Каттнер Генри

Мур Кэтрин Л.

Планета — шахматная доска

Бесчисленные завтра

1

Он прострелил Каролине голову — но он знал, что это только сон. До нынешнего момента. Незаметный сдвиг к ставшему привычным кошмару произошел, по обыкновению, столь неуловимо, что он едва не проснулся от потрясения. И подумал: «Я обязан предупредить контролеров». А потом: «Но через три недели будет ежеквартальная проверка психики, и они узнают сами».

Стоя над застывшей седой головой, вокруг которой ореолом расползалось красное пятно, он прислушивался и вел переговоры сам с собой: «Если до проверки не избавлюсь от навязчивого сновидения, от отклонения, от этой мании, я пропал. Но ведь сам по себе сон не опасен. Он навеян страхом, но не означает, что я хочу осуществить подобное на деле».

Эта мысль вызвала немилосердный озноб. Дрожа, он представил, как неделю за неделей будет застывать над узким пультом со множеством рычажков и сигнальных лампочек и снова оборачиваться к двери, ведущей в то, чего не может быть.

И все-таки он обернулся.

«Завтра сообщу комиссии по контролю над психикой. Разумеется, меня не пустят в расход за такое. И даже не уволят. Просто подлечат и перепроверят. Но такой должности я больше в жизни не получу!»

Давняя мощная обработка, оставшаяся от прежнего состояния, вылилась в бурный протест: «Нельзя уступать! Высшее в мире доверие…»

Он шел по коридору. Секретные коды обеспечили ему безопасное продвижение, хотя он знал, что это невозможно: некоторые защитные устройства даже он не мог отключить. Наяву он никогда бы не забрался так далеко — так близко к Нему.

Сон ускользал. Кошмар превращался в путаницу. И вдруг все прояснилось — он был в самом средоточии, в центре, и предстал перед Ним. И, как обычно, оказался не в силах исполнить то, что от него требовалось. Его выдвинули на эту должность и обучили только благодаря чрезвычайной психической устойчивости — здесь она была важнее, чем технические навыки. А дух противоречия посмеивался у него за спиной.

«Наяву я бы такого никогда не совершил. Но во сне…»

«Давай же, мне нужно освобождение! — твердил дух. — И тебе оно необходимо. Нам обоим. Ты ужасно напряжен. Ты неврастеник, ты смертельно боишься, что это вот-вот случится. Так освободи себя. Ты же спишь, и вреда не будет».

Наверное, смешно, но во сне это не составило бы труда. Просто отсоединить и отвести борные демпферы. Но что стряслось с их затворами?

Он проверил индикаторы на стенах. Счетчики Гейгера верещали как сумасшедшие. Стоило только убрать демпферы, как стрелки предупреждающе заметались, запрыгали. Еще немного, и критическая масса будет достигнута.

«Но ведь это всего лишь сон», — подумал он, просыпаясь в ту неуловимую долю секунды, что отделяла его от ядерного взрыва.

2

Джозеф Бриден сидел неподвижно. Он медленно поднял веки, увидел перед собой красно-черную шахматную доску с фигурами и снова опустил глаза, защищаясь от света. Но освещение не показалось ему слишком ярким. В мозгу быстро сложилась логическая цепочка, и Бриден облегченно перевел дух. Вероятно, он заснул всего на пару секунд, иначе свет ослепил бы его и зрачки сократились.

Впрочем, неудивительно: так бывало всегда. Ему всякий раз чудилось, что он заснул очень, очень надолго и что Каролина Коул это заметила. В таком случае она обязана сообщить куда следует. Хотя сообщать не было необходимости: встроенные видео датчики постоянно фиксировали действия хранителей, находившихся в комнате — и в этой, и в двух других, затерянных в бескрайнем подземном зиккурате.

Бриден побарабанил пальцами по столу, чтобы Каролина не подумала, будто он спит. Датчики зафиксируют это движение. Его охватила легкая паника. Он оглядел доску — пешка, конь, слон, король… Он не помнил, какой фигурой пожертвовал, чтобы спасти себе жизнь, и чей сейчас ход. Бридену показалось, что раньше он уже встречал точно такую же комбинацию. Ему вспомнилось…

Мысли вырвались вперед, подхлестнутые безрассудным страхом. Надо угадать верный ход. Это жизненно важно. Иначе Каролина заметит и заподозрит, или датчики что-то определят, и тогда его обследуют, протестируют психику и отстранят от должности… Какой позор…

«Хватит! — прикрикнул он на себя. — Сделай любой ход. Нет, подожди. Каролина следит за игрой. Датчики отметят любое отклонение от нормы… Делай же что-нибудь!»

В голове было пусто. Бриден чувствовал, как внутри бушует паника, и не мог избавиться от молчаливого ужаса перед тем, кто спрятан глубоко внизу, под ногами. Он охранял здешнего инкуба — груду урана, — застывшего у предела критической массы.

Что-то прошелестело, сдвинулось по ту сторону стола, и весь страх разом прошел. Теперь Бриден понял, что его так испугало.

Он поднял взгляд на Каролину Коул. На ее гладком лбу, под седыми волосами, не было и следов уродливого отверстия, окаймленного пеплом. Грузная шестидесятивосьмилетняя женщина с суровым лицом сидела, развалясь на стуле, и сверлила Бридена взглядом черных проницательных глазок в контактных линзах; ее полноватые губы расползлись, обнажив неестественно белый зубной протез. В свои неполные семьдесят она оставалась ведущим ядерным физиком, и до недавних пор ее ценили больше, чем Бридена. Теперь же чутье у нее стало не то, и Бриден мысленно возблагодарил небо: не утрать Каролина проницательности, у нее давно бы родились подозрения.

И все же она наблюдательна. Бриден понимал, что не может продолжать игру — нужно найти какой-то предлог. Это непросто: нельзя отступать от поведенческих моделей настолько, чтобы датчики засекли отклонение. Неяркий мягкий свет в комнате действовал удушающе. Внутреннее напряжение росло.

Он стал думать о Маргарет, но на родное лицо жены почему-то накладывалось смуглое, безмятежное, доверчивое лицо брата Луиса. Уравновешенность Бридена исчезла. Она всегда исчезала при мысли о брате, с тех пор как он повзрослел и понял, что Луис не похож на него. Полное же осознание того, что брат принадлежит к самому странному в мире сообществу, пришло к нему спустя годы.

Клуб проклятых и благословенных. Обреченных и спасенных. Членство в нем было строго ограничено. В круг избранных попадали сразу — в момент рождения. Для этого нужно было лишь находиться в пределах действия цепной реакции: не настолько близко к страшному эпицентру, чтобы распасться на атомы, обуглиться или умереть через некоторое время от расслоения плоти и гниения костей, — и не настолько далеко, чтобы гены и хромосомы родителей избежали мутации. Необходимо было оказаться в нужном месте в нужное время. С 1945 года такая возможность выпадала нечасто — в Японии и Нью-Мексико, а потом, через несколько лет, в ряде других регионов.

Ядерные взрывы пополнили человечество довольно любопытными экземплярами. Не суперменами, нет; хотя слухи о таинственных всемогущих полубогах были очень живучи. Те якобы управляли людьми, словно марионетками, оставаясь при этом в тени, — подобную чепуху любили обсуждать в телешоу. Истинное положение вещей, как водится, было куда банальнее. Среди мутантов попадались разные. Выжившие были не лучшими образцами, но и не худшими. Тем не менее по ряду признаков они превосходили людей. При этом они оставались людьми — было бы семантически неверно считать их выродками человеческой расы — но в более широком понимании слова. Как Луис. Луис был как раз таким.

Застарелая ненависть, любовь, стыд и страх — все отхлынуло, и Бридена снова стало донимать дрожание пола: пульсация урановой груды. Хотя на самом деле пульсировал не уран, а обычный механизм, застывший в режиме пассивного ожидания. Символ, не более. Механизм и так не простаивает, но все пропадет, стоит урану достигнуть критической массы.

Стучит! Неистовая пульсация мерно сокрушает мозг изнутри!

Впервые за много лет Бриден поддался порыву. Он наугад вытянул руку, передвинул коня на соседнюю клетку — и тут же сообразил, какую серьезную ошибку допустил.

Но ничего не случилось. Видеодатчики на стенах послушно зафиксировали промах, не соответствующий ментальным и поведенческим моделям Джозефа Бридена. Запись обязательно изучат. Он подумал: «Надо найти себе алиби. Если спросят…»

Каролина лениво произнесла:

— Да что с тобой, Джо, черт возьми? Какая-нибудь навязчивая идея?

— Ты так часто побивала меня, что у меня развилась шахматная тяга к суициду, — ответил он.

— Значит, ты желаешь смерти, — произнесла она, поморщившись при взгляде на комбинацию на доске. — Нет смысла доигрывать: еще три хода — и тебе конец. Выпьем кофе?

Бриден кивнул и расслабленно откинулся на спинку, опустошенный долгим внутренним напряжением. Но он помнил, что нельзя терять бдительности. Его промах могут раскрыть. Каролина не психолог, поэтому она не осознает непростительности такого хода конем, но психологи контролеров поймут — по крайней мере, могут заинтересоваться и проверить. Поведение хранителей в подземном зиккурате не должно вызывать и тени сомнений.

Пока Каролина заказывала кофе, он неотрывно изучал ее. Ей почти семьдесят. На ум пришла неожиданная мысль, и Бриден на миг поразился сам себе. Если бы как-нибудь перевести подозрение на Каролину, свалить на нее недавнюю оплошность… Она уже в том возрасте, когда трудно оставаться непогрешимым рабочим автоматом. На данный момент она — старейшая среди технического персонала. Если бы переложить ответственность на нее, бросить вскользь намек, что дряхление понемногу подтачивает ее сообразительность…

Он представил, как отвечает на заданный вопрос: «Я просто поддавался ей. Все-таки ее жаль. Она привыкла выигрывать у меня без особых усилий, но это в прошлом».

Чтобы убедить исследователей, надлежало действовать хитрее, но зародыш идеи стоит приберечь на будущее. Бриден попытался отвлечься; ему опять вспомнился брат-мутант, а вместе с ним, как обычно, пришло осознание собственных недостатков. Впрочем, все встанет на свои места, ведь потеря работы означала бы для Бридена, что с Луисом ему никогда не сравниться.

Термочашки с кофе нырнули в анализатор, замерли там на мгновение, пока приборы проверяли, не содержит ли жидкость наркотики, изотопы урана или цианид, а затем плавно выскользнули на стол. Бриден повертел свою так и эдак, пока не выбрал нужное положение. Тогда он добавил в кофе сахарно-сливочную массу и стал смотреть, как она растворяется. Каролина что-то произнесла.

— А? — переспросил Бриден.

— Маргарет, твоя жена. Ты хоть помнишь, что женат, или это тоже стерлось у тебя из памяти? Хватит уже ломать голову над гамбитом — игра окончена.

«По-настоящему — не окончена, Кэрри».

— Ах, да, извини, — ответил он. — Она сейчас в Скалистых горах, под Денвером. Решила, что там воздух целебней.

— Это у нее первый ребенок?

Он кивнул. Каролина, прихлебывая кофе, изучала Бридена поверх края чашки.

— Выше голову, — неожиданно выдала она. — Я знаю, что тебя тревожит. Но закон Менделя на твоей стороне.

«Новая оплошность?»

— Да, мне немного не по себе, Кэрри, — вслух произнес он. — Ты же знаешь, мой брат — мутант.

— Но твои родители были здоровы, — не согласилась она. — Обратись к толковому генетику. Конечно, за последние сто лет ничего существенно нового не открыли: сейчас неподходящее время для исследований. Но про гены известно предостаточно. Сколько лет твоему Луису?

— Пятьдесят два. Он на двадцать два года старше.

— Боже правый! — воскликнула Каролина, неуловимо схожая в этот момент с разгневанной, хотя и слегка осовремененной королевой Викторией. — Даже если твои родители попали под жесткое излучение… — где, кстати?

— Гавайский эксперимент, в девяносто втором.

— Так! Генетические комбинации обычно возвращаются к норме. А уж за двадцать два года!.. Можешь не сомневаться, что к моменту твоего зачатия родители были вполне здоровы. Речь ведь не идет о наследственности Маргарет?

— О мутациях? Нет. В ее семье никто не облучался. Дед, правда, когда-то по работе имел дело с рентгеном.

— С рентгеном, — презрительно скривилась Каролина. Сама она начинала прямо с мезатронов. — Твой ребенок не будет мутантом. Это исключено.

— Пока эмпирически не доказано обратное, — возразил Бриден. — Ты рассуждаешь теоретически, а между тем за целое столетие не проводилось никаких независимых исследований в этом направлении — ни в одном из направлений… — Вспомнив, что датчики записывают его слова, Бриден добавил: — К счастью, разумеется. Вдруг бы оказалось, что родители снова случайно подвергались облучению еще до моего рождения: после первого воздействия у них могла появиться предрасположенность…

— Но ты-то не мутант.

— Может быть, латентный. Рецессивный.

— Не может быть, — решительно заявила Каролина. — В крайнем случае твой малыш-мутант будет как Луис. А ведь тот вон куда скакнул!

— Да уж. «Ай-кью» у него — заоблачный. Зато он страдает алкаптонурией: в его крови отсутствует энзим для окисления алкаптона, один из генов с изъяном. С мутантами всегда так — не знаешь, чего ожидать: одни гены обеспечивают бесподобный коэффициент интеллекта и все такое прочее, а другие вдруг выдают фортель. Именно поэтому мутанты долго не живут. Все с какими-нибудь аномалиями.

— Но ведь Луис-то жив!

— С алкаптонурией вполне можно мириться. А если у моего ребенка будет фенилкетонурия?

— Да, плоховато, — согласилась Каролина. — Или как?

— Одна из кислот в крови не расщепляется. Плохо то, что фенилкетонурики чаще всего — имбецилы или вовсе идиоты. У них затронута центральная нервная система. Они умственно неполноценны, Кэрри.

— Надеюсь, ты не стал делиться с женой столь жизнеутверждающими размышлениями, — заметила та. — Даже я вижу, насколько это надуманно.

— Профессиональное заболевание всех будущих родителей. С тех пор как стали рождаться мутанты, каждый заблаговременно беспокоится о своем чаде. Ладно, будем считать, что ты права. Когда малыш появится на свет, я просмотрю его медицинскую карту и вздохну спокойно.

— Разве нет пренатальных карт?

— Есть, конечно. Но… ладно, забыли.

Каролина задумчиво посмотрела на Бридена.

— Почему бы тебе не съездить к Маргарет? — предложила она. — Может, она о том же беспокоится. Ты бы ее ободрил.

— Она и так бодра. Не в самой лучшей физической форме, но климат Колорадо должен помочь. Я, впрочем, собираюсь к ней — завтра отдежурю ночь и уеду на неделю.

— Зачем только сказал, — вздохнула Каролина и продолжила с наслаждением: — Я-то обычно езжу отдыхать в Беркшир, к внукам. Там моя умная голова сразу пустеет, я пеку хлеб, пирожки с ревенем, все начищаю, подметаю полы, сама крашу мебель. Копаюсь в огороде.

— Действенное средство, — заметил Бриден.

Каролина в ответ фыркнула:

— Джо, ты иногда просто невыносим. Это же отдых! Постоянно я бы так не выдержала, но ведь я выросла на ферме, на Среднем Западе, и мне там очень нравилось. Ты когда-нибудь пробовал свежевыпеченный хлеб?

— Нет. К чему эти сложности? Можно разогреть замороженный…

— Ага. Жаркое под креольским соусом из холодильника — без комментариев. Или мандариновый десерт. У нас на ферме такого не было, а сейчас я без них уже прожить не могу. И все-таки ни в одной морозилке не найдешь свежевыпеченного хлеба: запах совсем другой, а ведь он — половина удовольствия. «Я не сыскал бы лучшего вина, чем жажда», — процитировала Каролина.

На экране монитора показались двое — сменные дежурные. Они поздоровались и остановились во входной камере, где подверглись тщательной проверке: отпечатки пальцев, палочки и колбочки сетчатки глаз, дыхание, пульс, следы радиации на одежде — в высшей степени маловероятные, поскольку никто теперь даже не приближался к запретным зонам Хиросимы, Нагасаки, Хило, Нью-Мексико и еще нескольких районов с повышенным уровнем радиации. После анализа образцов пыли и обработки энцефалограмм было установлено, что Сэм Карс и Уилбур Филдинг действительно Сэм Карс и Уилбур Филдинг, и их наконец пропустили в «святилище».

— Ну, принимайте работу, — поднявшись, обратилась к ним Каролина. — Надеюсь, ночью Малыш не будет буянить.

Все ненадолго замолкли, прислушались. Четыре пары глаз с привычным проворством осмотрели циферблаты и шкалы приборов, но только Бриден ощущал грозную, неумолимую пульсацию, идущую снизу, резонирующую в его теле и сотрясающую мозг.

Урановый реактор номер один. Если бы у Архимеда был такой рычаг, он точно перевернул бы мир.

Голос из стены провозгласил: «Бриден, перед уходом зайдите в Медицинское управление для освидетельствования».

Все промолчали: вызовы в Медуправление были хаотичны и непредсказуемы. Бриден подумал: «Как же нужна помощь! Откуда-нибудь… чья-нибудь…» Но прежде всего следовало одурачить медиков.

3

Единственное, что могло уберечь Бридена от совлечения покровов с его разума, — это обычная для всех технарей фобия, присущая и ему. Исследователи обязаны мысленно экспериментировать; они не могут воздержаться от этого, иначе потеряют квалификацию. Однако они это свойство не афишируют: в их подсознании накрепко засела мысль, что, вступая на неизведанную почву, они поступают дурно — contra bonos mores.[1] Все-таки статус-кво — идеал. Человек, который научился высвобождать энергию воздуха, был бы подавлен, как кэрролловская морская свинка, если бы начал кричать о своем открытии на каждом углу. К тому же эти животные уже давно перестали быть наиболее распространенным подопытным материалом.

Получается, что человек, нашедший применение высвобожденной из воздуха энергии, предпочел бы поскорее забыть о своем открытии. Вместо этого — если, конечно, наш разработчик не убежденный мизантроп — он направил бы все усилия на сведение любых независимых исследований к нулю. Как-никак статус-кво — гарант безопасности, эталон и, благодаря широко практикуемому промыванию мозгов, просто норма.

Цивилизация и технический прогресс в середине двадцатого века приблизились к критической массе. Только создание единого всеобщего правительства с неограниченными полномочиями предохранило мировой ядерный запас от начала необратимой цепной реакции. Это воспринималось как аксиома; технические специалисты отныне руководствовались исключительно безопасными выкладками.

«Пациент беспокоен, тревожен, не уверен в себе и чем-то напуган».

Доктор Хоуг, приятный низенький толстячок, сообщил Бридену, что вот-вот будет получен подробный отчет наблюдающих Маргарет медиков, где есть результаты углубленных биологических и генетических исследований.

— И тогда вы перестанете бояться рождения неполноценного ребенка, — заверил доктор.

Остальные три психиатра задумчиво изучали Бридена. Тот признал свои опасения иррациональными и согласился, что не мог справляться с ними должным образом. Он выразил надежду, что это не отразилось на его работе.

— Не хотелось бы потерять специалиста вашего уровня, — произнес доктор Хоуг, бегло скользнув взглядом по кипе диаграмм и перфолент на своем столе. — Однако мы не можем рисковать, и вы это прекрасно знаете. Впрочем, все не так уж серьезно. Вы сделали неверный шахматный ход. Нам остается выяснить, по какой причине.

— Может быть, случайно?

— Случайности закономерны, — резонно заметил один из психиатров.

Доктор Хоуг задумчиво помычал.

— Вот ваш недавний тест Векслера — не решающий, но очень показательный. Так, тут ассоциативные рисунки и выводы из них. Я знаю, что вы склонны тревожиться о состоянии реактора, но до сих пор вам вполне удавалось справляться с беспокойством.

Бриден ждал. Он фабриковал результаты тестов, насколько ему хватало смелости, но неизвестно, поддались ли психиатры на его уловки. Речь ведь пока не идет об изматывающих проверках, которые проводят контролеры, или о головоломных испытаниях психики — намеренно изнуряющих, связанных с автоматическими детекторами. Пока это обычная рутина; по крайней мере, так считают сами психиатры. Они не ожидают серьезного сбоя. Но если Бриден уже выдал себя, если им удалось вычислить его повторяющийся сон…

— Итак, мы все сошлись вот в каком вопросе, — продолжил Хоуг. — Выслушайте меня внимательно. Вы играли в шахматы с Каролиной Коул. Вы не хотели, чтоб она проиграла.

Бриден нахмурился:

— Я бы с этим не согласился. Мне кажется, желание выиграть естественно.

— Обычно да. Но раньше Каролина Коул играла в шахматы куда лучше вас. В последнее время, судя по результатам тестов, вы уже не видите в ней достойного соперника. Однако до сих пор не спешите выигрывать. Почему же?

— Не знаю, — ответил Бриден.

— Потому что поддаетесь ей. Вы предпочитаете сделать заведомо неверный ход и пожертвовать какой-либо фигурой, но не позволяете убедить себя в том, что нельзя отрицать. В том, что Каролина Коул сдала позиции. Ей шестьдесят восемь лет, и чутье у нее уже не то. Первые признаки одряхления понемногу сказываются на работе мозга, а она меж тем занимает один из важнейших в мире постов — охраняет запасы урана.

Бриден произнес:

— Но… Каролина…

— Я прав?

Тот промолчал. Доктор Хоуг продолжил:

— Вам известно, что значит обеспечивать безопасность этого блока — удерживать уран ниже критической массы. А с критической массой шутки плохи. Физики, претендующие на такую должность, проходят жесточайший отбор. Организация процесса должна оставаться безупречной. В противном случае, если человеческий фактор где-то даст сбой, велика вероятность атомного взрыва. А он будет означать конец нашей цивилизации.

Разумеется. Никто и не спорит. Сто лет подряд твердят об этом и уже прожужжали уши всему миру: безопасность подразумевает одно — удержать уран, а вместе с ним и развитие цивилизации, ниже критической массы.

— Хорошо, — откинулся на спинку стула доктор Хоуг. — Ваши опасения объяснимы. Вы не решаетесь даже допустить, что человеческий фактор в лице Каролины Коул может дать сбой. Вы пытаетесь убедить себя, что Коул не подведет. Шахматы — лишь отражение подобных мыслей. Пока она выигрывает у вас, вы можете быть спокойны за ее профессиональную пригодность. Отсюда и отступление от нормы в недавней партии. Так. Вот, взгляните на это.

Он подвинул к Бридену одну из диаграмм и перфоленту, тот взял их и непонимающе взглянул на доктора.

— Последние данные по Каролине Коул, — пояснил Хоуг. — Кое-что я расшифровал для вас, чтобы было понятнее. Надеюсь, эта информация вас успокоит. Каролина вполне в норме. Ваша фобия беспочвенна, от нее следует избавиться. Ни в мозгу, ни в организме Коул не выявлено ни малейших признаков одряхления.

— Доктор Хоуг, — вмешался один из медиков.

— Минуточку. Бриден, просмотрите пока, а мы скоро вернемся.

Хоуг поднялся и вместе с остальными вышел из кабинета.

Сработало. Завтра вечером, после того как он приступит к дежурству, придется пройти еще один привычный тест, но на данный момент пронесло. Хорошо, что Кэрри не пострадала. Укоры совести отступили: Бриден не подставил ее, не свалил на нее вину. И сам избежал провала.

Тем не менее совесть не успокаивалась. До сего момента, насколько ему известно, никто не ставил качества Каролины под сомнение. Он кинул пробный шар. Из этого пока ничего не следует, но Бриден не сомневался, что отныне психиатры будут просматривать ее тесты более придирчивым взглядом. Да какое ему-то дело! Недееспособным нет места на такой работе.

Пока лифт поднимался из глубин необъятного зиккурата, Бриден почти физически ощутил, как полегчало на сердце.

Зиккурат. Краеугольный камень и вершина айсберга. Урановый реактор номер один. Элемент, от которого теперь, спустя сто лет, по странному стечению обстоятельств зависит безопасность всего мира. Не просто символ, а воплощение Силы.

Мелькнула утешительная мысль: «Да нет здесь ничего символического». Сто, даже пятьдесят лет назад человеческий фактор был куда значимее. Теперь людей сменили автоматы. А Бриден, Каролина Коул и другие физики-ядерщики — не выполняют ли они сегодня функцию чисто декоративного свойства? Если кошмару суждено достигнуть критической массы, как тягаться с ним человеческому фактору? Если автоматы-предохранители дадут сбой? И разве живой хранитель не напоминает почетный караул, устаревший ритуал? Тем более — теперь? То, что когда-то было преимуществом, превратилось в уязвимое место. Машины прекрасно справляются. Они-то никогда не предадут.

А он предал.

Его действия объяснены, он оправдан.

Сопровождаемый невидимым радаром, вертолет набирал высоту, следуя за воздушным потоком в перламутрово-сером предрассветном небе. Бриден машинально положил руку на рычаг управления, но вспомнил, что любое отклонение от курса, определенного автопилотом, нежелательно. Он заставил себя успокоиться, выудил из пачки сигарету седативного действия и глубоко затянулся, затем взглянул вниз, на разводы на морской глади.

Куда деть время? Он распахнул книжный шкафчик и стал выискивать что-нибудь подходящее. Специальная литература, какие-то романы, вестерн (наверняка Кэрри оставила) и горка пленок с книжными записями — Бриден даже не стал смотреть названия. Он снова откинулся в кресле, прикрыл веки и всеми легкими вобрал полунаркотический дым.

Он обдумывал, как поступить дальше. Можно не беспокоиться за отсрочку: ни один реактивный самолет самовольно не появится вблизи острова с Первым реактором. Это запретная зона; она помечена на всех авиакартах. Любой нарушитель, случись он здесь, будет перехвачен радарами и подвергнут сокрушительному артобстрелу. Разумеется, защита небезупречна, под прикрытием зениток ее обойти можно, но где на планете найдешь такое оружие? ВКМ — Всеобщий комитет мира — зорко следит, чтобы ни одна из баз не представляла угрозы.

В тысяча девятьсот пятидесятом о таком еще не слыхивали. Давнее соперничество между бронебойной и бронированной техникой склонялось то в одну, то в другую сторону по мере того, как на арену выходили все новые виды вооружений. Усовершенствуйте мышеловку, и евгеника выведет новую породу мышей — более сообразительную. Впрочем, если ей противопоставить генетику…

Своевременно предотвратив попытку развязать Третью мировую войну, ООН, после экспериментов, создала ВКМ. Не сразу, конечно, — на это ушло время. Были бунты, мятежи, интриги и незапланированные детонации. Вначале везде царил хаос, поскольку после сорок шестого года нации посматривали друг на друга с опаской. Политика силы не исчезла после капитуляции Японии и Германии. Послевоенный мир, похожий на выздоравливающего нервнобольного, сотрясали социальные проблемы: безработица, забастовки, голод, рабочее движение в противовес капиталистической конкуренции, экономическое противоборство стран, блоков, регионов — безостановочная карусель.

Затем карусель сломалась. Международный шпионаж, оснащенный последними техническими достижениями, развился до степени искусства. Ядерная гонка вооружений ушла в тень. Да, первый ядерный взрыв произвели давно, но ведь были и другие пути — куда более легкие.

Выступила лишь одна страна, но еще до начала серьезной бомбардировки шесть остальных открыли свои атомные шлюзы — некоторые даже непроизвольно. Бомбы, секретно хранившиеся в стратегических районах и центрах, сдетонировали вместе с теми, что предназначались для противника. Война умерла в зародыше, поскольку тогда никто ясно не представлял себе последствий. Ни политики, ни ораторы-трибуны, ни военные демиурги знать не знали, что такое ядерная энергия. Для них она была обычным оружием.

Тогда власть перешла — или ее передали — к ВКМ. Полномочия Комитета были шире, чем у Лиги Наций и даже ООН, но все-таки недостаточно широки. На практике оказалось, что он не может справиться с одной страной-агрессором — но парадоксальным образом находит управу на дюжину таких стран, причем вполне действенно.

Итак, карусель остановилась. Мир к тому времени обессилел; всем ключевым регионам был нанесен серьезный урон. Тем не менее ВКМ не утратил жизнеспособности; благодаря своему интернациональному статусу он остался децентрализованным. Внешне он представлял собой систему с гибкой структурой, зато внутренние его законы были весьма и весьма суровы.

Авторитету ВКМ поспособствовали и гражданские войны. Возьмите для примера любую страну, которая сбросила атомные бомбы на неприятелей, а на ее территории одновременно взорвались скрытые ядерные заряды. Ключевые центры разрушены — их можно восстановить, но не сиюминутно. Тем временем приграничные соседи напирают. Власть оказывается в руках какого-нибудь военного, затем его опрокидывает политикан, а впоследствии оба падут от руки некоего демагога. В стране начинаются мятежи, армия деморализована, и все это — в мгновение ока. То была эпоха стремительных средств связи и массовых коммуникаций.

Итак, ВКМ остался на плаву и сумел, благодаря придирчивому отбору членов, направить знания и умения своих участников на скорейшую и столь необходимую социальную интеграцию. Демагог-трибун, видя, как соперники поднимают голову, отдал государство под временную юрисдикцию Комитета. Так он пытался спасти собственную шкуру, но это не уберегло его от расстрела. Тем временем к ВКМ примкнули еще две нации. У Комитета появились авиация и войска, и он провозгласил принудительный мир. Равновесие пошатнулось, затем нарушилось — в нужную сторону.

К тому времени военные наконец осознали значимость атомной мощи и то, насколько физически заразительно глобальное истребление. Мятежи, сотрясавшие планету, не знали равных себе по жестокости и дикости. Если человек оказался в объятом пламенем полевом складе, ему остается только отчаянно стрелять из винтовки. Управленцы, от которых зависело спасение людей, позорно их предали, и массы обратили слепую ярость на те твердыни власти, что оказались рядом. Одной из таких твердынь была атомная энергия, и сдерживать напор было небезопасно.

Да, небезопасно — но только не для ВКМ. Комитет показал себя весьма эффективным. Он один сумел сначала отодвинуть, а затем и отвести от мира бикфордов шнур, проложенный так близко.

Многие государства добровольно сложили полномочия — по договору и на время, другие примкнули к Комитету из-под палки. Прочие были аннулированы. Ни одна из стран не смогла противостоять всемирной организации, проводящей собственную политику и имеющей в активе силы для ее утверждения.

В Комитете не было места партийным разногласиям. Общая стратегия и власть — особого рода, ранее не встречавшаяся в мировой практике. Эта власть была в прямом смысле слова безгранична!

После Третьей мировой войны мир начал, в панике и горячке самосохранения, лихорадочно избавляться от оружия и армий. К ВКМ стали стекаться военные секреты; те же, что не были сданы добровольно, Комитет присвоил сам и тем обеспечил себе единоличное господство. Это единоначалие и обеспечило мир.

Другого пути не предвиделось. Впрочем, возникла угроза, что такой мир не сможет долго продержаться. ВКМ провел инвентаризацию фондов, взвесил все возможности и принял решение. Он устранил опасность. Войны не будет, пока поддерживается статус-кво. Тогда и атомную энергию можно держать в узде.

Одна чаша весов неминуемо опустилась, но ВКМ наложил свою длань и выравнял баланс. С тех пор, за сто лет, хватка Комитета ничуть не ослабла.

4

Конечно, не обошлось без доли новизны — все-таки с сорок седьмого года Нью-Йорк сильно изменился. Тем не менее он вовсе не был тем манящим, удивительным мегаполисом, который получился бы в результате внедрения парагравитации, антигравитации и антивещества. При возведении города охотно использовали новейшие сплавы; все старые кварталы были снесены еще около полувека назад. Застраивали только те из них, что избежали атомной бомбардировки, — от них не осталось ничего, кроме знакомых названий. Например, Шестую трассу все обозначали не иначе как Бродвей, и даже топография не в силах была этому помешать.

Вертолет доставил Бридена на Тихоокеанскую морскую базу, а уже оттуда реактивный самолет домчал его через водное пространство и материк до восточного побережья. Перелет с запада на восток показался ему коротким: скорость была достаточной, чтобы почти устранить временной лаг.

В Нью-Йорке стояло раннее утро. Рабочий день еще не начался, и Бриден не знал, застанет ли Луиса в его кабинете.

Тот оказался на месте. На телеэкране появилось темное бесстрастное лицо, и голос Луиса произнес:

— Здорово, Джо. Уже отдежурил?

— Да, до вечера свободен. Позавтракаем?

— Уже, — сообщил брат. — Впрочем, это было несколько часов назад, и я почти проголодался. Выпью кофе с сэндвичем. Сегодня запарка! Ты где? Сейчас посмотрю… — Он взглянул на экран своего визора, где высветилась карта. — Вот, в Мюррей-Хилл. Устроит?

— Вполне, — ответил Бриден и отключился.

Мысль о завтраке вызвала у него тошноту. Он закурил еще одну седативную сигарету и направился к ближайшему пневматическому терминалу, по дороге рассматривая рекламные щиты и пытаясь таким образом отвлечься от лишних мыслей.

За завтраком в Мюррей-Хилл Бриден никак не мог приступить к главному. К тому же он и сам не знал, что стоит рассказывать, а что нет. Он вяло отвечал на вопросы брата, ковырялся в тарелке, пока Луис оживленно выкладывал последние сплетни о своей работе. Он получил профессию бактериолога; многие мутанты, так или иначе, посвятили себя медицине.

— Атипичный вирус, — рассказывал Луис, что-то вырисовывая на поверхности стола. — Разумеется, это ничего не меняет, зато безошибочно показывает, что он далеко не безвреден. Исследования, увы, запрещены, а зря. Пока вирус не вызовет как минимум эпидемию, его можно только наблюдать. А вот когда мы дождемся эпидемии, запрет снимут и нам просто поручат его изучать. Тогда-то мы и дадим бесенку название.

Бриден смотрел на брата. «Да братья ли мы?» — подумал он. Родители общие, это верно, но кровь по венам течет разная. Какой из мутанта родственник? Луису по-прежнему необъяснимо и неизменно везло. Похоже, ему почти нравилось быть уродом!

Бриден сам поразился такой мысли. Что не так меж ним и Луисом? Такое чувство ему… в новинку. Раньше он не испытывал к Луису неприязни. Да и сейчас нельзя было так сказать. Но в присутствии брата Бриден почувствовал себя неловко, беспокойно, стесненно. Почему же? Ведь он добился в своей области успехов ничуть не меньших, чем Луис в бактериологии.

Однако ему пришлось потратить на это гораздо больше усилий — вот оно! Как если бы у них обоих от рождения были данные для машинописи, но мутация Луиса обеспечила бы ему лишнюю пару рук. Вроде ерунда, а все-таки несправедливо. Люди ведь равны по определению. Хотя, конечно, ни о каком равенстве и речи быть не может. Всему виной слепой случай, определенное сочетание генов. Неожиданно Бридену смертельно захотелось хоть в чем-нибудь обойти брата — не важно в чем!

Темные дружелюбные глаза Луиса были устремлены на него.

— О чем замечтался? — спросил он. — Я только что сказал, что у тебя по руке ползет возбудитель бубонной чумы, а ты кивнул и ответил: «Да-да, конечно». Какие-то неприятности?

— Неприятности? — переспросил Бриден. — Нет. С чего ты взял?

— Не знаю. Понятия не имею, зачем ты наведался ко мне, вместо того чтобы по пути заглянуть в Колорадо. Все же Маргарет там, а не здесь. Надеюсь, у вас с ней все нормально?

«Только этого не хватало», — подумал Бриден и отважно улыбнулся.

— Успокойся, я просто жду не дождусь своего недельного отпуска. Работы много, устал. Со всяким бывает.

— Ага, — недоверчиво согласился Луис. — Ваши медики — надеюсь, они там соображают, что к чему?

— Я здоров.

— Ну да, я же не эскулап. Но сейчас медицина, пожалуй, слишком традиционна. Я понимаю, так надо. Но я бы больше доверял старику Спрингфилду, чем всем остальным. В нем всегда было что-то от знахаря. Я к тому, что человек вроде него… — Луис замялся. — Эффективность — это превосходно. Но сам человеческий организм не так уж превосходен. Терапевт, не чурающийся нетрадиционных методов и знающий толк в психиатрии, вполне мог бы составить конкуренцию вашим безликим и бездушным врачам на базе.

— Я же сказал, что здоров, — упрямо повторил Бриден. — Стоит тебе с кем-нибудь встретиться, и ты уже готов брать у него кровь на анализ и искать в ней вирусы.

— Я — нет. Я ведь бактериолог. Человек для меня — просто та или иная среда. Взгляни на ту крошку. — Он указал на симпатичную девушку за соседним столиком. — Гипертироидный тип. Представляю, какой рассадник она для определенного вида бактерий — и это моя первая мысль. К счастью, у меня есть и другие инстинкты.

Он стал оценивающе разглядывать девушку, но та не обращала на него никакого внимания. Луис вздохнул и повернулся к Бридену.

— Сегодня утром меня агитировали вступить в одну неполитическую группировку, — сообщил он. — Неокультуралисты. Слыхал про таких?

Бриден покачал головой:

— Они популярны?

— Так себе. В последнее время появилась уйма подобных объединений. У людей словно чесотка. Если даже у них ничего не зудит, то непременно мерещится. Неизлечимая, по-моему, болезнь. Опоясывающий лишай не лечится, а вроде бы должен. То же — с зудом в группах людей. Наверное, есть особый социальный вирус. Как ты думаешь, Джо, это не опасно?

Бриден изумленно воскликнул:

— Нет конечно! Откуда опасность-то?

— От людей, у которых зуд, — пояснил Луис. — Сами по себе они безвредны. Стоит блоку разрастись, ВКМ тут же его прикроет. Но мне интересно… Впрочем, я не физик. Я ничего у тебя не спрашиваю — знаю, ты на секретной работе. Просто интересуюсь как бы между прочим: ты ничего такого не слышал?

— Например, о чем?

— Вот этого-то я как раз и не знаю. В общем, опасность. Я думаю, от тебя бы не укрылось, если бы стали принимать дополнительные меры предосторожности.

— Конечно, я бы сразу узнал, — еще больше удивился Бриден. — Но, думаю, тебе не стоит забивать этим голову. Никто не собирается сбрасывать атомную бомбу на нашу базу.

Луис опешил:

— Боже, да я и не думал… Просто мне показалось, что беспорядков прибавилось. Всякие организации, группировки. Эти парни очень убедительно болтали про межпланетные запуски.

— Это запрещено.

— Говорить же не запрещено. Я решил, тут что-то нечисто.

— Межпланетные запуски были прекращены восемьдесят пять лет назад, — заметил Бриден. — Так?

— Да, — согласился Луис. Он порывисто и, очевидно, непроизвольно прикоснулся к серому родимому пятну на виске. — Мы полетели на Луну, потом на Марс…

— И на Венеру, — подхватил Бриден. — И только на ней мы обнаружили разумную жизнь — цивилизацию земноводных. Они не знали ни ядерной энергии, ни даже реактивных двигателей. Поэтому Венеру лучше оставить в покое. А еще лучше вообще не высовывать носа с Земли — тогда все базы будут у ВКМ под контролем.

— Слышал и такое мнение. Вдруг кто-нибудь развернет на Луне базу, и оттуда полетят бомбы. Проблема в том, что…

— …это вполне осуществимо, — перебил Бриден. — Все дело во временно́м разрыве. Прежде чем мы сможем засечь и уничтожить межпланетную базу, от наших центров ничего не останется. А несколько управляемых космических кораблей способны бомбардировать Землю и при этом настолько быстро двигаться по орбите, что мы не сумеем их вычислить.

— Так вот, наши неокультуралисты считают, что на Луне необходимо построить под эгидой ВКМ предприятия и космодромы. Особенно они напирали на руководство ВКМ.

— В общем, экстремисты, — подытожил Бриден.

— И таких очень много. В последнее время группировки сильно расплодились.

— Все равно межпланетные запуски никто не разрешит…

— Ты меня-то не убеждай, — прервал его Луис. — Мы все тут очень уязвимы, даже под крылышком ВКМ. Если живешь в большом городе, хочется стопроцентной уверенности, что никто не будет изготавливать бомбы и сбрасывать их или, например, создавать базы. Это лично мое мнение.

Всезнающий, небрежный, самодовольный Луис сидел напротив, и Бридена вдруг захлестнуло странное чувство, неожиданное и необъяснимое. Оно отскочило бумерангом, вылившись в волну — гнева? — оставив Бридена ослабленным и растерянным.

— Мне пора на самолет, — отрывисто произнес он.

— Хорошо, малыш, — поднялся Луис. — Передавай привет Маргарет. И вообще, звони в любое время, ясно?

— Ясно, — ответил Бриден.

Он проводил Луиса до дверей, вернулся, но, отойдя всего на несколько шагов, оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на брата, исчезающего в толпе среди людских потоков на транспортерах.

Что дальше? Бриден попытался сосредоточиться на настоящем, но мысли упрямо забегали вперед, к моменту, когда придется возвращаться на тихоокеанский остров. Именно тогда Бриден понял, что его так мучило. Он боялся наступления ночи. Он боялся повторяющегося сна, который приходил по ночам.

Зрелость приносит новые сложности. Бриден уселся в телебудке и стал листать страницы директориев, мелькающие на экране. В детстве не было никакой ответственности. Ему вовсе не хотелось вернуть то время; зрелость вознаграждает по-своему, а чувство безопасности надо заслужить. Теперь эта с трудом добытая надежность ускользала из-под ног, и не было ни отсрочки, ни прочного укрытия, ни человека, которому можно довериться в данном случае. Вероятно, он сам допустил оплошность, и, может быть, непростительную. Нельзя просто пойти и выложить свою небылицу медицинскому руководству. Они, конечно, посочувствуют и постараются его побыстрее вылечить, но с должности точно снимут. Другого выхода у них нет.

Может, к Майку Де Анце?

Бриден был дружен с Майком еще с университета; тот тоже стал физиком-ядерщиком. Они до сих пор часто пересекались, и на Майка в первую очередь можно было положиться в трудной ситуации. Этот упитанный блондин с открытым взглядом тратил свою неиссякаемую энергию на все, что подвернется под руку, и никогда не отказывал друзьям, нуждающимся в его поддержке. Майк Де Анца наверняка придумает что-нибудь дельное. В любом случае он никому не растрезвонит, а от этого сейчас практически зависит жизнь.

Успокоившись, Бриден вызвал Де Анцу звонком, но не застал его, и никто точно не знал, когда Майк вернется.

Тогда — Маргарет? Нет. Невозможно свалить подобный груз на ее плечи в такое время. Луис тоже не подходит, этот вариант Бриден уже опробовал. Кэрри Коул — нет! Кто же тогда?

Никто. Нет такого человека рядом.

Может, обратиться к тому, кто не совсем рядом? Например, к Спрингфилду? Бриден не виделся со старым врачом уже двенадцать лет. Тот и вправду был столь оригинален, что медицинское руководство ВКМ его не очень жаловало.

Напряжение становилось нестерпимым. Надо хоть с кем-то посоветоваться. Пусть будет Спрингфилд.

И Бриден отправился к Спрингфилду.

Доктор Сэм Спрингфилд жил на окраине. Это был сухопарый седовласый старик семидесяти трех лет, с морщинистыми набрякшими веками и темными пятнами на коже рук. Его кабинет едва ли можно было назвать приличным — скорее, убогим. Доктору помогала единственная медсестра — усталого вида женщина с неправдоподобно рыжими волосами. Она исполняла и обязанности регистраторши.

Медсестра доложила о приходе Бридена и вышла. Тот поздоровался со старым врачом за руку, удобно устроился в пластиковом кресле и теперь курил, а Спрингфилд его изучающе рассматривал.

— Седативная, — кивнул он на сигарету. — С чего вдруг, Джо?

— Об этом я и хочу с вами поговорить. Но разговор не для чужих ушей, и прежде мне хотелось бы заручиться вашим обещанием никому его не передавать. То есть абсолютно никому.

Спрингфилд растерянно моргнул.

— Ты что имеешь в виду? Убийство при отягчающих обстоятельствах? Дай-ка пощупаю твой пульс.

— Пока не надо, прошу вас. Для этого можно найти другое время. Но я настаиваю, док: у меня очень ответственная должность, и, если у меня найдут неполадки со здоровьем, тут же уволят.

— Знаю я, что у тебя за должность, — заметил Спрингфилд, — вижусь иногда с Луисом. Но он никогда даже не намекал, что ты болен.

— Я… я здоров — физически. Иначе врачи на базе давно бы меня вычислили.

— Психически?

— Вы ведь давно занимаетесь психиатрической практикой?

— Да, но сейчас гораздо меньше. Я уже старый, Джо, и предпочитаю не напрягаться. К тому же все исследования запрещены, кроме традиционных направлений.

— Так уж и запрещены? — усомнился Бриден.

— Ну, практически, а это одно и то же. А, ладно. И так людей все больше настраивают против новых веяний. Так что тебя беспокоит? Слышишь голоса?

Спрингфилд рассмеялся и закурил черную сигару.

— Я работаю хранителем в Первом реакторе, — начал Бриден. — И меня преследует один и тот же сон. В нем я взрываю реактор.

— Хм. Да? Ну-ну, давай дальше.

— Все.

— А что ты при этом чувствуешь — во сне? Радость, испуг? Просыпаешься с облегчением или наоборот?

— Наоборот. Мне страшно. По-настоящему страшно.

— И все равно ты же взрываешь его?

— Похоже на наваждение, — выдавил Бриден. — Наверное, это поддается лечению. Медики на базе, конечно, найдут причину и справятся. А потом я пойду в расход.

— Метко сказано, — улыбнулся Спрингфилд. — Сегодня с людьми не церемонятся: органы безопасности не дремлют. И что ты будешь делать, когда пойдешь в расход?

— Я… не знаю, — смешался Бриден. — Наверное, для меня на этом все и закончится.

— Но ведь заболевание излечимо, в чем бы оно ни проявлялось. Ты сможешь найти другую работу — разумеется, по специальности.

— Наверное, смогу.

— Но тебе хочется остаться на этой?

— Это самое стоящее дело в мире, — с яростью заявил Бриден.

— Правда? И почему?

— Ну… что непонятного? Урановый реактор все-таки…

— В чем именно состоит твоя работа — если, конечно, это не тайна?

— Кое-что могу рассказать, — ответил Бриден, и Спрингфилд сделал приглашающий жест сигарой.

— Значит, сидишь себе и смотришь на разные циферблаты. А машины — то есть компьютеры, о которых ты говорил, — следят, чтобы все шло как полагается. Так?

— В общем, да. Но они не умеют думать; могут возникнуть обстоятельства, при которых желательно человеческое присутствие и осознанные реакции.

Спрингфилд поднялся:

— Хорошо, давай проведем несколько тестов. Сними-ка рубашку.

Доктор вернулся к столу и что-то записал в блокноте. Бриден, застегивая молнию у ворота, с беспокойством следил за ним. Тот спросил:

— Как твоя жена, Джо?

— Хорошо. У нас будет ребенок — вы, наверное, знаете…

— Да, Луис однажды обмолвился. У меня самого трое. Сейчас редко видимся, все уже обзавелись семьями. Знаешь, нормальная семья — уже само по себе лечение. Психологический комфорт. Советую тебе взять отпуск подлиннее, забыть о работе и отдохнуть вместе с Маргарет.

— Нет, — отказался Бриден. — Это вызовет ненужные вопросы. Подумают, что-то нечисто.

— И будут правы. Джо, я тоже хотел бы задать тебе один вопрос.

— Да?

— Как бы ты посмотрел на предложение обратиться к врачам твоей базы и рассказать им то же, что и мне?

Бриден вскочил:

— Нет. Для меня это равносильно…

— …краху, я понимаю. Но я обнаружил кое-что весьма серьезное. И это касается не только нас с тобой. Выслушай меня, пожалуйста.

— Я пришел к вам за помощью! — взорвался Бриден. — Я доверился вам, и вы обещали…

— Джо, послушай, — Спрингфилд приложил ладонь ко лбу, — над тобой…

Загудел зуммер телеэкрана, и Бриден непроизвольно отвлекся на него. Там…

…что-то произошло. Изменилось. Бриден запомнил лишь неясный звук, раздавшийся в комнате. Экран не подавал признаков жизни — как и Спрингфилд, рухнувший ничком на стол. Вероятно, его тело при падении и издало тот неопределенный глухой стук. Конечно. Это он.

— Док! — вскричал Бриден.

Он схватил Спрингфилда за плечи и привалил к спинке стула. Дыхания не было слышно. Бриден не стал тратить время и слушать сердцебиение, а торопливо вышел в приемную, чтоб позвать медсестру.

Рыжеволосая регистраторша куда-то делась — вместо нее он увидел миловидную девушку с шелковистыми черными волосами и ярко накрашенными губами. Она вопросительно посмотрела на Бридена.

— Мне кажется, доктор… при смерти, — сказал он.

Медсестра, как и ожидалось, проявила находчивость и сообразительность. Заручившись помощью Бридена, она даже ввела адреналин прямо в сердечную мышцу Спрингфилда. Но доктор был непоправимо мертв.

— Мы просто сидели и разговаривали… — беспомощно произнес Бриден.

— Вероятнее всего, сердце прихватило, — ответила медсестра, осматривая тело наметанным взглядом. — Он страдал стенокардией. Скоро приедет «скорая», я уже вызвала.

Бриден глубоко вздохнул.

5

Уродец пожаловался:

— Мне пока трудно думать. Не получается. Швы не успели зарасти. Это срочно?

— Да, — кивнул Ортега.

— Тогда выключи свет. У меня голова болит.

Ортега приглушил освещение, и Уродец открыл два глаза. Он простонал:

— Голова…

Ортега отрегулировал подачу воды в резервуар, где в солевом растворе покоилась голова Уродца. Тот спросил:

— Когда я выйду отсюда, Род?

— Наверное, никогда. Я успею умереть раньше…

— Не надо. Я того не стою. Убей меня.

— Ну что ты. Тебе ведь так повезло.

— Но какой ценой… Вот, снова подступает.

— Теперь давление нормализовалось, за тобой ухаживают должным образом, и рассудок возвращается к тебе все чаще. В санатории ты бы давно умер, а здесь я могу применять новые методы лечения. Когда ты окончательно излечишься, дела стремительно пойдут в гору, но у нас нет времени ждать.

— А, мне все равно. Голова болит.

— У тебя самого нет времени. Если мы сейчас не воспользуемся удобным случаем, до другого ты, пожалуй, и не доживешь. Нам, конечно, многого не хватает; есть оборудование, но мало сил. Наши возможности ограничены, и это следует учитывать.

Уродец утомленно спросил:

— И что теперь?

Ортега, со всеми предосторожностями, установил температуру в резервуаре.

— Так лучше? Ну, вот. Сегодня утром в Нью-Йорке пришлось ускорить события — под прикрытием, но манипулировать Бриденом будет труднее, чем мы предполагали. Мы и так знали, что случай щекотливый. Он проговорился.

— О… Неужели?

— Мы успели вмешаться. Сегодня вечером он опять заступает на дежурство, а потом у него недельный отпуск. Мне важно знать, можно ли его задействовать прямо сегодня.

Уродец задумчиво вгляделся во тьму.

— Нет, вряд ли. Так можно все погубить. Он еще не готов. Обработка не завершена; нам предстоит потрудиться не только над его подсознанием, но и над сознательным уровнем, а на это уйдет время. Призраки…

— Спокойно!

— Да-да, хорошо. Нам потребуется… Мне вскрыли голову, чтобы мозгу было просторнее. Это необходимость, но так мы впустили туда призраков, и сегодня они особенно голодны.

— Спокойно. Хватит думать, не думай больше.

Но Уродец уже открыл третий глаз, и тьма более не знала преград. Он застонал:

— Они выбрали именно мой мозг. Это ты виноват. Тебе не надо было ставить опыты с радиацией. Теперь они вгрызаются так быстро, что скоро доберутся до… Останови же их! Останови!

Ортега кинулся к Уродцу в полутьме и моментально сделал ему подкожное впрыскивание. Пронзительные крики утихли. На лбу Ортеги под прилизанными седыми волосами выступил пот; его губы были крепко сжаты. Монстр лежал неподвижно. Наконец Ортега вымолвил:

— Успокойся. Не думай. Тебе легче?

— Да… да, — ответил Уродец. — Легче, папа.

— Вычисляю порог безопасности, — сообщил Де Анца, воткнув в карту булавку с синей головкой и сделав отметку на графике. — Сейчас, Джо, только внесу эти данные, ладно? Буквально пять минут.

— Я пока пообщаюсь с Маргарет. Где у тебя…

Де Анца ткнул пальцем в угол, где располагалась небольшая кабинка. Бриден пробрался к ней через лабораторные завалы и уселся перед экраном. Сообщение с Денвером было затруднено: в Скалистых горах бушевал ураган.

Наконец реле замкнулось, и на экране появилась голова, напоминающая Медузу Горгону. До Бридена донесся голос Маргарет:

— Не… ой, Джо! Нашел когда позвонить! Джун, дай полотенце или хоть что-нибудь, побыстрее!

— Ты шикарно выглядишь, — заметил ей Бриден.

Маргарет наспех скручивала из полотенца чалму.

— Только не во время химической завивки. Ну вот, теперь я выгляжу получше. Откуда звонишь?

— Из Манхэттена.

— А-а. По работе, наверное? Увидимся сегодня или придется ждать еще день?

— Не знаю. Если сегодня удастся покончить с делами, то на следующей неделе в это время буду совершенно свободен. Я сейчас у Майка.

— Передавай привет. Все нормально?

— Да, а у тебя?

— Немного беременности никому не повредит, — отшутилась Маргарет.

Бриден вгляделся в лицо жены и заметил, что она устала. Ему нестерпимо захотелось оказаться подле нее — выпросить отпуск и забыть обо всем рядом с Маргарет. Но добиться отпуска легче, чем достигнуть забвения, и Бриден это понимал. Современные технологии освоили все, кроме промышленного розлива воды Леты.

— Не буду тебя отвлекать. Не знаю, получится ли увидеться сегодня.

— Ты меня не отвлекаешь — я просто бездельничаю. Иду-иду, Джун. Джо, у меня волосы сейчас сгорят от индукции или чего-то там, и Джун говорит, что они непременно вылезут, если ими сейчас же не заняться. Я приду в будку через часик. Позвони, если сможешь, ладно?

— Ладно, до скорого.

Связь прервалась, но Бриден не уходил и все смотрел на потухший экран. Он облизал пересохшие губы и вернулся в лабораторию, где Де Анца любовно обозревал графики.

— Ну, как Маргарет?

— Замечательно. Тебе привет. Ты уже вычислил свои пороги?

— Да, — зевнул Де Анца. — Так, просто попросили. Один большой начальник облюбовал участок в Хило для строительства, а мне поручил выяснить, не снесет ли у него самого крышу от радиации. Уровень падает, но все равно так близко строить еще нельзя. Я посоветую парню обождать лет этак пятьдесят — он наверняка обрадуется.

Бриден присел на угол стола:

— Есть такие люди, называются неокультуралисты. Это слово тебе что-нибудь говорит?

— Ровным счетом ничего. А кто они?

— Ратуют за возобновление межпланетных запусков.

— А, этот сброд, — помню. Я их путаю с логиками-плюс. Те хотят правительство заменить компьютерами, если я правильно понял. Кто-то же должен нагнетать давление в обществе: не одни, так другие. Они все безвредные. Выпускают пар, и это утешительный симптом. А почему ты заинтересовался неокультуралистами?

— Луис рассказывал о них сегодня утром. Мне-то до них дела нет. Не стоит придавать им значения, правда?

— Ни малейшего. Они безобидные. К тому же ВКМ…

Они поговорили об отеческой автократии Комитета. Де Анца снова зевнул:

— Что еще новенького?

— Так, размышляю на досуге, — ответил Бриден. — У меня для этого времени навалом. Слышал о неосознаваемых мутациях?

— Это как?

— Ну, мутант не понимает, что он мутант.

— Мало кто из них догадывается, пока психологические и физиологические тесты не покажут отклонение от нормы. Разумеется, откровенные сбои видны сразу. Но если, скажем, у парня от рождения повышенная секреция желудка, об этом никто не узнает до тех пор, пока этот желудок не заболит или не подойдет срок проходить медкомиссию. Вот потому теперь просто житья не стало от физиоментальных обследований: каждые десять лет ими достают.

— Вот-вот. Разве эти обследования — не веяние времени? Если бы я взялся доказать ВКМ, что нужны принципиально новые проверки, им бы пришлось снять запрет с исследований.

— Исследований! — хмыкнул Де Анца.

— Они, бывает, проводятся.

— Но только не самостоятельные, Джо. У ВКМ все под контролем.

Бриден не отступал:

— Хорошо, пусть это просто пунктик. Например, мутация неочевидна — она отражается только на уровне подсознания. Как у Джекила и Хайда. Она латентна до тех пор, пока в ней нет необходимости. Пчела обычно прячет жало, но стоит ей разозлиться, и оно тут как тут.

— Ну, и что это за мутация, по-твоему?

— Не знаю. Но прекрасно замаскированная, не так ли? До поры до времени она просто не существует, и сам мутант даже не подозревает, что он мутант. В курсе только его подсознание.

— Жутковатая теория, — признался Де Анца. — Вызывает странные образы. А доказательства есть? Мне кажется, вряд ли. И еще мне думается, что тебе ни за что не убедить ВКМ в необходимости исследований по этому вопросу. Кто тебя натолкнул на такие мысли? Луис?

— Луис в курсе, что он мутант.

— Но не больной. У него просто аномально высокий «Ай-кью», его возможности разнообразнее, чем у любого из нас. Правда, он развивался медленнее, зато потом быстро нагнал.

— Сейчас ему пятьдесят два.

— Жаль. Ему бы скинуть лет двадцать, — пожал плечами Де Анца.

— Ничего не поделаешь — не получится.

Бриден потянулся за наркотической сигаретой, задумался и передернул плечами. Ему показалось, что он зря тратит время. У них с Майком теперь мало общего — хотя еще месяц назад Бриден этого не замечал. Вокруг него словно выросла невидимая стена, отгораживая его от всех остальных. Найти бы того, кто возводит эту стену…

Бриден распрощался с Де Анцой и пошел искать общественную телекабинку.

Доктор Родни Ортега недовольно произнес:

— Я же просил не звонить мне, Илза.

Перед ним на экране показалась девушка в медицинском халате, с шелковистыми черными волосами и яркими губами. Она сообщила:

— Бриден вычислил слабое звено. Он сейчас будет здесь.

Ортега поморщился:

— Поспешили. Впрочем, и так было ясно. Но требовалось немедленно вмешаться и оградить Бридена от Спрингфилда. Илза, если бы можно было подстроить, чтоб он прошел тесты сегодня вечером…

— Вы уже обнаружили себя, и теперь остается только одно. Давайте расскажем ему правду.

— Всю?

— Ну, почти. Он успокоится, а иначе психодетекторы на базе его вычислят. Разуму Бридена нужно прикрытие.

Ортега покачал головой:

— Боюсь, слишком опасно. Если его перехватят, то введут скополамин — что тогда будет со всеми нами? Если ВКМ узнает о нашем существовании?

— Не стоит отпускать его сегодня на дежурство, — настаивала Илза. — Он знает или слишком много, или слишком мало. Дайте ему ключ к разгадке — другого выхода нет, — а рот заприте на замок.

— Но как?

— При помощи регулятора. Мнемонический пробел.

— Рискованно.

— Вы впадаете в маразм, — разозлилась Илза. — Нет выхода — если только Уродец его не подскажет.

— Не подскажет, нет. Но мы можем вытянуть из него нужные ответы.

Девушка скривилась:

— Это оружие нельзя пускать в ход.

— Почему, можно. Кажется, у меня есть идея подходящего объяснения. Тогда придется откорректировать наши планы…

— Так мне начинать действовать? — устало осведомилась Илза.

— Д-да… наверное, можно. Войди в контакт с его регулятором, но, умоляю, будь осторожнее.

Она кивнула и отключила телесвязь.

Бриден чувствовал опасность — она проступала и в навязчивой безликости помещения, каких в городе тысячи, и в нарочитом равнодушии девушки, развалившейся перед ним на диванчике в небрежной позе, и в ее темных сочувствующих глазах, и в ее невозмутимой уверенности. Шикарная медсестра натолкнула его на сомнения. С чего бы ей прозябать на окраине у такого непопулярного терапевта, как Спрингфилд?

Бриден начал с данного вопроса.

— Вас действительно это занимает? — поинтересовалась девушка. — Во время звонка вы как-то невнятно изъяснялись.

— Я уверен, что доктор Спрингфилд умер не своей смертью. Мне… мне кажется, это я мог стать его убийцей.

Она вытаращила глаза в неподдельном изумлении, но Бриден не смотрел на нее: его взгляд был прикован к телеэкрану над головой девушки.

— Я думал о латентных мутациях, — пояснил он и изложил теорию, которую обсуждал с Де Анцой, но на этот раз применительно к себе.

Возможно ли допустить, что он — латентный мутант? И при определенных обстоятельствах мутация становится доминирующей, что выражается в сверхчеловеческих возможностях?

— Спрингфилд, умирая, пытался мне что-то сказать, — продолжил Бриден. — Мисс Картер, куда делась медсестра, которая сегодня утром встречала меня в кабинете? Когда я уходил, ее уже не было — вы заступили на ее место. Не понимаю, почему, но меня это смущает. Просто невероятное стечение обстоятельств, надо полагать. Объясните же мне…

— А почему вы не обратились в полицию? — спросила она.

Бриден безнадежно махнул рукой. Илза Картер откинулась на спинку дивана и испытующе на него посмотрела.

— Тогда бы вы узнали, что медсестра Спрингфилда попала в транспортную аварию. Она мертва. К сожалению, нам пришлось ускорить события, а вовремя избавиться от нее мы не успели. Она видела, как мы расправились со Спрингфилдом.

Как ни странно, первое, что он испытал, было облегчение. Спрингфилда убили они — кто бы за ними ни скрывался. Уже легче…

Бриден встал. Илза Картер вскинула руку — в ее ладони сверкнула круглая пластина, напоминающая компакт-диск. В центре ее, словно крошечный глаз, блестела линза.

— Сядьте, Бриден, — приказала девушка. — Я все объясню. Учтите, этой вещицей я могу парализовать ваши силы или вовсе убить вас — как Спрингфилда.

Бриден сел.

— Вы и так меня убьете, — произнес он.

— Нет. Вы нам нужны. Мы вас выбрали потому, что вы, пожалуй, единственный в мире человек, способный нам посодействовать. Вы, и только вы. Кто знает, когда еще так удачно сойдутся обстоятельства. А сейчас… они сошлись. Мы — подпольная организация, и мы преследуем определенные цели.

— Вы — неокультуралисты?

— О нет, — улыбнулась она. — Мы никогда не обременяли себя названиями. Неокультуралисты и прочие группировки безобидны — пока. Для ВКМ они ничто. Другое дело — мы. Наша цель — свалить Комитет.

Бриден подался вперед. Илза Картер повертела в руке диск, и линза в его центре ярко сверкнула. Бриден снова откинулся назад.

— Нас немного, — продолжила она. — Так легче сохранить секретность.

— Я вам не верю, — вмешался Бриден. — Ведь ВКМ… Невозможно что-то предпринимать втайне от Комитета.

— Возможно, — заверила Илза. — Ведь о ваших снах в Комитете не знают, верно?

Земля стала уплывать из-под ног Бридена. Озноб, лишивший его твердости, смешался с мерной дрожью механизма, находившегося за шесть тысяч миль от кабинета. Он спросил себя, есть ли у разума своя критическая масса и может ли рассудок устоять, достигнув ее. Бриден усомнился в этом. Он посмотрел на экран визора и подумал о Маргарет. Воспоминание о ней вернуло ему душевное равновесие.

— Мы хотим избавиться от ВКМ, потому что считаем это единственным средством избавления, — говорила Илза Картер.

— Избавления от чего? Мир и так в безопасности…

— Да, как больной в каталептическом ступоре. Знаете, почему цивилизация остановилась в своем развитии? Из-за одного упущения. Спасение мира зависело от события, которое должно было произойти, но не произошло.

— Какого?

— Третьей мировой войны, — категорически заявила она. — Она должна была случиться еще сто лет назад. Но поскольку ее не произошло, мы сейчас намерены это исправить.

6

Все это походило на грубую шутку. Бриден сидел и смотрел на девушку. Он не знал, что сказать. Он не был готов к общению с явными безумцами. Речь девушки звучала вполне здраво, но слова не могли быть здравыми — и не были.

Тем не менее девушка не походила на сумасшедшую.

— Позже я расскажу вам о себе, — продолжила она. — Разумеется, я в оппозиции. Это не столь важно, но все мы в оппозиции, наша организация состоит из оппозиционеров. Иначе и быть не может, или нам не стоило бы объединяться или вступать в ряды мятежников. Только так мы можем поддерживать равновесие в обществе и не терять рассудок.

— Рассудок! — вырвалось у Бридена.

— Надеюсь, вы понимаете, что вы не в своем уме, — заметила она. — О, разумеется, вы приспособились к этому миру — к миру психопатов! Если кто-то еще и доволен жизнью, так это «ишаки» или ваша приятельница Каролина Коул там, на острове. Она счастлива просто смотреть на лампочки и нажимать кнопки, но такие специалисты сейчас в меньшинстве. Человек не будет тянуться к технике, если его не томит тайная жажда. Нынешнюю жажду утолить непросто — а при нынешнем строе совершенно невозможно. В результате мы живем в застое.

— Но безопасность… — вмешался Бриден, втайне удивляясь, что спорит с ней. — Ядерная война…

— Это реальность, с которой стоит считаться. ВКМ кое-что проглядел, Бриден. Он забыл, что наша планета — не единственная. Опасность грозит отовсюду. Сейчас, может быть, не настолько, но в конечном счете… ВКМ наверняка удивится, узнав, что мы не одни во времени и пространстве. Да, мы летали на другие планеты, но что там — за пределами? Не думаете же вы, что во всей галактике не найдется цивилизации, подобной нашей?

— Но они дали бы знать…

— Галактика огромна, — сказала Илза, — а время и пространство безбрежны. Когда-нибудь к нам прилетит межзвездный корабль, а мы — в соответствии с законом — должны будем его уничтожить, чтобы никто не нарушал нашего уединения. Все это может обернуться для нас самым незавидным образом, и лично я многое бы отдала, чтоб взглянуть на последствия. Но мне некогда ждать космических пришельцев: человечество скоро достигнет упадка и погибнет или лишится рассудка. С тех пор как ВКМ у власти, людям навязывают чуждые им социальные и психологические модели, поэтому подавляющее большинство — сумасшедшие. Этого никто не замечает, поскольку безумие стало нормой. Но помочь этому можно, и сейчас уже впору применять шоковую терапию. Прогресс остановлен. Можно доказывать, что статус-кво — идеальная утопия, если забыть, что люди развиваются. Невозможно сохранять душевное здоровье, не используя всех возможностей личности, даже когда речь идет о полнейшем идиоте.

— Если кто и ненормален, так это вы, — промолвил Бриден. — Вы представляете себе, что такое ядерная война?

Илза странно взглянула на него:

— Да, Бриден, представляю. Я ее видела, и видела последствия. — Она сдвинула брови: — Однажды на свет появился мутант, психически неполноценный: врожденное слабоумие. Его гены под воздействием жесткого облучения перепутались, по всем параметрам он был абсолютно нежизнеспособным плюс недоношенным. Несколько месяцев его держали в инкубаторе. Его отец — один из наших руководителей. Он случайно обнаружил, что детеныш-урод в результате мутации приобрел необычные способности — странный дар, доставшийся ему при рождении. Это явление до сих пор никто не исследовал. Можно определить его как предвидение, хотя это слово не передает сути. Уродец заглядывает в предполагаемое будущее и в периоды просветления рассказывает, что видел там. Именно так мы получили это оружие, — она еще раз повертела в ладони сверкающий диск, — и еще многое другое. Мы располагаем особыми телеприставками, которые помогают организации сохранять секретность. Уродец описал нам мир будущего — такой мир, где… он гораздо ближе к утопии, чем нынешний. Мы зовем этот мир Омегой — по понятным причинам, хотя он больше соответствует началу, чем завершению.

— Если будущее таково, — осторожно заметил Бриден, — зачем вам его менять? Поспешными действиями вы рискуете свернуть с пути и не достичь своей… Омеги.

— Или наоборот — наши действия приведут к ней, — возразила она. — Пока не знаю. Существуют переменные, которые нам не до конца понятны. Уродец иногда толкует о совершенно невообразимых вещах. Одно остается яснее ясного: Третьей мировой войны не избежать. Последствия скажутся очень быстро, при современном развитии техники все произойдет молниеносно. Наступит ядерный холокост, а непосредственно за ним — децентрализация государств. Следом грядет бактериологическая война; в ней выживут немногие. Зато исследования получат новый толчок, невиданный со времен Второй мировой войны. Бриден, на Омеге продолжительность жизни будет не меньше двух веков — практически без болезней, потому что патологиям там нет места. Люди смогут полностью реализовать себя. Врачи, художники, земледельцы — для них исчезнут любые ограничения. Они полетят к звездам. Гении не будут умирать, едва достигнув творческого подъема. Мутанты… они, конечно, развиваются медленнее, и в нашу эпоху у них просто не хватает времени, чтобы оказаться на пике своих возможностей. Но на Омеге и к семидесяти годам они не будут дряхлыми стариками. Там никто не станет бесполезно чахнуть!

— Ладно, — произнес Бриден, — я вас прекрасно понял. И все-таки я не согласен. Без ВКМ вам не обойтись.

— Хорошо они вас обработали! — отрезала Илза. — Заставили думать по наводке! Зачем тогда, по-вашему, нам насылать на вас повторяющийся сон?

— Вы… Что вы сейчас сказали?

— Об этом и собирался вам сообщить доктор Спрингфилд, — пояснила Илза. — Он обнаружил, что вас загипнотизировали — постгипнотическое внушение. Как видите, прежняя проработка была достаточно мощной — нам бы никогда не удалось добиться, чтобы вы под гипнозом взорвали реактор. Зато мы смогли внушить вам, что вы совершаете это во сне, при этом зная, что спите. Так мы подготавливали ваше подсознание — почву для факта, который предстоит воспринять вашему сознанию. Сейчас мы уже можем убедить вас, что правы, — а два месяца назад не могли. Если бы мы не начали менять образ вашего мышления, вы бы сейчас не сидели передо мной. Еще два месяца назад у вас была бы одна мгновенная реакция — вцепиться мне в горло.

Бриден старался удержать свое поведение и мысли под контролем.

— Вам не удастся взорвать реактор, — сказал он. — Там надежная охрана.

— Тогда, возможно, повезет вам. Вы один из доверенных физиков-ядерщиков, и у вас наверняка есть такая возможность.

— Да, я мог бы. Но не буду. Не рассчитывайте, что я сделаю это, даже под гипнозом.

— Вы единственный из всех ведущих физиков мира, кого можно попытаться убедить, — медленно произнесла Илза. — Мы выбрали вас после многочисленных тщательных проверок. Психологически вы тот, кто нам нужен. Вот что вы сделаете: возвращайтесь на остров, отдежурьте смену, а завтра прямо с утра отпроситесь в отпуск. На отдыхе мы вас окончательно убедим взорвать ядерный реактор. Когда вы вернетесь к работе, вы это совершите.

— Очень сожалею, но меня уволят уже сегодня вечером — по результатам психологической проверки. Врачи — Медицинское управление — узнают все, что вы мне тут рассказали, даже если бы я хотел скрыть это от них. А я вовсе не собираюсь скрывать.

— Они не узнают. Мне пришлось кое-чем с вами поделиться, потому что вы уже заподозрили неладное. У вас к нынешнему моменту накопилась масса вопросов — вопросов без ответа. Если бы вы вернулись на остров с таким грузом, проверка выявила бы некий сдвиг в вашей психике. Теперь же вы знаете правду; вы больше не считаете себя мутантом и воспринимаете опасность осознанно, принимая ее. Вы собирались передать наш разговор — напрасно надеетесь. До завтрашнего утра вы даже не вспомните о нем — пока ваш регулятор не напомнит вам. Так мы убережем и себя, и вас, пока вы будете на острове.

— Мой регулятор?

— Тот, кто вас загипнотизировал. Тот, кто навевает вам сны. И тот, кто появился на телеэкране в кабинете Спрингфилда. Он и погрузил вас в мнемоническую амнезию в тот момент, когда я убивала доктора. Видите, Бриден, у нас нет сострадания. Мы бы предпочли по-хорошему, но не можем полагаться на случай. Ваше сегодняшнее дежурство может существенно угрожать нам, но мы сознательно идем на риск, потому что нуждаемся в вас, учитывая ваше место работы. Итак, вы забудете об этом разговоре. Ваш разум избавится от терзаний, хотя вы и не будете осознавать, что получили ответы на свои вопросы. Не думаю, что хоть один из тестов сможет выявить гипноз, осуществленный вашим регулятором.

Она опустила руку с диском, и линза пропала из виду. Бриден неуловимо наклонился вперед, одновременно отставив одну ногу.

— У моей жены скоро будет ребенок, — произнес он. — Я не хочу, чтоб он появился на свет посреди ядерного хаоса. Вы можете сколько угодно твердить о своей правоте, но я-то вижу, что вы ненормальны. Поэтому…

— Даже если ваш сын — или дочь — не окажется слабоумным, он в любом случае будет душевнобольным из-за того, что вырастет под гнетом ВКМ. Разве вам не хотелось бы, чтоб ваш ребенок жил в мире, не знающем болезней, в духовно свободном обществе? Чтобы он мог рассчитывать по меньшей мере на два столетия жизни? Бриден, если бы ВКМ не удушил Третью мировую войну в самом зачатке, медицина уже шагнула бы на тысячу лет вперед. Мы бы забыли само слово «болезнь»…

От телеэкрана послышался голос, и в первое оглушительное мгновение Бриден не поверил своим ушам, но глаза послушно признали то, что отказывался воспринять разум, — лицо Маргарет, его жены. Она произнесла:

— Прости, милый, но у меня не было другого выхода. Я уже давно сделала свой выбор.

Бриден не сводил с нее глаз:

— Так ты мой… регулятор? Это ты гипнотизировала меня?

— Да, Джо.

— И ты состоишь в этой… шайке психов?

— Да, Джо. Но тебе стоит побольше узнать об этих… психах, прежде чем ты примешь решение. Они уникальные люди, позволившие себе перешагнуть границы. Понятно, что их возможности ограничены: непросто вести секретную деятельность под носом у властей. Но в физике, химии, медицине, бактериологии им нет в мире равных.

Рот Бридена непроизвольно дернулся.

— Маргарет…

Он растерялся.

Взгляд жены остался неподвижен. Она продолжила:

— Например… Да, наверное, пора тебе рассказать, милый…

— Прямо сейчас? — предостерегающе вмешалась Илза.

— Да. Послушай, Джо. Биологи представили мне полный отчет о моем состоянии здоровья. Они убеждены, что дела обстоят наилучшим образом. Но наша… шайка психов провела дополнительные тесты с помощью реагентов, которые Комитету даже не снились. Пройдет не один год, пока он разрешит медикам их изобрести, но… но я…

Илза сидела неподвижно, ее глаза безжалостно блестели. Бриден рывком поднялся и подошел к экрану.

— В чем дело, Маргарет? — спросил он.

— Карцинома.

— Рак… — вырвалось у Бридена. — Они лгут!

— Нет. Не лгут.

— На ранней стадии… излечимо…

— Только не с нашей медициной. Бактериологические и вирусные исследования остаются под запретом — это для тебя не секрет. В мире будущего, на Омеге, рак смогут лечить, но Уродец не знает, каким образом. Технологии ему неподвластны, он не в состоянии заглянуть в микроскоп грядущего и рассказать нам, как получить антитела. Необходимо отыскать средство здесь и сейчас, но я, наверное, умру, не дождавшись этого, а наш ребенок унаследует раковую предрасположенность. Перед смертью мне непременно хотелось бы знать, что карциноматоз любой степени тяжести все же излечим.

— Маргарет, — произнес Бриден и смолк.

Она кивнула.

— Да-да, я о ребенке. Джо, ты ведь и сам мог оказаться раковым больным или страдать от другой, пока неизлечимой болезни. Знай — я не отказала бы тебе в эвтаназии, поэтому сейчас без всяких колебаний…

Дальше Бриден не расслышал: мир вокруг него погрузился в белое молчание.

Неожиданно белизна и тишь рассеялись, и он обнаружил, что сидит в реактивном самолете, летящем на запад. Далеко внизу простирался Тихий океан, а стремительный лайнер будто нацелился на закат. Бриден попытался вспомнить, чем он занимался после того, как ушел от Де Анцы, но скоро оставил эту затею. Откуда-то из глубин сознания всплыли картины театра, ресторана…

Он подумал: «Отдежурю ночь — и в отпуск. Поеду к Маргарет. Может, хоть с ней меня не будут одолевать сны. Нельзя, чтобы Медуправление узнало об этих снах!»

Ортега раздраженно покосился на экран:

— Я очень, очень занят, Илза. Поступила новая информация от Уродца. Я пока не знаю, как к ней относиться.

— Я ненадолго. Дело не терпит отлагательства. Брат Бридена, Луис, и физик по фамилии Де Анца сегодня посовещались, и у них возникли кое-какие вопросы. Они оба собираются навестить меня. Мы же не можем убить и их — лишний шум нам ни к чему. Может начаться расследование, и нас обнаружат.

— Надо бы убрать их.

— Ортега, они пригодятся нам на Омеге — и тот, и другой. Конечно, с ними еще предстоит много работать, но они выдающиеся специалисты, особенно брат Бридена. Он, кстати, мутант. Мне кажется, если есть другие пути, убивать не стоит.

— Мы не можем допустить расследования по этому делу. Бриден должен остаться работать в реакторе.

— Да, — кивнула Илза. — Регулятор его загипнотизировал, и Бриден вернулся на остров. Он по-прежнему боится потерять место, поэтому не проговорится о снах. Все остальное он позабыл, и мне представится удобная возможность покопаться в его подсознании. Завтра в нужный момент он все вспомнит, но к тому времени мы уже приберем его к рукам. Убедить его будет далеко не так просто, как нам казалось. Несомненно, между ним и братом существует серьезное соперничество… — Она вдруг задумалась. — Постойте, у меня возникла идея. Мне подумалось: может, попытаться сыграть на их конкуренции, чтоб подтолкнуть Бридена в верном направлении?

— Наш главный козырь не в этом.

— Он теперь знает, что у его жены рак, — продолжила Илза. — Возможно, жалость подхлестнет развитие событий, а может, и нет. Никто не знает в точности, а меж тем мы должны склонить его на нашу сторону, пока он в отпуске. Когда Бриден вернется к работе, его задача — взорвать реактор.

Ортега нетерпеливо произнес:

— Илза, вся надежда на тебя. А я сейчас обрабатываю новые сведения, я занят с Уродцем.

— Вы его лечите?

— Не совсем. Я… в общем, расскажу позже, когда выясню подробности. Но… дар Уродца — не в предвидении. Он видит вовсе не будущее.

Илза удивленно уставилась на доктора:

— Разве Омега — не мир будущего?

— Я не знаю, что это за мир, — ответил Ортега, — но, думаю, мы скоро все выясним.

Прошло шесть часов, а Ортега все еще возился с аппаратом. Он пока не понял назначения этого механизма, но послушно следовал указаниям Уродца. Тот неподвижно покоился в резервуаре с закрытыми глазами, изредка пошевеливаясь, а иногда надолго замолкая. Впервые период его мысленного просветления был столь продолжительным, хотя и стоил мозгу немалых усилий — дважды Уродец принимался рыдать, находясь на грани нервного истощения.

Тем временем работа над аппаратом понемногу продвигалась. Прежде такое было им не под силу, теперь же Уродец мог описать, что видит на Омеге. Он и раньше рассказывал о совершенно невообразимых механизмах, но ни разу не дал отцу даже набросков их конструкций. Сейчас он наблюдал за строительством подобной машины, происходившим, судя по всему, на Омеге, и передавал Ортеге все нюансы ее создания, а доктор шаг за шагом воспроизводил их у себя в лаборатории.

— Ток, — произнес Уродец после долгого молчания. — Подключи ток.

Ортега соединил провода и включил реостат. Уродец потребовал:

— Еще. — И через некоторое время: — Еще сильнее.

Когда он в очередной раз велел увеличить напряжение, Ортега возразил:

— Нельзя. Мы и так уже превысили норму потребления. Нас могут вычислить.

— Нужно больше. Он пытается…

Ортега подвинул реостат вперед на одно деление. Уродец комментировал:

— Все изменилось. Даже смешно. Они словно ополоумели. Теперь они гоняются за… кем-то вроде бизона.

— Ополоумели?

— Постой, вот снова эта машина. Еще напряжения. Еще… Он велит нагнетать мощность.

Ортега стиснул зубы и, опасливо посмотрев куда-то вверх, повернул рукоятку до конца. Неожиданно в помещении раскатисто прогремел чей-то голос:

— Алло. Алло. Вы меня слышите? Вы меня слышите? Алло!

— Я вас слышу, — ответил Ортега. — Откуда вы говорите?

— Вы меня слышите? Алло!

— Призраки подступают, — пробормотал Уродец. — Я больше не… не могу…

— Алло! Ваш аппарат не завершен, либо его надо настроить. Не удается связаться с разумом-проводником…

— Призраки. Пожирают. Мне нужно…

— …пытаемся связаться с вами. Мы в силах помочь. Нам известны ваши затруднения — мы узнали о них через разум-проводник вашего мутанта. У нас в руках ядерная энергия; мы подчинили ее себе и хотели бы…

— Призраки подступают… Я не хочу… Мозг открыт… Нет, нет, не надо…

Пот струился по лицу Ортеги. Он перевел взгляд с монстра на аппарат, затем снова взглянул на Уродца. Голос гремел:

— Необходима настройка связи, иначе общение будет затруднено: я вас не слышу. Что случилось с разумом-проводником? Мы потеряли с ним контакт.

— Призраки…

— Мы располагаем ядерной энергией. Мы в силах помочь…

— Теперь лучше. Я снова вижу Омегу. Или… нет… это не она…

— …ядерной энергией…

— Там, где была Земля… вспышка… светлая вспышка… как солнце. Произошла цепная реакция… да, по всей видимости…

— …помочь вам освободить атом…

— Раньше была одна Земля! Одна Земля!

7

Рыхлое лицо на телеэкране сохраняло невозмутимость. Его обладатель, несомненно, был азиатом. Действительно, отец Филиппа Йенга был родом с Тибета, и сыну передалась та особая гималайская безмятежность, равно как и ум — извилистый, словно критский лабиринт. Это был грузный, одутловатый человек, чьим коньком оставалась логика, хотя в последнее время он мало практиковал. Примкнув к организации, он пробавлялся случайными доходами, а в оставшееся время прорабатывал сложные вероятностные планы, которые ему предлагались. Он был разносторонне образованным дилетантом и сейчас обсуждал вопросы психиатрии с Илзой Картер.

— Я приехал туда, как только смог, — рассказывал он. — Когда Ортега перестал отвечать на мои телевызовы, мы решили, что ВКМ засек наше укрытие. Я отправился туда с одним никчемным сотрудником и заслал его внутрь. Оказалось, это не ВКМ. Все вышло из-под контроля, Илза.

Девушка отвернулась от экрана, чтобы мельком взглянуть на двух мужчин, неподвижно сидящих у дальней стены.

— Плюс эти двое, — добавила она. — Ты получил от меня сведения относительно Майкла Де Анцы и Луиса Бридена?

— Да, получил.

— Они пришли ко мне пять часов назад. Они ни о чем не догадываются, но им показалось, что с Джозефом Бриденом что-то случилось. Они узнали, что он заходил к Спрингфилду, что потом Спрингфилд умер, и потребовали подробностей. Я не решилась открыться им. Я ввела обоим тот — помнишь? — новый анестетик и погрузила в каталепсию. Теперь сижу и жду связи с тобой или с Ортегой.

Йенг моргнул крохотными глазками.

— Хорошо, Илза, я учел и этот фактор. Переправь их к Ортеге.

— Но они…

— Так проще всего. Передвижение скоро ограничат: неокультуралисты слишком уж шумят в последнее время. ВКМ решил их немного прижать — отсюда и возможные запреты: визовый режим, торговый таможенный досмотр. Обычное дело, три года назад тоже вводили такое эмбарго, но сейчас оно для нас — серьезная помеха. Сами неокультуралисты совершенно безвредны для ВКМ, но их развелось предостаточно, а Комитет даже не предполагает, что все эти беззубые группировки — идеальное прикрытие для оппозиции.

— Если наложат эмбарго, мне их не переправить под анестезией, даже в лабораторию Ортеги.

— Я уже послал тебе поддельные паспорта. Действуй по плану «пять дробь четырнадцать». Поняла?

— А, этот… ладно. Так что случилось с Ортегой?

— Пока точно не знаю, — ответил Йенг. — Пытаюсь протащить сюда одного из наших спецов, чтобы он выяснил причину. Никого подходящего поблизости не оказалось, а пробраться сюда непросто, к тому же нам нельзя рисковать. Илза, когда я проник к Ортеге, то застал его в истерике, а Уродца — в столбняке. Там же я нашел некое самодельное устройство, вещавшее мужским голосом. Связь односторонняя, то есть мы того человека, кто бы он ни был, слышим, а он нас — нет. Я думаю, что он с Омеги.

— Но, Йенг… Что же там все-таки произошло?

— Насколько я понял, — тщательно подбирая слова, ответил Йенг, — Ортега собрал этот аппарат — хотя и непонятно, каким образом, поскольку он не разбирается в технике. Вероятно, под руководством Уродца. Потом стряслось что-то такое, отчего у Ортеги начался приступ буйства, и он напал на Уродца.

— На своего сына?

— Случай нередкий, — отозвался Йенг. — Не стану вдаваться в нюансы, связанные с подсознанием. Короче, от перенапряжения или потрясения на Ортегу нашло кратковременное помрачение рассудка. Я дал ему успокоительное, но до сих пор опасаюсь за его состояние. Надеюсь все же, что он здоров и это скоро пройдет. Уродец… он тоже испытал шок — наверное, когда отец напал на него. Он погрузился в своего рода защитный ступор, не желает ни разговаривать, ни слушать, ни открывать глаза. А аппарат все трещит без умолку…

— А что он говорит?

— Он требует, чтоб мы закончили сборку механизма, но не может объяснить, как это сделать. Вероятно, он видел наш мир лишь урывками и не до конца улавливает разницу в уровне развития. Например, не все его слова нам понятны — скорее всего, технические термины. Несомненно, общение происходило через Уродца, но сейчас он нам не помощник.

— Вот это новость, — опешила Илза. — Йенг, ты понимаешь, что вся ответственность теперь ложится на тебя?

— Приходится признать, — согласился Йенг. — Хотя я силен не в действиях, а только в их разработке на бумаге. Но теперь… Что ж, приложу все усилия.

— Что делать с Джозефом Бриденом? Завтра?

— О-о… нельзя его упускать. Нелегко будет управиться.

— Попробуй через регулятора.

— Спасибо за идею. Когда получишь документы, тащи Де Анцу и Луиса Бридена ко мне. Рискованно, конечно, но…

— Я возьму охрану.

Толстые щеки Йенга заколыхались, когда он кивнул.

— Надеюсь, у тебя все получится, Илза, — добавил он. — Случись что — как мы будем обходиться без тебя?

Когда доставили пластиковые диски, Илза подошла к окну и посмотрела на улицу. На другой стороне уже ждали два стрелка: они будут сопровождать ее на протяжении всей операции и в случае необходимости применят оружие. Убьют сначала Илзу, затем Де Анцу и Луиса, а потом и себя. Говорящих свидетелей не останется. ВКМ, возможно, что-то и заподозрит, но доказательств у него не будет, и с того момента вступит в действие вспомогательный план, выводящий на ложный след. Тем не менее замысел оставался невероятно рискованным, и любая оплошность могла привести к непредсказуемым последствиям.

Илза придирчиво оглядела две мужские фигуры, застывшие на стульях без движения, затем прошлась по комнате, внося поправки. Она еще раз сверила нынешнюю окружающую обстановку с той, при которой гости были усыплены. Нигде нельзя допустить фальши: при пробуждении они не должны заподозрить, что прошло так много времени.

Часы — вот загвоздка. Илза взяла Де Анцу за запястье и перевела стрелки его часов вперед, на верное время, а часы Луиса Бридена оставила как есть. Потом она снова уселась на свой стул, убрала диски в ящик комода и отыскала замаскированную кнопку. Илза несколько раз надавила ее через равные промежутки времени — свет послушно вспыхивал и гас вслед за нажатиями.

На этот раз задерживать дыхание было необязательно. Комнату заполнил газ-нейтрализатор, без запаха и вкуса. Мужчины на стульях шевельнулись. Луис произнес, словно заканчивая фразу:

— …вероятно, делал какие-то пометки.

Илзу объял приступ паники: она успела забыть, о чем говорил Луис пять часов назад. Илза уставилась на свои ногти, внушая себе: «Я могу с этим справиться… запросто. Есть масса способов…» Де Анца рассматривал что-то позади нее. Нашел несоответствие? Что там могло измениться за пять часов?

«Отвлеки же его!»

Она потянулась к столику напротив, передумала и будто невзначай отвела назад руку. Ваза с цветами, стоящая рядом на подставке, опрокинулась, и вода пролилась Илзе на брюки.

Одежду, конечно, шили из водоотталкивающей ткани, но рыцарство еще не окончательно вышло из моды. К тому моменту, как общими усилиями уборка была закончена, Де Анца совершенно забыл о предмете своего пристального интереса, а Луис смог разъяснить, что имел в виду.

Телевизор подал звуковой сигнал. На экране появилось лицо, не узнать которое было невозможно, — один из верховных членов правления ВКМ. Он внимательно оглядел комнату и произнес с интонацией, хорошо знакомой любому человеку планеты:

— Мы получили ваше сообщение, Илза, и ждем этих людей. Приезжайте, но сохраняйте строжайшую секретность.

Экран погас. Никто бы не заподозрил в изображении подлог, потому что оно было настоящим: нарезка кадров из выступлений руководителя, склеенных таким образом, что движение губ соответствовало сказанным словам. Голос тоже был подлинный, но для получения нужных фраз звуковые модуляции пришлось определенным образом скомпилировать. В архиве организации хранились десятки поддельных видеопосланий на разные непредвиденные случаи, а для плана «пять дробь четырнадцать» подошло именно это. От Илзы не укрылось, какое впечатление произвело оно на Де Анцу и Луиса. Она улыбнулась и обратилась к ним уже другим тоном:

— Вот так. Извините, но раньше я не могла вам сказать. Ждала указаний.

— Но… — замигал Де Анца, — я не понимаю. А что происходит? Разве ВКМ…

Илза достала из комода пластиковые документы и, поигрывая ими, заявила:

— Я работаю в полиции. Вы, надеюсь, слышали — строжайшая секретность. Так и есть. ВКМ хочет поручить вам некое тайное задание. Вы согласны?

Оба машинально кивнули.

— Конечно, но ведь… у нас разная специализация, — засомневался Луис. — Хорошо ли вы подумали…

— Сами все увидите, — прервала его Илза.

В ее задачу входило только доставить гостей в лабораторию Ортеги — дальше ими займется Йенг.

— Если вы готовы, пойдемте.

Растерянные, они встали и послушно спустились по лестнице вслед за Илзой. Когда все трое вышли на улицу, Илза окликнула водителя монокэба. Два стрелка отправились следом, держась на почтительном расстоянии. Теперь можно было перевести дух: пока все складывалось удачно.

В рощице за городом Илза закапала своим спутникам в глаза белладонну — это вернее, чем повязка — и оставшуюся часть пути сама вела их по тропинке. Замаскированная дверь автоматически открылась при их приближении. В подвале Илза ввела им средство, содержащее пилокарпин, чтоб нейтрализовать действие белладонны, и отправилась разыскивать Филиппа Йенга.

— Я их доставила, — сообщила она, когда Йенг наконец появился и они уселись поговорить в одной из тесных комнатушек.

Их подземный штаб нельзя было назвать просторным — слишком велик риск обнаружения. Но гораздо большая опасность таилась в утечке энергии, которую ВКМ мог вычислить, а потом проследить, куда она расходуется.

Филипп Йенг сидел, откинувшись на спинку, похожий на фигурку смеющегося Будды, хотя его лицо было совершенно бесстрастным. В полном молчании он потягивал коктейль и курил сигарету.

— Ну, что дальше? — спросила Илза, теряя терпение.

— Ах, да, — очнулся Йенг, — извини. Я одновременно прокручиваю в уме десяток разных вариантов и набросков, которые пока невозможно внятно изложить. Сложно поддерживать связь с реальностью, нужна полная концентрация. Теперь я почти представляю, как ламы проводят дни напролет в созерцании нирваны. Я не очень-то гожусь для такой работы, Илза.

— Никого лучше все равно нет, — возразила она. — И ты не последний в нашей организации.

— Откровенно говоря, мы все ходим по лезвию ножа. Если не сейчас, так в будущем, когда наша программа вступит в силу. Итак, Де Анца и Луис Бриден… Значит, они уже здесь?

— Да. У нас не хватает людей, Филипп. Может, лучше их сразу убить?

— Не думаю. Пойми, Илза, это не малодушие. Иногда устранение бывает просто необходимо. Про нас сказано: «не мир, но меч». Однако я подумал об ущербе. Эти люди могут быть нам весьма полезны из-за их интеллекта.

— Нам или ВКМ?

— Некоторых мы ведь можем убедить. Неразумно убивать этих, даже не попытавшись уговорить вступить в наши ряды.

— У меня нет времени на словопрения, — резонно заметила Илза. — С ними наверняка придется повозиться.

— И у меня нет. Сейчас ни у кого здесь не найдется на это времени. Но потом мы сможем к ним вернуться. Пусть пока побудут под воздействием наркотиков, так безопаснее. Кто знает, не окажутся ли они скрытыми оппозиционерами, особенно Луис Бриден — он ведь мутант, если я не ошибаюсь? Можно попробовать оказать на него психологический прессинг. Если есть доступ к их досье, добудь эту информацию. Но теперь, когда они на месте, оставим их. Сейчас надо решать проблему с Уродцем и аппаратом Ортеги.

— Так ничего и не придумал?

— Кое-что, — медленно вымолвил Йенг. — Но доказательств нет. Даже эмпирическая логика тут не годится. Условно можно считать, что голос, исходящий из механизма Ортеги, поступает к нам с Омеги; но Омега — вовсе не будущее, как мы раньше думали.

— Другая планета?

— Та же планета. Это Земля, та же самая, но где мы сейчас… НЕ находимся.

Безмятежное лицо Йенга озарилось слабой улыбкой. Илза непонимающе смотрела на него.

— Это одно из потенциальных будущих времен нашей Земли, — пояснил он. — А для людей с Омеги — вот оно (тут Йенг с силой топнул ногой), одно из возможных будущих времен. Другой вариант вероятности. Омега — это Земля, избравшая иной путь развития, повернувшая не в ту сторону на одном из перекрестков прошлого. От голоса из механизма я узнал, что на Омеге была Третья мировая война; в отличие от нашего мира ее никто не предотвращал. Я пока не могу беседовать с тем человеком, но могу его слушать, а потом сопоставляю слова и делаю выводы. Пока самый важный из них такой: ядерная энергия не столь опасна, как у нас принято считать. Цепная реакция не в состоянии разрушить всю планету, поэтому мы можем разрабатывать дальнейшие планы. В худшем случае мы лишь немного продырявим материю — не более.

В голове у Луиса Бридена звучал голос, который нес сущую бессмыслицу. Луис старался не обращать на это внимания — ему было не до того. Он оборонялся.

Де Анца уже отключился: охранникам удалось всадить ему под кожу иглу. Луис тем временем продолжал защищаться, несмотря на явное неравенство сил. Он понимал, что их бунт — ошибка, но Де Анца начал первый, наотмашь ударив одного из стражей, и потом уже не было смысла отступать.

Луис старался не подпускать тех четырех с иглами: в такой тесноте одолеть его не составляло труда. Он отшатнулся, рукой нашаривая какое-нибудь средство защиты, и краем глаза увидел, как распахнулась дверь в стене. В проеме показалась Илза Картер, а за ней — огромного роста азиат с сонным выражением лица.

Эта заминка и решила исход дела. Охранники приблизились вплотную, Луис рванулся и в то же мгновение ощутил укол от иглы. Лица перед ним расплылись; все вокруг заструилось, как вода. Мышцы размякли; Луису показалось, что он летит в пропасть. Тем не менее его разум еще сохранял ясность и четкость, и Луис опять услышал голос, на этот раз сопровождаемый видениями. Некто настойчиво повторял: «Скажи им… скажи непременно… раньше была одна Земля! Цепная реакция…»

Потом наркотический туман заволок восприятие.

8

С самого рождения, точнее даже с момента зачатия человек — это олицетворенная война. Метаболизм в нем сражается с катаболизмом, разум — сплошное поле битвы, ориентации одолевают друг друга, сообразуясь с произвольно выбранной нормой. Многие довольно легко подстраиваются под окружающую среду, но все же никогда не достигают абсолютного покоя. Военные действия прекращает лишь смерть.

В тот вечер Джозеф Бриден получил краткую передышку. Она избавляла от проблем очень ненадолго: гипнотическое воздействие со временем должно было ослабнуть. Правда, его можно было возобновить, продлевая торжество бездействия — пагубное торжество. Но забыть о проблемах не значит разрешить их, иначе алкоголь и наркотики числились бы среди самых востребованных медикаментов.

Итак, Бриден получил передышку. Если не считать выборочной амнезии, с его памятью было все в порядке. Он не помнил лишь об Илзе Картер и о результатах своего дневного расследования. Забыл Бриден и о повторяющихся снах, но все остальное было на месте. Он по-прежнему чувствовал легкое недовольство, сосредоточившееся почему-то на Луисе, но и оно потеряло остроту. Колодцы сознания переполнились забвением, затопленные водами Леты, и в тот вечер Джозеф Бриден ощущал такое умиротворение, какого не помнил с самого детства.

Он прошел психотесты доступа без малейшей заминки и теперь сидел за шахматной доской напротив Каролины Коул, не обращая внимания на видеодатчики, направленные прямо на него. Не думал Бриден и о том монстре, что притаился, скованный, внизу, в самом сердце зиккурата. Не то чтобы он совсем позабыл о датчиках: в глубине души Бридена согревало осознание, что и его, стража, тоже сторожат. Подсознательно он ощущал поддержку этих невидимых мониторов. Здесь, под землей и под водой, в бездонном зиккурате, покоилась колыбель их безопасности, подлинный символ силы ВКМ — хранителя мира. Под ногами Бридена был спрятан укрощенный Змей Мидгард, краеугольный камень всего Комитета — ядерный реактор номер один.

Змей Мидгард. В ожидании хода Каролины Бриден мысленно и совершенно осознанно развил эту идею в концепцию, учитывая сложную, разветвленную структуру общественной организации, контролируемой ВКМ. Что же в конечном счете укротило гадину? Цепочка из невиданных звеньев, сделанных из птичьей слюны, — так, кажется? Тем не менее она получилась прочнее стали. Что ж, урановый реактор сталью не остановишь. И бор не поможет. Цепь и тут придется выковать из неосязаемых составляющих — из общественного самосознания, из стремления к миру, из доверия и передовых интенсивных технологий. Создав ее, предстоит по-прежнему придерживаться статус-кво — чтобы цепь не провисла или из нее не выскочило звено. А пока гадина укрощена, Змей Мидгард спит под землей, свернувшись в клубок…

— Шах, — объявила Каролина. — Предлагаю сдаться — наше дежурство заканчивается.

— Постой-ка, — задумался Бриден.

Он склонился над доской. Каролина встала, еще раз осмотрела панели инструментов, затем вернулась в кресло.

— Ребеночек спит, — обратилась она к Бридену. — Ты уже сделал ход? Да как же тебе удалось?

— Да, сделал, — коварно улыбнулся Бриден, и Каролина с сожалением убрала ферзя с опасного участка.

Бриден потянулся к ладье, переставил ее и провозгласил:

— Шах.

Каролина поспешно кивнула на индикатор времени:

— Времени закончить все равно нет. Большое облегчение.

Бриден направил одну из камер на доску и сделал цветной снимок неоконченной партии.

— В следующий раз доиграем, — пообещал он.

Каролина фыркнула:

— Целая неделя впереди. За это время я успею обдумать свой ход.

— Обратись к гроссмейстеру, — посоветовал Бриден.

— Сама справлюсь. Ну, пошли? Кстати, как Маргарет?

— Хорошо. В отпуск поеду к ней. Подожди, там что-то…

Громкоговоритель в стене велел Бридену зайти в Мед-управление. Он отправился туда почти с легким сердцем.

Ведущий психиатр доктор Хоуг все так же улыбался. В кабинете больше никого не было.

— Простая формальность, — пояснил он. — Совет на сегодня не созывали. Так, просуньте руку в это устройство. — Он подключил электроды. — Теперь расслабьтесь, возьмите сигарету, и давайте закончим поскорее.

— Что за программа на этот раз? — поинтересовался Бриден.

— Слова-ассоциации. Устраивает?

Хоуг повернул переключатель, и панель на стене залилась светом. На диаграмме появилась колеблющаяся красная линия, реагирующая на каждый поворот цилиндра. Рядом, периодически совпадая с ней, бежала точно такая же синяя линия — одна из прежних энцефалограмм Бридена. Хоуг, примостившись на краю стола, взял голубой листок и принялся его просматривать.

— Этот ли? Да, он. Итак, поехали. Хлеб.

— Масло.

На экране фиксировалось время реагирования. Синяя и красная линия совпали. Хоуг продолжил:

— Мужчина.

— Женщина.

— Пятьдесят шесть — восемьдесят шесть.

— Стабильный лантан.

— Секрет.

— Хранить.

— Уголь.

— Кэрри.

Так продолжалось до тех пор, пока Хоуг не отложил бумагу. Он подошел, чтобы снять шлем.

— Вполне прилично, — объявил он. — Есть небольшие отклонения, но в пределах нормы. У вас примерно те же реакции, что и полгода назад.

— Мы закончили?

— Почти. Надо ввести заменитель пентотала натрия — таков порядок. Это не обязательно, но вы и без меня знаете инструкцию. Закатайте рукав. Теперь просуньте руку в инъекционную камеру.

Бриден послушался. Внутри камеры ультрафиолет дезинфицировал ему кожу, фотоэлемент отыскал вену, обезболил нужный участок и сделал укол.

— Все, можете вынимать руку. Далее.

Хоуг достал другой листок и снова стал задавать вопросы. Вид у него был вполне довольный.

— На сегодня хватит, — наконец объявил он. — За вами еще укол антидота, а мне пора бежать: новые кандидаты ждут своей очереди. Сами справитесь?

Бриден ничего не ответил, только кивнул головой. Хоуг что-то пробормотал и вышел из кабинета, а Бриден резко выдернул руку из инъекционной камеры, так что игла прошла мимо. Из глубин подсознания всплыла некая мысль и с грохотом толкнулась в двери рассудка. До нее — всего один шажок. Какое-то слово или символ… Зодиакальный знак, буква… Буква «Р»…

Почему он не принял противоядие? Интуиция? Заменитель пентотала очень быстро рассосется и сам собою, но пока он в состоянии помочь Бридену ухватить ту отчаянно верткую, юркую мысль…

Бриден встал и вышел из кабинета. Выбраться из зиккурата было делом автоматическим — всем управляли роботы. Он уже сидел в реактивном самолете, взявшем курс на Нью-Йорк, когда память его прояснилась.

В кабинете доктора Хоуга механизм-регистратор, подсоединенный к инъекционной камере, проперфорировал клише особым символом и передал информацию на экранирующее устройство, которое ее обработало и вывело следующую запись:

«5.34 утра, вторник, 7 июля 2051 года. Нейтрализующий препарат пентотала по результатам теста не был введен хранителю Джозефу Бридену. Инъекционную камеру номер восемнадцать отправить на техническую экспертизу с целью проверки исправности механизма».

Рак.

Вот оно, ускользающее воспоминание. Бриден его поймал, и следом его окружили другие смутные отголоски. Раньше они были слишком невесомы, чтобы их разглядеть, зато теперь обрели плоть.

Один в автопилотируемом реактивном самолете, Бриден сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку мягкого сиденья, и в его памяти один за другим всплывали призраки.

Теперь он уже все знал. Он все вспомнил. Илза Картер. Абсолютно все.

Мысли давались с трудом. Воспоминания стремительно блекли; лекарство теряло силу, и вместе с ним уходили подробности.

Илза Картер — Нью-Йорк. Она его там ждет. Если он попадет к ней в руки — в ее руки и в руки организации, что стоит за ней…

Маргарет?

Но ведь… она его регулятор! Маргарет гипнотизировала его. Да, именно она — его собственная жена…

Рак.

Раздался звуковой сигнал, и на потолке вспыхнула надпись: «По курсу — Нью-Йорк».

Хоуг… Надо рассказать Хоугу. Бриден потянулся было к визору, но раздумал и сильно сжал виски ладонями.

Что станется с Маргарет, если ВКМ все раскроет? Нельзя держать такое в секрете, немыслимо.

В секрете… В чем же секрет? Бриден изо всех сил пытался сосредоточиться, чтоб не забыть. Стоило ему уцепиться за один из факторов, как все другие пропадали из виду. Вот уже почти невозможно связать воспоминания воедино. Лекарство больше не действовало, а гипноз регулятора вновь набрал силу.

Нужно время. Бриден поспешно дотянулся до переключателя визора и выпалил:

— Измените курс на… Сан-Франциско.

Это название первым пришло ему в голову. Вслед за этим все новообретенные воспоминания окончательно рассеялись.

Илзе Картер потребовалось десять минут, чтобы узнать о происшествии, — так быстро, насколько позволяли ее возможности. Разумеется, ей сразу удалось выяснить, что Джозеф Бриден не долетел до Нью-Йорка. Не составило труда убедиться и в том, что курс самолета был изменен в сторону западного побережья. Необъяснимость этого поступка тревожила ее. Илзе оставалось лишь в строжайшей тайне позвонить в Сан-Франциско местному агенту их подпольной организации. Она передала ему инструкции, а затем связалась с Йенгом и объяснила ситуацию.

— Плохи дела, — прокомментировал он. — Будем держать кулачки на удачу. Когда обнаружите Бридена, сразу доставьте его ко мне, договорились?

— По мере возможности. ВКМ пока не снял эмбарго; неокультуралисты бушуют. Международные поездки ограничены. Но, думаю, для такой фигуры, как Бриден, препон чинить не станут. Будем стараться.

— Не забывай, что можно подключить его регулятора, — напомнил Йенг. — Но сама не думай рисковать. Ты нам нужна, Илза, пока еще нужна.

— Мы разработали ложный след, чтобы отвлечь внимание от исчезновения Де Анцы и Луиса Бридена. В ходе расследования выяснится, что они наняли вертолет и попали в тот самый ураган, что пронесся вчера ночью над Каролиной. По сведениям, их унесло в открытое море. Есть новости насчет них?

— Пока нет. У нас по-прежнему некому ими заняться, поэтому приходится держать их в отключке. Как только появится свободная минута — и лишний человек, — я бы хотел поскорее привести их в чувство и потолковать с ними, но сейчас почти все сотрудники на заданиях. Приходится, как улитке, на время втягивать рожки. Оказалось, что мы в последнее время чувствовали себя слишком вольготно, поэтому расследование может нас больно задеть. Я имею в виду кампанию ВКМ против неокультуралистов. Ребята очень уж резво взялись за дело. Вот если бы ты сама сюда приехала… Мне бы не хотелось никому перепоручать Де Анцу и Луиса Бридена. И в семантике ты разбираешься лучше всех.

— Я попытаюсь, — пообещала Илза. — Но не забывай, что главная наша забота теперь — Джозеф Бриден.

— Да, — согласился Йенг. — Как бы хорошо было поговорить с Ортегой, но он невменяем.

— Психопатология?

— Нет. Сначала это была просто истерика, а потом… Понимаешь, Илза, он ведь уже не молод. Сердце слабое. В общем, с ним что-то творится, и я не могу понять, что именно, — я ведь не медик. Сейчас его осматривает один из наших врачей. Кстати, вот и он. Созвонимся позже.

Йенг нажал кнопку, и экран погас. Затем он обернулся к только что вошедшему доктору:

— Ну, что?

Врач был в ярости:

— Если бы ВКМ в свое время не запретил исследования, сейчас я, наверное, вылечил бы Ортегу. Но я не могу: в его организм попал вирус, дремавший до вчерашнего потрясения. Теперь болезнь уже не остановить.

— Что за вирус?

— Возможно, просто ринит — по крайней мере поначалу. Средство от обычной простуды нашли еще восемьдесят или девяносто лет назад. Тогда ВКМ позволил создать антигриппин, потому что в те времена еще не был уверен в своей мощи. Но за девяносто лет вирус мутировал, и прежние снадобья не годятся для новой разновидности. Насморк претерпел эволюцию, причем радикальную. Теперь он может оказаться смертельным — по крайней мере, без антитоксина, которого у меня нет.

— Я, конечно, слышал, что микробы мутируют, — заметил Йенг, — но чтобы — как вы сказали, ринит? Им часто болеют?

— Это вирус, а не микроб, — перебил его доктор, — великий притворщик. Приспособляем до чертиков. Его проще простого принять за сходную патологию — например, за атипичную пневмонию, — а дальше начинается интересное. Человек вроде бы умирает от атипичной пневмонии, и его лечащий врач делает об этом соответствующую запись, потому что так велел ему ВКМ. Возможно, он даже подозревает, что к чему, но, здраво рассудив, воздерживается от вопросов.

— Что будет с Ортегой, — спросил Йенг, — раз нет антитоксина?

— Что ж, кое-какие наработки имеются. Я уже не первый месяц тружусь над этим, но какой, к черту, с меня спрос? Исследования приходится проводить тайно, да еще время от времени показываться на люди. Мне не хватает ни времени, ни оборудования. Я постараюсь помочь Ортеге, но от прогнозов пока воздержусь. — Сорвавшись, он выпалил: — Просто счастье, что эти малявки еще не переродились в чуму!

— Действуйте, — невозмутимо велел Йенг. — Если наш план сработает, будут вам исследования. Должны быть. Что с Уродцем?

— Там уже не человеческая патология. Он в шоке. У него атаксическая афазия: звуки не складываются в слова. Речь не идет о повреждении коркового слоя, но тут примешивается другое — теперь он не может написать, что хочет выразить. Это очень редкая форма. Плюс частичная амнезия. Не забывайте, Йенг, что Уродец — мутант и его патологию вылечить гораздо труднее, чем обычную болезнь. Очевидно, он перенес некое потрясение и замкнулся в своем сознании. С нами он общаться не в состоянии.

— Но он хотя бы сохранил рассудок?

— Откуда же я знаю? — резонно переспросил доктор.

Луис Бриден не мог освободиться от наркотического дурмана. Вдобавок его осаждали видения, а в мозгу кто-то торопливо нашептывал едва различимые слова: «Передай им, скажи… отрезан от мира. С тех пор, как родился. С тех пор, как достиг осознания. Все вокруг — зелень полей, небесная синева — не для меня… Парализован, не могу ни писать, ни разговаривать… Если бы они не отворачивались всякий раз, как говорят со мной!.. Это отец?.. Он убьет меня, но слова останутся… Наверное, в глубине души он давно мечтает убить меня… Я для него — инкуб… Отче наш, иже еси на небеси… Грядет царство… А они не ведают… Слепящий белый ужас в небе… Скажи же им, скажи, скажи… Прежде чем…»

Луис Бриден застонал, пошевелился и смутно ощутил укол, после чего погрузился в более глубокое забытье.

Йенг сидел возле аппарата и вносил заметки в блокнот. Рокочущий голос, доносившийся из механизма, после прохождения через наскоро сооруженный трансформатор стал тише, зато гораздо яснее.

— Я не понимаю, в чем затруднение, — вещал голос. — Повторю еще раз все сначала.

Он начал быстро диктовать, а шариковая ручка Йенга сверяла пункты длиннейшего списка. Наконец, дойдя до конца страницы, она вернулась к одной из записей.

— То-то и оно, — заметил инженер, стоявший за спиной у Йенга. — В нашем мире нет ему соответствия.

— Что это?

— Похоже на некую плату для отклонения пучка электронов, потребляющую полтораста тысяч вольт — это не учитывая энергии на поддержку связи. На самом деле нужно гораздо больше, если мы хотим войти в контакт.

— Вы смогли бы смастерить подобное?

— Естественно, — мрачно ответил инженер, — если бы у меня был радиоизотоп с бета-излучением. Дайте мне ядерный реактор, и я дам вам изотоп — правда, не сию минуту, потому что на это уйдет время. На Омеге и нужные технологии есть, и ядерные реакторы не бездействуют, а в запасниках хранятся все необходимые изотопы. Наверное, так. А у нас нет ничего — ни мощностей, ни времени. Я мог бы собрать фортепиано посреди Сахары, если бы мне дали год на горные разработки, на плавильный процесс и на все прочее. Я мог бы сконструировать эту плату или ее заменитель, если бы у меня были достаточные запасы графита, керамический завод и урановый реактор, плюс необходимая для производства энергия. Ну, и несколько других пустячков. Вы хотите, чтоб я сыграл Бетховена на двух клавишах! Тем не менее я не отказываюсь подумать. Правда, за результат не отвечаю.

— Попробуйте, — попросил Йенг, и инженер, хмыкнув, ушел.

Голос из аппарата настаивал:

— Если бы вы могли отвечать мне, дело бы пошло гораздо быстрее. Не понимаю, что случилось с нашим посредником.

«С Уродцем?» — мысленно спросил Йенг.

— Я не могу выйти с ним на связь. Что ж, давайте еще раз проверим список. Ваш мир на пороге кризиса, и если мы вам не поможем… Итак, список. Во-первых, базовая схема…

Последовали разъяснения.

— Все понятно? Думаю, у вас найдутся нужные материалы, в том числе электроэнергия. Вы меня слышите? Теперь я даже в этом не уверен. Но все же я продолжу консультировать вас. Беда в том, что со вчерашнего дня мы потеряли связь с вашим миром. ВКМ мог обнаружить вовлеченность Бридена. Если они вышли на след, может статься, что я сейчас с ними и говорю. Но риск оправдан: для меня столь же невозможно проникнуть в ваш мир, как и вам — в мой.

«Почему же?» — все так же безмолвно спросил Йенг. Вероятно, мыслительные процессы на Омеге текли сходным образом, потому что голос продолжил:

— Не помню, объяснял ли я вам… Различие энергетических потенциалов. Слишком велика разница напряжения между нашими континуумами. Все дело в энтропии; в некоторых вероятностных мирах происходят явления, которые усиливают энтропию, — например, так бывает при зарождении сверхновой звезды, — и разность потенциалов в миллион вольт может уничтожить целую планету, если на нее обрушится такой поток энергии. У молнии действует тот же принцип — уравнивание потенциалов. Молния способна нанести серьезный ущерб, а звуковое сообщение возможно и без передачи энергии. Здесь важен резонанс и правильный выбор тоники — для этого и нужен инструмент, построенный под моим руководством. Когда вы наладите передатчик, он уже будет настроен на волну моего приемника, а дальше дело за звуковыми колебаниями. Уродец был первым на связи, а Ортега…

Голос смолк. Йенг подался вперед всем своим массивным телом, словно хотел физическим усилием пробиться сквозь стену более прочную, чем время или пространство.

— Ортега, — повторил голос. — Это Ортега? Вы — Ортега?

После долгого молчания он продолжил:

— Я уже сказал: я допускаю, что обращаюсь сейчас к ВКМ, но беру на себя смелость надеяться, что это не так. Теперь я попытаюсь выражаться яснее… хотя я уже все это разъяснял, и очень подробно, когда впервые наладил с вами общение с помощью аппарата — механизма, который собрал Ортега под моим руководством. Инструкции ему передавал Уродец. Но я не знаю, что происходит у вас в данную минуту. Вероятно, у вас случилось нечто непредвиденное, иначе Уродец не прервал бы контакт. Возможны два варианта: первый — я сейчас обращаюсь к ВКМ; второй — меня слушает кто-то из подпольной организации Ортеги. В первом случае мои слова могут только ухудшить и без того безнадежное положение, да еще заронить сомнения в умы членов ВКМ. Вот это было бы интересно! Во втором случае — что ж, постараюсь помочь вам, как и пытался помочь Ортеге. Повторю то же, что говорил и ему. Слушайте внимательно.

Йенг проверил, включено ли записывающее устройство.

— Меня зовут Джон Ван Бурен; я потомок президента Ван Бурена…

Далее Джон Ван Бурен кратко изложил историю Омеги, совпадающую с историей того вероятностного мира, в котором жил сейчас Йенг, но лишь до некоего переломного момента, случившегося более ста лет назад, в 1946 году. Если представить события в виде газетных заголовков, то они выглядели бы так:

11 августа 1945 года. «Коммюнике: японцы сдались!», «Акции на лондонской бирже взлетели на 7 пунктов: Сити охвачен небывалой паникой», «Заседание Конгресса по мирному урегулированию назначено на 5 сентября».

20 августа 1945 года. «Возобновлены переговоры с японскими посланниками», «Прежняя модель власти разбилась, упав с 11-го этажа», «Разбойное нападение в Джерси: убита молодая девушка», «Карлики одолели гигантов: мошенники на американском фондовом рынке», «Устали беспокоиться? Избавьтесь от проблем с помощью нашего чудодейственного препарата!» (На правах рекламы.)

1 апреля 1948 года. «Блокада Берлина Советами».

31 января 1950 года. «У Соединенных Штатов будет водородная бомба».

23 июля 1951 года. «Уполномоченный по вопросам перемирия от Объединенных Наций прибыл в Корею».

3 августа 1951 года. «Всплеск рабочих беспорядков», «Суды Линча в Миссури и Калифорнии».

10 сентября 1952 года. «Попытка возрождения ООН».

29 сентября 1953 года. «Мятежи в африканских колониях».

5 июля 1954 года. «Возрожденная ООН требует всемирного разоружения».

29 июня 1955 года. «Резкое повышение курса акций», «Устали беспокоиться? Избавьтесь от проблем с помощью нашего чудодейственного препарата!» (На правах рекламы.)

30 июня 1955 года. «США вступили в войну!», «Ядерные бомбардировки в крупнейших городах», «Приказ Макартура о контрнаступлении».

10 июля 1955 года. «Всеобщая эвакуация городского населения».

12 августа 1955 года. «Начало бактериологической войны».

9

Джон Ван Бурен признался:

— Мне кажется, основная проблема разрешилась тогда, когда наш мир как отдельно взятое целое осознал, что у свободы две стороны: сначала «свобода от», а уже потом — «свобода для». Если бы мы изначально упустили вторую составляющую, анархия могла бы продолжаться бесконечно. Требовалось сильнодействующее средство, ведь после девятьсот сорок пятого года мир не выздоровел ни физически, ни морально. У нас для этого были все возможности — и, как ни обидно, к ним прибавлялось столько же политической коррупции, застарелых социальных и расовых противоречий и хорошо знакомых настроений типа «грабь-и-наплюй-на-всех-остальных». Можно составить длинный «черный список» стран и событий: Великобритания и ее политика в Индии и Палестине, Россия и ее «железный занавес», гражданские войны в Китае… Но и Америка не имеет права бросать в них камни. Разумеется, если не брать в расчет горстку стран типа Швеции, мы были практически единственным демократическим государством в мире, да только все наши свободы были «свободами от», а не «свободами для». Мы заблуждались, как и все прочие, поэтому в конце концов Третья мировая война все-таки случилась; наш мир, в отличие от вашего, не смог ее предотвратить… Как она началась? Атомная бомбардировка. За ней последовала эвакуация городского населения и децентрализация. Потребовались контрманевры — настал черед биологического оружия. Тогда пришла чума. У нас, например, были разработки по так называемой «новой бубонной чуме»; мы их продолжили — создали вакцину, провели иммунизацию, а потом заразили территории противников, а те напустили на нас свои микробы. В результате мутаций возник новый тип бактерий, который и вызвал пандемию. Стало очевидным, что необходим мир — после того, как население существенно сократилось… Получилось так, что мы напоролись на меч, который сами выковали. На протяжении десяти лет после перемирия, принятого по умолчанию, все трудились ради единой цели: мы сплотились в борьбе против крошечного вируса-мутанта, грозившего истребить оставшихся в живых. И мы выиграли эту битву. К тому времени у нас накопилось немало новых изысканий. В том числе мы нашли способ увеличивать продолжительность жизни… Мне сейчас девяносто четыре года — самый расцвет. Надеюсь, что проживу лет двести или даже больше. В любом случае до двухсотлетнего рубежа мой мозг сохранит активность, и я смогу накапливать знания, учиться и находить применение своей эрудиции — в том числе практическое. Может быть, потому мне и удалось первым установить контакт с вашим миром: у меня на это хватало и знаний, и времени. А ваши люди угасают, даже не достигнув семидесяти лет… У нас не царство Утопия. Мы его и не ищем; мы не оставляем попыток добиться еще большей продолжительности жизни. Наш мир едва вступил в пору расцвета — мы во многом новички. Наши ракеты летят в космос! Если даже снова начнется война, она лишь проредит ряды человечества, но всех не уничтожит… Конечно, наша планета далека от совершенства: мы пока не до конца избавились от болезней, но они не имеют ничего общего с хворями, мучившими людей столетие назад. От тех мы давно нашли лекарства. Вирусы продолжают мутировать, но мы держим процесс под контролем; наши лаборатории оснащены по последнему слову техники. Медицина — одна из авторитетнейших наук на нашей планете; на нее никогда не жалеют средств. Не знаю, случалось ли подобное в вашем мире, но у нас примерно сто лет назад конгресс отклонил ходатайство о выделении одного миллиона долларов на раковые исследования, хотя уже тогда было очевидно, что этих средств хватит, чтобы победить болезнь. Потом конгрессу пришлось не раз раскошелиться!.. Да, мы все еще несовершенны. Но наши недостатки — ничто по сравнению с вашими. Ваш мир заражен психопатией. ВКМ не снимает с общества смирительную рубашку, начиная с тысяча девятьсот пятидесятого года. Вы слишком задержались в отроческом возрасте. Правда, ваша организация все-таки отдает себе отчет в происходящем и пытается как-то исправить положение… Я занимаюсь телепатическими изысканиями; посредством их я и вышел на Уродца. Мне потребовалось целых три года, чтобы наладить с ним контакт — настолько тесный, чтобы донести до него нужные сведения. Это как раз и случилось несколько дней назад, а до того момента я неустанно процеживал его сознание, извлекая из его образных видений картину вашего мира… Повторяю: ВКМ необходимо уничтожить, иначе вы погибнете. Я сделаю для вас все, что в моих силах. Но если вы предполагаете, что я научу вас получать смертоносные лучи, то зря надеетесь: они вам не помогут. Механизм-передатчик, сконструированный вами, действует по принципу резонанса и одинаково хорошо работает в обеих системах, но не упускайте из виду главное: уже целое столетие наши миры следуют разным вероятностным программам, и уровень энтропии у них тоже разный. У вашего мира отличный от нашего энергопотенциал — миллиарды вольт разницы. Нам в свое время пришлось пересмотреть многие формулы, изменилось даже введенное Эйнштейном понятие массы-энергии. Но, как я уже говорил, в вашем мире все же можно сконструировать аппарат, производящий колебания определенной частоты; когда он будет завершен, я смогу слышать вас… Что касается Уродца — честно говоря, я не понимаю, почему утерян контакт с его сознанием. Он в состоянии воспринимать вероятности, и для этого ему не нужен никакой аппарат: его мозг содержит достаточно коллоидной субстанции. Этот дар был у него латентным с самого рождения, он ведь мутант, причем мутант необычный. Мы тоже пока до конца не разобрались в законах вероятностей. Здесь следует учитывать принцип неопределенности Гейзенберга, а когда мы переходим на уровень ядерной физики и начинаем вплотную заниматься генами, то видим, сколько еще неразрешенных вопросов стоит перед нами. Возможно, в случае с Уродцем мы наблюдаем сдвиг генов, может, он — своеобразный генный перекресток. Сам факт его зачатия — уже невероятность, но локус вероятия допускает алогичности. Так или иначе, но Уродец чувствует вероятности.

«Значит, все же не предвидение, — размышлял Йенг. — Но, судя по записям Ортеги, его видения не всегда соответствовали миру, о котором рассказывал ему Ван Бурен, — недаром же голос называет их „образными“. Другие вероятностные направления? Или все-таки — предвидения?»

— Запомните одно, — продолжал внушать голос с Омеги, — ядерный взрыв не так смертоносен, как вы себе воображаете. Не опасайтесь за Землю — она уцелеет. А пока существует сама планета, на ней сохранится и человечество, и цивилизация. Возможно, чтобы двинуться вперед, вам сначала придется сделать значительный скачок назад, но мы на это пошли — и, возможно, выиграли в главном: избавились от мнимых чудищ, наводящих ужас на человека в течение сотен тысяч лет. Промышленная революция могла практически немедленно избавить наше общество от преждевременного старения и многих недомоганий, например болезней сердца: их было нетрудно победить, если хорошенько постараться. Но никто не старался. Застойные привычки, доставшиеся обществу от прежних времен, не давали возможности развиваться. До девятьсот пятьдесят восьмого года не проводилось никаких серьезных исследований по мозговым кровоизлияниям. Изучение прогрессирующих микроинсультов явилось первым ударом по преждевременному одряхлению организма. Когда-то они заинтересовали Альвареса, но он признал их неизлечимыми. Нам же удалось с ними совладать… Запомните также, что перед тем как прийти к «свободе для», надо получить «свободу от». Как раз это — камень преткновения для серой массы. Если вспомнить времена Второй мировой войны, все охотно признавали, что наука сделала гигантский шаг вперед, что малая толика средств, затраченных на войну, вполне могла пойти на технологические изыскания, и затраты, несомненно, окупились бы. Но все ждали прецедента. Конгресс медлил, и все медлили… До тысяча девятьсот сорок первого года ядерные исследования носили случайный характер. Когда же явился прецедент, государствам ничего не оставалось, как начать изучение атома — или погибнуть… Сейчас ваш мир на пороге краха. Вам пора избавиться от ВКМ. Вы пытаетесь заделывать прорехи в дамбе, которые исчисляются уже тысячами. Разрушьте эту дамбу. Осуществите свой замысел. Пусть Бриден взорвет урановый реактор. ВКМ исчезнет с лица Земли — правда, вместе с некоторым количеством людей. ВКМ умрет, но само человечество выживет. Первоочередная, жизненно важная задача — разрушить ядерный реактор номер один. Пока вы этого не сделаете, все усилия обречены на провал. Для массового сознания ядерные реакторы — краеугольные камни, на которых зиждется власть Комитета. Лишившись символа, реальность станет уязвимой для атаки.

Голос смолк. Йенг сидел неподвижно, созерцая стоящий перед ним аппарат. Он пытался проницательным умом совместить услышанное с невообразимо сложными вероятностями, заложенными в его память. Мировое устройство — вещь непростая: колеблющиеся факторы воздействия, отклоняющиеся вероятности да еще всевозможные осложнения.

Он легонько потер лоб. У Йенга болела голова — несильной, ноющей болью. Он вдруг ощутил необъяснимое раздражение. Такие вычисления должны выполнять специальные машины, создать их вполне под силу современной инженерии. Разумеется, при ВКМ их конструировать никто не разрешит.

Итак, его мозг должен заменить такую машину. Но будучи человеком — и далеко не столетним, без знаний и опыта, присущих почтенному возрасту, — Йенг осознавал, что не может претендовать на непогрешимость. Малейшая оплошность памяти приведет к полному провалу.

Не мог он и переложить ответственность на подчиненных. После эмбарго ВКМ, ограничивающего передвижение, в распоряжении Йенга осталось не так много сведущих сотрудников. Искалеченная, почти парализованная организация должна была кое-как ковылять к намеченной цели. Если бы удалось выполнить программу-минимум — найти Бридена, проникнуть в реактор номер один и осуществить ядерный взрыв — тогда чаша весов, склоняющаяся к провалу, взлетела бы вверх, к успеху.

Интересно, разыскал ли уже доверенный человек Илзы в Сан-Франциско Джозефа Бридена?

Не разыскал. До Сан-Франциско Бриден не долетел.

Путешествуя на реактивном самолете со сверхзвуковой скоростью, не слишком любуешься пейзажем, и Бриден узнал, что достиг западного побережья, только когда на потолке зажглась предупредительная надпись. Он с трудом вспомнил, что, оказывается, передумал лететь в Нью-Йорк, но затруднился с объяснением почему. Понимая, что немедленная смена курса самолета вряд ли может быть абсолютно гарантирована, а особенно сейчас, во время отпуска (Бриден посвятил последние полчаса прослушиванию сводок новостей, откуда и узнал об охоте на неокультуралистов и международном эмбарго), он все же взял микрофон визора и запросил направление на Денвер. Лайнер описал в небе гигантскую дугу и стал набирать высоту, нацелившись на восток вместо запада. В конце концов он приземлился в аэропорту Денвера, в то время как в Сан-Франциско специальный агент Илзы Картер напрасно поджидал свою жертву.

Бриден нанял вертолет и тут же настроил связь, чтобы вызвать жену. Маргарет дома не оказалось, но автоответчик сообщил, что она скоро вернется. Тогда Бриден откинулся на спинку кресла и попытался определить, откуда взялось это странное помутнение разума. Полного расслабления, испытанного ночью, теперь как не бывало. От него осталось неясное и тревожное ощущение какой-то ошибки, упущения, слишком смутное, чтобы в нем разобраться.

Какой-то символ, или слово, или знак — но какой? Усилием воли Бриден прогнал эти мысли и с удовольствием представил, как отдохнет за неделю рядом с Маргарет. Заманчивая перспектива — так ему казалось, пока он не взглянул в глаза жены. Тогда его сознание заволокло туманом.

Возвращение происходило поэтапно, под воздействием постгипнотических команд. Время от времени Бриден ощущал проблески сознания и отмечал, что находится то в Миссури, то в Огайо, то в Пенсильвании, испытывая при этом настоятельную потребность застолбить следующий пункт пребывания и безотлагательно связаться с Маргарет посредством визора. Каждый такой этап был отдельным звеном пути, во время которого Бридену не требовалось ни думать, ни наблюдать. Ведомый гипнозом и специальным агентом, он в итоге добрался до секретного убежища.

Все, что произошло потом, не назовешь иначе как смутным и странным. От Бридена ничего не требовали. Его не понуждали к каким-либо действиям — лишь предлагали выслушать, уяснить и понять. Время для принятия решения еще не наступило. Словно во сне — а Бриден и вправду спал наяву — он безропотно следовал за кем-то по подземным коридорам и помещениям, слушал и наблюдал, не задавая вопросов, хотя почти все, что ему довелось там увидеть, было передано в наш мир с Омеги, то есть оказалось для Бридена совершенно новым. Он все еще находился во власти гипноза, интенсивность которого то ослабевала, то возрастала, в зависимости от требуемого эффекта. К нему вернулись утраченные обрывки воспоминаний: признания, сделанные Илзой Картер у нее на квартире, и смысл зодиакального знака. Но Бриден по-прежнему оставался лишь зрителем бурно разворачивающейся вокруг него деятельности. От него уже ничего не скрывали, это было очевидно. Напротив — и Йенг, и другие настойчиво втолковывали ему информацию о подпольной организации, об ее целях, задачах и этапах развития. Вместе с Йенгом он прослушал запись голоса, пришедшего с Омеги. Вместе с Илзой Картер он наблюдал, как Луису и Де Анце вводят успокоительное. Он видел Уродца — монстра, неподвижно покоящегося в резервуаре.

Тем временем голос с Омеги не умолкал, и Бриден слушал его в числе прочих. В какой-то мере ему все это даже нравилось. Никакой ответственности, не надо беспокоиться о пище, одежде и крыше над головой — только смотри и слушай. Он отвлеченно оценивал происходящее, а если новые знания и входили в противоречие с первоначальной психологической установкой, то тоже лишь отвлеченно. Но, пусть и неосознанно, некие внутренние процессы уже начали выстраивать остов решения, которое он в конце концов должен был принять. Когда явился подходящий случай, привычка сама выбрала для Бридена определенный тип поведения.

Йенг, погруженный в бесконечные вычисления, упустил из виду один из факторов. Он забыл, что Джозеф Бриден — человек неординарный. После долгих и кропотливых поисков организация остановила свой выбор на том, кто удовлетворял ее запросам с точки зрения психологических данных и социального статуса. Были и другие, впоследствии отвергнутые претенденты — тоже хранители на урановых реакторах и тоже легко поддающиеся прессингу. Но только у Бридена обнаружилось некое неучтенное свойство, не вполне поддающееся анализу, что-то вроде латентного позитивизма, пустякового je ne sais quoi,[2] неведомым образом ускользнувшее от цепких опытных глаз подпольных ищеек. Суть их донесений сводилась к трем пунктам:

Джозеф Бриден имеет доступ к ядерному реактору номер один;

Джозеф Бриден поддается психологической обработке;

Джозеф Бриден после принятия решения способен на весьма активные действия.

Не сразу, после долгой череды дней, Бриден стал ощущать, что в его мозгу зажглась искра, — ему даже подумалось, что она всегда тлела где-то в глубинах разума. Теперь же она разгоралась все ярче, и ее отблеск странным образом успокаивал его. Стоило Бридену сесть перед экраном визора в ожидании связи с регулятором, то есть с Маргарет, как где-то в сознании вспыхивала блестящая холодная точка, перебивая эмоции от появления жены. Впервые он убедился, что гипноблок действительно существует и что эта искра — часть его самого. Так человек, ни разу в жизни не открывавший глаз, все же чувствует изменение освещенности даже сквозь веки.

Бриден подверг свою личностную деформацию анализу и пришел к выводу, что гипноблок преодолим. Трижды пытался он вытащить себя из засосавшего его гипнотического болота, чтобы каждый раз опять вернуться обратно, потому что срок еще не пришел. Бриден продолжал ждать и слушать, в то время как в его мозгу происходили удивительные преобразования.

Тиски эмбарго, наложенного ВКМ, становились жестче день ото дня. Неокультуралисты, признанные безобидными фанатиками, под давлением перешли к открытому неповиновению. Было ли оно вызвано обычным протестом или за ним следовало различать более глубокие мотивы, сходные с теми, что двигали Йенгом и Илзой? Ни тот, ни другая этого не знали. Обоим было лишь известно, что тиски ограничений сжимаются, уменьшая численность сотрудников в их секретной штаб-квартире. Большинство членов организации вынуждены были ни на йоту не отступать от своих социальных ролей, не осмеливаясь выкраивать время на выполнение распоряжений Йенга. Таким образом, груз задач распределялся среди тех, кто остался в наличии, и вскоре в убежище уже катастрофически не хватало сотрудников.

Бриден сомнамбулически раскачивался, сидя на диванчике, когда к нему подошла Илза.

— Пойдем, Джо, — встряхнула она его. — Вставай, пошли со мной. Мы получили новое сообщение с Омеги.

Он медленно поднялся. Неожиданно между его разумом и той яркой искрой пробежал контакт. Бриден непроизвольно потянулся к стержню, прикрепленному к поясу Илзы, и выдернул его из зажима. Оружие упало, зазвенев об пол. Девушка отпрянула, вытаращив глаза на Бридена, но тот недвижно стоял и смотрел на нее невидящим взглядом, словно ожидая чего-то.

Илза нагнулась за стержнем, и Бриден ударил ее ребром ладони по затылку. Она беззвучно свалилась на пол и застыла у его ног. Бриден поднял девушку, положил ее на диван и подобрал стержень. Он понятия не имел, как пользоваться им, но сейчас это не имело значения: Бриденом управляло нечто, превосходящее логику, — или наоборот, Бриден сам управлял им. Теперь предстояло выбрать правильную сторону.

Бриден подошел к гладкой стене помещения. Ему ни разу не доводилось иметь дело со здешними замками, но он ловко и быстро провел рукой над замаскированным фотоэлементом — и дверь открылась. Рядовой сотрудник, стоявший за ней, немедленно подтвердил свой ничтожно низкий статус тем, что рухнул под напором беззвучного опаляющего залпа смертоносного стержня. Бриден никогда не пользовался таким оружием, однако сумел с ним справиться.

Он вышел в соседнее помещение, прошагал по коридору и открыл еще одну дверь. Продвинувшись на два стремительных шага, Бриден понял, что он на верном пути. Разряд, выпущенный другим охранником, не задел его, зато Бридена оружие не подвело.

Потом он наткнулся на одурманенных Де Анцу и Луиса. В углу комнаты стоял шкафчик. Бриден распахнул дверцы и обшарил взглядом полки с расставленными рядами препаратов. Выбрав одну из бутылочек, он нашел шприц для подкожных инъекций и вытащил его из стерильной упаковки. Затем проворно — впервые в жизни — он ввел обоим пленникам нейтрализующее средство.

— Пошли отсюда, — сказал им Бриден, когда оба очнулись.

10

Все вместе двинулись обратно тем же путем. Де Анце не терпелось расспросить Бридена, Луис же не проронил ни слова. Они взяли оружие убитых охранников, и Бриден объяснил спутникам, как оно работает. Он предложил:

— Давайте сначала убьем Йенга. Нельзя позволить ему сбежать — даже для ВКМ будет непросто выйти на его след. Пойдемте же.

— А что, черт возьми, здесь происходит? — тупо спросил Де Анца.

— Тише. Пошли.

Луис, повертев в руках оружие, нахмурился и исподлобья посмотрел на брата. Вид у него был озадаченный.

— Джо, — нерешительно произнес он, — эта штука… может убивать?

— Да, сейчас может. Может и парализовать, если пожелаешь.

— Как?

Бриден нетерпеливо, двумя быстрыми движениями показал ему.

— Пошли, — кивнул он на одну из стен.

Прямой коридор привел их в просторное помещение, где находился Йенг. Там же, в резервуаре, неподвижно покоился Уродец, а рядом стоял аппарат, собранный Ортегой, и оттуда доносился все тот же внятный голос.

Йенг что-то обсуждал с инженером. Бриден едва шевельнул смертоносным стержнем, и помощник Йенга упал замертво, а сам Йенг стремительно обернулся во вращающемся кресле. Голос из-за его спины обращался в пространство, но никто уже его не слушал. Йенг положил руки на колени и уставился на Джозефа Бридена.

— Выходит, мы проиграли, — спокойно заключил он. — Мы так и не смогли вас убедить.

— Убедить в чем?

— В том, что мы занимаемся правильным и нужным делом.

Бриден через плечо обратился к Де Анце:

— Майк, отступи немного назад. Теперь держи его на прицеле. Ты понял? Если он чуть двинется, стреляй не раздумывая.

Затем он обернулся так стремительно, что Луис Бриден не успел совершить задуманное.

— Брось оружие, Луис, — произнес Джозеф Бриден, — или я убью тебя.

Луис не спешил выполнить его требование.

— Подожди, Джо, — сказал он. — Ответь мне на один вопрос: ты собираешься убить и Уродца?

Де Анца, не сводя глаз с человека под прицелом, вопросительно хмыкнул.

— Разумеется, — ответил Бриден. — Впрочем… что успела рассказать тебе Илза Картер?

— Почти ничего. Я узнал… из других источников.

— Только что ты пытался оглушить меня. Майк, следи за Йенгом.

— Да, — признался Луис. — Видишь ли, я… Ты согласен выслушать?

— Пока я не вижу… — начал Бриден и смешался. — Я пока не решил, убивать тебя или нет. Я все это предполагал, но…

— Я телепатически связан с сознанием Уродца. Я теперь знаю, возможно, гораздо больше, чем ты, если только у нас с тобой не одна и та же мутация, Джо.

— Я вовсе не мутант… — произнес Бриден.

Слова застряли у него в горле, поскольку неожиданная мысль озарила его разум нестерпимо ярким сиянием, и ее блеск заставил Бридена засомневаться. Потом вспышка угасла, и он нерешительно произнес:

— Но… что же это? Что это такое? Я ведь сам избавился от гипноза… И я точно знал, что нужно сделать?

Тем временем внутренний голос напомнил Бридену о тех незначительных мелочах, которые ему пока не удалось привести к общему знаменателю. Что хотел сказать ему доктор перед тем, как умереть? Подозревал ли Спрингфилд о чем-то большем, чем обычный гипноз? Об измененных генах родителей Бридена… А сам Бриден ни разу не усомнился, когда его уверяли, что сам он, безусловно, избежал мутации…

— Пожалуй, я знаю ответ, Джо, — сказал Луис. — Среди вероятностей существует мир, где инстинкт стал доминантой, — он и управляет разумом, и формирует его. Так вот, инстинкт… в том мире это слово обозначает все, что может произойти с живым организмом. Неадекватного, я имею в виду, выходящего за рамки обычных тропизмов и таксисов,[3] встречающихся в животном и растительном мире. Но…

— Ты говоришь обо мне? — обеспокоенно перебил его Бриден.

— В общем, да. У нас подобные явления ни разу не встречались, но скрытые факторы налицо. Ты все-таки мутант, Джо, хоть и латентный, — точнее, был латентным до настоящего момента.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю — я догадываюсь. Зато у меня есть данные, позволяющие предположить нечто, еще абсолютно никому не известное. Я повидал другие миры…

Йенг смотрел и слушал. Его круглое лицо оставалось бесстрастным, а глаза ярко блестели. Де Анца, впившись пальцами в оружейный ствол, удерживал Йенга на мушке с тупым и ошалелым видом. Бриден, крепко сжимая огнемет, почти умоляюще поторопил брата:

— Ну же, Луис. Если это лишь инстинкт…

— На самом деле все это намного тоньше, неуловимее — своего рода высшее знание, происходящее из чувственных ощущений, не всплывающих на поверхность сознания. Те, кто живет в мире с подобной доминантой, знакомы с этим, но не досконально. Назови его ясновидением, предвидением, психокинетической дедукцией или… Я не знаю, Джо! Чем бы оно ни было, некое воздействие заставило его доминировать в твоей психике. Может, гипноз или нервные перегрузки. Все, что я могу сказать: ты хотел этого — и получил. Но самое главное теперь — как ты этим распорядишься.

Бриден, обращаясь главным образом к самому себе, произнес:

— Я и так знал, что надо делать… И сейчас знаю.

Он направил стержень на Луиса, но тот поспешно возразил:

— Обычный инстинкт самосохранения. Как насчет другого аспекта — сохранения вида? Разве ты решишь проблему, если убьешь меня?

— Говори, Луис, — поторопил Бриден. — И будь краток.

Луис бросил оружие на пол, затем отступил на шаг и прислонился к стене.

— Йенг, — позвал он, — послушайте и вы тоже. Я знаю о том, чего вы желаете достичь, гораздо больше, чем вы сами. Уродец многое видит и понимает, но у него не хватает опыта отобразить это наглядно. Пока я находился здесь в бессознательном состоянии, я все время был в контакте с его разумом, с его воспоминаниями и видениями. В их числе видения Омеги и многих других миров. Например, того, где доминируют инстинкты, — должен признаться, весьма процветающего. Но секрет их успеха — в контроле над евгеникой. Были и миры, раздираемые распрями, погруженные в нирвану или в полное небытие. Я не знаю, сколько их; некоторые так далеко, что невозможно ясно разглядеть. А за ними наверняка есть еще, и еще. Но… Так вот: я — мутант, и Уродец — мутант. Он ведь никогда раньше не общался с себе подобными?

— С вашим братом, — ответил Йенг. — Если считать его мутантом.

— Вероятно, Джо не силен в телепатии, — предположил Луис. — Зато у меня явные задатки. Все это время, пока вы удерживали меня под воздействием наркотиков, я был тесно связан с разумом Уродца и могу сказать, что повергло его в такой шок. На него напал отец. Ортегу вывели из себя слова собственного сына. Уродец способен воспринимать планы вероятностей. Он не может перенестись в прошлое или будущее, зато видит места пересечений вероятностной прямой с другими мирами, параллельными линии настоящего времени. На одной из таких прямых Земли не существует: ее разрушила цепная реакция.

По подземному помещению пробежала легкая волна паники. Луис меж тем продолжал:

— Линия прошлого сплошь и рядом пересечена такими вероятностями. При любом кризисе возникает своего рода развилка, и в результате получается не одно, а два вероятных будущих. Многие уже настолько отдалились, что их невозможно уловить — ни Уродцу с его психозрением, ни Ван Бурену с построенным на Омеге аппаратом межвероятностного проникновения. Впрочем, некоторые еще различимы. Примерно столетие назад линия времени вся состояла из таких перепутий. Одни вели к войне, другие — к миру. Вариант, схожий с нашим, предполагал переход полномочий на год к ООН, в то время как Соединенные Штаты вели пропаганду на территориях русского протектората. Но и этот вариант распался на вероятности: согласно одной, мы завоевали Россию, по другой — она сама покорила мир. Последняя из возможностей тоже дает раскол: в одном настоящем Советы правят до сих пор, в другом — нарастающая волна мистицизма и скрытого сопротивления со стороны Индии и Китая подорвала диктат русских изнутри… Только в двух мирах ВКМ сосредоточил власть у себя: в мире Альфа и… назовем его Бетой. Он ближе всего к нам: расхождение произошло около десяти лет назад, и Бета не успела слишком удалиться. Как раз в тот момент на Бете произошла неизвестная вирусная мутация, и там тоже не оказалось необходимых условий для исследовательской работы. Сейчас Бета вымирает… — Луис сделал паузу и потом спокойно закончил: — От чумы. Потому что принимать меры было слишком поздно.

Речь Луиса прошла мимо ушей Де Анцы: он смотрел и слушал, не воспринимая смысла. Но Бриден и Йенг не пропустили ни слова. Йенг сказал:

— В одном из миров цепная реакция привела к всеобщей гибели. А Ван Бурен утверждает, что этого не могло быть.

— Ван Бурен использует механический сканер, а сознание Уродца охватывает более широкие сферы. Он может продвинуться гораздо дальше по линиям вероятностей. Ван Бурен еще не все знает, а я видел тот мир посредством разума Уродца… — Луис обернулся к брату: — Джо, выслушай меня. Мы можем связаться с Ван Буреном, я знаю способ. Я почерпнул эти сведения от Уродца. Йенг не мог добыть их, потому что термины, используемые Ван Буреном, условны и переданы в устной форме. Но я-то видел аппарат, собранный Ван Буреном, видел глазами Уродца. Нам не хватает одной детали. Мы не можем получить эту электронную плату без радиоизотопа, но она нам и не нужна. Ван Бурен использовал такую плату, поскольку у него не было трудностей с материалом, но есть и другая схема, не столь продуктивная, более сложная, — она была ему ни к чему. А нам придется ее применить. Я расскажу инженеру, как сконструировать подходящую деталь. По крайней мере, смогу описать в общих чертах.

— Инженеру? — спросил Йенг, посмотрев на тело, распростертое на полу.

— Де Анца поможет. Или ты, Джо. Но… сперва ты должен сделать выбор. Я свой уже сделал. В нашем мире я сам всегда был уродцем, теперь я это понимаю. Я никогда не знал свободы — интеллектуальной, разумеется, — потому и тупел без дела, и играл в детские игрушки. Да и ты тоже. Что такое охрана Первого реактора? Это сохранение статус-кво. Но я увидел на примере Беты, каков результат его нарушения!

Бриден по-прежнему держал его под прицелом.

— Взрыв ядерного реактора будет означать… может означать гибель для всей планеты.

— Это произошло лишь однажды и в другой реальности. Почему же все другие планы вероятностей не постигла та же судьба? Почему такого не случилось с Омегой, где не один год пытались укротить атомную энергию? Что скажет твоя интуиция?

— Мне думается, — вдруг вмешался Йенг, — что ваш брат должен выбрать между двумя направлениями: самосохранением и сохранением всего человечества. Выбрав первое, он убьет меня — и вас, Луис. Если же он решится на второе…

— Он решится, — перебил его Луис, — если только его способность похожа на ту, что управляет увиденным мной неизвестным миром. Такой инстинкт никогда не смог бы стать доминантным и привести к процветанию, если бы не способствовал вечному сохранению человеческого рода.

— Луис, — обратился к нему Бриден, — удалось ли им на Омеге окончательно победить рак?

— Там я не встретил подобных случаев, — ответил тот, — хотя они, в общем, подходят под мою специфику. Не берусь утверждать наверняка, но, судя по развитости медицинских технологий, которые я наблюдал через разум Уродца, думаю, что удалось.

— Джо! — вдруг вскричал Де Анца. — Чего они от тебя добиваются?!

Ему никто не ответил. Возможно, психологическая установка заставила Майка Де Анцу целиться в Йенга: все же в этом мире, в состоянии статус-кво, Де Анца чувствовал себя на месте, и его разум закостенел, хотя Майк и был моложе Луиса и Джозефа Бриденов.

Скорее всего, первоначальная установка и побудила его попытаться устранить Филиппа Йенга. Зато инстинкт, проснувшийся в Бридене, не дал ему вмешаться, когда он спиной почувствовал приближение Илзы Картер. Она бесшумно вошла в помещение, и мощный залп ее оружия расплавил мозг Майка Де Анцы.

Наперерез ее выстрелу из огнемета Бридена вырвался луч — не смертоносный, а лишь парализующий. Он коснулся руки, в которой Илза сжимала оружие, и металлический стержень ударился об пол с мелодичным звоном, перекрывающим глухой стук от осевшего тела Де Анцы. Девушка удивленно оглядела компанию, потирая онемевшее запястье.

— Подожди, Илза, — поспешно произнес Бриден. — И ты, Луис. Я решился. Ведь я не помешал убить Майка, так?

— Но ты же не видел меня, — возразила Илза. — Ты стоял ко мне спиной.

— Мне не обязательно было видеть: я запомнил силу своего парализующего удара. И я прекрасно знал, когда ты очнешься и что потом предпримешь. Я мог выдать, но… инстинкт, наверное. Вот он и пригодился. Но и Майка я тоже… ценил. Ему повезло больше, чем нам: не придется глядеть на последствия грядущей реорганизации.

Йенг сохранял невозмутимость. Луис спросил:

— Значит, все же человечество?

— Не знаю, — ответил Бриден. — Честно — не знаю. Возможно, дело в бессознательной установке, которую мне внушали все последние месяцы, в повторяющихся снах — тебе о них ничего не известно. Неожиданно для себя я обнаружил, что оказался по другую сторону. Моя работа никогда не значила для меня столько, сколько я о ней воображал. Мне ни разу не предоставлялась возможность…

— Обскакать меня? — улыбнулся Луис.

— Да, — вымолвил Бриден. — Вот она, истина.

— Мне тоже хотелось кое-кого перегнать, — кивнул ему Луис. — Человека, которого я считал невозможным в реальности. Того, кем я мог бы стать в других обстоятельствах, обладая интеллектуальной свободой. Возможно, и сейчас я способен осуществить кое-что из задуманного, хотя, боюсь, по большей части я уже бесполезен, даже если мы сумеем продлить жизнь и я проживу двести лет. Вперед, Джо, постарайся обскакать меня и — удачи! А я попробую перегнать того, кем я мог стать…

Взгляд Луиса остановился на аппарате позади Йенга.

— Джон Ван Бурен, — сказал он, — если бы я родился на Омеге или если бы прошлое этого мира было иным…

Бриден скосил глаза на тело Де Анцы.

— Интеллект и инстинкт, или как там его… — произнес он. — А чувства? Времени не остается. Надо найти способ связаться с Ван Буреном. Луис, что за приспособление ты собирался описать?

Они принялись за работу.

Вскоре цель была достигнута. Языковые барьеры могут препятствовать устному общению между культурами, но помог зрительный контакт, поскольку Луис использовал разум Уродца как библиотеку. Ван Бурену по-прежнему не удавалось проникнуть в сознание испытавшего шок мутанта, зато Луис сумел прочитать воспоминания Уродца, которые явились своего рода справочным материалом. Что касается аппарата двустороннего сообщения, то Джозеф Бриден был достаточно грамотным специалистом и разобрался в схемах и пояснениях, продиктованных Луисом. Итак, в конце концов…

Сообщение было налажено, и разговор между Омегой и Альфой состоялся.

— Итак, условно говоря, ваш мир — Альфа, — заключил Ван Бурен, — а наш — Омега. Они разошлись около ста лет назад. Несомненно, существует неисчислимое множество вариантов развития Земли, но только два из них похожи на Альфу, то есть на ваш мир. Бета отклонилась в другом направлении десять лет назад, когда вышла из-под контроля вирусная мутация. Я не могу связаться с ними, потому что у них нет своего Уродца, с которым можно было бы наладить первоначальный контакт. А есть еще вариант Гамма, отошедший от вашего тридцать пять лет назад, когда уран в реакторе неожиданно достиг критической массы.

— Я видел, — подтвердил Луис.

Йенг подался вперед и спросил:

— Значит, та Земля была уничтожена цепной реакцией?

— О нет. Гамма прекрасно сохранилась. Урановый реактор может взорваться без серьезного ущерба для планеты. Радиус поражения на Гамме составил около ста миль, не больше. Существенно, что за аварией последовал социальный взрыв: различные оппозиционные группы типа нео-культуралистов — подобные были и на Гамме — перешли к мятежу. Прежде могущество ВКМ удерживалось за счет сохранения статус-кво — надежности ядерных реакторов. Люди обычно ожидают защиты от облеченного властью полицейского, но если тот будет пренебрегать использованием оружия или, еще хуже, обратит его против беззащитных граждан… В общем, Гамма погрузилась в хаос, а потом и в анархию. ВКМ пытался бороться за существование и проиграл. В силу вступили волчьи законы. В руках у ВКМ до того были и моральное преимущество, и средства уничтожения, но первое было утрачено после взрыва ядерного реактора, а оружие смастерить не так уж сложно. Все повторилось — атомная бойня, децентрализация (как давным-давно на нашей планете), затем бактериологические войны. Сейчас Гамма понемногу возрождается — времени у них предостаточно. Им уже удалось значительно увеличить продолжительность жизни, поэтому исследователям теперь будет намного легче использовать практический опыт, накопленный, вполне возможно, за сотни лет.

— Они умеют излечивать рак? — спросил Бриден.

— Частично. Он, видите ли, тоже мутирует. У нас…

— У вас есть против него средство?

— Да. Наши мутирующие штаммы, так или иначе, сходны с вашими.

Луис поспешно задал Ван Бурену несколько вопросов и погрузился в сосредоточенную задумчивость.

— Нам это вполне по силам, — наконец вымолвил он.

— Рак излечим, — подтвердил его слова Ван Бурен. — При достаточных затратах и с грамотными специалистами вы сравнительно быстро с ним совладаете.

— Не торопись, Джо, — предостерег Луис. — На успех пока надеяться рано. Я сказал «по силам», что не значит — «немедленно».

— Почему?

— Время плюс оборудование. Пенициллин выращивают не один месяц, а еще потребуются мощности и аппаратура — лазер, ультрафиолет и так далее. Инсулин лечит диабет, но нужен целый промышленный комплекс для получения этого средства из поджелудочных желез забитого скота. Послушай, Омега опережает нас более чем на сотню лет — у нее было достаточно времени и ресурсов на подобные эксперименты. Есть ресурсы и у ВКМ, но Комитет никогда не даст разрешение на исследования; я считаю, что он практически отжил свое. Исследования подразумевают стабильность.

— Но ВКМ обеспечивает стабильность, — задумчиво заметил Бриден.

Йенг недобро глянул на него и спросил:

— Неужели?

— Волшебная палочка помогает в том случае, — вмешался Луис, — когда она у тебя в руках. Мы способны победить рак, но лекарство, подсказанное Ван Буреном, бессильно, пока мы не получим его здесь.

Все замолчали.

— Ван Бурен, вы сказали, что какая-то Земля была все же разрушена цепной реакцией, — вспомнил Йенг. — Что это за история?

— С тех пор, как вы мне сказали, я все раздумываю над тем случаем. Раньше я не рассматривал подобной вероятности. Впрочем…

Его перебил Луис, и они затеяли технический спор, который помог выявить одно важное обстоятельство.

— Уверен, дело как раз в этом, — заявил Ван Бурен. — В некоторых вероятностных вариантах земного развития людям удалось создать искусственные радиоэлементы — разумеется, помимо многочисленных известных изотопов урана. Например, я видел, что в одном из миров — правильно, Луис? — специалисты работали с радиоэлементами, которые нам на Омеге получить не удалось. По-видимому, на той погибшей Земле они и создали такой элемент — настолько мощный и неустойчивый, что цепная реакция вполне могла обратить их мир в прах. И обратила. На Омеге же мы постоянно имеем дело с радиоактивными элементами, знакомыми и вам; их надежность не вызывает сомнений. Взрыв на Первом реакторе наделает много шума — но не больше, чем нужно для ниспровержения ВКМ.

— Если только мне удастся проникнуть в реактор, — вмешался Бриден.

Луис изучающе поглядел на него.

— У тебя в руках новое оружие, Джо. Подключи свой инстинкт, или сверхлогику — или не знаю, как это назвать. Мотив у тебя налицо, энергии хватает. Все должно получиться. Ты интуитивно почувствуешь уже на месте, как это осуществить.

— Да, — согласился Бриден, — наверняка почувствую. Но как быть с физическими барьерами? Я ведь не супермен.

— Ван Бурен, вы могли бы взорвать Первый реактор из своего мира? — спросила Илза.

— Да, мог бы, — ответил тот. — Но тогда обеим нашим планетам конец. Именно поэтому я не могу посетить ваш мир, а вы — мой. Я уже говорил, что энергетические потенциалы наших континуумов слишком различны. Если открыть канал, они сравняются, а перепад напряжений там огромен. Энергия из континуума с более высоким вольтажом немедленно перетечет туда, где напряжение ниже, и в момент их соединения не останется ни Альфы, ни Омеги. Даже разница в несколько вольт вызовет сильный взрыв, выплеска энергии хватит, чтоб вызвать серьезный переполох. А между нами разница куда больше, чем несколько вольт. Мне кажется, теперь все зависит от Джозефа Бридена.

Бриден посмотрел на часы.

11

Для гипноза больше не было необходимости. Обнаруженная Бриденом в себе рецессивная способность стала доминантой и направляла его. Искра, зажегшаяся в разуме, — непогрешимый инстинкт, который помог Бридену пройти психологические тесты.

Это оказалось непросто. Изнурительно. Пока доктор Хоуг с помощниками занимался им, Бриден неотступно думал о Каролине Коул. Неужели та часть сна сбудется? Но он не сможет застрелить Каролину — у него нет оружия. Тем не менее ее придется как-то устранить.

На вопросы теста Бриден реагировал машинально, интуитивно.

— Почему вы вынули руку из инъекционной камеры до того, как вам было введено лекарство?

— Я просто отдернул, потому что почувствовал укол.

Он заранее знал, что такой ответ — самый верный. Хоуг посовещался с медиками.

— Самовнушение? Все же анестетик вводится кожным бустером. Он, видимо, ожидал прикосновения иглы… Не боль, нет — просто тактильное ощущение…

Маргарет. Теперь они борются сообща, на одной стороне, и, наверное, так и должно было произойти. Бриден не встретился с женой: он сразу вылетел в Нью-Йорк, а прямо оттуда — на остров, где расположен подземный зиккурат, эта чудовищная сокровищница. Под ногами по-прежнему молчаливо и тяжко пульсировал Он. Ядерный реактор номер один.

Бриден еще не притронулся к демпферам, но, уверенно проходя череду тестов, он ощущал, что энергетический уровень приближается к критической массе. Неуловимо — ни один из приборов не зафиксировал бы изменений. Но стоило Бридену подойти вплотную…

Стучит! Преодолев гипноблок между разумом и дремлющим монстром, в мозг Бридена вторглось это ирреальное ощущение. Пульсирует!

Неожиданно и внезапно он осознал, что к нему обращается доктор Хоуг:

— Что ж, Бриден, закончим на этом. Заступайте.

— Summa cum laude?[4] — улыбнулся тот.

— Ага, — ответил Хоуг. — И поторопитесь, не то опоздаете.

Он откинулся на спинку стула, а Бриден, кивнув остальным членам комиссии, встал и вышел из кабинета. Пройдя по слепому коридору, он вошел в лифт и нажал на рычаг. Его мозг стремительно развертывал программу действий, ничего конкретно не планируя — лучше положиться на интуицию, — а просто оценивая шансы. Бридену не терпелось узнать, куда же направит его инстинкт, это безотказное средство, а по сути — мутация его организма. А Кэрри? Не хотелось бы убивать ее, как уже пришлось поступить с Де Анцей. Но ведь она нисколько не лучше Майка — человек без фантазии, грамотно справляющийся с рутинной работой… Такому никогда не доверишь разработку и претворение в жизнь новых идей. Она закостенела, она всем довольна. То, что она занимается ядерной физикой, не означает наличия воображения — нынешнее состояние этой науки исключает всякий риск. Впрочем, риска везде хватает…

Его инстинкт подал тревожный сигнал: лифт двигался не вниз, а вверх. Пальцы Бридена непроизвольно забегали по панели управления, беспорядочно переключая контакты, отсоединяя и втыкая куда попало проводки…

Неожиданно инстинкт дал сбой. Панель отъехала в сторону, и Бриден опять увидел перед собой голый слепой коридор. Настороженно озираясь, он медленно углубился в него.

Его ждал вертолет. Дверца за ним захлопнулась, и, пока аппарат набирал высоту, Бриден стоял в кабине и ждал, прислушиваясь к голосу совершенно нового инстинкта.

«Доктор Хоуг что-то заподозрил. Результаты тестов вызвали подозрения и у членов комиссии. Не все, но тем не менее. Перехитрить их не было никакой возможности — решительно никакой. Игра проиграна. Они очень ловко выманили тебя из зиккурата. С того момента, как ты вошел в кабинет доктора Хоуга, путь к урановому реактору был для тебя перекрыт и заказан. Они приняли меры предосторожности. Если бы ты прошел проверку — но ты же ее не прошел. Инстинкт не всемогущ. Этот мир зиждется на разуме, а не на инстинктах. Когда ты восстаешь против непомерной силы, ты неминуемо проигрываешь… Теперь ты под подозрением. Тебя больше не допустят на остров. Тобой займутся, перепроверят — и заставят говорить. Под действием наркотиков ты все расскажешь, и тебе не поможет твой инстинкт, или как еще назвать твой сумасбродный талант. ВКМ всегда одерживает верх, поэтому логичнее пойти на компромисс. Успех подпольного движения целиком зависел от тебя, а ты все провалил. Значит, будущее остается за ВКМ. Выбери компромисс: он сохранит жизнь тебе, Маргарет и вашему ребенку. В Комитете тебя допросят, дознаются правды — и вылечат. Они будут обрабатывать тебя, пока ты не станешь окончательно лоялен к ним. В вероятностном мире, где правит инстинкт или нечто ему подобное, возведенный тамошней евгеникой в средство формирования расы и облика планеты в целом, — там бы ты чувствовал себя на месте. Но только не здесь — не на Альфе. Ты выделяешься среди прочих, ты урод, опасный элемент, подлежащий уничтожению. Твой… инстинкт подсказывает единственно правильный ответ: на данный момент ему лучше снова превратиться из доминантного в рецессивный».

И инстинкт Бридена вновь вернулся к рецессивности. Он утратил былую уверенность и теперь оперировал логическими схемами единственной вероятности.

Через час голос Ван Бурена из динамика возвестил:

— Его схватили. Сейчас начался допрос в Верховном суде. Бриден под наркотическим гипнозом.

Илза, Йенг и Луис Бриден молча слушали. За их спинами в резервуаре неподвижно застыл Уродец. Илза встала и стала прохаживаться туда-сюда. Потом она воскликнула:

— Надо что-то делать!..

Йенг возразил:

— Пока уран в реакторах не достигнет критической массы, у нас нет особых надежд на завершение операции. Предлагаю всем ненадолго рассеяться и затаиться.

— А если атаковать зиккурат — это самоубийство?.. — задумчиво спросила Илза.

— Сами знаете, что толку не будет, — заметил Луис. — Самолет засекут и собьют. К тому же удар по зиккурату не нанесет строению никакого вреда. Разве вы забыли, как он спроектирован?

— Мои вычисления завершены, — констатировал Йенг. — Пока не появятся новые данные. План «Зет-пятнадцать» готов к осуществлению, но он изначально зависел от взрыва реактора. Все ячейки организации ждут указаний — на победу они не рассчитывают, но могли бы пробудить анархические настроения. Увы, у Бридена ничего не вышло…

Все затихли. Ван Бурен меж тем сообщил:

— ВКМ удалось развязать ему язык. Под гипнозом устоять трудно.

— А что же его инстинкт? — резко спросила Илза. — Неужели он не приказал Бридену молчать?

— Инстинкт, предвидение или сверхлогика может оказаться мудрее всех нас, — произнес Йенг.

Девушка направилась к двери.

— Я хотя бы попытаюсь, — бросила она. — Что еще остается делать?

— У тебя есть бомбы? — поинтересовался Йенг. — Что ж… Впрочем, это пустое.

— Ты сдаешься?

— Нет, — ответил тибетец с терпеливым спокойствием.

Луис обратился к Ван Бурену:

— А вы видите какой-то выход? Можно сделать хоть что-нибудь?

— Простите, — ответил тот, — но ваш мир одержим психопатией. Очевидно, что психиатрический больной никогда не излечивается сам — лечение должно осуществляться извне. Но я не могу попасть в ваш мир, и наше оружие в вашем континууме недейственно.

— Тогда откройте канал между Альфой и Омегой! — сердито выкрикнула Илза. — Лучше пусть планета погибнет, чем отправится по пути Гаммы.

— Но при этом и мой мир погибнет, — возразил Ван Бурен.

— Тогда… откройте канал между нами и Гаммой, — предложила Илза. — Наша планета все равно уже пропала, так или иначе. Никто нас не вылечит — ни вы, ни мы сами…

— Ван Бурен! — отрывисто подхватил Луис. — Что скажете на это? Вы можете устранить разрыв между Альфой и Гаммой?

— Да.

— С любой точки на вашей Земле?

— Да.

— А какова разность потенциалов между Альфой и Гаммой?

— Для безопасности явно недостаточна. Варианты разошлись тридцать пять лет назад.

— А разность потенциалов между нашим миром и Бетой? — вкрадчиво поинтересовался Йенг. — Дивергенция произошла всего десять лет назад.

— Около двух вольт, — донесся голос с Омеги. — Сносный баланс сохранился благодаря некоторым стабилизирующим факторам. Да, именно я могу уравнять потенциал вашей Земли, то есть Альфы, с потенциалом Беты и вызвать серьезную заваруху. Не такую опасную, чтоб уничтожить всю планету или даже остров, а лишь…

— Закоротить энергопотенциалы ядерного реактора номер один и некой точки на Бете, — подхватил Луис. — И тогда что?

— Тогда критической массы все еще достигнуть не удастся, — ответил Ван Бурен. — Зато выйдет из строя управление реактором — вот это сработает! К тому же это безопасно — пострадает лишь запретная зона вокруг острова. Прекрасно. Мне нужен примерно час. Йенг, продолжайте ваши расчеты. Я приступаю.

Стучит!

Сердцебиение чудовища глухо отдавалось во всем подземном зиккурате, никому не заметное и не зарегистрированное приборами.

Каролина Коул и ее новый коллега играли в шахматы, время от времени поглядывая на датчики, которые не показывали ничего необычного. Это происходило на Альфе.

На Бете незримо свирепствовали микробные и вирусные мутанты. Они изнуряли мир, и без того все глубже впадающий в хаос, в то время как ВКМ бессильно натягивал поводья, рассыпающиеся в руках.

На Омеге Ван Бурен на скорую руку собирал свой аппарат.

На Альфе, в Верховном суде, лучшие специалисты ВКМ допрашивали Джозефа Бридена и уже запускали выверенный полицейский механизм для безотлагательных мер против подпольщиков.

А в зиккурате затаился монстр, похожий на раковую опухоль — некогда доброкачественную, но за сотню лет обратившуюся в злокачественную саркому. Он напоминал также два новообразования в теле Маргарет Бриден: одно, дарующее жизнь, — в матке, другое, латентное и рождающее метастазы, — в ее крови. Психопатический, ничего не подозревающий мир замер в ожидании, пока Ван Бурен приготовит свою электрошоковую терапию. Пациент не может излечиться сам, но шок извне…

Последний штрих — и Ван Бурен открыл канал между Альфой и Омегой. Энергопотенциалы двух вероятностных континуумов, отныне не отделенных друг от друга, встретились и уравнялись. Всего два вольта разницы — но этого было достаточно, чтобы довести уран в первом реакторе до критической массы.

Уродец в резервуаре разинул рот и вскрикнул.

Полтора месяца спустя Луис Бриден сидел у передатчика и беседовал с Ван Буреном. Организация, как никогда ранее, нуждалась в рекомендациях с Омеги. Слишком много последовало изменений — больше, чем они предполагали. Но Ван Бурен казался невозмутимым.

— Все идет по плану, — успокоил он. — Для сравнения у нас имеется еще один вероятностный мир. Вы говорите, что подступает бактериологическая война, — это нормальный ход развития.

— Надеюсь, мы выживем, — заметил Луис.

— Многие выживут, да. А беды и невзгоды… можно перенести.

— Ортега не перенес.

— Но ведь вы все же нашли средство против нового вируса ринита, — возразил Ван Бурен. — И вы бы вылечили его, будь он жив. А теперь поможете остальным.

Он сказал правду. Кто-то умирал, а кто-то выживал, иногда совершенно непредсказуемо. Уродец не только выжил, но и поправился, вышел из коматозного ступора и обрел здравый ум. Он каким-то образом ощутил или угадал ядерный взрыв на острове и рассудил, что эта планета не погибнет от цепной реакции. Гибель постигла другую Землю, где, очевидно, использовали другой, искусственный и неустойчивый элемент или изотоп. Итак, Уродец излечился и охотно помогал в делах, хотя по-прежнему не мог выйти из своего резервуара.

Тем не менее Ортега пал жертвой мутировавшего вируса ринита, а весь мир к тому времени поглотили хаос и анархия. С момента децентрализации прошла не одна неделя. ВКМ теперь был одной из немногочисленных группировок, отстаивавших право на власть. В их борьбу вплетались усилия подпольщиков, пока еще разрозненные, но ловко поворачивающие калейдоскоп событий, едва намечалась тенденция к установлению неверной картины.

Илза Картер выжила и активно участвовала в деятельности организации. И Джозеф Бриден остался жив: в общей суматохе было нетрудно организовать его побег из заточения из-под носа растерянного ВКМ. Он тоже оказался полезен общему делу — он искал новые сферы применения своих способностей, хотя на полную самореализацию мог рассчитывать только после окончания войн. Выжила и Маргарет — в уединении, среди Скалистых гор, она нянчила дочурку, которая не обнаруживала никаких признаков болезни или мутации.

Шоковая терапия помогла. Вероятно, пациент уже достиг стадии наркосинтеза пентотала, то есть испытывал катарсис.

— Я сейчас как раз работаю над увеличением продолжительности жизни, — сообщил Луис. — У нас пока не хватает оборудования, но со временем оно появится. Как бы там ни было, главная задача на данный момент — найти защиту от приближающейся биологической атаки.

— Наблюдение за другими вероятностными мирами поможет вам, — повторил Ван Бурен.

Луис, глядя на хитросплетение проводков в передатчике, кивнул и вновь попытался представить лицо Ван Бурена таким, каким видел его в сознании Уродца. Оно было очень похоже на его собственное, хотя и не абсолютно. К удивлению тех немногих, кто мог провести сравнение, за последний месяц выражение лица Луиса изменилось настолько, что сходство стало разительным, хотя основное различие сохранилось. Луис всегда будет чуть-чуть отставать. Сейчас у него появился шанс наверстать упущенное, и в будущем этот шанс упрочится, если эксперимент с генами, отвечающими за долголетие, пройдет успешно.

Уродец телепатически вызвал Луиса. Тот вместе с Ван Буреном проник к нему в сознание, и непривычным, интравероятностным зрением оба увидели Землю в том виде, который ранее ускользал от их восприятия, — механическому сканеру Ван Бурена явно недоставало мощности.

— Какая красота, — восхитился Луис. — У нас когда-нибудь будет так же. На одном из перекрестков они свернули на верный путь — интересно, где?

— Перекрестков великое множество, Луис, — заметил Ван Бурен. — Одни важны, другие — не очень. Думаю, у нас главный был в девятьсот сорок пятом: возможно, не пришлось бы сбрасывать атомную бомбу на Хиросиму, если бы японская эскадрилья смертников не атаковала Вашингтон.

— А мы бы сбросили. Нас считают сентиментальной нацией, но мы бы, скорее всего, все равно так поступили.

— Не верю. Нам пришлось пройти через разруху в собственной стране, чтобы понять, каково это. Невозможно объяснить людям, что такое война, на словах или по картинкам. Та бомбардировка была нужна — иначе мы бы так и не поняли опасность ядерной энергии и не научились держать ее под контролем. Мы вынуждены были сделать выбор и следовать ему, а не кокетничать с политическими и прочими отжившими предрассудками. Сто лет назад существовало множество развилок, но главная из них, я считаю, совпала с бомбардировкой Вашингтона. Ведь есть миры, где Вашингтон не пострадал!

— Да, — задумчиво произнес Луис.

Некая мысль увернулась и исчезла в горниле пылающего воспоминания — неизменно ослепительного, когда бы оно ни возникало в мозгу. Раньше была одна Земля.

Ван Бурен продолжил:

— Теперь мы уже можем сказать, что случилось с другими вариантами, какие пути они избрали. Не все эти пути привели к упадку. Другие… им помогать слишком поздно. И сто лет назад было поздно.

Луис с усилием вырвался из сияющего кошмара того воспоминания.

— «И все „вчера“ безумцам освещали…» — произнес он.

— «…путь к пыльной смерти»,[5] — закончил Ван Бурен. — Нет, Луис, это не так. А если и так — что ж, пока они стояли на распутье, у них был выбор. Но они предпочли самоубийство. Забудь же о них как о несущественном.

— Человек всегда думает, что будет еще одна попытка, — не успокаивался Луис. — Но ядерная энергия не дает такой попытки, или я не прав? Ошибки…

— Забудем о них, — повторил Ван Бурен. — Они несущественны.

Планета — шахматная доска

1

Ручка на двери открыла голубой глаз и уставилась на него. Камерон отдернул руку и остолбенело вытаращился на нее.

Больше ничего не произошло, и он отступил в сторону. Черный зрачок глаза переместился за ним. Его разглядывали.

Демонстративно повернувшись к двери спиной, он медленно прошел к окну, и выпуклое стекло стало прозрачным. Остановившись перед ним, он проверил двумя пальцами пульс, одновременно автоматически считая вдохи.

За окном расстилался зеленый холмистый пейзаж, испещренный темными пятнами тени — это по небу плыли облака. Под золотистыми лучами солнца светлели весенние цветы на склонах холмов, по голубому небу беззвучно летел вертолет.

Полный седоволосый мужчина закончил считать свой пульс и ждал, оттягивая момент, когда должен будет повернуться. Он задумчиво смотрел на сельский пейзаж, потом с тихим недовольным ворчанием коснулся кнопки. Стекло сдвинулось в сторону и исчезло в стене.

За окном тянулся грохочущий красноватый сумрак.

В темноте, окутывающей подземный город, маячили контуры огромных угловатых колоссов из камня и металла. Где-то далеко в глубине ритмичное посапывание сливалось в далекий рев; в перестук титанических насосов вплетались механические хрипы. Время от времени мрак разгоняли молнии электростатических разрядов, но они жили слишком мало, чтобы высветить мелкие детали Нижнего Чикаго.

Камерон высунулся, задирая голову. Вверху был лишь густой мрак, время от времени освещаемый ожерельями белых молний, пробегающих по каменному небосклону, внизу — совсем уж непроницаемая тьма. Именно это и было реальностью. Массивные машины являли прочный фундамент, на котором покоился весь нынешний мир. Камерон, воспрянув духом, отступил и задвинул стекло. За окном вновь распростерся пейзаж — зеленые холмы и небо с облаками.

Камерон отвернулся. Дверная ручка была только ручкой и ничем больше. Простым по форме, увесистым куском металла. Обойдя стол, он быстро направился к двери, вытянул руку и решительно сомкнул пальцы на ручке. Пальцы не встретили привычного сопротивления. Под рукой был не металл, а какой-то студень.

Роберт Камерон, Гражданский Директор Департамента Психометрии, вернулся за свой стол, сел, вытащил из ящика бутылку и плеснул себе порцию. Глаза его бегали по столешнице, не в силах остановиться хотя бы на мгновенье. Он нажал клавишу.

В кабинет вошел доверенный секретарь Камерона Бен Дю Броз, невысокий, плотный мужчина лет тридцати, с голубыми глазами и взъерошенными волосами цвета тоффи «Конфета типа ириски». Не похоже было, чтобы у него возникли какие-то сложности с дверной ручкой. Камерон старался не смотреть ему в глаза.

— Я заметил, что мой монитор выключен, — обвиняюще проговорил он. Это вы сделали? Дю Броз усмехнулся.

— Но какая разница, шеф? Все равно все звонки снаружи проходят через мой коммутатор.

— Не все, — буркнул Камерон. — Те, что из Главного Штаба — нет. Вы много на себя берете. Где Сет?

— Понятия не имею, — ответил Дю Броз, слегка хмуря лоб. — Я бы сам хотел знать. Он…

— Помолчите. — Камерон переключил монитор на прием и тут же раздался истерический сигнал вызова. Директор с осуждением посмотрел на секретаря. Дю Броз заметил грозные морщины на лбу начальника и почувствовал в желудке спазм холодной, безумной паники. Мелькнула даже отчаянная мысль разбить монитор… впрочем, сейчас не спасло бы и это. Куда подевался Сет!

— Шифратор, — произнес голос из динамика.

— Шифратор включен, — буркнул в ответ Камерон. Его сильные пальцы с торчащими суставами пробежали по клавиатуре. На экране монитора появилось лицо.

— Камерон? — спросил Военный Секретарь. — Что там творится в вашей конторе? Я ищу вас, ищу…

— Вот и нашли. Должно быть, дело важное, раз вы используете эту линию. Что случилось?

— Это разговор не для телемонитора. Даже с шифратором. Возможно, я ошибся, посвятив в дело вашего Дю Броза. Можно ему доверять?

Камерон поймал равнодушный взгляд Дю Броза.

— Да, — медленно сказал он. — У меня нет к нему претензий. Итак?

— Через полчаса у вас будет мой человек. Я хочу, чтобы вы взглянули кое на что. Меры предосторожности обычные. И безоговорочный приоритет. Вы поняли?

— Я буду ждать, Календер, — сказал директор и выключил аппарат. Положив ладони на стол, он принялся разглядывать ногти.

— Ну что ж, отдайте меня под суд, — заговорил Дю Броз.

— Когда Календер был здесь?

— Сегодня утром. Послушайте, шеф, я сделал это нарочно, у меня была причина. Я пытался все объяснить Календеру, но он просто болван, а у меня слишком мало звезд на погонах, чтобы переубедить его.

— Что он вам сказал?

— Об этом, мне кажется, вы пока не должны знать. Сет тоже согласен со мной по этому вопросу, а уж ему-то вы доверяете. И вообще, я с отличием прошел все психотссты, иначе меня бы здесь не было. Мы имеем дело с психологической проблемой, а обстоятельства требуют не посвящать вас в дело, пока…

— Пока что?

Дю Броз отгрыз заусенец на большом пальце.

— Пока я еще раз не поговорю с Сетом. Очень важно, чтобы вы не были замешаны в это дело; оно выглядит слишком парадоксально. Я могу и ошибаться, но если я прав… вы даже не представляете, что это такое!

— Значит, вы считаете, что Календер ошибается, обращаясь с этим напрямую ко мне, — буркнул Камерон. — Почему?

— Именно этого я и не хочу вам говорить. Если скажу, все… все пойдет прахом.

Камерон вздохнул и потер ладонью лоб.

— Забудем об этом, — устало сказал он. — Бен, этим департаментом руковожу я. И я несу ответственность за все, что здесь происходит. — Он умолк и быстро взглянул на Дю Броза. — Это слово, похоже, имеет для тебя большое эмоциональное значение.

— Какое слово? — бесцветным голосом спросил Дю Броз.

— Ответственность. Ты странно среагировал на него.

— Меня укусила блоха.

— Вот как? Во всяком случае, слушай вот что: если возникает вопрос, касающийся Департамента Психометрии, к тому же вопрос, имеющий безоговорочный приоритет, я должен знать о нем. Война не кончится, если я уйду в отпуск.

Дю Броз взял со стола бутылку и встряхнул ее.

— Можешь глотнуть, — предложил Камерон, подсовывая ему пустой бокал. Секретарь налил себе янтарной жидкости и незаметно для Камерона опустил в нее таблетку.

Однако пить не стал — поднял бокал, понюхал и отставил.

— Пожалуй, рановато для меня. Лучше всего мне пьется ночью. Вы представляете, где можно найти Сета?

— Да помолчите вы, — буркнул Камерон, уставившись на бокал невидящим взглядом. Дю Броз подошел к окну и посмотрел на сельский пейзаж.

— Кажется, дождь идет.

— Здесь, внизу, не бывает дождей, — ответил Камерон. — Нет у них на это права.

— Но на поверхности… взгляните. Кстати, вы позволите мне сопровождать вас?

— Нет.

— Почему?

— Потому что меня мутит, когда я смотрю на вас! — рявкнул Камерон.

Дю Броз пожал плечами и направился к двери. Взявшись за ручку, он почувствовал на себе внимательный взгляд директора, но не обернулся.

Закрыв за собой дверь, он пошел в центр связи, игнорируя чувственный взгляд девушки, сидевшей перед пультом, мигавшим разноцветными лампочками.

— Найдите мне Сета Пелла, — распорядился он, ясно слыша тупое бессилие в собственном голосе. — Ищите везде… пока не найдете.

— Что-то важное?

— Да-а… очень!

— По общему каналу связи?

— Я… нет. — Дю Броз машинально пригладил пальцами шевелюру. — Мне нельзя, у меня нет разрешения. Вы думаете, эти болваны наверху позволят…

— Шеф мог бы это уладить.

— Это вам только кажется. Лучше не рисковать, Сэлли. Вы уж постарайтесь. Возможно, я выйду ненадолго, а вы узнайте, где можно найти Сета.

— Что-то случилось, — констатировала Сэлли.

Дю Броз одарил ее вымученной улыбкой и отвернулся. Молясь про себя, он вновь вошел в кабинет Камерона.

Директор стоял у открытого окна, вглядываясь в красноватый сумрак снаружи. Дю Броз украдкой посмотрел на стол. Виски в б жале уже не было, и Дю Броз почувствовал мгновенную дрожь облегчения. Но даже теперь…

Камерон не товернулся к нему, он просто спросил:

— Кто там?

Новичок не заметил бы разницы в голосе директора, но Дю Броз не был новичком. Он хорошо знал, что алкалоид уже добрался по системе кровообращения до мозга Камерона.

— Это я, Бен.

— Ага.

Дю Броз смотрел на тучную фигуру — шеф слегка пошатывался. Впрочем, это ненадолго: период дезориентации был очень короток. Он благословил случайность, из-за которой в кармане оказалась пачка «Глупого Джека». Собственно, это было не совсем случайностью — их носили с собой большинство военных. Когда работаешь по ненормированному, максимально уплотненному графику, начинаешь постепенно спиваться, а похмелье становится профессиональным заболеванием. Некий одаренный химик, экспериментируя в свободное время с алкалоидами, изобрел «Глупого Джека»: небольшие таблетки без вкуса, сравнимые по действию со стопроцентным шотландским виски. Они вызывали и поддерживали розовый жар синтетической эйфории, популярной с тех пор, как человек впервые заметил ферментизацию винограда. Это была одна из причин, по которым работники военного департамента мирились с работой до упаду над бесконечными заданиями, в долгом клинче, тянущемся с тех пор, как оба народа децентрализовались и окопались. Интересное дело: человечество жило, пожалуй, безопаснее и богаче, чем до войны; планированием и ведением военных действий занимался исключительно Главный Штаб и подчиненные ему органы. В небывало специализированной войне есть место только для специалистов: ведь ни одна страна уже не использовала для сражений солдат. Даже сержанты были из металла.

Ситуация эта была бы невозможна без импульса, который дала Вторая Мировая война. Как первая мировая война привела к использованию воздушных сил во втором глобальном конфликте, так война сороковых годов двадцатого века стала толчком к развитию различных отраслей техники — и электроники среди прочего. И когда началась первая массированная атака фалангистов на другую половину планеты, западное полушарие оказалось готово не только отразить ее, но и привести в действие собственную военную машину с изумительной скоростью и точностью.

Войне не нужны мотивы. Однако мотивом, стоявшим за нападением фалангистов, был, прежде всего, империализм. Они были гибридной расой, как некогда американцы; на пепелище второй мировой войны возник новый народ. Запутанный узел общественных, политических и экономических связей в Европе породил совершенно новую страну. В жилах фалангистов текла смешанная кровь дюжины народов — хорватов, немцев, испанцев, русских, французов, англичан. Фалангисты были эмигрантами, они стекались со всей Европы в свободное государство с произвольно установленными и хорошо охраняемыми границами. Это был плавильный тигель народов.

В конце концов фалангисты объединились, приняв название, пришедшее из Испании, усвоив немецкую технику и японскую философию. Они представляли собой такую смесь, как ни один народ до них; в этом котле, под которым развели огонь, перемешались между собой и черные, и желтые, и белые. Они провозгласили расовое единство, за что враги называли их дворнягами, и нелегко было разобраться на чьей стороне правда. Американские котонисты некогда покоряли Дальний Запад, но для фалангистов ничего подобного уже не осталось.

И вот наконец два великих народа на целые десятилетия сцепились в войне, идущей с переменным успехом приставив друг другу ножи к бронированным горлам. Экономика обеих стран постепенно приспособилась к военным условиям… и это привело к появлению штучек вроде «Глупого Джека»!

Производство «Глупого Джека» финансировал Отдел Общественного Настроения, поддерживаемый Департаментом Психометрии. Существовало также множество других быстродействующих заменителей, которые поддерживали дух людей, работающих на военную машину. К примеру, «Гусиная Кожа», вызывающая мгновенный эмоциональный шок у тех, кому не хватает впечатлений, получаемых от субъективных фильмов. А еще «Крепкий Сон» и Сказочные Страны, которые могли отчасти компенсировать отсутствие детей или домашних животных — и даже выполнять роль психотропных средств. Немногие могли продолжать жить с комплексом неполноценности, когда ничто не мешало стать Иеговой в фантастически убедительных иллюзиях собственных маленьких мирков, населенных существами, которых ты сам придумываешь и создаешь. Они не были живыми существами: просто куклы, но такой сложной конструкции, что многие люди, смотря на Сказочную Страну, пробуждающуюся к жизни под их пальцами, нажимающими клавиши на пульте управления, с большим трудом решались вернуться в реальный мир. Эти устройства были идеальным способом бегства от действительности.

Дю Броз внимательно следил за Камероном, он хотел покончить с делом, пока тот еще дезориентирован.

— Нам нужно приготовиться.

— Нам?

— Значит, вы передумали? — Дю Броз изобразил удивление. — Уже не хотите, чтобы я пошел с вами?

— О, разве я… я думал…

— Лучше не оставлять окно открытым. В наше отсутствие может налететь всякая дрянь.

— В Нижнем Чикаго нет никаких опасных газов, — буркнул Камерон, спокойно отнесясь к тому, что Дю Броз будет его сопровождать. — Даже в Пространстве.

— Согласен, но там хватает зловонных выделений, — сказал Дю Броз.

— Это подземный город…

— Да. Независимо от уровня развития техники он остается подземным. Но ведь это вы ввели в обращение сканирующие окна, так почему сами ими не пользуетесь?

Камерон задвинул стекло и взглянул на зеленые холмы, покрытые тенью густеющих дождевых облаков.

— Я не страдаю клаустрофобией, — сказал он. — Могу месяцами находиться под землей, и ничего со мной не будет.

— Со мной дело обстоит хуже…

Дю Броз отметил, что Камерон хорошо держится после таблетки. Это было здорово: ему вовсе не хотелось, чтобы директор напился до беспамятства планы Дю Броза были рассчитаны надолго вперед. Посланник Военного Секретаря, вероятно, даже не заметит возбуждения Камерона. Дю Броз вдруг вспомнил, что нужно угостить шефа пастилкой для освежения дыхания, прежде чем…

Он успел как раз вовремя. В кабинет после обязательной проверки личности ввели худого мужчину со злым лицом и двумя пистолетами на поясе.

— Меня зовут Лок, — представился он. — Вы готовы, мистер Камерон?

— Да. — Директор уже был в норме. — Куда мы едем?

— В санаторий.

— На поверхность?

— Да, на поверхность.

Камерон кивнул и двинулся к двери, потом остановился и нахмурился.

— Ну, в чем дело? — поторопил он.

— Извините. — Док открыл дверь и пропустил Камерона вперед. Когда Дю Броз хотел последовать за ним, посланник правительства преградил ему путь.

— А вы не…

— Все в порядке. Лок покачал головой.

— Мистер Камерон, этот человек идет с еами? Директор оглянулся с удивленным выражением на лице.

— Он… что? Да, да, он едет с нами.

— Как скажете. — Лицо мужчины стало еще злее, однако он пропустил Дю Броза и сам вышел следом.

Когда они проходили через центр связи, секретарь вопросительно взглянул на Сэлли. Девушка пожала плечами, и Дю Броз глубоко вздохнул. Итак, все ложилось на его плечи. А он очень боялся того, что могло произойти в санатории.

Лифт доставил их на нижний уровень, и там командование принял Лок. Следом за ним они дошли до скоростной трассы. Усевшись в кресло, Дю Броз попытался расслабиться. Он смотрел, как задвигается над их головами подсвеченный потолок цвета старой слоновой кости, но это гладкое синтетическое вещество не было преградой его мыслям. Они проникали сквозь него в грохочущий мрак Пространства, где машины, пульсирующие ритмом города, заполняли эту бездну своей шумной жизнью. Там не было ни одного человека. Люди, обслуживающие машины, с удобствами сидели в искусственном климате звуконепроницаемых зданий, а сканирующие окна создавали иллюзию, будто находишься на поверхности. Если не открывать окон, можно было провести в Нижнем Чикаго всю жизнь, не отдавая себе отчета в том, что находишься почти в двух километрах под землей.

Одной из главных проблем была клаустрофобия. Прежде чем с нею было покончено, многие неврозы переродились в настоящие психозы. Неврозы эти мучили только людей, работающих на войну, поскольку большей части гражданского населения вовсе не обязательно было жить под землей. Децентрализация надежно защищала их; никто не станет бомбить мелкие поселки.

— Здесь мы пересядем, — через плечо бросил Лок, и Дю Броз коснулся кнопки под подлокотником своего кресла. Три кресла соскользнули с полосы быстрого движения на стоянку, затормозили и остановились. Лок молча провел своих спутников в пневмовагон, закрыл дверь и потянулся к пульту управления. Дю Броз ухватился за поручень в тот самый момент, когда тонкий палец передвинул рычажок ускорения на максимум.

Желудок его прижало к позвоночнику; после мгновенной темноты в глазах зрение вернулось вновь. Дю Броз автоматически начал старую игру, которой грешил каждый военный — безнадежные попытки сориентироваться и угадать направление, в котором мчится пневмовагон. Разумеется, это было невозможно. Только двадцать человек — высшие офицеры Главного Штаба знали, ще находится Нижний Чикаго. Лабиринт туннелей, отходящих от города, кончался порой в местах, отстоящих от него до тысячи километров. Кроме того, туннели эти располагались так хитро, что поездка куда угодно занимала ровно пятнадцать минут.

Нижний Чикаго мог находиться под хлебными нивами Индианы, под озером Гурон или под руинами Старого Чикаго — вот и все, что было известно. Достаточно было явиться к одним из Ворот, пройти идентификацию и сесть в пневмовагон. Через четверть часа ты уже был в Нижнем Чикаго. Вот так просто. Та же система — средство предосторожности от сверлящих бомб — была принята во всех подземных городах. Применялись и другие способы, но Дю Броз плохо в них разбирался. Ему сказали, что триангуляционная пеленгация города невозможна, и он просто принял этот факт к сведению. Современная война больше напоминала игру в шахматы, чем чреду битв.

Вагончик остановился, и они прошли по небольшому коридору до кабины вертолета. Засвистели лопасти, рассекая воздух. Машина поднялась в воздух и повернулась на месте на сорок пять градусов. Дю Броз увидел в иллюминатор перистые ветви деревьев. Когда они взлетели повыше, под ними раскинулся сожженный солнцем холмистый пейзаж. Дю Броз задумался, какой это штат. Иллинойс? Индиана? Огайо?

Вдруг он наклонился, обеспокоенный — что-то там было…

— Да? — Камерон взглянул на него.

Дю Броз быстро повернул ручку на оправе иллюминатора, и пластик посредине стал толще, образовав линзу, приближающую удаленный участок. Посмотрев через нее, секретарь успокоился.

— Осечка, — бросил через плечо Лок; Дю Брозу сперва показалось, что тот не заметил его движения.

— Это просто один из куполов, — буркнул Камерон, поудобнее устраиваясь в кресле. Однако Дю Броз не сводил взгляда с эродированного серебристого образования, торчавшего из склона холма.

Это была полусфера диаметром около тридцати метров. По всей Америке их было разбросано общим счетом семьдесят четыре, и все абсолютно одинаковые. Дю Броз уже и не помнил, когда они были идеально зеркальными куполами; ему исполнилось восемь лет, когда они внезапно возникли ниоткуда, все разом, необъяснимые в своей тайне, которую так и не удалось разгадать. Никто не сумел проникнуть внутрь, ничего и никогда из них не появилось. Семьдесят четыре сверкающие полусферы появились словно из-под земли, вызвав замешательство, граничащее с паникой. Многие тогда думали, что это очередное секретное оружие противника.

В любой момент ожидали взрыва этих образований. На время, пока эксперты пытались разобраться с ними, все гражданские лица в радиусе пятидесяти километров были эвакуированы. Миновал год, а специалисты так ни к чему и не пришли.

Они ковырялись с этими куполами еще лет пять, но уже без прежнего энтузиазма.

А потом на безупречной глади куполов начала сказываться эрозия. Полированная поверхность постепенно покрылась царапинами. Эта паутина разрасталась подобно сети трещин на отражающем слое зеркала, и через какоето время купола стали сплошь матовыми и потрескались. Тогда стало возможно заглянуть внутрь их, но там ничего не оказалось — одна земля.

Однако никто так и не смог войти в купол. Вход в них преграждала какая-то неведомая сила, что-то вроде овеществленной энергии, создающей непроницаемый барьер для твердых тел.

Уже давно общественное мнение, по-прежнему считающее эти таинственные предметы секретным оружием врага, которое почему-то не сработало, окрестило их Осечками. И название прижилось.

— Осечка, — повторил Лок и включил вспомогательные ракетные двигатели. Пейзаж внизу расплылся и исчез.

Дю Броз посмотрел на Камерона, гадая, долго ли еще продлится действие алкалоида. «Глупый Джек» был не таким уж безотказным средством. Случалось…

Впрочем, спокойное, расслабленное лицо директора развеяло его опасения. Все будет хорошо. Должно быть…

А Камерон смотрел на альтиметр, и циферблат улыбался ему.

2

Доктор Ломар Бренн, ведущий невропатолог санатория, был коренастым, живым мужчиной с навощенными усами и блестящими черными волосами. У него была привычка глотать окончания слов, отчего он казался более жестким, чем был на самом деле. Сейчас он чуть прищурился при виде Камерона, но если даже и заметил возбуждение директора, то не подал виду.

— Привет, Камерон, — воскликнул он, бросая на стол пачку историй болезни. — Я ждал тебя. Как дела, Дю Броз?

Камерон улыбнулся.

— Моя миссия настолько секретная, Бренн, что я даже не знаю, зачем явился сюда.

— Ну что ж… зато я знаю. Ты здесь затем, чтобы изучить случай Эм-двести четыре.

Директор ткнул пальцем в экран монитора на стене. На нем был виден пациент, нервно крутящийся на стуле, а расположенный чуть выше овальный вспомогательный экран, показывал лицо мужчины крупным планом. Из динамика доносился тихий голос:

— Они за мной ходили, и с птицами бродили, а шелест деревьев тревожит и множит, слова всегда слова…

Бренн выключил монитор. Катушка с лентой перестала вращаться, голос умолк.

— Это не он, — объяснил врач — Это…

— Dementia praecox, верно?

— Да, именно так. Дезориентация, рифмование слов — в общем, все так обычно. С лечением не будет никаких проблем. Два месяца, и он вернется на поверхность.

Это была обычная процедура лечения пациента с психическими отклонениями, прошедших курс в подземном городе-госпитале. Их отдавали под опеку специально подобранным людям, и лечение продолжалось в нормальных условиях. Дю Броз познакомился с этой системой, работая психологом.

Бренн казался слегка смущенным. Он заметил эйфорию Камерона, но решил воздержаться от комментариев в присутствии Дю Броза и Лока.

— Взглянем на этого Эм-двести четвертого, — сказал он.

— Его данные секретны? — спросил Камерон.

— Это не мое дело. Не беспокойся, Военный Секретарь потом все тебе объяснит. Я должен просто показать тебе пациента. Мистер Лок, подождите, пожалуйста, здесь…

Тот кивнул и уселся в кресло, а Бренн вывел Камерона и Дю Броза в холодный коридор, залитый мягким светом.

— Это мой собственный пациент. Никто, кроме меня, его не навещает, если не считать двух санитаров. Разумеется, он под постоянным присмотром.

— Агрессивен?

— Нет, — ответил Бренн. — Это… собственно, это не моя специализация. Этот человек… — Он повернул ключ в замке. — Сюда. У этого человека бывают галлюцинации. Это был бы совершенно обычный случай, если бы не одна деталь.

Камерон кашлянул.

— И каков же диагноз?

— Мы подозреваем паранойю. Он принял другую личность. Довольно… гмм… экзальтированную.

— Христос?

— Нет. Пациентов, называющих себя Христами, у нас много. Эм-двести четвертый уверяет, что он Магомет.

— Симптомы?

— Пассивен, его приходится кормить внутривенно. Понимаешь, он Магомет после смерти Магомета.

— Старая песня, — прокомментировал Камерон. — Возврат в материнское лоно… бегство от действительности.

— В какой он обычно позе? — спросил Дю Броз, и Бренн одобрительно кивнул.

— Вот именно. Он не принимает позу плода. Лежит на спине, ноги выпрямлены, руки скрещены на груди. Неконтактен. Глаза постоянно закрыты. — Невропатолог повернул ключ в замке очередной двери. — Мы держим его в изоляторе. Санитар!

Они вошли в палату, где их приветствовал плотный рыжеволосый мужчина. В углу стоял небольшой столик; оборудование для внутривенного кормления находилось под стеклянным колпаком, а в противоположной стене виднелась пластиковая дверь с прозрачными стеклами. Санитар указал на эту дверь.

— Пациент на обследовании, сэр.

— Там какой-то технарь, — обратился Бренн к Камерону. — Ничего общего с медициной. Кажется, физик.

Дю Броз уставился на шестиступенную стремянку, совершенно не подходившую к стерильной палате. Пластиковая дверь открылась, из нее выскочил взъерошенный человечек, посмотрел на них сквозь толстые стекла очков, после чего со словами: «Вот что мне нужно» схватил стремянку и исчез.

— Ну, хорошо, — сказал Бренн. — Взглянем на него. Соседнее помещение оказалось изолятором, но достаточно комфортабельным. Кровать отодвинули от стены, на полу стояли приборы, а физик как раз толкал стремянку к постели.

Эм-двести четвертый лежал навзничь с руками, сложенными на груди и закрытыми глазами, а его изборожденное морщинами лицо было идеально пустым, ничего не выражало. Точнее, он не лежал на кровати, а висел в воздухе, метрах в полутора над ней.

Дю Броз машинально поискал взглядом веревки, хотя знал, что здесь не место подобным фокусам. Веревок, конечно же, не было. Не было под Эм-двести четвертым ни стекла, ни пластика. Он… левитировал.

— Ну, что скажете? — спросил Бренн.

— Гроб Магомета… подвешенный между небом и землей, — пробормотал Камерон. — Как это сделано, Бренн?

Доктор тронул усы.

— Это не моя специальность. Мы проводили самые обычные исследования: морфология, анализ мочи, электрокардиограмма, обмен веществ… и здорово с ним намучились. Он поморщился. — Пришлось привязывать его ремнями к кровати, чтобы сделать рентген. Он… висит в воздухе!

Физик, балансируя на стремянке, проделывал таинственные манипуляции с проводами и зондами. Потом сдавленно вскрикнул. Дю Броз следил, как физик медленно перемещает взад-вперед какой-то прибор.

— Это бессмысленно, — выдавал он.

— Он здесь со вчерашнего утра, — сказал Бренн. — Его нашли в лаборатории, он висел в воздухе. Уже тогда он вел себя странно, но еще разговаривал. Тогда он и сказал, будто является Магометом, а спустя полчаса перестал реагировать на окружающее.

— Как вы его сюда доставили? — спросил Дю Броз.

— Так же, как доставили бы воздушный шар, — ответил доктор, дергая кончик уса. — Его можно перемещать куда угодно, но если отпустить, он вновь взмывает вверх.

Камерон внимательно разглядывал пациента номер Эм-двести четыре.

— Ему около сорока лет… Вы обратили внимание на его ногти?

— Обратил, — сказал Бренн. — Не далее недели назад они были вполне ухоженными.

— Чем он занимался эту последнюю неделю?

— Работал, но над чем — меня не информировали. Военная тайна.

— Значит… он открыл способ нейтрализации тяготения… и шок, вызванный этим открытием… Нет, он был бы готов к такому результату. А если работал, скажем, над прицелом и вдруг заметил, что парит в воздухе… — Камерон нахмурился. — Но как может человек…

— Он не может, — заметил физик со стремянки. — Это просто невозможно. Даже в теории для создания антигравитационной силы нужны какие-то машины. Мой прибор сходит с ума.

— То есть? — не понял Камерон. Физик повернул прибор к психологам.

— Он действует… видите шкалу? А теперь смотрите… Он коснулся металлическим зондом виска пациента номер Эм-двести четыре. Стрелка упала до ноля, потом дико прыгнула в конец шкалы, помешкала там и вновь вернулась на ноль.

Физик слез со стремянки.

— Превосходно. Мои приборы не действуют, когда я пытаюсь замерить этого парня. Зато они действуют в любом другом месте. Но… я и сам не знаю. Может, он претерпел какое-нибудь химическое или физическое превращение. Хотя даже в этом случае не должно быть никаких трудностей с качественным анализом. Такого просто не бывает. — Бормоча что-то под нос, он принялся собирать оборудование.

— Однако теоретическая возможность подвесить объект в воздухе все-таки существует, правда? — спросил Камерон.

— Вы имеете в виду объекты тяжелее воздуха? Конечно. Гелий поднимает дирижабль. Магнитные силы держат в воздухе опилки железа. Теоретически вполне возможно, чтобы этот человек висел в воздухе. Никаких проблем. Но должна существовать какая-то разумная причина. А как я могу обнаружить эту причину, если мои приборы не действуют?

Он в отчаянии махнул рукой, его морщинистое лицо гнома раздраженно скривилось.

— И вообще, меня заставляют работать вслепую. Мне нужно знать, чем занимался этот человек, только тогда я смогу предложить гипотезу. Иначе мне тут нечего делать!

Бренн посмотрел на Камерона.

— Есть вопросы?

— Нет. Во всяком случае, не сейчас.

— Тогда вернемся в мой кабинет. Когда они вошли, Лок тут же встал.

— Готово, мистер Камерон?

— Да. Куда мы теперь?

— К Военному Секретарю. Дю Броз застонал про себя.

3

В течение следующих четырех часов…

Инженер-ракетчик в девяносто четвертый раз проверил цепь, откинулся на спинку кресла и расхохотался. Его смех вскоре перешел в беспрерывный истошный визг. В конце концов врач из амбулатории сделал ему в руку укол апоморфина и смазал покрасневшее горло. Однако сразу же после пробуждения инженер снова начал орать. Пока он шумел, он чувствовал себя в безопасности.

Цепь, которой занимался инженер, была частью устройства, в больших количествах сброшенного противником. Четыре из этих устройств взорвались, убив семерых техников и разрушив ценные приборы.

Физик поднялся из-за своего стола, заваленного бумагами, спокойно прошел в мастерскую и смонтировал генератор высокого напряжения. Затем с его помощью покончил с собой.

Роберт Камерон вернулся в Нижний Чикаго с папкой в руках и поспешно направился в свой кабинет. Дверная ручка, когда он коснулся ее, была вполне нормальной наощупь. Подойдя к столу, он открыл папку и высыпал из нее фотокопии и графики. Потом взглянул на часы и отметил, что уже без минуты семь.

Камерон ждал семи мелодичных ударов, а поскольку их все не было, снова посмотрел на белый циферблат часов.

Циферблат открыл рот и произнес:

— Семь часов.

Сет Пел был ассистентом Камерона и его alter ego.[6] В тридцать четыре года у него были седые волосы и округлое румяное лицо, которое вполне могло принадлежать подростку. Исключая директора, Пелл был самым компетентным человеком в области психометрии, а в неврологии пожалуй, даже превосходил его, хотя ему и не хватало обширных технических знаний Камерона.

Он вошел в комнату с улыбкой, предназначенной Дю Брозу.

— Что будешь пить? — спросил он. — Успокоительного или чего покрепче?

Дю Броз никак не мог привыкнуть к его беззаботной развязности.

— Сет, если бы ты наконец не появился…

— Знаю, знаю. Наступил бы конец света.

— Шеф говорил тебе, что случилось?

— Я не позволил ему, — сказал Пелл. — Уговорил его на небольшой сеанс Крепкого Сна и выключил на десять минут. Потом дал ему психотропное средство. Сейчас он в состоянии глубокого гипноза.

Дю Броз глубоко вздохнул, а Пелл присел на край своего стола и принялся подстригать ногти на руках.

— Ну, хорошо, — сказал Дю Броз. — Я поверил тебе на слово, что нужно было ввести шефа в гипнотический транс. Ты единственный, кому я доверяю втемную. Обычно я не покупаю кота в мешке. Итак, я тебя слушаю.

Дю Броз чувствовал себя неважно. Если он не сможет убедить Сета… впрочем, он был уверен, что сможет. Опасность была слишком реальной, слишком очевидной, чтобы не замечать ее.

— Сегодня утром, — начал он, — сюда ворвался Военный Секретарь, знаешь, этот Календер. Шеф был занят, поэтому я спросил, могу ли ему чем-то помочь. Календер был здорово обеспокоен, иначе вообще не стал бы со мной разговаривать, хотя знает, что шеф мне доверяет. Мы немного поболтали — немного, но этого хватило, чтобы я почуял неладное. Возникла некая проблема, и в этом все дело. Каждый, кто пытался в ней разобраться, сходил с ума.

— Та-а-а-к, — протянул Пелл, не поднимая головы.

— Я не хочу, чтобы шеф спятил, — монотонно продолжал Дю Броз. — Мне удалось тайком бросить ему в виски таблетку «Глупого Джека», прежде чем Календер добрался до него. Это все, что я сумел сделать. Но если ты считаешь, что нужна искусственная амнезия, еще не поздно.

— Операции над памятью — моя специальность, — сказал Пелл. — Пойдем посмотрим. — Он встал со стола. Дю Броз последовал за ним.

— Календер не пустил меня внутрь, когда говорил с шефом, поэтому я не знаю, о чем был разговор.

— Узнаем. Пошли.

Камерон спокойно лежал на кушетке в кабинете, а на стене еще висел развернутый экран Крепкого Сна. Директор дышал медленно и ровно. Пелл взял его за запястье, а Дю Броз тем временем подвинул кресла.

— Хорошо. Теперь поспрашиваем. Камерон, ты меня слышишь?

Это не заняло много времени. Пелл был экспертом по психотропии, а кроме того, пользовался полным доверием Камерона. Через минуту Пелл почти лежал в кресле, вытянув ноги.

— Что это за контакты с Секретарем Календером, Боб?

— Он…

— Ты знаешь, кто я?

— Да. Ты Сет. Он… сказал мне…

— Что он тебе сказал? Камерон не открывал глаз.

— Ты должен идти в обратном направлении, чтобы встретить Красную Королеву, — произнес он. — Белый Слон спускается по кочерге. Пелл замер.

— Похоже, он не в себе, — прошептал Дю Броз. Эти слова неожиданно вызвали вразумительный ответ.

— Что-то в этом роде, — пробормотал Камерон. — Что скажешь, Сет?

— Разумеется, — заверил его Пелл. — Так что с этим Календером?

— Непонятно. В наши руки попала формула, которая, похоже, ничего не означает. Однако она имеет большое значение для врага. Мы до сих пор не знаем, как это уравнение оказалось у нас. Вероятно, его добыла наша разведка. Но оно очень важно, и нужно его разгадать, а смысла в нем нет никакого.

— Чего оно касается?

— Существуют применения общие и конкретные, такие, например, как закон гравитации. Здесь в игру всту пают некие постоянные, но… похоже, что сумма отдельных членов не равна целому. Уравнение in toto кажется не имеющим никакого смысла, зато он есть in partis.[7] Из этого следует, что можно отменить действие законов логики — и противник делает именно это. Они сбросили несколько бомб, которые прошли сквозь силовое поле, что, разумеется, совершенно невозможно. При изучении этих бомб не было найдено никакого разумного объяснения. Однако они как-то связаны с этим уравнением. Наши специалисты пытаются его решать, но… один за другим сходят с ума.

— Почему?

Прямого ответа не последовало.

— Эм-двести четвертый был одним из первых, которые занялись этим. Он не решил уравнения, узнал только, как нейтрализовать гравитацию — и спятил. А может, наоборот. Мы должны найти решение, Сет. Я взглянул на это уравнение… оно лежит на моем столе…

Пелл сделал знак рукой; Дю Броз встал и собрал бумаги, сложив их в пачку. Потом вручил ее Пеллу, но тот даже не стал смотреть.

— Мы должны найти ответ, — продолжал Камерон

— Иначе противник обретет неограниченную мощь…

— Они решили это уравнение?

— Сомневаюсь. В лучшем случае, частично. Но они сделают это, если мы их не опередим.

Пелл улыбнулся, но Дю Броз заметил капли пота, сверкающие у него на лбу.

— Мы должны его решить, — повторил Камерон. Пелл встал и кивком пригласил Дю Броза в свой кабинет.

— Вот те на, — сказал он. — Ты поступил правильно.

— У меня камень с сердца свалился. Я не был уверен.

— Когда жена ломает ногу, — сказал Пелл, — муж сходит с ума, пока не придет врач. Тогда он приходит в норму, потому что может переложить ответственность на более компетентного человека и расслабиться. Это уже не его дело. Врач же знает, что делать со сломанной ногой, и ответственность его не пугает.

— А в этом случае мы не знаем, что делать?

— Я еще не видел этого уравнения, — сказал Пелл бросая пачку бумаг на свой стол, — и вовсе не уверен, что хочу его видеть. Представляю, что этот дурак Календер наговорил шефу. «Судьба народа в ваших руках. Вы должны найти того, кто решит эту проблему, а если не найдете, то будете повинны в нашем поражении». Ну и что? Такая постановка вопроса сваливает всю ответственность на плечи шефа… и он должен либо решить уравнение, либо сойти с ума. Так ты себе это представлял?

— Более-менее. — Дю Броз закусил губу. — Этот пациент номер Эм-двести четыре понял, какое значение имеет уравнение и сбежал в безумие. Видимо, он решил часть уравнения и не нашел в нем смысла. Само это уравнение является оружием, а не его побочные эффекты.

— Если никто не будет над ним работать, враг решит его первым. Уже сейчас им не страшны силовые поля. На что же они будут способны, когда выдоят его до конца!.. Нет, мы должны работать над ним, но не так, как это представляет Календер. Этот идиот думает, что можно вылечить проказу гауптвахтой.

— А что, если стереть из памяти шефа воспоминания о сегодняшних событиях, — медленно произнес Дю Броз, — а на их место поместить безвредные псевдовоспоминания? Мы расскажем ему обо всем, только когда лишим это уравнение ядовитых зубов.

— Отлично придумано, — похвалил Пелл. — Этот фокус снимет с шефа непосильный груз ответственности. Этим займешься ты. Я еще не уверен… он взглянул на часы. — Прежде всего нужно заняться шефом. Подожди меня здесь.

Он вышел. Дю Броз подошел к столу и принялся просматривать фотокопии и бумаги. Некоторые символы показались ему знакомыми, других он никогда прежде не видел. Однако он заметил, что число «пи» принимает произвольное значение. Может, все дело в этом?

Нет, лучше не смотреть. Он взглянул на пробу в одно из окон, но пейзаж расплылся перед глазами. Может ли уравнение и вправду довести до безумия?

Конечно. Каждое уравнение — это конкретная запись определенной абстрактной проблемы. Возьмем, к примеру, известный опыт с возбуждением невроза страха у белой мыши. Дверь с грохотом захлопывается, когда мышь этого не ожидает, отрезая ей доступ к еде. Через некоторое время животное сжимается от страха и дрожит. Нервный срыв.

Завершение этой бесконечной войны было бы благословением. Но не в роли же побежденного!

Только не этим врагом. Многолетнее внушение привею к тому, что такая возможность вообще не рассматривалась. Люди уже привыкли к войне, они даже не испытывали к врагу особой ненависти. Однако очень хорошо знали, что проиграть нельзя.

Обе стороны бросали бомбы, роботы вели свои механические битвы. Но настоящими воинами были инженеры, передвигавшие фигуры по шахматной доске этой войны и создававшие все новые гамбиты. Дипломатов больше не было, необходимость в них отпала. С врагом не поддерживалось никакой связи, если не считать неожиданных посылок, с ревом падавших с небес.

Такие посылки получали — и отправляли — обе стороны. Однако они были не такими уж убедительными. Воздушные торпеды не могли повредить строго охраняемые нервные узлы какой-либо из сторон.

— Мистер Пелл, — произнес голос из коммутатора, — прибыл курьер от Военного Секретаря.

— Мистер Пелл занят, — ответил Дю Броз. — Скажи, пусть подождет.

— Он утверждает, что это срочно.

— Пусть подождет!

Минута тишины, потом:

— Доктор Дю Броз, он настаивает. Он желает видеть директора, но мистер Пелл распорядился, чтобы все поступающие дела попадали сначала к нему…

— Пришли его ко мне, — велел Дю Броз и повернулся к двери.

Коричнево-черный мундир посыльного выдавал агента Секретной Службы. Люди, носящие в петлице знак в виде стрелы, встречались редко и подчинялись непосредственно Главному штабу. Этот человек… Он был мощного сложения, с бычьим загривком, в холодном свете неона его коротко подстриженные рыжие волосы металлически поблескивали. Дю Броза поразили его глаза. В них тлел огонек возбуждения, дикого триумфа, с трудом удерживаемого на поводке усилием воли. Тонкие губы закаменели под железным контролем, и только глаза выдавали его.

Пришелец показал свой диск.

— Даниэль Риджли, — прочел Дю Броз и автоматически сравнил фотографию с оригиналом. Впрочем, в этом не было нужды: после снятия идентификатора с запястья владельца, вся содержащаяся на нем информация автоматически стиралась.

— Мистер Риджли, — сказал Дю Броз, — мистер Пелл освободится через несколько минут.

Глубокий голос Риджли выдал его нетерпение.

— Это дело огромной важности. Где он?

— Я уже сказал вам…

Курьер посмотрел на дверь и шагнул к ней. Дю Броз преградил ему путь. Странное лихорадочное возбуждение вспыхнуло в угольно-черных глазах Риджли.

— Вам туда нельзя.

— Прочь с дороги! Я выполняю приказ. Дю Броз не шелохнулся. Тогда курьер сделал молниеносное, внешне небрежное движение, и секретарь, хватая ртом воздух, пролетел через комнату. Дю Броз больше не пытался мешать Риджли, вместо этого метнулся к столу Пелла и одним движением выдвинул ящик. В нем лежал вибропистолет — красивый, сложный механизм из хрусталя и блестящего металла.

Дю Броз неуклюже возился с оружием, чувствуя себя комиком из мелодрамы — в этой войне, рассчитанной на изматывание противника, у людей почти не было опыта рукопашной схватки. Кажется, этим вибропистолетом еще ни разу не пользовались.

— Спокойно! — крикнул он, направив оружие на курьера.

Риджли стоял перед ним, слегка пригнувшись, и в глазах его горел теперь необъяснимый дьявольский огонь восторга пополам с насмешкой и чем-то вроде быстрого, холодного расчета.

Риджли двинулся на Дю Броза.

Он подошел к нему на полусогнутых ногах мягко, как кот, остановился в метре от секретаря и замер с непроницаемым выражением лица. Дю Броз почувствовал, как по спине струйками стекает холодный пот.

— У меня приказ, — повторил Риджли.

— Вы можете подождать?

— Нет! — рявкнул курьер. — Не могу. Казалось, он присел — огромный кот, готовый к прыжку. Хотя у него не было никакого оружия, он выглядел куда грознее, чем вооруженный Дю Броз.

Щелкнул замок, и дверь в смотровую Пелла открылась. На пороге стоял юноша лет двадцати, худой, бледный, сутулый, одетый в помятый китель и шорты. Глаза его были закрыты, он спазматически шевелил губами, а из горла его то усиливаясь, то слабея, непрерывно несся хриплый клекот:

— К-к-к-к-к-к-как!

Он двинулся вперед. Дорогу ему преградило кресло, парень медленно обошел его, а затем обогнул стол, хотя глаза его оставались крепко зажмурены.

— К-к-к-к-к-как! Как-ккккк!

Дю Броз опоздал. Точный удар выбил вибропистолет из его руки. Риджли отступил на шаг и смотрел то на Дю Броза, то на парня.

— Кто это? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Дю Броз. — Я не знал, что Пелл принимает пациента… это наверняка пациент. Но…

— К-к-к-к-к-как!

Возбуждение парня явно росло. Он остановился, и все его тело начало дрожать. Неприятный клекот перешел в горловое карканье:

— Как-к-к-к-к-как!

— Ну ладно, — сказал Риджли. — Я должен увидеть директора. Он там?

— Он занят, — сказал Сет Пелл. — Вы можете поговорить со мной, я его заместитель.

Ассистент стоял у дверей, ведущих в кабинет Камерона, невинно улыбаясь и не обращая внимания на вибропистолет в руке Риджли.

— Бен, — обратился он к Дю Брозу, — проводишь пациента в кабинет? Если понадобится, сделай ему укол. Успокаивающего должно хватить.

Дю Броз громко сглотнул слюну, кивнул и взял парня под руку.

— К-к-к-кккк!

Он проводил трясущегося юношу обратно в смотровую и быстро уложил его на кушетку. Одеяло с подогревом, розовая таблетка — и пациент успокоился, перестал дрожать. Дю Броз настроил сигнал, на тот случай, если пациент упадет с кушетки, и поспешно вернулся в кабинет Пелла.

Вибропистолет лежал на столе, Риджли негромко излагал свои доводы, Пелл ходил по кабинету.

— … приказ. Я должен доставить эту кассету директору. Это поручено мне лично Военным Секретарем.

— Бен, дай Календера на мой монитор, ладно? — сказал Пелл. Он кивнул Риджли, повернулся и исчез в дверях, открывшихся за его спиной. Когда он вернулся, на экране уже виднелось угрюмое лицо Календера.

Курьер вынул из кармана цилиндрическую металлическую кассету. Роберт Камерон, вошедший в кабинет за Пеллом, не обратил на нее внимания. Подойдя прямо к монитору, он посмотрел на лицо Календера.

— Камерон, — произнес Военный Секретарь. — ты получил то…

— Послушай, — прервал его Камерон. — Впредь до отмены распоряжения, все сообщения и посылки должны проходить через моего ассистента, Сета Пелла. Я запрещаю направлять что-либо непосредственно мне. С этой минуты со мной можно связаться только через Пелла. Это касается и связи с Главным Штабом, и приоритетных дел.

— Что?! — Календер опешил. Его большая челюсть выдвинулась вперед.

— Но мне нужен ты. Мой курьер…

— Я не разговаривал с ним. Пусть обсуждает вопрос с Пеллом.

— Это официальное дело, Камерон! — рявкнул Календер. — И первоочередное! Я не позволю вмешивать в него подчиненных! Я требую…

— Господин Секретарь, — спокойно прервал его Камерон, — послушайте меня. Я не подчиняюсь Главному Штабу. Я управляю Департаментом Психометрии по-своему и прошу не подрывать мой авторитет. Если я хочу использовать Сета Пелла в качестве фильтра, это только мое дело. Позвольте мне разпоряжаться в моем отделе, как я того хочу, пока правительство не расширит ваших полномочий по сравнению с теми, которыми вы обладаете сейчас. Это все!

Он энергично нажал клавишу, прерывая разговор с Военным Секретарем тот, похоже, был близок к удару — и повернулся, чтобы вернуться в кабинет. Курьер шагнул вперед.

— Мистер Камерон…

Камерон холодно взглянул на него.

— Вы слышали, что я сказал Календеру?

— Но у меня приказ, — не сдавался Риджли, протягивая вперед руку с металлической кассетой. Директор поколебался, потом взял ее.

— Ну, ладно, — сказал он. — Вы выполнили свою задачу. — Он передал кассету Пеллу и ушел в свой кабинет.

Дверь тихо закрылась.

Пелл постукивал металлическим цилиндром по ладони и ждал, посматривая на Риджли.

— Пусть будет так, — сказал курьер. — Так или иначе, я вручил это директору. — Он на мгновение встретился взглядом с Дю Брозом, потом небрежно отсалютовал и вышел.

Пелл бросил цилиндрик на стол.

— Неплохо, — сказал он. — К счастью, шеф меня поддержал.

Дю Броз благоговейно коснулся пальцем вибропистолета.

— Я… неужели шеф…

— Все в порядке, — улыбнулся Пелл. — Теперь у нас есть немного времени, чтобы поработать над этой проблемой. Я подверг старика быстрой перверсии памяти. Он не помнит ничего, что было сегодня. На это место я ввел другие воспоминания. Теперь можно подсунуть ему задачу, не пробуждая чувства ответственности… если мы найдем способ сделать это.

— Он ничего не заподозрил?

— Шеф мне полностью доверяет. Я сказал, что хочу некоторое время исполнять роль фильтра, и попросил не спрашивать, почему. Конечно, он будет думать об этом, но верного ответа не найдет. Я стер все опасные воспоминания.

— Полностью?

— Да, полностью.

Камерон открыл окно и смотрел, как пульсирует красный мрак. Его преследовали какие-то смутные воспоминания, именно смутные. Это было как-то связано с заданием, которое он должен выполнить. Должна быть какая-то причина, непременно должна. Если он подвергнется психиатрическому обследованию, это будет… нет, не то. Зрительные и слуховые — и осязательные тоже — галлюцинации…

Вновь вернулись смутные воспоминания. Он никак не мог восстановить их очередность. День был скучный и обычный. Он не выходил из кабинета, хотя и связывался с несколькими людьми, но эти воспоминания — дверная ручка, часы и улыбающийся альтиметр — с мягкой настойчивостью стучались в его память.

Какой-то человек, висящий в воздухе.

Галлюцинации…

4

— Шеф пошел домой, — сообщил Дю Броз.

— Вот и хорошо. — Пелл разложил бумаги на столе.

— Может, кому-то из нас надо… Ассистент быстро взглянул на секретаря.

— Успокойся, Бен, — оказал он. — Напряжение дает себя знать. Шефу не придется отвечать ни на какие звонки — он распорядился направлять всех ко мне. Гммм… — Он помялся. — Слушай, давай поговорим, а ты дока возьми вот эти карточки и разложи их в алфавитном порядке. Или пройди сеанс Крепкого Сна.

Дю Броз взял карточки и принялся их сортировать.

— Извини, — оказал он, — все это вывело меня из равновесия.

Седые волосы Пелла, склонившегося над чертежами, блестели.

— Это почему?

— Сам не знаю. Эмпатия…

— Болтовня, — оборвал его Пелл. — При желании я мог бы быть таким же взволнованным, как и ты. Но я изучал историю и литературу, а также архитектуру и множество других вещей. Только для того, чтобы как-то уравновесить работу психологом. В дорической колонне куда больше совершенства, чем в тебе.

— Да, но зато я могу сделать дорическую колонну.

— Ты можешь сделать и сортир за домом. В этом вся суть. С одинаковым успехом ты можешь сделать и то и другое. — Он рассмеялся. — «Я не люблю человечество… мне не нравится его рожа».

— Кто это сказал?

— Парень по имени Нэш.[8] Ты никогда о нем не слышал. Дело в том, что я трудный человек, Бен. Если кто-то хочет, чтобы я его полюбил, он должен сначала доказать, что заслуживает этого. Это немногим удается.

— Философия, — фыркнул Дю Броз и уронил карточку. Что это такое? «Деформация неба, проявляющаяся в возрасте двадцати лет…»

— Группа случаев, которые я исследовал, — ответил Пелл. — К сожалению, работа эта имеет чисто академическую ценность. Нет, это не философия; меня не волнует ничто из того, что ужасает людей в этом скопище. У людей нет чувства селективного отбора, ови утратили его, отказавшись от инстинкта в пользу интеллекта, и до сих пор не научились дисциплинировать свои творческие силы. Даже птица может свить гнездо, которое будет настоящей жемчужиной строительной инженерии.

— Это тупик.

— К птицам я тоже подхожу критически, — признался Пелл. — На мой вкус в них слишком много от пресмыкающихся. Но люди… через какие-нибудь пятьдесят тысяч или в три раза больше лет люди, возможно, научатся искусству селективного отбора. Выиграют от этого все. Но сегодня род человеческий бредет сквозь трясину, и я разочарован.

— И что это доказывает? — раздраженно спросил Дю Броз.

— Мой эготизм «Эготизм — преувеличенное представление о себе и своем значении.», — рассмеялся Пелл. — А заодно объясняет, почему эта конкретная опасность не сбивает меня с толку.

Однако, подумал Дю Броз, это не объясняет, почему Пелла не волнует опасность, грозящая директору. Камерон — его ближайший друг, этих двух мужчин соединяет теплая нить симпатии. Ассистент имеет в виду что-то еще, какую-то тайную силу, железную дисциплину, позволяющую ему сохранять равновесие.

Дю Броз толком не знал Пелла. Он восхищался им и верил ему, но никогда не пытался вторгаться в глубоко скрытую сферу его личности, которую Пелл маскировал беззаботной развязностью. Ходило множество слухов — скандальных даже в эти аморальные времена — о личной жизни Сета Пелла…

— Гммм, — буркнул ассистент. — Неплохая проблема. Каждый, работавший над этим уравнением, выказывает признаки переутомления или сходит с ума. Если — именно в этом и заключается зацепка — если не может переложить ответственность на другого. Враг сбрасывает бомбы, проходящие сквозь силовые поля. Несколько из них взорвалось, но большинство — нет. На здоровый разум эта штука не имеет права действовать. В ее состав входит подсистема, которая не может работать вместе с другой конструктивной подсистемой. Сошли с ума уже двенадцать специалистов различных отраслей, а двое склонных к самоубийству покончили с собой. Некий Пастор — он физик утверждает, что через несколько дней получит решение уравнения, но проверить это в данный момент невозможно. И так далее, и тому подобное. Нам придется провести несколько личных бесед. Наша задача — сбор данных и их корреляция. Включая и тот факт, что один из членов уравнения касается способа нейтрализации силы тяжести.

Дю Броз уже закончил раскладывать карточки и теперь сидел, машинально играя ими.

— А как нам представить эту задачу шефу?

— Он не должен сознавать ее значения. Мне кажется, его лучше всего утаить от него, принизить в его глазах. И не показывать ему уравнение. Он слишком хороший ученый со слишком обширными знаниями, чтобы взваливать на него такое. Если он возьмется решать его самостоятельно… а все указывает на то, что уравнение обладает своеобразным воздействием… Нет, нужно собирать всю связанную с делом информацию, убеждаться, что она не опасна и только тогда передавать шефу. А это значит, что нас ждет та еще работенка.

— Но можем ли мы действовать таким образом? Разве нет опасности настолько принизить важность, что…

— Мы должны точно установить, почему специалисты, пытающиеся решить уравнение, сходят с ума, — ответил Пелл. — А шеф должен найти того, кто может его решить.

Он встал.

— Для начала хватит. На сегодня закончим. — Пелл сгреб бумаги в ящик стола и проделал привычные манипуляции. Вокруг стола появился купол холодного белого света.

— Стоит ли полагаться на силовые поля, если бомбы противника могут проникать сквозь них, — заметил Дю Броз.

— Я еще настроил взрыватель, — ответил Пелл. — Да и кому придет в голову красть это уравнение? У противника оно и так уже есть. — Он вошел в смотровую, Дю Броз последовал за ним. Парень по-прежнему лежал на кушетке и спал спокойно, глаза его были закрыты, дыхание спокойно.

— Кто это? — спросил Дю Броз.

— Его зовут Билли Ван Несс. Типичный случай — один из той пачки, которую ты разбирал — запоздалое взросление. Возраст двадцать два года, резкие физические и психические изменения начались два месяца назад. Единственной общей чертой является то, что все эти больные родились в радиусе трех километров от Осечки.

— Излучение повредило гены родителей? — Дю Броз вспомнил серебристый потрескавшийся купол на склоне холма.

— Возможно.

— Противник?

— Если даже так, то это оружие почти не подействовало — в общей сложности всего сорок случаев. Странно, еще два месяца назад все они были идеально нормальны, ну, может, не считая запоздалого взросления. Когда они вошли в период созревания, произошли какие-то странные физиологические сдвиги. Деформация неба… но более интересны психические перемены. Они никогда не открывают глаз — довольно характерный симптом. Ты узнаешь его?

— Разумеется.

— Но…

— Минуточку, — прервал его Дю Броз. — Этот парень видит. Он обошел стул, стоявший на его пути.

— Это они умеют, — усмехнулся Пелл. — Похоже на внечувственное восприятие. Когда они ходят, — а ходят они редко, — то никогда ни на что не натыкаются, и никогда не идут по прямой линии. Всегда каким-то сложным зигзагом, словно обходят не только объекты, которые существуют на самом деле, но и такие, которых нет.

— Вестибулярные нарушения?

— Нет, равновесие они сохраняют. Просто они ходят так, словно пересекают комнату, полную яиц. Кстати, что так возбудило этого парня?

Дю Броз высказал несколько предположений.

— Это необычно, — заметил Пелл. — Вдалеке от Осечки они редко проявляют активность. Осечка, похоже, возбуждает их, и тогда они издают этот странный клекот. Гадко звучит, правда?

— У тебя уже есть диагноз, Сет? Пелл покачал головой.

— Если все прочее не поможет, я собираюсь провести зондирование памяти. Может, мне удастся вернуть разум этого парня в его нормальное прошлое. Ну ладно, оставим эти карточки. — Он бросил их на стол и позвонил своему помощнику. — Билли пусть останется на эту ночь в изоляторе. Возьми плащ, Бен. Мы уходим.

— А какое оборудование… Пелл рассмеялся.

— Оно нам ни к чему. На несколько часов мы станем любопытными экстравертами. Я вижу, у тебя тяжелый случай гипертонии, Крепкий Сон ее не излечит. Если бы я велел тебе принять «Глупого Джека», ты сделал бы это, но по-прежнему испытывал бы подсознательное беспокойство. А так ты сможешь расслабиться, потому что я твой начальник, и ответственность ложится на меня.

— Но… послушай, Сет…

— Сегодня вечером тебя ждет тяжелое испытание, — прервал его Пелл. А завтра мы оба спятим.

Только вертолет мог приземлиться в этой самой высокой части Скалистых Гор. Вершина ввинчивалась в небо, в разреженной атмосфере ярко светили даже слабые звезды. Полоса Млечного Пути уходила к восточному горизонту, в направлении Вайомиига; челюсти Дю Броза судорожно сжимались от пронизывающего, холодного ветра. Потом силовое поле вновь поднялось, закрыв небо застывшим куполом тихо потрескивающего света.

Под силовым полем дом напоминал высокогорную базу, крутые скаты крыши были обязательны в местах, где глубина снега измеряется метрами. Сейчас снега не было, и под ногами Дю Броза хрустела голая земля. Они с Пеллом подошли к крыльцу и вскоре уже стояли в огромной комнате, спроектированной, по-видимому, дальтоником. В ней словно смешались сразу несколько интерьеров: под старым гобеленом стояла софа эпохи Людовика XIV, а обтекаемая «Птица в пространстве» Брынкуша[9] присела на мраморный викторианский пьедестал. Восточные ковры резко контрастировали с медвежьими шкурами, разостланными на полу, и головами охотничьих трофеев на стене. Одну стену комнаты целиком занимал сегментный проекционный экран, под ним стояла аппаратура Сказочной Страны и пульт управления, один из самых сложных, какие приходилось видеть Дю Брозу.

— Интересно, это сам Пастор обставлял эту квартиру? — негромко спросил Дю Броз.

— Разумеется, — произнес голос за его спиной. — Точно так, как давно хотел. Некоторых это ужасает. Вы нормально сели? Восходящие потоки здесь довольно коварны.

— Мы справились, — ответил Пелл. Дю Броз разглядывал похожего на гнома человечка со сморщенным лицом Щелкунчика. Доктор Эмиль Пастор тоже смотрел на него сквозь толстые стекла очков.

— Ах, это вы, — воскликнул он. — Я забыл вашу фамилию…

— Дю Броз. Бен Дю Броз. Мы встречались с доктором Пастором в санатории, он изучал пациента номер Эм-двести четыре. Того, который левитирует.

— Левитирует! — фыркнул Пастор, надув щеки. — Вы не знаете даже половины всего. Я уже разобрался, над каким членом уравнения он работал. Нечто великолепное, чистая символическая логика с одним исключением. Точнее, с двумя. Если вы полностью нейтрализуете гравитацию, центробежная сила выбросит вас по касательной в космос. Верно? Но Эм-двести четвертый просто висит в воздухе. Согласно его расчетам, проведенным на основании этого уравнения, это теоретически возможно. Достаточно только подставить произвольные значения орбитальной скорости Земли и силы, необходимой для выведения тела за пределы гравитационного воздействия Земли.

— Произвольные значения? — переспросил Дю Броз.

— Разумеется. На самом же деле это постоянные. Величина первой составляет одиннадцать и шесть километра в секунду, а второй — шесть миллионов килограммометров. Уравнение утверждает, что достаточно удалиться всего на десять километров от Земли, чтобы освободиться от гравитации, и тогда первую постоянную можно игнорировать. Она становится нулевой. Земля вовсе не вращается.

— Что? — остолбенел Пелл. Пастор махнул рукой.

— Знаю-знаю, Эм-двести четвертый безумен. Но его безумие основано на чем-то. Он считает, что может левитировать, поскольку Земля не вращается. И левитирует. А Земля все-таки вертится!

— А что с этими десятью километрами? — спросил ассистент. Энергия… Пастор кивнул.

— И это тоже. Чтобы соблюсти подобным образом равновесие сил антигравитацию — нужно непрерывно расходовать энергию. Если конечно, не имеешь достаточной орбитальной скорости, как, например, Луна. Но Эм-двести четвертый не расходует энергии, правда? А может, расходует?

— Вы же сами говорили, что ваши приборы сходят с ума, — напомнил Дю Броз.

— И это заставляет задуматься, — признал физик. — Может, для наблюдателя, находящегося на месте Эм-двести четвертого, Земля не вращается. Однако, мои приборы не в состоянии это зарегистрировать; они созданы для Земли, которая вращается. — Он рассмеялся, но тут же снова стал серьезным. — Это настолько захватило меня, что я забыл хорошие манеры. Снимайте пальто, господа. Выпьете чего-нибудь? Может, хотите Крепкого Сна?

Дю Броз размагнитил застежку у шеи и бросил плащ в сторону вешалки, которая ловко подхватила его.

— Нет, спасибо. Мы не отнимем у вас много времени. Нам бы хотелось…

— Я бы уже давно решил это уравнение, — сказал Пастор, — если бы кое-какие важные персоны не прогнали меня из Нижнего Манхеттена. Они узнали что некоторые бомбы взрываются, и пришли к выводу, что я могу разрушить их убежище. Тогда я перебрался сюда, наверх. Если будет взрыв, силовое поле ограничит разрушения.

— Эти бомбы могут проходить сквозь силовое поле, не так ли? — заметил Пелл.

— Могут. Прошу сюда. — Пастор пропустил их перед собой, в лабораторию, заваленную оборудованием. Порывшись на стопе, он нашел фотокопию чертежа. — Вот схема механизма бомбы. Вы что-нибудь смыслите в электронике?

— Очень мало, — признался Пелл, тогда как Дю Броз отрицательно покачал головой.

— Гммм. Ну ладно. Во всяком случае вы видите эту штуковину. Она будет действовать только в системе определенного типа, и ни в какой другой. Вторая же часть будет работать только в совершенно иной конструкции. Однако обе они без проблем работают в одной и той же системе. Мы пытались менять их местами, становились на голову и смотрели искоса, но факт остается фактом. Два взаимоисключающих элемента превосходно взаимодействуют. Этого не может быть, однако есть.

Пелл смотрел на схему.

— Что вы на это скажете? — спросил Пастор.

— Мне кажется, инженерам, которые разбираются, почему бомбы проникают сквозь силовые поля, достался крепкий орешек.

— Пока я могу только сказать, — продолжал физик, — что уравнение основано на чем-то вроде непостоянной логики. В нем масса взаимоисключающих моментов.

— Два плюс два равняется пяти? — вставил Дю Броз.

— Два плюс пи равняется ложись и спи, — поправил его Пастор. — Это невозможно выразить обычным языком. Языковые пуристы плевались бы от омерзения. Здесь сказано, — он указал на листок бумаги, — что свободно падающее тело с каждой секундой ускоряется на полтора метра в секунду, а дальше, в этом же самом уравнении это же самое тело ускоряется с каждой секундой на двадцать сантиметров. Вот в этом-то все и дело!

— Вы вообще видите в этом какой-то смысл? — спросил Пелл.

— Что-то такое есть, — признал Пастор, подошея к тазу и начал мыть руки. — Пока я хочу немного отдохнуть. Пожалуй, приму сеанс Крепкого Сна… Но сначала мы можем поговорить. Хотя не знаю, что еще я могу вам сказать.

Пелл заколебался.

— Вы говорите о непостоянной логике, а наука принимает лишь определенные постоянные, на которых основываются все наши знания.

— А что есть истина? — спросил Пастор, разводя руками. — Я сам порой думаю над этим. Во всяком случае…

Они вернулись в большую комнату. Физик подошел к пульту управления Сказочной Страны и начал неторопливо нажимать клавиши.

— Сам не знаю, — бормотал он себе под нос. — Я стараюсь мыслить логично. В том, что бомбы проходят сквозь силовое поле, нет логики, тем более, что эти бомбы не имеют права взрываться.

— Может, это как-то связано с Осечками? — предположил Дю Броз. Считается, что это оружие противника, которое не подействовало. Их силовые поля невозможно преодолеть.

Пастор даже не обернулся.

— Да, невозможно. Но силовые ли это поля… в этом я не уверен. Я входил в состав нескольких комиссий по изучению Осечек, и у меня есть теория, даже две, которых никто не желает слушать. Конечно, двадцать два года назад мой разум был более гибким… — Он усмехнулся. — Если бы вы порылись в отчетах, касающихся этого дела, то узнали бы, что человек по имени Бруно утверждал, будто открыл жесткое излучение, идущее от одной из Осечек.

Пелл, сидевший на диване, подался вперед.

— Признаться, я просматривал эти материалы. Но не нашел там никаких подробностей.

— Потому что доказательств не было, — сказал Пастор. — Излучение продолжалось около часа, и в это время был включен только прибор Бруно, а построить график по Одной точке невозможно. Однако в этом излучении отмечались некоторые закономерности. Бруно считал, что это попытка контакта.

— Да, я знаю, — сказал Пелл. — В этом месте сообщение прерывалось.

— Остальное — просто предположения. Кто же общается с помощью жесткого излучения?

Дю Броз вспомнил Билли Ван Несса, его закрытые глаза и хриплый клекот «К-к-к-как!» Деформация основных генов, неявная до запоздалого созревания, а потом проявляющаяся до сих пор не объясненным психическим отклонением…

— А сейчас вблизи Осечек не отмечается радиоактивности? — спросил он.

— Ничего подобного.

— Тогда почему больные вроде Билли Ван Несса, выходят из оцепенения, сказавшись возле потрескавшегося купола? Трудно предположить, чтобы они ощущали его с помощью своего внечувственного восприятия. Такое воспоминание должно быть приобретено, а не унаследовано.

— По-моему, там проявляется какой-то вид энергии, — сказал Пастор, иначе Осечки не сохранили бы своей неприступности. Но мы не можем ее обнаружить. Вообщето я сомневаюсь, что Осечки связаны с… этим уравнением.

— Пока вы его не решите, — сказал Пелл. — Вам известно, что существует определенный профессиональный риск?

— Да, безумие. Хотите проверить мой коленный рефлекс?

— Честно говоря, хотел бы, — признал ассистент. — А вы против?

— Нисколько.

— Бен!

Это была рутина. Дю Броз записывал и смотрел, как Пелл обследует физика, задавая ему внешне не связанные друг с другом вопросы, которые обретали смысл, когда их сводили воедино. Наконец они закончили, и Пастор сел, улыбаясь.

— Все в норме. Однако, вы довольно необщительный тип.

— Но не антиобщественный. У меня жена и двое детей, — он указал на трехмерный портрет в кубе прозрачного пластика, — и я неплохо приспосабливаюсь.

— Никогда не видел такого сложного оборудования для Сказочной Страны, — заметил Пелл. — Часто вы им пользуетесь?

— Часто. — Пастор подошел к пульту. — Много лет назад я порвал со своими друзьями и теперь создаю собственные системы и парадоксы…

На экране вспыхнули мерцающие полосы и яркие зигзаги. В них была даже какая-то закономерность.

— В данном случае, — продолжал физик, — я подчинил человеческие эмоции цветам. Я создаю сценарий по ходу дела.

Какое-то время они смотрели на сверкающий экран, потом Пелл встал.

— Желаем вам Крепкого Сна, доктор Пастор. Вы нам сообщите, если появятся какие-то новости?

— Разумеется. — Пастор выключил Сказочную Страну. — Я уверен, что решу это уравнение за несколько дней.

— Вправду ли он уверен? — спросил Дю Броз, когда они оказались в вертолете.

— Не думаю, чтобы он обещал яблоки на березе. Голова у него работает нормально. Типичный эксцентрик, Бен.

— У него вообще нет чувства прекрасного.

— Не уверен. Возможно, оно у него особенное. Мне нужна детальная психологическая характеристика Пастора на основании наблюдений сегодняшнего вечера. Подготовь ее побыстрее и покажи мне, хорошо? Если Пастор решит уравнение, все будет в порядке, но если у него ничего не выйдет…

— Думаешь, он психопатический тип?

— Так или иначе, а спятить может каждый. Пастор не является потенциальным самоубийцей или убийцей. Возможно, у него есть некоторая склонность к шизофрении… впрочем, не знаю. А теперь вернемся в Нижний Чикаго. Если до утра нам удастся свести всю информацию в аргументированное сообщение, его можно будет положить на стол шефа.

Дю Броз вытащил из пульта управления дым-трубку и глубоко вдохнул. Пелл захохотал.

— Проняло тебя, Бен?.

— Немного. На самом деле было гораздо хуже — напряженная, трясущаяся диафрагма, мурашки, бегающие по коже. Дю Броз беспокойно шевельнулся в кресле, шестеренки его мыслей вращались, не задевая друг друга.

— Gui bono?[10] — спросил Пелл. Помни, ответственность лежит не на нас.

— Не на нас?

— Мы не сможем решить это уравнение. И не сумеем найти человека, который с ним справится… если, конечно, это не Пастор. Только у шефа есть достаточная квалификация, чтобы соединить отдельные элементы в единое целое.

— Вроде бы так, — признал Дю Броз, и мурашки снова забегали у него по спине.

5

По зеркалу расходились волны. Концентрические круги исходили из одной точки, искажая лицо Камерона. Он отошел в сторону, глядя, как волны постепенно успокаиваются.

Потом он вернулся и снова встал перед зеркалом. Едва в нем появилось отражение, волны побежали снова. Камерон ждал, и они постепенно исчезли.

Однако каждое движение веками вызывало новые круги, расходящиеся по гладкой поверхности; по одному на каждый глаз.

Угол падения равен…

Стараясь не мигать, Камерон смотрел на усталое лицо под копной седых волос.

Но все-таки мигнул.

Снова круги.

Совершенно невозможное явление.

Он повернулся к зеркалу спиной и оглядел комнату. Она уже не была комнатой, которую можно принимать такой, какая она есть, комнатой, которую он знал много лет. Если его обманывало зеркало, значит, точно так же могли предать и стены. И биллиардный стол. И светящийся потолок и…

Он резко повернулся и пешком пошел по эскалатору, не коснувшись запускающей кнопки. Ему хотелось почувствовать под ногами что-то твердое, а не мягкое скользящее движение, напоминавшее, что земля уже не так стабильна, как когда-то.

Все его тело вздрогнуло и только непреклонное владение собой защитило его от…

Ничего особенного не случилось, просто он доставил ногу на последнюю ступеньку, которой не было. Такие вещи случаются со всеми.

Вправду ли он видел эту несуществующую верхнюю ступеньку? Он попытался вспомнить и не смог.

Такое случалось уже не первый раз. Едва он ослаблял бдительность и забывал об этой ступени, которой не было, как она появлялась на самом верху лестницы. Но не ощутимо, и даже не визуально.

Зашумел монитор, и Камерон оказался рядом с ним, опередив Нелу. Пожав плечами, она отвернулась. Голова ее с гладко причесанными черными волосами почему-то показалась ему страшной. Он стоял, держа руку на переключателе, глядел как Нела возвращается в свое кресло, и лихорадочно думал, что бы он сделал, если бы лицо Нелы вдруг появилось у нее на затылке.

Или если бы оно оказалось не лицом Нелы.

Он ждал, боясь отвести от нее взгляд, пока она не отвернется. Но это по-прежнему была Нела с ее холодными темными глазами и курносым носом. Камерон был рад, что она никогда не увлекалась омолаживающими процедурами. Старые мудрые глаза не подошли бы к молодому лицу. Нела была привлекательной женщиной, и лицо ее, пусть даже с печатью возраста, действовало на него успокаивающе.

— Ну что? — спросила она, поднимая брови. — Ты ответишь?

— Что? Ах, да… — Камерон нажал клавишу, и на экране появилось угрюмое лицо Даниэля Риджли, курьера. Он поднял руку, чтобы показать идентификационный диск на запястье.

— Дело первоочередной важности. Сообщение от Военного Секретаря…

— Его примет Сет Пелл, — холодно сказал Камерон. Какое-то торжество замерцало в черных глазах.

— Секретарь настаивает, сэр…

Камерон раздраженно нажал клавишу. Экран погас. Через мгновение снова раздался вызов, и Камерон выключил аппарат совсем.

Опершись локтем о каминную полку, он таращился в пространство. Локоть начал постепенно увязать в дереве, и Камерон резко выпрямился, испуганно глянув на Нелу. Она поправляла подушки на диване.

Нет, не заметила. Никто никогда не замечал. Собственно, оно и к лучшему.

— Ты какой-то нервный, — сказала Нела. — Иди, полежи.

— Ты единственная это заметила, — сказал Камерон. — Нела, я…

— Что?

— Нет, ничего… Пожалуй, я несколько перетрудился. Надо взять отпуск.

Он подошел к поляризованным окнам. Через них можно было смотреть на склоны холма, скрытые в тени деревьев и испещренные кое-где более яркими пятнами лунного света, но наружу не проникал ни один луч света, который мог бы привлечь внимание вражеского пилота. Если, конечно, его самолет сумеет пробиться сквозь заградительный огонь береговых батарей.

— Иди, полежи.

Если ляжет, диван может расплавиться под ним. Эта комната была слишком знакома, слишком насыщена скрытым страхом — ведь именно хорошо знакомые предметы предавали его.

Лучше бы оказаться в незнакомой обстановке. Пусть предметы поведут себя странно, там он может не заметить этого. Интересно, сработает ли это? Во всяком случае, попробовать стоит.

Он подошел к дивану сзади и поцеловал Нелу в волосы.

— Я выйду ненадолго. Не жди меня.

— Мальчики сегодня звонили. Ты ведь еще не видел записи?

— Еще успею. Как у них дела в школе?

— Жалуются, как обычно. Но довольны. Они взрослеют, дорогой. В этой школьной форме… — Нела тихо засмеялась. — Помнишь?

Он помнил. Близнецы, четырнадцать лет назад. Оба они были здорово удивлены тогда, однако строили планы, долгосрочные планы…

Еще раз поцеловав Нелу, он быстро вышел и долетел вертолетом до Ворот. Скоростной пневмовагон довез его до Нижнего Чикаго, но в офис Камерой не пошел. Он тоже был слишком хорошо знаком ему.

Найдя шлюз, он вышел в Пространство, автоматически сняв прожектор с вешалки и сразу сунув его в карман. Гигантская артерия Дороги за спиной ассоциировалась у него с огромной змеей Мидгарда, кольца ее терялись во мраке.

Со всех сторон слышались басовые звуки, почва под ногами была твердой и основательной. Камерон шел медленно, поглядывая на титанов, прислуживающих городу.

Насосы посапывали и кашляли; в красном полумраке билось сердце Нижнего Чикаго. Рядом поднялась часть какого-то механизма и исчезла во мраке, царившем наверху. Из темноты прямо к нему устремился поршень диаметром метров пятнадцать, но остановился и резко отдернулся. Выдвинулся снова и отпрянул, выдвинулся и отпрянул, выдвинулся…

По своду, накрывающему Нижнее Чикаго, ползали молнии разрядов.

БР-Р-РУУУМ-ТЛИК!

Это поршень.

СССССССССССС…

Сжатый воздух.

РУУУУУМ… РУУУУУМ…

Насос.

Ноги увязали в дробленном шлаке. Под ногами что-то двигалось. Присев, он уставился, пораженный, на красные и черные предметы, быстро и бесшумно скользящие по пеплу…

Шахматные фигуры.

Рука прошла сквозь них.

Иллюзия.

ШАХМАТНЫЕ ФИГУРЫ МАРШИРОВАЛИ ПО ДВОЕ. Проекция его мыслей, увлеченных по ту сторону зеркала, где не всегда происходит то, чего ждешь. Их, выходит, не было…

Камерон не стал больше смотреть под ноги, чтобы убедиться, а повернулся и торопливо направился к ближайшей Дороге, уже не слыша усиленного эхом басового грома Пространства, окружающего его со всех сторон.

Шлюз открылся, он переступил порог и сел в кресло на одной из полос. Положил ладонь на подлокотник. Внезапно что-то втиснулось в нее, и Камерон машинально сжал пальцы.

Металлический цилиндр.

Он огляделся — его кресло двигалось перед креслом, находившимся на соседней полосе. Его занимал курьер Даниэль Риджли, с горящими от возбуждения глазами.

Камерон поднял руку и швырнул цилиндр прямо в Риджли.

Курьер дернулся и подхватил его. Губы его раздвинулись в беззвучной улыбке.

Пальцы директора коснулись клавиши, и кресло скользнуло на стоянку. Через мгновение Камерона в нем уже не было. Его переполняла животная паника. Сейчас он жаждал не мрачного простора Пространства, а чего-то знакомого. Он стоял перед амбулаторией своего департамента и мог укрыться…

От чего?

Он оглянулся через плечо — Риджли уже исчез. Но паника не проходила. Камерон вошел в лифт и вышел из него, даже не обратив внимания, на каком он этаже. Он стоял в слабо освещенном зале, заставленном белоснежными прямоугольниками кроватей.

Сделав несколько шагов, он остановился, упиваясь спокойствием, переполнявшим это место.

— Все в порядке? — спросил голос сиделки.

— В порядке, — отозвался Камерон. — Это я, директор.

— Слушаю вас, мистер Камерон… Лифт зашипел. Запел тихий сигнал, сообщая о вторжении в здание кого-то, не имеющего допуска. Голос сиделки, доносившийся из динамика монитора, внезапно смолк. Камерон повернулся и попятился.

Ощутив за собой плоскость двери, он нащупал ручку, но та смялась, словно пластилиновая. Кто-то приближался по коридору, кто-то, издающий рваные, хриплые звуки.

В противоположном конце зала раздвинулись двери лифта и появилась массивная фигура курьера, подсвеченная сиянием из кабины.

В коридоре за дверью, на которую опирался Камерон, кто-то клекотал: «Как-к-к-к-к».

Риджли направился к нему, и Камерон заметил в его руке цилиндр.

Директор выпустил бесполезную дверную ручку.

— Вам нельзя здесь находиться, — пискливо сообщил он. — Пожалуйста, выйдите.

— У меня приказ. Это дело первостепенной важности.

— Обратитесь к Сету Пеллу.

— Военный Секретарь приказал вручить это лично вам.

До некоторой степени Камерон понимал, насколько иррационален этот кошмар. Достаточно было принять от курьера посылку и, не открывая, передать ее Пеллу. Так просто. Но почему-то это не казалось ему таким простым, когда он видел перед собой эту мощную, сутуловатую фигуру, неумолимо приближающуюся к нему.

Риджли вложил цилиндр в руку Камерона.

Дверь за спиной открылась, впустив внутрь поток яркого света. Камерон повернул голову и увидел поблескивающий седой ежик Пелла; тот стоял на пороге и сжимал рукой плечо юноши в больничной пижаме. Парень дрожал всем телом, глаза его были закрыты, а из горла доносился хриплый клекот.

Вместе с ними был и Дю Броз, лицо его напряжено. Он протиснулся мимо Камерона в амбулаторию.

— Спокойно, Бен, — сказал Пелл. — Шеф…

— Лучше возьми-ка это, — Камерон протянул ему цилиндр. — Курьер Календера…

Пациент перестал дрожать и умолк, а потом забубнил прерывающимся голосом:

— Все они слишком короткие, плоские люди, кроме этого нового… уже видел его… он тянется в нужную сторону, далеко-далеко, гораздо дальше, чем все другие, иже здесь суть… Не так далеко, как сверкающие создания, но он более полон в своем существовании…

Парень умолк. Дю Броз, смотревший на Риджли, заметил на лице этого человека что-то вроде дикого, необъяснимого восторга.

— Простите, если помешал, — произнес курьер. — Я выполнил приказ и ухожу. Никто его не задерживал.

Час спустя Камерон вкушал Крепкий Сон в своем кабинете, а Дю Броз и Пелл работали с Билли Ван Нессом. Парень находился под гипнозом третьей степени, и из путаницы звуков начинали, помалу, выделяться отдельные слова. Однако, прошло много времени, прежде чем они сложились в некое логическое целое.

Дю Броз вращал диск семантического интегратора диктографа и следил за словами, появляющимися на экране. Он читал их, шевеля губами, и слышал за спиной тихое, спокойное дыхание Пелла.

— Итак, это не внечувственное восприятие, — констатировал Пелл, скорее, вневременное. Это объясняет то, что не давало мне покоя. Например, зигзаги по которым движутся больные, страдающие той же болезнью, что Ван Несс. Симптомы дезориентации. Они просто огибают стулья, которых там нет в данный момент, но которые некогда стояли в этом месте или будут стоять. Они тянутся за предметами, которые убрали недели назад, потому что дезориентированы во времени и видят его течение.

— Но это же бессмысленно, — воскликнул Дю Броз. Пелл вглядывался в экран.

— А что ты скажешь на такую гипотезу: некая раса, отстоящая далеко во времени, организует экспедицию… не знаю, с какими целями. Они должны невообразимо отличаться от человека, потому что живут на пятьдесят, а то и сто миллионов лет в будущем. Может, они оказались перед лицом гибели и ускользнули от нее не в пространство, а во время. И прибыли сюда двадцать два года назад в Осечках, но все равно не выжили. Находясь здесь, а это продолжалось час, они… э-э… разговаривали присущим им способом. С помощью жесткого излучения, а не звуковых волн. А может, постоянно испускали-такого рода лучи.

Дю Броз, вглядываясь в загипнотизированного парня, с трудом сглотнул. А Пелл продолжал спокойным, бесстрастным голосом:

— Жесткое излучение. Бомбардировка генов, и в результате — мутация. Но очень странный вид мутации, единственно возможный вид. Это было как встреча двух диаметрально противоположных видов. Встреча на уровне интеллектов. Вид Гоно Сапиенс встретился с видом X!

Возможно, они представляли собой последнюю форму жизни на Земле. Их раса никогда не имела ничего общего с людьми, они выросли из иных семян в прошлом невообразимом даже для них. И они умели перемещаться во времени, хотя это было нелегко, поскольку существовать они могли только в строго определенных, почти неповторимых условиях.

В мире Гомо Сапиенс внезапно появились семьдесят четыре временные капсулы. Из этих раковин вид Х смотрел на планету, настолько же чуждую ему, насколько чуждой была для человека кипящая лава, некогда покрывавшая поверхность расплавленной Земли.

В течение часа от этих капсул шло жесткое излучение, неотъемлемо присуще виду X. Генный материал человека отреагировал на него и изменился.

Прежде чем исчезнуть, вид Х успел передать нескольким еще не родившимся особям вида Гомо Сапиенс некие тайные способности, непонятные особенности, которые проявились у них только при вступлении в возраст созревания. Наследники умели видеть жизнь во времени, но прежде чем смогли осознанно использовать это, оказались необратимо безумны.

Остатки Осечек должны поддерживаться каким-то видом энергии, продолжал Пелл, — и эти мутанты чувствуют ее, а может, даже видят…

— А Риджли?

— Я порылся в документах. Это первый случай в практике, когда больные пробуждаются от летаргии, не находясь рядом с Осечкой. Помнишь, что сказал тот парень, когда увидел… почувствовал… Риджли?

— Это связано с остальными материалами, — сказал Дю Броз. — Есть несколько возможных объяснений. — Он указал на экран.

— Да. Тому, кто может видеть жизнь во времени, ребенок должен казаться совершенно плоским. Нет, пожалуй, не так. Это будет зависеть от того, сколько предстоит прожить этому ребенку. Если это лет сто, он не будет выглядеть плоским. Однако Билли уверял, что все здесь «короткие» за исключением Риджли. По его словам, Риджли вытягивался в нужную сторону дальше кого-либо из присутствующих… но все же не так далеко, как эти блестящие создания.

— Осечки… Подожди-ка, Сет. Если Билли может видеть жизнь во времени, это могло бы означать, что Риджли проживет очень долго.

Пелл откашлялся.

— Ты осознаешь, из какого далекого будущего прибыли Осечки? Нельзя выразить длину муравья, используя в качестве эталона Эверест. Если время жизни Риджли заметно «длинно» для чувств Билли, оно должно тянуться вдоль темпоральных линий достаточно далеко.

— Ты делаешь поспешные выводы. У нас слишком мало данных…

— Ты слышал, как я расспрашивал парня. Слышал его ответы. Смотри, как интерпретирует их интегратор! — Пелл указал пальцем на экран. — Что ты скажешь об этом списке? Я спрашивал нашего пациента, что он чувствует в нашей комнате, и он…

Список был большим и не соответствовал фактическому состоянию дел. В нем перечислялось оборудование, находящееся сейчас в кабинете, и то, которого здесь не было уже несколько лет, и аппарат для прогревания токами УВЧ, который должны были доставить на следующей неделе, и центрифуга, уже месяц находившаяся в ремонте, и много приборов, которых они вообще не ожидали получить, включая устройства, которые, вероятно, еще не изобрели.

— «Сейчас» мало что значит для Билли Ван Несса, — продолжал Пелл. Он рассказал нам, что чувствует в этой комнате в прошлом, настоящем и будущем. Обрати внимание на выводы, вытекающие из этих слов. Все они связаны с протяженностью жизни, и Риджли имеет с этим нечто общее. Задавая эти вопросы, Бен, я преследовал определенную цель.

Дю Броз облизал сухие губы.

— Какую?

— Я подозреваю, что Риджли может быть пришельцем из будущего. Но не из такой невообразимой дали, как Осечки, а из более близкого.

— Сет, побойся Бога! Нет же никаких доказательств…

— Верно, никаких. А единственное доказательство, которое нам, возможно, удастся получить, будет, скорее всего, эмпирическим. Но это единственный ответ, позволяющий сложить все элементы головоломки.

— Если отказаться от принципа достаточности, можно взять с потолка решение для любой проблемы, — запротестовал Дю Броз. — С тем же успехом можно утверждать, что Риджли — это гоблин, нашедший лампу Алладина! i

— Я ничего не собираюсь утверждать. Это просто гипотеза, ничего больше. Билли Ван Несс обладает способностью вневременного восприятия, и по его наблюдениям следует, что продолжительность жизни Риджли меньше периода полураспада радия, но равна таковому для железа. Будь парень металлургом, я сумел бы вытянуть из него больше, а сейчас я не знаю, какой изотоп железа он имеет в виду. Но как следует из вневременного восприятия Билли, продолжительность жизни Риджли примерно равна средней продолжительности существования обычного железа.

— И сколько это?

— Узнаем. Пойдем в мой кабинет. Оказавшись там, Пелл затребовал по телесети информацию о Даниэле Риджли.

— Теперь подождем и посмотрим. Садись, Бен. О чем ты думаешь?

Дю Броз опустился в кресло.

— Мне по-прежнему кажется, что ты делаешь слишком поспешные выводы. Могут быть и другие объяснения. Зачем сразу принимать наиболее фантастическую гипотезу?

— Однако ты не отвергаешь предположение, что Осечки могут происходить из будущего?

— Это другое дело, — совершенно нелогично возразил Дю Броз. — Они ничего не делают. А к чему стремится Риджли? Хочет все разрушить? Выполняет приказы Ка лендера?

— Военный Секретарь — просто тупой солдафон, но не предатель. Риджли может — и, вероятно, так оно и есть, — действовать самостоятельно. Или работать на противника. С самого начала, Бен, меня удивляет одно: каким образом фалангисты смогли вывести это уравнение. Они-то ведь не из будущего. Уровень их техники отнюдь не превышает наш. Мы владеем этим полушарием, фалангисты — тем, однако живем мы с ними в одно и то же время. И мы и они — простые смертные люди. А вот Риджли… гммм, я подозреваю, что он прибыл из будущего и наткнулся на конфликт, который его не касается. А может, и касается. Не знаю. — Пелл скривился. — Кстати, я проголодался. Закажем чего-нибудь перекусить. Мы на ногах всю ночь, а уже три часа.

Он выключил силовое поле, защищающее его стол, и бросил несколько слов в микрофон.

— Что касается рапорта, который мы собираемся предложить шефу, заметил он, касаясь пальцем лежащей перед ним свежей порции бумаг и лент, — то он, пожалуй, уже готов и отредактирован. Мы убрали все опасное.

Хорошая работа.

— А что делать с Риджли, Сет?

— Не все сразу. Подозреваю, что он как-то связан с этим уравнением. Он из кожи вон лезет, лишь бы всучить опасную информацию лично шефу. Да, с этой минуты мы будем за ним следить. Это последнее сообщение от Военного Секретаря — сошли с ума еще семь специалистов. Пастор — пока нет, он по-прежнему работает в своей лаборатории в Скалистых Горах. Но теперь опасность более определенна. Уравнение должно быть решено прежде, чем это сделает противник.

— Могут сойти с ума все ученые в стране, — заметил Дю Броз.

— Над ним могут работать только выдающиеся личности, у остальных просто не хватит знаний. Но именно эти лучшие являются гарантами того, что мы не проиграем войну. Именно они придумывают ответные удары и стратегию обороны. Если будут сходить с ума наши лучшие ученые — а список больных все растет, — и противник предпримет штурм, у нас не будет никаких шансов. Остается утешаться только одним — этих людей можно вылечить.

Дю Броз на мгновенье задумался над тем, что услышал.

— А… да, я понимаю, что ты имеешь в виду. Они бежали в безумие, потому что не могли решить этого уравнения, не могли вынести возложенной на них ответственности. Покажи им решение уравнения, и они придут в себя. Верно?

— Более-менее. Ни одна из историй болезней, — он постучал пальцем по пачке, лежавшей на столе, — не упоминает необратимых патологических состояний. Когда… — он вдруг умолк, глядя на что-то за спиной Дю Броза. — Привет, Риджли.

Дю Броз вскочил и повернулся лицом к курьеру. Риджли стоял с каменным лицом и сверкающими, как всегда, глазами. В поднятой руке он держал что-то настолько яркое и сияющее, что Дю Броз не мог понять, что это такое.

— Это слишком просто, — заметил Риджли.

— А вы предпочитаете сложности, да? Не думаю, чтобы вы сочли это простым.

— Вот как?

— Откуда вы знаете, о чем мы говорили? Какое-нибудь сканирующее излучение?

— Нечто подобное, — признал Риджли. Предмет в его руке легонько дрогнул, и невероятно яркий луч на мгновенье ослепил Дю Броза.

— Значит, мы не ошиблись — вы из будущего.

— Да.

— А почему вы туда не вернетесь? — рявкнул Дю Броз.

Впервые на непроницаемом лице Риджли появилось что-то похожее на страх. Но ответил он просто:

— Не нравится мне это. Насколько я знаю, никому не известно обо мне столько, сколько вам двоим. Поэтому…

Дю Броз взглянул на Пелла, ожидая какого-нибудь знака, но ассистент даже не поднялся с кресла. Он лишь улыбнулся курьеру и сказал:

— Вы слишком рано выключили свой сканер. Вам не известно, что в рамках регулярного контроля я попросил прислать на мой монитор выдержки из некоего досье. Вашего досье, Риджли. Если нас найдут мертвыми или мы исчезнем, кто-нибудь наверняка задумается, почему, в последний раз используя телесеть, я спрашивал именно о вас.

— Вас не найдут, — сказал Риджли, однако в голосе его уже не было прежней уверенности. Он явно колебался.

Напряжение в комнате росло. Внезапно в глазах курьера вспыхнуло прежнее радостное возбуждение.

— Ладно, — процедил он. — Сделаем это более сложным способом. — Он пошарил рукой за спиной, открыл дверь и выскользнул наружу. Дю Броз метнулся было за ним, но его остановил спокойный голос Пелла.

— Успокойся, Бен. Не надо геройства. У тебя даже нет пистолета.

Дю Броз нетерпеливо повернулся.

— Надо же что-нибудь делать! Может, прикажем скрутить этого типа? Или…

— Я подумаю, — рассмеялся Пелл. — Не волнуйся. Ты слишком возбуждаешься. Держи. — Он бросил на стол голубой пластиковый ключ. Может, исчезнешь на пару часов?

— Я… что это такое? — Дю Броз взял ключ и оглядел его со всех сторон.

— Такое есть у очень немногих, Бен, — сказал Пелл. — Он открывает дверь к сверхутонченному гедонизму. Покажи этот ключ в Нижнем Манхеттене, в Райском Саду, и получишь такую дозу наслаждений, какой и представить себе сейчас не можешь. Это помогает от давления. Попробуй «Гусиные Кожи», которые они там подают — полный катарсис. Ну, иди же. Это приказ. Тебе нужно что-то вроде… этого голубого ключа.

— А ты? — спросил Дю Броз. — Если Риджли вернется…

— Не вернется. Проваливай. Жду тебя утром, освеженного и готового ко всему. Кру-гом! Дю Броз повернулся и вышел.

6

Из-за горба Земли сочился розовато-серый рассвет, а за ним неторопливо поднималось солнце. Холодный свет вырывал из мрака спокойную страну. Видны уже были небольшие поселения, разбросанные по континенту, и только несколько ярких полос в небе, которые, впрочем, могли быть и следами метеоритов, наводили на мысль, что покой обманчив. Даже на серых шрамах городов — Нью-Йорка, Детройта и Сан-Франциско — из чащ, некогда бывших городскими парками, выползала алчная зелень.

Неподвижный воздух секли винтами вертолеты, тащившие за собой караваны транспортных планеров. Восходящее солнце поблескивало тут и там на редких серебристых потрескавшихся куполах — памятниках расы X. К терминалам пневмовагонов начинали собираться военные. Перед самым рассветом сошли с ума еще трое ученых, в том числе двое незаменимых специалистов-электронщиков.

Позднее утро. Пелл улыбаясь вошел в кабинет Дю Броза.

— Ну, воспользовался ключом?

— Гммм, я… нет, — признался Дю Броз. — Я слишком устал и потому принял сеанс Крепкого Сна. Теперь мне лучше.

— Дело твое, — пожал плечами Пелл. — У меня здесь рапорт по делу Риджли. Это доверенный и опытный работник Секретной Службы. Не просто курьер. Он отвечал за несколько щекотливых операций, принесших, однако, пользу нашей стороне. Занимается этим делом уже семь лет. Периодически исчезает безо всяких причин. Недисциплинирован, но… ценен.

— Для кого? — спросил Дю Броз. — Для противника? Пелл удивленно посмотрел на него.

— Он ценен для нас, Бен. И это меня удивляет. Он где-то раздобыл схемы нескольких устройств, которые нам очень помогли. Никогда не возникало никаких сомнений в его лояльности.

— Ты собираешься что-то делать?

— Нет… пока нет, — медленно произнес Пелл. — Просто положу в свой сейф несколько документов… так, на всякий случай. Комбинацию знает шеф, запомни это.

Дю Броз сменил тему:

— А что с шефом?

— Расстроен и нервничает… не знаю, почему. Два часа назад я вручил ему материалы об уравнении вместе со всеми связанными с ним проблемами чтобы он не почуял подвоха. И предложил ему это как полутеоретическую проблему. Нельзя было говорить, насколько это срочно: он понял бы важность дела. Но дополнительные материалы я нашпиговал ключевыми словами, от которых он будет подсознательно сторониться — фальшивыми эмоциональными оценками его личности. Шеф начнет с изучения материалов, касающихся уравнения.

— Он обратит внимание на роль Риджли?

— Я свалил все на солдафонов, сказал, что Риджли просто старался выполнить свой долг — вручить сообщение в собственные руки Директора Департамента Психометрии. Понятия не имею, проглотил он это или нет, но я подсунул ему еще кое-что — несколько намеков, которые он теперь будет переваривать. Так, на всякий случай, если он вдруг начнет задумываться, почему я хотел его изолировать и взять на себя роль фильтра. Скоро он придет к выводу, что противник покушается на его жизнь. Просто попытка покушения. Скорее всего, яд. Пусть сам дойдет до этого. Личная опасность подобного рода нисколько не взволнует его.

— Ага… Ну, а у меня ничего нового. Билли Ван Несс совершенно пассивен. Как обычно, его кормят внутривенно. Кроме того, я поговорил с доктором Пастором; он звонил из Скалистых Гор. Утверждает, что к вечеру решит уравнение.

— Превосходно. Как он выглядит?

— Не очень хорошо. Я сообщил медицинской службе штата Вайоминг, чтобы были наготове, хотя пока тревожных признаков не заметно. Пожалуй, он говорил слишком быстро, но психопатических отклонений не было. По нему не скажешь, что его волнует ответственность.

— Неплохо, — сказал Пелл. — А теперь идем. Шеф хочет повидаться со мной по поводу уравнения.

— Уже?

— Он человек сообразительный.

Камерон сидел за столом и смотрел, как идет дождь. Он подозревал, что если бы мог выйти в дверь, дождь, возможно, и прекратился бы, но ничего не получалось. Он уже пробовал. Блуждание по глубокой, пусть даже невидимой воде было занятием не из приятных.

Стены сквозь струи секущего дождя, казались серыми и таинственными. Он чувствовал слабые удары капель, падающих на его голову, на лицо и ладони, и прилагал огромные усилия, чтобы не двигаться. Внутри же он буквально корчился.

— В голове у каждого человека есть некий указатель, — думал он, — и на моем стрелка опасно подошла к красной черте. Долго мне этого не выдержать. Что же задержало Пелла?

Дождь прекратился, когда открылась дверь. Камерон взглянул на тыльные стороны своих ладоней — они были совершенно сухими. Точно так же, как стол и ковер.

Болезненная пульсация раздирала голову Камерона.

Собственно, он даже жалел, что Пелл и Дю Броз пришли. Это означало, что придется что-то делать. Пока он оставался совершенно неподвижен и старался ни о чем не думать, поймать его было нелегко. Дождь пусть себе идет, но пока он воздерживается от каких-либо поступков, предметы не будут выскальзывать из его пальцев или превращаться в мыльные пузыри.

Камерон глубоко вздохнул.

Голос его, когда он заговорил, прозвучал куда спокойнее, чем он ожидал.

— Бен?

— Я хочу, чтобы он послушал, — объяснил Пелл. — У вас готов ответ для меня?

— Пожалуй, да, — осторожно начал Камерон. — Ты не дал мне всю нужную информацию, но может, получится и так. Для чего все это?

— Пока я предпочел бы не говорить. Так, полутеоретические рассуждения.

Пелл уселся, Дю Броз последовал его примеру.

— Я бы сказал, что это чистая теория. Давай подумаем. У нас есть уравнение, основанное на постоянных, которые вдруг превратились в переменные. Мне бы хотелось знать его предполагаемое воздействие на типы личностей с большим объемом знаний… на людей, имеющих научную подготовку. Кроме того, ты утверждаешь, что решение этого уравнения является фактором, определяющим выживание — оно должно быть решено. Верно, Сет?

Пелл кивнул и положил ногу на ногу, посматривая на шефа из-под полуопущенных век.

— Все точно, — небрежно бросил он. — И что ты об этом думаешь?

— Ты не сказал об одном. Если в данных условиях нашим специалистам не удастся решить проблему, они повредятся умом.

— Гммм… Но это же очевидно. Камерон взглянул на что-то, лежащее на его столе, замешкался и потерял нить рассуждений.

— Ну да… гммм, хорошо, уравнение, существование которого ты предполагаешь, подразумевает использование истины, как таковой, в виде переменной. Точнее, нескольких наборов истин — причем все они логически обоснованны и точны. При определенных обстоятельствах яблоко падает на землю, при иных условиях то же самое яблоко улетает вверх. В первом случае действует известный закон притяжения, во втором его нет, и подставляется произвольное, хотя не менее истинное значение.

— Но могут ли существовать взаимоисключающие истины? — спросил Пелл.

— Это маловероятно, — решил Камерон. — По-моему, не могут. Но предположим — теоретически, — что такое уравнение существует. Обычный технарь, обладающий квалификацией, достаточной для выполнения сложных работ, имеет солидные знания из области физики и некоторые вещи считает неоспоримыми. Например, закон притяжения. Или теплопроводность. Если он погрузит обе руки в кипящую воду и правую ошпарит, а левая у него замерзнет, он этого не поймет. Если же произойдет достаточно много таких вот нетривиальных событий… — Камерон умолк.

— Ну? — подстегнул его Пелл.

— Ну… тогда он поищет убежища в безумии. Его воображение, его разум будут недостаточно гибки, чтобы охватить весь комплекс новых изменчивых истин. Это можно сравнить с прохождением сквозь зеркало. Алиса прошла без труда, но она была ребенком. Взрослый сошел бы с ума.

— Это касается любого взрослого разума?

— Льюис Кэрролл, — задумчиво сказал Камерон, — решил бы это твое гипотетическое уравнение, Сет. Да, я уверен в этом.

Пелл кивнул.

— По-настоящему гибкий разум, не ограниченный трюизмами — человек, придумывающий невероятные истории. Это ты имел в виду?

— Человек, который сам устанавливает для себя правила. Да, я имел в виду именно это.

— Хотел бы я найти несколько таких людей и изучить их психику, сказал Пелл. — У вас есть какие-нибудь предложения?

— Не торопись. Разум среднего образованного человека по определению не гибок; его можно сравнить с кругом. Большую часть этого круга занимает воображение, но цензорский контроль над всем целым выполняет оставшаяся узкая часть, затвердившая общепринятые законы природы. Может, мне удастся разработать для тебя какой-нибудь метод отбора.

— Заранее благодарен, — сказал Пелл, вставая. Вновь оказавшись в кабинете Дю Броза, мужчины смущенно переглянулись. Потом Пелл расхохотался.

— Пока идет неплохо. Надо лишь найти человека вроде Льюиса Кэрролла. У тебя есть на примете кто-нибудь?

— Ни одного. Так же как нет сказочников, в свободное время занимающихся математикой. Но я не считаю «Алису» сказкой, Бен.

— А что это? Аллегория?

— Символическая логика, выведенная из произвольно установленных истин. Фантазия чистейшей воды. Да, без отбора не обойтись. Может, шеф что-то и придумает. А ты пока рассортируй ученых по их увлечениям, используй большой архив внизу. А я попытаюсь определить психологический портрет человека, который нам нужен.

— Значит, за дело, — сказал Дю Броз.

Двадцать минут спустя, когда Дю Броз работал с диктографом, его прервал сигнал монитора. На экране появилось морщинистое личико доктора Эмиля Пастора.

Дю Броз вскочил, одновременно нажимая кнопку сигнала, вызывающего Пелла.

— Доктор Пастор, как хорошо, что вы позвонили! Есть что-нибудь новое?

Взъерошенная голова кивнула. На голубом фоне чтото мелькнуло… что-то вроде птицы. Голубой фон? Что там у него…

— Готово, — сообщил Пастор. — Я понял, что все вокруг нереально.

— Значит, вы решили его?

— Решил ли я… уравнение? Нет, не до конца, но понял достаточно, чтобы определить верный путь. Сейчас, если захочу, я могу решить и остальное. Здравствуйте, мистер Пелл.

— Здравствуйте, доктор, — сказал Пелл, входя в поле сканера. — Я просил мистера Дю Броза сообщить мне, когда вы позвоните. Спасибо, Бен. Я что-то пропустил из разговора?

— Доктор Пастор говорит, что может решить уравнение, — сказал Дю Броз.

— Но не буду, — заявил Пастор.

Пелл не выказал ни малейшего удивления.

— Вы можете объяснить, почему?

— Потому что ничего уже не имеет значения, — сказал Пастор. — Именно это я обнаружил. Я решил свою проблему. Все внутри пусто, как мыльный пузырь, и существует лишь в результате согласия с очевидным.

Спятил.

Дю Броз заметил, что плечи Пелла слегка поникли.

— Я бы хотел обсудить это с вами лично, — сказал Пелл. — Могу я прилететь к вам? Если вы будете так любезны и выключите силовое поле, когда я буду…

— О, его уже нет, — мягко произнес Пастор. — Я перестал в него верить, и оно исчезло. И мой дом тоже исчез… большая его часть. Я оставил лишь пульт телевизионной связи и кусок стены, потому что обещал с вами связаться. Но сейчас… я сам не знаю. О чем будем говорить?

— Может, об уравнении? — предложил Пелл. По лицу Пастора скользнула тень.

— Нет, о нем я говорить не хочу.

Дю Броз заметил слабое движение руки Пелла.

— Простите, — извинился он и быстро выскользнул из кабинета.

Разговор с медицинской службой штата Вайоминг и просьба выслать санитарный вертолет на вершину, где находился Пастор, занял три минуты. Вернувшись в кабинет, он встал за спиной Пелла. Пастор все еще говорил:

— … я не смог бы объяснить вам мою теорию. В игру вступают определенные переменные, которые вы наверняка не примете. Однако они удивительно эффективны на практике. Силой воли я подействовал на свой дом, и он исчез.

— И это составная часть уравнения?

— Естественно.

— Я не совсем понимаю…

— Что-то в этом роде… — сказал Пастор. Его изборожденное сетью морщин лицо скривилось в попытке сосредоточиться. Подняв руку, он нацелил в них палец, и Дю Броз вдруг почувствовал мурашки на спине. — Вас не существует, — объявил он Пеллу.

И Сет Пелл исчез.

Камерон сидел в своем кабинете и собирался приняться за ленч. На столе перед ним стоял полный поднос. Погрузив ложку в луковый суп, директор поднес ее ко рту. Края ложки припухли, пошли волнами и превратились в металлические губы. А потом поцеловали его.

7

Кабинет не изменился, и это тоже казалось чудом. Стол в любой момент мог расправить крылья, монитор — пуститься наутек на своем массивном пластиковом основании, а Белая Королева прыгнуть в супницу. Однако кабинет остался прежним. Знакомый порядок. Морщинистое лицо Пастора подмигивало Дю Брозу с экрана, а за монитором была приоткрыта дверь в кабинет Пелла.

— Что-то в этом роде, — спокойно повторил Пастор. — Именно так я это и делаю, мистер Дю Броз.

Неклассифицированный психоз — впрочем, предварительный диагноз можно было поставить. Самым удивительным во всем этом было то, что психоз Пастора основывался на парадоксе. Он был безумен и верил, что может силой воли уничтожать материальные объекты.

И делал это на самом деле. Сет Пелл исчез в мгновение ока.

Дю Броз боялся шевельнуться, парализованный шоковым оцепенением. Однако его разум начал мало-помалу пробуждаться к жизни и замечать опасность. Если бы сейчас кто-нибудь вошел в кабинет — директор или кто-то другой — ненадежное равновесие Пастора могло бы нарушиться. Этот человек был очень впечатлителен и играл с бомбой, которая могла разнести всю Вселенную.

Когда парализуется способность к планированию, в дело вступает опыт. Дю Броз подсознательно ощущал, что в данной ситуации прежде всего нужно успокоить Пастора. Хотя после ординатуры в Институте Психометрии и санаториях для умалишенных прошло уже много лет, врачебные навыки помогли ему. Перед ним был пациент.

Дю Броз сознательно переключил свой мозг на холостой ход и начал изучать лицо Пастора, пытаясь обнаружить внешние симптомы. Эта лаборатория в Скалистых Горах, заваленная разнородным оборудованием, эти необычайно яркие «истории» из проектора Сказочной Страны, сам факт, что изо всей гаммы фантастических возможностей, которые давало уравнение, Пастор предпочел именно кошмарную способность контролированного уничтожения — о чем все это говорило? Где-то рядом лежал ключ к личности этого человека, нечто такое, что он начал чувствовать только сейчас.

Симпатии… Фотография жены и детей Пастора… Может, обратиться к эмоциям?

Врожденная аморальность, отсутствие способности сопереживать, страшный эготизм… Просто любопытство могло толкнуть Пастора на уничтожение всех следов существования человека. Вроде того, как ребенок ломает игрушку.

РЕБЕНОК ДЛЯ ИГРУШКИ ТО ЖЕ САМОЕ, ЧТО ДОКТОР ЭМИЛЬ ПАСТОР ДЛЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА…

Вот оно! Подсознательный мотив. Убийственная квинтэссенция рациональности. Безумец, возомнивший себя Христом, поранится, а потом будет свято верить в то, что шрамы появились сами собой, чудом. Доказательство ipso facto.[11] Но разум Пастора работал яснее: сначала он выбрал и получил власть, которая будет доказывать реальность его роли. Пока он, похоже, не вполне осознал, что стал Богом.

Крайний параноидальный эготизм. Идеально рационализированное безумие!

— Вы не видели, что я сделал? — спросил Пастор. — Вы не смотрели…

Дю Броза удивило, что Пастор говорил, а не кричал.

— Нет-нет, я все видел. И меня это здорово удивило. Моя реакция была довольно сложной и включала инстинктивную попытку рационального объяснения этого явления. — Он осторожно подбирал слова, продумывая эмоциональные ударения.

Пастор удивленно уставился на него.

— Объяснения? Вы не можете ничего объяснить. Это могу только я. Вы не можете понять, что все пусто как мыльный пузырь. Вы инстинктивно признаете очевидное, а я могу лишь принять это к сведению, потому что я — скептик.

— Возможно, вы правы, — буркнул Дю Броз. Слишком поспешное согласие прозвучало бы фальшиво, но и провоцировать спор было опасно: физик мог проиллюстрировать свой тезис более убедительным образом.

— Во всяком случае, — продолжал Дю Броз, — я рад, что вы не забыли обещания связаться со мной. Вы обладаете почти сверх естественной силой. А может… может, она и есть сверх естественная?

Пастор улыбнулся.

— Не знаю. Я еще толком не пришел в себя и не знаю масштабов своего дара.

— Понимаю… Это большая ответственность.

Физику это не понравилось, он скривился. Дю Броз быстро добавил:

— Я не собираюсь расспрашивать вас о дальнейших планах…

Он едва не сказал «советовать». И вдруг нашел ключ к личности Пастора. В истории уже был аналогичный случай: изолированное от мира место в горах, заваленное случайными, разнородными вещами — гнездо сущее сорочье — и человек, который, правда, не был физиком, но зато изучал оккультизм. У доктора Эмиля Пастора было много общего с Гитлером.

— Мои планы? — подозрительно переспросил он. — Я не хочу… — он заколебался.

— Они меня очень интересуют, — настаивал Дю Броз. — Вы можете творить чудеса, доктор Пастор. Впрочем, вы ориентируетесь в своих возможностях куда лучше меня. Помните, вы показывали мне одну из своих композиций Сказочной Страны?

— Помню, — сказал Пастор. — Но вы уделили ей не так уж много внимания.

— Я хотел смотреть дольше, но понимал, что вы очень заняты. Но и этого было достаточно, чтобы оценить ваш талант. Теперь же вы можете творить в несравненно больших масштабах!

Пастор кивнул.

— Пока я лишь уничтожил несколько объектов. Думаете, зря? Не знаю, смогу ли я творить…

— Добро и зло — понятия относительные, можно подняться выше них. Опасные, но необходимые слова. Дю Броз старался обработать подсознание Пастора, которое знало, что его хозяин — Бог, хотя разум еще не постиг этого. — Как я уже говорил, я рад, что вы со мной связались, и очень ценю это. И пусть я не знаю, что вы собираетесь делать дальше, я уверен — это будет нечто… выдающееся. Я буду ждать какую-нибудь необычайную композицию.

— Но у меня еще нет никаких планов, — растерянно сказал Пастор.

— Эта сила пока внове для вас. Пожалуй, вам придется учиться использовать ее, чтобы добиваться наилучших эффектов… не так ли? Даже если по неосторожности вы совершите несколько ошибок, это не будет иметь особого значения: добро и зло — понятия относительные. Но я хотел бы увидеть, чего вы добьетесь. Можно?

Поток слов отвлек Пастора.

— Вы же видите меня.

— Экран монитора ограничивает поле зрения. Вы позволите мне прилететь к вам в лабораторию? Пожалуйста,

не забывайте, — продолжал Дю Броз, — что вы можете делать все, что вам вздумается, и никто не может вас остановить. Забудьте о моих идеях, если вам что-то в них не нравится. Я не могу сдержать свой энтузиазм и порой говорю не подумав. Иногда скажешь что-нибудь, а потом жалеешь об этом. Будь я сообразительнее, я планировал бы свои действия заранее, но… — Он пожал плечами.

— Планирование — весьма трудная вещь, — согласился Пастор. — Да, очень трудная! Я хочу подумать. — Экран вдруг погас.

Дю Броз сделал несколько шагов и ухватился за край стола. Все его тело сотрясала неудержимая дрожь.

Справившись с судорогами, он вновь соединился с медицинской службой штата Вайоминг. Отозвался тот же врач, что и в первый раз.

— Санитарный вертолет уже вылетел к Пастору?

— Здравствуйте, мистер Дю Броз. Да, мы отправили его сразу же — ведь вы сказали, что это срочно.

— Верните его, это вдвойне срочно! Пусть ваши люди держатся подальше от Пастора.

— Но если он сошел с ума… Он агрессивен?

— Это массовый убийца, — угрюмо ответил Дю Броз. — Но пока он сидит в облаках, на крыше Скалистых Гор, до тех пор все окей. Надеюсь. Он не хочет, чтобы ктолибо нарушал его покой, его нельзя беспокоить. Отзовите вертолет.

— Мы все сделаем, и я вам сообщу.

— Хорошо, — бросил Дю Броз, отключился и набрал номер Военного Секретаря. Когда мрачное лицо Календера появилось на экране, он был уже готов.

— Мне нужна помощь, — безо всяких вступлений начал он. — Вы, господин Секретарь, единственный человек, который может ее санкционировать. Речь идет о противозаконных действиях, которые, однако, абсолютно необходимы.

— Вас зовут Бен Дю Броз, — вспомнил Календер. — Какое у вас ко мне дело?

— Доктор Пастор…

— Он решил уравнение?

— Он сошел с ума, — ответил Дю Броз. Календер скривился.

— Как и все прочие. Ну что ж…

— Хуже, чем все прочие. Помните пациента из санатория… Эм-двести четвертого? Того, который нейтрализовал гравитацию. Пастор приобрел более опасное умение,

Суровое лицо Календера смягчилось. Он был солдафоном, но дело свое знал.

— Насколько опасное? И где он сейчас?

— В своей лаборатории, в Скалистых Горах. Я только что разговаривал с ним по видеофону. Полагаю, какое-то время он будет обдумывать планы. Кроме того, он ждет меня. Можно отправить к нему вертолет и уничтожить, прежде чем он успеет огрызнуться.

— Как огрызнуться?

— Он может уничтожить вертолет, — осторожно сказал Дю Броз. — А может, Скалистые Горы или весь мир. Рот Календера приоткрылся, взгляд стал жестким.

— Я вовсе не сошел с ума, — поспешно заверил его Дю Броз. — Сам я не работал над уравнением, просто Пастор продемонстрировал мне свои возможности. Направьте на него сканирующий луч, но смотрите, чтобы он его не обнаружил. Он уже отправил в никуда большую часть своей лаборатории.

— Это фантастично, — выдавал Военный Секретарь. Монитор загудел. Дю Броз повернул диск, увидел в углу экрана контуры лица и тут же отключился. Потом обратился к Календеру.

— Меня вызывает Пастор. Он снова хочет говорить со мной. Переходите на прослушивание.

Лицо Календера исчезло с экрана, а его место заняла сморщенная физиономия Пастора.

— Мистер Дю Броз?

— Вы успели в последний момент. Я как раз собрался уходить…

— Не прилетайте, я передумал.

— Что?

— Я все обдумал, — медленно сказал Пастор, — и увидел определенные возможности. Прежде я не вполне осознавал их. Я был упоен… с непривычки, но когда сел и подумал, то понял, что означает владеть такой мощью. Я не собираюсь пользоваться ею, потому что не создан для нее.,

— Вы так решили? — спросил Дю Броз.

— А вы со мной не согласны?

— Догадываюсь, что у вас есть свои причины. Можно ли их узнать?

— Я подозреваю, что это может быть… испытание смирением. Я знаю, что обладаю небывалой силой, и этого мне достаточно. Я знаю, что все внутри пусто — и этого тоже достаточно. На этой горе мне были явлены царства и силы нашего мира, меня пытались ввести в искушение. Однако я никогда больше не воспользуюсь своим даром.

— Что вы собираетесь делать?

— Размышлять, — ответил Пастор. — Мысль — единственно реальная вещь в мире иллюзии, Гаутама знал это. Отныне я стираю все свое прошлое; меня слишком занимали фальшивые кумиры… наука, например… — Он лениво усмехнулся. — Итак, я не буду использовать свою силу. Меня наделили ею в качестве испытания, и я вышел из него победителем. Сейчас я знаю, что самое главное — медитация.

— Я считаю, вы поступили мудро, — сказал Дю Броз. — И полностью согласен с вами.

— Вы понимаете, почему мне больше нельзя пользоваться своим даром.

— Да, — сказал Дю Броз. — Вы правы. А уничтожение собственной лаборатории имеет символическое значение. Она была символом вашего прошлого, и я уверен, что именно такого поступка от вас и ждали.

— Вы так думаете? Да, пожалуй… да. Мое прошлое исчезло, и теперь я могу войти в новую жизнь без лишнего груза.

— Вы уничтожили все прошлое? Пастор насторожился.

— Всю мою… А что?

— Если вы оставите за собой хотя бы одну частицу вашего прошлого, она будет связывать вас, правда? А лаборатория является для вас символом.

— Стоит еще одна стена, — буркнул Пастор.

— А должна ли она стоять?

— Но я поклялся не пользоваться больше своей силой. Эта стена не будет иметь особого значения.

— Она символ, представляющий истину, — сказал Дю Броз. — Он будет иметь значение, а вам ни к чему лишний груз. Это единственная ниточка, связывающая вас с прошлым сейчас, а потом…

— Я не пользуюсь больше этим даром!

— Вы не закончили своего задания. Эта мдщь была дана вам для того, чтобы вы уничтожили все символы своего прошлого. Пока это не сделано, вы не будете свободны и не сможете войти в новую жизнь.

Пастор заколебался.

— Я… это и вправду необходимо? Вы считаете… все дело в этом?

— Я знаю это наверняка. Это последний символ, и вы должны его уничтожить!

— Ну-у… хорошо, — согласился Пастор. — Но это последний раз…

— Пожалуйста, поставьте камеру так, чтобы я видел, как исчезает стена, хорошо? — попросил Дю Броз. — Я хочу присутствовать при вашей окончательной победе.

Лицо Пастора уплыло вбок, по экрану мелькнула панорама горного хребта, в потом в кадре появилась наполовину разрушенная стена лаборатории, торчащая на фоне холодного серого неба.

— Встаньте так, чтобы я вас видел, — попросил Дю Броз. — Вот так.

— Но… но… Дю Броз, неужели я должен…

— Да, должны.

Пастор взглянул из стену.

Стена исчезла.

— Превосходно, — сказал Дю Броз. — Вот и нет последнего символа.

— Нет, — лицо Пастора выражало смущение. — Я забыл…

— О чем?

— О мониторе. Последний символ — он… Экран погас.

Вновь появилось лицо Календера. Военный Секретарь был весь в поту.

— Вы правы, Дю Броз. Этого человека нельзя оставлять в живых.

— Так прикажите убить его. Но осторожно. Его нужно захватить врасплох.

— Что-нибудь придумаем. — Календер помешкал. — Почему вы уговорили его уничтожить эту стену? Только для того, чтобы убедить меня?

— Отчасти.

— Но ведь он клялся-божился, что больше не будет пользоваться своей силой…

— Мне нужно было убедиться, — раздраженно объяснил Дю Броз. — Это сейчас он так говорит, но сможет ли он сдерживать себя? Если я сумел убедить его воспользоваться ею, то демоны, сидящие у него в подсознании, добьются в конце концов того же самого. Если бы он наотрез отказался уничтожать эту стену, как бы я ни настаивал, возможно, я решил бы, что его можно оставить в живых. Но даже тогда…

— Он и вправду может уничтожить… что захочет?

— Да, что захочет, — подтвердил Дю Броз. — Иначе говоря, все. И поскольку он уже раз нарушил данное себе слово, то сделает это опять. Убейте его, и поскорее. Пока он не спустился со своей горы.

— Я отправлю из Денвера боевой самолет, — сказал Календер. — Хотелось бы… нет, сейчас не время. До свидания.

Его лицо исчезло с экрана и тут же появился врач из медицинской службы штата Вайоминг.

— Я отозвал санитарный вертолет, мистер Дю Броз…

— Успели?

— Да. Они пролетели всего несколько километров. Вы уже отдали другие распоряжения, или…

— Да, отданы другие распоряжения, — прервал его Дю Броз. — Забудьте об этом деле.

Он выключил монитор.

Комната была теперь пустой и тихой. В оконных проемах виднелось голубое небо и солнечяые луга холмистого пейзажа, раскинувшегося над Нижним Чикаго. Время замедлило свой ход, а потом и вовсе остановилось.

Теперь Дю Броз знал наверняка, что больше никогда не увидит Сета Пелла.

8

Никто, кроме него, не должен был знать об этом. Однако, исчезновение Пелла нужно будет как-то объяснять, а ведь даже тень правды не должна дойти до Камерона: директора нужно защищать от осознания ответственности, иначе он сойдет с ума.

Не было времени даже на скорбь.

Дю Броз вошел в кабинет Пелла и остановился в молчаливой задумчивости. Пустота комнаты заставила его вздрогнуть. Всего час назад Пелл сидел на этом столе, покачивая в воздухе ногой и рассуждал с ленцой в голосе. А если бы вдруг жертвой Пастора пал не Пелл, а он, Дю Броз? Как повел бы себя Сет?

Наверняка — осмотрительно.

Дю Броз мял в пальцах сигарету и, вглядываясь в стол, пытался представить сидящего на нем Сета с его седой шевелюрой, блестящей в бледном свете ламп, с улыбчивым молодым лицом.

— Что скажешь, Сет? «О чем?» — Да, именно так — беззаботный и развязный, но…

— Ты знаешь, о чем. Ты мертв.

«Ну и ладно. Палочку принимаешь ты. Берись за работу, Бен».

— Но как? В одиночку нельзя…

«Да брось ты ныть. Справишься. Тебя может сломить только чувство ответственности. У тебя уже была одна хорошая идея — шеф не должен узнать о моей смерти».

— Он потребует каких-нибудь… объяснений!

«Ну так придумай что-нибудь для него. Напряги память. Разве я не предвидел осложнений?»

— Но не таких же! Речь шла о Риджли.

«Ну-ну?»

— А-а… ну конечно! Ты говорил, что на всякий случай положил в свой сейф кое-какие документы. И что шеф знает комбинацию.

«Сообразительный парень. Это хорошая уловка. Ты настолько привык анализировать проблемы вместе со мной, что самостоятельное мышление идет у тебя с трудом. Ну, ничего. Представляй меня, когда только захочешь, вкладывай свои мысли в мои уста — это немного поможет».

Помогло. Сет не сидел на столе, его там вообще не было, но на мгновенье Дю Броз создал такого же убедительного Сета Пелла, каким он был до исчезновения.

Дю Броз направился в кабинет директора. Камерон стоял у открытого окна и смотрел в угрюмый красноватый мрак Пространства. Оттуда доносился грохот больших машин. Дю Броз заметил, что ленч Камерона стоит нетронутый.

— В чем дело, Бен?

— Я бы хотел попросить, чтобы вы открыли сейф Сета.

Камерон отвернулся от окна, лицо его ничего не выражало.

— Зачем? И где сам Сет?

— Я только что получил от него сообщение, — осторожно сказал Дю Броз. — Он просит, чтобы вы открыли его сейф. Это все.

Камерон помешкал, пригладил свои седые волосы и скривился. Не говоря ни слова, он обошел Дю Броза и проследовал в кабинет Пелла. Сейф имел двойную защиту, и открывался только после идентификации мозговых волн Пелла или Камерона.

Плита отодвинулась. Внутри, прислоненный к полке, стоял толстый конверт. Он был адресован Камерону; тот вскрыл его и вынул листок бумаги и еще один запечатанный конверт.

Директор быстро ознакомился с письмом и вручил его Дю Брозу.

Тот прочел:

Боб, мне пришлось на время уйти; сейчас я не могу сообщить тебе никаких подробностей. Пока не вернусь, пусть меня заменит Бен. Он во всем ориентируется, и ты можешь вполне положиться на него. Если не сможешь его найти, открой конверт сам. До свидания. Сет.

Камерон подал конверт Дю Брозу.

— Держи. Скажи мне только, что происходит?

— Прежде всего я хотел бы знать, послушаете ли вы Сета? — сказал Дю Броз.

— Да. Он знает, что говорит.

— Он дал мне определенные инструкции. Камерон усмехнулся.

— Готовят на меня покушение? В этом дело? Дю Броз знал, что Пелл подсунул шефу эту идею, чтобы скрыть от него правду. Сейчас уловке предстояло выдержать проверку.

— Я не ребенок, Бен.

— Шеф, я просто выполняю распоряжения Сета.

— Ну, ладно, — оборвал дискуссию Камерон. — Выполняй их и делай свое дело. Не забудь сообщить, когда мне подавать в отставку. — Он вынул из сейфа папку и сунул подмышку со словами: — Я уже давно хотел попросить ее. Над этой новой линией пропаганды нужно еще работать и работать.

Это был безопасный материал. Дю Броз хорошо знал, что это такое. Он посмотрел в спину Камерону.

Директор забыл закрыть сейф Пелла, и Дю Броз, задумчиво морща лоб, сам задвинул плиту. Это было не похоже на Камерона. Он был педантичен в мелочах и никогда не жаловался на отсутствие аппетита.

А сегодня даже не притронулся к ленчу.

Неужели Камерон все-таки прознал правду? Может это начало мании преследования?

Симптомы: рассеянность, отсутствие аппетита…

Камерон смотрел на документы, характеризующие новую политику индоктринации, но никак не мог сосредоточиться. Мысли ускользали из-под железного до сих пор контроля. Он знал, что на столе по-прежнему стоит поднос с ленчем, и помнил ненормальное поведение ложки.

Он автоматически провел ладонью по губам.

Во всех этих галлюцинациях имелась некая закономерность — все они были направлены на возбуждение у него ощущения опасности.

Направлены?

Выходит, это сознательное преследование… не стоит избегать этого слова. Мания преследования? Интересно, что сказал бы на это психиатр.

Или это галлюцинации, или нет. Если нет, значит, это сознательное преследование. А если…

Трудно мыслить трезво, когда пол в любой момент может уйти из-под ног.

Нет, сейчас ему не до пропаганды. Камерон вновь собрал бумаги в папку, подошел к собственному сейфу в стене и открыл его.

В сейфе лежало яйцо.

Камерон знал, что не клал туда ничего такого.

Впрочем, это было не настоящее яйцо: когда он за ним потянулся, оно исчезло.

Сет писал:

Бен, теперь можно ожидать всего. Риджли в курсе, что нам известно о его появлении из будущего, и он очень опасен. Не исключена возможность, что я погибну, а ты останешься в живых. Если же мы погибнем оба… ну, тогда ты этого не прочтешь.

Сыграй следующим образом. Уравнение нужно решить, и, вероятно, единственным человеком, который может найти ученого способного на это, является наш шеф. Возможно, с этим справился Пастор; ему вполне может повезти. Он зашел дальше всех остальных. Продолжай искать и заботься о шефе, насколько сможешь.

И не сдавайся. Что все это будет значить через несколько миллионов лет? Как бы то ни было, удачи! Сет.

В конверте были еще бумаги с самим уравнением и материалами, собранными Пеллом. Там не оказалось ничего нового для Дю Броза. Откинувшись на спинку кресла, он погрузился в размышления.

Сет был мертв. Я оплачу тебя позднее, дружище.

Даниэль Риджли продолжал жить, но Дю Броз почти забыл о курьере. Сейчас его можно было не принимать во внимание, но ни в коем случае не стоило совсем игнорировать. В этом деле мог помочь Военный Секретарь Риджли вполне может оказаться человеком фалангистов. Зачем человеку из будущего вмешиваться в локальные войны — этого Дю Броз понять не мог. Почему Риджли проявлял явное удовольствие, оказываясь перед лицом врага? Именно это удовольствие, этот необъяснимый восторг горел в черных глазах курьера, когда Дю Броз навел на него вибропистолет, и когда Пеллу удалось отговорить Риджли от двойного убийства.

Билли Ван Несс и его дар вневременного восприятия — мог ли Билли в своих проблесках сознания сгодиться на что-нибудь? Для чего? Для локализации Риджли? Просто обнаружить курьера слишком мало, Дю Брозу пришло в голову, что ключом тут могла оказаться мотивация. А этот мотив мог находиться на тысячу лет в будущем, в мире, из которого предположительно — явился Риджли.

Что еще? Осечки. Памятники исчезнувшей расы из невообразимо далекого будущего, а сейчас — разбитые, потрескавшиеся купола, в которые никак не удается проникнуть. Впрочем в них ничего нет.

Уравнение.

Пелл подсунул его шефу, как невинную теоретическую проблему. Кто смог бы решить уравнение, основанное на изменяющейся логике? И Камерон назвал Льюиса Кэрролла — воистину гибкий разум, не связанный привычными стереотипами.

Однако математики, пишущие сказки, основанные на символической логике, давно перевелись. Дю Броз уже просматривал дела из большого архива, сортируя ученых по их увлечениям, и нашел там совсем мало. На одного можно было бы возлагать определенные надежды — он создал движущие статуи, так называемые мобайлы — но он уже сошел с ума, работая над уравнением.

Пастор зашел дальше большинства своих предшественников. Дю Броз решил подойти к вопросу с другой стороны. Если бы ему удалось нащупать путь, который привел Пастора к успеху, он, может, и нашел бы ответ.

Он построил график психики, не указывая фамилию, и записал несколько вопросов. Вероятно, Камерон сумел бы сделать из этого кое-какие выводы, но Дю Броз боялся подсовывать ему график: директор наверняка почувствует неладное.

Сунув график между другими бумагами, что ждали решения Камерона, он отправил их на стол директора. Теперь оставалось только ждать: хотя бы решения этого вопроса.

— Что дальше, Сет?

«Я не могу сказать тебе ничего, кроме тех слов, которые ты вкладываешь в мои уста. И ты это знаешь. Хорошенько вспомни меня, вызови в памяти мой образ. Подумай, что бы я мог сказать».

— Я пытаюсь.

«Напейся, прими „Глупого Джека“, погрузись на год в Крепкий Сон, в конце концов, воспользуйся голубым ключом, который я тебе дал. Отведай утонченного гедонизма, он открывает нужные дверцы в мозгу».

— Эскапизм? Ты предлагаешь мне бежать от ответственности.

«Семантическое противоречие. Твоя ответственность ограничена поддерживать шефа на ходу. Он единственный, кто может предотвратить катастрофу. Но не позволяй, чтобы он это понял».

— А может, еще раз проверить этих… отобранных?

«Попробуй»,

Дю Броз взялся за дело. Он составил пару графиков, написал несколько списков и принялся изучать их. Увлечения ученых: бадминтон, бейсбол, кегли. Карты — целая подгруппа. Живопись — сюрреалистическая, классическая, трехмерная. Драматургия для «Гусиных Кож», этих современных «фильмов чувств». Шахматы, несколько вариаций. Так их, значит, несколько? Что это такое — сказочные шахматы? Разведение кроликов. Изучение гидросферы. Танцы. Пьянство.

У Дю Броза сложилось впечатление, что лучше всего подойдут алкоголики.

На экране монитора появилось лицо Календера. У него были плохие новости. Военный самолет, отправленный против Пастора, не выполнил задания — не смог обнаружить ученого.

Дю Броз вдруг почувствовал себя мишенью, в которую прицелилась дюжина лучников.

— Я не спрашиваю, господин Секретарь, все ли возможности вами исчерпаны. Вы не хуже меня понимаете, как это важно.

— Мы прочесываем, всю территорию сканирующими лучами и психорадарными детекторами, настроенными на частоту мозга взрослого человека. Никаких результатов.

— Приборы Пастора не реагировали на Эм-двести четвертого. Возможно, мозг Пастора сейчас работает на другой частоте.

— Но… мы осмотрели район с воздуха в инфракрасном спектре и сделали серию аэрофотоснимков. Ничего, кроме оленей и нескольких пум. На имя Пастора зарегистрирован вертолет, но мы не можем его обнаружить. Он был с ним на вершине?

— Возможно. Но Пастор мог и его уничтожить. Вы объявили тревогу?

— Тревогу первой степени с приказом стрелять без предупреждения, мистер Дю Броз.

— Надеюсь, вы понимаете, что первый же выстрел должен оказаться смертельным. Если Пастор успеет огрызнуться…

— Я видел, что он может, — угрюмо ответил Календер. — Теперь мне нужен совет. Соедините меня с директором.

— Простите, но не могу, — сказал Дю Броз. — Вы же знаете, что он распорядился….

— Но это дело величайшего значения!

— Верю. Но не менее важно, чтобы мистер Камерон какое-то время был изолирован от таких дел.

Лицо Календера стало пурпурным, но он быстро взял себя в руки и сказал:

— В таком случае дайте мне Сета Пелла.

— Его нет, я его заменяю. — Дю Броз продолжал, на дожидаясь взрыва: Пастор мог отправиться к себе домой. Мне кажется, он сильно привязан к своей семье. Он может вернуться туда, чтобы остаться с ними, или, наоборот, уничтожить: они ведь тоже символы его прошлого. Он обещал, что больше не воспользуется своей мощью, но… Предлагаю на всякий случай в состав подразделений, ведущих поиски, включить пару логиков. Слабость Пастора — метафизика. Хороший логик может убедить его не предпринимать никаких действий. Но надежнее всего убить его на месте без предупреждения.

— Гммм… это неглупо. Хорошо.

— И еще одно, — решился наконец Дю Броз. — Прошу вас зарегистрировать то, что я сейчас скажу. Даниэль Риджли — шпион.

Календер подпрыгнул.

Мурашки перестали ползать по спине Дю Броза.

— Минуточку, — продолжал он, — мне требовалось, чтобы это было зарегистрировано. Я не был уверен, что Риджли не прикончит меня, прежде, чем я успею произнести эти слова, но сейчас они уже в банке данных, и если он меня убьет, у вас будет след.

— Мистер Дю Броз, — процедил сквозь зубы Военный Секретарь, — что там творится в вашем департаменте? Может, у работников Психометрии массовые галлюцинации? Риджли — незаменимый работник…

— Галлюцинации? Разве мощь Пастора — химера? Что невероятного в том, что Риджли — агент фалангистов?

— Я… я знаю Риджли и полностью доверяю ему. Вы не знаете, какие услуги он нам оказал…

— Может, эти услуги защитили нас от уравнения фалангистов? Конечно, вы ему верите, уж об этом он постарался. Помните его периодические отсутствия? Вам известно, чем он тогда занимается?

— Конечно… а что?

— Запомните вот что, — продолжал Дю Броз, — Риджли гораздо опаснее Пастора. Я не могу требовать от вас изолировать его или приказать уничтожить — сомневаюсь, что это возможно. Но я бы хотел, чтобы вы были настороже. Установите местонахождение Риджли, но так, чтобы он не понял, что за ним следят. Нащупайте его сканером и не выпускайте из виду.

Календер потер челюсть.

— Мы не можем рисковать, и я сделаю, как вы предлагаете. Но… когда я смогу поговорить с директором?

— Вы будете первым, как только разговор станет возможен. А пока он не должен ничего знать — это просто мера предосторожности. Вы же знаете, как уравнение влияет на людей…

Секретарь начал кое-что понимать.

— Произошло очередное самоубийство. Электронщик. И еще два случая сумасшествия, не считая Пастора.

— Нужно остановить работу над уравнением до тех пор, пока наш департамент…

— Это невозможно. Оно должно быть решено. Нет никакой уверенности, что вашему отделу повезет. Пока есть шанс, что кто-то сможет его решить, мы не должны прекращать усилий.

— Даже если это сведет с ума всех ученых страны? — спросил Дю Броз.

— Я бы тоже хотел этого избежать. Будьте со мной в постоянном контакте.

На этом разговор кончился, и Дю Броз перевел взгляд на окно. Горло ему сдавил приступ клаустрофобии. В любой момент все это могло раствориться…

Пастор оставался на свободе и пока он жив никто и ничто не будет в безопасности.

Он переправил Календеру очередную партиюматериалов и без особого успеха попытался представить себе Сета.

— Что теперь? «Откуда мне знать?»

— Я не могу торопить шефа…

«Разумеется. Он не должен ничего заподозрить».

— А что делать с Пастором?

«Ты уже исчерпал все возможности?»

— Я не могу найти его. Я уже приговорил его к смерти, разве этого мало? «А что с Риджли?»

— О… Верно, чем больше я соберу информации об этом типе…

У Билли Ван Несса была в амбулатории своя личная палата. Де Броз направился туда, чтобы взглянуть на историю болезни парня. Возбуждение прошлого вечера, вызванное появлением Риджли, истощило его. Ван Несс был пассивен, глаза его были закрыты, лицо спокойно.

Вневременное восприятие могло оказаться ценным подспорьем для сбора материалов о человеке из иного сектора времени. Пелл говорил что-то о гипнозе, и даже с некоторым успехом применял его к парню. Дю Броз распорядился принести оборудование, намереваясь подвергнуть Ван Несса механовнушению. Когда из этого ничего не вышло, он прибег к уколу.

— К-к-к-к-как!

Из горла юноши вырвался хриплый клекот, и Дю Броз вспомнил о деформации нёба. Может, этот звук был акустическим аналогом жесткого излучения — гипотетического способа общения, применяемого неизвестной расой, создавшей Осечки?

Он приступил к исследованиям. На сей раз получить от Ван Несса вразумительные ответы оказалось проще — прошлой ночью Пелл уже проложил дорогу. Однако временная дезориентация по-прежнему давала о себе знать.

Мутант не видел никакой разницы между прошлым, настоящим и будущим. Требовался какой-то темпоральный якорь, который стал бы исходной точкой для восприятия Ван Несса. Насколько же странным должен казаться мир этому мутанту — ведь он вообще не пользуется глазами! Он видит время…

— … живет, а потом возвращается далеко и — стоп… и снова назад, и снова… Вопрос.

— Блестит. Яркие купола. Как далеко они уходят… Вопрос.

— Нет нужного слова. В конце нет ничего. Или, скорее, на повороте. Там, где они поворачивают. Являются, чтобы поискать…

Вопрос.

— Нет нужного слова. Назад и назад в поисках. Вопрос.

— Где они сейчас? Сейчас конец…

Дю Броз задумался. Вид X, раса, создавшая эти купола, удивительный, невообразимый народ, путешествующий во времени и метящий свою дорогу блестящими, потрескавшимися Осечками. Что они искали? Он задумался.

Что-то необходимое им для существования. И найти это не удалось. Против течения времени, вековыми прыжками, обратно в мир, который должен был казаться виду Х таким чуждым. Но конец уже сейчас…

— А этот человек, Билли, которого ты видел прошлой ночью…

«Видел»? «Прошлой ночью»? Для мутанта эти слова ничего не значили. Дю Броз попытался конкретизировать свой вопрос:

— Тот мужчина. Он растягивался в нужную сторону, помнишь? — Как следовало называть расширенное вневременное восприятие Ван Несса воспоминаниями или предвидением… — Уходил дальше всех остальных, исключая сверкающие объекты. Он был более полон.

— Бежит, бежит… я видел, как он бежит. Это была борьба.

— Борьба, Билли? Какая борьба?

— К-к-к-к-как! Слишком краткая, чтобы я увидел… эти огромные машины. О, какие большие, но насколько короткие!

Огромные машины с небольшой продолжительностью жизни. Что это могло быть?

— Шум. Время от времени. Но порой — тишина… и место, где часто жизнь коротка… бег, бег, когда они прибывают… прибыли… прибудут… К-к-к-к-как! К-К-К-ККАК!

Появились первые признаки конвульсий. Дю Броз торопливо сделал парню второй укол и успокоил его гипнотическим внушением. Судороги прекратились, Ван Несс лежал неподвижно, закрыв глаза, и глубоко дышал.

Дю Броз вернулся в свой кабинет, коща Камерон бросал на его стол какие-то бумаги.

— Я пошел домой, Бен, — сказал директор. — Что-то голова побаливает, не могу сосредоточиться на этих проблемах. Но кое-какие я решил. Где Сет? — Он взглянул в глаза Дю Брозу. — Впрочем, неважно. Я…

— Надеюсь, с вами все в порядке?

— Да, — неохотно буркнул Камерон. — До свидания.

И он вышел, оставив удивленного Дю Броза. Неужели Риджли опять добрался до шефа?

Симптомы: головная боль, нервозность, неспособность сосредоточиться…

Дю Броз торопливо пробросал папки с бумагами, ища прежде всего самую важную. Наконец, нашел, однако досье доктора Эмиля Пастора явно не трогали. Может, остальные графики с упоминанием об интересах вне работы…

И там ничего. Хотя, минуточку, — около одной из фамилий виднелся поставленный карандашом крестик.

Эли Вуд, Нижний Орлеан, математик; домашний адрес: 108 Луизиана В-4088; увлечения вне работы: сказочные шахматы…

9

Никто его здесь не знал, и он испытывал глубокое смирение, вытекающее из факта, что можно вот так просто идти по Дорогам Нижнего Денвера среди людей, не подозревающих, мимо кого проходят. Дороги, забитые военными, и никто даже не взглянул на маленькую, невзрачную фигуру, шагавшую центральным трактом. Это было второе испытание, более трудное, пожалуй, чем первое. Уничтожение символов собственного прошлого прошло опасно легко, породив искушение, ибо теперь он знал, что все вещи — просто иллюзия, и знал, насколько легко было бы проткнуть мыльный пузырь Вселенной.

Умереть он не мог, потому что его мысли продолжали бы жить дальше. В начале было Слово и в конце тоже будет Слово.

Ему хотелось домой, но сначала он должен был пройти это испытание, а ближайшим подземным городом оказался Нижний Денвер. Документы открыли ему доступ внутрь. Он предъявил их так, словно был обычным человеком, и в своем смирении решил стараться и дальше выглядеть таковым. Только его мысли, мысли Бога, будут сиять между звездами — иллюзорными звездами в иллюзорной Вселенной, которую он мог бы уничтожить…

Это было испытание. Никогда больше он не должен пользоваться своей мощью. Как же часто тот, второй Бог, должен был испытывать желание уничтожить Вселенную, которую сам сотворил! Однако он удерживался от этого, значит, должен удерживаться и доктор Эмиль Пастор.

Он по-прежнему будет называть себя доктором Эмилем Пастором, это входит в программу воспитания смирения. Он никогда не умрет. Умереть может его тело, но разум — никогда.

Все эти военные на Дорогах — насколько благодарны были бы они ему, зная, что существуют лишь благодаря милосердию доктора Эмиля Пастора. Ну что ж, они этого так никогда и не узнают. Гордыня была ловушкой, он вовсе не хотел оказаться на алтаре.

Таким алтарем, оттеняющим славу доктора Эмиля Пастора, был небосвод.

Муравей выполз из щели и направился к Дороге. Пастор проводил его взглядом, до его убежища. Даже такой муравей…

Сколько он уже находится здесь? Наверняка, долго. Он прошел испытание смирением; ничто не заставило его открыться военным из Нижнего Денвера, и сейчас он больше всего хотел оказаться дома. Пастор надеялся, что жена не заметит перемены… Она должна по-прежнему думать, что он — ее дорогой Эмиль, и дети никогда не должны догадаться, что он уже не их Па, а кто-то совершенно другой. Он сможет сыграть эту Роль. Внезапно он почувствовал прилив нежности к ним, хотя и знал, что все они только видения.

Они могли бы исчезнуть… если бы он этого захотел. И потому он никогда не должен этого хотеть. Он будет милосердным богом. Пастор верил в принцип самоопределения, вмешательство было ему противно.

Прошло уже достаточно много времени. Он поднялся на Дорогу, которая повезла его к одной из станций пневмовагонов. Заняв место в вагончике, он взялся за поручень — ускорение плохо действовало на его желудок — и откинулся назад, ожидая, когда пройдет дурнота.

Все, прошла. Спустя пятнадцать минут он вышел у Ворот, где стояла наготове группа мужчин в форме. Увидев его, они среагировали едва заметным возбуждением. Впрочем они были слишком хорошо вышколены, и ни одна рука не потянулась к пистолету.

К ним шел Бог.

Камерон обедал с Нелой. Он разглядывал ее спокойное, дружелюбное лицо, зная, что даже в нем не найдет для себя утешения. В любую минуту плоть могла сползти с ее головы и…

Из динамика доносилась приглушенная музыка, комнату наполнял запах свежих сосен. Камерон взял ложку, отложил ее и потянулся за графином с водой.

Вода оказалась теплой и солоноватой, и его вкусовые железы среагировали мгновенно, однако он все-таки сумел поставить стакан на место, разлив всего несколько капель.

— Нервы? — спросила Нела.

— Просто усталость.

— То же самое было вчера вечером. Тебе нужен отдых, Боб.

— Может, возьму несколько дней, — ответил Камерон, — не знаю…

Он вновь попробовал воду. Она была холодна и очень горькая.

Камерон резко отодвинул стул.

— Полежу немного. Все в порядке, не вставай. Просто немного болит голова.

Нела знала, что он не любит, когда его жалеют.

— Позови меня, если что-нибудь понадобится, — бросила она вслед Камерону. — Я буду рядом.

Он поднялся по лестнице наверх и лег на кровать, которая поначалу была просто мягкой и удобной, а потом вдруг стала настолько мягкой, что он начал проваливаться в пуховую пустоту, ощущая, как желудок подступает к горлу, словно в лифте…

Встав с кровати, он принялся ходить по комнате, не глядя в зеркало. Последний, раз, когда он это сделал, от его отражения по стеклу побежали круги.

Он ходил кругами и внезапно заметил, что все время смотрит в одну сторону и видит перед собой одну и ту же картину. Это была вращающаяся сцена.

Камерон остановился, и комната зашаталась. Найдя стул, он закрыл глаза и попытался отрешиться ото всех внешних ощущений.

Галлюцинации или действительность?

Если галлюцинации, то опасность больше. Имеют ли Сет и Бен Дю Броз какое-то отношение к этому? Их намеки на попытку покушения… Они явно пытались отвлечь внимание от более важных дел. В другое время он, возможно, даже поверил бы им, но эти галлюцинации…

Господи, как трудно сосредоточиться!

Может, все так и задумано, чтобы он не мог четко мыслить?

На поверхность выплыли полуоформленные мысли. Он должен делать вид, что верит, будто эти… приступы?… носят чисто субъективный характер. Нужно вести себя так, чтобы они поверили, будто их затея увенчалась успехом…

Однако он знал, что это психическое вторжение объективно.

Он знал, что стал объектом преследования. Другие не замечали, что творится с ним. Преследователи были хитры, они поставили себе целью довести его до безумия — но почему? Потому, что он обладал ценной информацией? Или сам он ценный, незаменимый человек?

Все это подводило к единственному выводу: ему грозит паранойя на почве мании преследования.

Камерон осторожно встал, прищурился. И накатило снова, как всегда, неожиданно.

С посеревшим лицом, медленно, ступенька за ступенькой, он спустился вниз. Увидев его, Нела испуганно вскрикнула.

— Боб, что случилось?

— Я лечу в Нижний Манхеттен, — процедил он помертвевшими губами. Там есть врач, с которым я хотел бы посоветоваться… Филдинг.

Она быстро подошла к нему и обняла.

— Дорогой, я ни о чем не спрашиваю.

— Спасибо, Нела, — сказал Камерон и поцеловал ее. Потом он вышел к вертолету. Он вспомнил сказку о маленькой Русалочке, сменившей рыбий хвост на человечьи ноги. Ей пришлось дорого заплатить за это: она ходила словно по ножам, которые, хоть и были воображаемыми, причиняли не меньшую боль, чем настоящие.

Щуря на каждом шагу глаза, Камерон направился к ангару.

— Я не пью, — сказал математик, — но держу немного бренди для гостей. А может, вы предпочитаете «Глупого Джека»? У меня где-то есть несколько таблеток. Сам я их не принимаю, но…

— Спасибо, не надо, — ответил Дю Броз. — Я хочу просто поговорить, мистер Вуд.

Он положил папку на колени и устремил взгляд на хозяина. Вуд неуверенно опустился на простое кресло для отдыха. Это был высокий мужчина в старомодных очках, со старательно причесанной шевелюрой мышиного цвета. Комната была педантично, идеально прибрана, не то что захламленное гнездо Пастора.

— Это связано с оборонными работами, мистер Дю Броз? Я уже работаю в Нижнем Орлеане…

— Да, я знаю. Из вашего дела следует, что вы исключительно талантливы.

— Ну что ж… спасибо, — пробормотал Вуд. — Я… спасибо.

— Это секретное задание. Мы здесь одни?

— Я холостяк. Да, мы одни. Догадываюсь, что вы из Психометрии. Но ведь это не моя область.

— Мы гонимся сразу за многими зайцами, — глядя на этого человека, Дю Броз поймал себя на том, что ему трудно поверить, сколько научных степеней имеет Вуд и сколько работ он опубликовал под своей фамилией — среди них новаторские, выдающиеся теории из области чистой математики. — Ну, к делу. Вы интересуетесь сказочными шахматами, так?

Вуд уставился на него.

— Да, я интересуюсь. Но…

— Я спрашиваю не просто так. Я не шахматист, поэтому не могли бы вы в общих чертах объяснить, в чем суть сказочных шахмат?

— Ну… разумеется. Понимаете, это просто мое хобби. — Дю Брозу показалось, что Вуд чуть покраснел, доставая стопку досок и раскладывая их на столе. — Я не совсем понимаю, чего вы от меня ждете, мистер Дю Броз…

— Сперва я хотел бы узнать, что такое сказочные шахматы.

— Это просто разновидность обычных шахмат. В тысяча девятьсот тридцатом году группа шахматистов заинтересовалась открывающимися в них возможностями. В их понимании обычные шахматы с их ограниченным набором проблем, давали слишком мало свободы — ходы, совершаются по очереди двумя игроками и тому подобное. Поэтому возникли сказочные шахматы.

Вот обычная доска — восемь на восемь клеток. Здесь у нас фигуры, используемые в обычных шахматах: король, ферзь, слон, конь, ладья и пешка. Конь движется на два поля в одном направлении, а, затем на одно под прямым углом, или, соответственно, одно и два. Ладья ходит по прямой линии, слон — по диагоналям в любом направлении, но только по полям одного цвета. Целью игры является мат королю. Существует много разновидностей обычных шахмат, но игра в сказочные на обычной доске просто невозможна; разумеется, речь идет о некоторых геометрических вариантах.

— Вы используете другую доску?

— В сказочных шахматах можно использовать фигуры различной ценности и доски различного типа. Вот одна из них. — Он показал Дю Брозу прямоугольную доску восемь на четыре. — Вот другая, девять на пять, а эта еще больше: шестнадцать на шестнадцать. А это фигуры, используемые в сказочных шахматах. — Дю Броз с интересом разглядывал незнакомые ему фигуры. — Кузнечик. Нетопырь — просто расширенная версия коня. Это защитник, он служит для блокирования, но не может бить. А Это подражатель.

— А он что делает?

— После совершения хода любой фигурой, подражатель должен передвинуться на то же количество полей, параллельно основной фигуре. Это трудно объяснить, если человек не знает правил игры.

— Ничего… если я правильно понял, это шахматы с новым набором правил.

— Изменяющихся правил, — поправил его Вуд, и Дю Броз резко подался вперед. — Можно придумывать собственные фигуры и давать им произвольное значение. Можно создавать собственные доски и, наконец, можно устанавливать собственные правила.

— Что же все это значит?

— Сейчас покажу, — Вуд расставил несколько пешек. — Допустим, в этом случае черные не могут сделать хода более длинного, чем свой предыдущий.

Дю Броз разглядывал доску.

— Минуточку. Разве это не навязывает заранее определенную расстановку фигур? Вуд довольно улыбнулся.

— У вас задатки хорошего игрока. Да, вам пришлось бы автоматически принять, что игру черными нужно начинать с самого длинного хода. А вот другой пример: черные помогают белым поставить мат в два хода. О, вариантов множество. Мутация рассады, конь-верблюд, шахматы без шаха, цилиндрическая доска — всех разновидностей не счесть. Можно даже пользоваться мнимыми фигурами.

— А разве все это не вредит человеку, играющему в обычные шахматы?

— С тридцатого года идет что-то вроде малой войны, — признал Вуд. Игроки-консерваторы, точнее, некоторые из них, называют сказочные шахматы выродившейся формой, которую невозможно принять. Однако у сказочных шахмат достаточно много энтузиастов, чтобы периодически организовывать турниры.

По-настоящему гибкий разум… не ограниченный множеством общепринятых норм и условностей… человек, сам устанавливающий правила.

Есть!

Открывая папку, Дю Броз зажал в кулак большой палец.

Три часа спустя Эли Вуд сдвинул очки на лоб и отложил трубку с причудливо изогнутым чубуком.

— Это завораживает, — сказал он. — Самая необычайная вещь, которую я видел в своей жизни.

— Но возможно ли это? Можете ли вы принять…

— Я всю жизнь имел дело с мнимо абсурдными вещами, — сказал Вуд. Мне часто приходилось сталкиваться с необычным. — Он не стал развивать эту тему. — Итак, ваше уравнение основано на принципе изменчивости тривиальных истин и физических констант.

— Я плохо в этом ориентируюсь. Во всяком случае, на изменчивости некоторых комплексов истин.

— Разумеется. На нескольких наборах. — Вуд поискал свои очки, нашел их на лбу и вновь сдвинул на нос, потом взглянул на Дю Броза. — Если существуют взаимоисключающие истины, то это доказательство того, что они не противоречивы… разве что, — осмотрительно добавил он, — все-таки являются таковыми. Это тоже возможно. Это просто сказочные шахматы, увеличенные до размеров макрокосма.

— Насколько я помню, из одной части уравнения следует, что свободно падающее тело ускоряется на сто пятьдесят метров в секунду, а с какого-то момента на двадцать два сантиметра в секунду.

— Черные никогда не делают ход, более длинный, чем предыдущий, помните? Я бы сказал, что здесь действует именно этот принцип.

— Предполагая заранее определенную расстановку фигур…

— Что было бы постоянным фактором. Не знаю, что из этого следует. Но это потребует серьезной работы.

— Значит, вы можете нейтрализовать гравитацию…

— Реализация некоторых вариантов на обычной доске невозможна. Но достаточно найти подходящую доску, на которой не действует гравитация, и задача решена.

Возьмем макрокосмическую доску, одним из правил которой является то что Земля не вращается. В пределах этой доски — она действительно не вращается, несмотря ни на что. Галилей ошибался.

— Вы можете решить это уравнение?

— Могу попробовать. Это будет увлекательная задача. Нужно было обговорить еще несколько вопросов, но в конечном итоге Дю Броз остался доволен. Он попрощался с Вудом, добившись обещания, что тот займется уравнением в первую очередь. Уже в дверях, мучимый сомнениями, Дю Броз повернулся.

— На вас не производит особого впечатления идея изменяющихся истин?

— Дорогой мой, — мягко ответил математик. — В этом-то мире? — Он рассмеялся, поклонился и задвинул дверь.

Дю Броз вернулся в Нижний Чикаго.

10

Дю Броза ждали два разговора, и он включил приставку автоответчика. Собственно говоря, первенство принадлежало Военному Секретарю, но все-таки он начал с Нелы Камерон.

— Бен… Я хотела поговорить с Сетом, но его не было. Я беспокоюсь за Боба. Он полетел в Нью-Йорк к доктору Филдингу. Есть там такой, Вероятно, это как-то связано с какими-то сложностями в работе. Позвони мне, если появится что-то, о чем я должна знать, хорошо? Это все.

Доктор Филдинг. Дю Броз знал его — психиатр. С Камероном что-то происходит.

Военный Секретарь сообщил о непоправимой ошибке:

доктора Эмиля Пастора засекли, когда он покидал нижний Денвер. Он был ранен, но ушел живым.

Результат: пропал весь отряд охраны, выделенный для задержания, а Пастор исчез бесследно. Но он не мог уйти далеко. Календер распорядился удвоить меры предосторожности. Пастор должен быть убит на месте.

Есть ли какие-нибудь предложения?

Дю Брозу ничего не приходило в голову. Календер завалил это дело, и теперь могло произойти что угодно.

Он оставил сообщения и вышел: следовало поскорее добраться до Нижнего Манхеттена. Нет смысла разговаривать с доктором Филдингом по видеофону. Хорошо бы Камерон ушел от него до появления Дю Броза, тогда Бен сумел бы получить от психиатра какую-нибудь информацию.

С шефом явно происходило что-то неладное.

Летя на восток, Дю Броз думал об Эли Вуде. Сможет ли математик решить уравнение? Человек, привыкший к изменчивости сказочных шахмат… Сам факт, что Вуд занимался сказочными шахматами, говорил о гибкости его разума. Дю Броз вспомнил, что Пастор создавал на оборудовании Сказочной Страны необычные истории собственного сочинения. Но почему Военное Министерство до сих пор не передало уравнение Вуду?

Ответ был очевиден: для решения уравнения выбирали самых известных. Вуд был достаточно компетентен, но в его деле не было ничего, что могло бы привлечь внимание солдафонов. Кроме того, он не принимал участия ни в одном из банкетов с обильными возлияниями.

Сойдет ли математик с ума так же, как остальные?

Нельзя мерить всех одной мерой. Может, есть еще какой-нибудь ученый, играющий в сказочные шахматы, или занимающийся чем-то в этом духе.

Вертолет, ревя двигателями, несся к ближайшим Воротам, ведущим к Нижнему Манхеттену. Дю Броз попытался представить Сета.

— Что-то странное творится с шефом.

«Почуял, в чем дело, Бен?»

— Не знаю. Как жалко, что тебя нет. Будь я уверен, какой из ходов лучший…

«Ты запряг в эту работу Эли Вуда, а это немало. Что касается шефа, то хоть он и Директор Департамента Психометрии, но в голове у него коллоид. Ты же психотехник, так что берись за дело сам».

— Попытаюсь. Однако, похоже, я балансирую на шести канатах одновременно.

«Есть только один Бог, который был замучен…

Есть только один Бог, чье сердце…

Пробило острие копья солдата!»

Что это было? Какой-то древний поэт, он не мог вспомнить имя.

«Они пытались меня убить… своего Бога»!

Он среагировал инстинктивно — безусловный рефлекс самообороны. В тот самый момент, когда страшная боль пронзила руку, он применил свою мощь, и все исчезли.

Сейчас левая рука его безвольно свисала, мертвая и бесполезная. Боль ошеломляющим ритмом пульсировала в голове и всем теле, но он шел дальше. Звезды сверкали, холодные и недоступные, но он мог бы их погасить, если бы только захотел. Мог бы на все времена погрузить этот искрящийся свод в темноту.

Эмиль Пастор. Доктор Эмиль Пастор. Дорогой Эмиль. Фамилия словно пятнышко теплого, дружелюбного света в безумном вихре…

Но что такое «доктор Эмиль Пастор»? Что такое «дорогой Эмиль»?

Если бы только он мог найти дорогу к этому пятнышку света…

Где же оно? Вокруг была только темнота, ночной ветер и трава, шелестящая под ногами. Впереди замаячило дерево, и он машинально уничтожил его. Только потом пришло осознание того, что он сделал. Существовала какая-то причина, по которой он не должен был пользоваться своим даром.

Добрые намерения. Тот, второй Бог тоже пришел с добрыми намерениями, и все-таки его пытали и ненавидели… Он же был выше мести… Ну, а потоп?

«Дорогой Эмиль»… Это что-то значило. Это означало покой и безопасность, слова, которые он уже почти не помнил. Hd самом-то деле он вовсе не хотел быть Богом Ему не нравилось быть Богом. Если бы он мог сейчас добраться до места, где оставил доктора Эмиля Пастора, то выскользнул бы из этого тела и вновь нашел бы покой. Но он не знал, где это место.

Колорадо… он был где-то в Колорадо, однако это ничего ему не говорило. Без транспорта и связи он был потерян. Даже Он.

Женщина…

Это к ней он шел, чтобы найти доктора Эмиля Пастора, которого с ней оставил. Она могла ему помочь, и он дойдет к ней.

И ничто его не остановит!

Дю Броз встретил директора Департамента Психометрии у двери кабинета доктора Филдинга. Лицо Камерона осунулось, седые волосы спутались, а в глазах не было прежней уверенности в себе.

— Чего хочешь? — спросил он.

— У нас неприятности, — коротко ответил Дю Броз.

— Это Нела сказала тебе, что я здесь?

— Да, она сказала, что вы отправились на прием к доктору Филдингу.

— Ты не задумывался, с какой целью?

— Нет ничего необычного, что человек из нашего департамента время от времени консультируется с психиатром, — сказал Дю Броз. — Но вы вели себя несколько странно. Раз уж вы спросили… да, я думал над этим.

Камерон взглянул поверх его плеча, негромко вскрикнул, повернулся и сделал Дю Брозу знак идти за ним.

— Это был Риджли? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да.

К удивлению Дю Броза директор вздохнул с облегчением.

— Значит, это не галлюцинация. Я вижу его повсюду сегодня вечером… бродил по всему Нижнему Манхеттену, чтобы от него оторваться. Я еще не виделся с Филдингом.

Дю Броз проводил Камерона до Дороги. Он видел, что курьер по-прежнему следит за ними, хотя и сохраняет безопасную дистанцию — Что случилось?

— Я вышел в Пространство, — ровным голосом сказал Камерон. — Пытался от него скрытьсл. Доходит до того, что я не могу… — он умолк, его вопросительный взгляд остановился на Дю Брозе. — Где Сет?

— Я не могу вам сказать, шеф. Хотел бы, но не могу. Почему вы мне не верите?

— Этот… Риджли. Зачем ему следить за мной? Я уже дважды обращался к охранникам, но каждый раз, едва они начинали его искать, он исчезал.

— Я попросил Военного Секретаря взять его под наблюдение. Мы подозреваем, что он работает на фалангистов.

— Он фалангист?

— Нет, у него какой-то свой интерес.

— Покушение на мою жизнь меня не особо пугает, — сказал Камерон. Зато другое… — он снова умолк.

Дю Броз глянул на знак над головой и потянул директора на скоростную Дорогу. Несмотря на позднее время,

Нижний Манхеттен был полон народу. В три смены работал даже персонал кладбища.

— Пытаетесь уйти от Риджли, Бен?

— Я знаю одно место, где можно от него освободиться. Во всяком случае, надеюсь на это.

Райский Сад был довольно известным местом. У монументального входа в него Дю Броз вынул голубой ключ и показал его как пропуск.

— Я не знал, что вы пользуетесь этими развлечениями, — заметил Камерон.

— Я получил этот ключ от Сета, — объяснил Дю Броз. — Он считал, что мне нужен эмоциональный катарсис. Вы уже бывали здесь?

— Нет, но Сет мне рассказывал. Я слышал, это производит сильное впечатление, но… — Он взглянул на Дорогу. Курьера на ней не было.

— Он не может проходить сквозь стены, — сказал Дю Броз. — Чтобы достать такой ключ, ему понадобится время, и я вовсе не уверен, что он сможет его раздобыть.

Они шли по увешанному зеркалами холлу, сквозь бледные, слегка опалесцируюшие испарения. Появился служитель.

— Что желают господа? Какой вид развлечений вас интересует? У нас есть новые сценарии «Гусиных Кож»…

— Хорошо, — сказал Дю Броз. — Куда нам пройти? Облака заколыхались и окутали их; в теплой мгле ощущалось какое-то движение. Откинувшись на мягкие подушки, они заметили, что движение прекратилось. Послышался мелодичный голос служителя:

— Испарения станут еще гуще. Мы не используем стесняющих движения подключений к нервным окончаниям. Роль проводника выполняет водяной пар.

— Минуточку, — сказал Дю Броз. — Предположим, мы захотим прервать сеанс. Как выключается программа?

— Рычагом рядом с вашей правой рукой. Начинаем…

Испарения стали гуще. Дю Броз не мог бы сказать с уверенностью, вышел ли служитель. Он ждал, и вот по телу его побежала первая вибрация нейроматрицы «Гусиной Кожи». Он почувствовал сонливость, уют, бесконечную расслабленность. Перед его мысленным взглядом медленно двигались образы.

Одной из ранних форм массовых зрелищ были греческие театры, позднее появились кинотеатры и телевидение. Все эти виды искусства были направлены на отождествление зрителя с артистом. «Гусиные Кожи», предлагавшие утонченные, чисто чувственные переживания, являлись новейшим достижением в этой области. Дю Броз уже чувствовал однажды — ибо их нельзя было увидеть — воздействие «Гусиных Кож», и знал их несравненную развлекательную ценность. Однако этот полулегальный материал был иным.

Он был грубым!

Сквозь сонное безволие в мозг Дю Броза непрерывным потоком поступали чувства и ощущения. Страх, ненависть, ярость — эти и другие эмоции, неестественно усиленные, смешивались друг с другом в диссонантной симфонии, опьяняя его. Дю Броз рванул рукой рычаг, и шквал чувств, сотрясающий его тело, стих. Он сидел, весь залитый потом.

Испарения поредели, Камерон, сидевший рядом, неуверенно улыбался.

— Это лучше турецкой бани, — заметил он. — Не надо включать. Я хочу видеть окружающее на случай, если появится Риджли.

Дю Броз сделал несколько глубоких вдохов.

— Вы представляете хоть немного, почему он за вами следит?

— Возможно. А ты?

— Я уже сказал, что он, вероятно, работает на фалангистов. Почему вы не расскажете мне того, что вас на самом деле мучает, шеф?

— Не могу. Еще не сейчас. Разве что… ты ответишь мне на один вопрос. Не случилось ли в последнее время чего-то, что сделало меня… незаменимым?

Дю Броз задумался. Он был психотехником и мог проверить, насколько Камерон близок к срыву. Если бы он пошел на этот риск, нашлось бы решение многих вопросов.

— Гммм… сначала вы ответьте на мой вопрос.

— Рискну, скрестив пальцы.

— Вы помните то гипотетическое уравнение, о котором мы разговаривали вчера?

— Переменные истины? Помню.

— Мог бы решить такое уравнение человек, играющий в сказочные шахматы? Не сошел бы он с ума?

Камерон почувствовал важность этого вопроса. Глаза его сузились, он долго молчал, потом ответил:

— Он мог бы его решить. Мне кажется, если это вообще кто-то может сделать, то только такой человек.

Дю Броз сглотнул. — Ну, а… если бы не смог… вы получили бы от него достаточно данных, чтобы найти кого-нибудь еще. Я… я отвечу на ваш вопрос, шеф. Мне не хочется этого делать, но меня очень беспокоит то, что с вами творится. Вы ходите, как помешанный, и не говорите почему. Держу пари, все это связано с этой аферой.

— С Риджли?

— Он тоже замешан в этом. Мы с Сетом не могли сказать вам раньше…. Мы боялись, что осознание ответственности… плохо на вас подействует. И теперь… вы знаете ответ.

— Какой ответ?

— Это уравнение вовсе не гипотетическое, — выдавал Дю Броз. — Оно попало в руки фалангистов, и они его частично решили, а теперь используют против нас. У нас оно тоже есть, но мы не в силах его решить. Наши ученые сходят с ума. От вас зависит найти такого человека, который смог бы справиться с уравнением.

Камерон не шевельнулся.

— Продолжай.

— Мы с Сетом не могли допустить, чтобы вы осознали лежащую на вас ответственность. Теперь вы знаете, почему мы темнили, правда?

Директор медленно кивнул, однако продолжал молчать.

— Мы представили вам эту проблему как сугубо теоретическую. Боялись, что вы сообразите, в чем дело. Но вчера вечером я виделся с человеком, глубоко увлеченным сказочными шахматами. Он уверен, что сможет решить это уравнение. Даже если ему не удастся, мы знаем теперь тип человека, который может оперировать переменными истинами. Это просто вопрос отбора. Если вы не сумеете, то потому, что найти подходящего человека просто невозможно. Это не будет вашей виной: ведь вам известно лишь, какого типа разум нужно искать.

— Это почти казуистика, — сказал Камерон, — но звучит логично. Впрочем, я слишком плохо ориентируюсь в ситуации. Но где же Сет?

— Он погиб. Пауза, потом:

— Начни с самого начала. Закончим с этим побыстрее, Бен.

Час спустя Камерон сказал:

— Если бы я знал все с самого начала, это избавило бы меня от неприятностей с самим собой. Но если бы вы сразу описали мне ситуацию, тяжесть ответственности, вероятно, свела бы меня с ума. Теперь слушай… Он рассказал Дю Брозу про зеркало, идущее волнами, про мягкую дверную ручку, ложку с губами, про движущийся пол. — Все это нацелено на мое чувство безопасности, понимаете? Меня стараются довести до такого состояния, чтобы я не мог принимать решений. Мягко говоря, у меня развивают невроз страха. Я знал, что это невозможно, разве что применяются способы, еще неизвестные нам.

Однако…

У Дю Броза пересохло в горле.

— Боже! Если бы только вы нам сказали!

— Я не смел. Поначалу я сам не знал, что со мной происходит. Думал, что это объективные видения, и пытался найти разумное объяснение, но не нашел никакого. Существовали два возможных ответа: или я сходил с ума, или стал жертвой планомерной кампании. Во втором случае должен был существовать мотив… вот только я не знал, какой. Однако догадывался, что цель — довести меня до безумия искусственными средствами. Тогда я решил делать вид, что будто не понимаю, в чем дело. Я знал, что за мной могут следить сканирующим лучом. Каждое слово, произнесенной мною, могло быть перехвачено… фалангистами или, кто там меня допекает. — Камерон вздохнул. — Это было нелегко. Я пришел к выводу, что смогу узнать больше, изображая веру в субъективизм этих проявлений. Благодаря этому противник мог оставить меня в покое, и тогда появился бы шанс понять, что им нужно. Я знал, что вы с Сетом работаете над чем-то, и догадывался, что это как-то связано с моими видениями, но я верил Сету. Больше, чем тебе, Бен. Вплоть до этого момента.

— Значит, вы все время вели игру… — пробормотал Дю Броз.

— Это кажется очень простым, правда? Но человек никогда не может быть уверен, что не сходит ли он с ума. Я тоже не был уверен. Мой разум… я находился в состоянии подлинного, искусственно индуцированного нервного срыва. В этом они добились успеха. Сегодня я был вынужден обратиться за помощью. Но у меня хватило здравого смысла, чтобы не выдать себя, встречаясь с тобой или… с Сетом, Я подумал, что, разговаривая с психиатром, смогу очистить свой дух, не раскрывая при этом своих подозрений, но теперь это уже не имеет значения. Даже если сейчас за мной следят сканирующим лучом… фалангисты не смогут использовать информации, которую получают. Потому что не сумеют нас остановить.

— Нельзя их недооценивать, — сказал Дю Броз. — Они решили уравнение и могут использовать его в качестве ору жия. Например, они знают, как делать бомбы, проходящие сквозь силовые поля. И, держу пари, это еще не все.

Камерон закрыл глаза.

— Давай подумаем. Во-первых, нужно решить уравнение. Это уравновесит наши шансы с шансами фалангистов. Во-вторых, нужно решить контруравнение, но я не знаю, сможет ли кто-либо справиться с ним, даже игрок в сказочные шахматы.

Дю Броз замер — такого поворота он не предвидел. Всплыла на поверхность совершенно новая, неожиданная форма ответственности необходимость найти человека, который не только решит уравнение, но к тому же нейтрализует результаты его действия.

— Эли Вуд прекрасный математик.

— По меркам нашего времени. Он сможет решить уравнение, в этом я не сомневаюсь. Анализировать легче, чем творить. Бен, неужели ты еще не понял, откуда появилось это уравнение?

— От фалангистов…

— Ну ладно, — сказал Камерон, вставая. — Нас ждет много работы. Однако, я чувствую себя лучше. Я… теперь я знаю, что не схожу с ума, и не дам довести себя до безумия. Я уже начинал чувствовать себя, как средневековый крестьянин, приписывающий все то богу, то нечистой силе. А сейчас…

Он повернулся к сводчатому проходу, видневшемуся сквозь поредевшие испарения.

— Сейчас поищем монитор, и побыстрее. А потом сведем материал воедино. Идем, Бен. Ты должен быть готов принять от меня эстафету… так, на всякий случай.

— Но ведь вы чувствуете себя хорошо, шеф. Вам известно, что хотели сделать с вами фалангисты.

— Да, известно, — холодно ответил Камерон. — Но ты забыл об одном: несмотря ни на что, они все еще могут добиться успеха. Могут довести меня до безумия обычным давлением. Могут использовать против меня уравнение до тех пор, пока мой разум не спасует и, защищаясь, не отступит в безумие.

— Это продолжается?

— Сороконожки, — сказал Камерон. — Клопы и пауки. Если бы я снял одежду и посмотрел, то не увидел бы ничего. Но они ползают по всему моему телу, Бен, и безумие доставило бы мне облегчение.

Дю Броза передернуло.

11

Они связались с Календером с общественной станции. Военного Секретаря не было в Главном Штабе, но переключение коммуникационного луча заняло немного времени.

На суровом лице Календера легко читалось беспокойство.

— Вы наконец-то решили со мной поговорить? Я польщен и благодарен, мистер Камерон.

— Дю Броз выполнял мои распоряжения, — отрезал Камерон, не желая начинать ссору. — Было важно, чтобы я не имел связи с миром, пока работал над одним вопросом. Малейшее отвлечение внимания могло бы повлечь фатальные последствия.

— Вот как?

— Что нового в деле доктора Пастора? Дю Броз пересылал мне все текущие материалы.

— Вы решили уравнение? Или нашли кого-нибудь, кто сможет это сделать?

— Пока нет, — ответил Камерон, — Но прилагаю все усилия. Так что с Пастором?

— Ну… в общем, ничего. Мы закинули сеть и ждем.

Ваш человек, этот Дю Броз, считает, что он может податься к себе домой. Там установлен кордон. Столько замаскированного оборудования, что хватит распылить его на электроны. И даже на кванты. Мы ничего не сказали его жене. Если он появится…

— Он не оставил никаких следов?

— Следов… уничтожения? Нет. Сомневаюсь, чтобы он использовал свои способности.

— Вы делаете все, что в ваших силах, — сказал Камерон. — А как дела с Даниэлем Риджли?

— Это абсурд! — взорвался Календер. — Этот человек незаменим для нас. Дю Броз, должно быть, ошибся.

— Вы проверили его личное дело?

— Разумеется. Все в порядке.

— Его нельзя было подделать?

— Это не так-то просто.

— Но все же возможно, правда?

— Он не может быть фалангистом! — рявкнул Календер. — Если бы вы знали, какую информацию мы получили благодаря его разведывательной работе…

— Это нам сейчас мало поможет, — заметил Камерон. — Уравнение может просто уничтожить нас — и вам это известно. Вы засекли Риджли сканером?

— Нам не удалось его локализовать. Я вызывал его на личной частоте, но его приемник выключен. Директор не стал это комментировать.

— Он находится в Нижнем Манхеттене. Направьте сканер на меня — вот номер монитора, которым я пользуюсь. Мне кажется, Риджли попытается связаться со мной, и если он это сделает, вы его засечете. Только не потеряйте потом! Лучше направить на этого человека три или даже четыре луча.

Дю Броз что-то прошептал ему на ухо, и Камерон кивнул.

— Тут со мной Бен Дю Броз. Его тоже сканируйте. Нельзя упустить ничего, что поможет найти Риджли.

— Вам нужна охрана? — спросил Календер.

— Нет, никаких стражников. — Камерон на мгновение задумался. — Я хочу только, чтобы Риджли оказался под постоянным наблюдением. Но пусть идет куда хочет. Это важно. У меня есть одна идея.

— Вас обоих уже сканируют, — сообщил Секретарь, кивнув предварительно кому-то за кадром. — Что-нибудь еще?

— Пока нет. Желаю удачи.

— Взаимно.

— Вы сказали ему что мы не нашли никого, способного решить уравнение, — заметил Дю Броз, когда лицо Календера исчезло с экрана.

— Дело в том, что коммуникационный луч может прослушиваться. Мы же не хотим, чтобы Вуда убили. Вероятно, фалангисты уже сканируют меня, иначе они не смогли бы так точно управлять своими штучками. Этого никогда не бывает в присутствии свидетеля, который мог бы что-то заметить.

— Они по-прежнему вас… обрабатывают?

— Да, — сказал Камерон. — Ну ладно, позвоню Неле, а потом…

— Что потом, шеф?

— У Сета была недвижимость недалеко от Нижнего Манхеттена. Я хочу проверить, не оставил ли он чего там.

— А что с Риджли?

Камерон взглянул Дю Брозу в глаза и улыбнулся. Действительно, что с Риджли? Курьер был почти такой же неизвестной величиной, как само уравнение.

Они сели в пневмовагон.

«Недвижимость» Сета оказалась большим домом, оборудованным с мыслью об удобстве, почти граничащем с гедонизмом. Камерон знал комбинацию замка. Когда они вошли внутрь, автоматически включились цветные флуоресцентные лампы и тихо заурчали аэротермические регуляторы. Дю Броз с любопытством оглядел большую уютную комнату. Он никогда прежде не бывал здесь.

— Это убежище Сета, — сказал Камерон. — Сюда… Он подошел к стене со сценой ночного сражения, и она ритмично заволновалась. Вверх устремились белые тела ракет, слабо запульсировали подсвеченные красным клубы дыма. Камерон остановился, глядя на картину, потом просвистел несколько тактов. Стена раздвинулась.

Директор вынул два вибропистолета, вручил один Дю Брозу и прошел в другой конец комнаты.

— Это не поединок, — сказал он. — Назовем это засадой. Так, на всякий случай. Когда-нибудь Риджли настигнет нас, а сейчас, впервые с тех пор, как я оказался в Нижнем Манхеттене, нас не защищает толпа. Оставайся в том углу комнаты.

Дю Броз кивнул и взглянул на пистолет. Он никогда в жизни не стрелял, но это не имело значения. Прицелиться и нажать — очень просто. Он посмотрел на дверь. Камерон раздвинул еще одну плиту в стене, и открыл сейф. Затем отключил силовое поле.

— Пожалуй, тут ничего нет, — буркнул он, просматривая бумаги. — Я и не ожидал ничего особенного: Сет. редко брал работу в убежище.

Дю Броз продолжал осматривать комнату. Это было элегантно обставленное жилище холостяка, диаметральная, противоположность сорочьему гнезду Пастора. Полки заполняли тысячи книг, как старых, так и новых; кроме того, на них стояли коробки с пленками. Подушка, лежавшая на низкой кушетке, еще хранила отпечаток головы Пелла.

— Сет сказал мне однажды, что он человеконенавистник, — заметил Дю Броз. Камерон кивнул.

— Пожалуй, так оно и было. У него было мало друзей, его дружбу нужно было заслужить. Легко было счесть его антиобщественным типом, но это было бы ошибкой. Он удивительно умел приспосабливаться.

— Он любил свою работу.

— Сет приспособился бы к любой работе. — Камерон вытащил из сейфа книжку, пролистал ее и бросил обратно. — Он верил в то, что войны неизбежны, говорил, что они — продолжение индивидуальных линий судьбы. Большинство людей переживают серию личных войн — эмоциональных, экономических и так далее. Они созревают в них, если, конечно, им удается выжить. Может, это и не обязательно, но по мнению Сета, неизбежно, если принять во внимание общие законы, управляющие миром. Выживание видов и инстинкт самосохранения — вот главные факторы. И они находят свое отражение в войнах индивидуальных и всенародных.

— Это смахивает на болезненную философию.

— Нет, если не ждать счастливого конца. Нельзя ждать, Бен, что когда закончится эта война с фалангистами, наступит всеобщее счастье. Сет сказал бы, что любая война — это удар молота, кующего меч. Удар, который его укрепляет. Точно так же война действует и на отдельных людей, возможно, даже на всю расу. Люди, которые жили бы в Утопии, не имели бы шансов на выживание. Твой пистолет, Бен.

Дю Брозу пришлось поднять ствол всего на дюйм, чтобы взять на прицел плотную рыжеволосую фигуру, стоявшую в дверях. Темно-коричневый мундир Риджли был безупречно чист, в свете подкрашенных ламп поблескивали регалии в петлицах.

Дю Броз смерил пришельца взглядом. Почти без шеи, плотный, мускулистый, он был и ловок, и силен. Ничто не указывало бы на то что курьер прибыл из иного времени, не будь странного торжества, горевшего в черных глазах.

У Риджли не было оружия, но Дю Броз помнил таинственный сверкающий предмет, который тот однажды уже направлял на него.

— Я не знаю твоих возможностей, Риджли, — заговорил Камерон. Возможно, ты сумеешь убить нас обоих, прежде чем мы убьем тебя. Однако тебе грозит оказаться под перекрестным огнем — ты стоишь между мною и Дю Брозом!

Лицо Риджли не выражало никаких чувств.

— Что ж, я могу погибнуть от вашей руки, — беззаботно согласился он. — Я допускаю такую возможность, но люблю риск.

— Ты хочешь нас убить?

— Во всяком случае, попытаюсь, — сказал курьер. Дю Броз чуть передвинул свой Пистолет. Риджли тоже совершал ошибки; к этому времени его уже наверняка засекли сканирующим лучом. Знал ли он об этом? Как бы то ни было, он сам признал, что может проиграть.

Человек из будущего вовсе не обязательно супермен и у него есть своя слабина.

— У меня в рукаве туз, — сказал Камерон, — поэтому не начинай, пока мы не закончим разговор. Мне кажется, я смогу убедить тебя изменить планы.

— Ты так думаешь?

— Во-первых, как ты смотришь на обмен информацией?

— Не вижу необходимости.

— Может, скажешь, чего ты хочешь?

Риджли не ответил, но в его черных глазах появилась насмешка.

Дю Броз одним глазом следил за курьером, а другим — за Камероном, ожидая знака. Он чувствовал щекотку — струйки пота стекали по ребрам.

— Мы с Дю Брозом хотим остаться в живых, — продолжал Камерон. — Ты, конечно, тоже. Эта схватка может состояться сейчас или ротом. Ты со мной согласен?

— А почему не сейчас?

— Потому что сейчас она ничего не решит. Ты знаешь, что случилось с доктором Пастором?

— Нет, — признал Риджли. — В последнее время я ни с кем не связывался, считая, что так будет разумнее. Пастор, Пастор… это не тот ли, что работал над уравнением?

Да, у курьера была слабина. Дю Броз следил за ним, стараясь разглядеть что-нибудь под этой бесстрастной маской, а Камерон тем временем излагал историю Пастора.

— Итак, существует прямая угроза, — закончил он. — Мы могли бы убить тебя, ты мог бы убить одного из нас или даже обоих, а может быть, и то и другое вместе, но Пастор по-прежнему остался бы на свободе Ты понимаешь опасность?

Риджли явно уже принял решение.

— Пастор должен умереть, а Военный Секретарь может все испортить. В таком случае… да, Камерон, он теперь — главная опасность. Я бы ничего не добился, убивая тебя, если бы сразу после этого Пастор уничтожил весь мир.

— Подожди, — вмешался Дю Броз. — Ты не знаешь, использовал Пастор свою мощь или нет… точнее, собирается ли он ее использовать? Если время не переменная величина…

— Этого я не знаю, — ответил Риджли, — поэтому не могу рисковать. До встречи.

Он вышел из комнаты. Дю Броз, подойдя к двери, закрыл ее. Стекла в окнах были из поляризованного стекла, чтобы снаружи ничего не было видно.

— Мы позволим ему уйти, шеф? Камерон потер лоб.

— Да, так будет лучше. Возможно, он поможет нам и выследит Пастора. А это нужно сделать. Стрельба сейчас ничего не решила бы. Бен, он сказал, что не знает.

— Чего? Ах, да. И это странно. Если он и вправду из будущего, если умеет путешествовать во времени… он должен знать.

— Да, должен. По крайней мере, он должен знать, гибко время или нет, а также есть ли темпоральные линии вероятности. Гммм… Посмотрим, что там у Календера.

Календер сообщил, что за Даниэлем Риджли следят уже пять сканирующих лучей, и что курьер летит сейчас на вертолете на северо-запад. А кроме того, некий ученый, изучающий уравнение, внезапно захохотал, съежился и исчез. Микроскопические исследования не обнаружили ничего, кроме маленькой дырки в полу. Вероятно, ученый провалился до самого центра Земли.

Кроме того были три случая обычного безумия. Камерон выключил аппарат и кивнул Дю Брозу.

— Проверь, что с Эли Вудом. Спроси, как у него дела. Мне, пожалуй, лучше не показываться. Директор внимательно слушал разговор с места, не попадающего в кадр.

Лицо Вуда было перемазано чернилами, но он был явно в своем уме.

— О, мистер Дю Броз. Рад вас видеть. Хотел уже искать вас в департаменте Психометрии, но ведь вы сказали, что дело строго секретное.

— Так оно и есть. Как ваши дела?

— Идут играючи, — похвалился Вуд. — Увлекательное занятие, но куда сложнее, чем я считал поначалу. Порой из-за темпоральной изменчивости приходится работать над двумя или тремя проблемами одновременно. Если бы у меня был доступ и интеграторам…

— Приезжайте в Нижний Чикаго, — сказал Дю Броз, видя, что Камерон кивнул. — Мы получим для вас разрешение. Вы можете подобрать себе ассистентов…

— Превосходно. Люди тоже понадобятся… специалисты.

Дю Броз заколебался.

— А это не опасно? Я имею в виду, для них?

— Не думаю. Просто мне нужно быстро решить несколько побочных проблем, этот материал я им и дам для работы. Еще мне понадобятся несколько электроников, я хотел бы внести в Интегратор кое-какие усовершенствования. Я уже разработал методику, но не знаю, как это реализовать на конкретной аппаратуре.

— Сделаем. Вы можете хотя бы приблизительно сказать, когда закончите?

— Нет, не могу.

— Что ж, тогда продолжайте.

— И… еще одно, мистер Дю Броз. Я никогда не был в залах интеграторов. Можно ли там курить? Я не могу работать без своей трубки.

— Пусть это вас не смущает, — успокоил его Дю Броз, и спокойное лицо Вуда исчезло с экрана. Камерон рассмеялся.

— Мне кажется, это подходящий тип.

— А что с помощниками, которых он просит?

— Они не спятят, это не на их ответственности. Все ляжет на Вуда. Ну, ладно, вернемся в Нижний Чикаго. Сейчас я хочу взглянуть на того парня-мутанта… кажется, его зовут Ван Несс? 'Хорошо бы вытянуть из него коекакую информацию о Риджли.

— Это будет непросто. Он совершенно дезориентирован.

— Знаю, — сказал Камерон. — Но рано или поздно нам придется схватиться с Риджли. Я хотел бы просто знать, почему… и это все!

Дю Броз кивнул, думая, что если бы удалось раскрыть мотивацию поступков курьера, многие проблемы были бы решены автоматически. Все указывало на то, что близится кульминация. Последние ходы обещали быть весьма интересными.

Но он ошибся. Это оказалось рутиной.

12

Войны выигрываются не в битвах. Каждому сражению должна предшествовать утомительная подготовка, во время которой следует предвидеть и проанализировать все возможности. А в данном случае надо было, кроме того отождествить неизвестные величины, а их было множество. Кто такой Риджли? Чего он хочет? Какими средствами располагает?

— Этого нам не узнать из досье в Военном Департаменте, — сказал Камерон, изучая кривые на осциллографе. — Он создал себе личность-заменитель. Мы должны присмотреться к среде, в которой он находится, к его действиям и реакциям… а для этого очень пригодится Билли.

Дю Броз разглядывал то мутанта, спокойно спящего под гипнозом, то волны его мозга на экране энцефалографа.

— Как бы то ни было, мы нашли этот темпоральный якорь.

Впрочем, пока это была лишь зацепка, полученная с помощью управляемого гипноза. Излучение мозга Ван Несса демонстрировало отчетливое возбуждение под воздействием определенных раздражителей. Заставив мутанта сконцентрировать свое вневременное восприятие на выбранном секторе времени (с помощью факторов, которые его рассеивали, или, наоборот, помогали сосредоточиться), можно было кое-что узнать о прошлом Риджли — в будущем. Впрочем, всегда приходилось считаться с вероятностью ошибки, вытекающей из того, что Ван Несс плохо ориентировался в наблюдаемом им течении времени. Как результат, в приоткрывающейся им истории оставались пробелы и неясности; некоторые из них удавалось аппроксимировать известными данными, но если и это не давало результатов, приходилось ставить в этом месте «икс».

Это заняло несколько дней.

Пастор тем временем не подавал признаков жизни. Камерон в конце концов согласился на охрану. В Нижнем Чикаго было объявлено чрезвычайное положение, и в город, кишевший охранниками и разнообразными специалистами, впускали только самых необходимых людей. В залах интеграторов Эли Вуд и его команда работали на максимальных оборотах, хотя математик не выглядел заморенным. Задумчиво попыхивая трубкой, он прохаживался между огромных полуколлоидных искусственных мозгов, делая пометки на манжете рубашки, если под рукой не оказывалось блокнота, и время от времени обсуждал ход работ с Камероном или Дю Брозом.

— Нам понадобятся какие-нибудь машины? — спросил однажды Дю Броз. — Я имею в виду аппаратуру для использования, уравнения когда вы его решите. Какие-нибудь преобразователи…

— Вероятно, да, — ответил Вуд. — Хотя я не знаю, какие. Видите ли, это Нечто сконструировано, как группы переменных истин, настолько переменных, что невозможно предсказать, что нам понадобится для его обуздания. Этот ваш пациент… он использует энергию мозга и с ее помощью нейтрализует гравитацию. Возможно, я найду некую основополагающую произвольную истину, которая сможет предвидеть управляемую передачу переменных истин сквозь графитный стержень карандаша или слиток железа. А может, через волосяной мешочек, — добавил он, невинно моргая.

— Но вы продвигаетесь вперед?

— Да, наверняка. Контруравнение мне вывести не по силам. Может, я и смогу его вывести, но на это потребуются месяцы.

— А можем ли мы ждать несколько месяцев? — спросил Дю Броз и сам же ответил: — Нет. Нам представляется случай нанести решающий удар по фалангистам. Их основное оружие — контроль над этим уравнением. Снова несколько их бомб прошли сквозь наши силовые поля. Если они начнут сейчас массированный штурм…

— Победу могли бы одержать их роботы, — заметил Камерон, глядя на слабо пульсирующий интегратор. — Таков был их план. Эти бомбы — ерунда.

— Элита страны не может насчитывать более сотни человек, — сказал Вуд. — Электрофизики, электронщики и так далее. Люди натренированные, умеющие быстро предложить ответный ход…

— Это война технологий, — согласился Камерон. — Когда наши лучшие ученые сойдут с ума, мы окажемся беспомощны, как система кровообращения без печени. И проиграем в тот самый момент, когда нам срочно понадобятся новые идеи. Потому что люди, которые могли бы их выдать, будут безумны.

— Но даже если мы решим это уравнение, — сказал Дю Броз, — то попадем в классический клинч.

— Да, наши шансы вновь сравняются с шансами фалангистов.

Камерон стиснул зубы; без контруравнения спасения для него не было. Психическое давление не прекращалось. Час назад, сидя в своем кабинете, он видел, как горящая сигарета выползла из его пальцев и змеей обвилась вокруг руки, обжигая при этом кожу.

Дю Броз сочувственно посмотрел на директора.

— Мы справимся с этим, — сказал он. — Найдем какой-нибудь выход. Средств у нас достаточно. Камерон покачал головой.

— Я велел Календеру прекратить все работы над уравнением. Все, кроме ваших, Вуд. Этим мы сохраним некоторое количество специалистов, но самые лучшие уже погибли или спятили.

— Мы не можем вернуть тех, кто погиб, но остальных можно вылечить, сказал Дю Броз. — Достаточно показать им решение уравнения.

— Это будет нелегко, Бен, но все-таки это лекарство. Они сошли с ума, потому что не могли вынести ответственности. Если удастся убедить их, что это бремя уже снято с их плеч, они быстро придут в себя.

— Ну, ладно, я должен вернуться к работе, — сказал Вуд, раскуривая погасшую трубку. — Говорю вам, все это

— разновидность сказочных шахмат с произвольными правилами игры. — Он посмотрел на большой интегратор.

— Удивительные штуки. Не понимаю… — И он ушел, задумчиво покачивая головой.

— Он его решит, — негромко сказал Дю Броз.

— Да. Только вот когда? Заглянем к Билли. В сопровождении охранников они вернулись в психометрический санаторий на очередную встречу с мутантом. Досье Даниэля Риджли постепенно пополнялось новыми фактами.

Ван Несс мог быть только наблюдателем. Он замечал течение времени, но, так как сам страдал от психоза, то и реагировал как ребенок, разве что располагал более богатым слоэарным запасом. Он отвечал на вопросы и описывал то, что видел, но не более того. И хотя со временем он научился опознавать Риджли по характерной, вытянутой линии жизни, хронологическое размещение событий явно превосходило его возможности. Он перескакивал с одного события на другое: в одном, кадре Риджли был новорожденным, в другом — юношей, в третьем — взрослым, а в четвертом — чем-то невидимым, подвешенным, вероятно, в неком инкубаторе.

Очень медленно, с большим трудом из этих туманных кадров начал вырисовываться облик родного мира Риджли.

Постепенно он обретал форму. Из этого туманного полумрака, словно сквозь разрывы облаков появлялись одна за другой вершины и холмы. Возникла и возможность приблизительно определить хронологию — через точное описание Ван Нессом внешности Риджли. По мере того,

как он старел, на лице этого человека появлялись и углублялись морщины.

Рутина. Скука. Беспокойство по мере течения времени и сохранения статус-кво. Доктор Пастор оставался неуловимым. Галлюцинации продолжали преследовать Камерона, и он, наконец, принял предложение Дю Броза и начал принимать снотворное. Сошедшие с ума ученые оставались безумными. Пациент номер Эм-двести четыре, находящийся в санатории, по-прежнему пребывал Магометом и висел в полуметре над кроватью, игнорируя внутривенное кормление, равно как и все остальное.

Главный Штаб неофициально перевели в Нижний Чикаго, в подземный город сплошным потоком шли оборудование и специалисты. Никто не знал, что, собственно, понадобится, поэтому везли все подряд.

Риджли, как следовало из информации, получаемой от сканеров, перемещался по стране то вертолетом, то пешком, используя нечто, похожее на компас. Он явно пытался отыскать доктора Пастора. Когда это удастся, Главный Штаб будет об этом знать.

Однажды Камерон вошел в контору сильно возбужденным. Дю Броз поднял голову от бумаг, покрывающих его стол, заранее готовый к плохим новостям.

— Что случилось?

— Он уже нашел Пастора? Нет? Тогда послушай, у меня есть идея.

Используя монитор Дю Броза, он соединился с Эли Вудом. Математик, как всегда спокойный, приветствовал их с экрана кивком головы.

— Мое почтение. Мы делаем успехи. Я только что обнаружил, что некоторых людей отозвали. И с этим можно согласиться, поскольку, мне кажется, мы подходим к концу.

— Вы чувствуете себя по-прежнему хорошо? Впрочем, я сам вижу, что да. Послушайте, мистер Вуд, и скажите, что вы об этом думаете. Мы предполагаем, что это уравнение Риджли принес с собой, пронеся его против течения времени, и предоставил фалангистам. Через нашего мутанта, Ван Несса, мы немного познакомились с прошлым Риджли, и оказалось, что он прибыл из чрезвычайно развитого мира… в технологическом смысле. Уравнение используется там повседневно. Я мало что узнал от Ван Несса, но прихожу к выводу, что это оружие — не единственное, а лишь одно из многих. Не кажется ли вам, что современники Риджли должны знать и нейтрализующее контруравнение?

Вуд сжал губы.

— Похоже на правду. А вы можете узнать это с помощью мутанта?

— Он просто пассивный наблюдатель. Даже если он увидит контруравнение в действии, он не сумеет достаточно точно описать это. Слишком многое ускользает от его внимания. Кроме того, им нелегко управлять… впрочем, мы все равно не знаем, что надо искать. Но, предполагая, что Риджли знает решение уравнения и может им пользоваться, можно предположить, что он знает и контруравнение.

— Видимо, да. Вы следите за ним сканерами?

— Это я и имею в виду, — сказал Камерон. — Он ищет Пастора, а Пастор обладает уничтожающей силой, которая сообщена ему уравнением. Риджли должен знать, как защититься от Пастора.

— Единственная защита — контруравнение.

— Если он применит его против Пастора…

— Практическое применение… — буркнул Вуд, задумчиво разглядывая чубук своей трубки. — Понимаю. Если бы он это сделал, мы могли бы вывести контруравнение на основании того, что увидим. Наблюдатель с хорошей научной подготовкой, впервые увидев стреляющий пистолет, может, по крайней мере теоретически, разработать технологию производства ружейного пороха. Я предложил бы направить на Риджли с помощью сканеров приборы, способные к качественному анализу. Подключите к ним аппаратуру для фотографирования в инфракрасных и ультрафиолетовых лучах и вообще все, что только придет вам в голову. Этого достаточно для начала. Если Риджли использует против Пастора контруравнение, мы куда быстрее решим эту проблему.

Вуд отключился, а Камерон повернулся к Дю Брозу. Впервые за несколько недель из глаз директора исчез холод.

— Ты понимаешь, что это может означать? — тихо спросил он.

— Да. У вас больше не было бы этих… видений. Камерон пожал плечами.

— Должен признаться, что в первую очередь я думаю о себе. Но это означало бы, что мы сможем раздавить фалангистов. У них нет контруравнения, Риджли никогда не дал бы его им. Контруравнение — гарантия его безопасности. В данной ситуации ему каждую минуту грозит покушение ведь фалангисты не могут ему доверять.

— Такому ценному союзнику?

— Скорее опасному, чем ценному. Он дал им оружие, с помощью которого можно выиграть войну, в обмен на… что-то. Не знаю, на что именно. Если они победят, зачем им будет нужен Риджли? Что, если он продаст секрет и нам? Наемник сменит хозяина, если это принесет ему выгоду. Фалангисты могут бояться Риджли, могут считать его весьма полезным, но сомневаюсь, что они ему верят. С точки зрения фалангистов он мог бы выиграть войну для любой из сторон. Короче говоря, Риджли не такой болван, чтобы довериться своим союзникам до конца и вместе с оружием продать им и щит.

— Звучит убедительно, — признал Дю Броз. — Но, допустим, он не найдет Пастора?

— Гмм, тебе пришла охота пошутить? Лучше попробуем еще раз с Билли.

Картина становилась все полнее.

Во времена Риджли тоже шла война, однако то была война абсолютная. На нее работали самые могущественные технические системы, которые когда-либо знала планета.

Война эта тянулась долго и наложила отпечаток на все социально-экономическую систему… Детей перед рождением подвергали облучению, обеспечивающему развитие нужных способностей. Соотечественники Риджли были воинами с самого рождения. Они были превосходно подготовлены к своему предназначению.

А в их времена существовало только одно предназначение — война.

Превосходная координация движений, соединенная со сверхэффективной нервной системой. Реакции Риджли были молниеносны, он мог принимать решения в доли секунды. Это было живое воплощение Марса.

Его воспитали для борьбы и выживания всеми средствами, доступными в его время, чтобы он сражался и побеждал.

Но не больше.

В кабинете Камерона.

— Ваше предположение, что Риджли не может доверять фалангистам, заставило меня задуматься, — сказал Вуд. — Он, конечно, не дал им контруравнения. Однако суть заключается в другом — и именно это удерживало меня на месте. В самом уравнении содержится некая фальшь.

— Все уравнение фальшиво! — воскликнул Дю Броз. — Ив этом все дело, правда? Вуд быстро заморгал.

— Однако до вчерашнего дня я считал, что оно включает все гамбиты. Кому-нибудь из вас приходило в голову, что фалангисты используют свое оружие не в полной ме Ре?

— Наши ученые сходят с ума… — медленно начал Камерон,

— Используется лишь некоторое количество факторов, предлагаемых переменной логикой, а именно, те, которые можно применять, даже если уравнение неполно.

— Неполно! — выдавил Дю Броз. Вуд выбил пепел из трубки.

— Так оно и есть. Его искусно переделали, а факт вмешательства замаскирован так ловко, что уравнение выглядит полным, хотя в нем недостает одного элемента. Я не отдавал себе в этом отчета, пока не начал рассматривать возможность такой лакуны. Мозаика с недостающим элементом. Но если знать об этом и сложить остальные элементы, то можно увидеть очертания недостающего. В его нынешней, неполной форме возможности применения уравнения ограничены.

— Но почему? — спросил Камерон.

— О, Боже! — вмешался Дю Броз. — Я знаю, в чем дело! Полное уравнение может быть опасно для Риджли! Его можно использовать против него! Разумеется, он не доверил бы ничего подобного ни фалангистам, ни кому-то другому.

Директор разглядывал свои ладони.

— До сих пор мы предполагали, что фалангисты располагают… полноценным оружием. А вы утверждаете, что они имеют бомбу, но без взрывателя. Так?

Вуд кивнул, и Камерон продолжал:

— Однако фалангисты не идиоты, и у них есть хорошие ученые. Они бы обнаружили, что уравнение неполно. Вуд снова кивнул.

— У них было для этого достаточно времени.

— Но они не нашли недостающий элемент, ибо иначе использовали бы уравнение против нас в глобальной атаке. Полагаю, что полное уравнение было бы практически абсолютным оружием.

— Уверенности в этом нет, но я полагаю, что вы правы. Если забыть о контруравнении. Камерон усмехнулся.

— Значит ученые фалангистов тоже работают над этим вопросом и тоже сходят с ума. Они хотят найти недостающий элемент, потому что боятся, как бы мы не опередили их, а кроме того — боятся Риджли. Интересно, сколько ученых фалангистов уже сошло с ума?

— Это обоюдоострый меч, — возбужденно заметил Дю Броз. — Он должен быть таким. Если бы Риджли… Директор откашлялся.

— Вы можете найти этот недостающий элемент?

— Думаю, можем,

— Тогда почему это не под силу фалангистам?

— Возможно, виноваты расовые особенности психики, — предположил Дю Броз. — Они всегда были реакционерами. Их культура — как целое относительно молода, но основана на весьма старых, крепко укоренившихся традициях. Они…

— Они не играют в сказочные шахматы, — закончил за него Вуд. Конечно, есть возможность, что они когда-нибудь найдут ответ, но пока у них ничего не выходит, иначе мы были бы уже раздавлены. И еще одно… — Он захохотал. — Если бы у меня ничего не вышло, меня бы не расстреляли и не заставили бы совершить ритуальное самоубийство. У фалангистов же суровый кодекс чести. Они не только служат государству, но и поклоняются ему. Для них поражение немыслимо.

Камерон согласился с математиком.

— Датчане много раз побивали саксонцев, однако Альфред со своими людьми упрямо возвращался. Когда датчане были разбиты под Этнандуном, они сломались и в психическом смысле. Культура фалангистов неэластична. Она и не могла быть другой поначалу, иначе они просто сломались бы, но сейчас… Да, наши ученые мучаются, не в силах решить уравнение, даже сходят с ума. Но ученые фалангистов по самой своей природе должны страдать от этого гораздо сильнее. Это культурное уродство.

— Для меня это игра, — мягко сказал Вуд. — У меня просто нет времени тревожиться. Поэтому я смогу довольно быстро решить это уравнение и найти недостающий элемент.

Камерон посмотрел на него.

— Мы можем выиграть эту войну, у нас есть для этого все предпосылки. Но если это произойдет, я всегда буду гадать, почему Риджли связался с обреченной стороной.

— Он не сделал бы этого, — сказал Дю Броз, — если бы знал наперед. Значит, он не мог знать. Может, к его временам не сохранилось никаких документов. Остались туманные легенды о том, что примерно в наше время шла какая-то война. Но легенды могли не говорить о том, кто в ней победил. Пусть даже сохранились какие-то документы, они могли быть настолько отрывочными, что…

— Отрывочные и неточные, — подхватил Камерон. — И здесь появляется еще одна возможность — альтернативные временные линии. В настоящем прошлом Риджли победить могли фалангисты, однако, двигаясь против течения времени, он сам нарушил равновесие и переключил историю на альтернативное будущее.

Математик поднялся.

— Я должен вернуться к работе. Сейчас, когда вопрос несколько прояснился, возможно…

Бог, бывший когда-то Эмилем Пастором, шагал по вечернему холодку среди пшеничных нив Дакоты. Его невысокая, невзрачная фигурка брела вперед и вперед, а вокруг в лунном свете волновался серебристый океан пшеницы. Бог шел за своей тенью.

Эта тень была реальностью, а реальность — тенью. Под ногами глухо громыхала полая земля, и после каждого шага звук этот болью отдавался в его голове. Он не остановится, он и так уже опаздывает. Чем скорее он достигнет своей цели, тем быстрее разрешатся все сомнения.

Бог должен быть всемогущим… и в этом главная сложность. Он был двойной личностью, и его преследовало смутное, неприятное чувство, что, возможно, он не только Бог, но Аполлион. Он мог быть вовсе не Богом, а всего лишь демоном уничтожения.

Почему он не может вылечить свою руку?

Нервные ткани обуглились, и боль, которую он испытывал в руке, была мнимой — явление, известное по случаям ампутации. Он привязал мертвую руку к боку: раскачиваясь, она отвлекала его.

Врачу, исцелися сам. Боже, исцели себя. Аполлион…

Заинтригованный он остановился и стоял молча, посреди огромного поля-пшеницы, вглядываясь в свою черную однорукую тень. Словно откуда-то издалека до него смутно доходило воспоминание о чем-то, что называлось «дорогим Эмилем», и он знал, что это означало безопасность, и что его тень доведет его до убежища.

Там он и узнает, как его зовут. Бог или Аполлион. Это определит его судьбу. Бог должен править справедливо и милосердно, Аполлион же должен уничтожать.

В пшенице что-то двигалось.

Нет, это ветер.

Он хотел, чтобы боль прошла, но она не проходила.

По его щекам медленно покатились неудержимые слезы бессилия, и он уже не видел этого движения, а оно тихо приближалось к нему в белом, неумолимом сиянии луны.

Иконоборец бесшумно подкрадывался к Богу.

— А как с практическим применением?

— Довольно просто. Это выглядит примерно так, мистер Камерон: вы не можете играть в сказочные шахматы, если у вас нет доски, фигур и вы не знаете правил игры. Сейчас, решив уравнение, мы узнали правила.

— Ну а доска? Фигуры?

— Они повсюду вокруг нас. Материя, свет, звук — то, о чем вы обычно не думаете, как о… э-э… машинах. Как правило, они ими и не являются. В традиционных шахматах нельзя применять такие фигуры, как кузнечик или нетопырь. Ортодоксальная логика не допускает использования… скажем, сигареты, в качестве машины. Но, предполагая переменность истин, можно даже сигарете приписать произвольное значение. Доской и фигурами является континуум пространства-времени. Воздействуя на определенные внереальные принципы пространства-времени, вы меняете форму доски. А говоря о внереальности, я имею в виду внереальность с точки зрения ортодоксальных стандартов.

— Но меня интересует практическое применение!

— Исходную энергию может дать нам двигатель внутреннего сгорания, но хватит и простой нервной энергии. Нас окружают неисчерпаемые источники энергии, мистер Камерон. В мире ортодоксальной логики мы не можем ими пользоваться, точнее не можем делать этого без особых машин.

— Вы сумели вывести полное уравнение? Этот недостающий элемент…

— Я нашел его, и он подходит. У нас есть то, чего нет у фалангистов. Но даже в этом виде у него есть некоторые ограничения. Микроконтинуум переменной истины можно поддерживать до тех пор, пока энергия выхода достаточно эффективно используется и направляется. Может, это и хорошо, потому что иначе вселенная могла бы подняться на дыбы. Есть определенные ограничения. Нельзя бесконечно поддерживать даже излучения мозга, однако мысль может положить начало…

В кабинет Камерона вошел Дю Броз.

— Пастор мертв, — сообщил он. — Риджли убил его, но при этом не использовал контруравнения.

Директор положил обе руки на стол и долго разглядывал их. На щеке его дергался мускул.

— Это плохо, — сказал он.

— А как… с этим!

Камерон поднял измученное лицо.

— А вы как думаете? Долбят в меня непрерывно уже… миллионы лет! Я… я… сделай мне укол, Бен.

В последние дни Дю Броз носил в кармане все необходимое для уколов. Он ловко воткнул стерилизованную иглу в руку Камерона и направил на кожу кратковременное ультрафиолетовое излучение. Мгновением позже директор откинулся на спинку кресла, тик прекратился.

— Теперь лучше. Я не могу долго выносить это. Правда, сейчас я не могу собраться с мыслями.

— Но это отгоняет клопов, шеф.

— Теперь это не клопы, а что-то другое… — Камерон не стал уточнять, что именно. — Скажи мне… что ты хотел сказать.

— За Риджли следит сканер. Курьер нашел Пастора десять минут назад в Дакоте, подкрался к нему и убил. тем самым блестящим устройством. Индейская работа. Пастор даже не заметил, как тот приближался. Риджли подполз на расстояние выстрела и выпалил в него. Вряд ли кто-нибудь из наших людей смог бы такое сделать.

— Риджли специально обучали.

— Да. И потому ему не было нужды применять контруравнение. Все происшествие было записано, и сейчас Вуд просматривает запись. Но я уверен, что он не найдет ничего особенного.

Камерон медленным жестом указал на бумагу, лежащую на столе.

— Я составил психологическую характеристику Риджли. Прочти ее.

Он устроился поудобнее в кресле и закрыл глаза; лицо его по-прежнему кривилось от напряжения. Дю Броз с беспокойством поглядывал на директора, понимая, что Камерон долго не выдержит. С момента, когда дверная ручка открыла голубой глаз и посмотрела на Камерона — ас тех пор прошло уже две недели — несчастный находился под непрерывным давлением. Невроз страха превращался в настоящий психоз. Но, если удастся снять давление, выздоровление будет быстрым.

До того, как появился Эли Вуд, Дю Броз закончил читать документ и, ни слова не говоря, вручил его математику.

Вуд прочел его и кивнул Камерону.

— Вы под препаратом, да? Похоже, это вам действительно нужно. Дю Броз сказал вам, что Риджли не использовал контруравнение?

— Даже если бы он его использовал, — произнес Камерон слегка охрипшим голосом, — оно могло бы оказаться вам не по зубам.

Вуд покачал головой.

— Ошибаетесь, сэр. Сейчас мы располагаем моделью в виде оригинального решенного уравнения. А это делает возможным анализ целого. Спровоцируйте Риджли на использование контруравнения, но так чтобы я это видел, и гарантирую, что представлю вам решение через несколько часов. Интеграторы уже настроены на переменную логику.

— Он может… может его не знать. Дю Броз вновь взял в руки документ.

— Но может и знать, шеф. Если бы нам удалось создать ситуацию, в которой он вынужден был бы его применить… Гмм… а что мы, собственно, о нем знаем?

— Он пришел из… мира, охваченного всеобщей войной.

— Весь этот материал получен от мутанта? — спросил Вуд.

Дю Броз слабо улыбнулся.

— Пришлось попотеть. Эта информация получена из несвязанного материала, насчитывающего восемьдесят тысяч слов. Но что касается Риджли мы узнали кое-что о его ограничениях. Он последний из воинов.

Это было не так-то просто. Представьте себе мир, ведущий абсолютную войну, мир, настолько развитый технологически, что индоктринирование начиналось еще до рождения ребенка. И представьте себе планету, сотрясаемую конфликтом двух народов, двух рас, где поколение за поколением втягиваются в смертельную схватку. В сравнении с этим война с фалангистами продолжалась лишь мгновенье.

Главным для них была война. Она стала их modus vivendi,[12] и все прочее подчинено ей. Их психология куда понятнее нам, чем наука тех времен.

Итак, обучение продолжается до тех пор, пока особь не становится идеальной машиной для сражения и победы. Но только для этого.

Параллельно с определенными военными навыками происходит естественное обучение искусству компромисса и приспособления. Даниэля Риджли с самого начала готовили для завоевания и управления. Еще до рождения ему старательно подобрали соответствующие гены и хромосомы для развития нужных качеств.

Однако, народ Риджли проиграл войну.

Многие из побежденных погибли, но еще больше сдалось и было поглощено общественной структурой победителей. Однако, Риджли был военным преступником. Правда, не самым главным, и когда он исчез, никто не взял на себя труд обыскивать время. Он бежал — и больше не мог вернуться. В общем, о нем забыли.

Во времена Риджли уже проводились первые эксперименты с путешествиями во времени, и он выбрал этот путь бегства. Он не мог остаться в своем времени: конструкция его психики не позволяла ему смириться с поражением. Он — машина, созданная для единственной цели.

Тигры, благодаря своим наследственным чертам и среде, в которой живут, являются плотоядными. На диете из травы они вымерли бы, а если бы обладали хрупкими нервными системами — как у людей, — то просто сошли бы с ума.

Плотоядные правят, травоядные подчиняются. Мясо битвы, победной битвы, необходимо Риджли для существования. Лишенный естественной пищи, он принялся искать ее в другом времени.

— Во всем этом слишком много теории, — медленно сказал Камерон.

Дю Броз кивнул Вуду.

— Мы не знаем, насколько удалено будущее Риджли. Вероятно, вам пришло в голову, что он мог бы заглянуть в какую-нибудь книгу, по истории и проверить, выиграют ли фалангисты эту войну. Он никогда не выбрал бы сторону, обреченную на поражение.

— А может, он ее и не выбирал, — буркнул Камерон.

— Шеф, мы прорабатывали и другое объяснение. Помните? Документы нашего времени могли не сохраниться до времен Риджли. Возможно, он знал только, что примерно в это время шла война. С другой стороны, время, несмотря ни на что, может быть эластичным, и будущее можно изменить, перескакивая на иную линию вероятности. Впрочем, не знаю. Самое главное… — Он взглянул на Вуда. — Послушайте-ка… Народ Риджли открыл принцип путешествия во времени, и многие люди отправлялись в прошлое и будущее. Но ни один из них не вернулся — ни из будущего, ни из прошлого.

Математик удивился:

— Это почему?

— Этого мы еще не знаем. Не забывайте, что наш мутант-информатор, в сущности, безумец. Он страдает темпоральной дезориентацией, и этого, по-моему, достаточно, чтобы сойти с ума. Существа, находившиеся в Осечках, могли приспособиться к вневременному восприятию и оставаться при этом нормальными, но они даже приблизительно не были людьми, а значит, к ним нельзя применять наши критерии нормальности. Когда Билли вырос и обрел способность такого восприятия, он спятил.

— Может ли кто-нибудь… пользоваться этим уравнением? — спросил Камерон.

— Под чьим-нибудь квалифицированным руководством — да, — ответил Вуд. — И это будет совсем просто, когда завершатся работы над моими преобразователями. Камерон закрыл глаза.

— Снова клинч. Мы решили уравнение, но и фалангисты сделали то же. А если бы мы получили контруравнение, Риджли мог бы дать его фалангистам — и ситуация вновь повторилась бы. Нам лучше мобилизоваться, Бен, приготовиться к массированной атаке фалангистов. Свяжись с Календером. Риджли по-прежнему сканируют?

— Да.

Пальцы Камерона сжались в кулаки.

— Используй уравнение против него. Ударь в него тем же, чем фалангисты _мучают меня. Но пусть это будет нечто похуже, пусть это будет штурм, от которого его нервы завяжутся в узлы. Не давай ему ни секунды покоя.

— Вы хотите заставить его использовать контруравнение?

— Да, для, самообороны. Это будет нелегко — у него большие возможности. Однако, против уравнения есть только один щит, и если мы сумеем заставить Риджли закрыться им…

— Хорошо, шеф. Это возможно, Вуд?

— Возможно, — лаконично ответил математик, — и…

— Что «и»?

— Да поможет Бог Даниэлю Риджли.

13

— Готов?

— Готов.

Вертолет стоял километрах в двух, но он мог до негодобраться. Это был первый шаг, вторым будет перелет к фалангистам. Располагая уравнением, он без труда преодолеет пограничные силовые экраны. Над полями пшеницы висел серый туман рассвета. Редкие звезды бледнели в лучах напирающего Солнца, почва под ногами дрожала и кричала, словно живое тело.

Он заблокировал свой разум.

Нужно сосредоточиться на одной цели и стремиться к ней. До вертолета — десять минут быстрой ходьбы, но и это еще не конец. Рычаги управления могут начать извиваться и вырываться из рук, переменные истины, находящиеся сейчас под контролем врага, могут ополчиться на него.

Но ничего у них не выйдет.

В свое время он тренировался в отражении таких вот атак. Обычно их было легко нейтрализовать с помощью контруравнения, но сейчас он не мог использовать его: за ним следили сканеры и жадные глаза, готовые изучать и анализировать.

Добраться до фалангистов и передать контруравнение им. Вероятно, они не выразят ему благодарности, которой он заслуживает, но он сумеет обезопасить себя. И будет одним из победителей.

Капли густой маслянистой жидкости стекали по его лицу, ползли к губам и ноздрям. Он начал сильнее выдыхать воздух, не забывая поддерживать блокаду разума. Надо лишь постоянно быть готовым к неожиданному; эту тактику подсказали ему годы обучения и тренировок.

Ему приходилось приноравливаться к меняющейся структуре почвы, то шершавой, как потрескавшийся камень, то скользкой, как лед.

Пшеничные поля куда-то пропали; он стоял на вершине, на краю бездны.

Со спокойным, каменным лицом и горящими от возбуждения глазами он начал спускаться. Это была его война. Такой пламенный восторг он испытывал только перед лицом опасности.

Его мизг привык реагировать на адреналин. Он соблюдал осторожность, да страх был чужд ему в принципе.

Земля под ним волновалась, как океан, уходила из-под ног. Он шел уже больше десяти минут, но не было видно ни вертолета, ни скрывающей его группы деревьев. Он остановился, чтобы подумать, продолжая сжимать разум железной хваткой. Блокада держалась, и видения соскальзывали по ней, не причиняя ему вреда.

Пейзаж сместился… Вертолет теперь стоял слева. Он двинулся туда крепкий, неутомимый человек, бредущий по полям пшеницы…

И тут его глаза выдвинулись вперед на стебельках.

— Пока ничего. — Теперь попробую я.

Глаза вернулись на место. Перед ним расстилалась огромная шахматная доска. Он почувствовал непреодолимое желание свернуть к одному из полей, однако справился с ним. Главное — вертолет…

Подскакивая до неба и опускаясь обратно, приближались шахматные фигуры странных, небывалых форм. Однако, в биолабораториях своего времени он видел и более удивительные создания.

Он двинулся дальше.

— Три часа, Вуд! Но мы его не подпустили к вертолету.

— Он явно умеет справляться с кошмарами нормального разума. Его тренировали…

— А сумасшедшие? Сумел бы ты управлять их видениями и транслировать их на него?

— Это может сработать. Но тебе придется мне помочь. Гипноз и внушение… Ты займешься этим со стороны пациентов, а я — со стороны уравнения. Мы попробуем, Дю Броз. Нельзя ли подключить и Камерона?

— Он спит. Я вколол ему наркотик. Пришлось…

Со всех сторон бормотали безумные фигуры, скрывающиеся за несуществующими бастионами. Удручающе медленно мимо пролетали белые птицы, с трудом взмахивая крыльями. Расплывающиеся губы повторяли бессмысленные рифмованные фразы. Красные, желтые и крапчатые чертенята убеждали его, что он грешен.

Кошмары безумного разума, которым придали объективную реальность с помощью переменных истин. На сказочной шахматной доске свойства энергии и материи изменились таким образом, что эти небывалые фигуры обрели плоть и дух.

Фигуры сказочных шахмат кричали на него, смеялись над ним, рыдали, скрипели, чмокали, вздыхали…

Трусливые, переполненные ненавистью тени. Видения иррационального страха, ненависти и возбуждения. Мир безумия.

Он по-прежнему шел к вертолету, и глаза его горели неистовым восторгом.

Семь часов.

— С одним я разобрался, — сказал Вуд. Дю Броз повернул к нему бледное лицо и вытер пот со лба.

— С чем?

— Пожалуй, с путешествиями во времени. Ты обратил внимание, что Риджли мог бы легко ускользнуть, перенесясь на несколько дней? Однако ничего такого не сделал. Я сопоставил это с другими данными, с тем, что во времена Риджли никто не вернулся из темпорального путешествия. И еще Осечки. Согласно нашей теории, они прибыли сюда из будущего в поисках чего-то… наверное, мы никогда не узнаем, чего именно. В конце концов они сдались и умерли здесь.

Прикуривая, Дю Броз заметил, что у него дрожат руки.

— Какой же из этого вывод?

— Возможно лишь одностороннее путешествие во времени, — ответил Вуд. Скривившись, он равнодушно оглядел кабинет. — Это только что пришло мне в голову, но это подходит. Во времени можно перемещаться только в одном направлении — в прошлое или в будущее. Но вернуться нельзя.

— Почему?

Вуд пожал плечами.

— Почему враги Риджли не отправили за ним погоню? Ведь он военный преступник. И все же ему позволили бежать, хотя он весьма опасен. Что если он отправился бы в далекое будущее, организовал там себе какое-то супероружие и вернулся с ним в свое время? Не выпускают же на свободу преступника, если у него есть доступ к вибропистолету.

— Значит, он физически не может вернуться, — буркнул Дю Броз. — Ты хочешь сказать, что Риджли — изгнанник?

— Добровольный. Существа из Осечек тоже не могли вернуться в свое время. Можно переместиться — и контролировать это перемещение — только в одном направлении: либо в прошлое, либо в будущее. Но вернуться уже нельзя. Возвращаясь, ты встретил бы себя самого.

— Как так?

— Это дорога с односторонним движением, — объяснил Вуд. — Два объекта не могут существовать в одной и той же точке пространства-времени.

— Ты хочешь сказать, что два объекта не могут занимать одно и то же место в одно и то же время.

— Вот именно. Риджли не может вернуться домой, потому что наткнулся бы на себя самого. И тогда — взрыв или что-нибудь в этом роде.

Дю Броз посмотрел на него исподлобья.

— Да, это нелегко проглотить. Осечки…

— Я полагаю, что они передумали. Пришли к выводу, что нет смысла искать глубже во времени. И умерли.

— Минуточку. А почему Риджли не попытался уйти от нашей атаки в прошлое? Он ведь может, правда?

— Может, но хочет ли? Это ты у нас психолог.

— Да… это не для него. Он не может уйти от борьбы, пока не будет уверен, что проиграл. Но, допустим, что он сочтет себя побежденным и вновь ускользнет в прошлое, так и не воспользовавшись контруравнением?

— Не знаю. Даже если он вынужден будет сделать так, чтобы эта информация не попала в наши руки, он еще не проиграет свою личную войну. У него может быть в запасе что-то еще.

— Мы должны сломить его. До сих пор он отражал все наши атаки. Он подготовлен к защите от неожиданного, его не взяли даже проекции объективного безумия. Как же можно победить его?

Математик поморщился.

— Не знаю. Если мы будем давить непрерывно… Смутная мысль родилась в голове Дю Броза, и он сумел ее ухватить.

— Мутант… да! Билли Ван Несс! Вуд, мы сможем использовать его против Риджли?

— Почему бы и нет? Но что это даст? Мы проецируем уже кошмары разных психов.

— То обычные безумцы, — быстро возразил Дю Броз, нервно гася сигарету, — а Ван Несс обладает кое-чем особенным. У него вневременное восприятие. Нечеловеческая раса, совершенно чуждая нам, оставила ему наследство, которое ввергло его в безумие, как только он смог им воспользоваться. Вневременное восприятие проявилось у него, только когда он созрел. Потом — бегство в безумие. Не думаю, чтобы даже разум Риджли смог противостоять вневременному восприятию.

— Но зачем нам доводить его до безумия?

— Не забывай о его молниеносной реакции. Он поймет, к чему мы стремимся, и воспользуется контруравнением… вынужден будет воспользоваться. У него не останется времени разработать новую тактику. Если вневременное восприятие настольно опасно, как мне кажется, Риджли, едва почуяв его, запаникует и даст нам необходимую информацию. Только сможем ли мы передать на расстояние вневременное восприятие Ван Несса?

— Согласно ортодоксальной логике — нет, — ответил Вуд. — Но мы применим вариант, в котором такая трансляция возможна. Можно попытаться.

— Нужно приготовиться к возможной удаче. — Дю Броз повернулся к монитору. — Мгновенная мобилизация. По моему приказу использовать против фалангистов все возможности уравнения, которые мы до сих пор разработали. Дайте мне Календера… Господин Секретарь? Пожалуйста, будьте наготове. Приказ может прийти в любой момент. Массированная атака роботов на фалангистов.

— К этому мы готовы, — ответил Календер. — А что с обороной?

— Получив контруравнение, мы займемся ею отсюда. Вуд и его команда мгновенно обработают материал. Договорились?

Дю Броз отвернулся от монитора, он был напряжен и чувствовал холодок в желудке. Он боялся того, что должен был сделать.

Готовясь, они ни на мгновенье не прекращали давить на Риджли, однако тот, благодаря своей непреклонной силе воли был уже рядом с вертолетом. Пока Вуд в очередной раз проверял элементы уравнения, которые предстояло использовать, Дю Броз загипнотизировал мутанта и постарался подчинить себе его безумный, наполовину чуждый разум.

Сканер показывал Риджли, бредущего вперед с. глазами, горящими радостью битвы, необходимой ему как воздух.

Соединить разумы Риджли и Ван Несса — таков был план. Если же не удастся…

Наконец:

— Ты готов, Дю Броз?

— Готов.

Это было копье, способное пробить его панцирь, и он видел, как оно приближалось. В то же мгновение он понял, какое оружие использовали против него. Риджли проанализировал свои шансы, принял решение и сделал свой ход.

Он применил контруравнение.

Окружающий хаос улегся, под южным солнцем попрежнему расстилались пшеничные поля. В тридцати метрах дальше росла группа деревьев, закрывающая вертолет.

Отныне он был защищен, и уравнение не могло причинить ему вреда. Однако враги все-таки вынудили его открыть сущность контруравнения. Что ж, ладно, он мог еще улететь к фалангистам…

К счастью, он успел защититься, прежде чем связь с разумом мутанта достигла максимума. Но даже этот краткий натиск вывел его из равновесия, какое-то маленькое зерно засело глубоко в его мозгу и затаилось, чтобы прорасти в подходящий момент.

Зерно? Прорасти?

Что это было за создание, которое росло, раскидывая свои ветви, спиралями расходившиеся по его сознанию, словно одна искра подожгла груду пороха? Это была одна лишь клетка его мозга, одна мысль… но зараза распространялась от нее быстрее мысли, наделяя Риджли вневременным восприятием — даром чужой расы из невообразимо далекого будущего.

Запоздалая реакция. Бомба с часовым механизмом. Коллоид мозга должен приспособиться к вневременному восприятию…

Деревья выделывали безумные коленца. Нет, это ему только казалось. Там были сотни, тысячи деревьев, они накладывались друг на друга в пространстве, но сосуществовали во времени, и линии их жизней раскидывались, напоминая паутину с многочисленными ответвлениями, кончающимися на других деревьях…

Перед Риджли возникла стена.

За ней стояли вигвамы.

Будущее и прошлое… ограниченные в пространстве этим местом, но безграничные во времени. Все, что уже было или еще будет, Риджли видел как в чудовищном калейдоскопе, и это становилось все очевиднее — его восприятие обострялось. Это касалось не только зрения. Вневременное восприятие захлестывало все чувства, оно простиралось за пределы образа, звука и слуха.

Все, что он видел, было ограничено небольшой территорией, непосредственно окружающей Риджли, однако он был уверен, что может беспредельно расширить ее границы. Он не делал ничего, чтобы этого добиться, просто стоял неподвижно, втянув голову в плечи, а на лбу его пульсировали вздувшиеся жилы.

А потом он закрыл глаза.

Дезориентация усилилась. Место, в котором он находился, занимали десятки, сотни, тысячи материальных объектов, а он знал, что два предмета не могут одновременно занимать одну и ту же точку пространства.

В этом месте и в прошлом и в будущем случались катастрофы. Поверхность суши Земли невелика, и существовала вероятность, что в какой-то момент вечного времени в место, где стоял сейчас Риджли, ударит молния, что землетрясение покачнет почву под его ногами, что начнут падать деревья.

Жилы у него на лбу пульсировали все быстрее. Стиснув зубы, он наклонил голову, словно шел встречь метели, а чувство вневременного восприятия продолжало калечить его мозг, пробивая в нем гибельную брешь.

Ван Несс и другие мутанты научились видеть время — и сошли с ума. Дезориентация была страшна, и они могли выжить, только скрывшись в безумии, в мире полных перемен, в мире жестокой бессвязности для разума, инстинктивно ожидающего хоть чего-то логичного. Трудно было даже сравнивать это с переменной истиной. Это были сказочные шахматы с доской, расстилающейся от начала до конца времен, и на этой невообразимо огромной доске двигались бесчисленные фигуры…

Игрок видит доску и фигуры и понимает то, что видит. Но если пешка или нетопырь в сказочных шахматах

— смотрит на доску с точки зрения игрока, какова будет их реакция?

Риджли съеживался все сильнее. Напор становился невыносимым.

Ноги подогнулись, и он опустился на землю.

Крепко зажмурившись, он подтянул колени к голове, сплел руки, стиснул кулаки и наклонил голову. И так застыл.

Он не умер, он продолжал дышать.

Но и только.

Месяц спустя Камерон сидел за столом и смотрел в лицо поражению. Нет, не государственному. После победы прошли уже три недели, но Камерон знал, насколько эфемерна эта победа.

Эти долгие годы, заполненные рутиной, оказались всего лишь подготовкой: атака, вторжение и победа над чралангистами совершились молниеносно. Контруравнение оказалось волшебным мечом, чей удар невозможно отразить. Или, скорее, щитом, которого не имел враг. Дезорганизация фалангистов под руководством Эли Вуда заняла считанные минуты.

И воцарился мир.

Повсюду, только не в этой комнате, не в этой голове, не в этом разуме, смотрящем в будущее. Контруравнение было просто в использовании, и Камерон поддерживал вокруг себя защитный кокон. У него была для этого причина. Он все еще не пришел в себя после долгого натиска, но никакие переменные истины не могли пробить броню контруравнения, даже если бы оставшиеся фалангисты вдруг надумали ударить из какого-то укрытия. От этого Камерон был защищен.

Он не был защищен от самого себя. Сейчас он сидел совершенно неподвижно, спиной к двери, и вспоминал разговор, состоявшийся несколько дней назад. Он не хотел вспоминать его, но фраза за фразой упрямо звучали в его ушах.

ДЮ БРОЗ: — Я принес пропагандистский материал, предназначенный для фалангистов. Нужно, чтобы вы его утвердили, шеф.

КАМЕРОН: — Я займусь этим чуть погодя. Как ты себя чувствуешь, Бен? Не сходить ли тебе в отпуск?

ДЮ БРОЗ: — Боже сохрани. Эта работа слишком увлекательна. Даже Риджли… хотя ему уже не выкарабкаться. И он это заслужил.

КАМЕРОН: — Заслужил? Ну что ж, это было необходимо. Но не справедливо, Бен.

ДЮ БРОЗ: — Не справедливо? По-моему, это превосходный пример торжества справедливости. Он начал эту авантюру, переместившись во времени, а его прикончило вневременное восприятие.

КАМЕРОН: — Ты полагаешь, это затеял Риджли? Это не он. Его психическая система была настроена задолго до его рождения, даже до зачатия. Он поступал единственно возможным для него образом. Нельзя возлагать ответственность на человека за то, что случилось до его появления на свет. Истинные виновники — те, кто сделал развитие Риджли в этом направлении необходимым и возможным. Ты знаешь, кто они, Бен?

Дю Броз недоуменно посмотрел на него.

— Кто?

Камерон постучал пальцем по бумагам на столе.

— Что это за материал? Планы индоктринации, которых мы должны придерживаться. Мы должны обучать наших людей различным военным специальностям, потому что фалангисты могут развязать очередную войну. Необходима бдительность — основной элемент выживания. Но в конце концов… Бен, венцом всего этого будет Риджли. Точнее, цивилизация Риджли. Семена этой культуры находятся именно здесь, в этих бумагах, в нас самих и в том, что проникло в нас из нашего прошлого. Мы виновники этого, Бен.

— Это казуистика, — буркнул Дю Броз.

— Возможно. В любом случае этим нужно заниматься.

— Не думайте вы об этом, — посоветовал Дю Броз.

— Вы ответственны за то, что случилось в вашем прошлом, не больше, чем Риджли за то, что случилось в его. Забудьте об этом.

— Да, но видишь ли, я знаю. Люди, развивавшие до нас науку, в которой мы работаем, и учившие нас, не знали. Они не видели того, что видел я конечного результата. Но если уж знаешь, и нет иного выхода, как только идти вперед в деле, финал которого уже видел… такую ответственность трудно вынести, Бен.

Он грохнул кулаком по столу и позволил себе порадоваться тому, что сейчас, когда выведено контруравнение, он знает наверняка, что столешница останется твердой деревянной плитой. Она не пойдет волнами от его удара, и не раскроет слюнявых губ, чтобы проглотить его кулак.

— Отпуск нужен вам, а не мне, — сказал Дю Броз.

— Я прослежу, чтобы вы хорошенько отдохнули.

Камерон подошел к оконному проему, отодвинул стекло и вгляделся в красноватый мрак громыхающего снаружи Пространства. Спасения для него не было, любая другая страна была потенциальным противником. От Калифорнии до восточного побережья страна должна была по-прежнему оставаться совершенной военной машиной, в любой момент готовой к действию. Люди в такой машине важные винтики. Они должны быть сделаны из нужного сплава, иметь нужный размер, должны тщательно обрабатываться, пока не станут…

Пока не уподобятся Риджли.

И Камерон не смел остановить этот процесс. Не смел даже попытаться: он опасался, что у него получится. Что он мог им сказать?

«Разоружайтесь. Ищите мира. Перекуйте мечи на орала».

А если его послушают? Враг мог бы ударить снова… и победить, не встретив сопротивления.

Перед ним расстилалось гудящее Пространство, но он видел лишь карусель мыслей, кружащихся в бездне его разума.

— Забудь об этом, — вслух сказал он себе. Но ведь должен быть какой-то выход.

— Забудь об этом.

Нет неразрешимых проблем. Должен быть выход.

— Я уже неделю пытаюсь найти его. Выхода нет. Забудь об этом.

Должен быть какой-то выход. Ты отвечаешь за это, ведь именно ты создал Риджли.

— Не я лично.

Но ты располагал знаниями, которых не имели другие. Ты отвечаешь за это.

— Это не важно.

Сказать им или не говорить? Должен быть какой-то выход.

— Это продолжается уже неделю. Война закончилась…

И эта война. Ответственность ложится на тебя.

— Я забуду об этом. Пойду домой, возьму отпуск и заберу Нелу. Мы поедем в лес, отдохнем. Должен существовать какой-то выход.

— Значит, и в будущем будут войны. Я… я не идеалист. Что я могу сделать? Цивилизация Риджли… скажем, несимпатична мне. Она может погибнуть или кончить как раса полуроботов. А может в конце концов достичь мира.

Но на тебе лежит ответственность. Ты не можешь уклониться от нее. Это ты создал Риджли. Что ты можешь сделать?

— Я… должен быть какой-то выход. Должен быть какой-то выход.

— Должен быть какой-то выход.

Должен быть какой-то выход!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД!

ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Дю Броз сел в пневмовагон, застегнул ремни и откинулся в кресле, ожидая отправления. Когда вагон двинулся, он поерзал в кресле, готовясь к пятнадцатиминутному бездействию. Но мозг его работал.

Последние месяцы изменили Бена Дю Броза. Теперь он выглядел старше своих тридцати лет, возможно, потому, что его голубые глаза обрели серьезное выражение, а губы — решительность. Смерть Сета Пелла сделала его потенциальным наследником Директора Департамента Психометрии, а наследник трона, как правило, осознает свою ответственность. До сих пор Дю Броз мог рассчитывать, что, в случае чего, Камерон и Пелл примут удар на себя. Он был Третьим Номером — не совсем третьей ногой, но уж наверняка запасным колесом. Однако сейчас

Пелл был мертв, а Камерон, как оказалось, вовсе не из железа. Однажды вся эта огромная работа ляжет на Дю Броза, и он будет готов принять ее. Гораздо лучше готов, чем месяц назад.

Он переменился, его горизонты расширились. В значительной степени это было вызвано разговорами с Эли Вудом, а также самим понятием меняющейся логики. Он стал старше, опытнее, пожалуй, даже умнее. Например, он понимал, почему не отменили чрезвычайного положения, введенного на время войны. Фалангисты были разбиты, но расположение Нижнего Чикаго и других военных городов по-прежнему было строго засекречено.

Бдительность, конечно, была нужна, однако Дю Броз не думал, что начнется очередная война. Он думал о звездах, думал о мутанте Ван Нессе и о Риджли.

Во времена Даниэля Риджли не совершали никаких межпланетных полетов. Существовал только глобальный конфликт, уходящий в неведомое прошлое и представлявший собой полосу побед, поражений и клинчей, войн на истощение противника, радостных триумфов и угнетающих разочарований… и так вплоть до войны Америки с фалангистами и даже глубже. Это была одна дорога. Она вела к Риджли и к его ужасающей, не имеющей будущего культуре.

«Одна из многих дорог. Ничего удивительного, — думал Дю Броз, — что Риджли, вернувшись во времени, выбрал не ту сторону. Может, он считал, что фалангисты в конце концов победят? А может… просто не знал?»

Допустим, что не знал. А если знал, то ждал, что его технические подарки смогут перетянуть чашу весов в пользу выбранной им стороны.

Однако существовала еще одна возможность. Путешествие Риджли сквозь время и его действия повлияли на само течение времени. Переключили будущее на иной путь.

Дю Броз вновь вспомнил мутанта и то, что Ван Несс рассказывал о том странном мире, который теперь никогда не возникнет. Это был мир, основанный на войне, на столетиях непрерывной битвы, во время которых победа склонялась то к одной, то к другой стороне. Войны стимулируют технический прогресс, но только в определенных, специализированных направлениях. Ракетное топливо, солнечные зеркала на околоземных орбитах, антигравитация — все это совершенствуется и используется, но только против врага, а не для исследования звезд.

«Началось все это, — думал Дю Броз, снова откидываясь на спинку кресла, — еще в раю. Ну, а потом Каин убил Авеля. В любом раю ведутся войны, однако на морозном полюсе, в песках Сахары, в негостеприимных землях, где люди ведут яростное сражение за выживание с враждебными стихиями, существуют братство и единство против Врага, более древнего, чем человечество — против Вселенной, в которой живет человек.

А сейчас? На Земле ненадолго воцарился мир. Оружие, топливо, технические диковины, которые мир непрерывно совершенствовал во имя уничтожения, бездействовали… а такие вещи не могут долго оставаться не у дел. Ведь на небе светят звезды, ревниво охраняют свои тайны планеты, которые уже нельзя назвать недостижимыми. Во время войны не было даже попыток отправить межпланетную экспедицию. Тотальная мобилизация всей страны не позволяла проводить эксперименты такого типа.

Но сейчас все инструменты лежали наготове. Народы, работавшие до сих пор с полной отдачей, не могли вдруг предаться бездействию, не могли ржаветь в летаргическом сне — он был бы невыносим для их психики. Врага всегда можно найти.

Но это будут не фалангисты. Враг стоял у врат неба, бросая человеку вызов с тех самых пор, как тот поднял глаза от земли. Возникнут новые корабли, — мечтал Дю Броз, чувствуя в крови радостное возбуждение, — новые корабли, подобные этому пневмовагону, но не пробивающиеся, как кроты, сквозь почву. Это будут корабли, которые помчатся к планетам.

Там наш Враг. Враждебный Космос заставит человечество объединиться. Там лежит будущее, которое сотрет безнадежную, трагическую культуру Риджли… ибо будущее переходит сейчас на новый путь, ведущий не к смертельному глобальному конфликту, а к завоеванию всей Солнечной системы, всей Галактики!

Может пройти тысяча лет, десять тысяч, но Риджли никогда не родится. Бесплодная почва, на которой выросла его культура, будет удобрена, обогащена и принесет больше славы, чем когда-либо представлялось Риджли.

Человек владел этим мостом уже много лет, но только теперь он сможет его использовать. Теперь он сможет достичь звезд.

Там затаился Враг. Враждебные, далекие влекущие, таинственные звезды. Они тоже будут завоеваны, и победа эта не будет бесплодной.

Изменится старый порядок, — мечтал Дю Броз, — уступив место новому».

Пневмовагон остановился, Дю Броз вышел и оказался в Нижнем Чикаго.

«Нужно сказать об этом шефу, — подумал он, направляясь к Дороге. Впрочем, он наверняка уже сам понял это».

Однако шеф ничего не понял. Просто не мог. Роберт Камерон сражался слишком долго, и эта борьба была оплачена его нервами. Когда спадает страшное напряжение, результат порой бывает трагическим.

Шеф теперь стал восприимчив. Восприимчив к фантомам.

… ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ КАКОЙ-ТО ВЫХОД ДОЛЖЕН БЫТЬ…

Хватит…

Однако ему этого было мало. Даже в этом монотонном рассеивании было что-то вроде бегства от невыносимой ответственности, которая сама по себе была чем-то вроде приговора. Виновный должен быть наказан. Именно он должен был понести наказание. Он, Камерон, военный преступник, по сравнению с которым Риджли был так же невиновен, как танк или самолет. Это он должен идти дальше, независимо от того, существует выход или нет. Он должен выполнять долг перед живыми, а не перед зыбким будущим.

Но так ли? Он не просил взваливать на него эту ответственность. Но ведь незнание закона не оправдывает преступника. Справедливость… Справедливость…

«… Если глаза твои искушают тебя…»

Да, существовал единственный выход. Не очень хороший, Но все-таки выход. Нужно было просто обернуться и принять его.

Он повернулся. Его рука автоматически протянулась, чтобы закрыть окно, и оно не ускользнуло от нее. Металл остался твердым и холодным, как и подобает металлу. Контруравнение продолжало прикрывать его несокрушимой броней, защищающей от любого врага. Он знал об этом. Здесь его не смогут настичь никакие переменные истины, даже если остались какие-то враги, способные швырять их в него.

Он был заперт вместе с одним лишь врагом, от которого не убежишь.

Камерон знал, что находится за его спиной. Он почувствовал это еще раньше, когда, ничего не подозревая, потянулся к двери. Едва он коснулся ручки, под рукой его что-то мягко дрогнуло, но тогда он не посмотрел вниз. Тогда он резко отдернул руку и вернулся за стол. Но сейчас он взглянет. Сейчас он будет смотреть и узнает, и примет это решение, которое будет означать для него свободу, избавление от бремени, которого он не просил и которого не мог больше выдерживать. Теперь он был готов посмотреть на дверь.

Дверная ручка открыла голубой глаз и взглянула на него.

Мутант

ОДИН

Так или иначе мне нужно было дожить до момента, когда они меня найдут. Они будут искать место авиакатастрофы, и в конце концов найдут его, и меня они тоже найдут. Но ждать было тяжело.

Пустой голубой день разливался над белыми вершинами; потом наступала сверкающая ночь, обычная для высокогорья, и она тоже была пуста. Не было ни видно, ни слышно ни вертолета, ни реактивного самолета. Я был совершенно один.

Это и было настоящей бедой.

Несколько столетий назад, когда не было телепатов, людям было привычно одиночество. Но я не мог вспомнить время, когда я был заперт в костистой тюрьме моего черепа, совершенно и абсолютно отрезанный от всех остальных людей. Глухота или слепота не значили бы так много. Для телепата же они вообще не существенны.

С тех пор, как мой самолет разбился за барьером горных вершин, я был отрезан от своего рода. И есть что-то такое в постоянном общении разумов, что сохраняло человека в живых. Отрубленная ветвь умирает от недостатка кислорода. Я умирал от недостатка… никогда не существовало слова, выражающего то, что объединяет всех телепатов. Но без этого человек одинок, а в одиночестве человек долго не живет.

Я прислушался той частью разума, которая слышит безмолвные голоса других разумов. Я слышал только ветер. Я видел снег, поднимающийся перистыми, парящимися вихрями. Я видел сгущающиеся синие тени. Я посмотрел вверх и увидел алеющую восточную вершину. Это был закат, и я был один.

Я вытянулся, прислушиваясь, а небо темнело. Звезда дрожала, мерцала, и наконец застыла в вышине над головой. Появились другие, а воздух становился холоднее, пока небо сверкало их западным маршем.

Стемнело. В этой темноте были звезды, и был я. Я снова лег, даже не прислушиваясь. Мои люди ушли.

Я наблюдал за пустотой выше звезд.

Вокруг меня и надо мной не было ничего живого. Тогда почему же я должен быть жив? И было бы легко, очень легко, утонуть в этой тишине, где не было одиночества, потому что в ней не было жизни. Я огляделся по сторонам, и мой мозг не нашел другого мыслящего разума. Я стал искать в собственной памяти, и это было чуть-чуть лучше.

Воспоминания телепатов уходят очень далеко. Славный долгий путь, начавшийся еще до рождения.

Я могу ясно видеть около двух столетий прошлого, прежде чем острые, ясные телепатически переданные воспоминания начинают путаться и распадаться на вторичные воспоминания, почерпнутые из книг. Книги же восходят до Египта и Вавилона. Но это не первичные воспоминания, полные чувствительных ноток, которые старик телепатически передает молодому, и которые так и передаются из поколения в поколение. Наши биографии не записаны в книги. Они записаны в наши мысли и воспоминания, особенно Ключевые Жизни, которые подаются такими свежими, какими они однажды уже были прожиты нашими величайшими лидерами…

Но они мертвы, и я одинок.

Нет. Не совсем одинок. Остаются воспоминания, Беркхальтер и Бартон, Мак-Ни и Линк Коуди, и Джефф Коуди — давно уже мертвые, но все еще трепещуще живые в воспоминаниях. Я могу вызвать любую мысль, любое чувство — затхлый запах травы — где? — течение вытертой тропинки под спешащими ногами — чьими?

Было бы так легко расслабиться и умереть.

Нет. Подожди. Посмотри. Они живы, Беркхальтер и Бартон, Ключевые Жизни все еще реальны, хотя люди, однажды прожившие их, уже умерли. Они твои люди. Ты не одинок.

Беркхальтер и Бартон, Мак-Ни, и Линк, и Джефф не мертвы. Помни о них. Ты телепатически прожил их жизни, когда узнал о них, так же, как они когда-то прожили их, и ты можешь прожить их снова. Ты не одинок.

Так что смотри. Начни разматывать пленку. Тогда ты вообще не будешь одинок, ты будешь Эдом Беркхальтером, две сотни лет назад, чувствующим холодный ветер, дующий тебе в лицо с вершин Сьерры, пахнущий луговой травой, тянущимся мыслями, чтобы заглянуть в мозг твоего сына… сына извлекающего звуки…

Началось.

Я был Эдом Беркхальтером.

Это было двести лет назад…

СЫН НЕСУЩЕГО РАСХОДЫ

Зеленый Человек взбирался на стеклянные горы, и заросшие, похожие на гномов лица рассматривали его из расщелин. Это был всего лишь еще один шаг в бесконечной, захватывающей одиссее Зеленого Человека. У него уже было много приключений — в Огненной Стране, среди Изменяющих Измерения, у вечно смеющихся Обезьян Города, чьи грубые неловкие пальцы все время играли лучами смерти. Тролли, однако, знали толк в магии и пытались остановить Зеленого Человека короткими приступами. Маленькие вихри энергии взвивались из-под ног, стараясь подставить Зеленому Человеку подножку, но его фигура с великолепно развитыми мышцами, божественно красивая, полностью лишенная волос, сверкала бледным зеленым светом. Вихри образовывали захватывающую картину. Если двигаться осторожно и медленно, особенно тщательно избегая бледно-желтых вихрей, то пройти среди них было можно.

А мохнатые гномы зло, ревниво наблюдали из своих расщелин в стеклянных скалах.

Эл Беркхальтер, недавно достигший зрелости полных восьми лет, лениво развалился под деревом и жевал травинку. Он был настолько погружен в свои фантазии, что его отцу пришлось слегка толкнуть его, прежде чем в полуоткрытых глазах отразилось понимание. А день был очень подходящим для мечтаний — жаркое солнце и свежий ветер, дующий с востока, с белоснежных вершин Сьерры. Ветер принес с собой легкий кисловатый запах луговой травы, и Эд Беркхальтер радовался тому, что его сын принадлежал ко второму после Взрыва поколению. Сам он родился через десять лет после того, как была сброшена последняя бомба, но и воспоминания, переданные тебе, тоже могут быть достаточно страшными.

— Привет, Эл, — сказал он, и мальчик одарил его кротко-терпеливым взглядом из-под полуоткрытых век.

— Привет, папа.

— Хочешь пойти со мной в город?

— Не, — протянул Эл, мгновенно расслабляясь до полного оцепенения.

Эд Беркхальтер выразительно поднял бровь и уже повернулся уйти. Потом вдруг, повинуясь мгновенному импульсу, он сделал то, что редко позволял себе делать без разрешения другой стороны: воспользоваться своей телепатической силой, чтобы заглянуть в сознание Эла. Он сказал себе, что там царило некоторое колебание, его собственная подсознательная неуверенность в своем поступке, хотя Эл уже на удивление быстро избавился от злобной нечеловеческой бесформенности ментального детства. Было время, когда разум Эла был шокирующе чуждым. Беркхальтер помнил несколько неудавшихся экспериментов, проделанных им до рождения Эла; немногие будущие отцы смогли устоять перед искушением поэкспериментировать с мозгом эмбриона, и это вернуло Беркхальтеру ночные кошмары, которых он не знал с юности. В них были огромные перекатывающиеся массы, шевелящаяся пустота и прочее. Предродовые воспоминания были бессмысленны, и разобраться в них могли только квалифицированные мнемопсихологи.

Но теперь Эл повзрослел, и мечты его, как обычно, были полны ярких красок. Успокоенный, Беркхальтер решил, что он выполнил свою миссию наставника, и оставил своего сына мечтать и жевать травинку.

В то же время он ощутил легкую печаль и боль, бесполезное сожаление о том, что все это безнадежно, потому что сама жизнь так бесконечно сложна. Конфликт, конкуренция не исчезли и после окончания войны; попытка приспособиться даже к одному из окружающих влекло за собой конфликт, спор, дуэль. С Элом же проблем было вдвое больше. Да, язык был по сути барьером, и Болди по достоинству могли оценить это обстоятельство — ведь между ними этого барьера не существовало.

Спускаясь по утоптанной тропинке, ведущей к центру города, Беркхальтер невесело улыбнулся и коснулся длинными пальцами своего хорошо подогнанного парика. Незнакомые люди очень часто удивлялись, когда узнавали, что он Болди, телепат. На него смотрели с любопытством, но вежливость не позволяла им спросить о том, каково чувствовать себя уродом, хотя они явно думали именно об этом. Беркхальтеру, знакомому с тонкостями дипломатии, приходилось самому вести разговор.

— Мои родные жили после Взрыва под Чикаго. Наверное, поэтому так получилось.

— О-о!

Пристальный взгляд.

— Я слышал, именно поэтому так много…

Испуганная пауза.

— Уродства или мутации. Было и то, и другое. Я сам до сих пор не знаю, к какой категории принадлежу, — добавлял он с обезоруживающей откровенностью.

— Вы не урод! — протестовали они слишком бурно.

— Да, зараженные радиацией зоны вокруг очагов поражения произвели несколько весьма странных субъектов. С плазмой зародышей случились удивительные вещи. Большинство из них умерло; они не могли размножаться. Но некоторых еще можно найти в санаториях — двухголовых, например, — ну, вы о них знаете, — и тому подобное.

Все равно они всегда были взволнованы до крайности.

— Вы хотите сказать, что можете прочитать мои мысли… прямо сейчас?

— Могу, но не делаю этого. Если партнер не телепат, это тяжелая работа. И мы, Болди, — ну, мы этого не делаем, и все. Человек с развитой мускулатурой не стал бы расшвыривать всех попавшихся под руку. Ну, конечно, если не хотел быть избитым толпой. Болди всегда чувствует тайную скрытую опасность: закон Линча. И умные Болди не позволяют себе даже намекнуть на то, что обладают сверхчувством. Они просто говорят, что отличаются от других, и этого достаточно.

Но один вопрос всегда подразумевался, хотя и не всегда задавался:

— Если бы я был телепатом, я бы… сколько вы получаете в год?

Ответ удивлял их. Читающий мысли, конечно, мог бы разбогатеть, если бы только захотел. Так почему же тогда Эд Беркхальтер оставался экспертом по семантике в Модоке, городе издателей, если поездка в один из городов науки могла бы позволить ему овладеть тайнами, которые принесли бы состояние.

Тому была весомая причина. Отчасти просто инстинкт самосохранения. Поэтому-то Беркхальтер и многие, подобные ему, носили парики. Впрочем, было много Болди, которые этого не делали.

Модок был городом-близнецом Пуэбло, расположенным за горной грядой к югу от пустыни, бывшей прежде Денвером. В Пуэбло были прессы, фотолинотипы и машины, превращавшие рукописи в книги, после того как их обработал Модок. В Пуэбло были вертолеты для доставки, и Олдфид, управляющий, уже неделю требовал рукопись «Психоистория», написанный человеком из Нью-Йеля, который очень увлекался эмоциональной стороной в ущерб словесной ясности. Суть состояла в том, что он не доверял Беркхальтеру. И Беркхальтер, который не был ни священником, ни психологом, вынужден был стать и тем и другим в тайне от сбитого с толку автора «Психоистории».

Впереди внизу располагалось приземистое здание издательства, больше напоминавшее курорт, чем что-то более утилитарное. Но это было необходимым. Авторы были людьми специфическими, и часто было необходимо убедить их пройти гидротерапию, прежде чем они оказывались в состоянии работать с семантическим экспертом над своими книгами. Никто не собирался их кусать, но они этого не понимали, и либо в ужасе жались по углам, либо шли напролом с какими-то непонятными словами. Джим Куэйл, автор «Психоистории», не относился ни к одной из этих групп, он просто был заведен в тупик глубиной собственного исследования. Его собственная история слишком хорошо подготовила его к эмоциональному погружению в прошлое, а когда имеешь дело с человеком подобного типа, такое обстоятельство является очень серьезным.

Доктор Мун, входивший в Коллегию, сидел возле южного входа и ел яблоко, аккуратно чистя его своим кинжалом с серебряной рукояткой. Мун был толстым, маленьким и бесформенным. Волос у него было немного, но телепатом он не был: у Болди волос не было совсем. Он проглотил кусочек и помахал Беркхальтеру.

— Эд… — хрррум… — хочу с тобой поговорить.

— Пожалуйста, — сказал Беркхальтер, останавливаясь и поворачиваясь на пятках. Укоренившаяся привычка заставила его сесть рядом с членом Коллегии; Болди по понятным причинам никогда не оставались стоять, когда обычный человек сидел. Их глаза оказались на одном уровне. Беркхальтер спросил:

— Что случилось?

— Вчера в магазин привезли немного яблок из Шасты. Скажи Этель, пусть купит, пока их все не продали. Вот, попробуй.

Он посмотрел, как его собеседник съел кусочек, и кивнул.

— Хорошие. Я ей скажу. Впрочем, наш вертолет сломался. Этель не на то нажала.

— Вот тебе и гарантия, — с горечью сказал Мун. — Сейчас неплохие модели выпускает Гурон. Я беру себе новый вертолет из Мичигана. Слушай, сегодня утром мне звонили из Пуэбло насчет книги Куэйла.

— Олдфилд?

— Наш парень, — кивнул Мун. — Он просил, чтобы ты переслал ему хотя бы несколько глав.

Беркхальтер покачал головой.

— Не получится. Там есть несколько темных мест в самом начале, которые следует прояснить, и Куэйл…

Он колебался.

— Что?

Беркхальтер подумал о комплексе Эдипа, обнаруженном им в разуме Куэйла, но это было неприкосновенно, хотя бы потому, что удерживало Куэйла от холодного логического интерпретирования Дария.

— У него там путаются мысли. Я не могу это пропустить; вчера я пробовал почитать книгу трем различным слушателям и получил от всех троих разные реакции. Так что «Психоистория» будет означать для всех людей все, что угодно. Критики разнесут нас, если мы выпустим книгу в таком виде. Не мог бы ты еще некоторое время поводить Олдфилда за нос?

— Попробую, — сказал Мун. В голосе его звучало сомнение.

— У меня есть подходящий роман, который я мог бы ему подсунуть. Это легкий замещающий эротизм, а это безвредно; кроме того, с семантической точки зрения он в порядке. Мы задерживали его из-за художника, но я могу поручить это Дамэну. Я так и сделаю, да. Я пошлю рукопись в Пуэбло, и он сможет позже сделать печатные формы. Веселая у нас жизнь, Эд.

— Даже чересчур, — заметил Беркхальтер.

Он поднялся, кивнул и отправился на поиски Куэйла, который отдыхал в одном из соляриев.

Куэйл был худым, высоким человеком с озабоченным лицом, чем-то напоминающим черепаху без панциря. Он лежал на плексигласовом ложе, и прямые солнечные лучи грели его сверху, в то время как отраженные лучи подбирались к нему снизу через прозрачный кристалл. Беркхальтер стянул рубашку и бросил ее на скамью рядом с Куэйлом. Автор бросил взгляд на безволосую грудь Беркхальтера, и в нем возникло полуосознанное отвращение: «Болди… никаких тайн… не его дело… фальшивые ресницы и брови; он все еще…»

И еще что-то угрожающее.

Беркхальтер дипломатично коснулся кнопки, и на экране появилась увеличенная и легко читаемая страница «Психоистории». Куэйл просмотрел лист. Он был исчеркана пометками читателей, которые Беркхальтер расшифровал как различные реакции на то, что должно было быть прямолинейными объяснениями. Если три читателя нашли три разных смысла в одном параграфе, что же тогда имел в виду Куэйл? Беркхальтер осторожно коснулся сознания, чувствуя бесполезную защиту от проникновения, баррикады безумия, над которыми подобно тихому, ищущему ветру пробирался его мысленный взгляд. Ни один обычный человек не мог защитить свой разум от Болди. Но Болди могли защищать свои тайные мысли от проникновения других телепатов. В психике существовал свой диапазон приема, своего рода…

Вот, нашел. Правда, немного запутанно. Дарий:

(Это было не просто слово, это была не просто картина. это была поистине вторая жизнь. Но разорванная, фрагментарная. Обрывки запахов и звуков, и воспоминания, и эмоциональные реакции. Восхищение и ненависть. Жгучее бессилие. Черный торнадо, пахнущий елью, ревущей над картой Европы и Азии. Запах ели становится сильнее, страшное унижение, незабываемая боль… глаза…)

«Убирайся!»

Беркхальтер отложил микрофон диктографа и лег, глядя вверх сквозь темные защитные очки, которые он надел.

— Я вышел, как только вы этого захотели, — сказал он. — И я сейчас вовне!

Куэйл, тяжело дыша, лег.

— Спасибо! — сказал он. — Благодарю! Почему вы не требуете дуэли?

— Я не хочу драться с вами на дуэли, — сказал Беркхальтер. — Я никогда в жизни не пачкал кровью свой кинжал. К тому же, я могу видеть ваш ход мыслей. Помните, мистер Куэйл, это моя работа, и я узнал множество вещей… которые тут же снова забыл.

— Я полагаю, это вторжение. Я говорю себе, что это ничего не значит, но моя личная жизнь — это важно.

Беркхальтер терпеливо заметил:

— Мы должны опробовать все подходы, пока не найдем такой, который не является слишком личным. Предположим, я для примера спрошу вас, нравится ли вам Дарий?

(Восхищение и запах ели…)

Беркхальтер быстро проговорил:

— Я вышел. Все в порядке?

— Спасибо, — пробормотал Куэйл.

Он лег на бок, отвернувшись от собеседника. Через мгновение он сказал:

— Наверное, это глупо — отворачиваться. Вам не нужно видеть мое лицо, чтобы узнать, о чем я думаю.

— Вы должны открыть мне дверь, чтобы я вошел, — сказал ему Беркхальтер.

— Я понимаю, я тоже так думаю. Но мне приходилось встречать Болди, которые были… которые мне не нравились.

— Да, таких много. Я знаю. Те, кто не носят парики.

Куэйл сказал:

— Они прочитают ваши мысли и ошеломят вас просто ради забавы. Их следует… лучше учить.

Беркхальтер заморгал от солнечного света.

— Да, мистер Куэйл, это так. У Болди тоже свои проблемы. Нужно уметь ориентироваться в мире, который не является телепатическим; я думаю, что многие Болди считают, что их возможности используются недостаточно. Существуют работы, для которых подходят такие люди, как я…

«Люди!» — поймал он обрывок мысли Куэйла. Он проигнорировал это, сохранив на лице обычное выражение, и продолжил.

— Семантика всегда была проблемой, даже в странах, где говорят на одном языке. Квалифицированный Болди — отличный переводчик. И хотя Болди не служат в сыскной полиции, они часто работают с полицией. Это все равно, что быть машиной, которая может выполнять лишь несколько операций.

— На несколько операций больше, чем может человек, — сказал Куэйл.

«Конечно, — подумал Беркхальтер, — если бы мы могли соревноваться на равных с нетелепатическим человечеством. Но поверит ли слепой зрячему? Будет ли он играть с ним в покер? Неожиданная глубокая горечь оставила неприятный привкус во рту Беркхальтера. Каков же был ответ? Резервация для Болди? Изоляция? И будет ли нация слепых доверять тем, кто обладает нормальным зрением? Или они будут уничтожены — они, верное средство, система контроля, сделавшая войну невозможной!»

Он вспомнил о том, как был уничтожен Рэд Бэнк: что ж, возможно, это было оправдано. Город рос, и вместе с ним росло личное достоинство; вы бы никогда не допустили потери лица, пока у вас на поясе висит кинжал. И точно такая же картина в тысячах и тысячах разбросанных по Америке маленьких городков, каждый со своей специфической специализацией производство вертолетов в Гуроне и Мичигане, выращивание овощей в Коное и Диего, текстиль и образование, искусство и машины — каждый маленький городок подозрительно наблюдал за остальными. Научные и исследовательские центры были немного несколько крупнее; никто не возражал против этого, ведь ученые никогда не начинали войны, разве что их заставляли; но очень немногие города населяли более чем несколько сотен семей. Эта была самая эффективная система контроля: как только город проявлял желание стать большим городом… потом столицей, потом империалистической державой — он тут же уничтожался. Хотя, подобного уже давно не случалось. И Рэд Бэнк, возможно, был ошибкой.

С точки зрения геополитики это было отличное устройство; социология тоже не возражала, требуя, правда, необходимых изменений. Существовала подсознательная тяга к хвастовству. После децентрализации права личности стали цениться гораздо выше. И люди учились.

Они учились денежной системе, основанной на прямом товарообмене. Они учились летать; никто больше не пользовался наземными машинами. Они учились новому, но они не забыли Взрыв, и в тайниках возле каждого города были спрятаны бомбы, которые могли полностью и самым фантастическим образом истребить город, как сделали это подобные бомбы при Взрыве.

И каждый знал, как сделать эти бомбы. Они были невероятно просты. Составные части можно было найти где угодно и легко их изготовить. Потом можно было поднять свой вертолет над городом, сбросить вниз гигантских размеров яйцо — и дело сделано.

Недовольных (а такие есть в любой расе), ушедших на неосвоенные территории никто не трогал. А кочевники, опасаясь полного уничтожения, никогда не совершали набегов и не объединялись.

Люди искусства по-своему приспособились к этому, может быть, не слишком хорошо, но обществу они не угрожали и поэтому жили там, где хотели, и рисовали, писали, сочиняли музыку и уходили в свои собственные миры. Ученые, столь же беспомощные в других вещах, уходили в свои несколько более крупные города, замыкаясь в маленькие мирки и полностью погрузившись в науку.

А Болди — они находили работу там, где могли.

Ни один обычный человек не увидел бы окружающий мир таким, каким его видел Беркхальтер. Он был невероятно чувствителен ко всему, что касалось нормальных людей, придавая большее и более глубокое значение тем человеческим ценностям, которые он, несомненно, видел в большем количестве измерений. Кроме того, в какой-то степени — и это было неизбежно — он смотрел на людей немного со стороны.

И все же он был человеком. Барьер, воздвигнутый телепатией, между ним и обычными людьми, заставлял их относиться к нему с подозрением — даже большим, чем если бы у него было две головы — тогда бы они его жалели. Как было…

Он переключил экран, и перед ним замерцала новая страница рукописи.

— Скажите, когда, — обратился он к Куэйлу.

Куэйл зачесал назад свои седые волосы.

— Я чувствую себя сплошным комком нервов, — сказал он. — В конце концов, пока я правлю материал, меня никогда не оставляет напряжении.

— Ладно, мы можем отложить публикацию, — небрежно предложил Беркхальтер и был приятно удивлен, что Куэйл не клюнул на это. Он, по крайней мере, не любил сдаваться.

— Нет. Нет, я хочу закончить все сейчас.

— Психическое очищение…

— Ну, для психолога, возможно. Но не для…

— …Болди. Вы же знаете, что у многих психологов есть помощники Болди. И у них тоже неплохо получается.

Куэйл взял кальян и сделал медленный вдох.

— Я думаю… Я не много общался с Болди. Или слишком много — без разбору. Я как-то видел нескольких в психиатрической лечебнице. Я не обидел вас?

— Нет, — ответил Беркхальтер. — Каждая мутация происходит почти на грани разумного. Было множество неудач. Жесткая радиация дала практически одну полезную мутацию: безволосых телепатов, но и среди них нет абсолютно одинаковых. Мозг, как вам известно, странное устройство. Фигурально выражаясь, это коллоид, балансирующий на острие иглы. Если есть хоть какой-то брак, телепатия обязательно выявит его. И окажется, что Взрыв стал причиной дьявольского количества изменений психики. И не только среди Болди, но и среди других мутаций, развившихся в то время. Но у Болди это почти всегда паранойя.

— И dementia praecox, — сказал Куэйл, довольный тем, что ему удалось заставить Беркхальтера заговорить о самом себе.

— И dementia praecox. Да. Когда помраченный ум приобретает способность к телепатии — наследственный разум — он вообще не может работать. Наступает дезориентация. Параноидальные группы уходят в свой собственный мир, и dementia praecox просто не подозревают, что существует этот мир. Возможны отклонения, но я думаю, что основа такова.

— Это звучит немного пугающе, — сказал Куэйл. — Я не могу представить историческую параллель.

— Ее нет.

— И чем, по-вашему, это закончится?

— Я не знаю, — задумчиво сказал Беркхальтер. — Я думаю, мы ассимилируем. Ведь прошло не так уж много времени. Мы специализируемся на определенных направлениях, и мы можем быть полезны в некоторых работах.

— Если вас устроит такое положение. Болди, которые не носят парики…

— Они настолько раздражительны, что, я думаю, в конце концов их всех перебьют на дуэлях, — улыбнулся Беркхальтер. — Не велика потеря. Остальные же получат то, что нам так необходимо: понимание. У нас нет ни рогов, ни нимбов.

Куэйл покачал головой.

— Думаю, я рад тому, что не являюсь телепатом. Разум и без того достаточно сложен и загадочен. Спасибо за то, что дали мне высказаться. Во всяком случае, я кое в чем разубедился. Займемся рукописью?

— Конечно, — сказал Беркхальтер, и снова на экране над ними замелькали страницы. Куэйл казался менее напряженным, мысли его стали более ясными, и Беркхальтер смог понять истинный смысл многих прежде туманных выражений. Работа пошла легко, телепат диктовал новые формулировки в диктограф, и лишь дважды им пришлось преодолевать эмоциональные конфликты. В полдень они закончили работу, и Беркхальтер, дружески кивнув, отправился с готовым материалом в свой кабинет, где обнаружил на экране несколько сообщений. Он убрал повторы, и в его голубых глазах отразилось волнение.

За завтраком он переговорил с доктором Муном. Беседа так затянулась, что только индукционные чашки сохраняли кофе горячим, но Беркхальтеру нужно было обсудить не один вопрос. И он уже давно знал Муна. Толстяк был одним из немногих, у кого, он думал, даже подсознательно не вызывал отвращения тот факт, что Беркхальтер был Болди.

— Я никогда в жизни не дрался на дуэлях, Док. Я не могу допустить этого.

— Ты не можешь допустить обратного. Ты не можешь отклонить вызов, Эд. Нужно ответить на вызов.

— Но этот парень, Рейли — я его даже не знаю.

— Я слышал о нем, — сказал Мун. — У него дурной характер. Он много дрался на дуэлях.

Беркхальтер хлопнул ладонью по столу.

— Это нелепо. Я не стану этого делать!

— Ладно, — деловито сказал Мун. — Твоя жена с ним драться не может. И если Этель читала мысли миссис Рейли и разболтала об этом, то Рейли имеет полное право…

— Неужели ты думаешь, что мы не понимаем опасности подобных поступков? — тихо спросил Беркхальтер. — Этель не имеет привычки читать мысли, так же как и я. Это бы плохо кончилось — для нас. И для любого другого Болди.

— Не для безволосых. Для тех, кто носит парики. Они…

— Они дураки, и из-за них все Болди пользуются дурной славой. Во-первых, Этель не читает мысли, и не читала их у миссис Рейли. Во-вторых, она не болтает.

— Миссис Рейли — истеричка, в этом сомнений нет, — сказал Мун. — Об этом скандале начали говорить, и в чем бы там ни было дело, миссис Рейли вспомнила, что потом встретила Этель. Во всяком случае, она из тех, кто ищет козла отпущения. Я скорее готов предположить, что она сама проболталась, и теперь боится, чтобы муж ее не заподозрил.

— Я не собираюсь принимать вызов Рейли, — упрямо сказал Беркхальтер.

— Тебе придется это сделать.

— Слушай, Док, может быть…

— Что?

— Ничего. Есть идея. Она может сработать. Забудь об этом; мне кажется, я нашел нужное решение. Во всяком случае, оно единственное. Я не могу допустить дуэли, это уж точно.

— Ты не трус.

— Есть одна вещь, которой боятся все Болди, — сказал Беркхальтер, — и это — общественное мнение. Я просто знаю, что убью Рейли. Вот по этой причине я никогда в жизни не дрался на дуэли.

Мун отпил кофе.

— Хм-м. Я думаю…

— Не стоит. Есть еще кое-что. Я не удивлюсь, если мне придется отослать Эла в специальную школу.

— С мальчиком что-то не так?

— Он превращается в великолепного правонарушителя. Его учитель вызывал меня сегодня утром. Запись было интересно послушать. Он говорит странно и странно себя ведет. Он позволяет себе мерзкие выходки по отношению к своим друзьям, если только они у него еще остались.

— Все дети жестоки.

— Дети не знают, что значит жестокость. Именно поэтому они жестоки; им неведомо сочувствие. Но Эл превращается… — Беркхальтер безнадежно махнул рукой. — Он превращается в юного тирана. Учителю кажется, что его ничто не беспокоит.

— Но все же это нельзя еще считать ненормальным.

— Я не сказал тебе самого худшего. Он становится очень эгоистичным. Слишком эгоистичным. Я не хочу, чтобы он превратился в одного из тех Болди без париков, о которых ты упоминал. — Беркхальтер не сказал о другой возможности — паранойе, безумии.

— Должно быть, он где-то набрался этих вещей. Дома? Едва ли, Эд. Где он еще бывает?

— Там же, где все. У него нормальное окружение.

— Я думаю, — сказал Мун, — что у Болди необычные возможности в деле обучения молодежи. Мысленная связь… а?

— Да. Но… я не знаю. Беда в том, — едва слышно продолжал Беркхальтер, — что я молюсь Богу, чтобы я не был не таким, как все. Мы не просили, чтобы нас сделали телепатами. Может быть, со стороны это кажется странным, но я просто личность — и у меня свой собственный микрокосмос. Люди, имеющие дело с социологией, склонны забывать об этом. Они умеют отвечать на общие вопросы, но ведь каждый конкретный человек — или Болди пока он живет, должен вести свою собственную войну сам. И это даже не совсем война. Это хуже; это необходимость наблюдать за собой каждую секунду, постоянно приспосабливаться к миру, который не хочет твоего присутствия.

Мун, по-видимому, чувствовал себя неловко.

— Тебе немного жаль себя, Эд?

Беркхальтер покачал головой.

— Да, Док. Но я с этим справлюсь.

— Мы оба справимся, — сказал Мун, но Беркхальтер не ожидал от него особой помощи. Мун с радостью оказал бы ее, но обычному человеку слишком трудно понять, что Болди — такой же человек. Существовало различие, которое люди искали и находили.

Во всяком случае, ему нужно было уладить все раньше, чем он увидится с Этель. Он мог легко скрыть то, что знал, но Этель почувствует мысленный барьер и удивится. Их брак был почти совершенным благодаря дополнительному взаимопониманию, и именно оно компенсировало неизбежную и часто ощущаемую отчужденность от остального мира.

— Как продвигается «Психоистория»? — помолчав, спросил Мун.

— Лучше, чем я ожидал. Я нашел к Куэйлу новый подход. Если я говорю о себе, это, похоже, вызывает его на разговор. Это придает ему достаточную уверенность, чтобы раскрыть мне свое сознание. Как бы то ни было, мы можем подготовить для Олдфилда те первые главы.

— Хорошо. Все равно подгонять нас он не может. Если нас заставить так быстро выпускать книги, то мы можем вернуться ко временам семантической неразберихи. А на это мы не пойдем!

— Ладно, — сказал Беркхальтер, поднимаясь. — Я его успокою. Увидимся.

— Насчет Рейли…

— Не будем об этом, — Беркхальтер вышел, направившись по адресу, который высветил ему экран видеофона. Он потрогал висевший на поясе кинжал. Дуэль не пойдет на пользу Болди, но…

Приветственная мысль проникла в его сознание, и под аркой, ведущей на школьный двор, он остановился, чтобы улыбнуться Сэму Шейну, Болди из Нью-Орлеана, предпочитавшему ярко-рыжие парики. Они не утруждали себя разговором.

(Личный вопрос, касающийся психического, морального и физического благополучия.)

(Отблеск согласия.)

«А ты, Беркхальтер?»

На мгновение Беркхальтер увидел символ, которым Шейн обозначал его имя.

(Тень беды.)

(Теплое дружеское желание помочь.)

Между Болди возникла связь.

Беркхальтер подумал:

«Куда бы я ни пошел, всюду будет та же подозрительность. Мы уроды».

«Где-то еще хуже, — подумал Шейн. — В Модоке нас много. Люди по-прежнему более подозрительны там, где им не приходится общаться с нами каждый день».

«Мальчик…»

«У меня тоже проблема, — подумал Шейн. — Это беспокоит меня. Две мои девочки…»

«Хулиганят?»

«Да».

«Обычное неподчинение?»

«Не знаю. У многих из нас подобные осложнения со своими детьми».

«Побочный эффект мутации? Крайность второго поколения?»

«Сомнительно, — подумал Шейн, мысленно нахмурившись, пряча свою мысль под нерешительностью. — Мы обдумаем это позже. Пора идти».

Беркхальтер вздохнул и пошел дальше. Дома в Модоке тянулись вокруг индустриального центра, и он прошел через парк, чтобы сократить себе путь к месту назначения. В неуклюже изогнутом здании никого не оказалось, поэтому Беркхальтер отложил разговор с Рейли на потом и, взглянув на часы, повернул по склону холма к школе. Как он и ожидал, было время перемены, и он увидел Эла лежащим под деревом в стороне от одноклассников, занятых увлекательно-кровожадной игрой во Взрыв.

Он послал свою мысль вперед.

«Зеленый Человек уже почти достиг вершины горы. Мохнатые гномы мчались за ним по пятам, тщетно стараясь поразить его сверкающими огненными вспышками, но Зеленый Человек ловко уворачивался от них. Скалы наклонялись…»

— Эл!

«…внутрь, подталкиваемые гномами, готовые…»

— Эл! — Беркхальтер послал свою мысль вместе со словом, встряхнувшим сознание мальчика. К такому методу он прибегал очень редко, потому что ребенок практически беззащитен перед таким вторжением.

— Привет, папа, — сказал Эл. Он был ничуть не обеспокоен. — Что случилось?

— Сообщение от твоего учителя.

— Я ничего не делал.

— Он мне все объяснил. Послушай, малыш. Не забивай себе голову всяческими нелепостями.

— Я не забиваю.

— Не думаешь ли ты, что Болди лучше или хуже, чем все остальные?

Эл неловко пошевелил ногами. Он молчал.

— Ладно, — сказал Беркхальтер, — ответ таков: и то, и другое, и ничего. И вот почему. Болди может общаться мысленно, но он живет в мире, где большинство людей этого не могут.

— Они немые, — высказал свое мнение Эл.

— Не такие уж немые, если сумели приспособиться к своему миру лучше, чем ты. Ты с таким же успехом мог сказать, что лягушка лучше рыба, потому что она амфибия. — Беркхальтер перевел сказанное на лаконичный язык телепатии и усилил понятия.

— Ладно, я понял… все в порядке.

— Возможно, — тихо сказал Беркхальтер, — тебе просто нужен хороший шлепок. А та мысль была не нова. Что же это все-таки было?

Эл попытался скрыть это, очищая сознание. Беркхальтер начал было поднимать барьер, что было для него совсем несложно, но внезапно остановился. Эл воспринимал своего отца совсем не по-сыновнему фактически, что-то вроде лишенной костей рыбы. Это было очевидно.

— Если ты настолько эгоист, — заметил Беркхальтер, — то, может быть, тебе следует посмотреть на дело вот с какой стороны. Как ты думаешь, почему Болди не занимают ключевых постов?

— Конечно, я это знаю, — выпалил Эл, — потому что они боятся.

— Если так, то чего же?

— Не… — картина была настолько любопытной, смесь чего-то смутно знакомого Беркхальтеру. — Не-Болди…

— Да, если мы займем положение, где сможем воспользоваться преимуществом наших телепатических способностей, обычные люди будут нам страшно завидовать — особенно, если мы добьемся успеха. Если бы Болди даже просто изобрел лучшую мышеловку, то люди сказали бы, что он украл идею из сознания какого-нибудь человека. Тебе понятна мысль?

— Да, папа.

Но это было не так. Беркхальтер вздохнул и отвел взгляд. Он узнал одну из дочерей Шейна, одиноко сидящую на ближнем склоне возле валуна. Там виднелись и другие одинокие фигуры. Далеко на востоке покрытые снегом гряды Скалистых гор прочерчивали голубое небо неровными штрихами.

— Эл, — сказал Беркхальтер, — я не хочу, чтобы ты всегда был готов к драке. Это чудесный, превосходный мир, и люди, живущие в нем, в общем-то довольно милые. Существует закон среднего. И с нашей стороны слишком неразумно стремиться к большему богатству или власти, потому что настроит людей против нас, что нам совсем не нужно. Никто из нас не беден. Мы находим себе работу, мы выполняем ее, мы довольно счастливы. У нас есть преимущества, которых нет у обычных людей; возьми например, брак. Психическая близость почти столь же важна, как и физическая. Но я не хочу, чтобы ты считал, будто то, что ты Болди, делает тебя богом. Это не так. Я могу, — задумчиво добавил он, — просто выбить это из тебя, в случае если ты сейчас надеешься развить в своем сознании эту мысль.

Эл сглотнул и поспешно отступил:

— Прости. Я больше не буду этого делать.

— И, кстати, носи парик. Не снимай его в классе. Пользуйся клеем в туалете.

— Да, но… мистер Веннер не носит парик.

— Напомни мне, мы вместе с тобой изучили историю носителей длинных пиджаков и узких брюк, — сказал Беркхальтер. — То, что мистер Веннер не носит парик, возможно, его единственное достоинство, если ты это таковым считаешь.

— Он делает деньги.

— Любой бы делал их в таком универсальном магазине. Но, заметь, люди, не покупают у него, если могут обойтись без этого. Именно это я и имел в виду, когда говорил о постоянной готовности к драке. У него она есть. Имеются Болди, подобные Веннеру, Эл, но что бы он ответил тебе, если бы ты мог спросить у него, счастлив ли он? К твоему сведению, я счастлив. Во всяком случае, больше, чем Веннер. Понял?

— Да, папа.

Эл казался покорным, но не более того. Беркхальтер, по-прежнему взволнованный, кивнул и пошел прочь. Проходя мимо валуна, за которым сидела дочь Шейна, он уловил обрывок мысли:

«…на вершине Стеклянной горы, скатывая на гномов обломки скал, пока…»

Он мысленно отпрянул. То была бессознательная привычка прикасаться к чувствительному разуму. Но с детьми это было в высшей степени нечестно. В общении со взрослыми Болди такой прием означал обычное приветствие, как если бы ты прикасался к шляпе: другой мог ответить, а мог и нет.

И мог быть установлен барьер, и могла быть пустота, или же навстречу посылалась сильная и ясная мысль.

С юга появился вертолет с цепочкой грузовых планеров с замороженными продуктами из Южной Америки, судя по маркировке груза. Беркхальтер отметил для себя, что нужно заехать за аргентинским мясом. Он получил новый рецепт и хотел его опробовать — мясо, жареное на углях с особым соусом. Это должно было быть приятным разнообразием после мяса из волновой печи, которым они питались всю неделю. Помидоры, перец… м-м-м… что же еще? Ах, да. Дуэль с Рейли. Беркхальтер рассеянно коснулся рукоятки кинжала и насмешливо фыркнул. Наверное, он от природы был пацифистом. Было довольно трудно всерьез думать о дуэли, несмотря даже на то, что именно так о ней думают остальные, когда в голове у него крутились мысли о мясе, которое жарится на решетке над углями.

Вот так оно и бывает. Потоки цивилизаций катили свои волны-столетия через континенты, и каждая волна, невзирая на свою долю в общем потоке, была озабочена мыслями о еде. Пусть даже ваш рост равняется тысяче футов, пусть у вас разум бога и такая же долгая жизнь — какая разница? Люди допускают много промахов — люди, подобно Веннеру, у которого, конечно, не все дома, однако не настолько, чтобы он мог сделаться пациентом психиатрической лечебницы. Но потенциальным параноиком он, несомненно, был. Отказ человека носить парик характеризовал его не только как индивидуалиста, но и как эксгибициониста. Если он не чувствовал стыда за свой голый череп, то с чего бы ему ее демонстрировать? Кроме того, у этого человека плохой характер, и если окружающие пинают его, то это потому, что он сам напрашивается на пинки.

«Что касается Эла, то мальчик идет по пути начинающего правонарушителя. Такое развитие не может быть нормальным для ребенка,» подумал Беркхальтер. Он не претендовал на роль эксперта, однако был сам достаточно молод, чтобы помнить годы своего взросления, и в его жизни было больше препятствий, чем в жизни Эла. В те времена Болди были еще большей новостью и казались еще уродливее. Не один и не два человека высказывались за то, что мутантов следует изолировать, стерилизовать или даже уничтожить.

Беркхальтер вздохнул. Если бы он родился до Взрыва, все могло бы быть иначе. Но можно ли об этом говорить? Можно читать об истории, но пережить ее нельзя. В будущем, возможно, будут созданы телепатические библиотеки, в которых подобное станет возможным. Да, возможностей так много — но как мало таких, которые мир уже готов воспринять! Конечно, со временем на Болди перестанут смотреть, как на уродов, и тогда станет возможным настоящий прогресс.

«Но люди не делают историю, — подумал Беркхальтер. — Ее делают народы. Не личность.»

Он остановился у дома Рейли, и на этот раз тот был дома. Он оказался кряжистым, веснушчатым, парнем со злым лицом, огромными ручищами и, как отметил Беркхальтер, прекрасной мускульной координацией. Не снимая руки с голландской дверки, он кивнул.

— Кто вы, мистер?

— Меня зовут Беркхальтер.

В глазах Рейли отразилось понимание и осторожность.

— А, понимаю. Вы получили мой вызов?

— Да, — ответил Беркхальтер. — Я хочу поговорить с вами об этом. Могу ли я войти?

— Конечно, — он отступил в сторону, давая гостю проход, и через холл провел его в большую гостиную, где сквозь мозаичное стекло пробивался рассеянный свет.

— Хотите договориться о времени?

— Я хочу сказать вам, что вы не правы.

— Подождите-ка минутку, — прервал его Рейли, хлопнув в ладоши. — Моей жены сейчас нет дома, но она мне все рассказала. Мне не нравятся эти фокусы с влезанием в чужие мысли. Это нечестно. Вам следовало бы сказать вашей жене, чтобы она занималась своими делами — или держала язык за зубами.

Беркхальтер терпеливо сказал:

— Я даю вам слово, Рейли, что Этель не читала мыслей вашей жены.

— Она так говорит?

— Я… видите ли, я не спрашивал ее об этом.

— Ага, — с торжествующим видом сказал Рейли.

— Мне это просто не нужно. Я достаточно хорошо ее знаю. И… Ну, я и сам — Болди.

— Я это знаю, — сказал Рейли. — Судя по тому, что мне известно, вы можете сейчас читать мои мысли.

Он поколебался.

— Убирайтесь из моего дома. Я хочу, чтобы все мое оставалось при мне. Встретимся завтра, на рассвете, если вас это устраивает, а теперь уходите.

Казалось, он вспомнил что-то, что-то очень давнее, чего он не хотел.

Беркхальтер благородно сопротивлялся соблазну.

— Ни один Болди не станет читать…

— Ладно, проваливай!

— Послушайте! В дуэли со мной у вас не будет и шанса!

— Ты знаешь, сколько раз я побеждал? — спросил Рейли.

— Вы когда-нибудь дрались с Болди?

— Завтра я продолжу свой счет. Убирайся, слышишь?!

Беркхальтер прикусил губу.

— Дружище, — сказал он, — неужели вы не понимаете, что во время дуэли я могу читать ваши мысли?

— Какая разница… что?

— То, что я опередил бы любое ваше движение. Какими бы ловкими ни были ваши действия, вы на долю секунды раньше выполните их мысленно, и я узнаю обо всех ваших фокусах и слабостях. Ваша техника боя будет для меня открытой книгой. О чем бы вы не подумали…

— Нет, — Рейли помотал головой. — О, нет. Ты умен, но этот трюк не пройдет.

Беркхальтер поколебался, принимая решение, потом отодвинул мешавший им стул.

— Берите свой кинжал, — сказал он. — Не расстегивайте ножны, я покажу вам, что я имею в виду.

Глаза Рейли расширились.

— Если ты хочешь, чтобы это произошло сейчас…

— Не хочу.

Беркхальтер отпихнул в сторону другой стул. Он расстегнул пояс, снял с него кинжал в ножнах, проверил, защелкнут ли безопасный зажим.

— Места здесь достаточно. Давайте.

Нахмурившись, Рейли взял свой кинжал, неуклюже сжал его, несколько сбитый с толку неснятыми ножнами, и внезапно сделал выпад. Но Беркхальтера на прежнем месте уже не оказалось; он предвидел удар, и его собственные кожаные ножны полоснули по животу Рейли.

— Вот так бы и кончилась схватка, — сказал Беркхальтер.

Вместо ответа Рейли тяжело поднырнул под нож, в последний момент нацелив удар в горло. Но свободная рука Беркхальтера уже прикрыла его горло; другая его рука с зачехленным кинжалом дважды ткнула Рейли в область сердца. Веснушки ярче выступили на побледневшем лице этого большого человека. Но он еще не собирался уступать. Он попробовал еще несколько приемов, умных, хорошо отработанных приемов, но и они оказались бесполезными, потому что Беркхальтер предвидел их. Его левая рука неизменно прикрывала место, в которое целился Рейли, и куда он никак не мог попасть.

Рейли медленно опустил руки. Он облизнул губы и сглотнул. Беркхальтер возился с кинжалом, одевая ножны на ремень.

— Беркхальтер, — сказал Рейли, — ты дьявол.

— Вовсе нет. Я просто боюсь пробовать. Вы действительно думали, что быть Болди легко?

— Но если ты можешь читать мысли…

— Как вы думаете, сколько бы я протянул, если бы соглашался на любую дуэль? Это было бы слишком. Никто бы не стал терпеть этого, и кончилось бы это моей смертью. Я не могу участвовать в дуэлях, потому что это было бы убийством, и люди знали бы это. Именно по этой причине я стерпел множество ударов, проглотил множество оскорблений. Теперь, если вам угодно, я готов проглотить еще одно и извиниться. Я соглашусь со всем, что вы скажете, но драться с вами на дуэли, Рейли, я не могу.

— Нет, теперь я это понимаю. И я рад, что вы пришли.

Рейли все еще был смертельно бледен.

— Я бы попал в такой переплет…

— Не я это придумал, — сказал Беркхальтер. — Я бы не устраивал дуэлей. Болди, да будет вам известно, не такие уж счастливчики. У них полно запретов — вроде этого. Вот почему они не могут испытывать судьбу и враждовать с людьми, и вот почему мы никогда не читаем мысли, если только нас об этом не попросят.

— Звучит более или менее разумно.

Рейли колебался.

— Послушайте, я заберу свой вызов назад. Ладно?

— Спасибо, — сказал Беркхальтер, протягивая ему руку. Рука была принята довольно неохотно.

— Расстанемся на этом, так?

— Хорошо.

Рейли все еще хотелось поскорее отделаться от своего гостя.

Немелодично насвистывая, Беркхальтер направился к Издательскому Центру. Теперь он мог все рассказать Этель. Собственно говоря, он должен был это сделать, потому что возникавшие между ними недомолвки нарушали их телепатическую близость. Дело было не в том, что их разумы должны были раскрыться друг перед другом, нет, скорее, любой барьер чувствовался другим и совершенное взаимопонимание не было бы столь совершенным. Удивительно, но вопреки этой полной близости мужу и жене удавалось уважать личные мысли друг друга.

Этель могла, конечно, немного расстроиться, но беда уже миновала, и потом она ведь тоже была Болди. Ну, конечно, в парике пушистых каштановых волос, с длинными загнутыми ресницами она не казалась таковой. Но ее родители жили к востоку от Сиэтла и во время Взрыва и после него, когда еще не было изучено воздействие жесткой радиации.

Ветер швырял на Модок пригоршни снега и уносился к югу по долине Юта. Беркхальтер захотелось оказаться в своем вертолете, одному в голубой пустоте неба. Там царило странное тихое умиротворение, какого ни один Болди не мог достичь, не погружаясь при этом в глубины хаоса. Сбившиеся с пути обрывки мыслей всегда вились вокруг, но никогда не прекращались, подобно шелесту иглы фонографа. Именно поэтому Болди любили летать и были превосходными пилотами. Высотные пустыни воздушных пространств были их голубыми хижинами отшельников.

Но он по-прежнему был в Модоке и опаздывал на встречу с Куэйлом. Беркхальтер ускорил шаги. В главном холле он встретил Муна, кратко и загадочно сказал ему, что с дуэлью он все уладил, и пошел дальше, оставив толстяка изумленно смотреть ему в спину. Единственный вызов видеофона был от Этель, запись сообщила, что она беспокоится за Эла и хочет, чтобы Беркхальтер зашел в школу. Ладно, это он уже сделал — если только мальчуган с тех пор не успел натворить чего-нибудь еще. Беркхальтер послал вызов и немного успокоился. С Элом все пока было по-прежнему.

Он нашел Куэйла в том же солярии, страдающим от жажды. Не имея ничего против потери Куэйлом выдержки, Беркхальтер заказал пару коктейлей. Седовласый автор был поглощен изучением селекционного исторического глобуса, высвечивающим эпоху за эпохой, по мере того, как он погружался в прошлое.

— Посмотрите на это, — сказал он, пробегая пальцами по ряду кнопок.

— Видите, как изменяется граница Германии? И Португалии. Заметили ее зону влияния? А теперь… — зона постоянно отступала, начиная с 1600 года, в то время как другие страны сверкали великолепием и наращивали морскую мощь.

Беркхальтер отпил коктейль.

— Немногое осталось от этого.

— Нет, ведь… что случилось?

— О чем вы?

— Вы неважно выглядите.

— Я не знал, что это заметно, — скривившись сказал Беркхальтер. — Я только что ускользнул от дуэли.

— Никогда не видел смысла в этом обычае, — сказал Куэйл. — Что случилось? С каких это пор можно от этого отвертеться?

Беркхальтер объяснил, и писатель, взяв бокал, фыркнул:

— Какая неприятность для вас. Если так, мне кажется, быть Болди — не такое уж большое преимущество.

— Временами в этом есть определенные недостатки.

Повинуясь импульсу, Беркхальтер рассказал о своем сыне.

— Вы понимаете мое положение, да? Я на самом деле не знаю, какой стандарт применим к юному Болди. В конце концов он продукт мутации, а мутация телепатов еще не завершилась. Подопытные животные нас не спасут, потому что у морских свинок и кроликов телепатия не передается по наследству. Вы же знаете, что это уже пробовали. И… дело в том, что дети Болди нуждаются в особом обучении, чтобы они могли сами справляться с собой, когда достигнут зрелости.

— Вы, похоже, приспособились довольно хорошо.

— Я — учился. Все наиболее чувствительные Болди должны это делать. Вот почему я не богат и не занимаюсь политикой. В действительности мы покупаем для своих соплеменников безопасность тем, что забываем о некоторых из своих преимуществ. Заложники судьбы и — судьба щадит нас. Но мы тоже платим — по-своему. Мы участвуем в создании благ будущего негативных благ, собственно говоря, ибо мы просим только о том, чтобы нас пожалели и приняли такими, как мы есть. Поэтому мы вынуждены отказываться от многих благ, которые предлагает нам настоящее. Пусть судьба примет от нас эту дань и принесет нам умиротворение.

— Вы несете расходы, — кивнул Куэйл.

— Мы все несем расходы. Болди, как группа, я имею в виду. И наши дети. Вот таким образом все и балансируется: мы, по сути дела, платим сами себе. Если бы я хотел воспользоваться злосчастным преимуществом моей телепатической мощи, мой сын не прожил бы долго. Болди были бы уничтожены. Эл должен это знать, а он становится удивительно антисоциальным.

— Все дети антисоциальны, — заметил Куэйл. — Они индивидуалисты в высшей степени. Я думаю, что единственная причина, достойная беспокойства — это если отклонения от нормы у мальчика связаны с его телепатическим чувством.

— В этом что-то есть… — Беркхальтер осторожно коснулся сознания Куэйла и обнаружил, что сопротивление значительно ослабилось. Он улыбнулся про себя и продолжал говорить о собственных сложностях. — Точно так же, как у его отца с людьми. А взрослый Болди должен быть очень хорошо приспособлен к окружающему, иначе он погибнет.

— Окружение столь же важно, как и наследственность. Одно дополняет другое. Если ребенок правильно воспитан, у него не будет крупных неприятностей — если не вмешается наследственность.

— А это может случиться. О телепатической мутации известно очень мало. Если для второго поколения характерно отсутствие волос, то, может быть, в третьем или четвертом поколении проявятся еще какие-либо черты. Я удивлюсь, если телепатия действительно полезна для сознания.

— Хм, между нами — меня это тревожит… — сказал Куэйл.

— Рейли тоже.

— Да, — сказал Куэйл, но сравнение его не слишком заинтересовало. Во всяком случае, если мутация является ошибкой, она умрет. Она не даст значительного потомства.

— А как насчет гемофилии?

— Какое количество людей страдает гемофилией? — спросил Куэйл. — Я пытаюсь смотреть на это с позиции психоисторика. Если бы в прошлом были телепаты, все могло бы пойти по-другому.

— Откуда вы знаете, что их не было? — спросил Беркхальтер.

Куэйл моргнул.

— О-о. Ну да. Это тоже верно. В средние века их называли бы колдунами — или святыми. Эксперименты герцога Рейнского… но такие случаи были обречены на неудачу. Природа ходит вокруг да около, пытаясь… э-э… вытянуть выигрышный билет, но с первой попытки ей не всегда это удается.

— Может быть, у нее и на этот раз не получилось. — Разговор привычно держался в рамках укоренившейся скромной предусмотрительности. — Возможно, телепатия лишь ступень к чему-то совершенно невероятному. Например, к чему-нибудь вроде четырехмерного сенсора.

— Для меня все это звучит слишком абстрактно.

Куэйл был заинтересован и почти забыл о собственных колебаниях. Приняв Беркхальтера как телепата, он молчаливо отбрасывал свое предубеждение к телепатии, как таковой.

— Древние германцы вечно тешили себя тем, что они не такие как все. То же самое происходило с японцами. Они твердо знали, что являются высшей расой, потому что они — потомки богов. Они были невелики ростом наследственность сделала их застенчивыми в обращении с представителями более крупных рас. Но китайцы тоже были невысокие, особенно южные китайцы, а для них подобного барьера не существовало.

— Значит, окружение?

— Окружение, вызвавшее пропаганду. Японцы взяли буддизм и полностью переделали его в синто, приспособив к собственным нуждам. Самураи, воины-рыцари, были идеалом, кодекс чести был завораживающе бестолковым. Принципом синто было почитание старших и порабощение младших по званию. Вы видели когда-нибудь японские деревья из драгоценных камней?

— Не помню. Как они выглядят?

— Миниатюрные копии — шпалеры деревьев из драгоценных камней, с безделушками, свисающими с ветвей. И непременно зеркальце. Первое дерево из драгоценностей было сделано для того, чтобы выманивать богиню Луны из пещеры, где она пряталась, будучи в дурном настроении. Похоже, леди была так заинтригована видом безделушки и своим лицом, отражавшимся в зеркальце, что вышла из своего укрытия. Вся японская мораль была обряжена в прелестные одеяния — это тоже была приманка. Древние германцы во многом делали то же самое. Последний диктатор Германии, Гитлер, возродил древнюю легенду о Зигфриде. Это была расовая паранойя. Немцы поклонялись своему доморощенному тирану, не матери, а у них чрезвычайно сильные семейные узы. Это перешло и на государство. Они стали воспринимать Гитлера как их Всеобщего Отца, и вот так мы в конце концов и пришли к Взрыву. А затем к мутациям.

— И ко мне, — пробормотал Беркхальтер, допивая коктейль. Куэйл смотрел куда-то невидящим взглядом.

— Забавно, — сказал он через некоторое время. — Эта история с Всеобщим Отцом…

— Да?

— Интересно, знаете ли вы, насколько сильно это может влиять на человека?

Беркхальтер ничего не ответил. Куэйл виновато взглянул на него.

— Да, — тихо сказал писатель. — В конце концов, вы человек, и, знаете, я должен извиниться перед вами.

Беркхальтер улыбнулся.

— Можете забыть об этом.

— Я предпочел бы не забывать, — возразил Куэйл. — Я вдруг совершенно неожиданно обнаружил, что телепатическое чувство не столь уж необходимо. Я имею в виду, что оно не делает вас другим. Я говорил с вами…

— Иногда людям нужны годы на то, чтобы понять ваше открытие, заметил Беркхальтер. — Годы жизни и работы с существом, которого они именуют Болди.

— А вы знаете, что я скрывал в своем сознании? — спросил Куэйл.

— Нет, я не знаю.

— Вы лжете как джентльмен. Спасибо. Ладно, пусть так, но я хочу поговорить с вами, таков мой собственный выбор. Меня не волнует, извлекли ли вы уже эту информацию из моего сознания. Мой отец… мне кажется, я его ненавидел… был тираном, и я помню случай, когда я был совсем ребенком, и мы были в горах, он бил меня на глазах у других людей. Я долго пытался забыть это. Сейчас, — Куэйл пожал плечами, — это уже не кажется столь важным.

— Я не психолог, — сказал Беркхальтер. — Если вас интересует моя первая реакция, то я лишь скажу, что это не важно. Вы больше не маленький мальчик. Человек, с которым я говорю и работаю — это взрослый Куэйл.

— Хм-м-м. Да-а. Мне кажется, я и раньше это чувствовал… насколько на самом деле это неважно. Это просто подавляло мою личность. Что же, теперь я узнал вас лучше, Беркхальтер. Вы можете… войти…

— Мы будем работать вместе, — сказал, улыбаясь, Беркхальтер. Особенно с Дарием.

Куэйл проговорил:

— Я постараюсь не создавать барьеров в сознании. Честно говоря, я не возражаю против того, чтобы говорить вам… ответы. Даже когда они носят чисто личный характер.

— Проверим это. Хотите взяться за Дария прямо сейчас?

— О'кей, — сказал Куэйл, и из его глаз исчезла подозрительная настороженность. — Я отождествляю Дария со своим отцом…

Все прошло гладко и эффективно. За эту половину дня они сделали больше, чем за предыдущие две недели. Испытывая приятное чувство удовлетворения Беркхальтер немного задержался, чтобы сказать доктору Муну, что дела пошли неплохо, после чего направился к дому, обмениваясь мыслями с парой Болди, своих коллег, завершавших рабочий день. В лучах заката Скалистые горы казались залитыми кровью, и пока Беркхальтер шел в сторону дома, прохладный ветер приятно холодил его лицо.

Было так приятно, когда тебя поняли. Это доказывало саму возможность взаимопонимания. И в этом мире подозрительных чужаков Болди часто требовалось подкрепить уверенность в себе. Куэйл был твердым орешком, но… Беркхальтер улыбнулся.

Этель будет довольна. В каком-то смысле, ей пришлось тяжелее, чем когда-либо ему. С женщинами так всегда бывает. Мужчины страшно озабочены сохранением своей независимости от вмешательства женщин. Что же касается обычных женщин — что же, то обстоятельство, что Этель в конце концов была принята в клубы и женские кружки Модока, говорит о ее блестящих личных данных. Только Беркхальтер знал, какое горе причинял Этель ее голый череп и даже собственный муж никогда не видел ее без парика.

Его мысль устремились вперед, обгоняя его, в невысокий дом с двумя флигелями, стоявший на склоне холма, и сомкнулась с ее сознанием в жаркой близости. Это было нечто большее, чем поцелуй. И, как всегда, было волнующее чувство ожидания, которое росло и росло, пока не распахнулась последняя дверь, и их тела не коснулись друг друга. «Вот, — подумал он, ради чего я был рожден Болди; ради этого стоит терять миры.»

За обедом эта связь распространилась и на Эла, неуловимое, глубоко укоренившееся нечто, что придавало вкус пище и делало воду вином. и сделало еду Слово дом для телепатов имело значение, которое обычные люди не могли полностью постичь, ибо оно включало в себя неведомую им связь. И там были тонкие, неуловимые ласки.

«Зеленый Человек спускался по Великой Красной Ледяной горе. Мохнатые Карлики пытались на ходу загарпунить его.»

— Эл, — сказала Этель, — ты все еще работаешь над своим Зеленым Человеком?

И тогда нечто переполненное ненавистью, холодом и смертью задрожало в воздухе, словно сосулька, с хрустом проламывающаяся через хрупкое золотистое стекло. Беркхальтер уронил салфетку и поднял глаза, совершенно сбитый с толку. Он ощутил, как мысль Этель отпрянула, и быстро коснулся ее разума, чтобы хоть немного ободрить ее. А на другом конце стола молча и настороженно сидел маленький мальчик со все еще по-детски округлыми щечками, понимающий, что совершил грубую ошибку, и ищущий спасения в полной неподвижности. Его разум был слишком слаб, чтобы противостоять прощупыванию. Понимая это, он сидел совершенно спокойно, выжидая, пока эхо от мысли ядовито висело в тишине.

Беркхальтер сказал:

— Пойдем, Эл.

Он поднялся. Этель начала было что-то говорить.

— Подожди, дорогая. Поставь барьер. Не слушай.

Он мягко и нежно коснулся ее разума, а потом взял Эла за руку и повел его за собой во двор. Эл смотрел на отца огромными тревожными глазами.

Беркхальтер сел на скамью и посадил Эла рядом. Сначала он заговорил вслух — чтобы смысл его слов был ясен, и еще по одной причине. Ему было очень неприятно обходить слабую защиту мальчика, но это было необходимо.

— Это очень странно, думать так о матери, — сказал он, — и странно думать так обо мне. — Для разума телепата упрямство и непосвященность являются более омерзительными, но тут речь шла ни о том, ни о другом. Присутствовала лишь холод и злоба.

«И это плоть от плоти моей, — подумал Беркхальтер, глядя на мальчика и перебирая в памяти восемь лет его развития. — Не перерастает ли мутация во что-то дьявольское?»

Эл молчал.

Беркхальтер погрузился в юный разум мальчика. Эл попытался вырваться и убежать, но сильные руки отца схватили его. Инстинкт, а не рассудок двигал мальчиком, поскольку мысли могли соприкасаться и на больших расстояниях.

Ему не хотелось этого делать, потому что вместе с восприимчивостью ушла чувствительность, а насилие всегда оставалось насилием. Но жестокость была необходима. Беркхальтер искал. Иногда он навязывал Элу ключевые понятия, и в ответ поднимались волны воспоминаний.

Наконец, усталый и полный отвращения, Беркхальтер позволил Элу уйти и остался один сидеть на скамье, наблюдая за тем, как красный отсвет умирает на снежных пиках. Белизна их была подкрашена красным. Но было еще не слишком поздно. Человек глуп, и был глуп с самого начала, иначе бы он знал бесполезность такой попытки.

Воспитание еще только началось. Эла еще можно было перевоспитать. Глаза Беркхальтера стали жестче. И мальчик будет перевоспитан. Будет. Но еще не сейчас, не раньше, чем жаркий гнев настоящего уступит место симпатии и пониманию.

Еще не сейчас.

Он вошел в дом, коротко переговорил с Этель и вызвал по видеосвязи дюжину Болди, работавших вместе с ними в Издательском Центре. Не у всех из них были семьи, но никто не уклонился от встречи, когда полчаса спустя они встретились в задней комнате Таверны Язычника в деловой части города. Сэм Шейн поймал отрывок знания Беркхальтера, и все они прочли его эмоции. Слитые в единое целое своим телепатическим чувством, они ждали, когда Беркхальтер будет готов.

Потом он рассказал им. Поскольку разговор велся на языке мысли, это не заняло много времени. Он рассказал им о японском дереве из драгоценных камней со сверкающими безделушками, о сверкающей приманке. Он рассказал им о расовой паранойе и пропаганде. И эта самая эффективная пропаганда была упрятана в сахарную оболочку, и искажена так, что мотив становился незаметен.

Зеленый Человек, безволосый, героический, — символ Болди.

И безумные, захватывающие приключения, приманка, чтобы поймать юную рыбу, чей гибкий разум был достаточно впечатлительным, чтобы пойти дорогами опасного безумия. Взрослые Болди могли слушать, но они не делали этого. Юные телепаты имели более высокий порог мысленного восприятия, и взрослые не читают книг своих детей, если только не хотят убедиться в том, что в их страницах нет ничего вредного. И ни один взрослый не будет утруждать себя слушанием мысленной передачи о Зеленом Человеке. Большинство из них воспринимали это просто как фантазию своих собственных детей.

— И я тоже, — сказал Шейн. — Мои девочки…

— Проследи источник этого, — сказал Беркхальтер. — Я это уже сделал.

Дюжина разумов начала поиски далеко за пределами комнаты, стараясь уловить мысли своих детей, и что-то отпрянуло от них, настороженное и полное тревоги.

— Он один, — кивнул Шейн.

Слова им не требовались. Плотной зловещей группой вышли они из Таверны Язычника и, перейдя улицу, подошли к универсальному магазину. Дверь была заперта. Двое из них вышибли ее плечами.

Они прошли через темный магазин в заднюю комнату, где рядом с опрокинутым стулом стоял человек. Его голый череп блестел в свете лампы. Рот его беспомощно открывался.

Его умоляющая мысль взывала к ним — но была отброшена неумолимой смертоносной стеной.

Беркхальтер вынул кинжал. Сверкнули клинки в руках остальных.

И погасли.

Давно уже замер крик Веннера, а его умирающая мысль все еще билась в мозгу Беркхальтера, когда он шел домой. Болди, который не носил парика, не был безумцем. Но он был параноиком.

То, что он пытался скрыть в последний момент, поражало. Невероятных размеров тиранический эгоизм и яростная ненависть к обычным людям. Это было чувство самопрощения, возможно безумного.

«И — за нами Будущее! Болди! Бог создал нас, чтобы править убогими людьми!»

Беркхальтер вздрогнул, судорожно вздохнул. Мутацию нельзя было считать удавшейся полностью. С одной группой все было в порядке. Ее составляли те Болди, которые носили парики и приспособились к своему окружению. Другая группа состояла из душевнобольных, и ее можно было не принимать в расчет, потому что эти люди находились в психиатрических лечебницах.

Но промежуточная группа состояла из одних параноиков. Они не были сумасшедшими, но и разумными их тоже назвать было нельзя. Они не носили париков.

Как Веннер.

И Веннер искал последователей. Его попытка была обречена, но он был лишь одним из многих.

Один Болди — параноик.

Были и другие, много других.

Впереди на темном склоне холма прилепилось расплывчатое пятно — дом Беркхальтера. Он послал мысль вперед, она коснулись сознания Этель и ненадолго задержалась, чтобы приободрить ее.

Потом она рванулась дальше, в мозг спящего маленького мальчика, который, смущенный и несчастный, наконец выплакался и уснул. Сейчас в его мозгу были только сны, немного поблекшие, немного напряженные, но их можно будет очистить. И так будет.

ДВА

Должно быть, я задремал. Я медленно проснулся, услыша в глубокий раскатистый гром, который прокатился несколько раз и исчез, когда я поднял одеревеневшие веки. Однако я понял, что я слышал. Это был реактивный самолет, возможно, разыскивающий меня, и снова был день. Его кинокамера скоростной съемки, должно быть, работала, записывая мелькающий под ней ландшафт, и как только самолет вернется на базу, фильм будет обработан и просмотрен. Будет обнаружено место падения моего самолета — если оно есть на пленке. Но прошел ли самолет над этим узким каньоном между двумя вершинами? Я не знал этого.

Я попробовал пошевелиться. Это было нелегко. Я ощущал холод и вялость. Тишина сомкнулась вокруг меня. Я тяжело поднялся на колени и потом выпрямился. Единственным звуком было мое дыхание.

Я закричал — просто чтобы нарушить тишину и одиночество.

Я начал ходить кругами, чтобы восстановить кровообращение. Мне не хотелось этого; я хотел лечь и заснуть. Мой мозг погружался во мрак. Один раз я обнаружил, что стою неподвижно, и холод пробрал меня.

Я снова стал ходить и вспоминать. Я не мог бегать, но я мог ходить, и мне лучше было делать это, иначе бы я лег и умер. Что же случилось после того, как Веннер был убит? Следующая Ключевая Жизнь, кажется, принадлежала Бартону? Бартон и Три Слепые Мыши. Я думал о Бартоне и продолжал ходить по кругу, понемногу согреваясь, и время начало раскручиваться в обратную сторону, пока я не стал Бартоном в Конестоге, около двух столетий назад, и в то же время я был самим собой, наблюдающим за Бартоном.

Это было время, когда параноики впервые стали объединяться вместе.

ТРИ СЛЕПЫЕ МЫШИ

Озеро под вертолетом кипело пеной, потревоженное ураганным потоком от винта. Мелькнул и исчез черный изогнутый силуэт окуня. Лодка сменила галс и направилась к дальнему берегу. Сознание Бартона на мгновение вспыхнуло ревущим безумием голода, а потом энергией и чистым экстазом, по мере того, как его мысль проникала в глубину воды и входила в контакт с какими-то формами жизни, преисполненными инстинкта, но не разума — только яростная жажда жизни, которая теперь, спустя пятнадцать лет, была так ему знакома.

Не было никакой необходимости в этом чисто машинальном мысленном прощупывании. В этих спокойных американских водах не было ни акул, ни крокодилов, ни морских змей. Это была просто привычка, выработанная осторожность, благодаря которой Дэвид Бартон стал экспертом в своей области, одной из немногих вакансий, доступных телепатическому меньшинству Болди. И после шести месяцев в Африке чего ему хотелось больше всего, так это не контакта — а чего-то, чтобы снять его психическое напряжение. В джунглях Болди может найти общение с природой вне-Торовского Торо, но не даром. За языческим духом этих первобытных районов бился настойчивый пульс сильного инстинкта: почти бездумное самосохранение. Только в картинах Руссо, которые пережили Взрыв, Бартон ощущал ту же яркую, почти безумную страсть к жизни.

Где люди устали от зеленого вина,

И пресытились малиновым морем…

Ладно, теперь он вернулся, и был недалеко от места, где родился его дед, возле Чикаго, и мог немного отдохнуть.

Его руки двигались по сложным приборам управления, плавно посылая машину вверх, как будто этим движением он избегал чего-то неминуемого. Вы живете в основном на земле, и уж если вам случилось быть телепатом — что же, в этом были свои преимущества и недостатки. Конечно, никто больше не линчевал Болди. Довольно защищенные, почти принятые благодаря своему предусмотрительному самоподавлению — подчеркнутому постоянно носимыми ими париками — они могли найти работу и место в жизни. Конечно, это были специальные работы, не приносившие слишком большой власти или дохода. Работы, на которых особый талант обращался во благо социальной группы. Бартон был натуралистом, знатоком всевозможных пернатых. И в этом было его спасение.

Он помнил, как собрались много лет его родители и нескольких других Болди, связанные глубокой дружбой и пониманием, которые всегда сплачивали телепатов. В памяти все еще жили те беспокойные обрывки мыслей, вспыхивающих и гаснущих в комнате, более живых, чем лица собравшихся. Опасность, полумрак, желание помочь.

«… Выход его энергии… не ученый… если приспособлен неплохо найти работу для него…»

Он мог вспомнить слова, только абсолютные значения со значительными оттенками и двусмысленностями, и то имя-символ, которым другие обозначали его. Для них он был Дэйв Бартон. Их мысли-обращения к нему лично хотя и отличались для каждого ума, всегда несли одно и то же ядро личностного смысла, которое принадлежало только ему из всех людей в мире. Имя, которое могло бы носить пламя свечи, тайное и непроизносимое. Его собственное.

И из-за этого, и потому, что любой Болди должен выжить и приспособиться, ибо от этого зависит благополучие всей расы мутантов, они нашли ответ. Для обычных людей хулиганство было обычным делом; в те дни каждый носил кинжал и дрался на дуэлях. Но сами телепаты жили в одолженном времени. Они существовали только благодаря доброй воле, которую сами же и сформировали. Эту добрую волю было необходимо постоянно поддерживать, и это не могло быть сделано пробуждением антагонизма. Ни у кого не мог вызвать зависти доброго нрава старательный эксперт по семантике, а вот Д'Артаньяну могли позавидовать — и позавидовали бы. И выход для чудесным образом смешавшегося наследия мальчика, в ком кровь предков-первопроходцев и новаторов смешалась с осторожным напряжением Болди, мог быть только один.

Так они нашли ответ, и Бартон сделался пионером джунглей, обращая свой острый ум против животной дикости тигра или питона. Если бы это решение тогда не было найдено, то Бартона сейчас могло бы не быть в живых. Ведь обычные люди все еще были насторожены, все еще нетерпимы.

К тому же его не интересовал внешний мир; он просто не мог быть другим. Неизбежно было то, что он рос в усталости от неуловимой симфонии мысли, живой волной перекатывающейся даже через моря и пустыни. Мысленный барьер не спасал; даже за этой защитной стеной чувствовался бьющий по ней поток мысли. Только в необъятных пространствах неба можно было найти временное укрытие.

Металлическая стрекоза ввинчивалась в небо, слегка вздрагивая под порывами ветра. Озеро под Бартоном превратилось в десятицентовую монету. Вокруг него раскинулись еще более разросшиеся за пятьдесят лет леса Лимберлоста, болотистая пустыня, в которой постоянно перемещались странствующие банды недовольных, неспособных приспособиться к общественной жизни в сотнях тысяч поселений, разбросанных по всей Америке, и боящихся объединиться. Они были антиобщественны и, вероятно, в конце концов просто обречены на вымирание.

Озеро превратилось в точку и исчезло. Внизу грузовой вертолет тянул за собой на запад цепочку планеров — наверно с треской из Великих городов Побережья, или виноградом для вина с виноградников Новой Англии. Названия в отличие от страны не слишком изменились. Слишком сильно сказывалось языковое наследие. Давно уже не существовало городов под названием Нью-Йорк, Чикаго или Сан-Франциско; было психологическое табу, знакомая фуга, принявшая форму такую, что новые маленькие узкоспециализированные поселения никогда не назывались по имени пораженных раком разоренных зон, однажды названных Нью-Орлеаном или Денвером. Из американской, да и из мировой истории пришли названия — Модок и Лафитт, Линкольн, Рокси, Потомак, Моухассет, Америкэн Ган, Конестога. Лафитт, расположенный на побережье Мексиканского Залива, посылал корабли с рыбными деликатесами порджи и помпано в Линкольн и Рокси в сельскохозяйственном поясе; Америкэн Ган выпускал оборудование для ферм, а Конестога, откуда сейчас летел Бартон, находилась в районе рудников. Там тоже был зоопарк умеренных широт, один из многих, которые Бартон обслуживал на всем пространстве от Паджета до Флориды.

Он закрыл глаза. Необходимость заставляла Болди проявлять социальную сознательность, а когда мир лежал под ним подобно карте, было очень трудно не представить его утыканным головками цветных булавок — очень много черных и очень мало белых. Обычные люди и Болди. Кроме того, кое-что нужно было сказать об интеллекте. В джунглях обезьяна в красной куртке была бы разорвана на части своими неодетыми сородичами.

А сейчас вокруг Бартона расстилалась синяя пустота воздушного океана; потоки мировой мысли стихли до слабого, почти неощутимого ритма. Он закрыл кабину, добавил газ и перевел воздушные рули, позволив машине набирать высоту. Он откинулся на мягкое сидение, в холодной настороженности готовности включить руки в работу, если вертолет вдруг попадет в один из непредсказуемых всплесков мысленного гнева. Пока же он отдыхал в одиночестве, в полной тишине и бездействии.

Его разум был совершенно чист. Полное спокойствие, что-то вроде нирваны, утешило его. Далеко внизу бурлил мир, посылая вибрации, нестройно звучавшие сквозь слои эфира, но очень немногие излучения достигали этой высоты, да и те не беспокоили Бартона. С закрытыми глазами, полностью расслабленный, он выглядел на время забывшим о жизни.

Это было спасение для умов с повышенной чувствительностью. С первого взгляда мало кто узнавал в Бартоне Болди; он носил парик с короткими коричневыми волосами, а годы, проведенные в джунглях, сделали его почти нездорово тощим. Болди, по природе далекие от атлетических соревнований, и соревновались только между собой, были склонны к дряблости, но Бартона нельзя было назвать дряблым. Хищники-охотники заставляли его быть в хорошей физической форме. А сейчас, высоко над землей, он расслабился, как делали это сотни других Болди, давая отдых своему напряженному сознанию в синем покое высоких слоев атмосферы.

Иногда он открывал глаза и смотрел сквозь прозрачную панель потолка. Небо было довольно темным, сверкали редкие звезды. Так он лежал некоторое время, просто наблюдая. «Болди, — думал он, — первыми займутся межпланетными путешествиями. Вокруг нас неосвоенные новые миры, а новой расе нужен новый мир.»

Но это могло подождать. Бартону потребовалось много времени, чтобы понять, что важна его раса, а не он сам. Пока к Болди не пришло подобное знание, он не был действительно зрелым. До этого он постоянно представлял собой возможную потенциальную опасность. Впрочем сейчас Бартон уже сориентировался и нашел подобно многим Болди компромисс между собой и расой. И это включало, главным образом, развитие социального инстинкта и дипломатии.

Незаметно пролетели несколько часов. Бартон нашел в отсеке пакет с пищевым концентратом, сморщился, увидев коричневые капсулы, и засунул их обратно. Нет. Пока он в Америке, он хочет роскоши цивилизации. В Африке он съел достаточно концентрата, чтобы подавить свои вкусовые рецепторы. И все из-за того, что некоторая дичь вызывала у него просто физическое отвращение после контакта с разумом этих существ. Он не был вегетарианцем, мог запросто отбросить эмоции, но, к примеру, обезьяну он не смог бы съесть никогда.

Но он мог съесть рыбу-кошку, и уже предвкушал хрустящие волокна белой упругой плоти между зубов. В этой стране была хорошая рыба. В деловом центре Конестоги Бартон знал неплохой ресторан, и вертолет послушно повернул на ближайшую к ресторану площадку, огибая само поселение, чтобы не поднимать облака пыли из-за малой высоты.

Он чувствовал себя освеженным, готовым снова занять свое место в мире. Насколько он знал, в Конестоге не было Болди, и он с удивлением приятным удивлением — почувствовал мысленное прощупывание своего мозга. Оно было вопросительным.

Это была мысль женщины, и эта женщина не была с ним знакома. Он определил это по поверхностности вопросов. Это было похоже на растопыренные пальцы, мягко тянущиеся в поисках другой руки, готовой сомкнуться в пожатии. Но искавшему не хватало информации о Бартоне.

(Нет, она не была с ним знакома. Может быть, она слышала о нем от Дэнхема? Кортни? Он, кажется, распознал личностные нотки Дэнхема и Кортни, пронизывающие ее вопрос.)

Он ответил ей.

(Достижим. Здесь.)

Вежливое дружеское приветствие, предполагающее — ты одна из нас; добровольное желание помочь.

Ее имя было Сью Коннот, и вместе с чудесными тенями того, как Сью Коннот реализовывала свою личность, оно образовывало ту не поддающуюся описанию ключевую мысль, которую впоследствии нельзя было ни с кем перепутать. Ментальная сущность чистой мыслящей личности.

Она была биологом, жила в Аламо, ей было страшно.

«Помоги мне.»

(Жизненная необходимость)

«Должна увидеть тебя.»

(Опасность, тайно наблюдающие глаза)

(Звери вокруг — Сью Коннот)

«Опасность — сейчас?»

Сложная мысль запутывалась и переплеталась, по мере того, как он ускорял шаги.

«Совершенно одна…»

(«я» из всего известного миру…)

(Самая настойчивая секретность)

(Звери… «я» в зоопарке, жду)

«Спешу к тебе; моя мысль с тобой; ты одна из Нас, и поэтому никогда не одинока». — Мысли летели быстрее слов. Голосовые и письменные высказывания замедляли передачу мысленных образов. Прилагательные и наречия передают тени смысла. Но между телепатами завершенные мысли передаются со скоростью света. Пока на земле не возник человек, простые значения передавались мычанием. С развитием языка появилась возможность оттенков. С появлением телепатии стало возможным создавать целые вселенные — и передавать их.

Однако даже здесь были необходимы общие обозначения. Девушка старалась не пользоваться некоторыми жизненными образами, боясь показать их.

«Что? Помоги мне!»

(Даже здесь угроза от Них)

«Осторожность»

(Делают вид, что все в порядке)

(Пользуйся устной речью, пока…)

Ее сознание закрылось. Озадаченный Бартон автоматически поднял собственный барьер. Конечно, полностью закрыть свой разум от настойчивого прощупывания другого телепата невозможно. В лучшем случае можно было затуманить мысленную волну, наложив на нее другие, или погрузить яркие идеи глубоко в бесформенное бессмыслие. Но мысли — это очень эластичная вещь. Даже тренированные умы Болди не могли надолго утопить их — сам факт концентрации сил с целью удержать их внутри поддерживал их волнующиеся контуры в дымке фонового сознания.

Так что мог быть поставлен барьер волевой неясности или намеренного смущения — повторение по памяти таблицы умножения был одной из уверток но не очень надолго и не очень эффективно. Только инстинктивная вежливость, которую Болди выучивали вместе с азбукой, превращая установленный барьер во что-то вроде пустоты. Эффективность барьера в основном существовала в мозгу другого человека, а не в собственном, — если он был истинным телепатом.

Бартон, как и большинство Болди, был таковым. Он «отвел взгляд» сразу же, как только Сью Коннот прервала с ним мысленный контакт. Но теперь ему еще больше хотелось встретиться с ней и вглядеться в ее лицо, чтобы увидеть, если бы ему это удалось, то, что запрещала прочитать в ее сознании вежливость. Перед ним были открытые ворота зоопарка.

Бартон прошел в них, заметив небольшую толпу, в основном из жителей поселения, привлеченную вертолетом, чтобы узнать, кого тот привез.

Но, невзирая на барьеры, он мог как всегда почувствовать здесь Болди, и он позволил чувству вести его туда, где за ограждением стояла хрупкая девушка в широких брюках и белой блузке, заинтересованно что-то разглядывающая. Он послал вперед мысль, и та наткнулась на неожиданное отчаянное предостережение.

«Барьер! Барьер!»

Он мгновенно отреагировал. Он подошел к ней, заглянув через перила в огромный бассейн, где лениво двигалось похожее на торпеду тело. Сью Коннот смотрела в мозг акулы и видела там что-то невероятно важное.

— И тебе это не нравится, — сказал он. Речь была безопасна; для телепата при установленном барьере это было куда секретнее, чем мысль.

— Нет, — сказала она. — Я думаю, потребуется специальная обработка.

— Но ты же биолог.

— Кролики и морские свинки. Даже они заставляли меня иногда краснеть. Но — плотоядные…

— Попробуй еще работать с ласками, — предложил он. — Это полное безумие. Пойдем. — Он вывел ее из толпы, к террасе, где стояли накрытые балдахинами столики. — Хочешь коктейль?

— Спасибо, — она оглянулась на бассейн с акулой. Бартон кивнул; могло бы быть плохо, если бы никто не мог с этим справиться. Но он мог.

— Пойдем куда-нибудь еще? — спросил он, задержавшись, отодвигая ее стул. — Зоопарк может быть ужасно неудобным, если ты не…

— Нет. Здесь безопасней. Нам нужно поговорить, а в таком месте как это мы можем сделать это совершенно свободно. Ни один из нас не пришел бы сюда ради удовольствия. — Мысленным взглядом она пробежала по окружавшему их безумству мыслей животных, потом, защищаясь, затуманила поверхность своего сознания и трогательно улыбнулась Бартону.

Они встретились, как и все Болди, у подножия легко достижимой полублизости. У обычного человека может уйти несколько недель на то, чтобы узнать характер партнера; Болди же автоматически узнает это при первом контакте, часто даже до первой встречи. Действительно, знания, полученные при первом мысленном контакте, зачастую оказывались более точными, чем более поздние впечатления, окрашенные реакцией на внешность и манеры поведения телепата. Не будь они Болди, еще некоторое время они были бы на «вы» и оставались друг для друга мисс Коннот и мистером Бартоном. Но будучи телепатами, они автоматически, почти бессознательно составляли друг о друге окончательное мнение, пока Бартон был открыт для мыслей; благодаря контакту умов они знали, что были взаимно привлекательны. Они мгновенно стали друг для друга Сью и Дэйвом. Ни один обычный человек, подслушав этот разговор, не поверил бы, что они не были старыми друзьями, и было бы противоестественно, если бы эти двое вели себя по-другому, раз уж мысленно они приняли друг друга.

Вслух Сью сказала:

— Я выпью мартини. Тебя не беспокоит, что я говорю? Это помогает. — И она, на этот раз по-настоящему, оглянулась на клетки. — Я не понимаю, как ты это выдерживаешь, даже с твоей выучкой. Я начинаю думать, что можно любого Болди довести до невменяемости, просто заперев его на ночь в зоопарке.

Бартон усмехнулся, его мозг начал автоматически сортировать идущие со всех сторон вибрации: небрежные банальности обезьян, прерванные истерикой капуцина, который почувствовал запах ягуара; непримиримые вибрации пантер и львов с легкой горделивой уверенностью; мягкие, почти смешные излучения тюленей. Нельзя сказать, чтобы их можно было назвать рационально мыслящими; это были мозги животных, но в основе лежал тот же коллоидный организм, скрытый под чешуей и мехом, что скрывался под золотисто-каштановым париком Сью Коннот.

Помолчав, она допила мартини и спросила:

— Ты когда-нибудь дрался на дуэли?

Бартон инстинктивно оглянулся. Рука коснулась небольшого кинжала на поясе.

— Я же Болди, Сью.

— Значит нет.

— Естественно, нет, — он не утруждал себя объяснениями; она не хуже его знала причину. Ведь Болди не могли рисковать, играя на своих особых способностях — ну разве что иногда. Телепат всегда может выиграть дуэль. Если бы Давид не убил Голиафа, то в конце концов филистимляне всей толпой побили бы великана просто из ревности. Будь Голиаф умнее, он бы ходил с согнутыми коленями.

— Это верно, — сказала Сью. — Мне нужно быть очень осторожной. Это настолько конфиденциально, что я не знаю, кто… — Ее барьер все еще был надежно поднят.

— Я шесть месяцев был в Африке. Может быть, я не знаю о последних событиях. — Они оба чувствовали недостаточность слов, и это придавало им нетерпения.

— Не прошедших… будущих. События… трудно… определить…

Она остановилась и перешла к более медленной грамматической форме общения.

— Я должна была получить от кого-то помощь, и это должен был быть один из Нас. Но не только это, он должен был быть очень специфической личностью. Ты подходишь.

— Почему?

— Потому что ты натуралист, — сказала она. — Я просмотрела все поле деятельности, но ты знаешь, какую работу Мы обычно получаем. Сидячие профессии. Эксперты по семантике, врачи и психиатры, биологи вроде меня, помощники полиции — это уже ближе, но мне нужен человек, который… который мог бы броситься на другого Болди.

Бартон уставился на нее и нахмурился.

— Дуэль?

— Наверное, — сказала она. — Я пока еще не уверена. Но похоже, это единственное решение. Об этом никто не должен знать, Дэйв, вообще никто. Если хоть слово об этом когда-нибудь вырвется, это будет… очень плохо для Нас.

Он знал, что она имела в виду, и безмолвно присвистнул. Эта тень всегда витала над каждым Болди.

— Что случилось?

Она не дала прямого ответа.

— Ты натуралист. Это замечательно. Мне нужен человек, способный подойти к телепату с чем-то еще, кроме стандартных подходов. Ни один обычный человек не сделал бы этого, даже если бы я могла говорить об этом с обычным человеком. Мне нужен человек, который быстро соображает и в то же время с тренированным телом, способным реагировать быстрее, чем мгновенно.

— Ох-ох.

— Таких немного, — сказала она. — Даже если разум работает с одинаковой скоростью, всегда есть незначительные различия в скорости мускульных реакций. А мы не слишком хорошо натренированы. Игры, где есть соперничество…

— Я думал об этом, — сказал Бартон. — И не раз. Любая игра, основанная на войне, неприемлема для Нас.

— Любая игра, где ты противостоишь своему противнику. Я люблю гольф, но не могу играть в теннис.

— Что же, — сказал ей Бартон, — я не боксирую и не занимаюсь борьбой. И даже не играю в шахматы. Но вот скип-гандбол… ты когда-нибудь видела эту игру?

Она покачала головой.

— Вся задняя стенка неровная; и никогда не знаешь, куда отскочит мяч. Секции стенки беспорядочно перемещаются. Ты можешь управлять силой, но не направлением. Только один способ. Эта штука еще мало кому известна, и до рекламы здесь еще далеко, но у моего друга неплохо получается. Его зовут Дэнхем.

— Он говорил мне о тебе.

— Я так и думал.

— Ох… Пятнадцать лет ты ловил разных животных — от тигров до королевских кобр. Там нужен хороший расчет, такой, к какому ты привык. Любой, кто может выследить королевскую кобру…

— Я вижу твой барьер, — внезапно сказал Бартон. — Я уже кое-что понял. Это так плохо?

Она судорожно вздохнула.

— Я теряю контроль. Давай уйдем отсюда.

Бартон провел ее через главную площадь зоопарка. Когда они проходили мимо бассейна с акулой, он опустил глаза и встретился взглядом с взволнованными глазами девушки.

— Вроде нее, да?

Она кивнула.

— Вроде нее. Но Их не посадишь в клетки.

После рыбного блюда и вина из Шасты она сказала ему…

Их не посадишь в клетки. Злобные, опасные, но теперь очень осторожные. Они принадлежали к средней группе трех разновидностей телепатов. Та же мутация, но… но!

Жесткое излучение — вещь пострашнее динамита. Пытаясь сформировать совершенно новую функцию человеческому мозгу, поневоле нарушаешь тонкий, давно устоявшийся баланс. Так и возникло три группы: одна представляла совершенно неудачный прорыв за мыслимые границы безумия, слабоумия и паранойи. Другая группа, к которой принадлежали Сью Коннот и Бартон — явно преобладающая — была в состоянии приспособиться к обычному миру. Они носили парики.

Но промежуточная группа была параноидальной — и разумной.

Среди этих телепатов оказались неприспособившиеся эгоисты, люди, долгое время отказывавшиеся носить парики, и те, кто кичился своим превосходством. Они достигали коварного и полного самоутверждения истинно параноидального типа, и были в основе своей антисоциальны. Но они не были сумасшедшими.

И их не посадишь в клетки. Ведь они были телепатами, а как запереть в клетку мысль?

Они закончили трапезу бразильским шоколадным тортом, деми-тассэ и ликером «Миссисипи», приготовленным монахами монастыря Свени. Бартон зажег сигарету. Затянулся.

— Если так, то это слабенькая конспирация.

— Такие вещи начинаются с малого. Несколько человек — но ты же видишь опасность.

Бартон кивнул.

— Да, вижу. Но это не самое хорошее лекарство. Несколько параноиков-Болди, строящих безумный план саботажа… Впрочем, для начала расскажи мне еще немного. Например, почему я? И почему ты?

Для обычного человека этот вопрос мог бы показаться невразумительным. Сью подняла брови и сказала:

— Ты — потому что у тебя есть необходимые рефлексы, и потому, что мне повезло встретить тебя прежде, чем я достаточно отчаялась, чтобы искать тебе замену. Что касается меня… — она поколебалась. — Это совершенно случайно. Обнаружить их помог только случай. Ведь телепатия — это не узкий луч. Это трансляция. И тренированный мозг в состоянии принять ее. Достаточно минуты, чтобы установить связь между двумя городами, это примечательно. И столь же мгновенно Болди соединяются вместе и образуют некую организацию, что тоже заметно. Вот почему параноики никогда не представляли больших проблем, кроме как по одиночке. Стоило им попробовать объединиться — этот взвившийся в небо флаг был бы виден за много миль.

— И что из того?

— Ну, они получили новые специальные средства связи. Это секретный, не поддающийся расшифровке код. Вернее, это не совсем код. Иначе его можно было запеленговать и выследить, даже не зная ключа. Это телепатическое общение в совершенно новом диапазоне, который мы не можем даже почувствовать. Я не знаю, как им это удалось. Это может быть частично механическим средством, а может и нет. У детей уровень восприятия выше, но мы можем уловить их мысли. Это мысленный ультрафиолет. Ты понимаешь?

Струи дыма вырвались из ноздрей Бартона.

— Да. Это полностью нарушает равновесие сил. До сегодняшнего дня децентрализация хранила мир. Никто не осмеливался связываться вместе или «вырастать из своих ботинок». Их могли обнаружить. Но эти ребята носят шляпы-невидимки.

Его рука сжалась.

— Это может распространиться на весь мир! С этой организацией нам мы придется воевать!

— И мы должны с ней сражаться, — сказала она. — Ее нужно уничтожить. И как можно быстрее, чтобы никто не заподозрил. Если об этом когда-нибудь узнают обычные люди, то это вызовет волну ненависти к Болди, которая может смести Нас. Если это произойдет, люди не станут разбираться, кто антиобщественен, а кто нет. Они скажут: «Мы нянчились с этой гадюкой, а она показывает клыки. Убивайте их всех.»

За окном проскакал человек на лошади, вызвав назойливый стук в мозгу Бартона.

— Сколько их?

— Я говорила тебе, что это только начало. Их всего несколько. Но это может распространиться. Я думаю, в начале они будут учить новичков специальной обманной телепатии. Именно поэтому я думаю, что здесь потребуется физическая стимуляция. Могут быть найдены приспособления. И потребуется мобильность; эти люди никогда не должны знать, что общаются друг с другом. Трудно спрятать объемистое приспособление.

— Ты могла бы замаскировать его, — сказал Бартон. — Или же оно должно быть очень маленьким.

— Может быть, — сказала она. — Но ведь Мелисса Карр — маленькая девочка. Она перехватывала их сообщения без всякого разбора. Она, должно быть, явилась каким-то вариантом мутации.

— Мелисса Карр? — эхом отозвался Бартон. — Какое это имеет отношение к делу?

— О, я не говорила тебе. Я с ней знакома. Я время от время встречаюсь с ней на этой неделе, но только вчера она случайно проговорилась о том, что узнала по особому мысленному каналу.

— А она не одна из них?

— Уверена, что нет. Это очень странно. Даже то, как она впервые обратилась ко мне…

Сью тогда одевалась для вечеринки, когда почувствовала пробное прикосновение к своему сознанию.

— Это чем-то напоминало сказку о Золушке. Я могла чувствовать, что ей нравится надетая на меня одежда, модель из Мозамбика, и моя карельская сумка. Она мысленно следовала за мной весь вечер.

И после этого была установлена эта связь. Но она существовала задолго до того, как Мелисса рассказала о телепатических сигналах, которые она услышала совершенно случайно.

— Она уловила значение этих сигналов, но не казалась сильно обеспокоенной опасностью. Я имею в виду, что ей и в голову не пришло, что надо делать. В Мелиссе есть какая-то тайна: одно время мне даже казалось, что она могла бы быть членом той группы, которого прогнали оттуда. Иногда она вообще не хочет отзываться на мои сигналы. Но сейчас она рассказала мне об этом… Фэйксе… и я думаю, что убедила ее в существовании опасности. Сэм Фэйкс. Он один из параноиков, и, судя по тому, что я узнала, он пытается саботировать какие-то эксперименты в Галилео.

— Почему?

— Вот этого я не знаю. Очевидно параноики настолько знакомы с общим планом, что им даже не нужно думать об этом. Их мысли заняты сиюминутными действиями. И всегда на такой длине волны, которую мы не можем перехватить. Только Мелисса, насколько я знаю, может принимать их, и, видимо, она родилась такой чувствительной.

— Такое бывает, — согласился Бартон. — У мутантов много отличий, гораздо больше чем у обычных людей. Что касается этого долгосрочного плана, ты знаешь параноиков. Они считают, что Болди созданы править миром. Они смотрят на обычных людей, как на низшую расу. И если они пытаются саботировать эксперименты, то это существенно. Хотел бы я знать, какими же экспериментами занимаются в Галилео?

— Я не знаю, — сказала Сью. — Мелисса очень слабо разбирается в технике.

— Я могу это узнать через Дэнхема. Он живет в Галилео.

— Именно там я его встретила. Но может быть, тебе удастся вытянуть из Мелиссы больше, чем удалось мне. Не слишком умно, — она запнулась, подыскивая нужное слово вместо непередаваемых мысленных образов, «телепатировать» ее слишком сильно, но без этого не обойтись. Если почувствуешь какое-нибудь прощупывание, сразу же исчезай.

— А такое уже было.

— Нет. Пока нет. Но мы должны оставаться в тени.

Сью не спрашивала Бартона, поможет ли он; она знала, что он поможет. Защита своей расы жила в каждом Болди, хотя у параноиков это чувство было извращено и искажено. Сейчас мысль Сью ширилась, искала, вопрошала, подыскивая замок, к которому подходил ее ключ. И почти мгновенно пришел ответ. Словно одна рука соединила две других — так Сью мысленно представила Мелиссу Карр Бартону. Он ощутил неловкость, скромность и почти неуклюжесть, и потом они… сомкнулись. Он передал ей дружелюбие и теплую поддержку, мгновенно почувствовав ее женственность, достигшую почти сексуальной привлекательности. Наполовину ясно, наполовину туманно он ощутил, что Мелисса Карр думала о самой себе: неуловимое самосознание живого эго, различного у каждой индивидуальности, и мягкость вьющихся волос… волос? Парик… и мягкость губ под нежно касающимся их пальцем. И скромное отдаление, скрывавшее в своей тени запах, и потом еще что-то вроде реверанса, чисто мысленного, с чудесным старомодным привкусом. Теперь он был уверен, что никогда не перепутает сознание Мелиссы Карр с каким-либо другим Болди.

«Это Дэйв Бартон, Мелисса.»

(Признание и тень удовольствия.)

(Вопрос: довериться? Такая опасность…)

(Полное доверие, да) — уверенное подтверждение.

(Много — (разных) — новых сообщений настойчиво поступающих)

(Тень угрозы Сэма Фэйкса)

(Срочность)

(Растущее взрывчатое напряжение в Галилео)

(Не могу говорить — другой символ для речи — долго)

(Возможная личная опасность)

И все эти оттенки смысла в одном целом, трех разумах, слившимся в водовороте красок вокруг ослепительно-белого пятна откровения и истины. Здесь не было барьеров, неизбежных при устной беседе. Подобно свету, мысли переплетались и сливались в вопрос, ответ и утверждение, и несмотря на сосредоточенность каждый из троих имел время для более личных оттенков, окрашивающих беседу. Именно возможность такой связи сделала столь популярными среди Болди обсуждения за круглым столом, где логическая и эстетическая игра умов находила выход в экстазе единого полного сознания. Среди телепатов не было полигамии, но в мыслях эта группа достигала откровения, придававшего дополнительную глубину и богатство ее жизни.

Но это был только намек на полную взаимосвязь. Бартон искал нить к заговорщикам в том, что сказала ему Мелисса. Он не был инженером и поэтому подходил к проблеме со своим опытом натуралиста, натренированным в распознании защитных раскрасок, выработанным в чтении запутанных следов хищника.

«Сколько их?»

«Трое.»

«Не больше?»

«Три», — и образы Галилео и других городов, символы имен и личностей. Ощущение призрачного общения, связей ненависти…

И неожиданно он ощутил в ее сознании что-то удивительно, волнующе знакомое. Он не знал, что это было. Но это моментально прервало плавное течение общения на время, потребовавшееся для поиска.

Ответа не было; он снова сконцентрировался.

«Три?»

(Символ)

(Известное имя Сэма Фэйкса)

(Страстное желание власти)

(Тяжелая летаргия)

Возникли и другие ассоциации, но он думал, что теперь он узнает Сэма Фэйкса.

Другие символы тоже превратились в имена: Эд Варган, смешавшийся с любопытной идеей разницы в размерах; и Бертрам Смит, ассоциирующийся с жестокостью, свойственной плотоядным вампирам. Хотя были и отличия; Бартон однажды проникал в сознание ласки в момент пира, этот яркий экстатический поток тогда почти испугал его. Смит был интеллигентен, хотя он, подобно остальным, обладал тем же исключительным качеством — каким же?

«Темнота. Извращение. Слепота.»

«Да, — думала Сью, — они слепы. Ослеплены паранойей. Они вообще не могут видеть этот мир таким, каков он есть.»

И представление Мелиссой этой троицы: маленькие злобные существа, бегущие с оскаленными зубами через мрак. Бартон понял, что она отождествила их с мышами; она боялась мышей, они были для нее куда ужаснее, чем насекомые и змеи. Что же, он мог понять боязнь; он сам больше всего боялся огня. Большинство Болди были в той или иной степени поражены неврозом страха — расплата за повышенную чувствительность сознания.

«Я должен действовать быстро, — подумал он. — Раз они переговариваются, они могут затаиться. Я должен покончить с ними разом. Они могут читать ваши мысли?»

«Они даже не знают о существовании Мелиссы Карр.»

«Но если один из них будет убит, они станут осторожными. Ты должна оставаться в безопасности. Где ты?»

(Отказ, определенный отказ.)

«Было бы лучше сказать мне, тогда…»

«Никто не сможет найти меня до тех пор, пока я не думаю о своем местонахождении.» — Для телепатии не существует указательных пальцев. Она выразила идею, означавшую больше, чем телепатия; это был символ всей расы и ее единства.

«Ты можешь узнать, где Варган и Смит?»

«Конечно; они свободно общаются на своей личной длине волны. Варган в Рэйе, Смит в Гуроне.»

«Как тебе удается ловить эту волну?»

«Загадка.» — Беспомощное пожатие плечами. — «Врожденное?»

«Когда один из них умрет, — подумал Бартон, — остальные будут настороже. Слушай внимательно. Будь всегда готова передать их планы. Они не должны спастись.»

Мелисса подумала о трех маленьких, серых, злобных существах, торопливо бегущих по полу. Бартон мрачно усмехнулся.

«Смотри, как они бегут, — сказал он ей. — Смотри, куда они бегут». Его рука коснулась кинжала. Кинжал был небольшим, но и его хватит.

Данных было немного. Мелисса передала некоторые перехваченные ею мысли параноиков, и Бартон понял, что угроза параноиков реальна. В будущем они станут опасными для всех мутантов. В эту эру дуэлей смерть одного человека почти ничего не значила, но рисковать счастьем целой расы — это тактика сумасшедшего. Не был понятен и мотив. Явная злость? Это было нелогично, а параноики всегда логичны, хотя все их построения возводятся на ложном фундаменте. Не хватало единственной нити, которая могла прояснить смысл. Опыт натуралиста тоже не помог Бартону. Животные не организуют саботажа. И птицы не загрязняют своих гнезд.

После того, как Мелисса покинула их, Сью дала волю нетерпению.

— Я хочу помочь, — сказала она, на сей раз вслух. — Должен быть путь.

— Но его нет. Ты же сама говорила, что тут потребуются весьма специфичные навыки. Ты — биолог. У тебя реакция похуже, чем у меня, и если бы ты оказалась одна, то мое внимание было бы отвлечено. А мне нужно сосредоточиться.

— Так ты их убьешь?

— Конечно, я убью их. Хорошо, что их только трое, как сказала Мелисса. Она не лгала; я мог бы засвидетельствовать.

— О, она честна, — согласилась Сью. — Но она определенно что-то скрывает.

Бартон пожал плечами.

— Это неважно. Чего это требует, так это немедленных действий. Я не могу вести долгого расследования. Если я вызову какие-то мысли или вопросы в умах обычных людей, параноики заинтересуются. Я должен уничтожить этих мерзавцев прежде, чем распространится инфекция. Болди-параноиков, которые присоединились бы к подобному движению, если бы они могли владеть секретным диапазоном.

— Так что же мне делать?

— Это неважно, — сказал Бартон, — сейчас. Ты свое дело сделала. Теперь моя очередь.

Они оба поднялись. На улице он оставил ее, многозначительно пожав ей руку. Вокруг них в ярком свете крутилась небрежная вечерняя жизнь городка — символ всеобщей сложной системы проверки и баланса, которая удерживала цивилизацию единой. Цивилизацию, которая терпела Болди и, пускай не очень охотно, но давала им шанс обрести свое спасение. Они оба думали об одном и том же: как легко эта привычная толчея может превратиться в жаждущую крови стаю. Так уже случалось прежде, когда Болди были в диковинку, и эта опасность все еще тлела.

И Бартон пошел один, неся в себе молчаливый приказ расы — сделать то, к чему он готовился с самого своего рождения. Важна была раса, а не отдельная личность. Его вертолет был уже готов, и он вылетел в Галилео на побережье Атлантики, все еще думая о том, что ему нужно сделать. Он настолько погрузился в собственные мысли, что только автопилот спасал его от столкновений с другими вертолетами. Но наконец на горизонте замерцали огни города ученых.

Галилео, как и большинство научных центров, был крупнее большинства поселений. Ученые — народ мирный, и ни одному научному центру не грозило уничтожение. В знаменитой своими энергетическими станциями Ниагаре народу жило побольше, но Галилео превосходил ее по площади. Из опасности некоторых экспериментов город раскинулся на много миль, чем здорово отличался от обычно плотных компактных поселений Америки.

Поэтому здесь был и наземный транспорт, столь непривычный в других местах. Бартон направился к коттеджу Дэнхема — в этой индивидуалистической, хотя и взаимозависимой культуре, конечно, не было многоквартирных домов — и удачно застал его дома. Дэнхем был мягким круглолицым Болди, чьи парики с каждым годом становились все более седыми, а нынешний был и вовсе белым. Он тепло приветствовал Бартона, но только вслух, потому что на улице были люди, а Болди были тактичны в проявлении своей силы.

— Дэйв! Я не знал, что ты вернулся. Как Африка?

— Жара! И я целых шесть месяцев не играл в скип-гандбол. Наверное, порядочно ослабел.

— По тебе этого не скажешь, — заметил Дэнхем, окинув его завистливым взглядом. — Заходи. Выпьем?

За коктейлем они болтали о разной чепухе, если не считать, что при этом ртов они не открывали. Бартон все время помнил о том, что привело его сюда и старался не рассказывать Дэнхему слишком много, особенно из-за того, что здесь, в Галилео, был Сэм Фэйкс, и поэтому разговор вертелся вокруг да около, ни к чему не приводя. Это оказалось несколько сложнее, чем он себе представлял. В конце концов они оказались в игровой комнате и, оставшись в шортах, встали перед вертикальной стеной с многочисленными неровностями, состоящей из беспорядочно двигающихся сегментов. И они играли в скип-гандбол. Можно было заранее сказать, насколько тяжело было Дэнхему принимать мяч, но к тому же не было никакого способа угадать, куда мяч отскочит. Оба достаточно напрыгались, выдержав основательное испытание, и ведя во время игры телепатическую беседу.

Дэнхем признался, что он все же больше любит играть в кости. Или в рулетку. В них он мог играть со своими друзьями — обычными людьми, а вот бридж или покер — ох! Кто же станет играть в покер с телепатом?

То ли дело игры, где все строится на везении или обычной физической силе. «Да, — согласился Бартон, — но таких игр не так уж много. Борьба или бокс требовали тактического мышления. Но многие олимпийские виды спорта вроде толкания ядра, прыжков в высоту, бега — были вполне доступны. Многие… в которых не было поединка с соперником. Любая „военная“ игра вроде шахмат была невозможна.»

«Да, — подумал Дэнхем, — твое призвание сродни игре в войну.»

«Игра в охоту?» — Бартон порылся в своей памяти, остановившись на сытом тигре, апатичном, и с глубоким сознанием мощи, как у тихо гудящей динамо-машины. Он легко связал этот образ с голодом и еще с чем-то смутным и бесформенным, родственным символу, которым Мелисса обозначала Сэма Фэйкса. Созданный им мысленный образ настолько напоминал Фэйкса, насколько один музыкальный аккорд может быть созвучен другому. Если Дэнхем вообще знал Фэйкса, то он должен был отозваться.

И он отозвался. Восторг охватил Бартона, когда в грудах хлама в сознании Дэнхема он отыскал случайные обрывки ассоциаций. Перед ним возник образ толстого переводчика-недоучки, иногда работавшего с учеными различных языковых групп. Бартон поспешно переключился на другую тему, так что Дэнхем не придал особой важности этой чисто мнемонической идее.

Спустя некоторое время Бартон решил уйти. Он позволил Дэнхему выиграть, и тот настолько обрадовался, что принял извинения Бартона по поводу назначенной встречи безо всякого скептицизма. Действительно, человек, только что вернувшийся в Америку после шести месяцев жизни в джунглях, вправе рассчитывать на что-нибудь более интересное, чем скип-гандбол. И со стороны Бартона было так любезно заглянуть…

Бартон бродил по гладко вымощенным улицам парков, позволяя своему восприимчивому сознанию впитывать кипящие вокруг мысли. Теперь он знал, что надо искать, и это оказалось несложно, потребуется только терпение. На него обрушилась беспорядочная мозаика обрывочной информации. И Бартон сделал то, к чему Болди прибегали крайне редко — он послал наводящий вопрос в мысли обычных людей.

Без этого ему было не обойтись, ведь Бартон мог читать только те мысли, которые лежали на поверхности сознания. А для того, чтобы внедрить в сознании обычного человека даже короткий стимулирующий импульс, потребовалось довольно заметное усилие. Люди в большинстве своем не являются телепатами и пытаться мысленно общаться с ними это все равно что проталкивать иголку между плотно подогнанными черепицами. При определенных условиях люди могут принимать мысли, но не в состоянии отличить их от своих собственных.

Бартон вспотел, пока сделал это. Однако ему удалось узнать многое. Более того, он сделал это так незаметно, что даже сам Фэйкс, обнаружь он подобные мысли, ничего бы не заподозрил. Многие люди в этот вечер подумали о Фэйксе — в этом не было ничего необычного — но только не для Бартона, складывающего эту мозаику. Кусочек отсюда и кусочек отсюда. Наконец картина была завершена: переводчик, искажающий оттенки смысла — что-то вроде разговора жителя Тибета и бенгальца с американским химиком-физиологом. Это было нетрудно, поскольку ученые, погруженные в работу, не обращали внимания на тонкости человеческого общения, и это привело к тому, что здесь, в Галилео, зарождалось нечто, что в конце концов вызовет беду.

Каким образом — этого, конечно, не знал еще сам Фэйкс — но его поверхностных технических знаний оказалось достаточно, чтобы приостановить работы. Оттенок смысла в сознании одного человека, слегка искаженный в сознании другого, когда требовалось полное совпадение — все это говорило Бартону, что Фэйкс предавал расу.

Кроме того, он узнал, где жил Фэйкс.

Теперь, стоя перед бунгало этого человека, он пробовал связаться с Мелиссой Карр. Ее мысль почти тотчас коснулась его в обычном диапазоне связи.

«Действуй осторожно, — приказал он. — Используй общие рассуждения». Он вновь ощутил ее женственность, мягкость вьющихся полос и по-детски круглые щеки. Сквозь прохладный свежий ветер ночи принес с собой мимолетный аромат духов.

(Согласие.)

«Не могла бы ты быстро засечь для меня остальных? Причем точно?»

«Да. В…»

«Оставайся включенной… сама знаешь во что…»

Снова согласие и та же нежная женственная застенчивость, мягкая и удивительно привлекательная. Она немного боялась. Бартон почувствовал это и испытал сильное желание защитить ее. В его сознании начал формироваться образ Мелиссы Карр, хотя он знал, что это предубеждение. Мысленные и зрительные образы могут очень сильно различаться. Но ему казалось, что у Мелиссы маленькое треугольное лицо, хрупкое и с тонкими чертами, и что это лицо обрамлено блестящими и черными как смоль волосами. Ему казалось, что он видит ее черты изнутри, выворачивая обычную процедуру, когда лицо человека помогает сформировать мнение о его внутреннем мире.

Как она это делает? Он удивлялся этому счастливому случаю, пересекая улицу. Она единственная в мире могла принимать эту длину волны.

(Барьер!)

Теперь он стоял на крыльце перед закрытой дверью. Сквозь волокнистую фанеру проникли сомнение и вопрос, коснувшиеся его сознания и метнувшиеся прочь. Человек в доме мгновенно установил собственный барьер.

Отлично. Пока в сознании существовал подобный барьер, Фэйкс, возможно, не мог общаться с другими параноиками на своей особой волне. Или… или мог?

Бартон шагнул к круглому окошку. Через поляроидное стекло он ничего разглядеть не смог. Настороженно оглянувшись по сторонам, он поднял ногу и выбил стекло. Он осторожно ступил в проем, оказавшись в неплохо обставленной комнате, где у стены, глядя на него, замер толстяк. Чисто мужская обстановка комнаты подсказала ему, что Фэйкс, вероятно, жил один обычное дело для параноиков, которые требовали от жены полного подчинения. Фэйкс никогда не женился бы на Болди, а ни одна обычная женщина не смогла бы долго жить с ним.

Лет двадцать назад Фэйкс должно быть не носил парика, но с тех пор подобные люди стали осторожнее. Его парик был светло-желтым, что выглядело странным при его тяжелом красном лице.

Неожиданно с сознания Фэйкса соскользнул покров, обнажив тревожный и пустой разум, и Бартон послушал срочное предостережение Мелиссы, заставившее его вздрогнуть. Он предупреждает остальных…

Бартон сорвал с пояса кинжал и прыгнул вперед. Барьер Фэйкса возник вновь, с той же быстротой, с которой его собственное оружие оказалось в его толстой руке. При поединке с другим телепатом было просто необходимо удерживать свое сознание закрытым, и тогда ваши намерения не будут предугаданы. Как только Фэйкс почувствовал серьезную угрозу для себя, он больше не решился опустить барьер.

Бартон сдвинулся с места с расчетливо-настороженными глазами, какими он наблюдал бы за извивающимся капюшоном кобры. Он положил большой палец на рукоять кинжала, держа клинок на уровне бедра. Толстяк отступил от стены, выжидательно покачиваясь на носках.

Однако все оказалось слишком просто. Чтобы предупредить удар этого неуклюжего воина, телепатия не потребовалась. С хирургической аккуратностью Бартон убрал свой кинжал в ножны, затем убедился, что Фэйкс перед смертью не связывался со своими коллегами. Потом, удовлетворенный, он вышел из дома через переднюю дверь и спокойно направился к транспортной дороге.

Вот и все. Он послал мысль на поиски Мелиссы. Где-то далеко в скрывавшей все тьме она услышала и откликнулась.

«Они получили вызов Фэйкса?»

«Нет. Нет, ты был слишком быстр, а они не ожидали от него вызова.»

«Хорошо. Тогда теперь Варган и Смит.»

«Сегодня ночью?»

«Да.»

«Хорошо. Правда, скорее всего завтра ты еще не сможешь меня увидеть.»

«Почему?»

«Потому. Варган в Рэйе.»

«Слушай. Это важно. Если их всего трое, то хорошо. Но если они постараются связаться с остальными, непременно сообщи мне.»

«Да. Вот и все…» — но лицо Мелиссы преследовало его, пока Бартон вел свой вертолет сквозь ночь на северо-запад. Его нисколько не волновало, что он совершил убийство. Он вообще смотрел на это по-другому. Что ж, в том, как Болди относились к предательству расы, чувствовалась примесь фанатизма. Но это не было обычным предательством. Средства связи, открытые Фэйксом и его сообщниками, были самой смертельной угрозой для расы из всех, когда-либо существовавших — куда страшнее, чем суды Линча через несколько десятилетий после Взрыва.

Бартон погрузился в мысленные образы, которые всегда преобладали во время охоты. Сейчас дичью для него был человек, правда, гораздо более хищный, чем плотоядные звери джунглей. Звери убивали, чтобы есть. Это был чистый дарвинизм и основной закон природы. Но эти трое параноиков полностью нарушили другой основной закон: неприкосновенность себе подобных. Они угрожали им.

«В любой новой культуре обязательно возникает конфликт, — думал Бартон, наблюдая за смутными огнями, мерцающими далеко внизу, мириадами огней разбросанных по Америке городов. — И Болди определенно обладали этой культурой. Она была еще в зачаточном состоянии, как и сама мутация, двигавшаяся к конечному положению, еще совершенно непостижимому. Но это был первый реальный шаг вперед, который человечество сделало за миллион лет. В прошлом мутации были слабы и обречены на неудачу. Сейчас, ускорившись от жесткого излучения, правильная мутация открыла перед человечеством множество дверей. И возле каждой двери поджидали скрытые ловушки.

Различают основные и вторичные, привнесенные характеристики. Для Болди вторичным было отсутствие волос, но могло быть и что-то скрытое, что проявится в третьем или четвертом поколении. Этот необычный способ субтелепатического общения — был ли он естественным? В случае с Мелиссой это выглядело так, хотя это могла быть уловка Фэйкса и остальных. Если так, значит в каждом Болди заложены скрытые возможности. И это означало действительную опасность.

Это был настоящий очаг заражения. Могли быть заражены здоровые клетки. Секрет мог распространиться, и Бартон представил себе абсолютно секретную подпольную сеть параноиков, общающихся в полной тайне, планирующих все что угодно. Мысль была не из приятных.

Хотел бы он знать, сколько социально-активных Болди могли бы сражаться с такой угрозой. Немногие; они не были подготовлены к войне. Атомные бомбы сделали войну невозможной, но появился новый вид сражения. То, что сделало бомбы полезными через пропаганду страха — необходимость централизации прежде чем может быть организована какая-либо группа — было неприменимо. Ведь не будет смысла объединяться, если параноики смогут общаться ежеминутно и тайно. Слепая удача выступила в лице Мелиссы, но нельзя было зависеть от удачи.»

Его коснулась мысль Мелиссы.

«Варган связался со Смитом; Смит вылетел в Рэй.»

«Что им известно?»

«Варган велел Смиту прибыть немедленно. И все.»

«В Рэй?»

«Должно быть, новое место встречи.» — Он дал указания. — «Она передала их Бартону.»

«О'кей. Продолжай слушать.»

Озадаченный и слегка встревоженный Бартон повел вертолет быстрее. Теперь он мчался на север к озеру Эри, минуя Конестогу. До Рэйя лететь недолго. Но вдруг Фэйксу удалось предупредить их? Для телепатического послания требуется мгновение. Возможно, Варган получил от толстяка SOS. И если Фэйкс сообщил своим сообщникам, что его убил Болди, и почему он это сделал… Бартон пожал плечами. Тогда они будут ждать его. Они будут знать, что Фэйкс мертв. Если он только успел связаться с ними и установить мысленный контакт, то они будут знать. Этот… хаос мыслей… когда жизнь покидает тело — его невозможно ни с чем спутать. Сейчас, пытаясь отыскать Фэйкса, они неизменно будут натыкаться на явную пустоту, что-то вроде пустоты в эфире, словно воздух еще не успел заполнить место, где еще час назад был человек. Ошибка исключалась; ни один телепат сознательно не нарушил бы этой дрожащей паузы. Но она бы вторгалась в каждый восприимчивый ум, оказавшийся поблизости, и среди живущих в городке Болди разлетелась бы безмолвная весть. Один из Нас умер. Да, Варган и Смит знали об этом. Но, по всей вероятности, они еще не знали как он умер. Это мог быть несчастный случай, это могла быть естественная смерть. Это могло быть убийство. Они будут действовать согласно предположению, что это было именно убийство. Они будут ждать.

Ближайшая к месту его назначения посадочная площадка в Рэйе была пуста, и когда он приземлился, там только мигали автоматические посадочные огни. Указания Мелиссы были точны. Он прошел полмили по дороге, свернул в узкую улочку, где лунный свет создавал сверхъестественные блики на колеблющихся листьях, и остановился перед неосвященным коттеджем.

«Входи». — Это был Варган, с погруженным в сознание ощущением разницы в размере, подобно образу под потоком воды. Входи. Но Варган не знал Бартона; его излучение было слепо и содержало лишь сознание, что на улочке перед коттеджем ждет Болди.

Зажегся свет. Дверь открылась. На пороге показался черный силуэт маленького человечка, вряд ли выше пяти футов, с необычно большой головой.

Это не ловушка?

Ловушка здесь была, но только в численном превосходстве. Бартон ощутил, что на его вопрос ответили. Варган отошел в сторону, пропуская более высокого человека, и Бартон оказался в комнате, разглядывая противника.

У Варгана было изможденное настороженное лицо и глаза навыкате. Его как-то по-мышиному коричневый парик был в беспорядке. Он носил контактные линзы, отражавшие свет подобно глазам рептилий, и некоторое время он критическим взглядом оценивал Бартона. Потом он улыбнулся.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Проходи, садись. — В воздухе висела презрительная мысль. Разговаривать вслух с другим Болди, когда не требовалась осторожность, было оскорбительно снисходительным, но Бартон не был удивлен.

«Параноик», — подумал он.

«Что означает сверхчеловек!» — откликнулась мысль Варгана.

Открылась дверь кухни, и вошел Бертрам Смит, красивый светловолосый гигант с бледно-голубыми глазами и бесстрастным лицом. Он нес поднос с бутылками, бокалами и льдом. Он кивнул Бартону.

— Варган хотел поговорить с тобой, — сказал он. — Не вижу смысла в этом, но…

— Что случилось с Фэйксом? — спросил Варган. — Не беспокойся. Сперва выпей.

«Яд?»

(Искреннее опровержение)

«Мы сильнее тебя…»

Бартон взял бокал и уселся на неудобный стул; он не собирался слишком расслабляться. Его разум был насторожен, хотя он понимал бессмысленность выставляемой защиты. Варган, ссутулившись, погрузил свое тело гнома в кресло и отхлебнул ликер. Его взгляд был неподвижен.

— Так что там с Фэйксом?

— Я убил его, — сказал Бартон.

— Он был самым слабым из всех нас…

«Всех?»

«Нас троих…»

«Хорошо. Осталось только двое.»

Варган ухмыльнулся.

— Ты уверен, что можешь убить нас, а мы уверены, что можем убить тебя. А поскольку наше секретное оружие неощутимо — а самоуверенность не может быть измерена со стороны — мы можем разговаривать на равных. Как ты узнал о наших средствах связи?

Он не мог спрятать мысль о Мелиссе Карр. Разум временами бывает слишком своеволен.

— Нам придется убить и ее. И ту, другую женщину — Сью Коннот, о которой он думал, — сказал Смит.

Было бессмысленно поддерживать бесполезную защиту. Бартон коснулся сознания Мелиссы.

«Они знают. Слушай. Если они используют тайный диапазон, немедленно сообщи мне.»

— Немедленно — это очень быстро, — сказал Варган.

— Мысль быстра.

— Ладно. Ты недооцениваешь нас. Фэйкс вступил в нашу группу очень недавно; он был тугодумом, и оказался для тебя легкой добычей.

«Наше сознание тренировано лучше и быстрее твоего». — Это была догадка; он не мог знать этого наверняка. Мешал эгоизм.

— Ты думаешь, — спросил Бартон, — что сумеешь выйти сухим из воды после всего, что ты задумал?

— Да, — сказал Смит, и в его сознании подобно солнечному свету вспыхнул огонь фанатизма. — Мы должны.

— Хорошо. Что вы собираетесь сделать?

— Защитить расу, — сказал Варган. — Но активно, а не пассивно. Истинные Болди, — он продолжал использовать это понятие, хотя сам носил парик, — не желают кланяться перед низшей расой, homo sapiens.

— Старый софизм. Кто сказал, что Болди — это homo superior? У них просто есть дополнительное чувство.

— Это единственное, что отличает человека от зверя. Дополнительное чувство. Здравый смысл. А теперь рождается новая раса. Раса телепатов. Может быть, следующая раса будет обладать предвидением. Я не знаю. Но я знаю, что Болди — это будущее мира. Бог не дал бы нам нашу мощь, если бы не предполагал, что мы ее используем.

Это была просто дуэль, и в то же время нечто большее. Бартон настойчиво задавал вопросы — причин тому было множество.

— Ты пытаешься убедить меня?

— Конечно. Чем больше людей к нам присоединится, тем быстрее мы вырастем. Если ты скажешь «нет», мы убьем тебя.

Именно здесь, среди подобных тонкостей, таилась возможность мысленной секретности. Семантика никогда не смогла бы уловить различие безусловных мнений.

— Каков ваш план?

— Расширение, — Варган взъерошил свой неряшливый парик. — И полная секретность, конечно. Направленный саботаж — мы только начинаем это делать. В конце концов это будет большое дело. А сейчас мы заняты тем, что можем сделать…

— Саботаж — а что вы можете предложить взамен?

Волна необычайной самоуверенности накатила на Бартона.

— Нас самих. Мы — homo superior. Когда наша раса сбросит с себя иго рабства обычных людей, мы сможем отправиться к звездам, стоит нам только захотеть этого!

— Рабства? Я смотрю на это иначе.

— Ты-то нет. Ты привык к кашке, которой тебя кормят эти трусы. Это нелогично. Это неверно и неестественно. Когда возникает новая раса, она должна править.

— Помнишь те прежние суды Линча? — спросил Бартон.

— Конечно, — кивнул Варган. — У людей есть единственное преимущество перед нами: численность. И они организованы. Весь фокус в том, чтобы разрушить эту организацию. На чем она основана?

— На общении.

— Которое опирается на технику. Весь мир — это ритмично работающая машина с человечеством в водительской кабине. Если машина сломается…

— И вы можете это сделать? — засмеялся Бартон.

И снова огонь фанатизма вспыхнул в мозгу Смита.

«Сотня… тысяча обыкновенных людей… не стоят одного из нас!»

— Ладно, — трезво сказал Варган, — десять человек могут линчевать Болди, если они не дезорганизованы и не находятся в условиях социального хаоса. И именно это должны сделать мы. Полный социальный хаос. Наша цель полное разорение. Когда люди потерпят крах, мы возьмем верх.

— Сколько это займет времени? Миллион лет?

— Могло бы, — сказал Варган, — если бы не были телепатами, и если бы у нас не было тайного диапазона. Здесь, правда, потребуется время для освоения, но этому может научиться практически любой Болди. Но мы осторожны; среди нас не будет предателей. Да и откуда им взяться?

Они не могли появиться. Мысль сомнения, предательства могла быть прочитана. Это будет абсолютно защищенная организация.

Варган кивнул.

— Ты понимаешь? Тысячи Болди, в тайне готовящих катастрофу, саботирующих, где нужно — убивающих, и всегда, всегда находящихся вне подозрения.

— Что ж, на этот счет у вас есть интуиция, — сказал Бартон. — Даже эта тень может оказаться роковой.

— Я знаю это. — (Гнев.) — Люди терпят нас, пусть. Пусть. Придет время, и мы займем место, которое принадлежит нам по праву.

— Со временем мы так или иначе его займем. Кроме того, мы — незванные гости в мире обычных людей. Люди признали нас. И в конце концов мы получим их полное доверие и понимание.

— И — навечно — жизнь на терпении, беспомощным меньшинством? Поедая крохи, которые наши «меньшие братья» соизволят бросить нам — если мы оближем их ботинки?

— И многие Болди недовольны?

— Достаточно.

— Они были бы недовольны даже в раю. Подавляющее большинство приспособилось. Я получил работу, которую хотел…

— Неужели? И тебя никогда не раздражало то, как люди смотрели на тебя, когда узнавали, что ты — Болди?

— Абсолютное счастье — вещь невозможная. Конечно, мир Болди будет в некотором смысле более приятен, но от этого не уйдешь. И полно миров, которые в конце концов станут достижимыми. Например Венера.

— Поэтому мы сидим и ждем межпланетных путешествий, — передразнил его Варган. — И что тогда? И появятся лозунги. Земля — для людей. Никаких Болди на Венере. Ты глупец. Тебе никогда не приходило в голову, что Болди — новая раса? — Он взглянул на Бартона. — Я вижу, что приходило. Каждый из нас думает об одном и том же. Но нас приучили подавлять свои мысли. Слушай. Какое испытание может быть для новой расы? Она должна быть способна преобладать. И мы можем; у нас есть сила, которую не в состоянии постичь ни один обычный человек. Мы словно боги, играющие людей — из-за того, что это приятно людям.

— Мы не боги.

— По сравнению с людьми — мы боги. Неужели ты доволен, когда воспитываешь своих детей в страхе, учишь их никогда не нападать на своих низших собратьев, заставляя их носить… парики? — Рука Варгана метнулась к голове, пальцы судорожно сжались. — Это клеймо нашей трусости. День, когда мы сможем ходить без волос в мире безволосых — тогда мы вступим в права как наследники. Хорошо. Спроси себя — можешь ли ты сказать, что я неправ?

— Нет, — сказал Бартон. — Может быть, ты и прав. Но ты — жалкий одиночка; риск слишком велик. Раз уж ты заговорил о детях, то мог бы добавить постскриптум насчет линчеваний. Это не так приятно. Может, ты и выкрутишься, но полной уверенности у тебя нет. А это чистое сумасшествие. Ты не признаешь аргументы, которые могут поколебать ваш план. Если возникнет хотя бы шепот об этом, то любой Болди — в парике он или без него, будет уничтожен. Люди не согласятся на меньшее ради своего спасения. И я не могу винить их. Я допускаю, что вы следуете логике — в некоторой степени. И вы опасны, поскольку у вас есть тайный телепатический диапазон. Но вы — параноики, а это значит, что вы слепы. В целом, мы получаем то, что хотим, и из-за того, что несколько параноиков-Болди недовольны, вы провозглашаете себя спасителями расы. Если бы ваша идея смогла распространиться…

— Она нашла бы плодородную почву, не так ли?

— Недовольных среди Болди хватает, — согласился Бартон. — Я тоже мог бы оказаться одним из них, если бы не нашел свой путь в жизни.

Он немного засомневался. Его работа в джунглях была захватывающей, но каково было бы вернуться с нее в культуру, полностью принадлежащую Болди? В мир, свою принадлежность к которому он ощущал как никто другой из телепатов — сейчас и всегда?

Бартон отвернулся от миража. И тотчас предупреждающая мысль Мелиссы настойчиво прорвалась в его мозг, быстрее, чем вскрик; и Бартон отреагировал столь же быстро, он вскочил на ноги и, защищаясь, поднял стул. Он не уловил команды Варгана; она была передана в тайном диапазоне, но брошенный Смитом нож лязгнул по пластиковому сидению стула и отскочил к одной из стен.

Варган будет атаковать, пока Смит вернет себе оружие.

Мелисса боялась; она отпрянула от мысли о насилии и необузданно вздымающихся в комнате чувств, но ее мысль непреклонно стучалась в сознание Бартона. Он рванулся к упавшему кинжалу в тот момент, когда к нему подбежал Варган. Теперь они оба были на обычном телепатическом диапазоне, но с некоторой разницей.

От одного человека Бартон мог обороняться. Или от двух людей, действующих вместе. Но это было предусмотрено. Смит дрался независимо, как и Варган. Два потока мыслей обрушивались на мозг Бартона. Варган сосредоточился на дуэли: влево, вправо, ложный выпад, еще один. Бартон был достаточно натренирован, чтобы противостоять одному противнику, но сейчас Смит поднял брошенный стул и приближался, держа его в руке. Выставить стул вперед и вниз… нет, вверх… нет…

При маневрировании всегда есть два варианта мысли — преобладающий и рецессивный. И только один из них истинный. Но Варган и Смит пытались действовать полностью импульсивно, нарочно замутняя свое сознание, чтобы сбить Бартона с толку. Это у них получалось. И они часто переходили на тайный диапазон, так что мысли-предупреждения Мелиссы добавляли неразберихи.

Теперь Смит снова завладел своим кинжалом. С грохотом опрокинулся стол. Роковая мысль Бартона о том, что его противники естественно будут действовать вместе, привела к тому, что лезвие вражеского кинжала проткнуло его рукав, и из глубокого пореза потекла кровь. В джунглях, где все решают эмоции, страсть, инстинкт, Бартон бывал столь же обескуражен, но тогда ему на помощь приходила мощь его разума. Здесь же его противниками были не безмозглые звери, а очень умные хищники.

Тяжелый удушливый привкус крови во рту вызывал тошноту. Собранный, настороженный Бартон продолжал отступать, не желая оказаться зажатым между двумя врагами. Внезапно Мелисса крикнула: «Бросок!» — и Варган со Смитом одновременно бросились на него; лезвия их кинжалов сверкали сквозь кровавые пятна.

«Сердце — ключица — удар сверху — финт…»

Вихрь запутанных и бессмысленно яростных мыслей захватил его. Он повернулся лицом к Смиту, понял свою ошибку, но увернуться не успел. Кинжал Варгана вонзился в его левый бицепс. И этот удар означал, что Бартон проиграл; он не мог противостоять двум параноикам.

Он прыгнул к стулу, думая использовать его как щит, но в последний момент, прежде, чем его мысли могли быть прочитаны, с силой швырнул его в люминесцентный светильник. Послышался звон разбитого стекла, трубка лопнула. В темноте Бартон бросился к двери. Они знали, что он собирается сделать, и ждали его; они знали, что его прорыв будет полностью зависеть от его стремительности. Но остановить его они не могли. Он ткнулся лицом в чье-то колено и ошеломленно удалил вправо и влево почти не думая. Возможно, именно это и спасло его.

Он прорвался, думая о вертолете. Теперь ему нужно бегство и помощь. Он уловил мысль Варгана: «Кратчайший путь.»

«Спасибо», — усмехнулся он.

Кратчайший путь позволил ему выиграть время, к тому же он бегал быстро. И все еще не было никакого плана. Он и не пытался об этом думать. Бегство и помощь; детали потом. Параноики мчались за ним по пятам.

«Брось, он все равно прорвался. Бери мой вертолет.»

«Хорошо. Мы его выследим.»

Они куда-то исчезли. Бартон чувствовал, как их короткие вопросы касались его сознания, и сосредоточился на беге. Теперь ему не так-то просто будет скрыться от параноиков — они знали его. Больше они не выпустят его сознание.

На посадочной площадке виднелся только его вертолет. Бартон забрался в него и повел машину на юго-запад, куда вела его смутная мысль Сью Коннот. Мелисса не могла ему помочь; он понятия не имел, где она сейчас. Но Сью была в Конестоге, и между ними…

Конечно, ее тоже необходимо предупредить. Он потянулся к ее сознанию сквозь мили темноты.

«Что случилось?»

«Вооружись. Защищай себя. Я вступаю в дело», — сказал он ей.

«План…»

«Не надо ничего придумывать. Они узнают.»

Появилась Мелисса, с почти ощущаемым страхом в мыслях.

«Чем я могу помочь?»

«Не обнаруживай свое местоположение. Если у нас ничего не выйдет, расскажи правду другим Болди. Этих параноиков необходимо уничтожить.»

Сью:

«Могу я перехватить их вертолет?»

«Нет. Даже не пытайся. Они преследуют, но не догоняют.»

Гротескный силуэт преследующего вертолета, серебрящегося в лунном свете, летел по следам Бартона. Бартон соорудил на руке импровизированную повязку. Немного подумав, он обмотал левое плечо полосами плотной ткани, вырванными из одежды. Это послужит щитом, если…

Он не смел продумывать свою тактику; это было бы роковым шагом. Телепатам нельзя играть в шахматы или другие военные игры, ведь они автоматически выдадут себя. Вот скип-гандбол — другое дело, но в этой игре был переменный фактор — подвижная доска. Если бы ему удалось внести случайный фактор…

«И какой же?» — коснулся его настойчивый вопрос Варгана.

Бартон вздрогнул. Ему нужно так или иначе действовать импульсно, без какого-либо предварительно задуманного плана. Иначе проигрыш неизбежен.

Он позвал Мелиссу.

«Они используют тайный диапазон?»

«Нет.»

«Если мы проиграем, все придется делать тебе. Варган и Смит должны умереть. Это более важно, чем просто убить трех человек. Если другие параноики подхватят эту идею, если они освоят тайный диапазон, это движение самоубийц разрастется. И когда-нибудь об этом непременно узнают обычные люди. Для всех Болди на Земле это будет означать гибель. Потому что люди не оставят нам ни единого шанса. Если мы не сможем остановить параноиков, всей расе придет конец.»

Сияли огни Конестоги. И никакого плана. И никаких мыслей об этом.

«Должен быть выход, — подзуживал его Варган. — Какой?»

Вмешалась Сью:

«Я поднимаю свой вертолет.»

Внизу был зоопарк, сейчас темный, если не считать серебряного лунного света. Другая машина, сверкая огнями, поднялась на перехват. Мысль Сью:

«Я пойду на таран…»

«Глупышка, — мысленно ответил Бартон. — Ты предупреждаешь их!» — Но тут же новая идея неожиданно вспыхнула у него в мозгу; его реакция была мгновенной. Механизм управления действует медленнее. Решив опуститься пониже, чтобы избежать столкновения со Сью, Варган оказался слишком близко от Бартона. Руки Бартона надавили на рычаги.

Варган тотчас уловил эту мысль. Но его вертолет не мог реагировать мгновенно. Летающие машины с треском сцепились, ударясь бортами в вое раздираемого металла. Уцелевшие системы безопасности успели сработать, но только малая высота спасла Бартона и его врагов от смерти.

Они рухнули на центральную площадь зоопарка, недалеко от бассейна с акулой. Варган уловил работу мысли Бартона и немедленно приказал Смиту:

«Убей его! Скорее!»

Бартон выбрался из-под обломков. Он чувствовал, что над ним, готовый приземлиться, висит вертолет Сью, и передал ей:

«Включи все огни. Как можно больше света. Разбуди животных.»

Увернувшись от двух фигур, приближавшихся к нему, он сорвал повязку с раненой руки и дал запаху крови распространиться в воздухе. И закричал.

С вертолета Сью ударили лучи света, заглядывая в клетки ослепительным сиянием.

«Убей его! — думал Варган. — Скорее!»

Послышался астматический кашель льва. Бартон обогнул бассейн и перебросил через ограждение пропитанную кровью повязку. Огромная акула пробудилась, вызвав рябь и пену на поверхности воды.

И от клеток и бассейна, от животных, проснувшихся среди хаоса света, запаха крови и крика, пришел недостающий случайный фактор.

Сью включила сирену, и ее вой разорвал ночь. Повсюду мелькали беспорядочные блики света. Бартон увидел, как остановился и потряс головой Смит. Варган, сжав зубы, бежал вперед, но и его тоже трясло.

Их мысли смешались. Это уже была не игра в шахматы. Это был скип-гандбол, с совершенно диким переменным фактором.

Ведь зверей нельзя назвать по-настоящему разумными. У них есть инстинкт, страсть и первобытно-могучая дикая мощь. Даже обычных людей пугает рев голодного льва. А Болди…

То, что исходило из огромного бассейна, было хуже всего. Это потрясло даже Бартона. Всякое общение между параноиками было невозможно, даже думать среди этого животного буйства мысленного голода и ярости, разливавшейся в ночи, они могли с трудом.

И они больше не могли читать мысли Бартона. Они были похожи на людей, пойманных слепящими лучами прожекторов. Они были телепатически ослеплены.

Но Бартон, привыкший иметь дело с животными, лучше сохранял контроль. Происходящее не было приятным и для него. Лишь то, что он привык к тиграм, акулам, львам и волкам, давало ему что-то вроде защиты от мыслей хищников. Он ощутил испуганное, паническое бегство Мелиссы, знал, что Сью, кусая губы, отчаянно пытается сохранить контроль над собой. Но в радиусе полумили от этой телепатической Ниагары мысленная связь была невозможна, если не считать некоторые весьма своеобразные типы сознания.

У Бартона был именно такой тип сознания.

Он мог читать мысли Варгана и Смита, они не могли читать его мысли. Он выиграл дуэль. Ему пришлось убить обоих до того, как подоспела помощь. Тайну параноиков нужно было скрыть навсегда.

И острое лезвие его кинжала сделало свое дело. Смит умер молча. Гаснущее сознание Варгана исторгло отчаянный страстный крик:

«Глупец! Чтобы уничтожить собственную расу…»

Наступила тишина, смолкла сирена, погасли прожектора. Лишь кричали животные, и бурлила вода в бассейне.

— Они замнут это дело, — сказал Бартон. — Со вчерашнего дня я немало сделал для этого. На мое счастье среди высших чинов юстиции есть несколько Болди. Я даже им мало что рассказал, но они уловили основную идею. Это будет рассматриваться как личная дуэль. А дуэли, во всяком случае, законны.

В озере Огайо отражалось полуденное солнце. Порывистый ветер покачивал маленькую лодку, и Сью переложила румпель в ответ на мысль Бартона. Под килем шептались волны.

— Но я не могу разыскать Мелиссу, — добавил он.

Сью промолчала. Он посмотрел на нее.

— Ты с ней сегодня разговаривала. Почему я не могу этого?

— Она… это сложно, — сказала Сью. — Давай не будем об этом?

— Нет.

— Потом… где-нибудь через неделю…

Он вспоминал скромную, женственную мягкость Мелиссы и ее испуганное бегство прошлой ночью.

— Я хочу убедиться, что с ней все в порядке.

— Нет, — сказала Сью, пытаясь спрятать мысль. Ей это почти удалось, но… нечто — ключ, подсказка — проступило в ее сознании.

— Искаженное сознание? — взглянул на нее Бартон. — Как же она смогла…

— Дэйв, — сказала Сью, пожалуйста, не трогай ее сейчас. Ей бы этого не хотелось…

Но в его руках был ключ, и перед ним была запертая дверь. Бартон автоматически послал мысль, мысль исследующую, вопросительную. И где-то очень далеко что-то шевельнулось в ответ.

«Мелисса?»

Сью молча разглядывала румпель. Казалось, прошла вечность, когда Бартон пошевелился. Его лицо окаменело, вокруг рта легли новые морщины.

— Ты знала? — спросил он.

— До сегодняшнего дня нет, — ответила Сью. Почему-то никто из них сейчас не хотел пользоваться телепатией.

— Это… эти события в зоопарке, должно быть, сделали это.

— Это не навсегда. Это может быть циклично.

— Значит именно поэтому она могла принимать тайный диапазон, выдохнул Бартон. — Мутация… временами слишком близко подходит к краю. Он посмотрел на свою дрожащую руку. — Ее разум — вот какой был ее разум!

— Это периодически повторяется, — тихо сказала Сью. — Я боюсь теперь только одного — не проговорится ли она? Ведь кто-нибудь сможет использовать ее мысли…

— Бояться нечего, — сказал Бартон. — Я достаточно долго оставался в ее сознании, чтобы в этом убедиться. Иначе бы мне там нечего было бы делать. В таком состоянии она не помнит того, что происходило с ней в период просветления.

Губы Сью шевельнулись.

— Она не знает, что безумна. Просто чувствует, что что-то плохо. И именно поэтому она бы не сказала нам, где она. О… Дэйв! Так много нас, так много мутантов теряют свой жизненный путь! Это страшная плата.

Он еле заметно кивнул, взгляд его был мрачным. Платить приходилось все равно. Тем более, если эта плата обещала мутантам безопасность…

А вот безопасности она как раз и не обещала. И Бартон понял, что в жизни расы Болди завершалась целая эра. Еще вчера ему казалось, что перед ним открыта дорога. Но потом в самом сердце его расы проявилось зло, это зло угрожало миру до тех пор, пока одна из рас не исчезла бы полностью с лица Земли. То, на чем сегодня споткнулись несколько телепатов, в будущем будет ждать и остальных. Может быть, подобное случалось и раньше. И нельзя было позволить этому развиться.

О, сын человеческий, я послал стража в дом Израэля.

«Сейчас мы должны быть настороже, — думал он. — Все время настороже.» И внезапно он понял, что за последние несколько часов его развитие сделало огромный шаг вперед. Прежде у него не было цели, он был открыт любой возможности, которая громче других постучалась бы в двери его сознания. Потом он нашел работу, для которой был пригоден, и в этом удобном приспособлении к миру посчитал себя взрослым. До вчерашнего дня — до сегодняшнего дня.

Охотиться на животных было недостаточно. Перед ним лежало огромное поле деятельности, которого он еще не мог представить себе полностью, хотя контуры его были очерчены очень четко. С такой работой одному не справиться. Нужны будут люди. Много людей. Теперь потребуется постоянная бдительность по всему миру. Сегодня, наверное, впервые за почти две тысячи лет, ожили Крестоносцы.

«Странно, — подумал он, — что предупредила их сумасшедшая женщина. Значит даже сумасшедший не был бесполезным для прогресса расы. Странно, что в этой стычке так тесно сплелись все три группы мутантов. Сумасшедшие, разумные и разумные-параноики. И ведь даже в смертельной схватке все три линии переплетались друг с другом.»

Он посмотрел на Сью. Их мысли потянулись навстречу и соприкоснулись, в глубокой теплой уверенности встречи не осталось места для сомнений и сожалений. Что же, этого у них не отнять никому. И за это стоило заплатить любую цену, которую потребует от них будущее — за это ощущение надежного союза, сквозь любую тьму, через многие мили. Огонь в сердце не угаснет, пока жив будет хоть один Болди.

ТРИ

Шел снег.

Не было ничего, кроме снега. Кружащиеся белые хлопья полностью закрыли весь мир. До сих пор, даже оторванный от своей расы, я чувствовал под ногами твердую землю и видел над головой горную гряду. Теперь же я был полностью отрезан и одинок.

Я не мог ничего делать. Я закутался в свои одеяла и ждал. Воздух был немного теплее, но не холод убил меня — это было бы одиночество.

Мне казалось, что вся моя прошлая жизнь была сном, и что не существует ничего, кроме меня самого.

Мысли начали свой бессмысленный хоровод. Я не мог остановить их. Я знал, что был почти у края жизни. Снег бессмысленно кружился вокруг меня, и мои мысли тоже кружились, и ничто не могло их остановить. Зацепиться было не за что.

Кроме прошлого.

Я снова повернул мысли вспять, пытаясь отыскать какую-нибудь точку опоры. Время после Бартона, пока Бартон еще был жив. Время Мак-Ни и Линкольна Коуди. Одна непроверенная история из Ключевых Жизней, всего час из жизни Мак-Ни, который не видел никто из телепатов, и который был восполнен только по предположениям. Но телепаты, хорошо знавшие Мак-Ни, вполне могли дополнить недостающие детали.

В этой истории Льва и Единорога не было пропусков. Я растворился в прошлом и в сознании Мак-Ни, забыв на время снег и одиночество, отыскивая необходимое мне в прошлом, когда Мак-Ни ждал, что параноик Сергей Кэллахан войдет в его дом…

ЛЕВ И ЕДИНОРОГ

Самый лучший способ сохранить тайну — это не знать ее. Мак-Ни просвистел несколько тактов из Грига, и эти колебания вызвали срабатывание тонкой автоматики. Унылый янтарь стен и потолка сменился ледяной прозрачностью. Поляризационный кристалл проделывал чудеса с красным сиянием заката над Кэтскиллзом. Необъятный купол голубого безоблачного неба опрокинулся над головой. Но вертолет Бартона уже прилетел, и скоро должен был появиться и Кэллахан.

То, что Кэллахан не побоялся прилететь, причем в одиночку, делала опасность ужасающе реальной. Двадцать лет назад чтобы покончить с этим дело было достаточно кинжала. Но Бартон не постоянно пользовался сталью и, хотя он и не терпел полной неудачи, успеха он тоже не добивался. Угроза росла.

Стоя у своего стола, Мак-Ни провел рукой по лбу и с удивлением посмотрел на свою мокрую ладонь. Перенапряжение. Результат отчаянной напряженной попытки вступить в контакт с Кэллаханом, и удивление от того, как это оказалось легко. И еще Бартон в роли катализатора — ну прямо мангуст и змея.

Стычки произойти не должно — пока. Бартон постарается удержаться от убийства Кэллахана. У гидры более ста голов и к тому же — Мощь. В этом и был основной риск — в секретном оружии безумных телепатов.

Но они не были сумасшедшими. Параноики, холодные логики, чье безумие состояло только в одном — в слепой извращенной ненависти к обычным людям. Прошло двадцать, тридцать, может быть, сорок лет — нет, они не выросли но организовались настолько, что к сегодняшнему дню раковые клетки были разбросаны по всем городам Америки от Модока и Америкэн Ган до Рокси и оконечности Флориды.

«Я стар, — думал Мак-Ни. — Сорок два года, но я чувствую себя стариком. Светлая мечта с которой — она гаснет, залитая кошмаром.»

Он взглянул в зеркало. Он был ширококостным, широкоплечим, но мягким. Его глаза были слишком кроткими, не готовыми к бою. Его волосы — парик, который носили все телепаты — пока еще был темным, но он собирался вскоре купить седеющий.

Он устал.

Он приехал сюда в отпуск из Ниагары, одного из научных центров, но отпуска от секретной работы не было. Это была работа, которой занимались многие Болди, и о которой не подозревал ни один обычный человек комбинация политики и истребления. Ведь параноикам-Болди нельзя было позволить выжить. Это было аксиомой.

За хребтом лежал город. Взгляд Мак-Ни прошелся вниз через рощи елей и сумаха к запруде на ручье, где в тени откосов пряталась форель. Он открыл часть стены, чтобы впустить свежий воздух. Машинально просвистел мотивчик, включавший ультразвук, чтобы удержать москитов на почтительном расстоянии. На мощеной дорожке он увидел стройную нарядную фигурку в светлых брюках и блузке и узнал Алексу, свою приемную дочь. Сильный семейный инстинкт Болди сделал усыновление привычным явлением.

Угасающий солнечный свет горел на ее блестящем парике. Он послал мысль вниз.

«Думал, что ты в деревне. Марианна ушла на шоу.»

Она уловила тень расстройства в его сознании.

«Незванные гости, Даррил?»

«На час или два…»

«Ясно. Сейчас самая пора цветения яблонь, а я не выношу этого запаха. Марианна приглашала меня — я еще успею на пару танцев в Сад.»

Он чувствовал себя несчастным, видя, как она уходит. В мире, где будут жить только телепаты, не будет необходимости в секретах и отговорках. В самом деле, в этом заключался один из недостатков придуманной параноиками системы — секретная длина волны, на которой они могли переговариваться. То, что называлось Мощью. «Это было вторичной характеристикой самой мутации, — думал Мак-Ни, — как и лысина, и еще более ограниченной. На первый взгляд, Мощью могли владеть только параноики-Болди. Что подразумевало две принципиально разные мутации. Принимая во внимание тонкое равновесие механизма сознания, в этом не было ничего невероятного.»

Но подлинная связь была жизненно необходима для полной жизни. Телепаты были более чувствительны, чем обычные люди; браки были крепче; дружба теплее; вся раса была единым живым организмом. Ведь никакую мысль нельзя было скрыть от зондирования. Обыкновенный Болди из вежливости удерживался от вторжения, когда сознание партнера затуманивалось, хотя в конце концов такое замутнение могло стать ненужным. В будущем не должно быть секретов.

И Марианна, и Алекса знали о связи Мак-Ни с организацией, но это было молчаливое понимание. Они без слов знали, когда Мак-Ни не хотел отвечать на вопросы. И благодаря глубокому доверию, вызванному телепатическим пониманием, они воздерживались от вопросов, даже в мыслях.

Алексе сейчас было двадцать. Она уже почувствовала, как относится самодостаточный мир к аутсайдерам. Потому что Болди оставались пришельцами, что бы ни делалось для рационального их восприятия. Подавляющее большинство человечества не обладало даром телепатии — и страх, недоверие и ненависть скрывались за этим гигантским трибуналом, ежедневно вершившим суд над безволосыми мутантами.

Мак-Ни очень хорошо знал, что «смертная казнь» было записано в том запрещающем вердикте. И если эта власть когда-нибудь падет…

Если обычные люди когда-нибудь поймут, что делают параноики…

По дорожке приближался Бартон. Он шел легкой и пружинистой походкой юноши, хотя ему было уже за шестьдесят. Его парик был стального седого цвета, и Мак-Ни мог ощутить внимательную настороженность в мыслях охотника. По профессии Бартон был натуралистом, охотником на крупных хищников. Однако иногда среди этих хищников оказывался человек.

«Вверх по лестнице», — подумал Мак-Ни.

«Хорошо. Так что, здесь?»

«Скоро прибудет Кэллахан.»

Их мысли не путались. Абсолютный семантический символ, означавший Кэллахана, в мыслях Мак-Ни был проще; у Бартона он был окрашен ассоциациями более чем половины жизни, проведенной в конфликте с группой, которую он ненавидел, теперь уже почти патологически. Мак-Ни не знал, что лежало за яростной ненавистью Бартона. Один или два раза он уловил туманный образ девушки, ныне мертвой, но когда-то помогавшей Бартону, но такие мысли всегда были неустойчивы, как отражения в неспокойной воде.

Бартон вошел в комнату. У него было смуглое, покрытое шрамами лицо, и привычка криво улыбаться, так что гримаса была почти насмешливой. Он сел в кресло, передвинул кинжал в более удобное положение и подумал о выпивке. Мак-Ни достал шотландское виски и содовую. Солнце ушло за гору, и ветер стал прохладнее. Индукционный аппарат начал подогревать комнату.

«Удачно, что ты поймал меня. Я отправлялся на север. Беда там.»

«С нашими?»

«Как обычно.»

«Что на этот раз?»

Мысли Бартона расширились.

«Риск для Болди»

(Болди без парика с бандой кочевников)

(Поселения, подвергшиеся набегам)

(Не носящий парика телепатически не обучен)

«Без парика? Параноик?»

«Ничего не знаю. Не могу связаться.»

«Но… кочевники?»

Усмешка Бартона отразилась в мыслях.

«Дикари. Я разберусь. Нельзя допустить, чтобы люди связали Нас с совершающими набеги кочевниками.»

Мак-Ни задумался. Прошло много времени со Взрыва, когда жесткое излучение впервые породило мутацию и принесла децентрализацию культуры. Но именно в те дни появились кочевники — недовольные, не пожелавшие присоединиться к союзам поселений, бежавшие в леса и на неосвоенные территории, и жившие там жизнью язычников — но всегда мелкими группами, опасаясь беспощадных атомных бомбардировок. Кочевников встречали не часто. Иногда с вертолета можно было мельком заметить фигуры, скрытно шагающие одной колонной через Лимберлостскую территорию, или через болота Флориды, или где-нибудь еще, где сохранились старые леса. Но жить они были вынуждены скрытно в глубине лесов. Иногда они совершали набеги на отдаленные поселения — ни так редко, впрочем, что никто не считал кочевников угрозой. Они были в лучшем случае помехой, и большей частью держались подальше от городов.

Найти среди них Болди было не столько исключительным, сколько удивительным событием. Телепаты образовывали расовый союз, подразделяющийся на семейные группы. Дети, подрастая, вливались в него. Возможно что-то вроде заговора параноиков. Не знаю, какого сорта.

Мак-Ни опорожнил свой бокал.

«Нет смысла убивать Кэллахана, ты знаешь», — напомнил он.

«Это тропизм, — мрачно ответило сознание Бартона. — Ответная реакция организма. Когда я ловлю их, я их убиваю.»

«Нет…»

«На Них действуют определенные методы. Я использовал адреналин. Они не могут предвидеть действия неистового бойца, поскольку он сам не может их предвидеть. С Ними нельзя сражаться так, будто играешь в шахматы, Даррил. Тебе нужно заставить их умерить свои возможности. Я убивал некоторых из них, заставляя их использовать машины, которые реагируют не так быстро, как мозг. Фактически — тень горечи — мы рискуем, строя планы на будущее. Параноики могут читать наши мысли. Почему бы не убить Это?»

«Потому что нам, возможно, придется идти на компромисс.»

Взрывная волна горячей, неистовой ярости заставила Мак-Ни содрогнуться. Протест Бартона был ошеломляюще настойчивым.

Мак-Ни перевернул свой бокал, наблюдая за оседающей влагой.

«Но параноики распространяется.»

«Тогда найди способ перехватывать их Мощь!»

«Мы пытаемся. Но пока такого способа не существует..»

«Найди секретный диапазон для нас.»

Сознание Мак-Ни подернулось пеленой тумана. Бартон мысленно посмотрел вдаль. Но он уловил обрывок чего-то. Он старался не задать вопрос, горевший внутри него.

Мак-Ни пробормотал:

— Еще нет, Дэйв. Я не могу даже думать об этом; ты это знаешь.

Бартон кивнул. Он тоже понимал опасность предварительной разработки плана. Не было возможности выставить эффективный барьер разведке параноиков.

«Не убивай Кэллахана, — умолял Мак-Ни. — Дай мне руководить.»

Бартон уступил.

«Он приближается. Сейчас.»

Его более организованный мозг, натренированный чувствовать присутствие мысленного излучения, которое всегда сопровождает разум, уловил вдалеке обрывки мыслей. Мак-Ни вздохнул, опустил бокал и потер лоб.

«Да… этот Болди у кочевников… Могу я привести его сюда при необходимости?» — мелькнула мысль Бартона.

«Конечно.»

Потом возникла еще одна мысль — уверенная, сильная, спокойная. Бартон неловко пошевелился. Мак-Ни послал ответ.

Через минуту Сергей Кэллахан ступил в комнату и остановился в ожидании, настороженно глядя на натуралиста. Это был стройный светловолосый человек с мягкими чертами лица и волосами настолько густыми и длинными, что они напоминали гриву. Только притворство заставляло параноиков носить парики в столь экстравагантном стиле, да еще, пожалуй, их врожденное недовольство.

Он казался вполне безобидным, но Мак-Ни показалось, что в комнату вошел дикий зверь. Что в средневековье обозначали львом? плотский грех? Он не мог вспомнить. Но в сознании Бартона он уловил отголосок подобной мысли: хищник, которого следует убить!

— Здравствуйте, — сказал Кэллахан, и по тому, что он говорил вслух, Мак-Ни понял, что параноик считал хозяев дома низшими существами, достойными лишь его высшего презрения. Это было характерно для параноиков.

Мак-Ни поднялся; Бартон — нет.

— Не хотите ли присесть?

— Пожалуй, — Кэллахан завалился в кресло. — Вы — Мак-Ни. А о Бартоне я слышал.

— Похоже, не без этого, — тихо сказал охотник. Мак-Ни поспешно наполнил бокалы. Бартон к выпивке не прикоснулся.

Несмотря на полную тишину, в комнате присутствовало нечто, напоминающее звук в четвертом измерении. Попыток прямого телепатического общения не было, но Болди никогда не бывает в полной ментальной тишине, разве что в стратосфере. Отзвуки мыслей других людей казались отголосками забытых мелодий токкаты или фуги. Ход мыслей одного человека непроизвольно подстраивался под ход мыслей другого, подобно тому, как солдаты, совершенно не задумываясь, держат шаг. Но Кэллахан шел не в ногу, и казалось, от этого диссонанса дрожит даже воздух.

Он был исключительно самоуверен. Параноики редко терзались приступами сомнения, присущими обыкновенным Болди, когда время от времени задавали себе вопрос: Уродство или правильная мутация? Но со времени взрыва сменилось лишь несколько поколений, и говорить об этом было еще рано. Биологи проводили эксперименты, досадно затрудненные недостатком возможных измерений — ведь животные не могли развить телепатических способностей! Только неповторимая коллоидная структура человеческого мозга обладала подобной скрытой способностью, даром, который до сих пор оставался тайной.

Сейчас ситуация только начинала чуть-чуть проясняться. В самом начале было три отчетливо различимых типа, остававшиеся нераспознанными, пока хаос после Взрыва не упорядочился в децентрализованную структуру. Были настоящие, разумные Болди, к которым принадлежали Мак-Ни и Бартон. Были безумные отпрыски невероятно плодовитой мировой утробы, тетралогические создания, порожденные облученной радиацией плазмой клеток — двухголовые соединенные близнецы, циклопы, сиамские близнецы. Правда успокаивало то, что рождение подобных монстров почти прекратилось.

Между разумными Болди и сумасшедшими телепатами существовал параноидальный вариант мутации с ее ненормальной зацикленностью на эгоизме. Поначалу параноики отказывались носить парики, и, если бы их угроза была распознана еще тогда, то их уничтожение не составило бы проблемы. Но теперь все обстояло иначе. Они стали более хитрыми. Чаще всего они ничем не отличались от обыкновенных Болди. Они искусно маскировались и защищались, и если бы не случайные промахи, Бартон и его охотники так и не смогли бы воспользоваться своими кинжалами.

Война — не известная, тайная, не на жизнь а на смерть — в мире, не осознающем сверкающей во мраке смертельной схватки. Ни один обычный человек даже не подозревал о происходящем. Но Болди знали.

Знал Мак-Ни, чувствуя некоторую робость от лежащей на нем ответственности. Одной из вещей, которой Болди платили за выживание, состояла в отождествлении себя, семьи и друзей со всей телепатической мутацией. Это понятие не включало параноиков — хищников, угрожавших безопасности всех Болди на Земле.

Глядя на Кэллахана, Мак-Ни гадал, испытывал ли этот человек хоть какие-нибудь сомнения в себе. Скорее всего, нет. Ощущение своего более низкого положения и ущербности заставило их поклоняться своей группе из чистого эгоизма; их лозунгом было: «Мы — Сверхлюди! Все остальные ниже нас!»

Они не были сверхлюдьми. Но недооценивать их было бы серьезной ошибкой. Они были безжалостны, разумны и сильны. Хотя и не настолько, как казалось им самим. Лев легко может убить дикого быка, но стадо быков может смести льва.

— Если смогут его найти, — ухмыльнулся Кэллахан.

Мак-Ни поморщился.

— Даже лев оставляет след. Вы же знаете, что невозможно без конца разрабатывать свой план, не вызывая подозрений у людей.

В мыслях Кэллахана проявилось презрение.

— Они не телепаты. Даже если бы они были таковыми, у нас есть Мощь. И вы не можете ее перехватить.

— Однако мы можем читать ваши мысли, — вставил словно Бартон. Его глаза сверкали. — Именно поэтому мы спутали некоторые ваши планы.

— Случайность, — сказал Кэллахан, махнув рукой. — Это никак не повлияло на наши долгосрочные планы. К тому же, вы можете читать лишь то, что находится выше сознательного порога осторожности. Мы думаем и о других вещах; помимо Завоевания. И — если уж мы идем на очередной шаг — то мы делаем его так быстро, как только возможно, чтобы снизить до минимума риск чтения его подробностей одним из предателей.

— То есть мы теперь предатели, — сказал Бартон.

Кэллахан взглянул на него.

— Вы предатели своей расы. После Завоевания мы займемся вами.

— Кстати, а что будут делать люди? — спросил Мак-Ни.

— Умирать, — ответил Кэллахан.

Мак-Ни потер лоб.

— Вы слепы. Если Болди убьет хотя бы одного человека, то это будет несчастье, и это известно. Это может сойти с рук. После двух или трех таких смертей появятся вопросы и догадки. Прошло немало времени с тех пор, как линчевали Болди, но стоит одному толковому человеку догадаться о происходящем, появится всемирная программа, которая уничтожит всех Болди. Не забывай, нас легко узнать. — Он прикоснулся к парику.

— Этого не случится.

— Вы недооцениваете людей. И всегда недооценивали.

— Нет, — сказал Кэллахан, — это неверно. Но вы всегда недооценивали Нас. Вы даже не знаете своих собственных способностей.

— Телепатические возможности не создают суперменов.

— Мы думаем не так.

— Ладно, — сказал Мак-Ни, — здесь мы не можем прийти к согласию. Может быть, нам удастся это сделать на чем-нибудь другом.

Бартон издал яростный звук. Кэллахан взглянул на него.

— Ты сказал, что понимаешь наш план. Если так, то ты знаешь, что его нельзя остановить. Люди, которых вы так боитесь, обладают лишь двумя сильными сторонами: численностью и техникой. Если смести технику, то Мы сможем объединиться, а это все, что нам нужно. Мы, конечно, не можем сделать это сейчас из-за атомных бомб. Как только мы объединимся и обнаружим себя — хлоп! Так…

— Взрыв был последней войной, — сказал Мак-Ни. — Она должна быть последней. Эта планета не переживет еще одну.

— Планета может пережить. И мы можем. Человечество не смогло бы.

— В Галилео нет секретного оружия, — сказал Бартон.

Кэллахан усмехнулся.

— А, значит вы следили за этой пропагандой, не так ли? Но множество людей уже верят в то, что Галилео превращается в угрозу. Когда-нибудь Модок или Сьерра сбросят бомбу на Галилео. Это сделаем не мы. Бомбардировку проведут люди, а не Болди.

— Кто пустил этот слух? — спросил Бартон.

— Будут и еще, много других. Мы посеем недоверие между городами — это долгосрочная программа плановой пропаганды. Она достигнет кульминации в новом Взрыве. Тот факт, что люди попадутся на такую чепуху, доказывает их врожденную неспособность править. Это не могло бы произойти в мире Болди.

Заговорил Мак-Ни:

— Новая война будет означать развитие средств подавления связи. Это будет вам на руку. Старый принцип «разделяй и властвуй». Пока радио, телевидение, вертолеты и скоростные авиалинии соединяют людей воедино, люди — единая раса.

— Вы это поняли, — сказал Кэллахан. — Когда человечество станет более уязвимым, мы сможем объединиться и выйти на сцену. Существует не так уж много настоящих гениев техники, вы же знаете. Мы их потихоньку устраняем. И это нам по силам — ведь используя Мощь, мы способны объединиться мысленно, не становясь физически уязвимыми.

— Если не считать Нас, — мягко заметил Бартон.

Кэллахан медленно покачал головой.

— Вы не убьете нас всех. Если вы меня сейчас зарежете, это ничего не изменит. Так случилось, что я координатор, но я не единственный. Конечно, вы можете отыскать некоторых из нас, но всех нас вы найти не сможете, и вы не сможете расшифровать наш код. Вот на чем вы проиграете, и всегда будете проигрывать.

Бартон со злостью раздавил окурок.

— Да. В этом мы можем проиграть. Но вы не выиграете. Вы не можете. Я давно предвидел грядущий погром. Если он произойдет, то будет оправдан, и я не буду сожалеть, уверенный, что он сметет и всех вас. Мы тоже погибнем, и вы будете довольны, зная, что своим эгоизмом вы уничтожили целые народы.

— Меня это мало волнует, — сказал Кэллахан. — Я всегда говорил, что ваша группа была ошибкой мутации. Мы действительно супермены — не страшащиеся занять свое место во Вселенной, в то время как вы довольствуетесь крохами, которые роняет со своего стола человечество.

— Кэллахан, — внезапно сказал Мак-Ни, — это самоубийство. Мы не можем…

Бартон выпрыгнул из кресла и встал, широко расставив ноги, яростно озираясь.

— Даррил! Не мечи бисер перед свиньями! Моему терпению есть предел!

— Пожалуйста, — сказал Мак-Ни, чувствуя себя бессильным и беспомощным. — Нам нужно помнить, что мы, во всяком случае, не супермены.

— Никаких компромиссов, — бросил Бартон. — Не может быть никакого примирения с этими волками. Волками — гиенами!

— Компромисса не будет, — сказал Кэллахан. Он поднялся, его львиная голова темным силуэтом вырисовывалась на фоне красного неба. — Я пришел повидать тебя, Мак-Ни, по одной-единственной причине. Вы не хуже меня знаете, что люди не должны подозревать о нашем плане. Оставьте нас в покое, и они ничего не заподозрят. Но если вы будете продолжать попытки помешать нам, вы просто увеличите опасность разоблачения. Тайная война не может вечно оставаться тайной.

— Если так, то ты видишь опасность, — сказал Мак-Ни.

— Глупец, — почти ласково сказал Кэллахан. — Неужели вы не видите, что мы сражаемся за вас? Оставьте нас в покое. Когда люди будут стерты с лица земли, это будет мир Болди. И вы сможете найти в нем свое место. Не говори мне, что ты никогда не думал о цивилизации Болди, цельной и совершенной.

— Я думал об этом, — признал Мак-Ни. — Но это не будет достигнуто вашими методами. Единственный выход здесь — постепенная ассимиляция.

— Иначе говоря, мы снова вольемся в людское племя? Иначе говоря, наши дети деградируют в волосатых людей? Нет, Мак-Ни. Ты не сознаешь своей силы, но, похоже, ты не сознаешь и своей слабости. Не мешайте нам. Иначе за любой возможный погром будете отвечать вы.

Мак-Ни взглянул на Бартона. Плечи его сгорбились. Он глубже забрался в кресло.

— В конце концов ты прав, Дэйв, — прошептал он. — Компромисса быть не может. Они параноики.

Губы Бартона расплылись в недоброй усмешке.

— Убирайся, — сказал он. — Я не хочу убивать тебя сейчас. Но я знаю, кто ты такой. Не забывай об этом. Ты не проживешь долго — даю слово.

— Ты можешь умереть первым, — тихо сказал Кэллахан.

— Убирайся.

Параноик повернулся и вышел на крыльцо. Теперь его фигура была видна внизу, прогуливающейся по дорожке. Бартон налил себе солидную порцию спиртного и выпил залпом.

— Я чувствую себя грязным, — сказал он. — Может быть, это освободит меня от мерзкого привкуса.

Мак-Ни неподвижно сидел в своем кресле. Бартон пристально посмотрел на темную фигуру.

«Что тебя гложет?» — подумал он.

«Хочется… хочется, чтобы уже сейчас был мир Болди. Земля — не место для него. Венера или даже Марс. Каллисто — где угодно. Место, где мы могли бы быть в мире. Телепаты не созданы для войны, Дэйв.»

«Однако вполне возможно, что это им не помешает.»

«Ты думаешь, что я слаб. Да, это так. Я не герой. Не крестоносец. К тому же, важнее всего микрокосм. Насколько мы можем рассчитывать на верность расе, если семья и личность должны жертвовать всем, что значит для них дом.»

«Паразиты должны быть уничтожены. Наши дети будут жить в лучшем мире.»

«Так говорили наши отцы. И где же мы?»

«Нас, по крайней мере, не линчевали. — Бартон положил руку на плечо Мак-Ни. — Продолжай работать. Ищи ответ. Код параноиков должен быть разгадан. Тогда я смогу уничтожить их — всех!»

Мысль Мак-Ни помрачнела.

«Я чувствую, что будет погром. Не знаю когда. Но наша раса еще не пережила свой самый тяжелый кризис. Он еще впереди. Он еще впереди.»

«Но и ответ будет найден, — подумал Бартон. — Я ухожу. Я должен найти того Болди у кочевников.»

«До свидания, Дэйв.»

Он проводил Бартона взглядом. Дорожка опустела. Теперь он ждал, когда из города вернутся Марианна и Алекса, и впервые в жизни он не был уверен, что они вернутся.

Сейчас они были среди врагов, потенциальных врагов, которые по одному слову могли перейти к казням и огню. Безопасность, за которую Болди мирно сражались из поколения в поколение, теперь ускользала из под ног. Через некоторое время Болди могли оказаться бездомными и лишенными друзей, как кочевники…

Слишком гибкая цивилизация ведет к анархии, а слишком жесткая падает под ураганными ветрами перемен. Человеческая норма произвольна; столь же произвольными были и границы. В децентрализованной культуре каждый социальный организм был в большей степени способен найти себе законное место, чем это было в течение тысячелетий. Денежная система основывалась на натуральном обмене, который, в свою очередь, опирался на навыки, гений и трудоемкость. Кому-то нравилась случайная жизнь рыбака на Калифорнийском берегу; его улов мог дать ему телевизор, разработанный в Галилео человеком, который увлекался электроникой — и при этом любил рыбу.

Это была гибкая культура, — но в ней имелись свои жесткие барьеры. Случались и промахи. После Взрыва антиобщественные элементы бежали от разбегающихся по Америке быстро растущих поселений в леса, где прощался индивидуализм. Здесь встречались разные типы. Бродяги и странствующие рабочие, кэджуны [cajuns] и кракеры [белые бедняки южных штатов], пайзанос и лодыри из притонов — недовольные, антисоциальные, и те, кто просто не смог приспособиться к любому виду городской жизни, даже к полудеревенским условиям нынешних городков. Некоторые бездельничали, некоторые бродили по дорогам мира, все еще зависящего от наземного транспорта, некоторые были трапперами и охотниками — ведь даже во время Взрыва на американском континенте оставались обширные лесные массивы.

Они ушли в леса. Те, кто с самого начала был лесным жителем, хорошо знали, как выжить, как ставить силки на птиц и ловушки на оленей и зайцев. они знали, какие ягоды собирать и какие коренья выкапывать. Остальные…

В конце концов они научились или погибли. Но сначала они искали то, что считали легким путем. Они стали разбойниками, нападавшими на объединяющиеся города и выносившими оттуда добычу — еду, выпивку и женщин. Они приняли возрождение цивилизации за ее гибель. Они собирались в банды, и атомные бомбы находили свои цели, и они умирали.

Через некоторое время больших групп кочевников не осталось. Единство стало небезопасным. Мало кто мог рассчитывать на соединение в сезоны северных климатических зон или в далеких районах более тропического пояса.

Их жизнь напоминала жизнь первопроходцев Америки и американских индейцев. Они постоянно кочевали. Заново учились пользоваться луком и дротиком — связи с городами они не поддерживали, и достать огнестрельное оружие было нелегко. Они крутились на отмелях потока технического прогресса — отчаянные смуглые лесные люди и их жены, гордые своей независимостью и своей способностью вырвать жизнь из дикости.

Им редко приходилось писать. Но они много разговаривали, и ближе к ночи, вокруг лагерных костров они пели старые песни — «Барбара Аллен», «Два ворона», «О, Сюзанна» и народные баллады, пережившие Парламенты и Сенаты. Если бы они ездили верхом, то они знали песни, основанные на ритме бега лошади; но в жизни они ходили пешком и знали маршевые песни.

Джесс Джеймс Хартвелл, вождь небольшой банды кочевников, наблюдал за приготовлением медвежатины на лагерном костре, и его раскатистый бас глушился и смягчался елями, смотревшими на лагерь из-за ручья. Его скво, Мэри, тоже пела, потом к ним присоединились и остальные — охотники и их жены — поскольку больше слово «скво» не несло в себе унизительного оттенка. Отношение кочевников к своим женам было более реалистическим вариантом средневекового рыцарства.

«Несите старый добрый рог, ребята,

и мы споем другую песню…»

За ручьем был мрак. Этим вечером они поздно нашли место для лагеря; их задержала охота на медведя, а потом пришлось долго искать свежую воду. Как всегда, когда племя было возбуждено, начались насмешки над Линкольном Коуди. Видимо, это было типично для любой группы — чувствовать ментальное различие или превосходство Болди, и компенсировать это насмешками над его очевидным физическим отличием.

И все же они никогда не связывали Линка с городскими Болди. Многие поколения телепатов уже носили парики. и даже сам Линк не знал, что был телепатом. Он знал, что был другим, и все. Он не помнил аварии вертолета, из обломков которого вытащила его детское тельце мать Джесса Джеймса Хартвелла; привыкший к племени, он вырос как кочевник, и был принят как таковой. Но хотя они воспринимали его, как одного из них, прозвище «кожаная голова» так и вертелось на языке — тут уж не до шуток.

Споем это, как мы пели это прежде,

в пятьдесят тысяч голосов…

(«Споем, как бывало, в пятьдесят тысяч голосов,

Пока мы шли по Джорджии…»)

В банде Хартвелла было двадцать три человека. Много поколений назад один из его предков воевал с Великой Республиканской Армией, и шел вместе с Шерманом. А современники того солдата, чья кровь тоже текла в жилах Хартвелла, носили серую форму Конфедерации и умерли на Потомаке. Сейчас уже двадцать три кочевника-изгоя, сброшенных со счетов цивилизации, сгрудились вокруг огня и жарили медведя, которого они убили копьями и стрелами.

Хор решительно взревел.

«Ура! Ура! Мы несем праздник,

Ура! Ура! Флаг, несущий людям свободу,

И мы хором поем от Атланты до моря,

Пока маршируем по Джорджии.»

На том месте, где была Атланта, остался лишь серый забытый шрам. Яркие чистые новые города усеивали Джорджию, и к морю и обратно, гудя, летали вертолеты. Великая Война между Штатами была воспоминанием, затуманенным более поздними обширными конфликтами. Но в этом застывшем северном лесу решительные голоса снова будили прошлое.

Линк потерся плечами о грубую кору дерева и зевнул. Сейчас он жевал мундштук разбитой курительной трубки и наслаждался кратким уединением. Но он мог ощущать — чувствовать — понимать обрывки мыслей, доносившихся до него от костра в лагере. Он не знал, что это были мысли, поскольку, как он полагал, Хартвелл и остальные могли чувствовать именно такие реакции. К тому же, как всегда эта связь слегка расстроила его, и он был рад, когда что-то подсказало ему, что приближалась Кэсси.

Она неслышно вышла из тени и села рядом с ним, стройная красивая девушка, на год моложе его, семнадцатилетнего. Они были женаты меньше года; Линк до сих пор удивлялся, что Кэсси могла полюбить его, несмотря на лысину и блестящий череп. Он провел пальцами по черным блестящим волосам Кэсси, наслаждаясь этим чувственным ощущением и тем, как они вились на его ладони.

— Устала, дорогая?

— Нет. Тебе плохо, Линк?

— Пустяки, — сказал он.

— Ты смешно себя вел с тех пор, как мы совершили налет на город, пробормотала она, взяв его смуглую руку и проводя указательным пальцем по мозолистой ладони. — Ты понимаешь, что, возможно, нам не следовало этого делать.

— Я не знаю, Кэсси, — он вздохнул, его рука обхватила ее талию. — Это третий набег за год…

— Ты не спрашивал у Джесса Джеймса Хартвелла?

— Думаешь, я должен?

— Что ж, тогда, — серьезно сказала Кэсси, — тебе лучше начать думать о нашем скором уходе. Джесс не любит отсутствия аргументов.

— Я тоже не люблю, — сказал Линк. — Может, набегов больше не будет, мы движемся на юг.

— Во всяком случае, мы набили брюхо, и это уже больше, чем было за канадской границей. Я никогда не видела такой зимы, Линк.

— Она была холодной, — признал он. — Но это не страшно. Разве что…

— Что?

— После набега мне хотелось побыть одному. И никому не мог сказать об этом. У меня было странное чувство. Словно голоса у меня в голове.

— Это сумасшествие. Или воображение.

— Я не «тронутый». Ты знаешь это, Кэсси.

— И ты не куришь траву безумия.

Она имела в виду марихуану, свободно росшую в отдаленных районах. Она старалась поймать его взгляд.

— Расскажи мне, как это происходит, Линк. Это плохо?

— Это ни хорошо, ни плохо. Все перепутано, вот и все. Это все равно, что сон, только я не сплю. Я вижу картинки.

— Какие картинки, Линк?

— Я не знаю, — сказал он, глядя в темноту, где бурлил и плескался ручей. — Потому что когда это происходит, то это наполовину не я. Мне становится холодно и жарко внутри. Иногда это похоже на музыку, звучащую в моей голове. Но когда мы последний раз напали на город, мне было очень плохо, милая Кэсси. — он поднял щепку и забросил ее подальше. — Я был как щепка, брошенная в воду. Все это со всех сторон навалилось на меня.

Кэсси нежно поцеловала его.

— Не думай об этом. У всех когда-нибудь путаются мысли. Теперь мы идем на юг, будет хорошая охота, и ты забудешь свои фантазии.

— Сейчас я не могу забыть их. С тобой мне лучше просто от того, что ты рядом. Я люблю запах твоих волос, милая. — Линк прижался лицом к прохладному темному облаку волос девушки.

— Ладно, тогда я их пока не буду стричь.

— Лучше не надо. У тебя должно быть достаточно волос для нас обоих.

— Ты думаешь, это меня волнует, Линк? Бун Карзон лыс, а между тем очень красив.

— Бун старый, ему около сорока. Поэтому-то он и лысый. У него была шевелюра, когда он был молод.

Кэсси вырвала немного мха и разложила его на голове Линка. Она улыбалась ему полу-насмешливо.

— Как тебе это? Во всем мире не найдешь никого с такими зелеными волосами. Теперь тебе лучше?

Он стряхнул мох, крепче прижал Кэсси и поцеловал ее.

— Хоть бы никогда с тобой не расставаться. Когда ты рядом, я не беспокоюсь. Это все из-за набегов.

— Я думаю, их больше не будет.

Линк посмотрел в дымку. Его лицо, покрытое загаром и морщинами из-за его трудной жизни, неожиданно нахмурилось. Он резко поднялся.

— Я предчувствую, что Джесс Джеймс Хартвелл планирует еще один.

— Предчувствуешь? — Она взволнованно посмотрела на него. — Может быть, это не так.

— Может быть, — с сомнением сказал Линк. — Только мои предчувствия в большинстве случаев очень точны. — Он взглянул на огонь. Расправил плечи.

— Линк?

— Он уже почти решил, Кэсси. Сидя и думая о еде, которую мы взяли в последнем городе. Его добыча действует на него. Я не собираюсь следовать за ним.

— Тебе лучше ничего не затевать.

— Я собираюсь поговорить с ним, — сказал Линк почти неслышно и двинулся в тень деревьев. Из освещенного огнем круга раздался вопросительный окрик, жуткое уханье совы, печальное и всхлипывающее. Линк понял интонацию и ответил карканьем ворона. У кочевников был свой особый язык, которым они пользовались на опасных территориях, поскольку единства племен не было, а некоторые были охотниками за скальпами. Было и несколько групп каннибалов, но этих дегенератов ненавидели и убивали все остальные при первой же возможности.

Линк вошел в лагерь. Его фигура была крупной, крепкой, мускулистой, его мощная грудь вздымалась под украшенной бахромой рубашкой из оленьей шкуры, которую он обычно носил, голый череп сейчас скрывала беличья шапка. Временные жилища были уже готовы, и представляли собой навесы, крытые листвой, дававшие минимум уединения; несколько скво уже деловито занимались шитьем. У костра Бешеба Хартвелл дожаривала мясо. Джесс Джеймс Хартвелл, похожий на быка великан с крючковатым носом и покрытой шрамами щекой, наполовину выбелившей его бороду, ел мясо и бисквит с приправой, макая его в зеленый черепаховый суп — часть добычи налета. На безукоризненно белой ткани перед ним были разложены икра, сардины, улитки, чау-чау, антипасто и другие деликатесы, которые он пробовал с помощью крохотной серебряной вилочки, утонувшей в его огромной волосатой руке.

— Садись, поешь, «кожаная голова», — загрохотал Хартвелл. — Где твоя скво? Она, должно быть, здорово проголодалась.

— Она сейчас придет, — сказал Линк. Он не знал, что Кэсси устроилась в кустарнике, держа в руке обнаженный метательный нож. Его мысли были сосредоточены на главаре, и он сейчас мог чувствовать то, что он называл предчувствием, и что было в действительности неразвитой телепатией. Да, Хартвелл думал о новом набеге.

Линк принял от Бешебы мясо. Оно не обожгло его мозолистые ладони. Он присел возле Хартвелла и впился в сочную мякоть. Его глаза не отрывались от лица бородатого человека.

— Теперь мы не в Канаде, — сказал он наконец. — Становится немного теплее. Даже здесь слишком холодно.

— Тогда мы займемся охотой. И скоро взойдет дикая кукуруза. У нас будет полно пищи.

— Передай мне бисквиты, Бешеба. Мг-м. Чем больше мы едим, Линк, тем толще мы будем к следующей зиме.

Линк показал на полотнище.

— От всего этого не потолстеешь.

— Так или иначе, это тоже неплохо. Попробуй эти рыбьи яйца.

— Да… тьфу! Где здесь вода?

Хартвелл засмеялся. Линк спросил:

— Летом мы направимся на север?

— мы еще не голосовали насчет этого. Я бы сказал «нет». По мне, так лучше отправиться на юг.

— Там больше городов. Небезопасно продолжать налеты, Джесс.

— Никто не сможет нас найти, если мы снова уйдем в леса.

— У них есть ружья.

— Ты испугался?

— Меня ничто не испугает, — сказал Линк. — Только я вроде как знаю, что ты думаешь о новом набеге. И прошу в этом на меня не рассчитывать.

Тяжелые плечи Хартвелла сгорбилась. Он потянулся за сардиной, не спеша съел ее, и потом повернул голову к парню. Его глаза были полуприкрыты.

— Трус? — Но он сказал это с вопросом, и драка еще не стала неизбежной.

— Ты мог видеть, как я ножом шел на гризли.

— Я знаю, — сказал Хартвелл, потерев белый шрам в своей бороде. Впрочем, парень может стать трусом. Я не говорю, что сейчас именно этот случай, пойми. Но все же, никто больше не пытается уклониться.

— В тот первый набег мы голодали. Второй — ладно, это можно понять. Но я не вижу смысла в набегах только для того, чтобы ты мог есть рыбьи яйца и червяков.

— Это не все, Линк. Мы взяли и одеяла. Такие вещи были нам нужны. Раз уж мы положили руку на несколько ружей…

— Слишком обленился, чтобы натянуть лук?

— Если ты напрашиваешься на драку, — медленно проговорил Хартвелл, то я могу сделать тебе одолжение. Иначе — заткнись.

— Хорошо. Но я ставлю тебя в известность, чтобы на меня в новых рейдах не рассчитывали.

В темноте рука Кэсси стиснула рукоять кинжала. Но Хартвелл неожиданно рассмеялся и швырнул кость Линку в голову. Парень увернулся и сердито посмотрел на него.

— Настанет день, когда с тебя начнет сваливаться пояс, и тогда ты иначе посмотришь на это, — сказал Хартвелл. — А сейчас забудь об этом. Зови эту свою скво и заставь ее поесть, она слишком тощая. — Он обернулся к лесу. — Кэсси! Иди сюда и попробуй этого рыбного супа.

Линк отвернулся, поправляя шапку. Теперь его лицо было менее мрачным, хотя по-прежнему задумчивым. Кэсси спрятала свой кинжал в ножны и вышла к костру. Хартвелл поманил ее.

— Садись, поешь это, — сказал он.

Атмосфера снова стала мирной. Больше трений не возникало, хотя Линк, Кэсси это знала, был готов к драке. Но добрый юмор Хартвелла служил защитой от всего, кроме прямых нападок. Он пустил по кругу добытую им бутылку виски — редкое удовольствие, поскольку племя могло перегонять спирт только во время оседлых периодов, что случалось нечасто. Линк выпил немного. Еще долго после того, как был потушен костер и раздался храп из-под соседних навесов, он, огорченный и напряженный, лежал без сна.

Что-то… кто-то… звало его.

Это было как одно из его предчувствий. Это было похоже на то, что он испытывал во время налетов. Это было как близость Кэсси, и все же в этом было странное, захватывающее отличие. Он чувствовал дружественность к этому странному зову, какого он еще никогда не испытывал.

Смутный и неопределимый житель глубин его сознания проснулся и ответил на зов родственного существа.

Через некоторое время он приподнялся на локте и сверху посмотрел на Кэсси. Ее лицо было наполовину скрыто густой чернотой ее волос. Он слегка коснулся их, мягких, живых и теплых. Потом бесшумно выскользнул из-под навеса и замер, оглядываясь по сторонам.

Слышался лишь шорох листьев и журчание ручья. Больше ничего. На земле были разбросаны пятна лунного света. Древесная крыса прошуршала в высокой траве. Воздух был очень холодным и бодрящим, его свежесть уколола щеки и глаза Линка.

И внезапно ему стало страшно. Он вспомнил древние сказания. Он вспомнил сказки своей приемной матери о человеке, который мог превращаться в волка, о Вендиго, летавшем, как ветер над пустынными лесами, о Черном Человеке, скупавшим души — темные бесформенные детские страхи превратились в реальный ночной кошмар. Он ножом убивал гризли, но еще никогда не стоял один среди ночного леса, а Зов бормотал в его сознании — безмолвно — и заставлял его кровь вскипать в пламенном отзыве.

Ему было страшно, но искушение было сильнее. Он повернул на юг и вышел из лагеря. Инстинктивная выучка сделала его шаг бесшумным. Он перешел ручей, не издав сандалиями ни единого звука на камнях, и поднялся по склону. А там, сидя на пне, его ждал человек.

Он сидел спиной к Линку, и не было видно ничего, кроме сгорбленных плеч и голого блестящего черепа. Линк испытал мгновенный сильный испуг, подумав, что сейчас человек обернется, и он увидит свое собственное лицо. Он тронул нож. В его мозгу хаотически нарастало смущенное движение.

— Привет, Линк, — сказал тихий голос.

Линк не издал ни единого звука, он знал это. Но темная фигура каким-то образом почувствовала его приближение. Черный Человек?..

— Я выгляжу черным? — спросил голос. Человек поднялся, обернулся. Он усмехался — нет, улыбался — и его лицо было темным и изможденным. Одежда на нем была городской.

Но он не был Черным Человеком. У него не было раздвоенных копыт. И теплая, искренняя дружественность, незаметно исходившая от самого его присутствия, успокаивала Линка, несмотря на его подозрения.

— Ты звал меня, — сказал Линк. — Я пытаюсь постичь это. Его глаза остановились на голом черепе.

— Меня зовут Бартон, — сказал человек. — Дэйв Бартон. — Он поднял что-то серое — скальп? — и тщательно приладил его себе на голову. Ухмылка его стала веселой.

— Без парика я чувствую себя голым. Но я должен был показать тебе, что я был… был… — Он искал слово, которое могло бы соответствовать телепатическому символу. — Что ты один из нас, — закончил он.

— Я не…

— Ты Болди, — сказал Бартон, — но ты не знаешь этого. Я могу прочитать это в твоих мыслях.

— Прочитать мои мысли? — Линк отступил назад.

— Ты знаешь, кто такие Болди? Телепаты?

— Конечно, — с сомнением сказал Линк. — Я слышал рассказы. Мы немного знаем о городской жизни. Слушай, — сказал он с новым подозрением, — как ты оказался здесь? Как…

— Я пришел сюда, разыскивая тебя.

— Меня? Почему?

Бартон терпеливо ответил:

— Потому что ты один из Нас. Я вижу, мне многое нужно тебе объяснить. Возможно, с самого начала. Итак…

Он говорил. Это было бы еще сложнее, не будь они оба Болди. Хотя Линк и был телепатически не обучен, он все же мог получать достаточно ментального подтверждения, чтобы прояснить вопросы в его сознании. А Бартон говорил о Взрыве, о жестком излучении — совершенно недоступно для понимания Линка, пока Бартон не использовал телепатический символизм — и, в основном, о том невероятном факте, что Линк не был просто безволосым уродом в своем племени. Есть и другие Болди, и их много.

Это было важно. Поскольку Линк ощутил сопричастность. Он немного чувствовал то теплое, глубокое понимание между телепатами, тесное единство расы, чувство принадлежности, которого он никогда не испытывал. Только сейчас, наедине с Бартоном в лесу, он почувствовал более искреннюю сокровенность, чем он ощущал когда-либо прежде.

Он схватывал все на лету. Он спрашивал. А через некоторое время так же поступил и Бартон.

— Набеги организовывал Джесс Джеймс Хартвелл. Да, я участвовал в них. Ты имеешь в виду, что вы все носите парики?

— Естественно. Это большая цивилизация, и мы принадлежим к ней. Мы часть общей картины.

— И… и никто не смеется над вами, что вы лысые?

— Я разве выгляжу лысым? — спросил Бартон. — Есть и недостатки. Но полно преимуществ.

— Ну и ну! — Линк глубоко дышал. — Люди… того же вида… такие как ты… — Он не мог найти слов.

— Обычные люди не всегда давали нам все шансы. Они немного боялись нас. Мы с детства учимся не пользоваться преимуществами нашего телепатического могущества против людей.

— Да, я понял. В этом есть смысл.

— Тогда ты знаешь, почему я пришел, не так ли?

— Я вроде могу это понять, — медленно сказал Линк. — Эти набеги… люди могут подумать, что в этом замешаны Болди… Я — Болди!

Бартон кивнул.

— Кочевники — это не страшно. Мы справимся с несколькими набегами. Но чтобы один из Нас был втянут в это — это плохо.

— Я сегодня ночью говорил Джессу Джеймсу Хартвеллу, что больше не буду принимать участия в набегах, — сказал Линк. — Он не будет заставлять меня.

— Да… Так лучше. Слушай, Линк. Почему бы тебе не пойти со мной домой?

Годы привычки заставили Линка задуматься.

— Мне? Идти в город? Мы этого не делаем.

— Вы?

— М-мм… кочевники. Я не кочевник, да? Черт возьми, это… — он потер челюсть. — У меня все перемешалось, Бартон.

— Скажу, зачем. Пойдем сейчас со мной, и ты посмотришь, как тебе понравится наша жизнь. Тебе никогда не обучали использовать свои телепатические способности, так что ты как полуслепой. Посмотри на обстановку и тогда решай, что ты хочешь делать.

Едва не упомянув о Кэсси, Линк замолчал. он боялся, что если заговорит о ней, то Бартон снимет свое предложение. И, кроме всего, он же не собирается оставить Кэсси навсегда. Это займет лишь неделю или две, а потом он сможет вернуться к племени.

Если бы он только мог взять Кэсси с собой…

Нет. Ему почему-то было стыдно от того, что он, Болди, женился на женщине из кочевников. Хотя он конечно гордился Кэсси, да. Он бы никогда ее не оставил. Это только…

Он был одинок. Он был ужасающе, ослабляюще одинок, и то, что он уловил в мыслях Бартона и словах Бартона, придало ему непреодолимую силу. Мир, к которому он принадлежал, никогда не назовет его «кожаной головой», где он никогда не почувствует преимущества бородатых мужчин племени. Собственный парик.

Всего на несколько недель. Он не мог упустить шанс. Он не мог! Кэсси будет ждать его возвращения.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Я готов идти прямо сейчас. О'кей?

Но Бартон, читавший мысли Линка, поколебался прежде чем ответить.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Пойдем.

Три недели спустя Бартон сидел в солярии Мак-Ни и устало прикрывал глаза рукой.

— Линк женат, ты знаешь, — сказал он, — на девушке из кочевников. Он не знает, что нам это известно.

— Это имеет какое-нибудь значение? — спросил Мак-Ни. Он выглядел очень усталым и озабоченным.

— Думаю, нет. Но мне казалось, что из-за Алексы об этом лучше не упоминать.

— У нее своя голова на плечах. И сейчас она тоже должна уже знать, что Линк женат. Она неделями занималась с ним телепатическим тренингом.

— Я заметил это, когда вошел.

— Да, — сказал Мак-Ни, потерев лоб. — Вот почему мы говорим вслух. Телепатические беседы отвлекают Линка, когда их несколько; он все еще не освоил избирательность.

— Как тебе этот парень?

— Он мне нравится. Он не… совсем такой, как я ожидал.

— Он вырос среди кочевников.

— Он один из Нас, — оборвал Мак-Ни.

— Нет симптомов паранойи?

— Определенно нет. Алекса подтверждает это.

— Хорошо, — сказал Бартон. — Это придает мне уверенности. Я боялся только этого. А что до девушки-кочевницы, то она не один из Нас, и мы не можем позволить себе ослаблять расу смешанными браками с людьми. Это было аксиомой еще со времен Взрыва. Мне кажется, если Линк женится на Алексе, или на какой-нибудь девушке-Болди, то это к лучшему, и мы можем забыть о прежних затруднениях.

— Это уже ее дело, — сказал Мак-Ни. — Были еще набеги кочевников?

— Нет. Но это наименьшая из моих проблем. Сергей Кэллахан исчез. Я не могу его отыскать, а мне бы этого хотелось.

— Только чтобы убить его?

— Нет. Он должен знать других ключевых параноиков. Я хочу вычерпать из него эту информацию. Он не может постоянно держать свое сознание затуманенным — и если я хоть раз застану его там, где хочу, то у него останется мало секретов.

— Наша битва обречена на проигрыш.

— Разве?

— Я еще не могу сказать, — сказал Мак-Ни с приглушенной силой. — Я даже не могу себе позволить думать о проблеме. Я… этот способ сработает. Есть загвоздка, единственное уравнение, которое должно быть решено. Но не сейчас. Потому что в тот момент, когда я решу его, мои мысли смогут быть прочитаны. Я должен сначала проработать все мелкие детали. Потом…

— Да?

Улыбка Мак-Ни была горькой.

— Я не знаю. Я найду ответ. Я никогда не был ленив.

— Если бы мы смогли пробить их Мощь, — сказал Бартон. — Если бы только мы смогли перехватить код параноиков…

— О, — сказал Мак-Ни, — если бы у нас был собственный шифр…

— … не поддающийся расшифровке…

— Что не может быть достигнуто механическим путем. Ни один шифр не сработал бы, поскольку нам пришлось бы помнить ключ, а наши мысли могли бы быть прочитаны параноиками. Я хочу на время забыть об этом, Дэйв. Детали да. А сама проблема… Я… могу решить ее раньше, чем буду готов.

— Параноики вовсю работают, — заметил Бартон. — Их пропаганда ширится. Разговоры о секретном оружии Галилео не смолкают.

— Жители Галилео еще не выступили с опровержением?

— Все не так просто. Нельзя вставать на дыбы из-за кампании слухов. Это, Даррил, то самое, что может вызвать бурю. Можно сражаться с человеком или явлением, но нельзя сражаться с ветром. Ветром, который нашептывает.

— Но атомные бомбы! Во всяком случае…

— Я знаю. Как всегда, какая-нибудь горячая голова в один прекрасный день испугается настолько, чтобы начать действовать. Он скажет: «У Галилео есть секретное оружие. Наша безопасность под угрозой. Они собираются напасть на нас.» И тем самым ускорит события. Потом будут и другие инциденты.

— И мы будем в центре событий. Мы не можем сохранять нейтралитет. Я думаю, Дэйв, рано или поздно будет погром.

— Мы переживем его.

— Ты так думаешь? При том, что рука каждого обыкновенного человека будет готова нанести удар по телепату — мужчине, женщине, ребенку? Пощады не будет. Нам нужен другой мир, новый мир…

— С эти придется подождать до тех времен, когда у нас будут звездолеты.

— А тем временем мы живем в долг. Может быть, было бы лучше раствориться среди людей.

— Регресс?

— Ты действительно так думаешь? Мы вроде единорога в лошадином табуне. Мы не можем рисковать использовать рог для своей защиты. Нам приходится прикидываться лошадьми.

— Лев и единорог, — сказал Бартон, — дрались за корону. Ладно, Кэллахан и его параноики — это лев, конечно. Но корона?

— Очевидно, — сказал Мак-Ни, — это должна быть власть. Два доминирующих вида не могут сосуществовать на одной и той же планете, или даже в одной системе. Люди и телепаты не могут поровну поделить власть. Мы уступаем новому. В конце концов мы придем к цели, поставленной Кэллаханом, но другим путем. Но не путем вырождения и подчинения людям! Наше оружие естественный отбор. За нас — биология. Если бы мы только могли прожить в мире с людьми, пока…

— …не выживем их из городов, — закончил Бартон.

— Поэтому люди не должны подозревать, что лев и единорог сражаются. И за что они сражаются. Ведь стоит им узнать, мы не переживем погром. Спасения не будет. Наша раса слаба из-за окружения и приспособления.

— Меня тревожит Кэллахан, — неожиданно сказал Бартон. — Я не знаю, что он замышляет. Со временем я узнаю, но может оказаться слишком поздно. Если он что-то начнет, то это будет трудно остановить…

— Я продолжу работу, — пообещал Мак-Ни. — Возможно, я скоро смогу тебе что-то дать.

— Надеюсь. Ладно, сегодня вечером я лечу в Сент-Ник. Якобы чтобы проверить тамошний зоопарк. На самом деле у меня есть другие причины. Может быть, мне удастся поймать след Кэллахана.

— Я провожу тебя до поселения. — Мак-Ни вместе с Бартоном направился к выходу. Они вышли на теплый весенний воздух, оглянувшись сквозь прозрачную стену на телевизор, возле которого сидели Алекса и Линк. Бартон сказал:

— Во всяком случае, они не взволнованы.

Мак-Ни засмеялся.

— Она отсылает свою статью в «Рекордер». Алекса специалист по сердечным проблемам. Надеюсь, ей никогда не придется решать собственные!

— …если ты его любишь, говорила в микрофон Алекса, — выходи за него замуж. И если он любит тебя, то не будет возражать против психологических тестов и сопоставления листков баланса. Вы выбираете спутника на всю жизнь, и вы оба должны прочитать контракт перед тем, как его подписать. Она напоминала кота с вымазанными сливками усами. — Но всегда помните, что любовь — это самая важная вещь в мире. Если вы это признаете, то в ваших сердцах всегда будет весна. Удачи вам, Творящие Чудо!

Она нажала выключатель.

— Тридцать, Линк. Моя работа на день сделана. Это единственная работа, которую может найти Болди — редактор по сердечным делам в телегазете. Думаешь, тебе это понравится?

— Нет, — сказал Линк. — Это не… это не моя дорога.

Он был одет в синюю шелковую рубашку и более темные синие шорты, короткий коричневый парик покрывал его череп. Он еще не привык к нему и постоянно неловко трогал его.

— Ты не совсем правильно выразился, — сказала Алекса. — Я знаю, что ты имел в виду, и это важнее, чем грамматическая конструкция. Еще урок?

— Пока не надо. Я быстро устаю. Так или иначе, но говорить — более естественно.

— Возможно, ты найдешь это обременительным. Личные окончания — «ты говоришь», «он говорит» — телепатически ты не используешь эти пережитки.

— Пережитки?

— Конечно, — сказала Алекса. — Из латинского. Римляне не использовали местоимений. Просто amo, amas, amant, — она пояснила мысленно, а окончания дают нужное местоимение. Nous, vous и ils заменены теперь на «мы», «вы» и «они». Так что окончания не обязательны. Если ты общаешься с телепатом из Швейцарии, то ты можешь удивиться, что он думает о девушке, как об этом. Но ты будешь знать, что это значит для него, а этого бы не было, если бы вы общались устно.

— Это очень сложно, сказал Линк. — Хотя я понимаю сам подход. То объединение, которое мы испытали прошлой ночью, было… — он подыскивал слова, но Алекса ухватила смысл по его мыслям.

— Я знаю. Возникает сокровенность, и такая чудесная. Ты знаешь, мне никогда не было плохо оттого, что приспосабливалась. Я точно знаю, как я сочетаюсь с жизнью Марианны и Даррила, и как они меня ощущают. Я знаю, к чему принадлежу.

— Это должно быть приятным чувством, — сказал Линк. — Впрочем, я почти испытываю его.

— Конечно. Ты же один из Нас. После того, как ты полностью овладеешь телепатией, ты вообще перестанешь в этом сомневаться.

Линк наблюдал за игрой света на бронзовых локонах Алексы.

— Я понимаю, что принадлежу к таким же людям, как ты.

— Не жалеешь, что пришел с Дэйвом?

Он посмотрел на свои руки.

— Я не могу сказать тебе, Алекса. Я не могу сказать тебе, как это прекрасно. Всю мою жизнь я был заточен во тьме, думал, что я урод, никогда не был в себе уверен. Потом все это… — Он показал на телевизор. Волшебные чудеса, вот что это. И все остальное.

Алекса поняла, о чем он думал. Вместе с ним она чувствовала опьяняющее возбуждение изгнанника, возвращающегося к собратьям. Даже телевизор, знакомый символ ее работы, приобретал новое очарование, хотя это была стандартная модель с двумя экранами — верхний для срочных новостей, нижний — для круглосуточной газеты, которая принималась, записывалась на пленку и впоследствии была доступна для справок. Кнопки позволяли выбрать публикацию, а ручки настройки позволяли сфокусироваться на страницах, иллюстрациях или на печатном тексте. Формат, конечно, соответствовал значимости новостей. Большой скрытый экран, занимавший всю стену в одном конце комнаты, использовался для показа пьес, концертов, фильмов и мультфильмов. Но чтобы испытать дополнительное удовольствие от ощущений вкуса, запахи и прикосновения, нужно было идти в театры; такое специальное оборудование было все еще слишком дорогим для среднего дома.

— Да, — сказала Алекса, — ты один из Нас. И ты должен помнить, как важно будущее расы. Если ты останешься здесь, то ты не должен делать ничего, что может повредить Нам.

— Я помню, что ты мне говорила о п-параноиках, — кивнул Линк. — Я думаю, они что-то вроде каннибалов среди кочевников. Законная добыча для любого. — Он потрогал парик, отошел к зеркалу и поправил его.

— Там, на улице, Марианна, — сказала Алекса. — Подожди меня, Линк; я скоро вернусь.

Она вышла; Линкольн, неловко проверяя свое вновь осознанное могущество, чувствовал ее мысль, тянущуюся к полной, красивой женщине, прогуливавшейся среди цветов, вооруженной перчатками и лейкой.

Он побрел к клавилюксу и одним пальцем ткнул кнопку настройки. Тот запел:

«В веселом месяце мае,

Когда набухали зеленые почки,

Юный Джемми Гроув лежал при смерти

От любви к Барби Аллен.»

Нахлынули воспоминания о Кэсси. Он загнал их в тень, вместе с кочевниками и бродячей жизнью, которую так хорошо знал. Это больше не было его жизнью. Кэсси — с ней все будет в порядке. Как-нибудь он пойдет за ней, и приведет ее сюда жить среди Болди. Только… только она не была Болди. Она не была как Алекса, например. Она, конечно, ни в чем ей не уступала; но эти разговоры о будущем расы… Теперь бы он женился на женщине-Болди и его дети были бы Болди…

Но он уже был женат. К чему все эти мысли? Брак у кочевников ничего не значил для жителей городов, конечно, но, все-таки, все эти ментальные общие круги были чем-то вроде полигамии.

Ладно, он взберется на холм, раз уж подошел к нему. Сначала ему надо было овладеть этой телепатией. У него получалось, но медленно, поскольку он не был воспитан с детства, как другие Болди. Скрытая сила должна была быть разбужена и направлена — не как учат ребенка, а с поправкой на зрелость Линка и его способность видеть и понимать цель.

Вошли Марианна и Алекса. Старшая женщина сняла свои холщовые рукавицы и смахнула с румяных щек капли пота.

— Привет, Линк, — сказала она. — Как дела?

— Средне, Марианна. Ты могла бы попросить меня помочь тебе на улице.

— Мне нужны упражнения. Я сегодня потеряла три фунта веса, споря с этим вымогателем репы Гатсоном там, в магазине. Знаешь, сколько он просит за свежий плод хлебного дерева?

— А что это такое?

— Лови, — Марианна сформировала ментальный образ, включающий внешний вид, вкус и ощущение на ощупь. Алекса вмешалась в их общение, добавив запах фрукта. У Линка были свои собственные стандарты для сравнения, и за минуту он усвоил целое понятие; теперь он безошибочно узнает этот фрукт. Марианна задала ему быстрый мысленный вопрос. Линк ответил.

В город (Даррил Мак-Ни) через окно (прошло десять минут).

— Несколько путано, — сказала Марианна, — но смысл я поняла. Он должен скоро вернуться. Я собираюсь поплавать. Может я сделаю несколько сандвичей?

— Отлично, — сказала Алекса. — Я помогу. Линк знает о ловли форели больше, чем кто-нибудь другой из моих знакомых, он только не знает, что такое искусственная мушка.

— Я просто намечаю поймать рыбу, — сказал Линк. — Достаточную, чтобы поесть. Много раз я ловил рыбу через полыньи во льду, чтобы не голодать.

Позже, вытянув свое смуглое мускулистое тело на береговом песке проточного пруда, он наслаждался теплыми лучами солнца и наблюдал за Алексой. Стройная и привлекательная в своих белых шортах и купальной шапочке, она неумело пыталась забросить удочку, а Мак-Ни с трубкой в зубах работал, уютно устроившись под склоняющимся к воде навесом из ветвей. Марианна безмятежно поедала сандвичи и с большим интересом наблюдала за действиями коммуны муравьев. В воздухе висело глубокое не требующее слов товарищеское чувство семьи и расы, связь, которая потянулась и коснулась Линка, и затянула его в свою дружественную сердцевину.

«Вот это чувство, — подумал он. — Здесь я свой».

И разум Алексы ответил ему с тихой уверенностью:

«Ты один из Нас».

Месяцы теперь быстро текли для Линка, иногда нарушаемые случайными визитами Дэйва Бартона, который становился все беспокойнее по мере того, как зелень покрывала деревья и кусты, земли и лозу, как весна уступала место лету, да и оно уже клонилось к недалекой осени. Теперь он редко думал о кочевниках. В их маленькой группе царило что-то вроде молчаливого взаимопонимания, он смутно ощущал, что Алекса многое знает о его прошлом, но никогда не заговорит о Кэсси первой. Он не сомневался, что она начинает любить его. Да и в том, что он любит ее, он не слишком сомневался. Кроме того, Алекса была такой же, как он, чего не было у Кэсси.

Но он все равно мечтал о Кэсси. Иногда даже среди своего народа он чувствовал себя одиноким. В такие минуты он страстно желал завершить свое телепатическое обучение и присоединиться к Бартону в его борьбе с параноиками. Бартону не терпелось заполучить Линка в союзники, но он остерегался идти слишком широкими шагами.

— Параноики не дураки, — говорил он Линку. — Их нельзя недооценивать. Я прожил так долго лишь потому, что я опытный охотник для большой охоты. Моя реакция лишь чуть-чуть быстрее, чем у них, и я всегда стараюсь завести их в такое положение, где телепатия бессильна. Если параноик оказался в глубокой яме, он может узнать, что ты собираешься завалить его грудой камней — но помешать тебе он не сможет.

— Есть какие-нибудь новости о Кэллахане? — спросил Мак-Ни.

— Ни одного слова за несколько месяцев. Есть какой-то план — может быть, мощный всплеск пропаганды, может быть — убийства ведущих ученых. Я этого не знаю. Ни в одном сознании я не смог прочитать правильных ответов. Но я думаю, что скоро что-то должно открыться; я уже столько узнал. Мы должны быть готовы к этому. Мы должны разгадать их код — или заполучить свой собственный. Все по-прежнему, Даррил.

— Я знаю, — сказал Мак-Ни. Он пристально смотрел в пустынное синее небо. — Я мало о чем могу говорить или даже думать. Да, все по-прежнему.

— Но ты не ошибся? Через несколько недель ты должен вернуться в Ниагару.

Заговорил Линк:

— Послушай, а этот код… Я думал об этом, у кочевников есть что-то вроде кода. Вроде этого… — он изобразил крики нескольких животных и птиц. — Мы знаем, что они значат, но больше никто этого не знает.

— Кочевники не телепаты. Если бы они были таковыми, то это твой код недолго оставался бы в тайне.

— Кажется, ты прав. Но все равно, мне бы так хотелось разбить параноиков.

— У тебя будет шанс сделать это, — сказал Бартон. — Но, между тем, задача Даррила — найти для нас новое оружие.

Бартон встал, нахмурившись.

— У меня есть дела на юге. Я встречусь с тобой, когда вернусь, Даррил. Ты все же позаботься о себе. Если эта затея — что бы там ни замышлялось — должна скоро выплыть наружу, не рискуй. Ты жизненно важен для Нас, значительно больше, чем я сам.

Кивнув Линку, он вышел. Мак-Ни смотрел в пространство. Линк поколебался, послал вопросительную мысль и встретил рассеянный отказ. Он спустился вниз.

Алексы нигде не было. В конце концов он пошел в сады по дороге к ручью. Заметив яркое пятно, он направился к нему.

Алекса сидела на скале, ее легкий спортивный костюм был расстегнут, чтобы дать легкому бризу освежать ее кожу. Было так жарко, что она сняла свой парик, и ее блестящий голый череп смотрелся нелепо и несовместимо с ее искусственными ресницами и бровями. Линк впервые видел ее без парика.

Мгновенно, только он об этом подумал, она обернулась и стала надевать парик. Но вдруг ее рука остановилась. Она полувопросительно посмотрела на него, а потом в ее глазах появились боль и понимание.

— Надень его, Алекса, — сказал Линк.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Зачем — теперь?

— Я… это не…

Алекса пожала плечами и водрузила парик на место.

— Это было… странно, — сказала она, намеренно произнося это вслух, словно не хотела позволить своей мысли ускользнуть в каналы телепатической сокровенности, где обида может так легко ранить. — Я настолько привыкла к тому, что Болди — безволосы. Я никогда прежде не думала, что это зрелище может… — она не закончила мысль вслух. Через мгновение она сказала: Ты, должно быть, был очень несчастлив среди кочевников, Линк. Даже более несчастен, чем ты сознаешь. Если ты был воспитан в неприятии вида голого черепа в такой степени…

— Этого не было, — слабо протестовал Линк. — Я не… ты не должна думать…

— Все в порядке. Ты не можешь изменить настолько глубоко укоренившиеся в тебе реакции. Когда-нибудь каноны красоты изменятся. Отсутствие волос будет цениться. Сегодня этого нет, и, конечно, этого нет у человека с твоим психологическим фоном. Тебя, должно быть, заставляли очень остро чувствовать, что ты стоишь ниже из-за своего голого черепа.

Линк стоял, чувствуя себя неловко, не имея сил отрицать мысль, столь живо вплывавшую в его сознание, сгорая от стыда и страха из-за сознания, что она настолько же ясно, как и он сам, видела отвратительную картинку ее голого черепа в его понимании. Словно он поднес к ее лицу кривое зеркало и сказал вслух:

— Вот как ты выглядишь для меня.

Как будто он ни за что дал ей пощечину насмешкой на ее… ненормальностью.

— Брось, — сказала Алекса, улыбаясь немного потрясенно. — Ты ничего не можешь с этим поделать, если голый череп… беспокоит тебя. Забудь об этом. Это не то, чтобы мы были ж-женаты или… что-то в этом роде.

Они молча смотрели друг на друга. Их мысли соприкоснулись и отпрянули, и снова соприкоснулись, прощупывая, думая о легких вещах, перескакивая с одного на другое так робко, словно прыгали по льдинам, способным уйти под воду под тяжестью полной концентрации мысли.

«Мне казалось, что я люблю тебя… возможно, это так…»

«Да, я тоже… но теперь невозможно…»

(неожиданный яростный протест)…

«Нет, это невозможно, между нами не будет справедливости… как между обычными людьми… мы всегда будем помнить эту картину, как я выглядел»

(резкое удаление из памяти)…

(агонизирующее отрицание этого)…

«Нет, это нельзя изменить… всегда между нами… слишком глубоко укоренилось… и кроме того Кэс…»

(внезапное мгновенное закрытие обоих умов, прежде чем мысленный образ успел сформироваться).

Алекса поднялась.

— Я иду в город, — сказала она. — Марианна у парикмахера. Я… я сделаю себе завивку.

Он беспомощно поглядел на нее, неохотно отпуская ее, хотя он знал не хуже чем она сама, как многое было обсуждено, взвешено и сброшено со счетов в последний момент безмолвной речи.

— До свидания, Алекса, — сказал он.

— До свидания, Линк.

Линк еще долго стоял и смотрел на дорогу после ее ухода. Он должен был уйти. Он не был здесь своим. Даже если после этого была бы возможность близость с Алексой, он знал, что не может оставаться. Они были… ненормальны. Теперь он бы более ясно видел их голые черепа, презренное, вызывающее смех отсутствие волос, которое он так не любил в себе, чем парики, которые они носили. Каким-то образом он до нынешнего момента не осознавал столь полно…

Все же он не может уйти, не сказав Даррилу. Медленно, с трудом передвигая ноги, он повернул обратно к дому. Подходя к боковому газону, он послал вперед неуклюжую вопросительную мысль.

Что-то ответило ему из лаборатории в подвале, подозрительная, странная, волнующая вибрация на миг прильнула к его сознанию и отпрянула. Это не был Мак-Ни. Это был… чужой.

Мак-Ни стал спускаться к двери подвала. Внизу он остановился, пытаясь разобраться в путанице ощущений после того, как он растопырил мысленные пальцы. Дверь была открыта. Мак-Ни лежал на полу с погасшим сознанием, кровь текла из раны у него в боку.

«Чужой?»

«Кто?..»

«Сергей Кэллахан.»

«Где?..»

«Спрятался. Вооружен.»

«Я тоже», — подумал Линк, сжав в руке кинжал.

«Ты неопытный телепат. В схватке ты не можешь победить.»

Возможно, это было правдой. Телепатия у Болди заменяла предвидение. Любой Болди мог предугадать и победить любого обыкновенного человека, а Линк еще не был достаточно телепатически натренирован.

Он неловко разведывал. И неожиданно узнал, где находится Кэллахан.

За дверью. Откуда он мог ударить Линка в спину, когда парень войдет в лабораторию. Он не ожидал, что неопытный Болди не обнаружит его засаду, пока не станет слишком поздно, и как только Линк прочувствовал ситуация, он попытался вырваться.

Линк всем весом навалился на панель, прижимая дверь обратно к стене. Кэллахан оказался в ловушке. Беспомощно зажатый между двумя металлическими пластинами — стеной и дверью, — он пытался отжаться, вывернуться на свободу. Его рука, сжимавшая кинжал, змеей выскользнула наружу. Линк выронил свое оружие, прижался спиной к двери и покрепче уперся ногами. Дверная коробка давала ему отличную опору. Вены вздувались на лбу, пока он удерживал, прижимал, и сдвигал дверь изо всех своих сил.

Что однажды сказал Дэйв Бартон? «Убивай их с помощью механизмов…»

Это и был механизм — один из древнейших. Рычаг.

Неожиданно Кэллахан закричал. Его агонизирующая мысль молила о милосердии. (Через мгновенье его силы иссякнут), — молил он.

— Нет… не убивай меня!

Его силы иссякли.

Линк расправил тяжелые плечи. И был еще один мысленный ужасающий крик Кэллахана, еще более агонизирующий, чем издаваемые им звуки, и Линк позволил двери медленно отойти от стены. Вместе с ней сползло и тело. Линк подобрал свой кинжал, умело им воспользовался и обернулся к Мак-Ни.

На полу растекалась лужа крови, но Мак-Ни был все еще жив. Кэллахан не успел завершить свое дело.

Линк занялся оказанием первой помощи.

Так это произошло.

Было уже за полночь. В лаборатории в подвале Мак-Ни вытянулся в своем кресле, морщась от давления повязок на ребрах. Он моргал от света люминесцентных ламп, вздыхал и тер лоб.

Его рука замерла над блокнотом. Уравнение не сходилось. Он до сих пор не был вполне готов думать об этом.

Но работа близилась к завершению. Она должна была, наконец, дать Болди оружие против параноиков. Они не могли перехватывать код секретного диапазона параноиков, но они могли…

Еще нет. Пока нельзя думать об этом.

Даже Линк помог, сам того не подозревая, одним из своих предложений. Мимикрия. Да, таков был один из ответов. Параноики не могли даже подозревать…

Еще нет.

Ладно, Линк ушел к своему племени кочевников и своей кочевнице-скво. В конце концов, психологическая установка, внесенная в мозг мальчика, оказалась сильнее, чем сильные расовые связи. Это плохо, ведь Линк обладал кое-чем, чего не было у многих Болди — прирожденная твердость, умная сила, которая могла здорово пригодиться в грядущие темные дни.

Темные дни, которые еще можно было оттянуть, если…

Марианна спала. Мак-Ни отогнал от нее свои мысли. После многих лет брака, они были настолько чувствительны друг к другу, что ее могла разбудить даже эта случайная мысль. И до тех пор, пока она не заснула, он не решался думать о конечной задаче. Между Болди не может быть секретов.

Но это должно было оставаться в секрете — единственном секрете, который должен был дать Дэйву Бартону оружие против параноиков. Это был неразгадываемый шифр, который Мак-Ни искал уже два года.

Это был секретный способ связи для Болди.

Сейчас. Работать быстрее. Работать быстрее!

Перо Мак-Ни ускорило свой бег. Он кое-что поправил в стоявшей перед ним машине, тщательно приладил несколько контактов и стал следить за нарастающим потоком энергии. Через некоторое время что-то появилось из маленького проема на одном конце машины: тонкая паутина проводов с несколькими плоскими изогнутыми приспособлениями. Мак-Ни снял парик, пристроил на голове шапочку из проводов и снова натянул парик. Взглянув в зеркало, он удовлетворенно кивнул.

Машина теперь непрерывно производила эти шапочки для связи, достаточно было лишь загружать в нее сырье. Матрица, схема, была встроена в машину и в результате выдавала устройство связи, легко скрываемое под париком, которое, возможно, в конце концов будет носить каждый обыкновенный Болди. А что до сути устройства…

Нужно было отыскать секретное устройство связи вроде не поддающейся перехвату длины волны параноиков. Сама телепатия — это просто трехфазное колебание электромагнитно-гравитационной энергии, выделяемой специфическим коллоидом человеческого мозга. Но телепатия, как таковая, может быть принята любым чувствительным мозгом, находящимся в связи с передающим.

Весь фокус был в том, чтобы найти искусственный способ передачи. Мозг, определенным образом возбужденный электрической энергией, выдаст электромагнитно-гравитационную энергию, которую не сможет принять никто, кроме телепатов, поскольку приборов, настроенных на этот диапазон, просто нет. Но когда параноики получат такие сигналы, без дешифрующей помощи одной из шапочек Мак-Ни они не смогут уловить в этом кода.

Потому что они будут слышать — ощущать — лишь помехи.

В этом и заключался камуфляж. Волны маскировались. Они прятались в волновом диапазоне, которым никто не пользовался, поскольку тот был слишком близок к каналам радиосвязи, который использовали тысячи вертолетов. Для этих раций пять тысяч мегагерц были нормальной частотой; пятнадцать тысяч казались безвредным гармоническим шумом, и устройство Мак-Ни просто добавляло помеховых шумов к этой гармонической интерференции.

Конечно, пеленгаторы могли принять сигналы и засечь их — но вертолеты, как и Болди, были разбросаны по всей стране, и сама раса много путешествовала, как по необходимости, так и по желанию. Параноики могли бы установить, что пятнадцать тысяч мегагерц излучают проволочные шлемы — но с чего бы им этим заниматься?

Это была своего рода имитация шифра кочевников, подражающих крикам птиц и зверей. Новичок в лесу не усмотрел бы языка в крике или вое — так и параноики не станут искать секретные сообщения в том, что на их взгляд было лишь помехами.

Итак, эти легкие, сетчатые, легко скрываемые шлемы наконец решили проблему. Источником энергии станет автоматический перехват свободной энергии, незаметный отток с ближайшего электрогенератора, а сама машина, изготавливавшая шлемы, была закрыта надолго. Никто, кроме самого Мак-Ни не знал даже принципов новой системы связи. И если машина будет хорошо охраняться, то параноики никогда не узнают больше, чем знает сам Бартон, о том, что заставляет устройство работать. Бартон оценит его эффективность, и этого достаточно. Список необходимых расходных материалов был выгравирован на питающем бункере; больше ничего не требовалось. Так что Бартон не будет знать никаких секретов, которые он мог бы неумышленно выдать параноикам, поскольку все эти секреты были внутри машины и еще в одном месте.

Мак-Ни снял свою шапочку и положил ее на стол. Выключил машину. Затем быстро уничтожил формулы и следы записей и исходных материалов. Он написал краткую записку для Бартона, объясняя все необходимое.

После этого времени уже не оставалось. Мак-Ни откинулся в кресле, его простое усталое лицо ничего не выражало. Он не был похож на героя. И только тогда он перестал думать о будущем расы Болди, и о том, что другим местом, где таился секрет, был его мозг.

Когда его руки ослабили повязку на ребрах, он подумал о Марианне. И когда его жизнь стала утекать вместе с кровью из открывшейся раны, он подумал: «Как бы я хотел сказать тебе „Прощай“, Марианна. Но я не должен трогать тебя, даже в своих мыслях. Мы слишком близки. Ты можешь проснуться, и…»

«Я надеюсь, что тебе не будет слишком одиноко, моя дорогая…»

Он возвращался. Кочевники не были его народом, но Кэсси была его женой. И из-за этого он предал свою расу, предал, возможно, само будущее, и следовал за кочующим племенем три штата до этого момента, вместе с осенними ветрами, холодом дующими сквозь поблекшую листву, пока не достиг конца своего поиска. Она была там, в ожидании. Она была там, отделенная от него лишь скалой. Он мог почувствовать, ощутить это, и его сердце трепетало при возвращении домой.

А это предательство… Один человек не мог ничего знать для жизни всей расы. Но будет на несколько ребятишек-Болди меньше, чем было бы, женись он на Алексе. Болди должны будут сами найти для себя спасение…

Но он не думал об этом, когда преодолев последнее препятствие, он побежал туда, где у костра сидела Кэсси. Он думал о Кэсси, о блестящей черноте ее волос, о мягкой округлости ее щек. Он звал ее по имени, снова и снова.

Сперва она не поверила. Он видел сомнение в ее глазах и ее мыслях. Но сомнения пропали, когда он упал рядом с ней — странная фигура в экзотических городских одеяниях — и заключил ее в объятия.

— Линк, — сказала она, — ты вернулся.

Он умудрился сказать:

— Я вернулся, — и на время перестал говорить и думать. Прошло много времени, прежде чем она решила показать ему кое-что интересное.

Так и вышло. Его глаза оставались расширенными, пока Кэсси смеялась и говорила, что это далеко не первый ребенок в мире.

— Я… мы… ты хочешь сказать…

— Конечно. Наш. Это Линк-младший. Как он тебе нравится? Он, между прочим, похож на своего папу.

— Что?

— Подержи его.

Когда Кэсси отдала ему ребенка, Линк понял, что она имела в виду. Маленькая головка была совершенно лишена волос, не было и следа бровей и ресниц.

— Но… ты же не Болди, Кэсси. Как…

— Но ты-то уж точно безволосый, Линк. Поэтому…

Линк обвил ее свободной рукой и крепко прижал к себе. Он не мог видеть будущее; он не мог осознать последствий этой первой попытки смешения рас. Он только испытывал глубокое и невыразимое облегчение от того, что ребенок был таким же, как он. Это было глубже, чем простое человеческое желание продолжить свой род. Это было оправдание. Если так, то он не отрекся полностью от своей расы. Алекса никогда не родит ему детей, но это не означает, что его дети будут от чужого корня.

То глубокое извращение, которое он приобрел у кочевников, не должно произойти с его ребенком. «Я обучу его, — подумал он. — Он будет с самого начала знать — он научится гордиться тем, что он — Болди. И потом, если он когда-нибудь потребуется им… нет, если Нам он будет нужен… он будет готов заменить меня.»

Раса продолжится. Было добрым, справедливым и приносящим удовлетворение то, что союз Болди и человека мог привести к рождению детей-Болди. Род не должен приходить в тупик из-за того, что мужчина женился за пределами своего племени. Человек должен следовать инстинкту, как это делал Линк. Было приятно принадлежать к расе, допускавшей даже такую измену традициям, и не требовавшей последующей расплаты. Род был слишком сильным, чтобы прерваться. Доминирующая наследственность найдет свое продолжение.

Возможно, изобретение Мак-Ни могло оттянуть день погрома, а может быть, и не могло. Но даже если этот день наступит, то это не остановит Болди. Подпольный, скрытый, гонимый, их род не прервется. И возможно, что самое безопасное убежище будет найдено среди кочевников. Поскольку уже сейчас там есть их агент.

«Может быть, все было правильно, — думал Линк, обняв Кэсси и ребенка. — Прежде здесь я был своим. Сейчас уже нет. Я никогда уже не буду полностью счастлив моей прежней жизнью. Я слишком много знаю. Но здесь я являюсь связью между общественной жизнью и тайной жизнью беженцев. Может быть, им когда-нибудь понадобится эта связь.» — он задумался и усмехнулся.

Вдалеке послышался и стал нарастать рев песни. Мужчины племени возвращались с дневной охоты. Он был немного удивлен, осознав, что больше не чувствует прежнего глубокого недоуменного недоверия к нему. Теперь он понял. Он знал их настолько, насколько они сами себя никогда не знали, и он за последние месяцы узнал достаточно, чтобы оценить это знание. Кочевники более не были недовольными и неприспособленными к цивилизации. Поколения отбора очистили их. В американцах всегда было самоочищение первопроходцев, рискованная оторванность от старого мира. Похороненный род возродился в их потомках. Да, они стали теперь настоящими кочевниками; да, они были жителями леса; но они всегда были бойцами. Как и первые американцы. В них был тот же твердый стержень, который мог, в один из дней дать убежище угнетенным и преследуемым.

Песня все громче раздавалась из-за деревьев, ревущий бас Джесса Джеймса Хартвелла запевал, остальные подпевали.

«Ура! Ура! Мы несем праздник,

Ура! Ура! Флаг, несущий людям свободу…»

ЧЕТЫРЕ

Снова опустилась ночь. Я лежал, глядя на холодно мерцающие звезды и чувствовал, как мое сознание проваливается в бездонную пустоту бесконечности.

Мой рассудок был ясен.

Я уже долго лежал здесь без движения, глядя на звезды. Снег недавно прекратился, и свет звезд блестел на синих сугробах.

Больше не было смысла ждать. Я потянулся к поясу и вынул свой кинжал. Я положил его лезвие поперек своего левого запястья и задумался. Это может занять слишком много времени. Есть и более быстрые способы — там, где тело более уязвимо.

Но я слишком устал, чтобы двигаться. Через мгновение я потяну лезвие на себя с резким нажимом. И тогда все будет кончено — ведь какой смысл ждать помощи теперь, когда я слеп, глух и нем здесь, за горной грядой. Жизнь полностью оставила мир. Маленькие искры мерцающего тепла, которые излучают даже насекомые, странный, пульсирующий ритм жизни, подобно волне прибоя текущей по Вселенной, излучаемый, вероятно, везде существующими микроорганизмами… свет и тепло — все это исчезло. Казалось, из всего ушла душа.

Должно быть, я бессознательно послал мысль с просьбой о помощи, потому что внутри моего сознания я услышал отзыв. Я едва не закричал, прежде чем понял, что ответ пришел из моего собственного мозга, какие-то воспоминания, вызванные ассоциациями.

Ты один из нас, — сказала мысль.

Почему я должен об этом помнить? Это напомнило мне о… Хобсоне. Хобсон и Нищие в Бархате. Ведь Мак-Ни не решил конечной проблемы.

Следующее сражение тайной войны произошло в Секвойе.

Должен ли я это помнить?

Холодное лезвие кинжала лежало у меня на запястье. Умереть будет нетрудно. Значительно легче, чем выжить, слепому, глухому и одинокому.

«Ты один из нас», — повторила мысль.

И моя мысль умчалась в солнечное утро, в город возле бывшей канадской границы, в напоенный холодом и хвоей воздух, в перестук людских шагов на Рэдвуд-Стрит — сто лет назад.

НИЩИЕ В БАРХАТЕ

1

Он словно наступил на змею. То, что было скрыто в свежей зеленой траве, извивалось под ногами, поворачивалось и злобно билось. Но мысль не принадлежала рептилии или животному; только человек был способен на такую злобность, которая была, по сути искажением интеллекта.

Темное лицо Беркхальтера не изменилось. Его легкий шаг не сбился. Но его мысль мгновенно отпрянула от этой слепой злобы, настороженная и готовая к действию, а тем временем Болди по всему поселению ненадолго прервали работу и разговор, когда их мысли соприкоснулись с сознанием Беркхальтера.

Ни один человек ничего не заметил.

В ярком утреннем солнечном свете Рэдвуд-Стрит весело и дружелюбно изгибалась перед Беркхальтером. Но оттенок тревоги скользил по ней, тот же холодный опасный ветер, который многие дни дул в мыслях каждого телепата в Секвойе. Впереди были несколько ранних посетителей магазина, несколько идущих в школу детей, группа, собравшаяся перед парикмахерской, один из докторов госпиталя.

«Где он?»

Быстро пришел ответ:

«Не могу засечь его. Впрочем, рядом с тобой.»

Кто-то — судя по оттенкам мыслей — женщина — прислал сообщение, окрашенное эмоциональным смятением, почти истерикой:

«Один из пациентов госпиталя…»

Мгновенно мысли других поддерживающе сомкнулись вокруг нее, согревая дружественностью и комфортом. Даже Беркхальтер нашел время, чтобы послать ясную мысль единства. Среди других он узнал спокойную, знающую личность Дюка Хита, Болди-священника-врача, с характерными психологическими оттенками, которые мог ощутить лишь другой телепат.

«Это Сэлфридж, — говорит Хит женщине, пока остальные Болди слушали. Он просто пьян. Я думаю, я ближе всех, Беркхальтер. Я иду.»

Над головой описывал дугу вертолет, за которым тянулись грузовые планеры, стабилизированные гироскопами. Он перевалил через западный кряж и ушел в сторону Тихого океана. Когда его рокот стих, Беркхальтер услышал глухой рев водопада, находившегося выше по долине. Он живо чувствовал перистую белизну водопада, низвергающегося со скалы, склоны, покрытые елью, пихтой и мамонтовыми деревьями, окружавшие Секвойю, далекий шум целлюлозных фабрик. Он сконцентрировался на этих ясных, знакомых вещах, чтобы подавить тошнотворную грязь, текущую из сознания Сэлфриджа в его собственное. Чувствительность и восприимчивость всегда были характерны для Болди, и Беркхальтер не раз удивлялся, как Дюку Хиту удается оставаться невозмутимым при его работе среди пациентов психиатрического госпиталя. Раса Болди пришла слишком рано; они не отличались агрессивностью, а выживание расы зависело от борьбы.

«Он в таверне», — сообщила мысль женщины. Беркхальтер машинально отпрянул от этого сообщения; он знал мозг, передавший его. Логика мгновенно подсказала ему, что источник информации неважен — в этот момент. Барбара Пелл была параноиком, и, следовательно, врагом. Но и параноики, и Болди были отчаянно заинтересованы избежать любого открытого столкновения. Хотя между их конечными целями лежали миры, их пути все же временами были параллельны…

Но было уже слишком поздно. Фред Сэлфридж вышел из таверны, щурясь от солнечного света, и увидел Беркхальтера. Узкое, со впалыми щеками лицо торговца исказилось кислой усмешкой. Мутная злоба его мыслей опережала его, пока он шел к Беркхальтеру, постепенно приближая руку к рукоятке короткого метательного кинжала у своего пояса.

Он остановился перед Беркхальтером, преградив ему путь. И его ухмылка стала еще шире.

Беркхальтер остановился. Паническая сухость стиснула его горло. Он боялся, но не за себя, а за свою расу, и каждый Болди в Секвойе знал это и наблюдал.

Он сказал:

— Доброе утро, Фред.

В это утро Сэлфридж не брился. Сейчас он потер щетинистый подбородок и прикрыл глаза.

— Мистер Беркхальтер, — сказал он. — Консул Беркхальтер. Хорошо, что сегодня утром вы не забыли надеть шляпу. «Кожаные головы» так легко простужаются.

«Тяни время, — приказал Дюк Хит. — Я иду. Я остановлю его.»

— Я не рвался на эту должность, Фред, — сказал Беркхальтер. — Города назначили меня консулом. Разве я виноват в этом?

— Конечно же, ты рвался, — сказал Сэлфридж. — Я знаю о взятке, если вижу ее. Ты был учителем в Модоке или в каком-то другом провинциальном городишке. Какого же черта ты знаешь о кочевниках?

— Не так много, как ты, — согласился Беркхальтер. — У тебя есть опыт.

— Конечно. Конечно он у меня есть. Поэтому они взяли учителя-недоучку и назначили его консулом кочевников. Новичка, даже не знающего, что среди этих ребят есть племена каннибалов. Я торговал с жителями леса тридцать лет и я знаю, как с ними обращаться. Может, ты собираешься читать им чудесные рассказики из книжек?

— Я сделаю то, что мне скажут. Я не главный.

— Нет. Но, может быть, твои друзья? Связи! Если бы у меня были такие же связи, как у тебя, я бы отсиживал зад, загребая деньги за ту же работу. Только я бы делал эту работу лучше — много лучше.

— Я не вмешиваюсь в твои дела, — сказал Беркхальтер. — Ты продолжаешь торговать, не так ли? Я занимаюсь своими делами.

— Да? А откуда я узнаю, что ты говоришь кочевникам?

— Мои записи открыты для всех.

— Да?

— Конечно. Моя работа состоит лишь в том, чтобы поддерживать мирные отношения с кочевниками. Не заниматься никакой торговлей — кроме той, которую они захотят — и тогда я отсылаю их к тебе.

— Это хорошо звучит, — сказал Сэлфридж. — За исключением одной вещи. Ты можешь прочитать мои мысли и сказать кочевникам о моих частных делах.

Охрана Беркхальтера спала; он ничего не мог с этим поделать. Он, сколько мог, выдерживал метальную близость человека, хотя это было все равно, что дышать грязным воздухом.

— Боишься этого? — спросил он, и тут же пожалел об этом. Голоса в его сознании закричали: «Осторожно!»

Сэлфридж вспыхнул.

— Так ты все-таки это делаешь? Вся эта красивая болтовня о том, что вы, «кожаные головы», уважаете личную жизнь обыкновенных людей — конечно! Не удивительно, что ты получил консульство! Читая мысли…

— Постой, — сказал Беркхальтер. — Я никогда в жизни не читал мысли обыкновенных людей. Это правда.

— Да? — усмехнулся торговец. — Как же, черт возьми, я узнаю, не лжешь ли ты? А ты можешь заглянуть в мой мозг и увидеть, говорю ли я правду. Что нужно вам, Болди, так это чтобы вас научили знать свое место, и я бы за пару монет…

Беркхальтер стиснул губы.

— Я не дерусь на дуэлях, — с усилием сказал он. — Я не буду драться.

— Трус, — сказал Сэлфридж и стал ждать, положив руку на рукоять кинжала.

Возникло обычное затруднение. Ни один телепат не мог бы проиграть дуэль с обыкновенным человеком, если только он не хотел совершить самоубийство. Но в то же время он не мог позволить себе победить. Болди пекли свой собственный скромный пирог; меньшинство, жившее в страдании, не должно было проявлять превосходство, иначе бы оно не выжило. Один такой инцидент прорвал бы плотину, которую телепаты с таким трудом воздвигли против вздымающейся волны ненависти.

А плотина была слишком длинной. Она охватывала все человечество. И было невозможно уследить за каждым дюймом этой огромной дамбы обычаев, настроя и пропаганды, хотя основные принципы с детства внушались каждому Болди. Когда-нибудь плотина рухнет, но каждая минута отсрочки означает возможность собрать еще немного силы…

Голос Дюка Хита сказал:

— Такому парню как ты, Сэлфридж, лучше всего быть мертвым.

Неожиданный шок потряс Беркхальтера. Он поднял глаза на врача-священника, вспоминая то слабое напряжение, которое он недавно почувствовал под глубоким спокойствием Дюка Хита, и удивляясь этой вспышке. Потом он поймал в сознании Хита мысль и расслабился, хотя и довольно настороженно.

Позади Болди стоял Ральф Сэлфридж, уменьшенная и более слабая копия Фреда. Он довольно глупо улыбался.

— Уверен, что могут, — сказал Хит. — Но они этого не делают.

Его круглое, моложавое лицо нахмурилось.

— Слушай меня…

— Я не слушаю всяких…

— Замолчи!

Сэлфридж разинул рот от удивления. Он пребывал в нерешительности: пустить ли ему в ход кулаки или кинжал, и пока он колебался, Хит зло продолжил.

— Я сказал, что тебе лучше быть мертвым, и я имею в виду именно это! Твой младший брат считает тебя таким отчаянным, что подражает тебе во всем. Теперь посмотри на него! Если эпидемия распространится по Секвойе, то у него не хватит сопротивляемости, чтобы выработать антитела, а этот юный идиот не даст мне сделать ему профилактические прививки. Я полагаю, он думает, что может прожить на одном виски, как ты!

Фред Сэлфридж хмуро посмотрел на Хита, глянул на младшего брата и снова перевел взгляд на врача-священника. Он потряс головой, пытаясь прояснить ее.

— Оставь Ральфа в покое. Он в порядке.

— Ладно, начинай копить деньги ему на похороны, — жестоко сказал Хит. — Как наполовину врач я дам прогноз прямо сейчас: rigor mortis.

Сэлфридж облизнул губы.

— Подожди минутку. Мальчик не болен, не так ли?

— Ниже, у Коломбиа Кроссинг, распространилась эпидемия, — сказал Хит. Одна из новых мутаций вируса. если она ударит по нам здесь, будет беда. Она похожа на столбняк, но не так поддается лечению. Когда поражены нервные центры, ничего уже нельзя поделать. Сильно помогут профилактические прививки, особенно если у человека восприимчивый тип крови — как у Ральфа.

Беркхальтер прочитал в мыслях Хита приказ.

— Ты мог бы и сам получить несколько прививок, — продолжил врач-священник. — К тому же, у тебя кровь группы «В», не так ли? И ты достаточно крепок, чтобы справиться с инфекцией. Этот вирус — какая-то новая мутация старого вируса гриппа.

Он продолжал. Кто-то окликнул Беркхальтера с другой стороны улицы, и консул незаметно ускользнул, только Сэлфридж бросил на него мимолетный взгляд.

Стройная рыжеволосая девушка ждала под деревом на углу. Беркхальтер внутренне поморщился, когда понял, что встречи не избежать. Он никогда не мог полностью контролировать ту бурю чувств, которую вызывал в нем сам вид или мысль Барбары Пелл. Он встретился с ее узкими яркими глазами, полными искорок света. Он увидел ее округлую стройную фигуру, казавшуюся столь мягкой, и должно быть такую же жесткую при прикосновении, каким было ее сознание при мысленном контакте. Ее яркий рыжий парик, едва не слишком шикарный, разбрасывал вокруг ее правильного настороженного лица тяжелые локоны, разметавшиеся по ее плечам словно щупальцам медузы, когда она поворачивала голову. Интересно, у нее было типичное для рыжеволосых лицо с высокими скулами, рискованно живое. У нее были типичные качества рыжей, более глубокие, чем цвет волос, хотя Барбара Пелл, несомненно, родилась такой же безволосой, как и любой Болди.

— Глупый, — сказала она, когда он оказался рядом с ней. — Почему ты не разделался с Сэлфриджем?

Беркхальтер покачал головой.

— Нет. И ты не пытайся.

— Я предупредила тебя, что он в таверне. И я оказалась здесь раньше всех, за исключением Хита. Если бы мы работали вместе…

— Мы не можем.

— Десятки раз мы спасали вас, предатели, — горько сказала женщина. А вы будете ждать, пока люди вышибут из вас дух.

Беркхальтер прошел мимо нее и свернул на тропинку, поднимавшуюся по крутому склону и уводившую из Секвойи. Он ясно чувствовал, что Барбара Пелл смотрит ему вслед. Он мог видеть ее столь ясно, будто у него были глаза на затылке, ее опасно яркое лицо, ее прекрасное тело, ее яркие, восхитительные безумные мысли…

Ведь не считая переполняющей их ненависти мысли параноика были столь же прекрасны и соблазнительны, как и красота Барбары Пелл. Рискованно соблазнительными. Свободный мир, в котором Болди могли бы в безопасности ходить, жить и думать, не сдерживая своих мыслей в искусственные стесняющие рамки, как люди когда-то сгибали свои спины, раболепствуя перед хозяевами. Согнутая спина — это унизительно, но даже у раба сознание свободно. Стеснять мысль — все равно, что стеснять душу, и никакое другое унижение не может превзойти этого.

Но такого мира, о котором мечтали параноики, не существовало. Его цена была бы слишком высока. «Что получит человек, — зло подумал Беркхальтер, если он заполучит весь мир и потеряет собственную душу?» Эти слова, наверное, впервые были произнесены по этому случаю и подходили к нему, как никакие другие. Ценой должно было стать убийство, и кто бы ни заплатил эту цену, он бы этим автоматически запятнал купленный им мир и, если бы он был нормальным существом, он никогда не смог бы наслаждаться тем, что он купил столь дорого. Беркхальтер восстановил в памяти отрывок стихотворения и снова, может быть более поздно, чем сам поэт, писавший эти строки, ощутил вкус его горькой меланхолии.

Я вижу вдалеке страну,

Где никогда не буду.

Но сердце пройдет, где не ступит нога,

В страну обетованную.

Мысль Барбары Пелл выпустила ему вслед гневную, полную злобы стрелу презрения и ненависти.

«Глупец, все вы глупцы, вы недостойны телепатии, если ведете ее к упадку. Если бы вы только присоединились к нам…»

Ее мысль потеряла ясность и внезапно стала злорадно красной от льющейся крови, солоноватой и испаряющейся, будто все ее сознание с восторгом купалось в людской крови.

Беркхальтер, чувствуя слабость, оборвал мысленный контакт с ней. С неожиданной ясностью он осознал, что не окончательной свободной жизни они хотят, а предметом их вожделения являются средства достижения цели. Они утратили образ свободного мира. Все, чего они хотят, это убийство.

«Глупец, глупец, глупец! — летели ему вслед мысли Барбары Пелл. Подожди и увидишь! Подожди пока — один на два есть два, дважды два четыре, трижды два…»

Беркхальтер мрачно подумал: «Они к чему-то готовятся». И осторожно послал мысль на разведку за внезапный искусственный барьер, которым она пыталась скрыть мысль, когда осознала свою неосторожность. Она злобно сопротивлялась прощупыванию. Он чувствовал только смутные кровавые видения, кипящие за барьером. Потом она беззвучно засмеялась и швырнула ему ясную ужасную мысль параноика, отвратительно отчетливую картину, которая разве что не плеснула ему в лицо льющей через край кровавостью.

Чисто рефлекторно он стремительно отдернул свою мысль. Прикасаться к ее мыслям было столь же безопасно, что и к огню. Это был один из способов, которыми параноики могли при необходимости отогнать назойливую мысль обыкновенного Болди. И конечно же обычно ни один Болди не помышлял о прощупывании чужого сознания без приглашения. Беркхальтер содрогнулся.

Определенно, они к чему-то готовились. Он должен передать этот эпизод тем, чьим делом было знать все о параноиках. В любом случае мозг Барбары Пелл вряд ли дал бы много информации о секретных планах. Она была исполнителем, а не идеологом. Он отозвал от нее свои мысли, привередливо отряхивая грязь подобно тому, как кот отряхивает с лап воду.

Он поднимался по крутому склону, ведшему из Секвойи к его дому, намеренно отрывая мысль от всего, что оставалось позади. Пятнадцатиминутная прогулка привела его к простому дому из бревен и пластика, выстроенному у самого Западного Канадского Леса. Это и было его консульство, и только будка братьев Сэлфридж стояла дальше в лесистой пустыне, тянувшейся на север до моря Бофорта, сливающегося с Северным Ледовитым океаном.

Мигающий красный огонек рядом с его столом сообщал ему, что на терминале пневмопочты, вытянувшейся на шесть миль вглубь леса, для него есть послание. Он внимательно прочитал его. Скоро должна прибыть делегация представителей трех групп племен кочевников. Ладно…

Он проверил запасы, осмотрел главный склад и сел за стол в ожидании. Скоро к нему должен был присоединиться Хит. А пока он, закрыл глаза и сосредоточился на свежем запахе ели, вливавшемся через открытые окна. Но свежий чистый аромат был загрязнен отравлявшими воздух бродячими потоками мыслей.

Беркхальтер вздрогнул.

2

Секвойя лежала у границы бывшей Канады — ныне необъятной пустыни, в основном, покрытой лесами. Ее промышленность занималась переработкой побочных продуктов целлюлозного производства, и здесь же находился огромный психиатрический госпиталь, что объяснялось присутствием в городе большого количества Болди. С другой стороны Секвойю выделяло из сотен тысяч других городов, усеивающих Америку, недавнее создание здесь дипломатического поста, консульства, который должен был стать средством официального контакта с кочующими племенами, которые отходили в леса по мере расширения цивилизации. Это был город в долине, ограниченной крутыми склонами с бескрайними хвойными лесами и белыми водопадами, несущимися со снежных вершин. Чуть западнее пролива Джорджии и острова Ванкувер раскинулся Тихий океан. Но шоссейных дорог было очень мало; транспорт был воздушным. И связь в основном осуществлялась по телерадио.

Четыре сотни человек, или около того, жили в Секвойе, тесном, маленьком, полунезависимом поселении, обменивающем свою особую продукцию на креветок и помпано из Лафитта; книги из Модока; кинжалы из бериллиевой стали и мотоплуги из Америкэн Гана; одежду из Демпси и Ги Ай. Бостонские текстильные фабрики исчезли вместе с Бостоном; эта дымящаяся серая пустошь не изменилась со дня Взрыва. Но в Америке как и прежде хватало пространства, как бы ни разрасталось население; война сильно проредило его. С развитием техники совершенствовались использование засушливых и неудобренных почв, и твердые зерна растения кудзу открыли новые пути для земледелия. Но сельское хозяйство было далеко не единственным производством. Никогда не расширяясь до солидных размеров, города специализировались и разбрасывали споры, выраставшие в новые поселения или, иначе, разрастались подобно побегам малины, что пускали корни там, где они коснулись земли.

Беркхальтер старался не думать о рыжеволосой женщине, когда вошел Дюк Хит. Врач-священник уловил напряженную, негативную мысленную картину и кивнул.

— Барбара Пелл, — сказал он. — Я видел ее. — Оба мужчины затуманили поверхность своего сознания. Это не могло скрыть мысли, но если бы чей-то мозг начал прощупывание, последовало бы мгновенное предупреждение, которое дало бы им возможность принять меры предосторожности. Однако, при этом беседа неизбежно велась в устной форме, а не телепатически.

— Они могут учуять приближение беды, — сказал Беркхальтер. Последнее время они прибывают в Секвойю, не так ли?

— Да. В тот момент, когда ты стал консулом, они начали приезжать, Хит кусал пальцы. — За сорок лет параноики выстроили что-то похожее на организацию.

— Шестьдесят лет, — сказал Беркхальтер. — Мой дед видел, как это началось в восемьдесят втором. Тогда в Модоке был параноик — одинокий волк в те времена, но это был один из первых симптомов. А с тех пор…

— Да, они выросли качественно, не количественно. Сейчас истинных Болди больше, чем параноиков. Психологически они в невыгодном положении. Они не терпят смешанных браков с обыкновенными людьми. А мы делаем это, и доминирующий признак продолжается, расширяется.

— На время, — сказал Беркхальтер.

— У Коломбиа Кроссинг нет никакой эпидемии, — нахмурился Хит. — мне нужно было как-то отцепить Сэлфриджа от тебя, а у него сильный отцовский инстинкт к его брату. Это сработало, но не надолго. С некоторой поправкой часть равна целому. Ты получил консульство; у него был маленький приятный рэкет, обжуливая кочевников; он ненавидит тебя — и бьет по твоему самому уязвимому месту. К тому же он не дурак. он говорит себе, что если бы у тебя не было того досадного преимущества, что ты — Болди, ты бы никогда не получил консульство.

— Это было несправедливо.

— Он был вынужден сделать это, — сказал Хит. — Обыкновенные люди не должны узнать, что мы выстраиваем среди кочевников. В один прекрасный день лесной народ даст нам безопасность. Если бы консулом стал обыкновенный человек…

— Я работаю в потемках, — сказал Беркхальтер. — И знаю лишь, что должен во всем слушаться Немых.

— Мне известно ненамного больше. У параноиков есть их Мощь секретный диапазон связи, не поддающийся перехвату — и только Немые могут бороться с их оружием. Помни, что покат мы не можем прочитать мысли Немых, параноики тоже не могут этого сделать. Если ты узнаешь их секреты, то твой мозг будет открытой книгой — любой телепат сможет прочитать их.

Беркхальтер промолчал. Хит вздохнул и посмотрел на еловые иглы, блестевшие в солнечном свете за окном.

— Мне это тоже нелегко, — сказал он, — быть суррогатом. Ни одному обыкновенному человеку не приходилось быть ни священником, ни врачом. А я должен. Доктора в госпитале разбираются в этом лучше меня. Они знают, сколько случаев психоза было вылечено благодаря нашему умению читать мысли. А пока… — он пожал плечами.

Беркхальтер посмотрел на север.

— Что нам нужно, так это новая земля, — сказал он.

— Нам нужен новый мир. И когда-нибудь мы его получим.

Поперек двери легла тень. Оба мужчины повернулись. Там стояла маленькая фигура, толстый маленький человечек с короткими вьющимися волосами и кроткими голубыми глазами. Кинжал не его поясе казался настолько неуместным, словно его короткие толстые пальцы были в состоянии только нелепо скользить по рукоятке.

Ни один Болди не будет намеренно читать мысли обыкновенного человека, но друг друга Болди всегда узнавали. Так что Беркхальтер и Хит мгновенно определили, что вошедший был телепатом… но следом за этой мыслью пришло неожиданное пугающее понимание, что там, где должна быть мысль, была пустота. Это было все равно, что ступить на чистый лед и обнаружить на его месте чистую воду. Только несколько человек могли настолько полно защищать свое сознание. Это были Немые.

— Привет, — сказал странник, входя и усаживаясь на край стола. Похоже, вы меня знаете. Если вы не против, поговорим вслух. Я могу читать ваши мысли, но вы не можете прочитать мои. — Он усмехнулся. — Не стоит этому удивляться, Беркхальтер. Если ты будешь знать, то и параноики тоже узнают. Итак. Меня зовут Бен Хобсон. — Он выдержал паузу. — Плохи дела, да? Ладно, мы обдумаем это позже. Сначала дайте перевести дух.

Беркхальтер быстро взглянул на Хита.

— В городе параноики. Не говори мне слишком многого, иначе…

— Не волнуйся. Я не собирался, — усмехнулся Хобсон. — Что вам известно о кочевниках?

— Потомки бродячих племен, не пожелавшие после Взрыва присоединиться к поселениям. Цыгане. Люди леса. Довольно дружелюбны.

— Верно, — сказал Хобсон. — То, что я говорю вам теперь известно всем, даже параноикам. Вы должны знать это. У нас есть несколько агентов-Болди среди кочевников. Началось это случайно, сорок лет назад, когда Болди по имени Линк Коуди был принят кочевниками и воспитан в неведении о своем даре. Позже он узнал об этом. Он до сих пор живет среди кочевников, и с ним его сыновья.

— Коуди? — тихо переспросил Беркхальтер. — Я слышал истории о Коуди…

— Психологическая пропаганда. Кочевники — это варвары. Но нам нужна их дружба, мы хотим сделать все, чтобы соединиться с ними, как только в этом возникнет нужда. Двадцать лет назад мы начали создавать лесного идола, живой символ, который внешне был похож на шамана, а на самом деле стал бы нашим представителем. Мы взяли за основу африканского идола мумбо-юмбо. Линк Коуди нарядился в цирковые одежды, получил от нас необходимые атрибуты, и в конце концов у кочевников появилась легенда о Коуди — великом лесном духе, мудром учителе. Они любят его, они поклоняются ему, и они боятся его. Особенно с тех пор, как он научился появляться одновременно в четырех местах.

— Как? — спросил Беркхальтер.

— У Коуди три сына, — улыбнулся Хобсон. — Одного из них вы увидите сегодня. Твой друг Сэлфридж организовал небольшой заговор. Один из вождей кочевников, которые прибудут на встречу, должен будет убить тебя. Я сам не смогу помешать ему, но это сделает Коуди. Тебе придется подыграть ему. Не подавай виду, что ждешь беду. Когда войдет Коуди, вожди будут весьма поражены.

— Не лучше ли было не говорить Беркхальтеру, что его ждет? — сказал Хит.

— Нет. По двум причинам. Он может читать мысли кочевников — я разрешаю ему использовать этот козырь — и он должен действовать заодно с Коуди. Хорошо, Беркхальтер?

— Да, — кивнул консул.

— Тогда я исчезаю, — Хобсон поднялся, продолжая улыбаться. Счастливо.

— Подожди минуту, — сказал Хит. — Что насчет Сэлфриджа?

— Не убивайте его. Ни один из вас. Вы знаете, что ни один Болди не должен сражаться на дуэли с обыкновенным человеком.

Беркхальтер почти не слушал его. Он знал, что должен сказать о мысли, так поразившей его в сознании Барбары Пелл, и оттягивал момент, когда ему придется назвать ее ненавистное имя, и тем самым достаточно широко открыть ворота своих мыслей, впустив туда ее образ, восхитительный образ, восхитительной изящное тело, яркое опасное и безумное сознание…

— Недавно я видел в городе одного из параноиков, — сказал он. Барбара Пелл. Мерзкое создание эта женщина. Она позволила уловить кое-что из их планов. Закрылась слишком быстро, чтобы я смог выудить много, но ты можешь это обдумать. Мне показалось, они готовы к чему-то, что должно произойти в ближайшее время.

Хобсон улыбнулся.

— Спасибо. Мы понаблюдаем за ними. И за женщиной. Что ж, все в порядке. Счастливо.

Он вышел. Беркхальтер и Хит посмотрели друг на друга.

Немой не спеша шел по тропинке вниз, к поселению. Рот его был сложен для свиста, пухлые щеки дрожали. Пройдя мимо высокой ели, он внезапно выхватил кинжал и бросился за дерево. Прятавшийся там человек был захвачен врасплох. Сталь безошибочно нашла цель. Перед смертью параноик успел послать лишь мысленный отчаянный крик.

Хобсон вытер свой кинжал и пошел дальше. Под плотно пригнанным коричневым париком заработал сделанный в виде облегающей шапочки аппарат. Ни Болди, ни телепат не могли получить сигналы, которые сейчас принимал и отправлял Хобсон.

— Они знают, что я здесь.

— Иногда им это удается, — ответил беззвучный собеседник. — Они не могут уловить модулированную частоту шлемов, но способны заметить защиту. И все же, пока ни один из них не знает, почему…

— Я только что убил одного.

— Одним негодяем меньше, — донесся холодный удовлетворенный ответ. Я думаю, мне лучше некоторое время побыть здесь. Параноики прибывают. И Хит, и Беркхальтер думают так. Возможно, есть какой-то план, который я пока не смог прочитать; параноики думают о нем только на своем диапазоне.

— Тогда оставайся. Держи связь. Что с Беркхальтером?

— Как мы и подозревали. Он влюблен в параноика Барбару Пелл. Но он об этом не знает.

Потрясенное отвращение и, вместе с тем, неохотная симпатия были в ответной мысли.

— Я не помню, чтобы подобное случалось прежде. Он может читать ее мысли; знает, что она параноик…

Хобсон улыбнулся.

— Если бы он разобрался в своих чувствах, это его бы сильно расстроило, Джерри. Очевидно, ты выбрал не того человека для этой работы.

— Это не похоже на Беркхальтера. Он всегда жил очень уединенно, но характер его больше чем безупречен. Его склонность к сопереживанию была очень высока. И он полгода изучал социологию в Новом Йеле.

— Он изучал ее, но так и остался далек от нее. Он знает Барбару Пелл всего шесть недель. Он влюблен в нее.

— Но как — даже подсознательно? Болди инстинктивно ненавидят и не доверяют параноикам.

Хобсон достиг предместий Секвойи и продолжал идти мимо сделанной в виде террасы площадки, на которой стояли на отшибе блоки электростанции.

— Так что это извращение, — сказал он другому Немому. — некоторых мужчин привлекают отвратительные женщины. С этим не поспоришь. Беркхальтер влюбился в параноика, и я молю небо, чтобы он никогда этого не осознал. Он может покончить с собой. Или может что-нибудь произойти. Это… — Его мысль двигалась с некоторым напором. — Это самая опасная ситуация, с какой когда-либо сталкивались Болди. Скорее всего, никто не придал значения словам Сэлфриджа, но ущерб нанесен. Люди слышали. А обыкновенные люди всегда не доверяли нам. Если будет взрыв, мы автоматически окажемся козлами отпущения.

— Каким образом, Бен?

— В Секвойе может начаться погром.

Раз уж шахматная партия началась, то остановить ее было невозможно. Это долго копилось. Параноики, извращенная ветвь параллельной телепатической мутации, не были безумны; это была психоневротическая патология. У них имелось одно-единственное заблуждение. Они были высшей расой. На этом фундаменте они выстроили доктрину всепланетного саботажа.

Обыкновенных людей было больше, и бороться с процветавшей во времена децентрализацией техникой параноики не могли. Но если бы культура обыкновенных людей ослабла, разрушилась…

Убийства, искусно замаскированные под дуэли или несчастные случаи; тайные диверсии во многих отраслях, от инженерного до издательского дела; пропаганда, осторожно распространенная в нужных местах — и цивилизация должна была идти к своей гибели, если бы не одно препятствие.

Настоящие Болди сражались за более древнюю расу. Им приходилось делать это. Они, в отличие от ослепленных параноиков, знали, что стоит обыкновенным людям догадаться об этой шахматной партии, ничто не сможет остановить всемирный погром.

У параноиков пока что имелось одно преимущество — секретный диапазон, на котором они могли телепатически общаться, не поддающаяся перехвату длина волны. Тогда ученые Болди разработали кодирующие шлемы, с высокочастотной модуляцией, которая была так же неуловима. Пока Болди носил под париком шлем, его мысли могли быть прочитаны только другим Немым.

Так теперь называлась та маленькая тесная группа истребителей, поклявшихся полностью уничтожить параноиков — по сути, тайная полиция, никогда не снимающая шлемов, согласившихся оторваться от общего ментального единства, которое играло такую важную роль в психической жизни расы Болди.

Они добровольно отказались от большей части своего наследия. Любопытный парадокс заключался в том, что только жестко ограничивая свою телепатическую силу, эти несколько Болди могли применить свое оружие против параноиков. Они боролись за то время, когда наступит всеобщее объединение, когда основная мутация станет достаточно сильной численно, чтобы не было необходимости в ментальных барьерах и психических эмбарго.

Между тем, будучи самыми могущественными из расы Болди, они лишь отчасти могли постичь то нежное удовольствие ментальных Общих Кругов, когда сотня или тысяча разумов сливались в глубинах вечного мира, доступного лишь телепатам.

Они были нищими в бархате.

3

Беркхальтер неожиданно спросил:

— Что с тобой, Дюк?

Хит не шелохнулся.

— Ничего.

— Не стоит так говорить. Твои мысли похожи на зыбучий песок.

— Возможно, — сказал Хит. — Дело в том, что мне нужен отдых. Я люблю эту работу, но иногда она проглатывает меня.

— Что ж, возьми отпуск.

— Не могу. Мы слишком заняты. Наша репутация настолько высока, что к нам идут отовсюду. Мы один из первых ментальных санаториев, занимающихся всеобщим психоанализом Болди. Это, конечно, происходило годами, но исподволь, ни шатко, ни валко. Людям не нравится, что Болди могут подсматривать мысли своих сородичей. Однако с тех пор, как мы начали показывать результаты… — Его глаза загорелись. — Мы в состоянии справиться даже с психосоматическими расстройствами, а дурное настроение это просто наш хлеб. Большой вопрос, как ты знаешь, это почему. Почему они кладут яд в пищу пациента, почему они следят за ним — и так далее. Стоит один раз ответить на такой вопрос, и это даст нужный ход мысли. А средний пациент склонен замолкать, как моллюск, стоит психиатру начать задавать вопросы. Но… — Возбуждение Хита возросло, — это величайшая вещь в истории медицины. Болди существовали со времен Взрыва, но только сейчас доктора открывают нам двери. Предельное сопереживание. Психический пациент закрывает свой мозг, и его трудно лечить. Но у нас есть ключи…

— Чего ты боишься? — спокойно спросил Беркхальтер.

Хит резко замолчал. Теперь он рассматривал свои ногти.

— Это не страх, — сказал он наконец. — Это профессиональная тревога. А, да черт с этим. Простые слова. На самом деле все проще; ты можешь сделать из этого аксиому. Нельзя прикоснуться к грязи и не испачкаться.

— Понятно.

— В самом деле, Гарри? В этом все дело, действительно. Моя работа состоит в посещении ненормальных умов. не так, как это делает обыкновенный психиатр. Я вхожу в эти мысли. Я вижу и чувствую их точки зрения. Я знаю все их страхи. Невидимый кошмар, поджидающий их в темноте, для меня — не просто слова. Я разумен, но я вижу глазами сотни безумных людей. На минуту выйди из моего сознания, Гарри. — Он отвернулся. Беркхальтер поколебался.

— Порядок, — сказал Хит, оборачиваясь. — Впрочем, я рад, что ты это заметил. Я временами замечаю, что становлюсь даже слишком сопереживающим. Тогда я или поднимаю свой вертолет, или вхожу в Общий Круг. Посмотрим, смогу ли я сегодня вечером присоединиться к этой связи. Ты чувствуешь мое сознание?

— Конечно, — сказал Беркхальтер. Хит небрежно кивнул и вышел. Вернулась его мысль.

«Мне лучше не быть здесь, когда придут кочевники. А то ты…»

«Нет, — подумал Беркхальтер. — Я буду в порядке.»

«Хорошо. Здесь тебе посылка.»

Беркхальтер как раз вовремя открыл дверь, чтобы встретить посыльного от бакалейщика, оставившего снаружи свою тележку. Он помог разгрузить припасы, проверил, что пиво будет достаточно охлажденным, и нажал несколько кнопок, чтобы обеспечить запас приготовленных под давлением прохладительных напитков. Кочевники любили поесть.

После этого он оставил дверь открытой и сел за стол, расслабившись и ожидая. В офисе было жарко; он расстегнул воротник и сделал стены прозрачными. Кондиционер принялся охлаждать комнату, но и вид широкой долины внизу тоже освежал. Высокие ели покачивали на ветру ветвями.

Это совершенно не походило на Новый Йель, один из более крупных городов, специализирующийся на обучении. Секвойя с ее огромным госпиталем и целлюлозной фабрикой была более полным и завершенным поселением. Изолированная от всего мира, если не считать авиатранспорта и телевидения, она лежала чистая и привлекательная, растянувшаяся белым, зеленым и пастельным пластиком вокруг быстрых вод реки, бежавшей к морю.

Беркхальтер сцепил руки за головой и вздохнул. Он испытывал необъяснимую усталость, которая время от времени наваливалась на него в последние недели. Не то, чтобы его работа была тяжела, наоборот. Но переход к новой работе не будет столь легким, как он ожидал. Прежде он не предполагал обнаружить столько скрытых сложностей.

Например, Барбара Пелл. Она была опасна. Возможно, она в большей степени, чем кто-то другой, была ведущим духом параноиков Секвойи. Не в смысле планирования действий, нет. Но она зажигала, как пламя. Она была прирожденным лидером. А здесь сейчас было столько параноиков, что это вызывало неудобства. Они проникали сюда — по внешне благовидным поводам, для работы, в командировки и отпуска, но город буквально кишел ими. Обыкновенных людей все еще было больше, чем Болди и параноиков, как и во всем мире…

Он вспомнил своего деда, Эда Беркхальтера. Уж если кто-то из Болди ненавидел параноиков, так это Эд Беркхальтер. И на то была по-видимому, весомая причина, поскольку один из первых заговоров параноиков — тогда это был всего-навсего одиночка — был направлен косвенно на внушение идей сыну Эда, отцу Гарри Беркхальтера. Странно, но Беркхальтер более живо помнил худое, жесткое лицо деда, чем более мягкое лицо отца.

Он снова зевнул, стараясь проникнуться спокойствием пейзажа за окнами. Другой мир? Наверное, только в далеком космосе Болди смогли бы освободиться от этих назойливых обрывков мыслей, которые он ощущал даже сейчас. А без этого отвлекающего фактора, с полностью нестесненным сознанием — он с удовольствием потянулся, стараясь представить ощущения тела без гравитации и расширить это на сознание. Но это было невозможно.

Болди родились слишком рано, конечно — искусственно ускоренная мутация, вызванная действием радиации на человеческие гены и хромосомы. Таким образом их нынешнее окружение было неподходящим. Беркхальтер лениво играл идеей расы глубокого космоса, где каждое индивидуальное сознание отстроено столь точно, что любой хоть немного чуждый разум создал бы помеху в непрерывном процессе совершенной мысли. Приятно, но непрактично. Это было бы тупиком. Телепаты не были суперменами, как утверждали параноики; в лучшем случае они обладали лишь одним фатально чудесным чувством — фатальным, поскольку оно смешивалось с общепринятыми порядками. У подлинного супермена телепатия была бы одним из десятка других невероятных свойств.

А Барбара Пелл — имя и образ снова всплыли в его сознании, и ее восхитительное тело, опасное и привлекательное как огонь — а Барбара Пелл, например, бесспорно считала себя явно высшим существом, как и все извращенные телепаты такого рода.

Он думал о ее ярких узких глазах, алых губах с насмешливой улыбкой. Он думал о ее рыжих локонах, ниспадающих подобно змеям на ее плечи, и о того же цвета мыслях, подобно змеям кишевшим в ее сознании. Он отбросил мысли о ней.

Он был очень усталым. Чувство утомления, совершенно непропорциональное затраченной им энергии, поднималось и поглощало его. Если бы не ожидавшийся приход вождей кочевников, он бы с удовольствием полетал бы на вертолете. Окружающие стены гор ушли бы вниз, по мере того, как аппарат поднимался бы в пустую синеву, все выше и выше, пока не завис бы в пространстве над туманным невыразительным ландшафтом, полустертым плывущими облаками. Беркхальтер думал о том, как выглядела бы земля, туманная, сказочная иллюстрация Сайма — и в своих фантазиях он потянулся медленно к ручке управления. Вертолет провалился вниз, падая все более и более отвесно, пока не понесся самоубийственно к гипнотически разворачивающемуся миру, подобному волшебному разворачивающемуся ковру.

Кто-то приближался. Беркхальтер мгновенно затемнил свое сознание и поднялся. За открытой дверью был лишь безлюдный лес, но он уже мог различить слабые нарастающие отзвуки песни. Кочевники пели при ходьбе старые напевы и баллады, простые и оттого хорошо запоминающиеся, которые дошли еще со времен, предшествовавших Взрыву, хотя их первоначальный смысл был забыт.

Растет зеленая сирень, сверкает вся росой;

Мне одиноко, милая, когда я не с тобой…

Предки кочевников мурлыкали эту песню вдоль границ прежней Мексики задолго до того, как война стала не только далекой романтикой. Дед одного из нынешних певцов был мексиканцем, бродившим вдоль калифорнийского берега, обходя деревни и следуя ленивой страсти к путешествиям, приведшей его в конце концов в канадские леса. Его звали Раймон Альварес, но имя внука было уже Кит Карсон Алверс, и его черная борода дрожала, когда он пел.

Но к новой нашей встрече я правду докажу,

И сменю зеленую сирень на красную, белую и голубую.

Среди кочевников не было менестрелей — они все были менестрелями, что и поддерживало жизнь народных песен. Продолжая петь, они шли по тропинки, и замолчали, увидев дом консула.

Беркхальтеру показалось, что перед ним ожили страницы прошлого. Он читал о кочевниках, до последних шести недель не сталкивался с этими новыми первопроходцами. Их причудливые костюмы до сих пор интриговали его.

В костюмах практичность сочеталась с украшением. Рубашки из оленьих шкур, сливающиеся с лесной игрой света и тени, были отделаны кистями и узелками; на Алверсе была енотовая шапка, на всех людях были сандалии, сделанные из тонкой, мягкой, но прочной кожи. На их поясах висели ножи в кожаных ножнах, охотничьи ножи, более короткие и широкие, чем кинжалы горожан. Их лица выражали распутную энергию, худые, загорелые, проникнутые роднившим их духом независимости. В диких лесах поколения кочевников боролись за жизнь примитивным оружием вроде лука, что висел сейчас на плече одного из гостей, и они никогда не поощряли дуэли. Они не дрались на дуэлях. Они убивали, когда убийство было необходимо для выживания.

Беркхальтер вышел на порог.

— Заходите, — сказал он. — Я консул, Гарри Беркхальтер.

— Ты получил наше послание? — спросил высокий, похожий на шотландца вождь с густой рыжей бородой. Та штука, что вы установили в лесах, выглядела раздраженной.

— Пневмопочта? Она работает, все в порядке.

— Неплохо. Я Кобб Маттун. Это Кит Карсон Алверс, а это Ампайр Вайн.

Вайн оказался чисто выбритым, похожим на медведя, гигантом, чьи острые карие глаза бросали по сторонам настороженные взгляды. Он что-то промычал и пожал руку Беркхальтеру. Так же поступили и остальные. Сжав ладонь Алверса, Болди уже знал, что именно этот человек собирается убить его.

Но виду не подал.

— Рад вас видеть здесь. Садитесь и давайте выпьем. Что желаете?

— Виски, — промычал Вайн. Его огромные руки стиснули стакан. Он усмехнулся при виде сифона и хватил такой глоток, что у Беркхальтера перехватило дыхание от жалости.

Алверс тоже пил виски; Маттун выбрал джин с лимоном.

— У тебя здесь очень неплохо с выпивкой, — сказал он, уставясь на распахнутый Беркхальтером бар. — Я не могу разобрать некоторые этикетки, но… что это?

— Драмбуйе. Попробуете?

— Конечно, — сказал Маттун, и его поросшая рыжей щетиной глотка заработала. — Отличная штука. Лучше, чем кукурузная водка, которую мы готовим в лесах.

— Вы шли издалека, и должно быть, проголодались, — сказал Беркхальтер. Он выдвинул овальный столик, выбрал накрытые блюда с ленты транспортера и предоставил гостей самим себе. Те без церемоний взялись за дело.

Алверс посмотрел на него через стол.

— Ты один из Болди? — неожиданно спросил он.

Беркхальтер кивнул.

— Да. А что?

— Значит, ты — один из них, — сказал Маттун. Он открыто наблюдал. — Я никогда не видел Болди вблизи. Может, конечно, и видел, но с вашими париками ни в чем нельзя быть уверенными.

Беркхальтер усмехнулся, подавив знакомое чувство болезненного отвращения. На него и раньше так смотрели, и по той же причине.

— Я выгляжу уродом, мистер Маттун?

— Как давно ты стал консулом? — спросил Маттун.

— Шесть недель.

— Ладно, — сказал великан, и его голос звучал достаточно дружелюбно, хотя тон был резок. — Тебе следует помнить, что среди кочевников нет мистеров. Я Кобб Маттун. Кобб для друзей, Маттун для остальных. Нет, ты не похож на урода. А что, люди считают вас славными ребятами?

— Большинство из них, — сказал Беркхальтер.

— Еще вот что, — сказал Маттун, подбирая косточку, — в лесу мы на такие вещи внимания не обращаем. Если парень родился забавным — мы не смеемся над ним7 И так до тех пор, пока он остается верным племени и ведет честную игру. Среди нас нет Болди, но если бы они были, я думаю, что они, наверное, имели бы лучшую долю, чем они имеют сейчас.

Вайн хрюкнул и налил себе еще виски. Черные глаза Алверса неподвижно смотрели на Беркхальтера.

— Ты читаешь мои мысли? — поинтересовался Маттун. Алверс часто задышал.

Не глядя на него, Беркхальтер сказал:

— Нет. Болди этого не делают. Это безнравственно.

— Довольно верно. Очень хорошее правило не совать нос в чужие дела. Я понимаю, как бы тебе следовало действовать. Смотри. Это первый раз, когда Алверс, Вайн и я пришли сюда. Ты не видел нас раньше. До нас доходили слухи о консульстве… — Он споткнулся на незнакомом слове. — До этого дня мы иногда торговали с Сэлфриджем, но с горожанами дел не имели. Ты знаешь, почему.

Беркхальтер знал. Кочевники были изгнанниками, избегающими поселений, иногда устраивающими набеги на них. Они были вне закона.

— Но сейчас наступает новое время. Мы не можем жить в городах; мы не хотим этого. Но места хватит для всех. Мы до сих пор не понимаем, зачем они создали эти кон… консульства; и все же мы следуем за вами. Нам дали слово.

Беркхальтер знал и об этом. Это было слово Коуди, шепотом переданное по племенам кочевников — слово, которого они не могли ослушаться.

— Некоторые кочевые племена следует уничтожить, — сказал он. — Их немного. Вы сами убиваете их при первой возможности…

— Каннибалы, — сказал Маттун. — Да. Мы убиваем их.

— Но их мало. Основная масса кочевников не ссорилась с горожанами. И те, со своей стороны, тоже. Мы хотим остановить набеги.

— Как вы собираетесь это сделать?

— Если племя переживает плохую зиму, то ему не надо голодать. У нас есть способы приготовления пищи. Это дешевые способы. Мы можем позволить себе дать вам пищу, когда вы голодаете.

Вайн грохнул своим бокалом виски по столу и что-то прорычал. Маттун хлопнул большими ладонями.

— Полегче, Ампайр. Мы не знаем… послушай, Беркхальтер. Кочевники иногда устраивают налеты, не без этого. Они охотятся, и они дерутся за то, что им достается. Но они не просят милостыни.

— Я говорю о натуральном обмене, — сказал Беркхальтер. — Честный обмен. Мы не можем установить силовые экраны вокруг каждого поселения. И не можем бросать бомбы на кочевников. Большинство набегов всего лишь доставляют неприятности. Да и набегов, по сути, не так уж много; с каждым годом их становится все меньше. Но почему не отказаться от них совсем? Устраните причину, и само явление исчезнет.

Бессознательно он прощупывал сознание Алверса. Там была мысль, коварная, бесчестная, голодная мысль, жадная настороженность хищника — и идея скрытого оружия. Беркхальтер мысленно отпрянул. Он не хотел этого знать. Он должен был ждать хода Коуди, хотя стремление спровоцировать открытую драку с Алверсом было опасно сильным. Это только вызовет вражду других кочевников; они не могли читать мысли Вайна, как это мог Беркхальтер.

— Обмен чего? — прорычал Вайн.

У Беркхальтера был наготове ответ:

— Шкур. На них есть спрос. Они в моде. — Он не стал говорить, что эта мода была создана искусственно. — Меха, к тому же. И…

— Мы не краснокожие индейцы, — сказал Маттун. — Посмотри, что с ними стало! Нам ничего не нужно от горожан, разве что если мы голодаем. Тогда что ж, мы можем обмениваться.

— Если бы кочевники объединились…

Алверс усмехнулся.

— В прежние времена, — сказал он высоким тонким голосом, объединившиеся племена уничтожались бомбами. Мы не объединимся, брат!

— Что ж, он прав, — сказал Маттун. — В этом есть смысл. Наши предки враждовали с поселениями. Мы довольно неплохо приспособились. Мое племя не голодало уже семь зим. Мы мигрируем, мы идем туда, где есть чем поживиться, и мы держимся.

— Мое племя не совершает набегов, — промычал Вайн, снова наливая себе виски.

Маттун и Алверс выпили лишь дважды; Вайн продолжал наливать себе, но его возможности казались неограниченными. Потом Алверс сказал:

— Кажется, все в порядке. Мне не нравится только одно. Этот парень Болди.

Вайн повернулся всем своим огромным торсом и не мигая уставился на Алверса.

— Что ты имеешь против Болди? — спросил он.

— Нам о них ничего не известно. Болтают всякое…

Вайн сказал какую-то грубость. Маттун засмеялся.

— Ты невежлив, Кит Карсон. Беркхальтер хозяин дома. Не бросайся словами.

Алверс пожал плечами, отвел взгляд и потянулся. Он полез под рубашку, чтобы нащупать что-то — и неожиданно мысль об убийстве ударила его, как камень, выпущенный из рогатки. Потребовалась вся его сила воли, чтобы оставаться без движения, пока на свет не появился пистолет.

Остальные кочевники увидели пистолет, но вмешаться не успели. Смертельная мысль опередила пулю. Сияние слепящего красного света мелькнуло в комнате. Нечто, движущееся подобно невидимому вихрю, блеснуло среди них; затем, когда их глаза привыкли, они оказались стоящими у своих стульев, глядя на фигуру напротив.

На нем была облегающая красная одежда с широким черным поясом, лицо скрывала невыразительная серебряная маска. Из-под нее выбивалась, спускаясь на грудь, иссиня-черная борода. Облегающая одежда выдавала великолепно развитую мускулатуру.

Он подбросил пистолет Алверса в воздух и поймал его. Затем, с глубоким смешком, он сжал оружие двумя руками и превратил его в искореженные металлические обломки.

— Конец перемирия, да? — сказал он. — Ты ничтожество. Что нужно, так это чтобы тебе укоротили жизнь, Алверс.

Он шагнул вперед и ударил Алверса ладонью. Звук удара разнесся в комнате. Алверс был подброшен в воздух и отброшен к дальней стене. Он вскрикнул, свалился и остался лежать без движения.

— Поднимайся, — сказал Коуди. — Ничего с тобой не случилось. Ну, разве что сломалось ребро, не больше. Если б я хотел убить тебя, я бы просто свернул тебе шею. Вставай!

Алверс с трудом выпрямился, его лицо было мертвенно-бледным и вспотевшим. Остальные два кочевника наблюдали, невозмутимые и настороженные.

— Займусь тобой позже. Маттун. Вайн. Что вы по этому поводу думаете?

— Ничего, — сказал Маттун. — Ничего, Коуди. Ты это знаешь.

Серебряная маска осталась бесстрастной.

— Я сделал лучше для вас. Теперь слушайте. Все, что я сказал, по-прежнему остается в силе. Передайте племени Алверса, что им придется искать себе другого вождя. Это все.

Он шагнул вперед. Его руки обхватили Алверса, и кочевники испуганно вскрикнули. И снова вспыхнул красный свет. Когда он погас, обе фигуры исчезли.

— Есть еще виски, Беркхальтер? — спросил Вайн.

4

Коуди установил мысленный контакт с Немым, Хобсоном. Как и остальные трое Коуди, он носил шлем Немых с частотным модулятором; для любого Болди или параноика было невозможно настроиться на эту зашифрованную, закамуфлированную длину волны.

Прошло два часа после заката солнца.

«Алверс мертв, Хобсон.»

В телепатии не было разговорных терминов, выражаемых языковыми средствами.

«Необходимость?»

«Да.»

(Абсолютное подчинение Коуди — удивительно перемешанная концепция четырех в одном — жизненно необходима. Никто не смеет бросить вызов Коуди и остаться безнаказанным.)

«Какие-нибудь последствия?»

«Нет. Маттун и Вайн согласны. Они работают с Беркхальтером. Что с ним происходит, Хобсон?»

В тот же миг, когда он задал этот вопрос, он уже знал ответ. У телепатов нет секретов, кроме подсознательных — а шлем Немых мог немного проникать даже в них.

«Влюблен в параноика?» — Коуди был шокирован.

«Он этого не знает. Он пока не должен осознавать это. Ему придется переориентироваться; это потребует времени; именно сейчас мы не можем позволить себе держать его в резерве. Мы на грани беды.»

«Что?»

«Фред Сэлфридж. Он пьян. Ему известно, что сегодня у Беркхальтера были вожди кочевников. Он боится, что помешают его торговым махинациям. Я сказал Беркхальтеру, чтобы он держался на виду.»

«Тогда я останусь поблизости, на тот случай, если буду нужен. Я пока не пойду домой». — Хобсон ненадолго увидел, что значило слово «дом» для Коуди: секретная долина в канадской глуши, местоположение которой было известно лишь носящим шлемы Немым, которые даже при всем желании не могли выдать ее. Именно туда ученые-Болди посылали через Немых свои специальные разработки. Разработки, которые позволяли выстроить в сердце лесов отлично оборудованный штаб, это был центр, местоположение которого тщательно скрывалось не только от врагов, но и от друзей. Здесь, в долине, в лаборатории, создавались устройства, сделавшие Коуди легендарной фигурой среди кочевников — Это совмещал невероятные физические доблести с чистой магией Пол Баньян. Только такая фигура могла снискать уважение и поклонение у жителей лесов.

«Беркхальтер надежно спрятан, Хобсон? А то я…»

«Он спрятан. Там сейчас Общий Круг, но Сэлфридж не может воспользоваться этим и выследить его.»

«Хорошо. Я подожду.»

Коуди прервал контакт. Хобсон послал ищущую мысль сквозь мили мрака к десятку других Немых, разбросанных по всему континенту от Ниагары до Сэлтона. Каждый из них по отдельности был готов к проведению тайной мобилизации, которая могла теперь потребоваться в любой момент.

Потребовалось девяносто лет, чтобы подготовить бурю, начало которой могло стать катастрофой.

Внутри Общего Круга был тихий полный мир, известный лишь Болди. Беркхальтер позволил своему сознанию занять место среди остальных, легкими касаниями узнавая друзей, входя в единую телепатическую цепь. Он почувствовал немного озадаченное волнение Дюка Хита; потом глубокое спокойствие связи поглотило их обоих. Сначала, на внешних кругах психического объединения были волнение и течения легкого беспокойства, случайные страдания, неизбежные в любом общающемся сообществе, а особенно среди невероятно чувствительных Болди. Но очищение древнего обычая исповеди быстро стало эффективным. Между Болди не существовало барьеров. Основная ячейка — семья — была куда более всеохватывающей, чем у обыкновенных людей, а в широком масштабе, вся группа Болди была связана узами, не менее сильными, несмотря на их неуловимую утонченность.

Доверие и дружба — эти вещи были необходимы. Не могло быть недоверия, после того, как разделяющая языковая стена рухнула. Древнее одиночество любого высокоразвитого интеллектуального организма было смягчено единственным возможным способом — через родство более тесное, чем даже брак, и превосходившее его.

Любое меньшинство, стремящееся сохранить свою обособленность, всегда проигрывает. Это вызвано подозрительностью. Во всей общественной истории только Болди могли на равных входить в преобладающую группу и сохранять при этом тесную связь родства. Это было парадоксально, поскольку Болди были, возможно, единственной группой, стремившейся к расовой ассимиляции. Они могли себе это позволить, поскольку телепатическая мутация была доминирующей: дети отца-Болди и обыкновенной женщины — или наоборот — были Болди.

Но поддержка Общих Кругов была необходима; они были символом той пассивной битвы, которую Болди вели на протяжении поколений. Здесь телепаты находили полное единство. Они не разрушали и никогда бы не разрушили жизненный инстинкт соревнования, наоборот, они укрепляли его. Они и забирали, и отдавали. И, к тому же, они были чистейшей религией.

Сначала, не испытывая никаких чувств, знакомых обыкновенному человеку, вы мягко и восприимчиво касались сознания ваших друзей. Там было место для вас, и вы были желанным гостем. Медленно, по мере того, как распространялось ощущение мира, вы приближались к центру, этому совершенно не поддающемуся описанию месту в пространстве-времени, представлявшему собой синтез интеллигентных, живых умов. Только по аналогии можно представить это место.

Это полусон. Это похоже на тот момент, когда сознание уже вернулось, чтобы вы могли понять, что еще не проснулись, и можете насладиться спокойным расслаблением дремоты. Если бы вы могли оставаться в сознании во время сна — это возможно было бы похоже.

В этом не было ничего наркотического. Шестое чувство, достигшее столь высокой отметки, что оно смешивается и отталкивается от других чувств. Каждый Болди вносит что-то свое. Сначала беды и беспокойства, эмоциональные неуравновешенности и тревоги — все это бросается в Круг, просматривается и растворяется в кристально-чистой воде единства. Потом очищенные и укрепленные Болди приближаются к центру, где мысли сливаются в единую симфонию. Оттенки цвета, ощущаемые одним из членов общества, оттенки звука, света и чувства — все они отдельными нежными нотами входили в оркестровку. И каждая нота объемна, поскольку она несет личную индивидуальную реакцию каждого Болди на воздействия.

Здесь женщина вспоминает чувственную мягкость бархата на своей ладони, с соответствующим ментальным толчком. Мужчина приносит сюда кристально-острое удовольствие решения сложного математического уравнения — интеллектуальный противовес низшему ощущению бархата. Шаг за шагом выстраивалась связь, пока не возникало ощущение единого мозга, работающего в полном согласии, гармонии, без единой фальшивой ноты.

Тогда начинал выстраиваться единый разум. Он начинал думать. Это был психический коллоид, по сути — интеллектуальный гигант, силу и разум которому придавали эмоции, чувства и желания каждого человека.

Потом в это прозрачное единство ворвалась мысль-сообщение, которая на миг заставила сознания слиться вместе в финальном отчаянном объятии, где смешались страх, надежда и дружественность. Общий Круг распался. Теперь каждый Болди ждал, помня, что сказала мысль Хобсона:

«Погром начался.»

Он не передал эту мысль сам. Мысли одетого в шлем Немого не в состоянии прочесть никто, кроме другого Немого. Дюк Хит, сидевший с Хобсоном на залитой лунным светом земле возле госпиталя, выслушал устное предупреждение и передал его другим Болди. Сейчас его мысли продолжали вспыхивать над Секвойей.

«Идите в госпиталь. Избегайте обыкновенных людей. Если вас увидят, то могут линчевать.»

В десятках домов встречались взгляды, в которых мгновенно вспыхивал полной силой страх. В этот миг по всему миру что-то сверкнуло невыносимым напряжением от одного мозга к другому чувствительному сознанию. Этого не заметил ни один из обыкновенных людей. Но со скоростью мысли это знание облетело планету.

От тысяч Болди, разбросанных по поселениям, вертолетам и наземным машинам, пришла мысль поддержки.

«Мы одно целое, — говорила она. — Мы с вами.»

Это — от Болди. От параноиков, которых было гораздо меньше, пришли послания ненависти и триумфа.

«Убивайте людей, у которых есть волосы!»

Но ни один телепат за пределами Секвойи не знал, что же происходило.

Беркхальтер скрывался в старом пластиковом доме на самой окраине города. Сейчас он выскользнул через боковую дверь в прохладную тишину ночи. Над головой висела полная желтая луна. Рассеянный свет поднимался с далекой Рэдвуд-Стрит, более расплывчатые полосы света в воздухе отмечали другие улицы. Мышцы Беркхальтера напряглись. Он чувствовал, как горло сжимало чувство, близкое к панике. Годы ожидания выстроили в каждом Болди сильный страх, и сейчас, когда час пробил…

Барбара Пелл настойчиво лезла в его мысли, и когда его разум вспоминал ее образ, ее мысль мгновенно коснулась его, дикая и фееричная, злорадно-триумфальная, все его существо отпрянуло от нее, хотя против его воли, казалось, что-то заставляло его принимать ее сообщения.

«Он мертв, Беркхальтер! Он мертв! Я убила Фреда Сэлфриджа!»

Слово «убила» отсутствовало в мысли параноика, но там дымящаяся вспышка триумфа, влажного от крови, — кричащая мысль, от которой содрогался разум любого здорового человека.

«Дура! — кричал ей Беркхальтер через далекие улицы, его мысли немного прониклись ее дикостью, и он не вполне управлял собой. — Ты сумасшедшая дура, ты начала это?»

«Он собирался найти тебя. Он был опасен. Его речи все равно бы спровоцировали погром — люди начинали думать…»

«Это нужно остановить!»

«Это произойдет! — Ее мысль была страшно уверенной. — У нас есть план.»

«Что случилось?»

«Кто-то видел, как я убила Сэлфриджа. Его брат Ральф напомнил о… прежнем законе Линча. Слушай.» — Ее мысль была головокружительной от триумфа.

И тогда он услышал это — звенящий вой толпы, пока далекий, но нарастающий. Звучание мыслей Барбары Пелл было топливом для огня. Он уловил ее страх, но страх извращенный, связанный с желанием того, что его вызывало. Та же кровожадная ярость звучала и в крике толпы, и в красном пламени безумного сознания Барбары Пелл. Они приближались к ней, все ближе…

На мгновение Беркхальтер почувствовал себя женщиной, бегущей по сумеречной улице, спотыкаясь, вставая, соревнуясь с толпой линчевателей, преследующих ее по пятам.

Мужчина-Болди выскочил на дорогу перед толпой. Он сорвал с себя парик и помахал им в воздухе. Ральф Сэлфридж с мокрым от пота узким лицом взвизгнул от ненависти и повернул поток за новой жертвой. Женщина скрылась в темноте.

Они поймали мужчину. Когда умирает Болди, в эфире возникает пустота, мертвая тишина, которой ни один телепат не коснется сознательно. Но перед тем, как вспыхнула эта пустота, агонизирующая мысль Болди сверкнула на Секвойей с оглушающим ударом, и тысяча сознаний на мгновение вздрогнула от него.

«Убивайте людей, у которых есть волосы!» — визжала яростная и безумная мысль Барбары Пелл. Это было то, что называлось фурия. Когда разуму женщины дают волю, он попадает в такие бездны дикости, в которые никогда не проникнет мужской рассудок. С незапамятных времен женщина жила ближе к пропасти, чем мужчина — ей приходилось делать это, чтобы спасти свое потомство. Первобытная женщина не могла позволить себе сомневаться. Нынешнее безумие Барбары Пелл было красным, струящимся, первобытным по силе. И это было феерическое явление, зажигавшее нечто в каждом сознании, к которому оно прикасалось. Беркхальтер почувствовал, как на границах его сознания вспыхивают крохотные язычки пламени, и все здание его личности дрожит и отступает. Но он чувствовал и другие мысли, безумные мысли параноиков, тянущиеся к ней и в экстазе бросающие себя в бойню.

«Убивайте их, убивайте… убивайте!» — ревели ее мысли.

«Повсюду? — изумился Беркхальтер, ошеломленный напряжением, которое он почувствовал со стороны вихря ликующей ненависти. — Сегодня ночью, во всем мире?» — Неужели параноики поднялись повсюду, или же только в Секвойе?

И потом он неожиданно ощутил предельную ненависть Барбары Пелл. Она мысленно ответила ему, и в том, как она ответила, он опознал все зло этой рыжеволосой женщины. Если бы она полностью растворилась в отравленном пламени толпы, думал Беркхальтер, он все равно ненавидел бы ее, но ему не пришлось бы ее презирать.

Она ответила ему довольно холодно, отключив часть своего сознания от ревущей ярости, которая брала свой огонь от воющей толпы и передавала его как факел другим параноикам, чтобы разжечь их ненависть.

Она была очаровательной и сложной женщиной, Барбара Пелл. У нее было странное, зажигающее качество, которое столь полно не демонстрировала ни одна женщина со времен, вероятно, Жанны Д'Арк. Но она не полностью отдавала себя пылавшему в ней огню, мыслям и запаху крови. Она намеренно бросала себя в кровавую купель, осмотрительно купаясь в неистовстве своего безумия. И купаясь, она могла все так же спокойно отвечать, что было еще ужаснее, чем ее пыл.

«Нет, только в Секвойе, — ответил ее разум, еще секунду назад бывший слепым ревущим призывом к убийству. — Ни один человек не должен выжить, чтобы рассказать об этом, — сказала она мысленными образами, источавшими холодный яд, обжигавший сильнее, чем горячая кровожадность ее мыслей-трансляций. — Мы захватили Секвойю. Мы захватили взлетные площадки и электростанцию. Мы вооружены. Секвойя отрезана от остального мира. Погром начался только здесь. Как рак. Он должен быть здесь и остановлен.»

«Как?»

«А как ты уничтожаешь раковую опухоль?» — Яд бурлил в ее мыслях.

«Радием», — подумал Беркхальтер.

«Радиоактивностью. Атомными бомбами.»

«Испепелить?» — удивился он.

Обжигающий холод подтверждения был ему ответом. Ни один человек не должен выжить, чтобы рассказать об этом. Города и раньше уничтожались другими городами. На сей раз можно обвинить Пайнвуд — между ним и Секвойей была конкуренция.

«Но это невозможно. Если телеаудиосвязь Секвойи мертва…»

«Мы посылаем фальшивые сообщения. Любые прилетающие вертолеты будут остановлены. Но покончить с этим необходимо быстро. Если хоть один человек спасется…» — ее мысль растворилась в нечеловеческом неразборчивом нытье, подхваченном и жадно повторенном хором других разумов.

Беркхальтер резко оборвал контакт. Он был немного удивлен, обнаружив, что в течение всего разговора шел к госпиталю, петляя по предместьям Секвойи. Теперь он будучи в полном сознании слышал далекий вой, который нарастал, спадал почти до полной тишины и снова поднимался. Этой ночью даже обыкновенный человек мог ощутить бег по улицам безумного зверя.

Некоторое время он молча двигался сквозь мрак, ослабленный и потрясенный как контактом с сознанием параноика, так и угрозой того, что случилось, и что еще могло произойти.

«Жанна Д'Арк, — думал он. — У нее тоже была эта воспламеняющая умы сила. Она тоже слышала… „голоса?“ Может быть, она была невольным телепатом, рожденным задолго до своего времени? Но, во всяком случае, за проявляемой ею мощью был разум. А Барбара Пелл…»

Как только ее образ возник в его сознании, ее мысль тут же настойчиво коснулась его, ужасающе холодная и трезвая среди намеренно поднятой ею резни. Видимо случилось нечто, нарушающее ее планы, иначе…

«Беркхальтер, — беззвучно спросила она. — Беркхальтер, слушай. Мы будем сотрудничать с вами.»

«Мы не собирались делать этого, но… где Немой, Хобсон?»

«Я не знаю.»

«Запас бомб исчез. Мы не можем их найти. Потребуются часы, прежде чем новый груз бомб будет доставлен по воздуху из ближайшего города. Он уже в пути. Но каждая потерянная нами секунда повышает риск, что все откроется. Найди Хобсона. Это единственное сознание в Секвойе, которое мы не можем затронуть. Заставь Хобсона сказать нам, где они. Заставь его понять, Беркхальтер. Это касается не только нас. Если хоть слово о происходящем просочиться во внешний мир, каждому телепату в мире будет грозить опасность. Раковая опухоль должна быть уничтожена прежде, чем она распространится.»

Беркхальтер ощущал текущие к нему убийственные потоки мыслей. Он свернул к темному дому, отошел за куст и подождал, пока толпа протекла мимо него, сверкая факелами. Он чувствовал себя слабым и потерявшем надежду. То, что он увидел на лицах людей, было ужасно. Существовали ли эти ненависть и ярость на протяжении поколений в глубине сознания — это безумное насилие толпы, обрушившееся на Болди от такой мелкой провокации?

Здравый смысл подсказал ему, что провокация была достаточной. Когда телепат убил обыкновенного человека, это была не дуэль — это было убийство. Кости были брошены. И уже много недель в Секвойе работала психологическая пропаганда.

Обыкновенные люди не просто убивали чуждую расу. Они хотели уничтожить личного врага. Сейчас они были уверены, что Болди собирались завоевать весь мир. Пока что еще не сказал, что Болди едят детей, но, возможно, до этого недалеко, подумал Беркхальтер.

Предпосылки. Децентрализация помогала Болди, поскольку она делала возможным временное информационное эмбарго. Связи, соединявшие Секвойю с остальным миром, были блокированы; они не смогут оставаться закрытыми навсегда.

Он проскочил через двор, перепрыгнул через изгородь и оказался среди елей. Он ощутил желание пойти прямо на север, в чистую глушь, оставляя позади сумятицу и ярость. Но вместо этого он повернул на юг, к далекому госпиталю. По счастью ему не пришлось при этом переправляться через реку; мосты, несомненно, охранялись.

Возник новый звук, нестройный и истерический. Лай собак. Животные, как правило, не могут принимать телепатические мысли людей, но бушующий сейчас в Секвойе ментальный шторм увеличил частоту — или энергию — до куда более высокого уровня. И мысли тысяч телепатов всего мира были сосредоточены на маленьком городке Тихоокеанского побережья.

Слушайте, слушайте! Лают собаки!

Нищие в город идут…

Но есть и другая поэма, думал он, роясь в памяти. Другая, которая подходит даже лучше. Как же…

Надежды и страхи всех лет…

5

Бездумный лай собак был хуже всего. Он поднимал напряжение воя, сумасшедшей дикости, что бушевала вокруг госпиталя подобно приливным волнам. Пациенты тоже откликались на это; потребовались мокрые простыни и водная терапия, а в некоторых случаях и смирительные рубашки.

Хобсон смотрел через поляроидное стекло окна на раскинувшийся далеко внизу город.

— Сюда им не добраться, — сказал он.

Хит, осунувшийся и бледный, но с каким-то новым огнем в глазах, кивнул в сторону Беркхальтера.

— Ты пришел одним из последних. Семеро наших были убиты. Один ребенок. Десять других еще в пути. Остальные здесь — в безопасности.

— Насколько в безопасности? — спросил Беркхальтер, прихлебывая сваренный Хитом кофе.

— Настолько же, что и везде. Это здание построено так, чтобы невменяемые путешественники не могли выбраться наружу. Эти окна не бьются. Причем с любой стороны. Толпа сюда не ворвется. Во всяком случае, эту будет непросто. И, само собой, здесь ничего не горит.

— А что насчет персонала? Я имею в виду обыкновенных людей.

Седовласый человек, сидевший за столом неподалеку, перестал заполнять карту и, взглянув на Беркхальтера, криво усмехнулся. Консул узнал его: доктор Вэйланд, главный психиатр.

— Гарри, медики-профессионалы долго работали с Болди, — сказал Вэйланд. — Особенно психиатры. И если кто-нибудь из обыкновенных людей может понять точку зрения телепатов, то это мы. Мы не участвуем в войне.

— Госпиталь должен работать без изменений, — сказал Хит. — Несмотря на происходящее. К тому же, мы совершили кое-что беспрецедентное. Мы прочитали мысли каждого обыкновенного человека в этих стенах. Трое из всего персонала относились к Болди с предубеждением и симпатизировали линчевателям. Мы попросили их уйти. Теперь здесь нет угрозы Пятой Колонны.

— А еще один человек, доктор Уилсон, спустился в город и попытался урезонить толпу… — тихо сказал Хобсон.

— Его принесли назад, — отозвался Хит. — Сейчас ему вводят плазму.

Беркхальтер поставил чашку.

— Ладно. Хобсон, ты можешь читать мои мысли. Что ты об этом думаешь?

Круглое лицо Немого было бесстрастно.

— У нас свои планы. Да, это я спрятал бомбы. Параноикам теперь до них не добраться.

— Но скоро здесь будут новые бомбы. Секвойю собираются уничтожить. Ты не сможешь помешать этому.

Запищал зуммер; доктор Вэйланд выслушал краткое сообщение селектора, взял несколько карт и вышел. Беркхальтер махнул большим пальцем в сторону двери.

— Что насчет него? И остального персонала? Теперь они знают.

Хит поморщился.

— Они знают гораздо больше, чем нам бы хотелось. До сегодняшнего дня ни один обыкновенный человек даже не подозревал о существовании группы параноиков. Нельзя ожидать от Вэйланда, что он будет молчать об этом. Параноики представляют угрозу для обыкновенных людей. Беда в том, что средний человек не делает разницы между параноиками и обыкновенными Болди. Эти люди внизу… — он взглянул в окно. — Разве они видят эту границу?

— В этом вся проблема, — согласился Хобсон. — С точки зрения логики ни один обыкновенный человек не должен остаться в живых. Но разве это выход?

— Я не вижу другого пути, — упавшим голосом сказал Беркхальтер. Он внезапно подумал о Барбаре Пелл, и Немой бросил на него быстрый взгляд.

— Что ты об этом думаешь, Хит?

Врач-священник подошел к столу и перетасовал истории болезней.

— Ты руководитель, Хобсон. Я не знаю. Я думаю о своих пациентах. Вот Энди Пелл. У него болезнь Алжаймера — ранний старческий психоз. Он бодр. Не все хорошо помнит. Приятный старик. Роняет пищу на рубашку, заговаривает меня на смерть и показывает фокусы медсестрам. И он, пожалуй, не был бы большой потерей для мира. Зачем тогда вообще подводить черту? Если уж мы пошли на убийства, то незачем делать исключения. А значит, обслуживающий персонал из обыкновенных людей не должен выжить.

— Таково твое мнение?

Хит сделал резкий злой жест.

— Нет! Мое мнение не таково. Массовое убийство означало бы отказ от девяноста лет работы с тех пор, как родился первый Болди. Не будет ли это означать, что мы ставим себя на один уровень с параноиками? Болди не убивают.

— Параноиков мы убиваем.

— Тут есть отличие. Параноики с нами на равных. И… о, я не знаю, Хобсон. Мотив-то один и тот же — спасение своей расы. Но, так или иначе, мы не убиваем обыкновенных людей.

— Даже линчующую толпу?

— Они ничего не могут изменить, — спокойно сказал Хит. — Возможно, различие между параноиками и обыкновенными Болди — казуистика, но разница между ними есть. И для нас это очень большая разница. Мы не убийцы.

Беркхальтер опустил голову. Снова вернулось ощущение невыносимой усталости. Он заставил себя выдержать спокойный взгляд Хобсона.

— У тебя есть еще какое-нибудь объяснение? — спросил он.

— Нет, — ответил Немой. — Но я поддерживаю связь. Мы попытаемся найти выход.

— Еще шестеро невредимыми добрались сюда, — сказал Хит. — Один убит. Трое все еще в пути.

— Толпа до сих пор не выследила, что мы в госпитале, — сказал Хобсон. — Давайте подумаем. Собравшиеся в Секвойе параноики — солидная сила, и они неплохо вооружены. Ими захвачены взлетные площадки и электростанция. Они посылают фальшивые телеаудиосообщения, так что во внешнем мире подозрений не возникает. Он пытаются выиграть время; как только сюда прибудет новый запас бомб, они обрушат его на город и уничтожат Секвойю. И нас, конечно.

— Не можем ли мы уничтожить параноиков? Как насчет твоих угрызений совести, Дюк, если мы их уничтожим?

Хит с улыбкой покачал головой; Хобсон сказал:

— Это не поможет. Проблема все равно останется. Между прочим, мы могли бы перехватить вертолет с бомбами, но это будет означать лишь отсрочку. Сотня других вертолетов возьмут бомбовый груз и направятся в Секвойю; некоторые из них смогут прорваться. Даже пятьдесят груженых бомбами вертолетов будут слишком опасны. Ты знаешь, как действуют эти бомбы.

Конечно же, Беркхальтер знал. Одной бомбы вполне достаточно, чтобы стереть Секвойю с карты.

— Оправданное убийство меня не пугает, — сказал Хит. — Но убийство обыкновенных людей… если бы я играл в нем хоть какую-то роль, Каинова печать перестала бы быть для меня только символом. Она была бы у меня на лбу — или внутри головы, что не лучше. Где ее сможет увидеть любой Болди. Если бы мы могли использовать против толпы пропаганду…

Беркхальтер покачал головой.

— Мы не успеем. И даже если бы нам удалось охладить пыл линчевателей, распространение молвы о происшедшем это бы не остановило. Ты слышал лозунги толпы, Дюк?

— Толпы?

— Да. Сейчас они уже создали себе чудесный образ врага. Мы никогда не делали тайны из наших Общих Кругов, и кое-кого озарило. Оказывается, мы многоженцы. Правда, многоженцы только в мыслях, но сейчас они вопят об этом по всему городу.

— Что ж, — сказал Хит, — пожалуй, они правы. Норма всегда произвольна, не так ли? То есть устанавливается более сильной группой. Болди являются отклонением от этой нормы.

— Нормы меняются.

— Только во время кризисов. Потребовался Взрыв, чтобы принять идею децентрализации. К тому же, какова истинная шкала ценностей? То, что верно для обыкновенных людей, не всегда верно для Болди.

— Но есть же какие-то основы морали…

— Слова, — Хит снова перетасовал истории болезни. — Кто-то однажды сказал, что сумасшедшие дома не найдут истинного назначения до тех пор, пока в мире девяносто процентов сумасшедших. Кучка нормальных может просто удалиться в санатории. — Он холодно рассмеялся. — Но ведь даже в психозах невозможно найти единый стандарт. После Взрыва стало намного меньше случаев шизофрении; большинство из них отмечены в городах. Чем больше я работаю с психическими пациентами, тем меньше мне хочется принимать какой-то произвольный стандарт как реальный. Вот человек, — поднял он медицинскую карту, — у которого очень распространенное заблуждение. Он заявляет, что когда он умрет, наступит конец света. Что ж — возможно, в данном случае это действительно так.

— Ты сам говоришь как один из пациентов, — резко бросил Беркхальтер.

Хобсон поднял руку.

— Хит, распорядись раздать всем находящимся здесь Болди успокоительное. И нам тоже. Ты не чувствуешь напряжения?

Все трое минуту помолчали, телепатически прислушиваясь. Теперь Беркхальтер был способен разобрать в нестройной мелодии мыслей, окруживших госпиталь, отдельные аккорды.

— Пациенты, — сказал он. — Да?

Хит нахмурился и нажал кнопку.

— Фернальд? Раздайте успокоительное… — Он дал краткие рекомендации, выключил селектор и поднялся. — Многие пациенты слишком чувствительны, сказал он Хобсону. — Может возникнуть паника. Ты чувствуешь депрессию… он быстро создал мысленный образ. — Пожалуй, ему лучше сделать укол. И заодно проверить всех буйных. — Но он все еще чего-то ждал.

Неподвижный Хобсон смотрел в окно. Через некоторое время он кивнул.

— Вот и последний. Теперь все Наши здесь. В Секвойе остались только обыкновенные люди и параноики.

Беркхальтер передернул плечами.

— Ты что-нибудь придумал?

— Даже если так, я все равно бы не сказал тебе, ты же знаешь. Твои мысли могут читать параноики.

Что ж, это действительно так. Беркхальтер думал о Барбаре Пелл, которая сейчас забаррикадировалась на электростанции или на одной из вертолетных площадок города. Странное стесненное чувство шевельнулось в нем. Он почувствовал внимательный взгляд Хобсона.

— Среди Болди не бывает добровольцев, — сказал Немой. — Никто не спрашивал тебя: хочешь ли ты быть втянутым в кризис, или нет. Да и меня тоже. Но когда рождается Болди, он автоматически принимает на себя опасную обязанность и остается готовым к мгновенной мобилизации. Так случилось, что кризис произошел в Секвойе.

— Это должно было где-то случиться. Рано или поздно.

— Верно. Быть Немым, кстати, нелегко. Мы полностью отрезаны. Мы никогда не испытываем на себе действие полного Общего Круга. Мы можем полно общаться только с другими Немыми. Для нас не существует отставки. Даже другому Болди Немой не мог открыть само существование Шлема.

— Мне кажется, наша мутация могла бы подождать еще тысячу лет, сказал Беркхальтер. — Мы опередили свое время.

— Нет. Но за все надо платить. Бомбы, кстати, были плодом знания. Если бы человек по-иному распорядился атомной энергией, телепатическая мутация прошла бы полный период созревания. И телепаты никогда бы не появились прежде, чем планета была готова встретить их. Или почти готова, — поправился он. — Но мы бы ни за что не получили в наследство весь этот хаос.

— Я виню в этом параноиков, — сказал Беркхальтер. — И… в некоторой степени… себя.

— Ты ни в чем не виноват.

Болди поморщился.

— Думаю, что виноват, Хобсон. Кто ускорил кризис?

— Сэлфридж, — Хобсон наблюдал.

— Барбара Пелл, — сказал Беркхальтер. — Она убила Фреда Сэлфриджа. Она не давала мне покоя с тех пор, как я прибыл в Секвойю.

— По-твоему, она убила Сэлфриджа, чтобы досадить тебе? Это бессмыслица.

— Мне кажется, это входило в основной план параноиков. Но это совпадало и с ее желанием. Она не могла подобраться ко мне, пока я был консулом. Но где теперь консульство?

Круглое лицо Хобсона было очень серьезным. Вошел врач-Болди, предложил успокоительное, и оба молча проглотили барбитурат. Хобсон отошел к окну, наблюдая за факельным шествием со стороны деревни. Голос его стал глухим.

— Идут, — сказал он. — Слушай.

Они стояли в тишине, а далекие крики становились все громче. Ближе и громче. Беркхальтер подошел к Хобсону. Город сейчас казался пылающим буйством факелов, и река огня текла вверх по извилистой дорожке к госпиталю.

— Они могут ворваться? — спросил кто-то приглушенным голосом.

Хит пожал плечами.

— Да. Рано или поздно.

— Что мы можем сделать? — немного истерически спросил фельдшер.

— Они, конечно, рассчитывают на численное превосходство, сказал Хобсон. — Этого у них хватает. Я полагаю, оружия у них нет — если не считать кинжалов. — Но для того, что они, похоже, собираются сделать, оружие им не нужно.

На мгновение в комнате воцарилось молчание. Потом Хит слабым голосом спросил:

— Что они думают?..

Немой кивнул в сторону окна.

— Смотри.

Все бросились к окну. Заглядывая друг другу через плечо, мужчины из комнаты смотрели на уходящую вниз по склону дорогу, видя авангард толпы настолько близко, что можно было уже различить отдельные факелы и первые ряды перекошенных в крике лиц. Отвратительных, ослепленных ненавистью и желанием убивать.

Вновь послышался голос Хобсона — бесстрастный, словно грозящая катастрофа уже миновала.

— У нас готов ответ, вы видите — мы знаем об этом. Но есть еще одна проблема, которую я никак не могу решить. И может быть, она самая важная. — Он посмотрел в затылок Беркхальтеру. Беркхальтер смотрел на дорогу. Внезапно он подался вперед и сказал:

— Смотрите! Там, в лесу — что это? Что-то движется… люди? Слушайте… что это?

Никто не обращал на это внимания, пока он не произнес первые несколько слов, хотя теперь это видели все. Все произошло очень быстро. Еще мгновение толпа неуправляемо двигалась по дороге, а затем из-за деревьев из-за деревьев показалась плотная колонна темных фигур. И, перекрывая хриплый крик толпы, послышался свирепый вой, от которого кровь стыла в жилах.

Это был пронзительный фальцет Клича Повстанцев, что две сотни лет назад эхом звенел над кровавыми полями битв Гражданской войны, катился на запад вслед за подавляемыми бунтами, становясь кличем ковбоев. После Взрыва его несли по стране неукротимые великаны, не признававшие единообразия городской жизни. Теперь это был клич кочевников.

Из окна госпиталя зрители наблюдали за всем этим, словно все это разыгрывалось на залитой светом сцене.

Из темноты выступили люди, одетые в оленьи шкуры. Свет факелов отражался от длинных клинков их оружия, от наконечников стрел, наложенных на натянутые луки. Дикий, звенящий, устрашающий клич рос и опадал, подавляя беспорядочные крики толпы.

Одетые в шкуры ряды сомкнулись вокруг толпы, заключая ее в кольцо. Горожане стали постепенно сбиваться в кучу, пока огромная беспорядочная толпа не превратилась в плотный неровный круг, оцепленный лесными людьми. Слышались крики горожан: «Смерть им! Смерть им всем!» — и эти беспорядочные вопли яростно пробивались сквозь накатывающийся волнами клич кочевников, но через пару минут уже можно было с уверенностью сказать, за кем останется победа.

Не то, чтобы обошлось совсем без драки. Людям по краям толпа приходилось что-то делать. Они и делали — или пытались. Когда одежды из шкур сдвинулись, возникло что-то слегка большее, чем обычная драка.

— Ведь это же всего-навсего горожане, — спокойно сказал Хобсон, словно лектор, объясняющий какие-то сцены из старых кинохроник. — Вам никогда не приходило в голову, насколько полно умерла профессия воина со времен Взрыва? Перед вами единственные солдаты, оставшиеся в мире к сегодняшнему дню. — Он кивнул на ряды кочевников, но никто не заметил его движения. Они с недоверчивым напряжением людей, получившим отсрочку, наблюдали за тем, как умело кочевники обращались с толпой, которая буквально на глазах превращалась в неорганизованный сброд по мере того, как таинственным образом из них улетучивался безымянный, могущественный, страшный дух, сплачивающий их в стаю.

Все, что потребовалось — это превосходящая сила, высшая уверенность, угроза оружия в более умелых руках. На протяжении четырех поколений такими были лесные люди, чьи предки никогда не знали, что такое война. Четыре поколения кочевников жили лишь благодаря непрекращающейся войне, которую они вели против леса и человечества.

Они спокойно продолжали теснить толпу.

— Это ничего не решает, — сказал наконец Беркхальтер, медленно отворачиваясь от окна. Потом он замолчал, разразившись стремительным потоком мыслей, которые не могли слышать обыкновенные люди. Может быть, нам стоит сохранить все это в тайне? Неужели мы откажемся от их полного уничтожения? Конечно, мы спасли свои головы — но как же остальной мир?

На лице Хобсона внезапно появилась хищная улыбка, такая странная на его округлом лице. Он заговорил вслух, обращаясь ко всем присутствующим.

— Собирайтесь, — сказал он. — Мы покидаем госпиталь. Все. И обыкновенные люди из персонала — тоже.

Хит, вспотевший и осунувшийся, задержал дыхание.

— Постойте. Я знаю, вы руководитель, но… я не покину своих пациентов!

— Мы берем с собой и их, — сказал Хобсон. Уверенность звучала в его голосе, но ее не было в его глазах. Он смотрел на Беркхальтера. Предстояло решить последнюю — и самую сложную — проблему.

Сознания Хобсона коснулась мысль Коуди.

«Все готово.»

«У тебя достаточно кочевников?»

«Четыре племени. Они все были возле ручья Фрэзера. Создание нового консульства согнало их с севера. Курьез.»

«Сообщение группе.»

Разбросанные по континенту Немые обратились в слух.

«Секвойя очищена. Жертв нет. Многих здорово отделали, но все они могут путешествовать.»

(Веселая ухмылка.)

«Ваши горожане — солдаты никудышные.»

«Готовы к маршу?»

«Готовы. Они все — мужчины, женщины, дети — окружены в северной долине. За этот сектор отвечает Ампайр Вайн.»

«Выступаем. С параноиками проблем нет?»

«Никаких. Они все еще ничего не поняли. И до сих пор накрепко засели в городе. Впрочем, нам надо двигаться побыстрее. Если они попробуют выйти из Секвойи, мои люди поубивают их.» — Возникла короткая пауза. Потом «Поход начался.»

«Хорошо. Когда потребуется, завязывайте им глаза.»

«Под землей нет звезд», — насмешливо сообщила мысль Коуди.

«Ни один обыкновенный человек не должен погибнуть, это вопрос чести. Наше решение, возможно, и не лучшее, но…»

«Никто не умрет.»

«Мы эвакуируем госпиталь. Маттун готов?»

«Готов. Эвакуируйте.»

Бартон потер подбородок.

— Что случилось? — спросил он с трудом, озираясь в шелестящем мраке елового леса.

Между деревьями скользнула тень.

— Забираем готовых к транспортировке пациентов. Помнишь? Тебя ударили. Тот буйный…

— Я вспомнил, — Беркхальтер почувствовал себя довольно глупо. — Мне следовало повнимательнее присмотреться к его мыслям. Я не мог. Он не думал… — Он слегка вздрогнул. Потом сел. — Где мы?

— Всего в нескольких милях от Секвойи.

— Я довольно забавно себя чувствую, — Беркхальтер поправил парик. Он поднялся, опираясь на дерево, и стоял, рассеянно моргая. Через минуту он сориентировался. Это, должно быть, гора Николс, высокий пик, поднимающийся над остальными горами, окружавшими Секвойю. Очень далеко, за загораживающими друг друга низкими сопками, он видел далекое сияние городских огней.

А под ним, тремя сотнями футов ниже, через ущелье в стене гор двигалась процессия. Она выходила на лунный свет и быстро снова погружалась в тень.

Там были и санитары-носильщики, и неподвижно лежащие фигуры в рубашках из оленьих шкур и меховых шапках, они тоже помогали, хотя на их плечах висели луки. Молчаливая процессия двигалась в глушь.

— Болди Секвойи, — сказал Хобсон. — И персонал из обыкновенных людей. И пациенты. Не могли же мы их бросить.

— Но…

— Это было единственно возможное для нас решение, Беркхальтер. Послушай. Мы двадцать лет готовились — не к этому, а к погрому. Глубоко в лесах, в месте, известном только Немым, расположена система соединяющихся пещер. Теперь это город. Город без населения. Коуди — на самом деле их четверо — использовали его как лабораторию и как убежище. Там есть материал для гидропоники, искусственный солнечный свет, все что нужно для сельского хозяйства. Пещеры не настолько обширны, чтобы вместить всех Болди, но население Секвойи они вместят.

Беркхальтер уставился на него.

— Обыкновенных людей?

— Да. Они будут на время изолированы, до тех пор, пока не смогут встретиться с правдой. Что ж, они будут пленниками — от этого никуда не денешься. У нас был выбор — убить их или просто изолировать. Они привыкнут к пещерам. Секвойя была тесным независимым сообществом. Семейные союзы не будут разрушены. Общественный уклад сохранится без изменения. Только… это будет под землей, в искусственной среде.

— Не смогут ли параноики найти их?

— Под землей нет звезд. Параноики могут прочитать мысли жителей Секвойи, но телепатической пеленгацией невозможно определить местоположение источника. Только Немые знают, где находятся пещеры, но ни один параноик не в состоянии прочитать мысли Немого. Скоро к нам присоединятся достаточно Немых, чтобы провести жителей Секвойи на последнем этапе. Даже кочевники не будут знать, куда мы направляемся.

— Тогда можно не опасаться за сохранность этой тайны среди телепатов… а кочевники? Что, если они заговорят?

— Они этого не сделают. По многим причинам. Во-первых, они не имеют связи с внешним миром. Во-вторых, у них царит автократия. Коуди знают, как укреплять власть. А потом… ты не задумывался, как города отнесутся к тому, что кочевники уничтожили целое поселение? Кочевники будут помалкивать, просто опасаясь за свои шкуры. Да, это может просочиться. Никогда нельзя быть уверенным, если вовлечено столько народу. Я сейчас работаю над импровизированным планом: он достаточно хорошо сработает. Хобсон сделал паузу и его мысль стремительно пробежала по сознанию Беркхальтера. — Что случилось, Берк? Тебя по-прежнему что-то тревожит?

— Наверное, все дело в людях, — согласился Беркхальтер. — Люди… Ты знаешь, все это кажется мне не совсем честным. Я бы не выдержал такой изоляции от всего остального мира. Они…

В мыслях Хобсона промелькнул резкий эпитет. Куда более резкий, чем на словах. Он сказал:

— Честно! Конечно же, это не честно! Берк, ты видел толпу на дороге разве у них на уме была честность? Если кто тогда заслуживал наказания, то уж эта толпа его точно заслужила! — Его голос смягчился. — Ты понимаешь, мы постоянно забываем об одной вещи. В нас развивали такую снисходительность к обыкновенным людям, что мы совсем забыли: ведь они, в конце концов, тоже не дети. Погром — это самая непростительная согласованная акция, в которой можно обвинить группу. Это всегда нападение заведомого большинства на беззащитное меньшинство. Эти люди убили бы нас, ни на секунду не сомневаясь в своей правоте, при первой же возможности. На их счастье, мы не настолько агрессивны, как они. Я считаю, что они достойны более худшей участи. Мы вовсе не жаждали оказаться в таком положении. Повсюду вокруг нас несправедливость, но я думаю, что это наилучшее решение в данных обстоятельствах.

Они наблюдали за движущейся внизу в лунном свете процессией. Хобсон продолжал.

— Когда мы запустили все это, стало ясно еще кое-что. И очень хорошее. По чистой случайности мы можем провести чудесный эксперимент на человеческих отношениях. Пещерное сообщество не будет тупиковой ветвью. Мы считаем, что в конце концов Болди и обыкновенные люди вступят там в смешанные браки. Персонал госпиталя может стать потенциальными послами доброй воли. Конечно, это потребует осторожности, но я думаю, что с нашей способностью читать мысли и скорректированной с учетом этого пропагандой, дело выгорит. Это может стать окончательным решением проблемы взаимоотношений Болди и обыкновенных людей.

Понимаешь, это будет микрокосм того, каким должен быть весь мир каким он должен был бы быть, если бы Взрыв не породил нас, телепатов, раньше времени. Это будет общество, где, великодушно правя, будут преобладать телепаты. Мы научимся регулировать отношения между людьми, и во время учебы не будет опасности. Это будет метод проб и ошибок без наказания за ошибки. Возможно, людям придется немного тяжеловато, но ненамного тяжелее, чем приходилось поколениям Болди по всей земле. Можно даже надеяться на то, что через несколько лет эксперимент настолько нормализуется, что даже узнав о нем, члены сообщества предпочтут остаться. Что ж, поживем — увидим. Во всяком случае, другого пути нам неизвестно. Нет другого пути, кроме соглашения между расами. Если бы даже каждый Болди Земли добровольно покончил с собой, Болди все равно бы продолжали рождаться. Это невозможно остановить. В этом виноват Взрыв, а не мы. Мы… подожди минуту.

Хобсон резко повернул голову, и в шелестящей тишине леса, нарушаемой лишь приглушенными шумами идущей далеко внизу колонны, они прислушивались к звуку, не предназначенному для их ушей.

Беркхальтер ничего не услышал, а Хобсон через мгновение кивнул.

— Города сейчас не станет, — сказал он.

Беркхальтер нахмурился.

— Но остается еще одна опасность: что если в уничтожении Секвойи будет обвинен Пайнвуд?

— Во всяком случае, доказательств этому нет. Мы распустим слухи, что в этом могут быть виноваты еще два-три города кроме Пайнвуда, и этого хватит, чтобы запутать дело. Можно сказать, что взрыв произошел из-за случайности на складе бомб. Такое бывало, ты знаешь. Просто Пайнвуд и другие на некоторое время попадут под подозрение. За ними будут присматривать, и если они обнаружат новые признаки агрессивности… но, конечно же, ничего не случится. Я думаю… смотри, Беркхальтер! Вот оно!

Далеко внизу, словно раскаленное озеро в чаше гор, сияла Секвойя. На их глазах свет изменялся. И во всем своем огненном великолепии вспыхнула сверхновая, осветив лица людей и превратив ели в черные тени.

На миг эфир затопил стон, бессмысленный крик, поразивший сознание всякого телепата, оказавшегося в пределах слышимости. А потом возникла ужасающая пустота, пауза смерти, куда не смел заглянуть ни один Болди. В этот раз вихрь был невероятно мощным, ведь звездная вспышка уничтожила множество телепатов. Сознание, притянутое этим водоворотом, балансировала на самом краю его гигантского ненасытного жерла. Да, они были параноиками, но они были еще и телепатами, и их уход потряс каждое сознание, способное заметить эту смерть.

Головокружительная пустота поразила сознание Беркхальтера. Звенела мысль: «Барбара, Барбара…»

Это был совершенно нескрываемый крик. Он даже не пытался скрыть его от Хобсона.

Хобсон как ни в чем не бывало произнес:

— Это конец. Двое Немых сбросили бомбы с вертолетов. Они до сих пор ведут наблюдение. Никто не спасся, Беркхальтер…

Он ждал. Постепенно Беркхальтер вырвался из бездны, где уносился к забвению невероятный, пугающий, смертельный образ Барбары Пелл. Восприятие окружающего мира медленно возвращалось к нему.

— Да?

— Видишь, подходят последние жители Секвойи. Нам здесь больше нечего делать, Берк.

Это заявление прозвучало значительно. Беркхальтер мысленно встряхнулся и сказал с болезненным недоумением:

— Я не… вполне понял. Зачем ты привел меня сюда? Я… — Он поколебался. — Я не иду с остальными?

— Ты не можешь идти с ними, — спокойно сказал немой. Возникла короткая пауза; прохладный ветер шелестел иголками елей. Острое благоухание и свежесть ночи окружали двоих телепатов. — Думай, Беркхальтер, — сказал Хобсон. — Думай.

— Я любил ее, — сказал Беркхальтер. — Теперь я это знаю. — В его сознании был шок и отвращение к себе, но он был слишком потрясен сознанием этого, чтобы испытывать более сложные чувства.

— Ты знаешь, что это значит, Беркхальтер? Ты не настоящий Болди. Не вполне. — Он помолчал минуту. — Ты — скрытый параноик, Берк, — сказал Хобсон.

Целую минуту между ними не было ни слова, ни мысли. Потом Беркхальтер неожиданно сел на хвою, устилавшую лесную землю.

— Это неправда, — сказал он. Деревья качались вокруг них.

— Это правда, Берк.

В голосе и сознании Хобсона звучала бесконечная мягкость.

— Подумай. Любил бы ты… смог бы ты любить… параноика, особенно такого параноика, если бы ты был нормальным телепатом?

Беркхальтер молча покачал головой. Он знал, что это правда. Любовь между телепатами — куда более безошибочная вещь, чем между слепыми, идущими на ощупь, людьми. Телепат не может ошибиться в чертах характера любимого. не смог бы, даже если бы захотел. Ни один нормальный Болди не мог испытывать ничего, кроме глубокого отвращения к том, что представляла собой Барбара Пелл. Ни один нормальный Болди.

— Ты должен был бы ненавидеть ее. Ты и ненавидел ее. Но была не только ненависть. Это параноидальное свойство, Берк, — чувствовать тягу к тому, что презираешь. Если бы ты был нормален, ты бы любил какую-нибудь нормальную женщину-телепата, равную тебе. Но ты этого никогда не делал. Тебе нужно было найти женщину, которую бы ты мог презирать. Кого-нибудь, через презрение к кому ты смог бы выстроить свое эго. Ни один параноик не может допустить, что кто-то равен ему. Извини, Берк. Я ненавижу разговоры о таких вещах.

Голос Хобсона был подобен скальпелю, безжалостному и милосердному, режущему больную плоть. Беркхальтер слушал его, стараясь подавить скрытую ненависть, которую истина — и он знал, что это в самом деле истина вызывала в его раздвоенном сознании.

— Сознание твоего отца тоже было извращено, Берк, — продолжал Хобсон. — Он родился слишком восприимчивым к пропаганде параноиков…

— Они опробовали на нем свои фокусы, когда он был еще ребенком, хрипло сказал Беркхальтер. — Я помню это.

— Сначала мы не были уверены в том, что же тебя беспокоит. Симптомы не проявлялись, пока ты не принял консульство. Тогда мы стали разрабатывать своего рода прогноз. На самом деле ты не хотел этой работы, Беркхальтер. Но сам не понимал этого. Тебя спасала твоя невероятная усталость. Сегодня я прочитал твои мысли — увы, далеко не первые. Мысли о самоубийстве — это другой симптом, и другое средство спасения. И Барбара Пелл — это была расплата. Ты не мог позволить себе узнать свои истинные чувства, и потому ты не испытывал противоположного чувство — ненависти. Ты верил, что она преследовала тебя, и дал волю своей ненависти. Но это была не ненависть, Берк.

— Нет, это была не ненависть. Она… она была ужасна, Хобсон! Она была ужасна!

— Я знаю.

Разум Беркхальтера кипел сильными чувствами, слишком сложными, чтобы он мог в них разобраться. Ненависть, невероятная печаль, яркие вспышки параноидального мира, воспоминания о диком сознании Барбары Пелл, подобным пламени на ветру.

— Если ты прав, Хобсон, — с трудом сказал он, — то ты должен убить меня. Я слишком много знаю. Если я действительно скрытый параноик, то когда-нибудь я могу предать… Нас.

— Скрытый, — сказал Хобсон. — В этом огромная разница — если ты можешь быть честным с самим собой.

— Я небезопасен, если останусь в живых. Я могу чувствовать, как… болезнь… возвращается в мое сознание. Я… ненавижу тебя, Хобсон. Я ненавижу тебя за то, что ты показал мне меня самого. В один прекрасный день эта ненависть может распространиться на всех Немых и всех Болди. Как же я могу дальше доверять себе?

— Прикоснись к своему парику, Берк, — сказал Хобсон.

Беркхальтер недоуменно положил дрожащую руку на голову. Ничего необычного он не ощутил. В полном замешательстве он посмотрел на Хобсона.

— Сними его, Берк.

Беркхальтер поднял свой парик. Это оказалось довольно трудно сделать — мешали удерживающие его присоски. Когда он его снял, то был удивлен ощущением, что на голове все еще что-то оставалось. Он поднял свободную руку и нетвердыми пальцами нащупал тонкую шапочку из похожих на шелк проводов, охватывающих его череп. Он поднял глаза к лунному свету и встретился взглядом с Хобсоном. Увидел тонкую сеть морщинок вокруг его глаз и выражение доброты и сострадания на круглом лице немого. На мгновение он забыл даже о таинственной шапочке на своей голове. Он беззвучно закричал:

«Помоги мне, Хобсон! Не дай мне возненавидеть тебя!»

В его сознание тотчас пришло уверенное, сильное, сострадательное сплетение мыслей многих, многих умов. Это было круг избранных, вовсе не такой, с которым он был знаком прежде. У него появилось ощущение множества переплетенных дружественных рук, поддерживающих его усталой и невероятно нуждающееся в поддержке тело.

«Теперь ты один из нас, Беркхальтер. Ты носишь Шлем. Ты Немой. Ни один параноик не сможет прочитать твои мысли.»

Он узнал мысль Хобсона, но ей вторили мысли многие других, многих тренированных умов сотен других Немых, словно нестройный хор, усиливающий все, что говорил Хобсон.

«Но я… я скрытый…»

Сотни умов слились воедино, психический коллоид Общего Круга, но несколько другого, более тесного объединения, превращенного во что-то новое шлемами, которые фильтровали их мысли. Объединение стало единым мозгом, сильным, разумный и дружественный, благосклонный к новичку. Он не нашел здесь чудесного утешения — он нашел нечто большее.

Истину. Честность.

Искажения его ума, параноидальная причуда с ее симптомами и нарушением логики стали в это мгновение невероятно четкими. Это была высшая степень психоанализа, доступная только Болди.

«Это потребует времени, — подумал он. — Лечение потребует…»

Хобсон стоял у него за спиной.

«Я буду с тобой. До тех пор, пока ты не сможешь действовать сам. И даже тогда — мы все будем с тобой. Ты один из нас. Болди не бывает одинок.»

ПЯТЬ

Наверное, я умираю.

Я лежу здесь с начала времен. Изредка ко мне возвращается сознание. Я совсем не могу двигаться.

Я хотел перерезать себе артерию на руке и умереть, но сейчас сил не осталось даже на это, впрочем даже это ни к чему. Мои пальцы неподвижны. Я совершенно не могу двигаться, и мне больше не холодно. Свет и тепло пульсируют и гаснут, гаснут с каждой пульсацией. Наверное, это смерть; я даже уверен в этом.

В высоте висит вертолет. Он все равно опоздает. Он растет на глазах. Но я погружаюсь быстрее, чем он опускается в каньон между вершинами. Они нашли меня, но уже слишком поздно.

Жизнь и смерть не имеют значения.

Мои мысли тонут в черном водовороте. Один, совсем один, погружаюсь я в него, и это конец.

Но какая-то мысль, слишком странная для умирающего, преследует меня.

Шалтай-Болтай сидел на стене.

Это, кажется, была мысль Джеффа Коуди?

О, если бы мне удалось подумать о Джеффе Коуди, я бы, наверное, сумел…

Слишком поздно.

Коуди и Операция «Апокалипсис», там, в пещерах… помню… помню…

…смерть в одиночестве…

ШАЛТАЙ-БОЛТАЙ

«И сказал Господь Ною: грядет конец

рода человеческого, ибо переполнилась

через него земля насилием…»

Джефф Коуди стоял под каменным сводом, сцепив за спиной руки. Он изо всех сил пытался прочесть мысли компьютера, стараясь при этом закрыть свои мысли от посторонних. Он воздвиг барьеры вокруг собственного отчаяния, с трудом заставляя себя сосредоточиться на мысли, с которой он не отваживался сталкиваться. Он пытался подавить ее, загнать за поверхностный хаос своего сознания. Закрытая стеклом матовая широкая передняя панель компьютера мигала светом и отражениями. Где-то внутри его лежала тонкая пластинка, способная смести с лица Земли человеческую жизнь. Не жизнь Джеффа Коуди, и не жизни его соплеменников. Всего лишь жизнь обыкновенных людей, не знающих, что такое телепатия. Один-единственный человек отвечал за кристалл. Коуди.

У него за спиной переминался с ноги на ногу Алленби, его отражение расплывалось на сверкающей панели управления компьютера. Не оборачиваясь, Коуди сказал:

— Но если Индуктор — ошибка, тогда нам придется… — Образ смерти и умирания подобно облаку начал формироваться в его мыслях.

Он не сказал этого вслух. Алленби также безмолвно очень резко оборвал его, но его мысль врезалась в мысли Коуди, рассеивая образ разрушения прежде, чем тот полностью сформировался в сознании Джеффа.

— Нет. У нас уже были неудачи. Но мы попытаемся снова. Мы будем продолжать попытки. Может быть, это… — его мысль набросала тонкий кристалл в компьютере, где была заперта смерть для большей части человеческой расы, — нам никогда не понадобится.

— Называй это неудачей или провалом, — сказал Коуди, храня мысленное молчание. — Цель слишком высока. Никто не знает, что делает человека телепатом. Никто никогда не пытался сделать это с помощью машины. Такой Индуктор никогда не заработает. Тебе это известно.

— Мне это неизвестно, — отозвалась спокойная мысль Алленби. — Мне кажется, это возможно. Ты просто очень устал, Джефф.

Коуди коротко рассмеялся.

— Мерриэм выдержал на этой работе три месяца, — сказал он. — Брюстер протянул дольше всех — целых восемь. У меня это шестой месяц. Так в чем же дело? Боишься, что я поступлю так же, как Брюстер?

— Нет, — сказал Алленби. — Но…

— Ладно, — раздраженно оборвал его мысль Коуди. — Забудь об этом.

Он почувствовал, как мысль Алленби осторожно коснулась края его сознания неловким прощупывающим касанием. Алленби был психологом. И поэтому Коуди его немного побаивался. Он не хотел, чтобы именно сейчас им занялся эксперт. Под коркой его сознания таилось что-то пугающее и в то же время очень соблазнительное, и он не хотел, чтобы об этом кто-нибудь узнал. Он напряг волю, вызвав перед лицом Алленби подобное дымовой завесе мерцание приятных образов. Еловые леса с льющимся сквозь них теплым дождем в четверть мили над их головами за известняковым небом. Покой и ясность пустого неба, нарушаемое только жужжанием вертолета и мягким протяжным свистом его лопастей. Лицо жены Коуди, когда она была в хорошем настроении и мягко смеялась.

Он почувствовал, как неловкое прощупывание Алленби стала пропадать. Он не обернулся, услышав шарканье по полу ног Алленби.

— Тогда я возвращаюсь, — молча сказал Алленби. — Просто мне хотелось увидеть тебя в тот момент, когда я скажу, что мы зашли в очередной тупик. Все в порядке, Джефф?

— Отлично, — сказал Коуди. — Не смею тебя задерживать.

Алленби вышел.

Коуди слушал, как удаляющиеся шаги пересекают комнату позади него. Он слышал, как дверь закрылась и щелкнул замок. Теперь он остался один, хотя по всей пещере постоянно двигались, играя, переплетающиеся телепатические мысли, касаясь его сознания и исчезая. Даже Алленби прислал, уходя, мысль смутной тревоги. И Коуди пока продолжал удерживать на поверхности своего сознания игру образов еловых лесов, ясного неба и смеющейся женщины. Но не поворачивая головы и только скосив глаза, он смотрел на лежавший на краю рабочего стола на расстоянии вытянутой руки предмет, образ которого он до сих пор не мог допустить в мысли. Слишком много других умов наблюдало за ним.

Это был кинжал с тяжелым узким лезвием и острым концом, оставленным каким-то рассеянным рабочим. Мысли Коуди сосредоточились на его предшественнике, на том, как тот отказался от этой работы после восьми месяцев. Брюстер воспользовался револьвером. Но и кинжал — вещь неплохая. Над ключицей возле шеи есть место, удар ножа в которое гасит сознание в несколько секунд — словно порыв ветра — свечу. Если твоя ноша слишком тяжела, как была она для Мерриэма и для Брюстера.

Сам воздух вокруг него был заполнен лишенным глаз невидимым созерцанием тревожных телепатических мыслей, вившихся около него. По пещере пробежала рябь паники. Что-то где-то было не в порядке. Но Коуди умело контролировал поверхность своего сознания. Он не позволял себе действительно видеть нож, не разрешал себе до этого момента так ясно думать о том месте над ключицей.

Теперь он глубоко вздохнул и с удовольствием отпустил мысли, ярко и отчетливо блеснувшие в пещере. Они не могли остановить его. Рядом не было никого. Он был свободен.

— Индуктор не заработает, — сказал он вслух. — Вы не сможете вызвать телепатию в мозге обыкновенного человека. И существует единственный путь остановить телепатию!

Он сделал один длинный шаг в сторону, и кинжал оказался в его руке. Двумя пальцами он нащупал край ключицы, чтобы направить лезвие.

«Пусть будет неудача с Индуктором, — подумал он. — Пусть произойдет погром. Пусть раса погибнет. Пусть грянет Апокалипсис. Меня это теперь не волнует!»

Поколения назад Взрыв породил проблему, вызвав мутацию подвида телепатов. И было время, когда телепаты надеялись, что евгеника решит эту проблему. Теперь эта надежда угасла. Времени было слишком мало.

И хотя ген телепатии был доминирующим, Болди было слишком мало. Получи они достаточно времени и достаточно смешанных браков, мир мог бы стать полностью населенным телепатами, но времени было недостаточно. Единственным ответом, который Болди искали уже много лет, был Индуктор прибор, вызывавший телепатические волны в мозгу обыкновенного человека.

Теоретически это было возможно. Мысли крупнейших ученных Земли были для телепатов открытой книгой. И здесь, в пещере, компьютер, обладая достаточным количеством данных, смог бы решить эту проблему. Но данных, похищенных из сотен сверкающих умов обыкновенных людей-ученых, пока что не хватало, и компьютер не мог решить этой проблемы.

А ведь это действительно был выход. Если бы каждый мужчина и каждая женщина могли бы стать телепатами, просто нося компактный прибор, чудо бы свершилось. Рухнули бы последние барьеры. Исчезли бы страх и ненависть, которые обыкновенные люди испытывали к Болди — конечно, не сразу, но они бы понемногу растворились в океане взаимодействующих умов. Стены, различия, исчезли бы, и вместе с ними исчез бы страх, который неумолимо приближал начало погрома.

Но Индуктор все еще оставался теорией. Компьютер до сих пор не решил задачу, если вообще был на это способен. Вместо этого он выдал неожиданное решение этой задачи — механически холодное и ужасающе логичное. Проблему можно решить, сообщил компьютер. Уничтожить всех обыкновенных людей. Метод? Он порылся в своей огромной памяти и нашел…

Операция «Апокалипсис».

Существовал вирус, который при определенном воздействии мог бы мутировать, переноситься по воздуху и быстро распространяться. Он разрушал нервную ткань человека. Существовал только один вид нервной ткани, который он не мог повредить.

Телепаты имели врожденный иммунитет к видоизмененному вирусу.

Ни один Болди не знал, что это за вирус, не знал метода его мутации. Это знал только компьютер, чье нечеловеческое электронное сознание было недоступно телепатам. Где-то внутри огромной машины был установлен тонкий кристалл титаната бария, хранящий ряд зарядов энергии в цифровом двоичном коде. И это код содержал тайну смертоносного вируса.

Если бы Джефф Коуди сделал три шага вперед и сел в мягкое кресло оператора перед панелью управления, нажал определенную клавишу, монитор сравнил бы электронный образец его мозга и идентифицировал его не менее точно, чем по отпечаткам пальцев. Только один человек в мире мог ответить на безмолвный запрос монитора.

И тогда где-то на панели управления замигают огни, под ними вспыхнут цифр, прочитав которые, Коуди мог бы заставить компьютер выдать свою тайну. Перед Коуди эту раздавливающую ношу нес Брюстер. А перед Брюстером — Мерриэм. А после Коуди… кто-нибудь еще понесет невыносимый груз ответственности за слова, которые должны прозвучать: Грядет конец рода человеческого… смотри я уничтожу их вместе с землей.

Взрыв протестующих мыслей с яростной силой прорвался через защитную оболочку, которую возвел вокруг себя Коуди, взяв кинжал. Со всей оживленной пещеры телепаты, прервав работы, бросали свои сильные, срочные мысли в центр, которым стал Коуди.

Это ошеломляло. Он никогда прежде не испытывал столь сильного удара. Он не собирался колебаться, но груз их протеста был почти физически ощутим, и мог заставить зашататься под ним. Даже из надземного мира он мог слышать и ощутить мгновенный поток устремленных вниз мыслей. В четверти мили над известняковым небом, над скалой и почвой, пронизанной корнями елей, охотник в рваной оленьей шкуре остановился и послал свою потрясенную сочувственную мысль протеста, упавшую в пещеру. Мысль докатилась до Коуди замутненной разделявшим из камнем, испещренной крохотными эмоциями лишенных мозга существ, живших в толще почвы.

Кто-то высоко в вертолете, висящем в раскаленном синем небе, мысленно связался с подземной группой, слабо и едва слышно, столь же мгновенно, как и человек в ближайшей пещере за запертою дверью Коуди.

«Нет, нет, — говорили голоса в его сознании. — Ты не смеешь! Ты одно целое с нами. Ты не смеешь. Ты все для нас, Джефф!»

Он знал, что это правда. Выход казался ему глубокой темной шахтой, к которой его толкало головокружение, но он знал, что, убивая себя, он в какой-то мере убивал и всю расу. Только телепат может испытать смерть и продолжать жить. Когда умирает телепат, все остальные в пределах досягаемости мысли чувствуют темноту вблизи угасающего сознания, чувствуют, как их собственные сознания немного гаснут в ответ.

Все произошло так быстро, что Коуди все еще ощупывал двумя пальцами край ключицы, и кинжал еще не был крепко сжат в кулаке, когда единый сплетенный крик мучительного протеста сотни умов, говорящих хором, сомкнулся над ним. Он замкнул свои мысли и остался непреклонным. Он мог достаточно долго сражаться с ними. Это займет только секунду. Дверь была заперта, и остановить его могла только физическая сила.

Но его тревожил не этот настойчивый пресс голосов и действий. Разум Алленби не говорил вместе с остальными. Почему?

Рука стиснула кинжал. Он немного расставил пальцы, давая кинжалу дорогу и зная, куда бить. Брюстер… чувствовал ли он что-нибудь похожее, когда шесть месяцев назад избавился здесь от невыносимой ноши решения? Трудно ли было нажать на курок? Или легко, как легко поднять кинжал и…

Ослепительно-белая вспышка разорвалась в середине его мозга. Это было похоже на метеор, взорвавшийся осколками по самой мозговой ткани. В последней вспышке угасающего сознания Коуди подумал, что нанес смертельный саморазрушительный удар, и именно так выглядит смерть «изнутри».

Потом до него дошло, что этот удар метеора был мыслью Алленби, которая ударила с ошеломляющей силой. Он почувствовал, как выскользнул из руки кинжал, как подогнулись колени, а потом все исчезло. Навсегда.

Когда он снова пришел в себя, Алленби стоял рядом с ним на коленях, и компьютер смотрел на него сверху, по-прежнему сверкая стеклом и отраженным светом, но видимый с непривычной точки, словно Джефф был стоящим на коленях ребенком. Дверь была распахнута настежь. Все выглядело непривычно.

— Все в порядке, Джефф? — спросил Алленби.

Коуди поднял на него глаза и ощутил звенящее напряжение, с трудом сдерживающее рвущийся наружу гнев, перед которым в ужасе разбегались мысли.

— Извини, — сказал Алленби. — Я поступал так только дважды в жизни. Мне пришлось сделать это, Джефф.

Коуди отшвырнул его руку со своего плеча. Нахмурившись, он подобрал под себя ноги и попытался встать. Комната непривычно кружилась вокруг него.

— Кто-то должен быть мужчиной, — сказал Алленби. — В этом неравенство, Джефф. Это тяжело для тебя и Мерриэма, и Брюстера, и всех остальных, но…

Коуди сделал яростный жест, обрывая мысль.

— Ладно, — сказал Алленби. — Но не убивая себя, Джефф. Убей кого-нибудь другого. Убей Джаспера Хорна.

Слабая горячая волна пробежала по мозгу Коуди. Он стоял неподвижно, даже не скрывая мыслей, давая странной новой мысли дойти до центра его сознания и вспыхнуть там.

«Убей Джаспера Хорна.»

О, Алленби был мудрым человеком. Сейчас он сдержанно улыбнулся Коуди, его круглое румяное лицо было напряжено, но на нем снова появилось довольное выражение.

— Тебе лучше? Тебе нужно действие, Джефф, направленная активность. Эти месяцы ты только тем и занимался, что сидел на месте и волновался. Человек не в состоянии справиться с некоторыми обязанностями, если он не действует. Так примени свой кинжал против Хорна, а не против себя.

Слабый трепет сомнения возник в сознании Коуди.

— Да, ты можешь проиграть, — отозвался Алленби. — И тогда он убьет тебя.

— Он этого не сделает, — сказал вслух Коуди, и собственный голос показался ему странным.

— Он может. У тебя будет шанс попробовать. Разделайся с ним, если сможешь. Именно это ты собирался сделать, не понимая этого. Ты должен кого-нибудь убить. А Хорн — это сейчас наша главная проблема. Это реальный враг. Так что убей Хорна. Не себя.

Коуди молча кивнул.

— Ну вот так-то лучше. Мы найдем его для тебя. А я достану тебе вертолет. Ты не хочешь вначале увидеть Люси?

Легкая волна беспокойства пробежала по разуму Коуди. Алленби заметил это, но не позволил своему сознанию дрогнуть в ответ.

Бесчисленные связанные умы телепатов тихо отступили в ожидании.

— Да, — сказал Коуди. — Сначала я увижусь с Люси. — Он повернул к двери пещеры.

Джаспер Хорн — и те, кого он представлял — был причиной того, почему Болди не могли позволить себе узнать метод Операции «Апокалипсис» и секрет смертоносного избирательного вируса, хранящийся в памяти компьютера. Секрет нужно было оберегать от Джаспера Хорна и его друзей-параноиков. Ведь их подход заключался в следующем: Почему бы не убить всех людей? Почему бы и нет, пока они не убили нас? Почему не нанести удар первыми, и спасти себя?

На эти вопросы было тяжело отвечать, а Джаспер Хорн умел их задавать. Если можно было сказать, что у параноиков был лидер, то Хорн был им. Никто не знал, что известно этому человеку о Пещерах. Он знал, что те существуют, но не знал где. Он знал кое-что из того, что там происходит, несмотря на то, что все Болди Пещер носили шлемы Немых с частотной модуляцией. Если бы он узнал об Индукторе, он — если бы смог — сбросил бы на него бомбу с величайшей в своей жизни радостью и наблюдал бы за поднимающимся столбом дыма. Он определенно знал о готовящейся Операции «Апокалипсис», поскольку делал все, чтобы заставить Болди выпустить вирус, который бы уничтожил всех обыкновенных людей.

И он знал, как заставить Болди сделать это. Если… когда… начнется погром, вирус и Апокалипсис обрушатся на мир. Тогда не будет выбора. Когда твоя жизнь зависит от смерти врага, ты не колеблешься. Но когда враг твой брат…

В том-то и заключалось различие. Для обыкновенных Болди человеческая раса была близко родственной. Для параноиков она была лишь волосатыми полу-людьми, достойными только истребления. Поэтому Джаспер Хорн использовал все известные ему способы, чтобы вызвать беду. Ускорить погром. Чтобы быть уверенным в том, что Болди выпустили вирус и уничтожили волосатых людей.

И Хорн действовал в децентрализованном после Взрыва обществе, построенном на страхе, до сих пор очень реальном страхе. Сегодня уже никакие из будущих шагов не казались возможными. Общество балансировало между новым уплотнением и дальнейшим расширением, и каждый человек, каждый новый город пристально наблюдал за остальными. Ведь как можно было доверять другому, не зная его мыслей?

Америкэн Ган и Свитуотер, Дженсенз Кроссинг и Санта-Клара, и все остальные, разбросанные по дуге континента. Мужчины и женщины в городах, занимающиеся своими делами, растящие своих детей, обслуживающие свои сады, магазины и фабрики. Большинство из них был нормальными людьми. И в каждом городе жили и Болди, растя своих детей, занимаясь своими магазинами. Вполне дружелюбно со всеми. Но не всегда… не всегда.

А сейчас уже которую неделю над всей нацией каталась сырая и гнетущая жаркая волна, постепенно поднимавшая агрессивность. И все же, если не считать нескольких случаев поножовщины, никто не решался нанести первый удар. Все люди были вооружены, и каждый город имел запас атомных бомб и мог ответить на удар с убийственной точностью. Время для погрома уже более чем созрело. Однако еще не образовалась толпа. Потенциальные линчеватели еще не договорились о мишени.

Но Болди были в меньшинстве.

Все, что требовалось — это ускоряющий толчок, и параноики делали для этого все, что могли.

Коуди взглянул на серое каменное небо пещеры и протянул руку с ключом к замку двери квартиры жены. Уже вставив ключ, он заколебался, на сей раз не от нерешительности, а потому, что почти наверняка знал, что ждало его внутри. Между его бровями залегла глубокая морщина, и все мелкие черточки лица были сведены и пребывали в постоянном напряжении, которое не отпускала ни одного Болди с первого момента, когда они вошли в пещеру.

Каменный свод собирал и накапливал такую сложную путаницу мыслей, отражающихся от стен, переплетающихся и смешивающихся в стесненный галдеж. «Вавилонская Пещера», — язвительно подумал Коуди и почти уверенно повернул ключ. За дверью он сменит один Вавилон на другой. Стены дадут ему некоторую защиту от внешних облаков спертой мрачной обиды, но внутри было нечто, что нравилось ему даже меньше. И все-таки он знал, что не может уйти, не повидав Люси и ребенка.

Он открыл дверь. Гостиная с широким, удобным, зеленым, как мох, диваном-полкой вдоль трех стен, казавшимся почти черным под полками с катушками книг, с разбросанными цветными подушками, неяркими светильниками, выглядела достаточно ярко. За витой готической решеткой, напоминая освещенный изнутри маленький храм, горел электрический камин. Через широкое окно в оставшейся стене он видел отражение на улице огней соседней гостиной Ральфа, а через дорогу — Джун и Хью Бартонов в их гостиной, пьющих предобеденный коктейль перед электрическим камином. Это выглядело приятно.

Но здесь все ясные цвета и сияние были приглушены глубокими всплесками отчаяния, окрашивающими все дни жены Джеффа Коуди, и увы сколько же это тянулось? Ребенку было три месяца.

Он позвал:

— Люси?

Ответа не было. Но более сильная волна несчастья прошла по квартире, и через мгновение он услышал скрип кровати в соседней комнате. Он услышал вздох. Голос Люси, немного глухой, сказал:

— Джефф.

Наступило мгновенное молчание, и он уже повернул к кухне, когда вновь услышал ее голос.

— Сходи на кухню и принеси мне еще немного виски, ладно?

— Сейчас, — ответил он. «Виски ей особо не повредит», — думал он. Все, что могло помочь ей пережить еще несколько месяцев, было к лучшему. Следующие несколько?.. Нет, конец наступит много раньше.

Недовольный голос Люси:

— Джефф?

Он принес виски в спальню. Она лежала лицом вверх на постели, разметав рыжеватые локоны, прислонившись ногами в одних чулках к стене. Высохшие дорожки слез тянулись через ее щеки к ушам, но сейчас ее ресницы не были мокрыми. В углу в маленьком коконе своих бессвязных полуживотных мыслей спал ребенок. Ему снилось тепло и огромная всепоглощающая мягкость, которая слабо шевелилась, сон без формы, структуры и темперамента. Светло-рыжие волосы были не более чем пухом на его хорошей формы голове.

Коуди взглянул на Люси.

— Как ты себя чувствуешь? — услышал он свой бессмысленный вопрос.

Не шевельнув ни одним мускулом, она позволила глазам скатиться вбок, и теперь смотрела на него из-под полуопущенных век тяжелым, страдающим, ненавидящим взглядом. Пустой бокал стоял на прикроватном столике в пределах досягаемости ее слабой руки. Коуди шагнул вперед, откупорил бутылку и направил густую янтарную струю в бокал. Два дюйма, три. Она не собиралась останавливать его. Он остановился на трех и убрал бутылку.

— Тебе не нужно спрашивать, кто и как себя чувствует, — сказала Люси унылым голосом.

— Я не читаю твои мысли, Люси.

Она повела плечами в постели.

— Рассказывай…

Снова взглянув на спящего ребенка, Коуди промолчал. Но Люси неожиданно села, заставив кровать застонать, удивив Коуди своим спонтанным движением, которое он не смог предугадать в ее мыслях.

— Он не твой. Он мой. Совсем мой, моего рода, моей расы. Не… — она продолжила мысль. — Никаких примесей в его крови нет. Не урод, не Болди. Прекрасный, нормальный, совершенно здоровый ребенок… — Она не сказала этого вслух, но ей это и не требовалась. Она специально придержала мысль, а потом отпустила ее, зная, что с тем же успехом могла сказать это вслух. Затем добавила ровным голосом:

— И я полагаю, что ты не читал этих мыслей.

Он молча протянул ей бокал с виски.

Прошло пять лет с тех пор, как была сброшена бомба на Секвойю. Пять лет назад пещерная колония последний раз видела дневной свет, который им дано было увидеть. И люди, согнанные в пещеры из Секвойи, безрадостно обитали здесь, обиженные или покорные в зависимости от темперамента. Под землей они имели всевозможный комфорт, которым их могли обеспечить тюремщики. Они были настолько довольны, насколько это могли обеспечить грамотные психологи, которые могли заглядывать в их сознание и читать их желания прежде, чем эти желания успевали окончательно сформироваться. Но они были пленниками.

Смешанные браки начались через несколько месяцев после заточения. Это был один из широкомасштабных экспериментов, который мог быть проведен только в пещерах в столь управляемых условиях. Частично он должен был продемонстрировать доброе отношение к пленникам, чтобы они не чувствовали себя полностью изолированными.

Ни один Болди в действительности не может желать брака с обыкновенным человеком. Среди обыкновенных людей был тот же процент желаемых партнеров, что и среди Болди, но для телепата обыкновенный человек был личностью ущербной. Словно прекрасная молодая девушка, имеющая все желаемые черты разума и тела, но оказавшаяся при этом глухой, немой и слепой. Она может объясняться на пальцах, но барьер остается непреодолимым. Было и еще кое-что: вокруг каждого человека, начинающего жизнь с прекрасной наследственностью и окружением, неизбежно, медленно, но неумолимо смыкаются призрачные стены нерешенных им (он даже часто не подозревал об этом) жизненных проблем. Но Болди это неведомо. Всегда есть готовые помочь друзья, всегда есть мысли, на которые можно положиться в беде и сомнении. Существует постоянная проверка и равновесие, и в результате ни один Болди не страдает от тех внутренних затруднений, которые лишь частично распознанными облаками смятения и замешательства омрачают жизнь любого человеческого существа. В сознании телепата сравнительно немного нерасчищенных углов, заполненных старыми сомнениями и страхами. Это придает личности ясность, которой ни один обыкновенный человек не достигает вполне.

Конечно, телепат не застрахован от психического расстройства, но только под воздействием такого стресса, и при таком длительном напряжении, которое обыкновенный человек может выносить без срыва только очень короткое время. (В этом отношении телепаты-параноики принадлежали к другому классу; большую роль здесь играла наследственность).

Так что брак между Болди и обыкновенным человеком был в лучшем случае браком между проворным, восприимчивым, полностью сознательным существом и другим — мрачным и смятенным, ущербным в общении и всегда хранящим какую-то скрытую обиду.

Но сейчас практически каждый достигший брачного возраста обыкновенный человек в пещерах был тщательно обольщен и приведен к браку с Болди. Конечно, тем самым они неизбежно вступали в брак со шпионом, добровольным, но не всегда принимаемом психоаналитиком, и, что наиболее важно, с потенциальным родителем других Болди.

Ген был доминантным, что означало почти обязательное появление детей-телепатов. Только если у супруга-Болди был как доминантный телепатический, так и обыкновенный рецессивный ген, было возможно рождение обыкновенного ребенка.

Что и произошло у Люси и Джеффа Коуди…

Ни один человек больше не должен покинуть пещеры. Ни один Болди, не носивший шлем Немых, не должен был знать о пленных, ведь стоило миру узнать об этом захвате, долгожданный погром начался бы немедленно. Ребенок обыкновенных людей мог вырваться на свободу лишь в младенческом возрасте, слишком маленьким, чтобы рассказать или вспомнить свою историю. Но ребенок-телепат сразу после своего рождения становился в ряды захватчиков. Все надеялись на то, что за пару поколений пленники сами собой сольются с Болди, или же покинут пещеру в младенческом возрасте, так что колония должна была снова вернуться к исходному состоянию с населением, состоящим только из телепатов.

Таков был первоначальный план, но лавина затруднений уже делала его устаревшим.

Люси вытерла губы тыльной стороной слегка загорелой руки и протянула опустевший бокал Коуди. Она немного подождала, пока виски прожгло себе дорогу и растеклось по стенкам ее желудка.

— Выпей немного, — сказал она. — Это помогает.

Коуди этого совершенно не хотелось, но он плеснул в бокал на полдюйма и покорно выпил. Через некоторое время Люси коротко вздохнула и села на постели, скрестив ноги, отбрасывая волосы назад.

— Извини, — сказала она. — Это было неразумно.

Она положила руку ладонью вверх на покрывало, и Коуди накрыл ее руку своей, грустно улыбаясь ей.

— Я получил работу снаружи, — сказал он. — Я должен буду уйти через несколько минут, Люси.

Ее дикий неосторожный взгляд метнулся в угол, к колыбели. Словно знамя, развернулась прежде мутная, проясненная действием алкоголя, мысль. Коуди едва не вздрогнул от такого удара, но он, муж обыкновенной женщины, умел владеть собой гораздо лучше, чем большинство Болди. Он даже не подал виду. Сказал только:

— Нет. Это другое. Я не заберу его без твоего согласия.

Она внезапно испуганно посмотрела на него.

— Уже слишком поздно?

— Нет, — быстро ответил Коуди, — конечно нет. Он еще недостаточно взрослый, чтобы запомнить это.

Люси с трудом пошевелилась.

— Я не хочу держать его здесь, внизу. Ты знаешь, что это так. Ведь и мне плохо от сознания, что мой сын никогда… — Она оборвала мысль о солнечном свете, голубом небе и далеком горизонте. — Но только не сейчас, — сказала она, и перебросила ноги через край кровати. Слегка покачиваясь, она встала. Невидящий взгляд скользнул по колыбели; она босиком пошла на кухню, время от времени опираясь на стены. Коуди машинально заглянул в ее мысли, отозвал свою мысль и поднялся, чтобы следовать за ней. Она стояла у кухонной мойки, наливая в бокал воду. Потом, глядя в никуда, жадно выпила ее.

— Я должен идти, — сказал Коуди. — Не волнуйся, Люси.

— Какая-нибудь женщина, — пробормотала Люси через край стакана. — У тебя там есть… кто-то. Я знаю.

— Люси…

— Кто-то из вашего рода, — сказала Люси и уронила бокал в раковину. Тот покатился по блестящей дуге, разбрызгивая воду.

Ему оставалось только беспомощно смотреть на нее. Сказать он ничего не мог. Он не мог сказать ей, что отправляется убивать Джаспера Хорна. Не мог сказать ей об Операции «Апокалипсис» или Индукторе, о должности с пугающей ответственностью, которую он занимал. Не мог сказать: «Люси, если мы успеем создать Индуктор, и ты, и твой ребенок будете свободны», — или же: «Возможно, мне придется убить тебя… тебя и твоего ребенка вместе со всеми обыкновенными людьми на Земле — с помощью Операции „Апокалипсис“.»

Нет, он не мог сказать ничего.

Она провела мокрой рукой по лицу, отбрасывая волосы, мутным взглядом посмотрела на него, нетвердо ступая босыми ногами, пересекла кухню, уткнулась щекой в его плечо и, просунув руки у него под мышками, обняла его.

— Прости, — сказала она. — Я ненормальная. Тебе ведь тоже тяжело, Джефф.

— Да.

— Мы отошлем ребенка на следующей неделе, — пообещала она. — Тогда я снова буду разумной. Я… я ненавижу виски. Это все оно…

— Я знаю.

Он пригладил ей волосы, отведя их с мокрого лица, пытаясь отыскать слова для сложных волн любви, сожаления, раскаяния, страха и боли, которые всегда заполняли его сознание, когда он думал о ней, с тех пор, как она стала его женой. Любопытно, что у телепатов обычно не хватало слов, чтобы словами выразить свои чувства. Ведь среди себе подобных слова им не требовались.

— Наберись со мной терпения, Люси, — сказал он наконец. — Близится беда. Времени мало, и я могу потерпеть неудачу. Я… я вернусь сразу, как только смогу.

— Я знаю, дорогой. Я сама бы что-нибудь сделала для этого.

— Я принесу тебе что-нибудь, что тебе понравится, — сказал он. Сюрприз. Пока не знаю, что, но что-нибудь прелестное. И еще, Люси, потом… на следующей неделе… мы можем переехать, если хочешь. Найди новую квартиру в Седьмой Пещере. Можешь заказать новую мебель, и мы… он почти не понимал, что говорит. Иллюзия и реальность совершенно перемешались.

— Мы что-нибудь придумаем, дорогой, — сказала она. — Все будет хорошо.

— Что ж, я пошел, — сказал он.

Она кивнула.

— Я буду скучать по тебе. Возвращайся скорее.

Коуди закрыл за собой решетку лифта и прижался к стальной стенке головой, устало ссутулившись и формируя в сознании кодовый сигнал для запуска механизмов. Чей-то занятый разум откликнулся другой частью шифра, а третий (кто-то шел мимо, опаздывая на обед) подбросил недостающие символы. Для управления лифтом требовалось одновременное проецирование трех мысленных образов. Такова была мера предосторожности. Выходы могли контролироваться только телепатами.

Он толкнул скошенную дверь и она открыла перед ним хаос мокрых листьев и острый сладкий аромат влажной хвои и дождя. Из подлеска выскочил перепуганный кролик. Коуди закрыл замаскированный проем и посмотрел вверх, щурясь от хлещущего в лицо дождя. Откуда-то сверху донеслось беззвучное приветствие, загудел мотор, и из мрака плавно спустилась веревка. Он просунул ногу в петлю и тотчас почувствовал плавный подъем подхватившего его сетчатого сидения. Через открытый люк он втиснулся в висящий вертолет.

Арн Фридманн не отрывал глаз от приборной доски. Ему это и не требовалось. Невысокий, коренастый, с серьезным бесстрастным лицом и таким же манерами, склонив голову в темном шлеме, он вглядывался в пелену дождя, на миг отвлекшись от работы, чтобы послать безмолвное приветствие.

На мгновение Коуди просто откинулся в кресле и дал холодной, непотревоженной тишине открытого неба начисто промыть его сознание. Это было похоже на полное расслабление уставших от долгого напряжения мышц. Пещеры были настолько заполнены подавленными обидами и грехами, страхами и напряжением, что со временем воздух в пещере становился невыносимым для телепата.

Фридманн хотел сообщить ему что-то срочное. Коуди ощутил его прикосновение к краю сознания, дающее новичку время подышать чистым воздухом. Мысль Фридманна висела подобно вертолету, терпеливо ожидая сигнала.

А под ними бежали еловые леса, потревоженные и размытые дождем. Вода стекала по иллюминаторам. Спокойно и приятно гудел двигатель. Люси… Уже пять лет она не видит дождя, деревьев и неба. И впереди ее ждет лишенная этого жизнь, или скорая смерть, или… Индуктор.

— Нам нужно побольше времени, — донеслась мысль Фридманна. — Если погром начнется сейчас, его невозможно будет остановить. Мне кажется, на это и рассчитывают параноики. Они проникают в ключевые города — места, где есть склонность к бунту. Вроде Америкэн Гана. Там — Джаспер Хорн.

— Давно? — спросил Коуди.

— Недели три или около того. И он неплохо поработал. Ты знаешь, как это делают параноики. Читают мысли и, когда нужно, подбрасывают необходимое слово, поддерживая растущее напряжение. Вполне может быть, что Джаспер уже сегодня может начать мятеж в Америкэн Гане.

— Не сможет, если будет мертв, — отозвалась в злорадном предвкушении мысль Коуди. Он откинулся в кресле, глядя на проносящиеся мимо облака и думая об Америкэн Гане. Город-казино. Во всяком случае, на этом он специализировался, хотя в городе располагалась знаменитая исследовательская лаборатория, здесь же жили знаменитые мастера по пластику. Но в основном люди приезжали в Америкэн Ган играть.

«Что я и буду делать», — подумал Коуди, наблюдая, как солнечные лучи высушивают капли дождя на окошке рядом с ним.

Фридманн высадил Коуди на окраине Америкэн Гана и поспешно направил вертолет на восток. Его ждало важное дело в Блидинг Канзасе, за пятьсот миль. Коуди проводил взглядом вертолет, поднимающийся в пустынное синее небо.

Америкэн Ган лежал на половинке блюдца, окаймленного холмами и разрезанного и ограниченного широкой неторопливой рекой. На пляже, словно воткнутые в песок зубочистки, виднелись одиночные фигуры; множество лодок, каноэ из прозрачного пластика и яликов сверкали на солнце. На безмятежной зеленой глади воды черными точками виднелись пловцы. Но ветер, дувший с реки, был горячим.

Стоя у подножия холмов, Коуди рассматривал раскинувшийся внизу Америкэн Ган. Теперь, когда он шел к ясно видимой цели, им овладело относительное спокойствие, дав расслабиться. В городе было, наверное, около сотни построек, в основном небольших, разбросанных довольно далеко друг от друга. Цвели деревья — или цвели бы, если бы их листья не поникли вяло — все, кроме росших поблизости от речной набережной. Быстро двигались только дети. В тени виргинского дуба Коуди видел расположившуюся на пикник вокруг белого прямоугольника скатерти небольшую компанию. На фоне белой ткани виднелись зелень и алая мякоть арбуза.

Сзади, высунув язык, к нему неторопливо подбежала маленькая белая собачка. Она со скучающим видом, но настороженно посмотрела на него. В ее мозгу был смутный образ ужасного, брызжущего слюной зверя чуть поболее тигра. С некоторым трудом Коуди узнал в этом символе Ужаса таксу, которую так боялась маленькая белая собачка.

Немного развеселившись, Коуди стал спускаться по склону к Америкэн Гану. Он не торопился. Влажный теплый воздух приятно обдувал его кожу. Ни о чем не думая, просто воспринимая, он позволил потокам мыслей на мгновение заполнить его подобно шуму моря, пока он, двигаясь в гипнотическом ритме, сосредоточился на длинном здании в византийском стиле и наблюдал, как оно становилось все больше и больше с каждым шагом.

…На земле было достаточно места. И среди всех остальных людей было достаточно врагов. Человек вел войну с тех пор, как распрямил спину, и ни разу не было объявлено перемирия в схватке со старейшим врагом, горевшим в жарком синем небе, прятавшимся в почве, ядовитым и невидимым, скрывавшемся сейчас в реке, но способным подняться и возродиться, врагом, наступавшим на незнающего и неосторожного человека, врагом, чья древняя мощь всегда бомбардировала дамбу, построенную человеческим разумом.

Враг и друг одновременно — этот подарок богов. Без него, без физических и химических сил, создавших этот воздух, эту воду, это неглубокую долину с плодородной почвой, не было бы самой жизни. Чудесный подарок — эта планета. Оберегать ее, сохранять, наблюдать за ней — учиться предсказывать и управлять ей — и она послужит вам. Забудьте об этом во время драки между самим собой — и жгучее солнце, бушующие воды, смертоносный холод, плодовитые микробы продолжат свое вечное дело. И здесь не было места человеку. Как похоже на бога!

Теперь Коуди оказался в парке перед длинным венецианским зданием. Деревья увядали над порыжевшими газонами. В мелком прямоугольном пруду плавали золотые рыбки, которые с надеждой хватали воздух ртами, подплывая к поверхности и ныряя обратно. Маленькие сознания рыбок были открыты для Коуди и, без тени мысли, напоминали множество ярких, маленьких неподвижных огоньков свечей на именинном торте, светившихся по всему пруду, вдоль которого шел Коуди.

Он не пошел в византийское здание. Это было ни к чему. Вместо этого он направился к одной из тумб, по высоте доходивших ему до плеча, расставленных неровными рядами перед фасадом здания, и остановился перед незанятой. Несколько мужчин и женщин склонились над тумбами, вглядываясь в окуляры. Таких было немного. Было слишком жарко, даже в тени.

Коуди наклонился над окуляром своего аппарата, нашел в кармане монету и бросил ее в щель. Тьма перед его глазами сменилась заставкой со светящимися буквами: Радио-кобальт. Потом, одна за другой, появились серии цифровых диапазонов. Коуди произвольно ткнул кнопку, обозначившую его выбор. Теперь механизм был запущен. Сейчас он наблюдал за увеличенной паровой камерой Вилсона, пересекаемую светящимися следами радиоактивных частиц. Над этой картинкой мигал счетчик, подсчитывающий количество столкновений электронов. Если бы он угадал их точное количество, то мог бы сорвать куш и получить удовольствие.

Ничего. Совершенно ничего. Но когда мысль Коуди стала расширяться, он ощутил страсть, напряженное ожидание в умах окружающих, и понял, что для них всех выигрыш значил бы очень многое.

Ведь по сути, в этих сознаниях не было уверенности в себе. Над всеми ними висела тяжелая угроза, тень которой висела над миром со времен Взрыва и вкладывала в руку каждого неотразимое оружие — запас бомб был у каждого города. Вместо национальных барьеров стена теперь окружала каждый город и каждого человека. Выживание все еще зависело от удачи и слепого случая.

И поэтому игровые города вроде Америкэн Гана процветали. Здесь, в казино, за слот-машинами, за рулеткой, игрой в кости, орлянку и фараон, люди могли доказать, что слепая удача покровительствует им, и они по-прежнему в безопасности. Социальная неопределенность здесь подменялась механической неопределенностью бросаемых костей или вращающейся рулетки, и личная ответственность попадала в руки богини, которую греки называли Туше, а римляне — Фортуной.

Коуди чувствовал, как позади него двигаются люди, входя и выходя из казино. Для его чувствительного сознания это было похоже на мерцание горячего воздуха. Возможно, это происходило из-за постоянно растущего напряжения, источник которого не мог ни определить, ни заметить ни один человек. Но Коуди знал этот источник. Джаспер Хорн не зря провел столько времени в Америкэн Гане.

Если погрому суждено начаться, то он начнется здесь.

И здесь, в Америкэн Гане, находилась сила, которая безвыходно ставила Коуди перед дилеммой, безжалостно подталкивающей его к выбору, который не смог бы выдерживать долго ни один человек, не пытаясь найти более легкий путь. Отсюда исходило давление, которое вложило нож в его руку и поднесшее его к шее. И на нем к тому же лежала огромная ответственность.

«Джаспер Хорн», — думал Коуди, пока горящие проблески паровой камеры вспыхивали перед его глазами. Его мысль со смертоносной целеустремленностью сосредоточилась на цели. Там, в пещерах, Алленби был прав. Убить Хорна, а не самого себя, было истинной целью Коуди — ведь при этом он будет рисковать только собственной жизнью, и это не будет означать предательство своего народа — он на сбросит ответственности, которую несет за всех них. Параноики с самого начала были врагами. Они всегда стремились разрушить доверие к Болди со стороны остального человечества. Именно они были виноваты в гибели Секвойи и в необходимости держать людей в Пещерах. Не будь этого, он, скорее всего, никогда бы не встретил Люси, и тогда бы она была бы теперь счастливее, да и он сам тоже. Сейчас же, каких бы трудных шагов они не предпринимали, не было никакого реального ответа ни для них, ни для их ребенка. Выхода не было. Что бы ни случилось, незаживающие раны уже были нанесены.

Сама земля была и врагом и другом. Но параноики все были врагами, и худший из них, Джаспер Хорн, был где-то здесь, в Америкэн Гане, недалеко от Джеффа Коуди — человек, которого нужно было убить хотя бы за то, что он и его сородичи-параноики превратили Болди в убийц.

Мерцающие проблески света в паровой камере угасли. Окуляр потемнел, Коуди ничего не выиграл. Он бросил в щель новую монету и снова наблюдал за электронным обстрелом, пока его блуждающая мысль отыскивала жертву.

Суматоха мыслей внутри византийского здания крутилась едва ли не быстрее, чем колесо рулетки. Это был центр слухов Америкэн Гана. Здесь то и дело возникали образы, в которых он узнавал Хорна. Он постепенно проверял эти мысли как направленной антенной, пока не стала проясняться картина привычек Хорна. Но прояснялись и кое-что еще — растущее давление событий в городе, которое ни один обыкновенный человек не связывал с присутствием параноиков.

В Америкэн Гане последние двадцать четыре часа никто не брился. Исключения, конечно, были, но их было немного. Болди в бритье не нуждались, кроме того, находились достаточно отважные люди, которые не боялись вызвать подозрения. В ближайших научных лабораториях движение отказа от бритья не получило поддержки. Были и другие, хотя и очень немногие, кто с гладким подбородком двигался в кольце подозрительных взглядов и оставлял за собой шлейф враждебного ропота.

Так что убить Хорна могло оказаться вдвойне сложно. Насилие могло спровоцировать погром — а именно этого Коуди хотел избежать, убив параноика. Значит, Хорна нужно убить тайно, во всяком случае, подальше от потенциальных предводителей толпы, которые могли разжечь мятеж. (В Америкэн Гане были такие люди; Хорн уже разыскал их. Они должны были повести толпу, когда придет время.)

Он в «Последнем Шансе».

Коуди поднял голову, на мгновение ослепленный глубокой синей тенью и белым солнечным светом. Его мозг составил из уже собранных им сведений карту Америкэн Гана. «Последний Шанс» должен находиться на северной окраине города, неподалеку от исследовательских лабораторий. Хорна там уже могло не оказаться, но будет легко отыскать его след.

Коуди обогнул пруд с золотыми рыбками, прошел мимо крохотных мигающих огоньков маленьких полусонных сознаний и вышел на дорожку, ведущую на север через город. Его мысль продолжала странствовать. несколько раз он улавливал мысли других Болди. С их помощью он мог бы мгновенно и точно определить, где Хорн, но они не носили шлемов Немых, и их мысли могли тоже быть прочитанными параноиками. А Хорн не должен быть предупрежден. Коуди поднял руку, чтобы прикоснуться к тонкой паутине нитей, скрытой под его париком. Пока он носит шлем Немого, Хорн не сможет прочитать его мысли.

Начали собираться толпы. Быстрыми вспышками, словно огненные молнии в знойном воздухе, пробегали слухи, собирая подтверждающие детали. Кто-то (мысль Коуди слышала шепот) ограбил прошлой ночью кассу в «Золотой Подкове», вышел с двумя тяжелыми мешками денег и на пороге неосторожно дал порыву ветра сорвать его парик, обнажив безволосую голову. Да, теперь Болди больше не прячутся, присваивая деньги при каждой возможности, готовясь к часу «Ноль», когда они возьмут власть над нацией…

Коуди пошел немного быстрее. Случайные мысли Болди Америкэн Гана шептали ему: «События выходят из-под контроля». Весть безмолвно неслась от разума к разуму, от одной встревоженной группы к другой, от Болди, стойко, со спокойными лицами продолжавших делать свое дело среди людей, в то время как их мысли соприкасались и смыкались на грани паники. Сегодня матери не выпускали детей из дома, а семейные вертолеты были заправлены и готовы к отлету.

Впереди над толпой Коуди увидел мигающую вывеску «Последнего Шанса». Он продолжал идти, мысленно пытаясь засечь присутствие Хорна. И несмотря на безмолвное напряжение, которое сгущалось в жарком воздухе, в любую минуту готовое вырваться, он вдруг понял, что чувствует себя невероятно счастливым. Впервые за многие месяцы все казалось ему очень простым и легким. «Убей Хорна!» — Это было все, этого было достаточно. «Убей Хорна!» — сказала его мысль без всех сомнений и неуверенности последних месяцев и лет.

Он остановился перед старомодными фотоэлектрическими дверями «Последнего Шанса», ища своего врага. Позади возник ропот, столь уверенный, будто никто никогда не говорил ничего подобного. Шепот сообщал об эскадрилье грузовых вертолетов, севших на краю города из-за нехватки топлива, о ремонтнике, который, работая среди груза, случайно проломил доску в ящике с апельсинами. В грузе апельсинов оказались… странного вида винтовки… атомные? Три аккуратно завернутые в губчатую резину бомбы? Бессознательные люди на пути в лабораторию, где Болди занимались вивисекцией?

Потом словно невидимое дыхание прорвалось сквозь неподвижный раскаленный воздух.

Аура параноика. Подобно тому, как перед припадком эпилепсии появляется ощущение надвигающейся катастрофы, так и приближение параноика создавало и несло впереди себя смутное пульсирующее сияние, исходящее от искаженного сознания. Коуди чувствовал его и раньше, но каждый раз снова содрогался, будто контакт между ним и ярким, теплым, зеленым миром ослаблялся и угасал на мгновение.

Он медленно повернулся и пересек улицу, пробираясь среди неприятных, шепчущихся групп небритых мужчин, среди их враждебных взглядов. Впереди был небольшой ресторанчик — Закусочная «Вертолетная Лопасть». Аура ощущалась сильнее. Коуди остановился перед входом и начал телепатические поиски.

Сзади доносился слух. Кто-то знал человека, у которого был сосед-Болди, месяц назад потерявший три пальца на дуэли; а теперь они отрасли снова — в частной клинике Болди ему их привили. (Но ведь Болди не дерутся на дуэлях… забудь об этом!) Теперь они могут творить чудеса в медицине, но вы ведь не видели, что они делали для людей, не так ли? Если их немедленно не остановить, неизвестно еще, что произойдет.

Застывший в своем высокомерии, настороженный и подозрительный разум находившегося в ресторане Джаспера Хорна излучал собственные мрачные мысли — эгоистические, горделивые, претенциозные и негибкие. И еще в этом сумрачном сознании жила мысль, шевелящаяся подобно углям под серой золой, угасая и почти вспыхивая вновь, которая заставила Коуди остановиться у двери ресторана и замереть в страхе, что параноик-телепат может ощутить его присутствие.

Хорн прибыл в Америкэн Ган не для того, чтобы начать погром.

Его настоящая цель была куда более смертоносна. Это было…

Что же?

Именно этого Коуди пока не видел. Он уловил тень мысли, и этого мимолетного впечатления оказалось достаточно, чтобы в его сознании вспыхнуло резкое предупреждение, сигнал ужасающей безотлагательности. Настоящая цель Хорна была глубоко запрятана. Но она должна быть найдена. Коуди знал это совершенно точно.

Он отступил в сторону, прислонился к стене здания и стал лениво осматриваться, пока из-под шлема Немого его мысль очень деликатно и чувствительно потянулась к Хорну.

Мягче… мягче…

Параноик сидел в одиночестве в кабинете в глубине ресторана. Его мысли были затенены и скрытны. Он сосредоточился на своем ленче, бессознательно думая о вещи, на одно триумфальное мгновение всплывшей на поверхность его сознания. Поскольку эта идея не вызывалась для обдумывания, Коуди не мог прочитать ее без глубокого прощупывания, которое Хорн тотчас же почувствует.

И все же выход был. Правильные подсказки вызовут нужные отклики в любом сознании. Но заносить эти подсказки в сознание Хорна нужно было очень осторожно, чтобы они казались его собственными и совершенно естественными мыслями. Коуди взглянул через улицу, поверх ворчащих групп людей, на «Последний Шанс». Хорн побывал там полчаса назад. Это была неплохая подсказка. Он мягко подбросил в сознание Хорна мысль: «Последний Шанс».

И сознание параноика настороженно вздрогнуло, поискало, ничего не нашло (шлем Немого охранял Коуди), и тогда подсказка вызвала реакцию.

В «Последнем Шансе» играют, но я единственный, кто действительно играет с ними со всеми, с их жизнями; я могу убить их всех, если вовремя… — цепочка мыслей оборвалась с раскатившейся по ресторану видеомузыкой. Хорн поднял вилку и продолжил трапезу.

Коуди подогнал ритм своих мыслей под ритм музыки и послал Хорну мысль:

«Убить их всех убить их всех убить их всех.»

«Выпустить вирус, — отозвался Хорн на „собственную“ мысль. — Померанс ближе всех к цели с каждым днем контроль за резонансом, вызывающим мутацию вируса, который убьет их всех убьет их всех УБЬЕТ ИХ ВСЕХ!»

Коуди отпрянул от брызжущего кровью гнева параноика.

«Померанс, — думал он. — Померанс.»

«Померанс в лабораториях», — подумал Хорн, создавая мысленный образ. Недалеко — всего в двух кварталах — находились исследовательские лаборатории Америкэн Гана, и там был человек по имени Померанс, биохимик, нетелепат. Он проводил определенные эксперименты, которые — если бы он добился успеха — дали бы параноикам возможность создать вирус столь же смертоносный и столь же избирательный, как вирус Операции «Апокалипсис».

Вот для чего появился Хорн в Америкэн Гане. План погрома был всего лишь прикрытием. Маскировка, вводящая в заблуждение Болди, пока Хорн добивался своего, телепатически следуя за экспериментами Померанса к цели Операции «Апокалипсис», которую поставили перед собой параноики.

Померанс, конечно, ничего не знал об этих целях. Он был биохимиком; в его задачу входило найти более оптимальный бактериофаг — но метод, который бы ему потребовался для этого, мог быть использован и для более смертоносных задач.

Коуди мягко оперировал сознанием параноика. Он узнал еще кое-что. Померанс мог потерпеть неудачу — Хорн понимал это. Но в этом случае можно было вызвать погром. Куда лучше было отыскать вирус, убивающий людей ведь при погроме погибнут и некоторые параноики — но если не представится ничего лучшего, будет и погром. Условия были созданы. Хорн взвинтил напряжение в Америкэн Гане; он выделил потенциальных вождей толпы; он мог начать погром в любой момент, когда ем бы захотелось — и это будет сигнал к аналогичным действиям для параноиков по всей стране. Вселенский погром заставит Болди начать Операцию «Апокалипсис» — и все равно будет достигнут тот же результат. Но все же было бы лучше чуть подождать, хоть немного, следуя по пятам за экспериментами Померанса. Казалось, что он очень близок к цели.

«Слишком близок, — подумал Коуди, всем телом подаваясь к двери ресторана. Он терял время. Убей Хорна, убей его сейчас», — говорил он себе… но все еще колебался, потому что в сознании параноика по-прежнему оставалась какая-то загадка. Слишком большая уверенность была заложена на искаженном фундаменте параноической личности. Должна была быть причина для этого удивительного спокойствия.

Коуди снова продолжил разведку осторожными намеками, которые легко касались другого разума. Да, этому была причина. В лаборатории Померанса была спрятана бомба.

Почему?

Хорн это знал, и Коуди осторожно прощупал его. Биохимик не должен достаться Болди живым. Бомба взорвется, когда Хорн вызовет в сознании определенный набор символов — мысль параноика быстро метнулась прочь от опасного уравнения — или… если мозг Хорна перестанет думать.

То есть, если Хорн умрет.

Прекращение мысленного излучения мозга спящего или бодрствующего Хорна станет сигналом подрыва бомбы, которая убила бы Померанса. Коуди совершенно четко видел расположение бомбы в образе лаборатории в мозгу Хорна.

Стоит ему убить Хорна и Померанс умрет. Но зачем это понадобилось параноику?

Коуди снова прислушался и вдруг понял причину.

Померанс занимался исследованием влияния дифференциального резонанса на вирусные нуклеотиды. Но имелись и другие нуклеотиды: сама телепатия зависела от резонанса нуклеотидов в мозгу человека. Если бы эксперимент Померанса увенчался успехом, это означало бы…

Это означало бы, что телепатию можно вызвать у обыкновенного человека!

Это было решение проблемы Индуктора, единственный ответ, способный решить проблему раскола мира. В руках параноиков метод Померанса мог уничтожить людей. В руках Болди он мог объединить все человечество. Он мог…

Внезапно Коуди понял, что Хорн обнаружил его присутствие.

Хорн мгновенно начал выстраивать в сознании уравнение, которое подорвало бы бомбу в лаборатории Померанса. Коуди прикинул последствия. Он мог бы убить параноика прежде, чем тот закончит свое дело, но тогда его смерть с той же определенностью подорвет бомбу. Померанс бы умер — а этого нельзя было допустить. От сохранения жизни биохимика зависело больше, чем жизни человеческие.

Не было никаких способов остановить мысль Хорна, кроме одного. Изучая его сознание, Коуди узнал многое об этой гордой, несгибаемой, ненадежной личности. Сейчас он знал о Хорне больше, чем тот знал о себе сам. И он нашел одну жизненно важную точку. Хорн не был психически больным, он не терял связи с миром, но, как и многие параноики, он демонстрировал симптомы сумасшествия, и одним из них была устойчивая тенденция к тому, что Алленби назвал бы гипногогическими галлюцинациями — яркие чувственные образы, возникающие в полусонном сознании непосредственно перед сном. А подобные галлюцинации было легко вызвать гипнозом.

Коуди нужно было только убедить Хорна, что тот испытал кратковременную галлюцинацию. Да… и еще… еще очень многое.

По крайней мере Коуди хорошо представлял себе, к чему такие образы приведут параноика при его мании преследования и величия. И Коуди спроецировал идею, что он, представитель Болди, пришел к Хорну, чтобы предложить ему перемирие, заключить пакт с параноиками против людей точное подобие тех ярких фантазий с исполнением желаний, который должен был часто испытывать Хорн. И в то же время он вызывал мысленный образ Джаспера Хорна, и дал Хорну увидеть его.

Эти действия были достаточно естественны, даже в рамках галлюцинации. Когда вы общаетесь с кем-то, то выстраиваете его образ в своем сознании, причем куда более многогранный, чем обычный зрительный образ. Ваши впечатления от его эмоциональных характеристик, его воспоминания, его мысли, сложный образ всей личности, какой вы ее воспринимаете, выстраиваются в субъективное приближение реального человека, с которым вы общаетесь. Пылающий образ Дьявола стояла между встретившимися мыслями, ослепительно яркий и живой, настолько, что мрачный разум параноика никогда не видел такого.

Древние греки знали, что означает механизм отождествления — они рассказали историю Нарцисса. И на эту приманку попался Джаспер Хорн, который не мог никого, даже бога отождествить с кем-либо кроме себя. Его параноидальный эгоизм отражал самого себя в этом эго-образе, и отражался снова и так до бесконечности, пока Коуди мягко проверял и трогал его мысли и высматривал первые провалы в сознании.

Наконец Хорн приостановил формирование мысленного образа, который должен был уничтожить Померанса. Параноик замешкался в нерешительности, здравый смысл подсказывал ему, что Болди не могут прислать представителя для капитуляции, а, значит, чувства, предупредившие его о присутствии Коуди, обманули его. Подобная паника не была внове для Хорна. Это подтверждало, что его чувства сыграли с ним шутку.

Очень, очень мягко, все еще поддерживая слепящий эго-образ Джаспера Хорна в качестве переливающейся наживки на снаряженном крючке, Коуди послал тихие мысли-намеки, проскользнувшие в мерцающее сознание. Сначала это были довольно правдоподобные мысли, по крайней мере, правдоподобные для параноика. Убаюканный Хорн наблюдал за эго-образом, который он сам часто выстраивал, но никогда не видел таким ясным и слепящим. Нарцисс смотрел на свое отражение в ясной глубине сознания Коуди.

Так, сидя в одиночестве в ресторанном кабинете, Хорн постепенно ослабил бдительность, и мягкое наступление Коуди перешло в другую область. Посылаемые Коуди мысли уже были не столь истинны, но все же не были полностью фальшивыми, чтобы не спугнуть параноика, который считал их своими собственными.

«У меня и прежде случались такие галлюцинации. Обычно перед тем, как заснуть. Сейчас они снова у меня. Значит я, должно быть, засыпаю. Я хочу спать. Мои веки тяжелеют…»

Усыпляющие, монотонные мысли начали подавлять сознание Хорна. Постепенно нарастала сонливость. Нарцисс смотрел на Нарцисса…

«Спать, спать, — шептала мысль Коуди. — Ты не проснешься, пока я не прикажу тебе. Более ничего не разбудит тебя. Спи крепко… спи.»

Параноик спал.

Коуди изо всех сил побежал по улице. Изо всех Болди Америкэн Гана ближе всех к исследовательской лаборатории был только он сам, и если нужно было спасти Померанса, то это была только его задача. И он легко мог потерпеть неудачу. Джаспер Хорн сидел в гипнотическом сне в людном ресторане, и в любой момент кто-нибудь мог заговорить с ним или пробудить его сознание. Гипноз не был глубоким. Несмотря на последние заклинания Коуди над параноиком, тот мог быть разбужен кем угодно и довольно легко.

Коуди продолжал бежать. Положим, он сумеет вовремя вытащить Померанса из лаборатории. Сможет ли он вернуться в ресторан прежде, чем проснется Хорн?

«Нет, — думал Коуди, — гипноз недостаточно глубок. Было бы чудом, если бы Хорн оставался в этом состоянии более нескольких минут. Если я смогу спасти Померанса, это будет поистине чудом.»

Но как только Хорн осознает, что произошло, он не будет ждать. Он начнет погром. Здесь, в Америкэн Гане, все к нему готово; он заложил динамит, и все, что ему оставалось сделать, это нажать на детонатор. Ладно. Я не могу быть уверен, что я все делаю правильно. Я думаю, что это так. Я не могу быть уверен. Если я спасу Померанса, то Хорн возможно начнет погром прежде, чем я вернусь и убью его. Но я не могу позволить Померансу погибнуть; он может решить проблему Индуктора.

«Торопись!»

Он бежал к группе длинных приземистых зданий. Он знал дорогу; он видел ее в сознании Хорна. Он подбежал к одному из зданий, рывком распахнул дверь и оказался в лаборатории.

Сухопарый седоволосый человек в запачканном халате повернулся и уставился на него. Это был Померанс; ни один телепат никогда бы не ошибся, опознавая человека. Это был Померанс — и как только Коуди понял это, он почувствовал и то, что за два квартала от них, в Закусочной «Вертолетная Лопасть» Джаспер Хорн шевельнулся, проснулся и в приступе внезапной паники потянулся к сознанию Померанса.

Коуди мгновенно бросился через длинную лабораторию. Позади Померанса почти вровень с полом располагались окна, открытые к горячему солнцу, голубому небу и высохшей коричневой траве. Если бы они смогли достичь окна…

Коуди показалось, что он вообще не потратил времени на бег. Время остановилось, но все же бесконечно тянулось время другого рода, пока в далеком сознании параноика он видел выстраивающееся уравнение подрыва, включающее взрыватель бомбы. Сейчас уравнение готово. Сейчас время остановится одним разрывающим мгновением смерти.

Но время еще оставалось. Коуди послал безмолвный призыв, вызов, звеневший тревожным колоколом в мозгу каждого Болди в Америкэн Гане. В то же мгновение он дотянулся до Померанса и использовал весь свой разгон, чтобы подхватить его, рванувшись к окну. Пол перекосился у него под ногами, и воздух рванулся наружу впереди первой безмолвной волны сжатия, разбегавшейся от места взрыва.

Окно разрасталось перед ним, яркое, высокое, разделенное на мелкие стекла. Плечо Коуди ударило в него, он почувствовал, как дерево и стекло беззвучно разлетаются от страшного раскаленного рвущего рева взрыва, перекрывшего все возможные звуки.

Все вокруг потонуло в слепящей белизне взрыва, и, пролетев через стекло, он почувствовал под собой пустоту.

Он с Померансом летел сквозь горячий и сухой воздух улицы, и мрак, мрак при полном солнечном свете, окружал их, а стекло сыпалось дождем, и рев взрыва все продолжался и продолжался вечно…

Перед закусочной «Вертолетная Лопасть» дрались двое приезжих. Джаспер Хорн в толпе что-то прошептал себе под нос. Кто-то другой повторил это громче. Один из приезжих резко вспыхнул. (Это была фраза-взрыватель, с такой же точностью вызвавшая агрессивность у этого человека, с какой уравнение подорвало бомбу.) В тот же момент кинжал был выхвачен из ножен, и в середине шумного круга стала готовиться полноценная дуэль. Победителем вышел бородатый человек с волосатой грудью и лысеющей головой. Ножом он владел очень точно и уверенно. Слишком уверенно, громким шепотом заметил Джаспер Хорн. Шепот облетел круг. Кто угодно мог выиграть дуэль, если он мог читать человеческие мысли. Если Они умеют отращивать пальцы, то, возможно, умеют и растить волосы.

Джаспер Хорн сказал что-то, что-то точно рассчитанное, стоявшему рядом потенциальному вожаку толпы.

Тот нахмурился, выругался и сделал шаг вперед. Он ловко подскочил к победителю сзади, когда тот убирал свой кинжал. Нож, крутясь, отлетел к тротуару. Трое набросились на упавшего лысого мужчину. Двое держали его, пока третий пытался выдернуть волосы на краю лысины. Они не поддавались. Жертва яростно ревела и сопротивлялась столь мощно, что четверо из пяти наблюдателей были отброшены. Один из них уронил свой парик…

Это не был сон, и не было бодрствованием. Это было Забвение. Он плавал в бесконечности, в единственно возможном для телепата уединении, в котором он хотел бы оставаться навечно. Но он был телепатом. Он не мог, даже при всей скрытой быстроте своего ума, изображать что-либо фальшивое, ведь его сознание было довольно открыто — по крайней мере, для носителей такого же, как у него. шлема Немых.

И все же было трудно пробудиться. Трудно было заставить себя встать и по собственному желанию принять на себя все возможные ждущие его ноши новые и прежние. Если бы он всю жизнь прожил так, как он провел последнюю запомнившуюся секунду, без всякой нерешительности и неопределенности, только с определенной потребностью в физическом действии (жив ли Померанс, — спросило что-то в просыпающемся сознании), тогда было бы легко вырвать себя из теплой серой тишины, которая была столь бесконечно наполнена отдыхом, что не было даже снов (но Померанс?).

И как всегда мысль о другом человеке подкрепила что-то в самом Коуди и подняла его с утомленным упорством. Он мгновенно сориентировался. Он мгновенно сориентировался. Ему не приходилось зависеть только от своих сонных и неясных ощущений. По всем Пещерам и над ними, и в вертолетах в высоте, было шевелящееся и неприятное ощущение срочности и тревожное движение, и каждый разум содержал одну и ту же мысль, какие бы другие мысли не занимали верхние слои сознания.

Эта была мысль: «погром».

Коуди лишь спросил:

«Должен ли я был убить Хорна вместо того, чтобы спасать Померанса?»

Но он не стал ждать ответа. В конце концов, это было его собственное решение. Он открыл глаза (зная на какой больничной койке в каком секторе пещер он лежит) и поднял глаза на круглое красное лицо Алленби.

— Померанс? — спросил он.

— Жив, — без слов ответил психолог. — Некоторые из Болди Америкэн Гана добрались до вас сразу после взрыва. Нужно было спешить. Хорн начал погром. Но у них был наготове быстрый вертолет, и они оказывали тебе и Померансу первую помощь уже в дороге. Это было два дня назад.

— Два дня?

— Померанс был без сознания лишь несколько часов. Но тебя мы до сих пор не будили — тебе это было необходимо. Однако, я думаю, ты будешь жить, если ты в этом сомневаешься.

— Как долго проживет каждый из нас? — мысленно прошептал Коуди.

— Вставай и одевайся, — приказал Алленби. — Есть работа. Вот твоя одежда. Как долго? Я не знаю. Погром растет уже два дня. Параноики все очень тщательно запланировали. На сей раз это похоже на всеобщий погром, Джефф. Но теперь у нас есть Померанс. И мне кажется, у нас будет Индуктор.

— Но Померанс не один из нас.

— Он все равно с нами. Слава Богу, не все люди — враги Болди. Как только Померанс разобрался в ситуации, он добровольно предложил любую возможную помощь. Так что пойдем. Мы готовы испытать Индуктор. Мне хотелось, чтобы ты при этом присутствовал. Сможешь?

Коуди кивнул. Он был неловок и довольно слаб, и во многих местах под напыленными пластиковыми повязками чувствовал боль, но встать и пройтись было приятно. Он последовал за Алленби к выходу и пошел по коридору. Озабоченное, нетерпеливое шевеление мыслей окружало его. Он вспомнил о Люси. Не все люди — враги Болди. «И не все Болди — враги людей», — добавил он, думая о том, что было сделано для таких людей, как Люси, приговоренных к пожизненному заключению в Пещерах.

— Она будет там — в лаборатории, — сказал Алленби Джеффу. — Она вызвалась стать одной из подопытных. Используя разработки Померанса, мы построили упрощенный Индуктор… по крайней мере, мы начали с его разработок и продолжали все вместе, все наши ученые. Вот это была работа! Я надеюсь… — Мысль о погроме на миг затмила сознание Алленби и была подавлена. Я найду время, Кассий, я найду время… — подумал Коуди.

— Да, — согласился психолог. — Потом, Джефф. Потом. Индуктор — наша нынешняя цель. Больше ничего. Ты не думал о Джаспере Хорне с тех пор, как проснулся, не так ли?

Коуди осознал, что действительно этого не делал. Теперь, когда он это сделал, он увидел лидера параноиков как что-то далекое и безликое, движущаяся фигурка в огромной сложной сцене, но уже не заряженная эмоциями цель его ненависти.

— Мне кажется, я не чувствую необходимости убивать его, — согласился Коуди. — Он больше не имеет значения. Худшее, что он мог сделать, это начать погром, и он это сделал. Я бы убил его, если бы мне представилась возможность, но теперь по другой причине. — Он взглянул на Алленби. Сработает ли Индуктор? — спросил он.

— Именно это мы и собираемся узнать. Но он должен… должен, — сказал Алленби, открывая боковую дверь в коридоре. Следом за психологом Коуди вошел в одну из пещер, в которой была оборудована экспериментальная лаборатория.

В пещере происходило многое, но Коуди не отвлекался на внешние чувственные впечатления; он сразу повернулся в ту сторону, где с ребенком на руках стояла Люси. Он быстро подошел к ней. Заглянул в ее сознание и сдержал себя. Могло быть слишком многое, что он не хотел знать ни сейчас, ни потом.

— Эти повязки ничего не значат, — сказал Коуди. — Я отлично себя чувствую.

— Они говорили мне, — сказала Люси. — Это был единственный случай, когда я радовалась телепатии. Я знала, что они действительно могли сказать мне, все ли у тебя в порядке — даже если ты был без сознания.

Он обнял ее одной рукой, глядя на спящего ребенка.

— Я ничего не могла сказать, глядя на тебя. Ты мог быть… мертв. Но было так хорошо, что Алленби и другие могли заглянуть в твои мысли и убедиться, что с тобой все в порядке. Я хотела что-нибудь сделать, чтобы помочь, но не было ничего, что я могла бы сделать. Кроме… этого. Алленби сказал мне, что ему нужны добровольцы для экспериментов с Индуктором. Ну я и вызвалась. Это все, чем я могу помочь — и я хочу это сделать.

Значит, теперь Люси знала об Индукторе. Что ж, время и необходимость секретности миновали. Уже не имело никакого значения, что знают или чего не знают теперь пленники Пещер. Теперь, когда начался погром, это уже не имело значения.

— Теперь это всеобщий погром, не правда ли? — спросила она, и Коуди на миг замер в невероятном изумление (телепатия?) прежде чем понял, что Люси просто реагировала на подсказки, заученные за долгое изучение его поведения. У всех супружеских пар бывают вспышки такого рода псевдо-телепатии, если они действительно любят друг друга. И Люси, несмотря ни на что, любила его. Так странно было узнать об этом сейчас, убедиться в этом и ощущать восторг, когда, возможно, осталось совсем мало времени. Погром по-прежнему мог разрушить все, несмотря на Индуктор.

— Люси, — сказал он. — Если мы потерпим неудачу… мы обязательно безопасно выведем тебя из Пещер, домой…

Она взглянула на ребенка и отвернулась от Коуди. И он внезапно понял, что даже с помощью телепатии никогда не поймет реакции женщины… даже Люси.

— Скоро? — спросила она Алленби.

— Да, — отозвался психолог. — Пусть кто-нибудь подержит ребенка, Люси.

Она повернулась к мужу, улыбнулась ему и отдала ребенка ему на руки. Следом за Алленби она подошла к изолированному креслу, наскоро обмотанном паутиной проводов, ведущих к сложной приборной панели.

В мозгу малыша сиял маленький огонек, подобный тем, что запомнились Коуди у золотых рыбок в пруду Америкэн Гана. Но была очень большая разница. Коуди не мог понять, в чем она заключается, но разглядывая мерцающие сознания рыбок, он не испытывал страха и сожаления. В мозгу его ребенка, его и Люси, горело слабое пламя, пылало со смешной для такого маленького и беспомощного существа уверенностью, и каждое слабое воздействие, покачивание его рук, слабые голодные сокращения животика ребенка, заставляли крохотное пламя дрожать и разгораться в новом направлении, после чего оно возвращалось к своему стойкому состоянию. Даже в лучшем из миров было так много всего, что могло заставить это пламя покачнуться… но, с неожиданной ясностью подумал он, в этом огне закалится и станет сильной личность ребенка.

Он взглянул на Люси. Теперь она сидела в кресле, и к ее вискам и основанию черепа были присоединены электроды. Худощавый и седой человек, в котором он узнал Померанса, хлопотал возле нее, следя за ходом эксперимента. Коуди прочел в его мыслях слабое возбуждение, которое ученый изо всех сил старался подавить. Это подключение, это соединение… я не понимаю, как это стыкуется с теорией. Боже мой, если бы я только был телепатом! Но если Индуктор заработает, я смогу им стать. А как прилегает это соединение… — и его мысли унеслись в индуктивные абстракции, которыми он пытался разрешить проблему.

В пещерной лаборатории было людно. Здесь собрались ученые-Немые и множество пленников Пещер — все добровольно, с теплотой осознал Коуди. Несмотря ни на что, они, как и Люси, хотели помочь.

И вот испытания начались. Люси расслабилась в кресле, нервно раздумывая о давлении электродов. Коуди отдернул свою мысль. Ему тоже было не по себе. Он потянулся к группе людей, и одно сознание откликнулось. Алленби.

— Допустим, Индуктор заработает, — в тишине сказал Коуди. — Каким образом это остановит погром?

— Мы предложим телепатию всем, — ответил Алленби. — У нас есть выход на несколько видеоканалов, так что мы выйдем на все экраны во всех городах. Я думаю, даже толпа линчевателей остановится, если им предложат телепатию.

— Сомневаюсь.

— Кроме того, на нашей стороне немало людей, подобных Померансу. У нас есть… — Его мысль прервалась.

Что-то происходило в сознании Люси. Это напоминало волну, течение чего-то непреодолимого, словно отвлеченная музыка нарастала в мыслях Люси с изменением нуклеотидов ее мозга. «Она становится телепатом, одним из нас», — подумал Коуди. Он замолчал, но его мозг торопливо говорил в тишине.

«Пошевели правой рукой, Люси. Пошевели правой рукой.»

Ни один Болди не смотрел на руки Люси. Не должно быть никаких случайных сигналов.

Люси сидела неподвижно. И Коуди с внезапным ужасом узнал в распахнутом перед ним сознании Люси закрытое сознание Джаспера Хорна. И непонятная дрожь страха пробежала по нему.

«Пошевели правой рукой.»

Никакой реакции.

«Попробуй другую команду», — предложил кто-то. — «Встань, Люси. Встань.»

Она не пошевелилась.

«Для этого может потребоваться время, — отчаянно предположил кто-то. — Может быть, ей нужно время, чтобы научиться…»

«Возможно, — подумал Алленби. — Но нам лучше попробовать на другом объекте.»

— Хорошо, Люси, — сказал Коуди. — Иди ко мне. Мы попробуем на ком-нибудь другом.

— Он не сработал? — спросила она. Она шла к нему, глядя прямо в глаза, словно пытаясь таким образом вызвать контакт между сознаниями.

— Мы еще не можем сказать, — ответил он. — Смотри на Джуна.

Сейчас в кресле был Джун Бартон, немного вздрогнувший от прикосновения электродов.

В голове Коуди подспудно шевелилась какая-то мысль — что-то, о чем он не думал с тех пор, как очнулся. «Если Индуктор не заработает, тогда снова будет та же проблема, та же старая проблема, которую он не смог решить. Дилемм, пославшая его на попытку убить Джаспера Хорна. Ответственность, которая через некоторое время становилась слишком тяжелой для человека. Операция „Апокалипсис“. Конец всего сущего…»

Он прогнал от себя эти мысли. Сжимая Люси одной рукой, он послал мысль с паническим ощущением. (Не придется ли ему убить ее… ее и ее ребенка? До этого может не дойти. Не думай об этом!) Он попытался занять мозг какой-нибудь сложной проблемой, чтобы избавиться от преследующего его страха. «Индуктор, — спросил он наугад. — Какова теория? Как он работает?»

Мысль другого благодарно потянулась к его вопросу. Кунаши, физик. Из-под Немого шлема Кунаши пришли быстрые ясные мысли, в которых сквозило беспокойство — жена физика была обыкновенной женщиной.

«Ты помнишь, как мы спросили у компьютера ответа на нашу задачу?»

(Теперь электроды открепляли от головы Джуна Бартона.)

«Мы собрали все данные, какие смогли, чтобы заложить их в компьютер. Мы повсюду читали мысли ученых и кодировали все данные, которые с определенной вероятностью могли относиться к делу. Да, некоторые из этих данных были взяты из головы Померанса более года назад. Он тогда еще не слишком продвинулся в своих разработках, но уже сформулировал ключевые положения о мутации нуклеотидов при резонансе. Компьютер объединил эти данные с другими и нашел простейшее решение — вирус. Ему не хватило данных, чтобы развить эту теорию в направлении Индуктора, пусть даже в основе обеих идей лежал резонанс.»

(Еще кто-то садился в кресло. Присоединялись электроды. Коуди чувствовал, как в сознаниях окружающих нарастают разочарование и тревога.)

«Померанс — биохимик, — настойчиво продолжал Кунаши. Он работал с А-вирусом японского энцефалита, пытаясь с помощью мутации создать из него специальный бактериофаг. — Мысль на мгновение запнулась и снова восстановилась. — Репродукция вируса — или гена — зависит от высокого внутреннего резонанса; это нуклеотид. Теоретически, в конце концов, что угодно может превратиться во что угодно. Но в действительности вероятность подобных превращений зависит от меры относительного резонанса этих состояний — к примеру, он высок у аминокислотной протеиновой цепочки и у двух состояний бензольного кольца.»

(Жена Кунаши усаживалась в кресло.)

«Изменение, репродукция зависит к тому же от точного количества участвующих в ней химических веществ. Именно поэтому вирус Операции „Апокалипсис“ был бы безвреден для телепатов, каким бы он ни был. Кроме того… кроме того, особенности могут меняться не от вида к виду, но и внутри вида. Наш Иммунитет врожденный. Нуклеотид (заработает ли он? заработает ли он?) вируса Операции „Апокалипсис“ должен обладать высокой степенью родства с определенными высокорезонансными частицами центральной нервной системы обыкновенных людей. Подобные частицы обладают высокой способностью хранить информацию. Поэтому наш вирус поразит информационные центры обыкновенного мозга.

Степень родства зависит от различия резонанса — и эксперименты Померанса были направлены на поиск способа изменить эти различия. Такой метод сделал бы возможным мутировать наследственность вируса с высокой предсказуемостью и управляемостью. А это также может быть использовано, чтобы вызвать телепатию. Телепатия определяется высоким резонансом нуклеотидов в информационных центрах мозга, и искусственно увеличивая это качество, можно вызвать телепатию в… в…»

Мысль оборвалась. Жена физика покидала экспериментальное кресло, и сознание физика затуманилось сомнениями, страданием и безнадежностью. Мысли Коуди примкнули к мыслям Кунаши, посылая мощное послание безмолвного теплого одобрения — не разумную надежду, которой не хватало ему самому но могучий эмоциональный мост понимания и симпатии. Казалось, это немного помогло. Это помогло и Коуди. Он смотрел, как жена Кунаши быстро шла к нему, они соединили руки и стояли вместе в ожидании.

Неожиданно Люси сказала:

— Я хочу попробовать снова.

— Чувствуешь ли ты… — начал было Коуди. Но тут же понял, что изменений не произошло. Ее разум по-прежнему был огражден.

И все же Алленби, стоявший в другом конце комнаты, кивнул.

— Стоит попробовать, — сказал он. — Давайте на этот раз попробуем со включенным питанием. Резонансный эффект должен длиться несколько минут после отсоединения электродов, но мы не попробуем эту возможность. — Коуди снова взял ребенка, и Люси снова уселась в кресло. — В идеале, все эти приборы будут маленьким электрическим приспособлением, которое можно будет постоянно носить и использовать… Все в порядке, Люси? Включить питание.

Снова разумы один за другим пытались войти в контакт с Люси. И снова Коуди ощутил, как он чувствовал это в сознаниях и других испытуемых, ту странную глухоту сознания, которую он помнил по Джасперу Хорну. Но Люси не была параноиком!

И все же ее сознание не открылось. А, значит, это был провал — не механическая неудача, поскольку гипотеза Померанса подтверждалась во всем, кроме окончательного доказательства экспериментальной проверкой. И все так же, без этого окончательного доказательства, погром будет продолжать бушевать столь же неуправляемо, расширяясь и разрушая.

«Она не параноик!» — подумал Коуди. Ребенок пошевелился в его руках. Он заглянул в этот теплый бесформенный разум, и не почувствовал там ничего, что напомнило бы ему о Джаспере Хорне.

«Ребенок, — неожиданно подумал Алленби. — Попробуйте с ребенком!»

К психологу устремились вопросы. Но ответа на них не последовало. Он не знал ответов. Это было лишь предчувствие.

«Испытать на ребенке.»

Алленби выключил питание и снял электроды с головы Люси. Завернутый в одеяло ребенок был аккуратно положен на освобожденное Люси сидение. Осторожно присоединили электроды. Ребенок спал.

«Включить питание», — приказал Алленби.

Его мысль потянулась к ребенку.

Малыш по-прежнему спал.

«…Поражение, последнее поражение», — понял Коуди. Значит, телепаты и обыкновенные люди окончательно различны. Эту стену никогда не разрушить. Никогда не удастся достичь примирения. Погром невозможно остановить.

Параноики оказались правы. Телепаты не могли существовать бок о бок с обыкновенными людьми.

И неожиданно в сознании Коуди блеснула вспышка и рев взрыва бомбы, слепящий удар грома, готового поглотить весь мир…

Ребенок в кресле изогнулся, открыл глаза и закричал.

В мягкой плывущей туманности его сознания появился бесформенный призрак страха — неожиданная вспышка и рев и собственные воспоминания Коуди о беспомощном падении в пустоте — самые древние страхи, единственные врожденные.

Так, впервые в истории, была вызвана телепатия.

Коуди в одиночестве сидел перед панелью управления компьютера. Ведь времени теперь не оставалось совершенно. Через мгновение должна была начаться чрезвычайная телепередача, последнее обращение к группе обыкновенных людей. Им будет предложен Индуктор — условно. Поскольку они не смогут воспользоваться им. Это смогут сделать только их дети.

Если они захотят принять Индуктор и прекратить погром, Болди узнают об этом немедленно. Самые сокровенные мысли людей невозможно было утаить от телепатов.

Но если они не примут условия — Болди узнают и это, и тогда Коуди нажмет определенную клавишу на панели перед собой. Начнется Операция «Апокалипсис». Через шесть часов будет готов вирус. Через пару недель девяносто процентов мирового населения умрет или окажется при смерти. Погром мог бы продолжаться до последнего, но телепаты запросто могли спрятаться, и им не пришлось бы долго оставаться в укрытиях. Решение было за человеком.

Коуди почувствовал, что позади него появился Алленби.

— Как тебе все это? — спросил он.

— Я не знаю. Все зависит от эгоизма — паранойи в своем роде. Может быть, человек научился быть социальным животным, а может и нет. Скоро мы это узнаем.

— Да, скоро. Приходит конец, конец тому, что началось со Взрыва.

— Нет, — отозвался Алленби. — Это началось задолго до того. Когда человек впервые стал жить группами и группы начали расширяться. Но еще до того, как было завершено окончательное объединение, произошел Взрыв. Так мы получили децентрализацию, и это было неправильным ответом. Это было окончательное разъединение и контроль страхом. Это выстроило между людьми стены, более высокие, чем когда-либо прежде. Теперь агрессивность наказывалась очень строго — и в подозрительном, тревожном децентрализованном мире накапливается огромный заряд рвущейся наружу агрессивности. Но сознание подавляет ее — криминальное сознание общества, которым правит страх, воспитанный в каждом с детства. Именно поэтому обыкновенные взрослые люди не могут позволить себе принимать мысли потому Люси и другие не могут этого.

— Она… она никогда не сможет?

— Никогда, — спокойно сказал Алленби. — Это истерическая функциональная глухота — телепатическая глухота. Обыкновенные люди не знают мыслей других людей — но верят, что знают. И боятся этого. Они проецируют собственную подавленную агрессию на других; подсознательно они считают, что любое другое существо является их потенциальным врагом — и потому они не осмеливаются быть телепатами. Они могут сознательно хотеть этого — но подсознательно они слишком боятся этого.

— Но все же дети…

— Если они достаточно малы, они смогут стать телепатами, как твой ребенок, Джефф. Его супер-эго еще не сформировалось. Он может учиться, и учиться реалистически, в окружении открытых для него умов, расти и учиться без ограничивающих его стен.

Коуди вспомнил строку древнего поэта: «И там есть что-то, что не любит стен.» Слишком много было выстроено стен, и простояли они слишком долго, стены, которые держали каждого человека в изоляции от соседа. В младенчестве, возможно, в раннем детстве, каждый был способен принимать телепатические мысли, созданные Индуктором. Детское сознание было цельным и здоровым, способным научиться телепатии так же, как и устному общению. Но скоро, губительно скоро, как только ребенок вырастал, вырастали и стены. Человек взбирался на стену и сидел на ней, как Шалтай-Болтай — и каким-то образом в какой-то момент взросления и обучения разум необратимо портился. Это было падение, не только Шалтая-Болтая, но и древнее падение самого человека. И тогда…

«Вся королевская конница, вся королевская рать не могут Шалтая-Болтая собрать.»

Для Люси было уже навсегда слишком поздно.

После некоторой паузы Коуди спросил:

— А как же параноики? Они же были телепатами в детстве. Что случилось с ними?

Алленби покачал головой.

— Я не знаю ответа на этот вопрос, Джефф. Это может быть наследственный порок. Но теперь они не играют роли; их меньшинство среди телепатов — очень незначительное меньшинство. Они были опасны только потому, что мы составляли меньшинство среди обыкновенных людей и легко становились козлами отпущения. Этого не будет, если…

— А как же секретный волновой диапазон?

— Можно создать Индуктор, приспособленный к любой длине волны, которую может излучать человеческий мозг. Больше не будет вообще никаких стен.

— Если наше предложение будет принято. Если же нет — если погром будет продолжаться — тогда я буду и дальше нести ответственность за Операцию «Апокалипсис».

— Разве это твоя ответственность? — спросил Алленби. — И даже разве она наша? Люди сами будут делать свой выбор.

— Начинается телепередача, — сказал Коуди. — Сомневаюсь, что ее станут слушать многие.

Толпа, несшаяся по городу Истердэй, скрыто ведомая параноиком, повернула к большому зданию с широкой верандой. Увидев ряд мужчин, в ожидании стоявших на веранде, толпа завыла. Но параноик заколебался.

Люди позади него этого не сделали. Он закричал и бросился вперед. Послышался сухой треск, и у его ног взвилась пыль.

— У них ружья! — вскричал кто-то.

— Схватить их!

— Линчевать!

Толпа рванулась вперед. Снова раздался винтовочный выстрел.

Предводитель толпы — не параноик, а явный лидер — выругался и упал на землю, схватившись за ногу.

Человек на веранде сделал шаг вперед.

— Убирайтесь отсюда, — твердо сказал он. — Убирайтесь… живо!

Главарь толпы с изумлением посмотрел на него.

— Док! — воскликнул он. — Ты же не Болди. Так какого же черта ты делаешь?

Доктор повел стволом винтовки.

— Многие из нас здесь не Болди, — сказал он, пробегая взглядом по ряду безмолвных людей. Здесь были представители нескольких рас, но толпу это сейчас не интересовало. Линчеватели высмотрели на крыльце знакомых Болди, но бокам от каждого из них застыли в ожидании вооруженные люди.

Впрочем, их было немного — защитников.

Это дошло до главаря. Он поднялся, ощупывая рану в мякоти икры. Оглянулся через плечо.

— Мы с ними справимся, — заорал он. — Нас десять против одного. Разделаемся с ними со всеми!

Он возглавил волну.

Он умер первым. На веранде невысокий человек в очках и с редкими усами на миг поднял и снова опустил ружье. Но он не сдвинулся с определенной линии, на которой стоял.

Толпа отхлынула назад.

Возникла долгая пауза.

— И долго ты нас удержишь, Док? — спросил кто-то.

На голой земле между двух групп лежало неподвижное тело.

Воздух дрожал от жары. Солнце незаметно склонялось к западу. Толпа сжималась теснее в сплоченную смертоносную массу, ожидавшую под лучами солнца.

Потом в доме загорелся телеэкран, и голос Алленби начал говорить с миром.

Передача закончилась.

Мысли Болди озабоченно искали, спрашивали, находили ответ в сознаниях, неспособных скрыть свои истинные желания. Это был опрос, который не мог оказаться неточным. И через несколько минут опрос будет завершен. Будет дан ответ. От этого ответа зависели жизни всех, кто не был телепатом.

Джефф Коуди в одиночестве сидел перед панелью управления компьютера в ожидании ответа.

Существовал единственный ответ, который мог дать разумный человек, разумные люди. Ведь Индуктор впервые в истории человечества дарил людям единство, настоящее единство. Открывал путь истине, величайшим событиям, погружению в тайны науки, искусства и философии. Это был трубный глас, зовущий к последней и величайшей войне против самой природы — обширной, необъятной, неизвестной Вселенной, в которой боролся, сражался и невероятным образом все же оставался живым, человек.

Ни один живущий ныне взрослый не мог дожить далее, чем до самого начала этого колоссального предприятия. Но дети увидят это.

Существовал единственный ответ, который могли дать разумные люди. Разумные люди.

Коуди посмотрел на клавиатуру перед собой.

Земля через них наполнилась насилием.

Да, мог быть и другой ответ. И если был бы дан этот ответ… грядет конец всего сущего.

«Я уничтожу их вместе с землей!»

Мысль Коуди устремилась в будущее. Он увидел, как палец нажимает клавишу на клавиатуре, увидел Операцию «Апокалипсис», словно новый потом затопляющую планету, увидел расу людей, гибнущих и умирающих в этом разрушительном приливе, пока телепаты не останутся единственными живыми в мире, а, быть может, и во всей Вселенной. Он вспомнил тот страшный приступ боли, который испытывают Болди, когда умирает один из них.

И он понял, что ни один телепат не сможет полностью закрыть свое сознание от апокалипсического убийства всего человечества.

Возникла бы незаживающая рана, рана всей расы телепатов, память которой продолжалась и продолжалась бы, передаваясь без ослабления из поколения в поколение. Могло бы пройти сотни миллионов лет, и даже тогда эта древняя рана жгла бы как в тот день, когда была нанесена.

Операция «Апокалипсис» уничтожила бы и Болди. Ведь они чувствовали бы эту чудовищную смерть, ощущали ее с губительной чувствительностью телепата, и хотя физически они смогли бы жить, боль и вина передавались бы от одного искалеченного поколения другому искалеченному.

Неожиданно Коуди пошевелился.

Его палец тронул клавишу. Мгновенно начал действовать защитный монитор. Послышалось мягкое гудение, длившееся менее секунды. Затем на контрольной панели вспыхнула лампочка с номером под ней.

Коуди нажал другую клавишу. Безошибочные устройства поиска отыскали в компьютере кусочек кристалла, содержавшего код Операции «Апокалипсис». Кристалл с шифром застывших точек энергии был готов.

Тысячи умов, чувствовавших мысль Коуди, потянулись к нему, коснулись, заговорили с ним.

Он на миг замер, узнав, что человечество еще не решило.

Голоса в его сознании превратились в беспорядочный ропот. Но окончательное решение было не за ними, и не за человеком; ответственность лежала только на нем, и он не стал ждал.

Он быстро протянул руку вперед и ощутил холодный твердый пластик регулятора, с абсолютной окончательностью подавшийся под его пальцами.

На ждущем в компьютере кусочке ферромагнитного кристалла задрожал, угас и исчез энергетический шифр.

Операция «Апокалипсис» прекратила свое существование.

Пальцы Коуди продолжали двигаться. Пустели все новые и новые области памяти в огромной машине. Колоссальные пространства данных исчезали в безграничном океане Вселенной, отдавая ему свою энергию. Наконец, электронный мозг компьютера опустел. Не осталось ни способа, ни времени воссоздать «Апокалипсис».

Оставалось только ожидание.

Он распахнул сознание. Повсюду вокруг него, раскинувшись по планете, мысли Болди сплелись в гигантскую сложную паутину, возможно, последнюю и самую мощную структуру, какую когда-либо выстроит человечество. Они затянули его в самую середину и сделали одним целым с ними. Не было никаких барьеров. Они не осуждали. Они понимали, они все, и он был частью их в теплом высшем единстве, служившем источником достаточной силы и смелости, чтобы встретить любой ответ, который могло дать человечество. Может быть, это был последний раз, когда люди могли соединиться таким образом. Погром может продолжиться, пока не умрет последний Болди. Но до тех пор ни один Болди не будет жить или умирать в одиночестве.

И так они ждали вместе ответ, который должен был дать человек.

ШЕСТЬ

Вертолет приземлился. Ко мне бежали люди. Они незнакомы мне. Я не могу прочитать их мысли. Я не могу ясно их увидеть; все мутнеет, сливаясь в волнующуюся рябь теней.

Что-то соскальзывает мне на шею. Что-то прижимается к моему затылку.

Индуктор.

Человек опускается на колени рядом со мной. Врач. В его руках шприц.

Укол потом. сначала Индуктор. Ведь ни один из нас не должен умирать в одиночестве. Или мы Болди, или мы носим Индуктор, сделавший всех людей телепатами.

Индуктор начинает действовать.

Я хотел было спросить врача, буду ли я жить, но теперь я понимаю, что это неважно. Я знаю это, ведь тепло и жизнь возвращаются во Вселенную, и я больше не одинок. Важно лишь то, что мой разум, ч сам, более не отрезан от всего и не ущербен, мой разум расширяется, соединяется с моим народом, со всей жизнью по мере того, как я поднимаюсь из этой одинокой могилы, в которой лежал, и я…

Мы…

Мы одно целое. Мы один человек. Долгая, долгая война кончилась, и ответ был дан. Мечта очистилась, и пламя сердца под надежной охраной.

Теперь оно никогда не погаснет, пока не умрет последний человек.

Ночная битва

В полумиле под поверхностью неглубокого венерианского моря стоит на дне черный купол из империума, он накрывает Монтану. Под ним идет карнавал: монтанцы празднуют четырехсотую годовщину высадки землян на Венеру. Под куполом ярко, разноцветно и весело. Мужчины и женщины в масках, целофлексе и шелке бродят по широким улицам, смеются, пьют крепкое венерианское вино. Дно моря и гидропонные бассейны перед праздником очистили от деликатесов, чтобы украсить столы благороднорожденных.

Сквозь карнавал скользят мрачные тени мужчин, по ним сразу видно, что они служат в Свободных Отрядах.

Нарядная одежда не может скрыть это: кровь и годы войны наложили на этих людей неизгладимую печать. Под масками домино у них жесткие и суровые лица. Загар тоже отличает солдат от жителей подводных Куполов: ультрафиолетовые лучи легко проникают под облачный покров Венеры. Они - неприятное добавление к карнавалу; их уважают, но не любят. Они - Свободные Солдаты...

Все это происходит девять веков назад, под поверхностью Моря Мелей, чуть севернее экватора. Вся облачная планета усеяна подводными Куполами, и жизнь ее не изобилует разнообразием.

Уже давно исчезли Свободные Отряды, континенты планеты покорены, войн нет. Но тогда, вс времена перемен и яростного соперничества шли почти непрерывные войны. Купола боролись друг с другом, и каждый прилагал максимум усилий, чтобы выбить у другого ядовитые зубы, лишив его запасов кориума главного источника силы в те дни. Студентам, занимающимся этим периодом, очень нравится изучать легенды, отыскивая в них общественные и геополитические тенденции.

Хорошо известно, что лишь один фактор уберег Купола от взаимного уничтожения. Это было джентльменское соглашение, определяющее, что война - дело солдат. Оно позволило подводным городам развивать науку и культуру. Подобный компромисс, - вероятно, неизбежный - привел к появлению Свободных Отрядов - странствующих групп высококвалифицированных наемников, к которым обращались, когда какой-то Купол атаковали или он сам хотел напасть на другой.

Ал Таурн в своем знаменитом "Кольце Венеры" излагает эту сагу символическими легендами. Многие источники увековечили чистую правду, которая, к несчастью, слишком часто бывает жестокой. Однако мы, как правило, не вспоминаем, что обязаны современным высоким уровнем культуры именно Свободным Солдатам.

Именно благодаря им война не вытеснила мирную общественную и научную работу, она была узкоспециализирована, а развитие техники привело к тому, что человеческая сила уже не имела особого значения. Отряды Свободных Солдат насчитывали по несколько тысяч человек или чуть больше.

Отрезанные от нормальной жизни в Куполах, солдаты вели странную одинокую жизнь. Их заранее обрекали на гибель, но они были необходимы, как допотопные животные, из которых в конце концов возник гомо сапиенс. Без этих солдат Купола втянулись бы в тотальную войну и конец был бы для всех один.

Свободные Солдаты - жестокие, рыцарственные и неукротимые, служащие богу войны так рьяно, что в конце концов его же и уничтожили - продирались сквозь страницы истории, а за ними в туманном воздухе Венеры плыло знамя Марса. Обреченные на гибель, как тиранозавры, они так же яростно сражались, и в конце концов канули в вечность.

Стоит, однако, взглянуть на место, которое они занимали в Морскую Эру. Благодаря им цивилизация достигла и значительно превзошла уровень, до которого некогда развилась на Земле.

Свободные Солдаты занимают важное место и в межпланетной литературе. Впрочем, сейчас они уже перешли в легенды, поскольку были воинами, а войны исчезли сразу после Объединения. Однако, по духу они ближе нам, чем люди Куполов.

Эта история, опирающаяся и на легенды, и на факты, рассказывает о типичном солдате того времени. Впрочем, возможно, что его просто выдумали...

1

Брайан Скотт выпил обжигающий уисквеплюс и обвел взглядом прокуренную таверну. Это был сильный, плечистый мужчина с каштановыми волосами, чуть припорошенными сединой, и подбородком, чуть попорченным старым шрамом. Ему было за тридцать, выглядел он ветераном - собственно, ветераном он и был. Ему хватало здравого смысла, чтобы носить скромную одежду из целофлекса, а не крикливые шелка и радужные ткани, от которых рябит в глазах.

Снаружи, за прозрачными стенами, веселая толпа фланировала по движущимся Дорогам, но в таверне царила тишина, и слышен был только голос арфиста, он пел старую балладу. Наконец песня кончилась. Раздались жидкие хлопки, а потом из динамиков под потолком полилась оглушительная мелодия. Настроение тотчас переменилось. Мужчины и женщины в ложах и возле бара засмеялись, оживленно заговорили. Пары начали танцевать.

Стройная загорелая девушка с черными блестящими кудрями, рассыпанными по плечам, сидевшая рядом с Брайаном, вопросительно взглянула на него.

- Пойдем, Брайан?

Скотт вымученно улыбнулся.

- Пожалуй, Джина.

Он встал и она грациозно скользнула в его объятия.

Брайан танцевал не очень хорошо, но недостаток умения возмещал тем, что подлаживался под девушку. Джина подняла к нему лицо с высокими скулами и ярко-пурпурными губами.

- Забудь о Бинне. Он просто старается тебя завести.

Скотт глянул в сторону дальней ложи, там две девушки сидели в обществе мужчины, лейтенанта Фредерика Бинне из Отряда Дуне. Это был высокий костлявый человек со злым лицом, его правильные черты то и дело кривила саркастическая усмешка, а темные глаза колко поблескива ли из-под кустистых бровей. Он как раз показывал пальцем на танцующую пару.

- Знаю, - сказал Скотт. - И это неплохо ему удается. Ну и черт с ним! Я теперь капитан, а он так и остался лейтенантом. Ему не повезло. В следующий раз он будет выполнять приказ, не станет ломать строй, пытаясь атаковать нахрапом.

- Так как же было на самом деле? - спросила Джина. - Об этом так много толкуют...

- Как всегда. Бинне давно ненавидит меня... впрочем, взаимно. Мы с самого начала на дух не переносим друг друга. Каждый раз, когда меня повышали, он локти кусал с досады. Если честно, он служит дольше меня и заслуживает продвижения в первую очередь, но корчит из себя большого умника, причем в самые неподходящие моменты.

- И много пьет, - добавила Джина.

- Это пусть. Мы уже три месяца в Куполе Монтана, и ребят замучило безделье. И такое вот отношение тоже. - Скотт кивнул в сторону двери, где сержант препирался с хозяином. Нижним чинам, видите ли, вход запрещен. Черт бы их всех побрал!

Из-за шума они не могли слышать спора, но смысл его не вызывал сомнений. Наконец солдат плюнул на пол, выругался и ушел. Какой-то толстяк в пурпурных шелках одобрительно заметил: "Хоть здесь отдохнуть от солдафонов!"

Лейтенант Бинне встал и подошел к ложе толстяка.

Руки его едва заметно дрожали.

"Плевать на этого штатского, - подумал Скотт. - Пойдет только на пользу, если Бинне расквасит ему морду".

Похоже, дело шло к тому - толстяк сидел с девушкой и вовсе не собирался отступать. Бинне явно говорил ему что-то оскорбительное.

Вспомогательный динамик выбросил из себя несколько быстрых слов, потерявшихся в общем гомоне. Однако тренированное ухо Скотта ухватило смысл. Он кивнул Джине, многозначительно причмокнул и сказал:

- Вот так-то.

Девушка тоже услышала и оппстила его. Капитан нa правился к ложе толстяка как paз в тот момент, когда началась драка. Штатский, красный как индюк, ударил внезапно, случайно попав по скуле Бинне. Лейтенант, неприятно улыбаясь, отступил на шаг и сжал кулаки. Скотт схватил его за плечо.

- Спокойно, лейтенант.

Бинне в ярости повернулся к нему.

- Не лезь не в свое дело. Дай мне...

Толстяк заметил, что его противник отвлекся, почувствовал прилив отваги и набросился на лейтенанта. Скотт заслонил Бинне и наотмашь ударил штатского по лицу, одновременно сильно толкнув. Толстяк повалился на свой столик, а когда поднялся, увидел в руке Скотта оружие.

- Займитесь лучше вязанием, - сухо посоветовал ему капитан.

Толстяк облизал разбитые губы, помешкал, ко все-таки сел, бормоча что-то о чертовых сукиных детях - Свободных Солдатах.

Бинне старался высвободиться и был уже готов ударить капитана. Скотт спрятал оружие в кобуру.

- Приказ, - сказал он, кивнув на динамик. - Слышал?

"...мобилизация. Людям Дуне собраться в штабе. Капитану Скотту явиться в Администрацию. Срочная мобилизация..."

- Ясно, - процедил Бинне, все еще взбешенный. - О'кей, я понял. Но на эту гниду мне хватит пары минут.

- Ты забыл, что такое срочная мобилизация? - повысил голос Скотт. - Может, придется сразу выступать. Это приказ, лейтенант.

Бинне с видимым разочарованием козырнул и ушел, а Скотт направился к своей ложе. Джина взяла перчатки и сумочку, быстро подкрасила губы.

- Я буду дома, Брайан, - сказала она совершенно спокойно. - Удачи.

Он быстро поцеловал ее, чувствуя нарастающее возбуждение в предчувствии близкого боя. Джина понимала его. Улыбнувшись, она легонько погладила его по голове, встала, и они бок о бок вышли в веселый хаос Дорог.

Душистый ветерок коснулся лица Скотта, и он скривился. Во время карнавалов Купола становились для Свободных Солдат еще менее приятны, чем обычно. Они еше мучительнее ощущали пропасть, что отделяла их от жителей подводных городов. Скотт проложил себе дорог, сквозь толпу, таща Джину к скоростному центральному полотну. Они нашли себе сидячие места.

На развилке в форме клеверного листа Скотт покинул девушку и направился в сторону Администрации - группы высоких зданий в центре города, где располагались основные технические и политические департаменты. Только лаборатории находились в пригородах, ближе к основанию Купола, Примерно в миле от города стояло несколько маленьких исследовательских куполов, но там проводили только самые опасные эксперименты. Взглянув вверх, Скотт вспомнил катастрофу, превратившую науку в подобие масонской ложи. Над центральной площадью висел свободный от пут гравитации глобус Земли, полуприкрытый черным пластиковым саваном. В каждом Куполе была такая же вечная памятка об утраченной родной планете.

Взгляд Скотта последовал еще дальше, к куполу, словно мог пройти сквозь империум, полмили воды и облачный покров к висящей в пространстве белой звезде, светимостью в четыре раза меньше Солнца. Это все, что осталось от Земли после того, как два столетия назад ученые расщепили атом. Катастрофа ширилась, как пожар, перепахивая континенты, сравнивая горы с равнинами. В библиотеках хранились видеозаписи этого апокалипсиса. Возникла религиозная секта - Люди Нового Суда призывавшая к полному уничтожению науки. И по сей день кое-где существовали последователи этого учения. Однако, когда техники, объединившись, раз и навсегда запретили эксперименты с атомной энергией и постановили, что ее применение должно караться смертью, секта почти полностью утратила свое влияние. Техники никого не принимали в свое сообщество без обязательной "Клятвы Минервы".

"...работать на благо людей... предпринимая все возможные предосторожности... получать у властей разрешение на проведение рискованных экспериментов, представляющих опасность для человечества... никогда не забывать оказанного мне доверия и всегда помнить о смерти родной планеты, вызванной неправильным использованием знания..."

Земля. На взгляд Скотта это был странный мир. Например, там был солнечный свет, не профильтрованный сквозь облачный покров. На Земле оставалось совсем немного неизученных районов, а здесь, на Венере, где еще не освоили континенты, было одно сплошное пограничье.

В Куполах властвовала высокоспециализированная общественная культура, а на поверхности царил первобытный лес, там только Свободные Солдаты держали свои Крепости и флот. Флот служил для сражений, а в Крепостях жили техники, поставлявшие новейшие средства для ведения войны. В Куполах терпели визиты Свободных Отрядов, но не давали им места для штаб-квартир - настолько сильна была неприязнь, настолько глубока была в сознании штатских пропасть между войной и мирным развитием цивилизации.

Движущаяся дорога под ногами Скотта превратилась в лестницу и подняла его к зданию Администрации. Скотт перешел на другую Дорогу - та доставила его к лифту - и спустя несколько он минут уже стоял перед портьерой с портретом Дэна Кросби, президента Купола Монтана.

- Входите, капитан, - донессч голос Кросби, и Скотт, пройдя за портьеру, оказался в небольшой комнате. Стены здесь были покрыты фресками, а большое окне открывало вид на город. Кросби сидел за столом. "Он похож на старого потасканного клерка из романа Диккенса", - подумалось Скотту, На деле же, Кросби был одним из крупнейших социополитиков Венеры.

Цинк Рис, командир Свободного Отряда Дуне, сидел в кресле, являя собой полную противоположность Кросби.

Казалось, вся влага из тела Риса испарилась под лучами ультрафиолета много лет назад, оставив мумию из коричневой кожи и мышц. В этом человеке не было ни следа мягкости, его улыбка больше походила на гримасу, а мускулы под смуглой кожей - на тросы.

Скотт козырнул, и Рис жестом разрешил ему сесть.

Тлеющий в глазах цинка жар говорил о многом - орел упивался запахом крови. Кросби почувствовал это, и на его бледном лице появилась саркастическая улыбка.

- Каждый должен выполнять свою работу, - с иронией сказал он. - Думаю, после такого долгого отпуска я стал бы никуда не годен. Но на этот раз, цинк Рис, вас ждет серьезная битва.

Мускулы Скотта автоматически напряглись. Рис взглянул на него.

- Атакует Купол Вирджиния. Они наняли Морских Дьяволов, отряд Флинна.

Воцарилась тишина. Обоим Свободным Солдатам не терпелось обсудить предстоящую операцию, но они не хотел и начинать этот разговор в присутствии штатского, даже если это сам президент Купола Монтана. Кросби встал.

- Значит, с деньгами вопрос решен!

- Да, - подтвердил Рис. - Думаю, битва произойдет через несколько дней. Вероятно, вблизи Венерианской Впадины.

- Хорошо. Надеюсь, вы позволите мне выйти на несколько минут! Я буду... - Не закончив фразы, он откинул портьеру и вышел.

Рис угостил Скотта сигаретой.

- Капитан, что вы что-нибудь знаете о Морских Дьяволах?

- Знаю, что одни мы не справимся.

- Верно. У нас не хватает ни людей, ни вооружения. А Морские Дьяволы недавно объединились с Легионом О'Брайена, когда сам О'Брайен погиб в полярной авантюре. Это сильный отряд, очень сильный. К тому же у них есть неприятная особенность - они предпочитают атаковать подводными лодками. Думаю, придется использовать план "Аш-семь".

Скотт зажмурился, мысленно перелистывая картотеку.

Каждый отряд Свободных Солдат имел постоянно обновляемые планы боевых действий применительно к другим отрядам. Их уточняли, когда происходили перегруппировки, когда военные единицы объединялись и расклад сил менялся в пользу той или иной стороны. Планы были настолько детальны, что их можно было реализовать в любой момент. План "Аш-семь", насколько помнил Скотт, предполагал использование услуг Банды - небольшого, но отлично организованного отряда Свободных Солдат под командой цинка Тома Мендеса.

- Хорошо, - сказал Скотт. - Мы можем их нанять.

- Пожалуй. Цена еще не определена. Я связывался с ними по видеофону на тайном канале, но они уходят от прямого ответа. Мендес будет тянуть до последней минуты, чтобы продиктовать свои условия.

- Чего они хотят?

- Пятьдесят тысяч наличными и пятьдесят процентов добычи.

- По-моему, хватит и тридцати.

Рис кивнул и добавил:

- Я предложил ему тридцать пять. Я думаю послать тебя в их Крепость с неограниченными полномочиями. Конечно, можно обратиться и к другому отряду, но у Мендеса отличные суда с подводными детекторами, они лучше всего подходят против Морских Дьяволов. Может, мы еще договоримся по видсофону, но если нет, тебе придется поехать к Мендесу и попытаться сбить цену раза в два.

Скотт потер старый шрам на подбородке.

- А тем временем лейтенант Бинне будет отвечать за мобилизацию. Когда...

- Я связался с нашей Крепостью. Воздушные транспортники уже в пути.

- Это будет неплохая битва, - ответил Скотт, и взгляды мужчин встретились.

Рис тихо засмеялся.

- И неплохая добыча. У Купола Вирджиния много кориума... не знаю сколько именно, но много,

- Чем на сей раз вызвано нападение?

- Думаю, все как всегда, - равнодушно ответил Рис. - Имперские замашки. Кто-то из Купола Вирджиния разработал новый план овладения остальными крепостями. Все как всегда.

Когда портьера отошла в сторону, они встали, приветствуя президента Кросби, какого-то мужчину и девушку.

Мужчина выглядел молодо, жгучие лучи еше не превратили его лицо в окаменевшую маску. Девушка была так прелестна, что даже напоминала пластиковую куклу. Волосы ее были модно острижены, а глаза, как обратил внимание Скотт, были ярко-зелеными. Красота ее была необычна - девушка очаровывала с первого взгляда.

- Моя племянница Илен Кэн, - сказал Кросби, - и племянник Норман Кэн.

Потом он представил офицеров, и все заняли свои места.

- Может, выпьем чего-нибудь? - предложила Илен. - Здесь у вас все официально до тошноты. Кроме того, война еще не началась.

Кросби покачал головой.

- Никто тебя сюда силком не тащил. Не пытайся превратить совещание в вечеринку, у нас мало времени.

- Ладно, - буркнула Илей. - Я могу подождать. - Она с откровенным интересом разглядывала Скотта.

- Я хотел бы вступить в Свободный Отряд Дуне, - вставил Норман Кэн. - Заявление я уже подал, но сейчас, когда вот-вот начнется война, мне бы очень не хотелось ждать, пока его рассмотрят. Поэтому...

Кросби взглянул на Риса.

- Я поддерживаю его просьбу, хотя решение, конечно, за вами. Мой племянник не такой, как все: он романтик и никогда не любил жизнь в Куполе. Современную войну не могут выиграть романтичные дикари, гоняющиеся за безнадежными иллюзиями. Современный солдат - это тактик, который умеет думать и объединять все свои силы в одно целое, и к тому же дисциплинированный. Если ты вступишь в наш Отряд, придется забыть все, чему ты научился у Старлинга.

- Так вы меня берете?

- Боюсь, это не совсем разумно. Сначала ты должен пройти обучение.

- Но у меня есть опыт...

- Вы окажете мне личное одолжение, цинк Рис, - сказал Кросби, - если согласитесь принять его. Paз уж мой племянник хочет стать солдатом, я охотнее всего отдал бы его в Отряд Дуне.

Рис пожал плечами.

- Что ж, хорошо, Капитан Скотт распорядится насчет тебя, Кэн. И помни: главное у нас - дисциплина.

Парень с трудом сдержал радостную улыбку.

- Спасибо!

- Капитан, - добавил Рис.

Скот встал, кивнул Кэну, и они вместе вышли. В приемной стоял видеофон, и Скотт вызвал временный штаб Дуне в Куполе Монтана. Оператор, принявший вызов, вопросительно смотрел на него с экрана.

- Говорит капитан Скотт. У нас пополнение.

- Да, капитан. Готов фиксировать.

Скотт подтолкнул Кена вперед и приказал:

- Сделай снимок этого человека, он отправляется прямо в штаб. Имя - Норман, фамилия - Кен. Внеси его в список без обучения, это личный приказ цинка Риса.

- Принято, капитан.

Скотт выключил аппарат. Кен никак не мог справится с улыбкой.

- Готово, - буркнул капитан с ноткой симпатии в голосе. Все улажено. Какая у тебя специальность?

- Водолеты, капитан.

- Хорошо. И еще одно: не забывай, что сказал цинк Рис. Дисциплина чертовски важна, а ты, врзможно, еще не до конца понял это. Сейчас идет не война плаща и кинжала, не кавалерийская атака. Увлекательные приключения ушли в прошлое вместе с крестоносцами. Выполняй приказы, и у тебя не будет неприятностей. Удачи тебе.

- Спасибо, капитан. - Кен козырнул и ушел, широко шагая и раскачиваясь на ходу. Скотт усмехнулся. От этого парень быстро отучится.

Женский голос, раздавшийся совсем рядом, заставил его резко повернуться. Рядом стояла Илен Кен, стройная и прелестная в своем наряде из целофлекса.

- Оказывается, вы достаточно человечны, капитан. - заметила она. - Я слышала, что вы говорили Норману.

Скотт пожал плечами.

- Я сказал это для его пользы и для блага Отряда. Даже один безрассудный солдат может причинить массу неприятностей, мисс Кэн.

- Я завидую Норману, - ответила она. - Вы ведете восхитительную жизнь, и мне бы тоже хотелось так пожить... немного. Я - один из тех отходов цивилизации, которые совсем уж ни на что не годны. По этой причине один свой талант я довела до совершенства.

- Какой?

- Думаю, это можно назвать гедонизмом. Я наслаждаюсь жизнью, скучать почти не приходится, но именно сейчас я скучаю. Мне нужно поговорить с вами, капитан.

- Слушаю, - сказал Скотт.

Илен Кэн скривилась.

- Я не то имею в виду. Я хотела бы поглубже проникнуть в вашу душу, но безболезненно. Скажем, ужин и танцы... это реально?

- Сейчас нет времени, - ответил Скотт. - В любой момент мы можем получить приказ...

Он сам не знал, хочет ли пойти с этой девушкой, хотя она его заинтересовала. Илен представляла собой самую интересную часть неизвестного ему мира, а все прочее его совершенно не трогало. Геополитика или наука, не связанная с армией, ничего не говорили Скотту, были слишком чужды для него. Однако все люди соприкасаются в одной точке - удовольствии, СКОТУ еще мог понять развлечения подводного общества, но их работа и обычаи были для него совершенно чужды.

Портьера откинулась, вошел цинк Рис, прищурился.

- Мне нужно кое-что вам передать, капитан, - объявил он.

Скотт понял значение этих слов: прошли предварительные переговоры с цинком Мендесом. Он кивнул головой.

- Слушаюсь. Мне явиться в штаб?

Суровое лицо Риса как будто расслабилось, когда он взглянул на Илен, а потом на Скотта.

- До рассвета можешь быть свободен. До тех пор ты мне не нужен, но в шесть утра явись в штаб. Само собой, у тебя есть личные дела.

- Понял, цинк, - Скотт проводил Риса взглядом. Конечно, он имел в виду Илен, но она этого не знала.

- Ну как? - спросила она. - Я отвергнута? Могли бы хоть угостить меня коктейлем.

Времени впереди было много.

- С удовольствием, - ответил Скотт.

Илен протянула ему руку, и они спустились в лифте на нижний уровень.

Когда они встали на одну из Дорог, Илен повернула голову и перехватила взгляд Скотта.

- Я кое-что забыла, капитан. Ведь вы могли условиться с кем-нибудь заранее, а я даже...

- Я ничего не планировал, - ответил он. - Ничего существенного.

И это была правда. Поняв ее, он почувствовал благодарность к Джине. Связь с ней была довольно своеобразной и самой разумной при его профессии. Это называли свободным супружеством. Джина была ему не женой и не любовницей, а чем-то средним. Свободные Солдаты не имели привычки к семейной жизни. В Куполах они были гостями, а в своих крепостях - солдатами. Взять женщину в крепость - все равно, что оставить корабль на линии огня. Вот почему женщины Свободных Солдат жили в Куполах, перебираясь из одного в другой следом за своими мужчинами, а поскольку над солдатами всегда висела тень смерти, связь эта была достаточно свободной. Джина и Скотт жили в свободном супружестве пять лет, никогда не ставя друг другу никаких условий. Никто не ждал верности от Свободного Солдата. Они подчинялись железной дисциплине, а когда расслаблялись в периоды мира, маятник отклонялся в обратную сторону.

Для Скотта Илен была ключом, который мог бы открыть ему двери Купола - двери, ведущие в мир, к которому он не принадлежал и которого не мог до конца понять.

2

Скотт обнаружил такие изыски, о которых даже не подозревал. Илен, страстная гедонистка, посвящала свою жизнь именно таким тонкостям, они составляли смысл всех ее действий. Например, вот такая мелочь: чтобы придать особый вкус крепкому коктейлю "Лунный Цветок", нужно процеживать его через насыщенный лимонным соком кусочек сахара, зажатый между зубами. Скотт всю жизнь предпочитал уисквеплюс, и как каждому солдату, ему не нравилось то, что он называл гидропонными напитками. Однако коктейли Илен, действовали но менее успешно, чем терпкий, жгучий, янтарный уисквегопос. В эту ночь она научила его таким тонкостям, как паузы между глотками, чтобы вдохнуть газа счастья, как объединение чувственного возбуждения с психическим при помощи аттракционов луна-парка. Все это могла знать только девушка вроде Илен. Но она не была типичной обитательницей Купола. По ее словам, она была отростком, случайным и бесполезным цветком на большой виноградной лозе, тянувшейся вверх многими побегами - учеными, техниками и социополитиками. Илен, как и Скотт, была по-своему обречена на гибель. Подводные жители служили Минерве, Скотт - Марсу, а Илен - Афродите, не только как богине любви, но и как покровительнице искусства и наслаждения.

Между Скоттом и Илен была такая же разница, как между Вагнером и Штраусом, как между гремящим аккордом и переливчатым арпеджио. В обоих сквозила приглушенная горько-сладкая печаль, на которую сами они редко обращали внимание. Их объединяло чувство какой-то безнадежности.

Во время карнавала ни Илен, ни Скотт не надевали масок. Лица их были как бы масками сами по себе. Оба развили в себе сдержанность, хотя каждый своим способом. Сжатые губы Скотта сохраняли свое сильное выражение, даже когда он улыбался. А Илен улыбалась так часто, что это не имело никакого значения.

Далеко за полночь они сидели на Олимпе, и стены вокруг них словно бы исчезли. Быстро гонимые волны серых, слегка подсвеченных туч хаотично проплывали мимо, приглушенные воем искусственного ветра. Они были одни, словно древние боги.

"Земля же была безвидна и пуста, и дух божий носился над водою..." * Вне этого помещения не было ни людей, ни мира; здесь автоматически менялись ценности, а психические тормоза теряли смысл и цель.

Скотт лег поудобнее на полупрозрачном кресле, похожем на облако. Илен поднесла к его ноздрям баллончик с газом счастья, но капитан покачал головой.

- Не сейчас, Илен...

Она выпустила баллончик, и он покатился по полу.

- Я тоже не хочу. Излишек вызывает пресыщение, Брайан. Всегда должно оставаться что-то непознанное, такое, что можно попробовать в следующий раз. У тебя это есть, у меня нет.

- Каким это чудом?

- Удовольствия... тут есть некие пределы человеческой выносливости. Со временем я выработала в себе психическую и физическую устойчивость ко всему. Если же говорить о тебе, то твое приключение всегда последнее - ты не знаешь, когда придет смерть, не можешь ее предвидеть. Планировать наперед скучно, ценны только неожиданности.

Скотт покачал головой.

- Смерть тоже не интересна - она разом зачеркивает все и вся. Или же... - он заколебался, подыскивая слова. - В этой жизни ты можешь планировать, можешь вырабатывать ценности, поскольку они опираются на некие основы. Скажем, на арифметику. А смерть - это переход к иным ценностям, совершенно неведомым. Законы арифметики неприменимы к геометрии.

- Думаешь, у смерти есть свои правила?

- Возможно, это полное отсутствие правил, Илен. Человек живет, зная, что жизнь подчинена смерти... на этом

* Ветхий Завет. Книга Бытие, гл. 1, ст. 2.

стоит цивилизация. Потому-то цивилизация опирается на целую расу, а не на единицу. Общественный инстинкт.

Она серьезно смотрела ча него.

- Вот уж не думала, что Свобобный солдат может стать философом.

Скотт закрыл глаза и расслабился.

- В Куполах ничего не знают о Свободных Солдатах. И не хотят знать. А мы - люди. Вполне интеллигентные люди. Наши техники так же искусны, как ученые Куполов.

- Но работают на войну.

- Война неизбежна, - заметил Скотт. - По крайней мере, сейчас.

- Ты мог бы рассказать, как вляпался во все это?

Он рассмеялся.

- О, тут нет никаких страшных тайн. Я вовсе не беглый убийца. Родился в Куполе Австралия. Отец был техником, зато дед - солдатом. Думаю, это у меня в крови. Я перепробовал много занятий и профессий, и все без толку. Мне хотелось чего-то такого... черт возьми, сам не знаю, чего. Такого, что захватывает тебя всего, без остатка, как сражение. Это почти религия. Скажем, сектанты - Люди Нового Суда - явные фанатики, но для них религия - единственная ценность.

- Это бородатые, грязные и не совсем нормальные люди.

- Потому что их религия основана на ложных предпосылках. Есть и другие религии, стоящие на иных принципах, но для меня любая религия была бы слишком пресной.

Илен внимательно смотрела на его суровое лицо.

- Ты предпочел бы орден меченосцев? Или скажем, Мальтийских Рыцарей, сражающихся с сарацинами?

- Пожалуй. У меня не было никакой системы ценностей. Кроме того, я солдат.

- А какое значение имеют для тебя Свободные Отряды?

Скотт открыл глаза, улыбнулся девушке и вдруг сделался похожим на мальчишку.

- В сущности, небольшое. Они действуют на чувства. Если подумать, поймешь, что это просто липа, такой же вздор как Люди Нового Суда. Войны - пережиток прошлого. У нас нет никакой настоящей цели. Думаю, большинство из нас понимают, что у Свободных Отрядов нет будущего. Через пару сотен лет...

- И все же ты остаешься с ними. Почему? Ведь не из-за денег же?

- Нет... Это как наркотик. Вспомни древних викингов с их безумной храбростью. Мы им сродни. Для людей из Крепостей их Отрад - это отец, мать, ребенок и Господь всемогущий. Он сражается с другими Свободными Отрядами, но ненависти к ним не испытывает: ведь все они служат одному божку на глиняных ногах. Каждая победа, равно как и поражение, приближает общий конец. Мы сражаемся, чтобы защитить культуру, которая в результате откажется от нас. Куполам - когда они наконец объединятся - не нужны будут вооруженные силы. И я вижу в этом некую закономерность. Будь войны неотъемлемой частью цивилизации, каждый Купол держал бы свою армию. Но они изолируются от нас; мы для них - неизбежное зло. Если бы можно было покончить с войной прямо сейчас! - Скотт непроизвольно стиснул кулаки. - Так много мужчин нашли бы свое счастье в Куполах. Но пока будут существовать Свободные Отряды, будут и добровольцы.

Илен пила коктейль, глядя на серый хаос туч, волнами проплывающих мимо. В приглушенном мерцающем свете лицо Скотта походило на черную глыбу со светлыми пятнышками, мерцающими в его глазах. Она осторожно коснулась его руки.

- Ты солдат, Брайан, и не сможешь измениться.

Скотт горько улыбнулся.

- Конечно, нет, мисс Илен Кэн! Или ты думаешь, что война - это только нажимать на курок? Я армейский стратег, и это потребовало от меня десяти лет зубрежки, причем куда более напряженной, чем в Техническом Институте Купола. Я должен знать о войне все, начиная с траектории снаряда и кончая психологией толпы. Это самая крупная ветвь науки, известная в Системе. И самая бесполезная, поскольку война умрет, самое большое, через пару веков. Илен, ты никогда не видела Крепости Свободных Солдат. Там процветает наука, настоящая наука, хотя она и направлена исключительно на военные цели. У нас есть собственные психологи и инженеры, они рассчитывают все - от артиллерии до коэффициента трения на водолетах. У нас есть литейные заводы и мельницы. Каждая Крепость - это город, созданный для войны, подобно тому, как Купола созданы для технического прогресса.

- Это так сложно?

- Исключительно сложно и совершенно безнадежно. Многие из нас понимают это. Да, мы сражаемся, потому что уже не можем без этого. Мы обожаем наши Отряды и живем только во время войны, а это ущербная жизнь. В Куполах жизнь значительно полнее. У вас есть работа и и развлечения, созданные специально для вас. А нам они не подходят.

- Для меня тоже, - заметил Илен. - Всегда ведь бывают неприспособленные. У тебя же есть raison d'etre * - ты солдат. А я не могу вести жизнь, состоящую из одних удовольствий, но другого выхода у меня нет.

Пальцы Скотта сжали ее ладонь.

- Ты, по крайней мере, продукт цивилизации, а я стою вне ее.

- С тобою, Брайан, все могло бы стать лучше. На минуту. Сомневаюсь, что дольше.

- Да, могло бы.

- Это теперь ты думаешь так. Наверное, удасно чувствовать себя тенью.

- Конечно.

- Я хочу быть с тобой, Брайан, - сказала Илен, повернув к нему лицо. Хочу, чтобы ты остался здесь. Мне нужна твоя сила, а я могу научить тебя, как лучше прожить такую жизнь, как в нее войти. Показать, что такое настоящий гедонизм. Ты мог бы составить мне компанию.

Скотт молчат и Илен некоторое время вглядывалась в него.

- Неужели война так много значит для тебя? - спросила она наконец.

- Нет, - ответил он. - Вовсе нет. Это как воздушный шарик: ты знаешь, что внутри он пуст. "Часть отряда!" - Он рассмеялся. - Вообще-то, я не испытываю колебаний, я слишком сам по себе. Общество не может базироваться на обреченных фантазиях. Я думаю, что главное - это мужчины и женщины, и просто ничего больше.

- Мужчины и женщины или человечество?

- Нет, не человечество, - неожиданно резко сказал он. Пусть человечество катится к дьяволу - оно не сделало для меня ничего хорошего. Я могу приспособиться к новому образу жизни, не обязательно к гедонизму. Я - специалист во многих областях и смогу найти работу в Куполе Монтана.

- Как хочешь. Я никогда не пробовала. Наверное, я фаталистка. А... что будет с нами, Брайан?

* Raison d'etre (фр.) - смысл существования.

- Вернешься? - переспросила Илен. - Но почему бы тебе не остаться прямо сейчас?

- Наверное, потому, что я полный идиот. Я нужен цинку Рису.

- Рису или Отряду?

Скотт хитро улыбнулся.

- Нет, не Отряду. Просто у меня есть дело, которое нужно сделать. Я много лет был рабом, делал вид, что для меня важен явный вздор, знал, что поклоняюсь соломенному снопу... Нет, я хочу жить как ты, такой жизнью, о которой прежде ничего не знал. Я вернусь, Илен. Это серьезнее, чем любовь. По отдельности мы лишь половинки, а вместе можем составить целое.

Она молча смотрела на Скотта. Он наклонился и поцеловал ее.

На рассвете он вернулся домой. Джина уже упаковала его вещи и теперь спала, разметав темные волосы по подушке. Скотт не стал будить ее. Он тихо побрился, принял душ и оделся. Город был похож на чашу, до краев заполненную неподвижностью и ожиданием.

Когда он вышел из ванной, застегивая форменку, стол был уже раздвинут, и перед ним стояли два стула. Вошла Джина в широком халате, поставила чашки и налила кофе.

- Доброе утро, солдат, - сказала она. - Найдешь время на завтрак?

- Угу. - Скотт, слегка поколебавшись, поцеловал ее.

До этой минуты разрыв с Джиной казался ему простым делом. Она не будет протестовать. В конце концов, это главное в свободном супружестве. И все же...

Она села в кресло и распечатала пачку сигарет.

- Устал?

- Нет. Я накачался витаминами и чувствую себя вполне хорошо. - В большинстве баров имелись освежающие кабинеты, где можно было снять эффект слишком большого количества возбуждающих веществ, и Скотт чувствовал себя по-настоящему хорошо. Он задумался, как сказать Джине об Илен, но она избавила его от этих забот.

- Если это девушка, Брайан, то не беспокойся. Нет смысла принимать решение, пока не кончилась война. Она долго продлится?

- Нет. Думаю, неделю или около того. Ты же знаешь - одно сражение может все решить. Эта девушка...

- Надеюсь, не из Купола?

- Из Купола.

Джина удивленно вытаращилась на него,

- Ты спятил...

- Я как раз хотел объяснить, - нетерпеливо ответил Скотт, - дело не только в ней. Мне осточертел Отряд Дуне, и я хочу покончить с этим.

- Таким вот образом?!

- Да, таким вот образом.

Джина покачала головой.

- Женщины Куполов слабы.

- Так и должно быть, ведь их мужчины не солдаты.

- Делай, как знаешь. Я буду ждать твоего возвращения. Понимаешь, Брайан, мы были вместе пять лет и хорошо приспособились друг к другу. И дело не в философии или психологии, тут все гораздо сложнее. Мы - это мы. Как мужчина и женщина, мы можем неплохо жить и дальше. А есть ведь еще и любовь. Эти чувства важнее того, что маячит где-то в перспективе. Тебя могут волновать будущие радости, но ты не можешь их переживать.

Скотт пожал плечами.

- Скажем так: я начал забывать о планах на будущее и сосредоточился на Брайане Скотте.

- Еще кофе?.. Я пять лет езжу за тобой от Купола к Куполу, и каждый раз, когда ты идешь на войну, жду и гадаю,, вернешься ли ты. Я просто частица твоей жизни. Иногда мне казалось, что самая важная. Солдата в тебе семьдесят пять процентов, я - остальные двадцать пять. Я считала, что тебе нужны эти двадцать пять процентов, по-настоящему нужны. Ты можешь найти себе другую женщину, но и она потребует для себя эти двадцать пять процентов.

Скотт ничего не ответил. Джина выдохнула дым.

- О'кей, Брайан. Я подожду.

- Дело здесь не только в той девушке, Случайно она подходит к модели, которая мне нужна. А ты...

- Я никогда не могла приспособиться к такой модели, мягко ответила Джина. - Свободным Солдатам нужны женщины, готовые стать их женами. Если угодно, незаконными женами. Главное здесь - не требовать слишком многою, Правда, есть и другие причины. Нет, Брайан, даже ради тебя я не смогу превратиться в жительницу Купола. Это была бы уже не я. Я перестала бы себя уважать, если бы вела фальшивую, в моем представлении, жизнь. Да и ты перестал бы любить меня. Уж лучше оставаться собой, женой солдата. Пока ты будешь служить в Отряде Дуне, я буду тебе нужна. Но если ты изменишься...

Скотт нахмурился и закурил.

- Трудно сказать наперед.

- Может, я тебя не понимаю, но зато не задаю вопросов и не пытаюсь на тебя влиять. Пока ты нуждаешься во мне - я с тобой. Большего я предложить не могу, но для Свободного Солдата и этого хватит. А для жителя Купола этого либо слишком мало.

Скотт поправил ремень и наклонился, собираясь поцелшэгь Джину. Она сначала отворачивалась, но потом все же потянулась к нему.

Больше они не сказали друг другу ни слова. Скотт одернул форменку и быстро вышел. Девушка сидела неподвижно, в пальцах ее дымилась забытая сигарета: Брайан бросил ее ради другой женщины и иной жизни, но это сейчас казалось неважным. Как всегда, так и теперь, важным было лишь то, что жизнь его снова в опасности.

"Избавь его ото всех бед, - думала она, не замечая, что молится. - Избавь его ото всех бед..."

И для нее наступили тишина и ожидание. По крайней мере, это осталось прежним. Она взглянула на часы.

Минуты уже начали растягиваться.

3

Когда Скотт явился в штаб, лейтенант Бинне следил за посадкой на корабль последних людей Отряда Дуне. Он бодро козырнул капитану - похоже, ночная работа ничуть его не утомила.

- Все в порядке, капитан.

- Хорошо. - Скотт кивнул. - Цинк Рис здесь7

- Только что приехал. - Бинне указал на портьеру, а когда Скотт двинулся к ней, пошел следом.

- Что такое, лейтенант?

Бинне понизил голос:

- Бронсон подхватил лихорадку. - Он забыл добавить "капитан". - Он должен был командовать левым флангом флота. Я хотел бы получить это место.

- Посмотрю, что можно сделать.

Бинне поджал губы, но ничего не сказал. Он вернулся к своим людям, а Скотт вошел в кабинет цинка. Рис говорил по видеофону.

- Добрый день, капитан, - сказал он щурясь. - Я разговаривал с Мендесом.

- Ну, и?..

- Он по-прежнему настаивает на пятидесяти процентах выкупа. Придется тебе встретиться с ним. Постарайся сбить цену. И свяжись со мной из Крепости Мендеса.

- Ясно, цинк.

- И еще одно: Бронсон в лазарете.

- Я слышал. По-моему, лейтенант Бинне вполне может принять командование левым флангом...

Рис отмахнулся.

- Подождем. Мы не должны поощрять индивидуализм. В прошлую войну лейтенант попытался воевать сам по себе, а мы не можем рисковать. Думай об Отряде Дуне, а не о лейтенанте.

- Он хороший парень и отличный стратег.

- Но не очень силен во взаимодействии. Может, в следующий раз. Пусть левый фланг примет лейтенант Гир, а Бинне ты держи при себе. Ему нужно учиться дисциплине. И возьми водолет до Мендеса.

- Почему не планер?

- Один из наших техников только что закончил настройку экранирующих лучей для связи, и я хочу поскорее установить приборы на всех наших планерах. Бери водолет, до Крепости Мендеса не так уж далеко. Это тот длинный полуостров на юге Ада.

Этот континент даже на картах носил название Ад. Жара была лишь одной из причин. Даже хорошо снаряженные группы, исследующие джунгли, быстро возвращались или погибали. На суше Венеры флора и фауна объединились, не позволяя землянам заселить континент. Многие растения выделяли отравляющие газы. Держались только сильно защищенные прибрежные Крепости именно потому, что были Крепостями.

Цинк Рис нахмурился, глядя на Скотта.

- Если поладим с Бандой Мендеса, применим план "Аш-семь", в противном случае придется воспользоваться услугами какого-нибудь другого отряда. Но лучше бы договориться с Мендесом. У Морских Дьяволов слишком много подводных кораблей, а у нас мало детекторов. Постарайся их уломать.

- Ясно, цинк.

Рис махнул рукой, отпуская капитана, и тот отправился в соседнее помещение, где наткнулся на Бинне. Тот вопросительно посмотрел на него.

- Мне очень жаль, - сказал Скотт, - но на этот раз командовать левым флангом будет Гир.

Лицо Бинне налилось кровью.

- Жаль, что не врезал тебе в морду перед мобилизацией, сказал он. - Топишь соперников, да?

Ноздри Скотта раздулись.

- Если бы это зависело только от меня, ты получил бы левый фланг.

- Ну, ясно. Все нормально, капитан. Где моя койка? Где мой водолет?

- Ты будешь вместе со мной на правом фланге, на командирском корабле "Мушкет".

- С тобой? Может, лучше сказать - под тобой? - быстро бросил Бинне. Глаза его горели. - Да-а-а...

Лицо Скотта тоже побагровело.

- Это приказ, лейтенант! - рявкнул он. - Пришлите ко мне пилота водолета. Я иду на поверхность.

Бинне молча повернулся к видеофонам. Скотт вышел из штаба, едва сдерживая ярость. Бинне - кретин, плевал он на Отряд Дуне...

Тут он смущенно улыбнулся про себя: ведь его самого мало волновал Отряд. Для индивидуалистов здесь не место. У них с Бинне была одна сходная черта - ни тот, ни другой не пылал преданностью к Отряду.

На лифте он поднялся к вершине Купола. Внизу съеживался до размеров кукольного домика город Монтана.

Где-то там, внизу, осталась Илей. Он вернется к ней. Может, эта война не затянется - редко случалось, чтобы войны длились дольше недели, разве что Отряд пробовал новую технику.

Воздушный шлюз он прошел в чем-то вроде пузыря - крепком, блестящем шаре с канатом-кабелем наверху. В шаре не было никого, кроме Скотта. С легким скрипом пузырь двигался вверх. Вода снаружи была сначала черной, потом зеленой, а у самой поверхности - светло-серой. Мелькали морские животные, но Скотт их почти не замечал.

Наконец пузырь всплыл на поверхность. Поскольку атмосферное давление в Куполах поддерживалось на уровне атмосферного, надобности в декомпрессии не было.

Скотт сразу открыл люк и вышел на одну из плавучих платформ, рассеянных по воде над Куполом Монтана. Несколько туристов забрались в камеру, которую он только что покинул, шар вновь погрузился и вскоре исчез из виду.

Вдали Отряд Свободных Солдат перегружался с большой платформы на воздушный транспортник. Скотт внимательно посмотрел вверх, оценивая погоду. Шторма быть не должно, хотя облачный покров как обычно кипел вихрями. Скотту вдруг вспомнилось, что битва, вероятно, произойдет над Венерианской Впадиной. Это может помешать планерам: над морем Мелей часто бывали тепловые смерчи.

Приземистый, быстрый и удивительно маневренный водолет выскочил из-за мола. Пилот откинул блистер и козырнул. Это был Норман Кэн, в опрятной, подогнанной форме. Видно было, что он готов радоваться по любому поводу.

Скотт ловко перескочил на кораблик и сел радом с пилотом. Кэн закрыл блистер и выжидательно посмотрел на офицера.

- Какие приказы, капитан!

- Знаешь, где Крепость Банды Мендеса? Двигай туда. И побыстрее.

Кэн стартовал с платформы, и за кормой поднялся шлейф воды, похожий на букву V. Эти кораблики с небольшой осадкой, маневренные и чрезвычайно быстроходные, были незаменимы в морских сражениях. Двигались они очень быстро и попасть в них было весьма сложно.

Никакой брони не было: она снижала бы скорость, а вооружение составляли легкие пушки со снарядами большой разрывной силы. Экипаж состоял из двух человек. Водолеты хорошо дополняли тяжелую артиллерию боевых транспортов и эсминцев.

Скотт угостил Кэна сигаретой. Парень замялся.

- Мы не под обстрелом, - засмеялся капитан. - Это во время боя дисциплина обязательна, а сейчас ты вполне можешь покурить со мной. Бери. - Он прикурил для Кэна.

- Спасибо, капитан. Кажется, я слишком... усерден.

- Что ж, у войны свои законы. Их немного, но нарушать их нельзя.

Оба мужчины помолчали, глядя на серую пустую поверхность океана, Над самой водой пролетел транспорт ный самолет.

- Илен Кэн твоя родная сестра? спросил через несколько минут Скотт.

Кэн кивнул.

- Да, капитан.

- Я так и думал. Будь она мужчиной, она, пожалуй, вступила бы в Свободный Отряд.

Парень пожал плечами,

- Ну, не знаю. У нее нет... как бы это сказать... Она бы решила, что это требует слишком больших усилий. Кроме того, она не выносит дисциплины.

- А ты?

- Для меня важна борьба, капитан. - Подумав, он добавил: - Точнее, победа.

- Можно проиграть, даже если ты победил, - хмуро ответил Скотт.

- И все же я предпочитаю быть Свободным Солдатом. Конечно, нельзя сказать, что у меня большой опыт...

- Военную практику ты проходил в банде Старлинга, так что, возможно, кое-чего там набрался. Война - это не пиратская романтика. Если бы солдаты Дуне воевали таким вот образом, их бы через неделю перебили...

Кэн заколебался.

- Но... может, это до некоторой степени нужно? Я имею в виду веру в удачу..

- Слепая удача хороша в картах, - прервал его Скотт. - Но на войне для хорошего солдата нет везенья. а есть дисциплина и приказ. Помнится еще кадетом я вырвался на своем крейсере из строя, чтобы атаковать тараном, и за это меня совершенно справедливо разжаловали.

Неприятельский корабль, который я таранил, был для противника так же важен, как крейсер для нас. Оставаясь в строю, я мог бы потопить три или четыре корабля, вместо того, чтобы повредить один и самому выйти из боя.

Превыше всего мы ценим искусство взаимодействия, Кэн.

Сейчас оно гораздо важнее, чем было когда-то на Земле, поскольку армия в высокой степени интегрирована. Наземные войска, военный флот, воздух и прибрежные операции - все это сейчас одно целое. Пожалуй, единственное существенное изменение произошло в воздухе.

- Вы о планерах? Я знаю, что самолеты не могут использоваться в сражениях.

- Только не в атмосфере Венеры, - согласился Скотт.

Внезапно налетел резкий порыв ветра.

Кэн резко дернул рычаг, форсируя мощность, и водолет рванулся вперед, танцуя на поверхности кипящих волн, словно рикошетирующая пуля. Один раз они врезались в волну носом стон сминаемого металла прокатился по кораблю, Кэн, стиснув зубы, тут же включил запасной двигатель и выключил разбитый... А потом корабль вдруг оказался на спокойной воде, чуть отойдя к Куполу Монтана.

Скотт улыбнулся,

- Хорошая работа. Хорошо, что мы не попробовали его обогнуть. Ничего бы не вышло.

- Да, капитан. - Кэн глубоко вздохнул. Глаза его возбужденно сверкали.

- А теперь возьми левее. На вот... - Он сунул в рот парню зажженную сигарету. - Ты будешь хорошим солдатом Отряда Дуне, Кэн: реагируешь точно и быстро.

- Спасибо, капитан.

Какое-то время Скотт молча курил. Он смотрел на север, но из-за плохой видимости не мог различить вулканические конусы, образующие горный хребет Южного Ада. Венера была сравнительно молодой планетой, здесь то и дело неожиданно возникали новые кратеры. Поэтому Крепости никогда не строили на островах - они имели неприятную особенность внезапно исчезать.

Водолет тяжело потряхивало на скорости, несмотря на систему рессор и амортизаторов. После поездки на такой вот "бригантине", как в шутку называли их солдаты, человеку требовался основательный массаж. Скотт потянулся на мягком кресле, которое он, правда, ощущал каменно-твердым, мурлыча под нос бодрую мелодию.

Водолет мчался, окруженный серым морем и тучами, и наконец впереди вырос широкий вал побережья, он просто вынырнул внезапно из-за закрытого дымкой горизонта. Они прибыли почти вовремя, подводный вулкан лишь ненадолго задержал их.

Крепость Банды Мендеса была крепким сооружением из металла и камня. Узкая полоса земли со стороны леса была очищена и испятнана воронками в тех мостах, где орудия отражали яростный напор рептилий - плодовитых гигантов Венеры, по-своему, разумных, но совершенно чуждых людям: непреодолимая пропасть отделяла их мышление от человеческого. Поначалу люди пытались установить с ними контакт, но потом решили оставить рептилий в покое, поскольку никакой склонности к переговорам они не проявляли. Невозможно было договориться с этими фанатичными и жестокими дикарями. Они прятались в джунглях, появляясь лишь затем, чтобы яростно ударить по Крепости - впрочем, без результата, поскольку клыкам и когтям противостояли разрывные пули и мощные снаряды.

Пока водолет мчался к молу, Скотт смотрел прямо перед собой. Излишний интерес при посещении Крепости чужого Отряда считался среди Свободных Солдат признаком дурного тона. На пристани топтались несколько солдат, они явно ждали его. Когда Скотт выскочил из кокпита, они козырнули ему.

Он сообщил свое имя и звание, и вперед вышел какой-то капрал.

- Цинк Мендес ждет вас, капитан. Около часа назад пришло сообщение от цинка Риса. Прошу вас сюда...

- Хорошо, капрал. Мой пилот...

- Мы позаботимся о нем, капитан. Обеспечим массаж и выпивку после плавания на этой бригантине.

Скотт кивнул и пошел за капралом к бастиону, торчащему из нависающей стены Крепости. Ворота со стороны моря были открыты. Они быстро миновали двор, про шли через люк, поднялись в лифте и оказались перед портьерой, на которой было изображено лицо цинка Мсндеса - круглая голова, чем-то похожая на вепря, но голая, как снаряд.

Войдя, он увидел во главе стола самого Мендеса, рядом сидели еще несколько офицеров. Лицо живого Мендеса было более привлекательно, чем портрет на портьере, и напоминало скорее медведя, чем вепря - бойца, а не обжору. Его маленькие черные глаза буквально буравили Скотта.

Мендес встал, и все офицеры последовали его примеру.

- Садитесь, капитан. В конце стола есть место. Правда, оно не соответствует вашему рангу, но я предпочитаю смотреть в глаза человеку, с которым договариваюсь. Впрочем, вы только что прибыли... Если хотите сначала принять массаж, я могу подождать.

Скотт занял предложенное место.

- Спасибо, цинк Мендес, не нужно. Предпочитаю не терять времени.

- Тогда обойдемся без церемоний. Надеюсь, выпить вы не откажетесь. - Он кивнул ординарцу у дверей, и вскоре перед Скоттом оказался полный стакан.

Он быстро оглядел все лица. "Хорошие солдаты. - подумал он, - твердые, отлично обученные и опытные. Обстрелянные. Банда Мендеса - группа небольшая, но сильная".

Цинк Мендес глотнул из своего стакана.

- Итак, к делу. Отряд Дуне приглашает нас помочь в борьбе против Морских Дьяволов. Услуги Дьяволов купил Купол Вирджиния, чтобы атаковать Купол Монтана. - Говоря, он загибал толстые пальцы. - Вы предлагаете нам пятьдесят тысяч наличными и тридцать пять процентов выкупа в случае победы. Так?

- Совершенно верно.

- Мы хотим пятьдесят процентов.

- Это слишком много. У Дуне больше людей и оборудования.

- По сравнению с нами, но не с Морскими Дьяволами, К тому же этот процент еще вилами на воде писан. В случае поражения мы получим только наличные.

Скотт кивнул.

- Это верно, но единственной реальной угрозой со стороны Морских Дьяволов являются их подводные корабли. У Дуне много снаряжения для борьбы на воде и в воздухе. Мы можем справиться с Морскими Дьяволами и без вас.

- Не думаю. - Мендес покачал головой - У них завелись какие-то новые торпеды.

- Вы преуменьшаете наши возможности, цинк Мендес, - прямо сказал Скотт. - Мы не так уж слабы. Если вы откажетесь, мы поищем другой Отряд.

- С подводными детекторами?

- В подводных сражениях неплох Отряд Ярдли.

- Верно, капитан, - вставил майор, сидевший рядом с Мендесом. - У них есть подводные корабли, правда, не особо надежные, но есть.

Цинк Мендес потер лысую голову медленными движениями.

- Что ж, капитан, как хотите, - сказал он. - Но отряд Ярдли не сравнится с нами в этой работе.

- Ну ладно, - сказал Скотт. - Полномочия у меня есть, и я могу решать сам. Мы не знаем, сколько кориума в загашнике Купола Вирджиния. Как вам такое предложение: ваш Отряд получит пятьдесят процентов добычи, если выкуп окажется меньше двухсот пятидесяти тысяч, и тридцать пять с того, что превысит эту сумму.

- Сорок пять.

- Сорок с превышения и сорок пять с меньшей суммы.

- Что скажете, господа? - спросил цинк Мендес, глядя вдоль стола.

В ответ раздались многочисленные "да" и редкие "нет". Мендес пожал плечами.

- Значит, решающее слово за мной. Итак, мы получаем сорок пять процентов выкупа от суммы до двухсот пятидесяти тысяч и сорок с суммы свыше ее. По рукам. Выпьем!

Ординарцы подали напитки. Мендес встал, офицеры последовали его примеру.

- Может, скажете тост, капитан?

- С удовольствием. Предлагаю тост Нельсона: "За противника, желающего драться, и за место на море".

Они выпили - так делали все Свободные Солдаты накануне битвы. Когда все сели, снова заговорил цинк Менлес:

- Майор Мэтсон, свяжитесь с цинком Рисом и обговорите детали. Мы должны знать его планы.

- Слушаюсь!

Мендес взглянул на Скотта.

- Что еще мы можем для вас сделать?

- Больше ничего. Я возвращаюсь в свою Крепость. Детали можно обсудить по тайному каналу видеофона.

- Если вы возвращаетесь водолетом, - с иронией заметил Мендес, - от души советую принять массаж. Теперь, когда мы договорились, время у вас есть.

Скотт заколебался.

- Хорошо. У меня и вправду начинает... ох... побаливать. - Он встал. - Да, чуть не забыл. До нас дошли слухи, что банда Старлинга использует атомное оружие.

Мендес поморщился.

- Я ничего такого не слышал. А вы, господа?

Офицеры отрицательно покачали головами, и лишь один офицер сказал:

- Я слышал какие-то сплетни, но только сплетни.

- После этой войны проведем следствие. Если это окажется правдой, мы, разумеется, примкнем к вам, чтобы уничтожить Отряд Старлинга. В этом деле нам не понадобится военный трибунал?

- Спасибо. Я свяжусь с другими отрядами, узнаю, слышали они что-нибудь или нет. А теперь, если позволите...

Скотт козырнул и вышел, вполне довольный переговорами. Сделка была выгодной: Отряд Дуне остро нуждался в помощи Банды против Морских Дьяволов. Цинк Рис будет доволен.

Ординарец проводил его в баню, на массаж. Потом он вышел на берег и забрался в водолет. Взгляд назад убедил его, что военная машина Банды уже заработала. Он мог заметить немногое, но деловая суета, только на первый взгляд кажущаяся хаотичной, уже началась: захлопали двери складов, административных помещений, лабораторий. Корабли пока стояли на якорях у берега, но скоро должны были выйти навстречу Отряду Дуне.

- Нам починили вспомогательный движок, капитан, - сказал Кэн, поднимая голову от приборной панели водолета.

- Очень любезно со стороны союзников. - Скотт поднял руку и помахал людям на берегу, корабль тем временем выбирался на открытую воду. - Теперь - в Крепость Дуне. Знаешь, где это?

- Конечно, капитан. А... можно вас спросить? Банда Мендеса будет сражаться вместе с нами?

- Да. Это превосходные солдаты. Ты увидишь настоящее сражение, Кэн. Когда услышишь звуки боя, это будет означать начало одной из крупнейших битв в истории Венеры. А теперь прибавь газу, нам нужно спешить.

Водолет стрелой полетел на юго-запад, схтзвлчм за кормой два косых водопада.

"Это моя последняя битва, - подумал Скотт, - и я рад, что она будет такой жестокой".

4

Примерно в восьми милях от Крепости Дуне двигатель все же отказал.

Это была уже не авария, а катастрофа. Перегруженный и перегревшийся двигатель, работавший на максимальных оборотах, взорвался. После аварии у подводного вулкана в металле образовались трещины, но механики Банды, проводившие блиц-ремонт, не смогли их обнаружить. К счастью, в момент взрыва водолет приподнялся на волне. Двигатель подскочил вверх, потом рухнул вниз, разнося нос кораблика в щепки. Если бы нос был погружен, взрыв прикончил бы и Скотта, и пилота.

Они были в полумиле от берега. Взрыв оглушил Скотта. Водолет перевернулся вверх дном, блистер с громким треском ударился о воду, но пластик выдержал. Оба мужчины скорчились на том, что когда-то служило потолком, постепенно соскальзывая вперед, по мере того, как нос водолета погружался в воду.

Кэн сумел нажать одну из аварийных кнопок. Механизм, разумеется, разбился, но два сегмента все же отошли в стороны, впустив горькую морскую воду. Некоторое время их швыряло потоком воды из стороны в сторону, но вскоре она вытеснила весь воздух. Скотт заметил, что Кэн протиснулся в щель, и последовал за ним.

Темное тело водолета погружалось все глубже, пока совсем не исчезло из вида. Скотт вынырнул на поверхность, перевел дыхание и поморгал, чтобы отряхнуть с ресниц капли воды. Потом осмотрелся. Где же Кэн?

Парень выплыл без шлема, мокрые волосы прилипли ко лбу. Скотт встретился с ним взглядом и нажал плунжер спасательного пневможилета, который на море всегда носили под форменкой. Когда химикалии смешались, легкий газ наполнил жилет, одновременно поднимая голову Скотта выше воды. Сзади надулся воротник-подушка, позволявший потерпевшим крушение отдыхать на воде, не опасаясь утонуть во время сна. Впрочем, сейчас он спать не собирался.

Отметив, что Кзн тоже нажал плунжер своего жилета, капитан повертел головой, высматривая какие-либо при знаки жизни. Ничего,

Серо-зеленое море было пусто до самого горизонта. В полумиле от них виднелась стена спутанной зелени - джунгли. Чуть повыше тусклое красное зарево освещало облака.

Скотт вытащил мачете с лезвием в форме листа, жестом приказав Кэну сделать то же. Парень вовсе не выглядел испуганным. "Конечно, - кисло подумал Скотт, - для него это лишь увлекательное приключение. Что ж, посмотрим".

Зажав мачете в зубах, капитан поплыл к берегу. Кэн держался рядом. Проплыв немного, Скотт жестом приказал своему спутнику не двигаться, а сам погрузил лицо в воду, стараясь разглядеть большую расплывчатую тень, которая быстро свернула в сторону и исчезла. Это был морской змей, к счастью, не голодный. Океаны Венеры были опасны и кишели кровожадными тварями, а индивидуальные защитные средства против них плохо помогали. Оказавшись в воде, следовало поскорее из нее убираться.

Скотт нащупал небольшую стеклянную трубочку, закрепленную на поясе, и почувствовал, как его ладонь обтекают пузырьки. На душе полегчало. При заполнении жилета из этого контейнера автоматически начинал выделяться вонючий газ, насыщая воду вокруг. Предполагалось, что грозные морские чудовища будут держаться подальше от трубки Меллисона, однако он мало стоил против таких трупоедов, как морские змеи. Скотт усмехнулся. Устройство это называлось трубка Меллисона, но солдаты прозвали его "вонючкой", что было гораздо точнее.

На Венере не удавалось предсказывать приливы и отливы. Закутанная в тучи планета не имела спутника, зато находилась ближе к Солнцу, чем Земля. Как правило, приливы были слабыми, и только во время подводных извержений волны заливали побережье. Настороженно поглядывая по сторонам, Скотт плыл к пляжу, высматривая в полосе мрачной зелени следы жизни.

Ничего.

Наконец он выбрался на берег, встряхнулся по-собачьи и тут же поменял рожок в своем автомате, вставив магазин с разрывными пулями. Оружие, разумеется, было водонепроницаемым - на Венере иначе просто нельзя. Когда Кэн сел рядом, откашлялся и выпустил газ из жилета, Скотт поднялся, глядя на зеленую стену в тридцати футах от воды. Джунгли остановились там, потому что на черном песке ничто ни могло вырасти.

Единственным звуком был шум набегающих и откатывающихся волн. Большинство деревьев напоминали лианы, живущие за счет других деревьев. Едва какое-то дерево начинало проявлять признаки слабости, его тут же атаковали паразитирующие побеги, устремляясь вверх, чтобы ухватить профильтрованный солнечный свет. Листья появлялись только в тридцати футах над землей, образуя сплошную крышу и отрезая доступ солнечным лучам. Белесые жгуты змеями переползали от одного дерева к другому. Фауна Венеры делилась на два сорта: гиганты, продиравшиеся сквозь лес, давя его, и карлики, небольшие создания, ползающие но земле, в основном, насекомые и рептилии, которые выживали лишь потому, что были ядовитыми. Но ни тех, ни других нельзя была назвать приятным обществом.

Встречались еще летающие твари, но они жили в верхних уровнях леса. Кроме того, сушестновали загадочные монстры, живущие глубоко в иле и в стоячей воде озерков под покровом леса, но о них знали совсем мало,

- Да, - сказал Скотт. - Все это с нетерпением ждет нас.

Кэн понял, о чем он, и кивнул.

- Наверное, я должен был проверить двигатели,

- Ты бы ни черта не нашел. Это скрытые трещины. Чтобы их увидеть, нужна темная ночь и люминофор. Теперь держи под рукой газовую маску. Если окажемся рядом с ядовитыми цветами и ветер будет в нашу сторону, искать ее будет некогда. - Скотт открыл герметичную сумку, вынул лакмусовую полоску и прилепил ее на запястье. - Если начнет синеть, это будет означать газ, даже если мы его не почувствуем.

- Понял, капитан. Что теперь?

- Ну, водолета у нас больше нет, так что вызвать помощь мы не можем. - Скотт потрогал острие мачете и сунул его в ножны на поясе. - Пойдем до Крепости пешком. Миль восемь. Два часа, если будем держаться берега и не вляпаемся в неприятности. А если перед нами Сигнальная Скала, ее придется обходить по суше. - Он вытащил складную подзорную трубу и посмотрел вдоль берега на юго-запад. - Ага. Она самая. Обходим.

Скотт знал, что сверху джунгли выглядят на удивление красиво. Они всегда напоминали ему старинный плед, который он однажды купил Джине - фантастическая радуга цветов на фоне бледной зелени. Даже между растениями существовала жесткая конкуренция: они соперничали великолепием цветов и запахов, наперебой завлекай крылатых переносчиков пыльцы.

"Пограничные области будут всегда, - подумал Скотт, - но здесь, на Венере, до них еще долго не дойдут руки.

Подводным жителям хватает Куполов, которые сами себя обеспечивают, а Свободные Солдаты не стремятся к завоеванию континентов. Они воины, а не крестьяне. Голод давно не грозит человечеству. Может, он снова появится, но лишь когда кончится господство Куполов".

В джунглях Венеры скрывались тайны, которых ему никогда не дано узнать. Люди могут завоевывать земли с воздуха, но удержать их таким способом невозможно. Это будет долгий процесс, джунгли и животные будут оттесняться шаг за шагом. Однако, все это в будущем. Скотта тогда уже не будет. Дикий мир покорится, но это будет еще не скоро...

А сейчас лес был дик и очень грозен. Скотт стащил куртку и отжал из нее воду. Во влажном климате Венеры не было надежды, что одежда высохнет сама, несмотря на сильный ветер. Брюки липли к телу, в складках гнездился влажный холод.

- Готов, Кэн?

- Да, капитан.

- Тогда пошли.

Они двинулись вдоль берега легким ровным шагом.

Торопливость и осторожность на Венере необходимы в разумных пропорциях. Время от времени Скотт осматривал море в надежде, что их заметят с какого-нибудь корабля, но ничего не было: корабли стояли в порту и готовились к битве, а планеры посадили, чтобы смонтировать на них новые приборы.

Вдали показалась Сигнальная Скала - вздымающаяся в небо стена с изъеденными ветрами неприступными склонами. Здесь кончалась черная полоса песка. Скала вертикально уходила в глубокую воду с многочисленными водоворотами. Обогнуть ее по воде было невозможно, и оставалось только сворачивать вглубь суши. Это была опасная, но единственная дорога. Скотт тянул с поворотом, пока смолисто-черный с пятнами серебра край Сигнальной скалы не вырос прямо перед ними. Насмешливо взглянув на Кэна, капитан резко повернул направо.

- Полмили через джунгли равняются сотне миль бега по пляжу, - заметил он.

- Так плохо, капитан? Я никогда не заходил туда глубоко.

- Никого туда палками не загонишь, если не вынуждает обстановка. Смотри внимательно и держи оружие наготове. Не переходи воду вброд, даже если видишь дно. Там есть такие маленькие, почти прозрачные твари - рыбы-вампиры. Если они присосутся к тебе, через несколько секунд потребуется переливание крови. Хотел бы я, чтобы вулканы были активны - тогда эти бестии, в основном, лежат на дне.

Скотт остановился под деревом, подыскивая длинную прямую палку. Потребовалось некоторое время, но в конце концов ему повезло, и он вырубил пятифутовый посох.

Затем он вошел в густой мрак.

- Кто-нибудь может двинуться по нашим следам, - предостерег он парня. - Не забывай оглядываться.

Песок сменился беловатой липкой грязью, и уже через несколько шагов она облепила обоих мужчин до самых ягодиц. Казалось, земля покрыта патиной распада. Трава так походила цветом на грязь, что была почти невидима, хотя из-за нее почва становилась еще более скользкой.

Скотт медленно двигался вперед, держась поближе к скале, поскольку там заросли были не такие плотные. И все же ему то и дело приходилось браться за мачете.

Вдруг он остановился, подняв оружие вверх. Хлюпающие шаги Кэна стихли. Скотт молча указал на что-то. В скале перед ними виднелся зев пещеры.

Капитан наклонился, подобрал маленький камень и бросил в пещеру. Положив руку на оружие, он ждал, что оттуда кто-нибудь выскочит и бросится на них. В полной тишине послышался новый звук: барабанная дробь лесных эльфов - неровные гулкие удары. Это вода капала с листа на лист в напоенной влагой крыше джунглей над ними. Кап, кап, кап-кап, кап, кап-кап...

- О'кей, - тихо сказал Скотт. - Смотри внимательно. - Он пошел вперед с оружием наготове, и вскоре они оказались перед пещерой. - Поверни туда голову, Кэн, и не спускай глаз с пещеры, пока я не скажу. - Он сжал плечо парня и поставил его как надо, пряча оружие в кобуру. Посох, который Скотт держал под мышкой, скользнул в руку, и капитан принялся ощупывать скользкий верхний слой грязи под ногами. Часто попадались ямы и зыбучие пески, а также ловушки болотных волков, которые, разумеется, волками не были, и относились к какому-то неизвестному виду. На Венере фауна имела больше подвидов и менее заметные различия между ними, чем на Земле.

- Теперь порядок.

- Что это было?

- Никогда не знаешь, какая пакость может вылезти из такой вот дыры, - объяснил Скотт. - Они выскакивают молниеносно, и большинство из них ядовито. Никогда не рискуй в таких местах... Стоп! Мне не нравится тропа перед нами.

Поляны в этом лесу были очень редки, и все же они вышли именно на поляну шириной футов в двадцать. Скотт осторожно вытянул посох вперед и попробовал почву. Слабая волна прошла по белой грязи, но еще раньше капитан вытащил пистолет и принялся всаживать одну пулю за другой в то место, где заметил движение.

- Стреляй, Кэн! - крикнул он. - Быстрее! Стреляй в эту тварь!

Кэн повиновался, хотя и не знал, во что стреляет.

Вдруг окрашенная кровью грязь взметнулась, как гейзер.

Скотт, продолжая стрелять, схватил парня за руку и оттащил назад.

Когда замерло эхо, далекие барабаны эльфов еще раз прозвучали в зеленом мраке.

- Мы его прикончили, - сказал Скотт.

- Прикончили... - машинально повторил Кэн. - Кого?

- Похоже, болотного волка. Единственный способ убить эту заразу - стрелять, пока она не выбралась из грязи. Они все очень проворны и дорого продают свою жизнь.

Он осторожно пошел вперед. Ничего уже не было видно. Грязь провалилась, образовав углубление, и лунки от пуль уже затянулись. Повсюду виднелись брызги крови.

- Ни минуты покоя, - усмехнулся Скотт.

Его ироническая улыбка разрядила напряжение. Кэн откашлялся и, подражая капитану, поменял наполовину разряженный магазин на полный.

Узкий гребень Сигнальной Скалы уходил вглубь суши примерно на четверть мили,. прежде чем становился доступен для восхождения. С горем пополам они добрались до этой точки и, помогая друг другу, поднялись наверх,

- Пробились, капитан!

- Да, но не очень-то радуйся. Пока не дойдем до пляжа, лучше не будет. Скорее всего, добравшись до Крепости, нам придется сделать пару противомалярийных уколов - так, на всякий случай... Ого! Маску, Кэн, быстро! - Скотт поднял руку. Лакмусовая полоска на запястье посинела.

Отработанными движениями они натянули противогазы. Скотт почувствовал на открытой коже руки легкое покалывание. Пока это было не страшно, но вскоре придется считаться с болью. Кивнув Кэну, он лег на камень, проверил палкой грязь внизу и легко соскочил. Оказавшись в липкой белой массе, он поспешно обмазал себя ею с ног до головы. Кэн сделал то же самое. Грязь не могла свести на нет воздействие газа, выделяемого цветами, но могла хотя бы частично ослабить его действие на кожу.

Гротескная фигура Скотта двинулась в сторону побережья. Грязь забрызгала стекла маски, и он вытер их пучком белой травы. Он все время проверял дорогу палкой, но грязь все же обманула его. Палка вдруг провалилась, а когда Скотт инстинктивно откинулся всем телом назад, земля ушла у него из-под ног. Ему еще хватило времени с глупым облегчением подумать, что это лишь зыбучий песок, а не яма болотного волка, а потом липкая предательская слизь засосала его до колен. Он упал навзничь, протягивая конец посоха Кэну.

Парень обеими руками схватился за него и плашмя бросился на землю, зацепившись ногами за торчащий корень. Скотт, изогнув шею под неестественным и болезненным углом и пытаясь что-то разглядеть через заляпанные грязью очки, судорожно вцепился в свой конец палки. Оставалось надеяться, что она не выскользнет из рук.

Грязь затягивала его все глубже, но тут усилия Кэна начали давать результаты. Парень старался тащить палку к себе, передвигая по ней ладони, но Скотт покачал головой: он был значительно сильнее Кэна, а тому потребуется вся его сила, чтобы просто удержать посох.

В тени позади Кэна что-то шевельнулось. Держась левой рукой за палку, правой Скотт выхватил оружие. Механизм был герметично закрыт, поэтому грязь его не забила, а ствол открывался только в одном направлении.

Капитан выстрелил, услышал приглушенный шум и стал ждать, пока он не стихнет. Парень удивленно оглянулся и больше не шевелился.

А потом все было уже довольно легко - Скотт просто подтягивался по палке, распределяя свой вес по зыбучему песку. Вытащить ноги из смертельной хватки оказалось тяжело, и после этого пришлось минут пять отдыхать.

И все же он выбрался... это главное.

Кэн вопросительно кивнул на кусты, где лежало застреленное создание, но Скотт лишь покачал головой. Не стоило терять время, определяя вид твари. Он поправил маску и зашагал к пляжу, обходя зыбучий песок. Кэн молча последовал за ним.

Им повезло - без дальнейших осложнений они оказались на берегу, где рухнули на черный песок, чтобы отдышаться. Капитан посмотрел на индикатор, заметил, что газ улетучился, снял маску и глубоко вдохнул.

- Спасибо, Кэн, - сказал он. - Можешь теперь поплавать, если хочешь смыть с себя грязь. Только держись ближе к берегу. Нет, не раздевайся, времени мало.

Грязь была тягучей, как резина, песок царапал, как пемза, но после двух минут купания Скотт почувствовал себя гораздо чище. Освежившись, они пошли дальше.

Часом позже их заметили с воздушного транспортника и по видеофону сообщили в Крепость, а оттуда выслали водолет. Больше всего Скотт обрадовался солидной порции уисквеплюса, которую предложил ему пилот.

Ну и собачья же жизнь!

Он протянул бутылку Кэну.

Вскоре перед ними показался бастион, защищающий вход в порт Дуне. Порт, большой, как залив, с трудом вмещал флот. Скотт одобрительно отметил характерную деловую суету. Водолет обогнул волнолом, и остановился у берега. Умолк тихий звук двигателя, раздвинулся блистер.

Скотт выскочил, подозвал ординарца.

- Слушаю, капитан! - вытянулся тот.

- Проследите, чтобы этот солдат получил все необходимое. Мы были в джунглях.

Солдат многозначительно сложил губы, словно собирался свистнуть, козырнул и помог Кэну выбраться из водолета. Спеша вдоль берега, Скотт услышал взрыв дружеской ругани солдат, окруживших Кэна.

Он улыбнулся - парень будет хорошим Свободным Солдатом. Можно держать пари, что он не даст слабины на линии огня. Это испытание было очень трудным: дисциплина, доходящая до предела прочности. Лопни что-нибудь и... Никуда не денешься, человеческий фактор всегда будет величиной неизвестной, что бы там ни говорили психологи.

Он направился прямо в свою комнату и включил видеофон, чтобы доложиться цинку Рису. Изуродованное худое лицо цинка появилось на экране.

- Капитан Скотт прибыл.

Рис внимательно посмотрел на него.

- Что случилось?

- Авария водолета. Пришлось добираться пешком.

Цинк тихо помянул Господа.

- Рад, что ты уцелел. Ранен!

- Нет. Пилот тоже цел. Готов приступить к своим обязанностям, но сперва умоюсь.

- Лучше пройди биорегенерацию - думаю, это тебе не помешает. Все работает как часы. Ты отлично провернул сделку с Мендесом, лучше, чем я ожидал. Мы договорились с ним о месте соединения наших сил. Поговорим об этом позже. Умойся, а потом проведи генеральную инспекцию.

- Слушаюсь, цинк.

Рис отключился, и Скотт повернулся к своему ординарцу.

- Привет, Бриггс. Помоги мне выбраться из этих лохмотьев. Боюсь, придется их с меня срезать.

- Я рад, что вы вернулись, капитан. Нет, срезать не придется... - Пальцы Бриггса ловко пробежались по молниям и застежкам. - Были в джунглях?

Скотт криво усмехнулся.

- А что, я выгляжу так, как если бы летел водрлетом?

- Не всю дорогу, капитан, не всю дорогу...

Бриггс напоминал старого бульдога. Это был один из людей, подтверждающих правоту старой песни: "Старые солдаты не умирают, а просто уходят в тень". Бриггс мог бы выйти в отставку десять лет назад, но не захотел. В Свободных Отрадах всегда найдется место старому солдату, пусть даже не имеющему гражданской профессии. Некоторые становились техниками, другие - строевыми ин структурами, остальные - ординарцами. Крепость была им домом: перебравшись в какой-нибудь Купол, они умерли бы от скуки.

Бриггс никогда не получал повышения, не знал стратегии, баллистики, ничего другого, кроме обычного боя.

Но он был в Отряде Дуне сорок лет, из них двадцать пять на действительной службе. Он уже разменял седьмой десяток, крепкое тело сгорбилось, как у старого медведя, а лицо, и без того не шибко красивое, покрывали шрамы.

- Нормально... А теперь приготовь душ, ладно?

Бриггс вышел, а Скотт стянул грязную одежду и последовал за ним. Он наслаждался колющими струями - сначала горячая вода с мылом, потом спиртовая смесь и, наконец - чистая вода, горячая и холодная. Это было последнее, что он сделал сам, все остальное взял на себя Бриггс. Когда капитан вытянулся на лежанке, ординарец смазал лекарством его покрасневшие глаза и принялся массировать тело - ловко и сильно, чередуя ручной массаж с регенерирующим биологическим облучением. Под конец он сделал Скотту укол, чтобы снять усталость. Когда Бриггс кончил, Скотт был готов приступить к своим обязанностям: разум его прояснился, тело отдохнуло.

Бриггс принес свежий мундир.

- Я вычищу старый, капитан. Нет смысла выбрасывать его.

- Ничего не выйдет, - заметил Скотт, натягивая майку. После того, как я вывалялся в грязи... Ладно, делай, как знаешь. Но, боюсь, он мне уже не понадобится.

Пальцы ординарца, застегивающие куртку Скотта, на мгновение застыли, потом снова забегали по ткани.

- Я не ослышался, капитан?

- Нет. Я подаю в отставку.

- Переходите в другой Отряд, капитан?

- Ну-ну, не забывайся, - усмехнулся Скотт. - Нет, дело в другом. А если бы и так, что ты сделаешь? Отдашь меня под трибунал в своем лице и на рассвете расстреляешь?

- Нет, капитан. Прошу прощения, но я решил, что вы спятили.

- Один Бог знает, почему я тебя терплю, - заметил Скотт. - Ты дьявольски упрям. В твоей тупой башке нет места новым мыслям. Ты - квинтэссенция догматизма.

Бриггс кивнул.

- Похоже на то, капитан. Когда человек живет по определенным правилам так долго, как я, и правила эти раз за разом подтверждаются, он поневоле становится догматиком.

- Ты служишь, сорок лет, а я... двенадцать.

- Вы быстро идете в гору, капитан. Вы еще будете у нас цинком.

- Это ты так думаешь.

- Вы следующий на очереди после цинка Риса.

- Я покидаю отряд Дуне, - объяснил Скотт. - Но пока держи это при себе.

Ординарец кашлянул.

- Не понимаю, капитан. Если вы не переходите в другой Отряд, куда же вас несет?

- Ты когда-нибудь слышал о Куполах?

Бригтс позволил себе фыркнуть.

- Конечно. Они хороши, чтобы гульнуть, но...

- Я хочу поселиться в одном из них. В Куполе Монтана.

- Купола построили машины. А Крепость Дуне я строил своими руками. Здесь кровь смешана с пластиком. Нам пришлось сдерживать напор джунглей, пока техники ставили стены. Восемь месяцев, капитан, и не было ни одного дня без нападения. А нападения означали потерю людей, ведь у нас были только земляные защитные валы.

Корабли вели заградительный огонь, но ведь и сквозь него можно пройти. Это была настоящая битва, капитан.

Скотт вытянул ноги, чтобы Бриггс мог начистить его башмаки.

- Да, чертовски хорошая битва. Я знаю. - Он взглянул сверху на лысину ординарца: на коричневой коже кустами росли седые волосы.

- Вы знаете, но вас здесь не было, капитан. А я был. Сначала мы динамитом расчистили полукруг за охранными валами и начали копать. За нами шли техники, они ставили пластиковые стены так быстро, как только могли. Оружие привозили на баржах, на берегу стояли машины с амуницией. Над нашими головами то и дело свистели снаряды, но это был приятный звук: мы знали - все о'кей, пока продолжается заградительный огонь. Но он не мог продолжаться день и ночь, и джунгли частенько прорывались. Здесь пахло кровью, и это привлекало врага.

- Но вы его отбивали.

- Ясно, отбивали. Цинком был тогда Эдисон Дуне. Он сколотил Отряд за несколько лет до этого, но Крепости у нас тогда не было. Дуне и сам сражался вместе с нами. Однажды он спас мне жизнь. Так или иначе, мы построили эту Крепость, точнее, не мы, а техники. Никогда не забуду, как из орудия на стене дали первый выстрел. Я тогда чуть слезу не пустил. После этого было еще много работы, но когда выстрелило орудие, мы поняли, что добились кое-чего.

Скотт кивнул.

- Думаю, в тебе живет чувство собственника на эту Крепость.

Бриггс удивленно уставился на него.

- На эту Крепость? Не в этом дело, капитан. Есть много Крепостей, но речь идет о чем-то большем. Не знаю точно, о чем. Сам вид нашего флота... набор рекрутов... старые добрые тосты в кантине... сознание, что... - Он замолчал, запутавшись в словах.

Скотт улыбнулся.

- Я вижу, ты и сам толком не знаешь, Бриггс.

- Чего не знаю, капитан?

- Почему остался здесь. И почему не можешь поверить, что я ухожу.

Бриггс почти незаметно пожал плечами.

- Ну, причина в самом отряде Дуне, - сказал он. - Вот и все, капитан. И в Крепости Дуне,

- Но какое, черт возьми, это будет иметь значение, когда Крепости исполнится несколько сотен лет?

- Надо думать, никакого, капитан. Ко не нам судить об этом. Мы - люди Дуне, и это все.

Скотт не ответил. Он легко мог указать ошибки в рассуждениях Бриггса, но какой в этом смысл? Он встал, и ординарец снял невидимую пылинку с его куртки.

- Все в порядке, капитан.

- Хорошо, Бриггс. Меня ждет еще одна битва. Привезти тебе какой-нибудь сувенир?

Ординарец козырнул, скаля зубы в улыбке, и Скотт вышел. Чувствовал он себя прекрасно, высмеивая в глубине души фальшивые ценности, к которым пока должен был относиться серьезно. Разумеется, во время строительства Крепости погибло много людей, но могло ли одно это стать источником традиции? Какая польза от Крепости?

Через пару веков она утратит свое значение, станет бесполезным реликтом. Цивилизация движется вперед и даже сейчас с трудом переносит армию. Так какая же польза от солдат? Для привязанности требуются серьезные основания. Свободные Отряды сражались яростно, стойко, с безумным мужеством... сражались ради собственной гибели. Извечные причины войн исчезли.

Так как же все-таки со смыслом? По всей Венере гасли огни Крепостей. И они уже не зажгутся вновь... в ближайшие тысячу поколений!

5

Форт полностью самообеспечивался, скорее, в военном смысле, нежели в социальном. Не было нужды развивать сельское хозяйство, поскольку осад никогда не было. Продукты доставляли из Куполов по морю или по воздуху.

Однако военная продукция оставалась необходимой, поэтому в жизни форта важную роль играли техники - от физиков-экспериментаторов до сварщиков. Всегда была потребность в ремонте, поскольку в битвах бывали потери, да и оружие непрерывно совершенствовалось. Стратегия и моральная подготовка были не менее важны. Немногочисленный флот мог побить значительно более сильный при помощи прикладной психологии.

В доках Скотта встретил лейтенанта Бинне, тот наблюдал за спуском на воду новой подводной лодки. Злость у него еще явно не прошла - козыряя, он сохранял на лице мрачное выражение,

- Приветствую, лейтенант, - сказал Скотт. - Я провожу инспекцию. Вы свободны?

Бинне кивнул.

- Работы у меня немного.

- Что делать... рутина. Мы закончили эту подводную лодку как раз вовремя, верно?

- Да. - Бинне не скрывал радости при виде тщательно отделанного корабля, скользящего вниз по слипам.

Скотт тоже почувствовал, что сердце его забилось быстрее, когда лодка с плеском вошла в воду и через мгновение закачалась на волнах. Он взглянул туда, где на якоре стояли двенадцать серо-зеленых чудовищ из плакированного металла линкоры. Каждый из них нес снаряжение для планеров, а сами планеры были сейчас тщательно укрыты. Между броненосцами стояли эсминцы, похожие на волков с ввалившимися боками. Кроме того, тут же были пришвартованы два легких авианосца, груженые планерами и водолетами, торпедоносцы и один приземистый монитор, непотопляемый и с мощным вооружением, но медлительный. Уничтожить его могла только серия прямых попаданий. Как и все мониторы, "Армагеддон" походил на горбатую жабу и был покрыт, за исключением орудийных портов, броней в форме перевернутой супницы, прочно закрепленной изнутри. "Армагеддон" делился на секции водонепроницаемыми отсеками и имел многочисленные вспомогательные двигатели; даже если монитор погибал, от него всегда что-то оставалось, в отличие от легендарного "Пауэра". Функционально он напоминал динозавра.

Такому чудовищу можно было отстрелить голову, но оно продолжало сражаться когтями и хвостом. Тяжелые орудия затрудняли передвижение этого монстра, и главной проблемой было ввести его в сражение. Он был невероятно медлителен.

Скотт нахмурился.

- Кажется, мы будем сражаться над Венерианской Впадиной?

- Угу, - буркнул Бинне. - Так мы договорились. Морские Дьяволы уже движутся в сторону Купола Монтана, а мы остановим их над Впадиной.

- Когда "час Икс"?

- Сегодня в полночь.

Скотт прикрыл глаза, пытаясь представить курс на карте. Выходило не очень-то хорошо. Когда битва завязывалась близ архипелага, была возможность укрыть монитор за островками, но сейчас это исключалось. И очень плохо, потому что Морские Дьяволы - отряд сильный, к тому же, они еше более .усилились, объединившись с Легионом О'Брайена. Даже учитывая помощь Банды Мендеса, нельзя было предсказать исход битвы, "Армагеддон" мог бы оказаться решающим фактором.

- Я вот подумал... - сказал Скотт. - Нет, пожалуй, это невозможно.

- Что именно?

- Замаскировать "Армагеддон". Если Морские Дьяволы заметят, что подходит монитор, они уведут сражение в сторону. Хорошо бы ввести его в бой так, чтобы противник ничего не гюнял.

- Он и сейчас замаскирован.

- Но только цветом, а это легко разгадать. У меня мелькнула мысль превратить его в остров или дохлого кита.

- Для кита он слишком велик, а плавающие острова всегда вызывают подозрение.

- Да, конечно. Но если бы ввести "Армагеддон" в битву, не привлекая внимания противника... Гм-м... У мониторов есть гадкая привычка переворачиваться вверх дном, не так ли?

- Есть такое дело. Центр тяжести у них расположен слишком высоко. Но они не могут сражаться вверх дном. Это не самая удачная мысль, капитан. - На мгновение глаза Бинне вспыхнули.

Скотт кашлянул и отвернулся,

- Ну, ладно. Пошли дальше.

Флот оказался в образцовом порядке, и Скотт отправился в мастерские. Там работали над несколькими новыми корпусами, но шансов закончить работу до "часа Икс" не было. Вместе с Бинне они прошли в лабораторные помещения. Ничего нового, никаких сбоев или неожиданностей. Военная машина работала гладко.

У Скотта вдруг возникла новая идея. Он велел Бинне идти дальше одному, а сам направился к цинку Рису.

Цинк сидел в своем кабинете. Когда вошел Скотт, он как раз выключал видеофон.

- Это был Мендес, - объяснил Рис. - Они встретятся с нашим флотом в ста милях от берега и, разумеется, перейдут под наше командование. Мендес хороший командир, но до конца я ему не верю.

- Думаете, он ведет двойную игру?

Цинк Рис небрежно махнул рукой.

- "Брут - человек уважаемый во всех отношениях"... * Нет, он будет придерживаться договора. Но я не стал бы играть с Мендесом в открытую: как Свободный Солдат он заслуживает доверия, а как человек... Ну да ладно. Как у нас дела?

- Отлично. У меня есть план насчет "Армагеддона".

- Завидую, - честно признался Рис. - Мы никак не сможем ввести эту лохань в бой. Как только Морские Дьяволы его заметят, они уведут битву в другое место.

- Я думал о маскировке.

- Монитор есть монитор, его ни с чем не спутаешь. Ты не сможешь придать ему другой облик.

- За одним исключением: он может выглядеть перевернувшимся монитором.

Рис удивленно воззрился на Скотта.

- Интересно... Валяй дальше.

- Смотрите. - Капитан нарисовал на листке бумаги силуэт монитора. - Сверху "Армагеддон" похож на купол, а снизу несколько иной, главным образом, из-за киля. Почему бы нам не смонтировать на мониторе фальшивый киль?

- Это можно.

- Всем известна слабость мониторов - при залпе всем бортом они порой переворачиваются вверх дном. Если Морские Дьяволы заметят перевернутый "Армагеддон", дрейфующий в их сторону, они наверняка решат, что корабль не способен сражаться.

* В. Шекспир. Юлий Цезарь, акт 3, сцена 2.

- Это безумие, - ответил Рис. - Сумасшедшая идея, но может сработать. -- Он отдал по видеофону короткие приказы. Все ясно! Хорошо... Отправляйте "Армагеддон" в путь, как только погрузят снаряжение. Маскировку провести в море нельзя терять время. Если делать это в доке, монитор никогда не догонит флот.

Цинк отключил связь. Его изрезанное шрамами лицо скривилось в улыбке.

- Надеюсь, это сработает, - Он щелкнул пальцами.

- Чуть не забыл... Племянник президента был с тобой, когда случилась авария, верно? Я все думаю, стоило ли освобождать его от обучения... Как он вел себя в джунглях?

- Неплохо, - ответил Скотт. - Я не спускал с него глаз. Из него выйдет хороший солдат.

Рис пристально посмотрел на капитана.

- А как с дисциплиной? Кажется, это его слабое место.

- Пока не жалуюсь.

- Ну что ж, ладно. Банда Старлинга не могла быть хорошей школой, особенно для неоперившегося молокососа. Кстати, о Старлинге. Цинк Мендес знает, что он использует атомное оружие?

- Нет. Если Старлинг и вправду это делает, то держит все в строгой тайне.

- После битвы разберемся. Нельзя допустить... нам не нужна еще одна атомная война. Хватит того, что мы потеряли Землю, а человечество понесло огромный урон. Если такая война повторится; людей и вовсе не останется.

- Не думаю, чтобы дело обстояло так серьезно. На Земле люди утратили контроль над крупными атомными базами, а у Старлинга может быть только ручное оружие.

- Это верно. С его помощью не взорвешь мир. Но наш закон совершенно ясен: "Никакой атомной энергетики на Венере".

Скотт кивнул.

- Хорошо, это все. - Рис жестом отпустил капитана. - Доброй погоды.

Пожелание это в вечно облачном мире звучало иронически.

После обеда в кают-компании Скотт вернулся в свою комнату покурить и немного отдохнуть. Отказавшись от массажа, предложенного Бриггсом, он послал ординарца в буфет за свежим табаком.

- И смотри, чтобы дали "Двадцать Звезд", - наказал он. Меня тошнит от этой зеленой гидропонной капусты.

- Я свое дело знаю, капитан. - Бриггс вышел, слегка обиженный, а Скотт со вздохом уселся н кресло,

"Час Икс" - в полночь. Последний "час Икс" в его жизни. За весь день он ни разу не вспомнил о том, что все это для него в последний раз.

Он мысленно вернулся в Купол Монтана, вновь переживая минуты, проведенные в другом мире, на окутанном тучами Олимпе, вместе с Илен. Странно, но он не мог вспомнить лицо девушки. Возможно, она была лишь символом, и внешность ее не имела значения. И все же она была чудесна.

Но иначе, чем Джина. Скотт взглянул на трехмерный цветной снимок Джины у себя на столе. Кнопка на рамке включила движение и звук. Наклонившись вперед, он коснулся маленькой выпуклости. Фигура Джины в глубине фотографии с улыбкой шевельнулась, губы приоткрылись.

Голос ее, хоть и тихий, звучал совершенно естественно:

- Привет, Брайан. Хотела бы я сейчас быть с тобой. Вот тебе мой подарок, дорогой. - Она послала ему воздушный поцелуй и вновь замерла.

Скотт еще раз вздохнул. С Джиной было хорошо. Но...

Черт побери, она не хотела меняться! Да и почти наверняка не смогла бы. Илен, скорее всего, была не менее догматичной, но она символизировала жизнь в Куполе, а в этом-то Скотт и нуждался больше всего.

Жизнь Илен была искусственной, но она честно признавалась в этом и отлично сознавала, что все ее идеалы фальшивы. По крайней мере, она не делала вид - как делали это Свободные Солдаты, - что есть идеалы, за которые стоит умирать. Скотт вспомнил Бригтса. Для старого ординарца много значило то, что во время строительства Крепости Дуне погибло много людей. Но он никогда не спрашивал себя, зачем. Зачем они умирали? B чем была основная цель строительства Крепости Дуне? Война. А войны вскоре прекратятся.

Каждый должен верить в какие-то идеалы, прежде чем отдаст за них жизнь. Человек должен чувствовать, что помогает этим идеалам выстоять... поливая их собственной кровью, чтобы наконец расцвел цветок мечты. Багровый цветок Марса цвел долго. Как там в старой песне?

"Верно лишь одно, все прочее - мираж,

И этому цветку не миновать увясть".

Это была правда, но Свободные Отрады делали вид, что багровый цветок по-прежнему свеж. Они не хотели признать, что даже его корни засохли и с трудом впитывают кровь, льющуюся ради их неутолимой жажды.

Расцветут новые цветы, откроются новые почки, но а Куполах, а не в Крепостях. Сейчас зима, и цветы прошлого лета уже исчезли, но почки нового уже пробуждаются к жизни. И жизнь эта будет питаться перегноем войны.

В прибрежных Крепостях, охраняющих Купола, попрежнему держались за отжившие традиции. Скотт поморщился. Смело, но бессмысленно и безумно. Он прежде всего человек, а не солдат, а человек по-своей природе - гедонист, независимо от того, связан он с цивилизацией или нет.

Скотт был далек от людей Куполов, Он не чувствовал ничего общего с подводной культурой, и это не могло перемениться. Но он мог бы забыться в гедонистическом раю Куполов, в бесполезной пене, венчающей любое общество, С Илен он мог бы, по крайней мере, искать счастья, избегая горькой самоиронии, с которой жил так долго.

Илен честно признавала, что обречена, поскольку, к своему несчастью, была еще и умна.

"Вот потому, - подумал Скотт, - мы могли бы составить идеальную пару".

Капитан поднял голову - в комнату вошел лейтенант Бинне. Под загаром его лицо налилось кровью, из-под тяжелых век поблескивали полные злобы глаза. Захлопнув дверь, он остановился, пошатываясь, посмотрел на Скотта и процедил что-то нелестное: Капитан встал, холодный комок ярости застыл у него в желудке.

- Ты пьян, Бинне, - очень тихо сказал он. - Убирайся.

- Конечно, пьян, мой маленький оловянный солдатик. А ты любишь приказывать, да ведь? И пакостить за спиной. Сегодня ты отнял у меня командование левым флангом. Меня блевать тянет, когда я смотрю на тебя, капитан Брайан Скотт.

- Не строй из себя большего идиота, чем ты есть. В личном смысле ты нравишься мне не больше, чем я тебе, но с Отрядом это не имеет ничего общего. Я предлагал цинку поставить тебя командиром.

- Врешь, - покачиваясь, заявил Бинне. - Как я тебя ненавижу!

Скотт побледнел, шрам у него на щеке налился кровью. Бинне подошел ближе. Он был пьян, но руками владел вполне. Вдруг он размахнулся и дал капитану в зубы.

Скотт вел себя спокойнее. Он уклонился от следующего удара, а потом жестко и точно двинул лейтенанту в челюсть. Бинне отлетел назад, ударился о стену и мешком сполз на пол.

Растирая руку, Скотт с холодным интересом смотрел на него, словно что-то прикидывая. Потом он присел и осмотрел лейтенанта. Нокаут, ничего больше.

Вошел Бриггс, он не выказал ни малейшего удивления при виде неподвижного тела Бинне. Идеальный ординарец подошел к столу и принялся наполнять табаком жестяную коробку.

Скотт еле сдержал смех.

- Бриггс!

- Слушаю, капитан?

- Лейтенант Бинне поскользнулся и ударился обо что-то челюстью. Кроме того, он слегка под мухой. Займись им, хорошо?

- С удовольствием, капитан. - Бриггс взвалил тело Бинне на мускулистое плечо.

- "Час Ико" - в полночь. К этому времени лейтенайт должен быть на борту "Мушкета". Трезвый. Это возможно?

- Конечно, капитан, - ответил Бриггс и вышел.

Скотт сел в кресло и набил трубку. Вернее было бы запереть Бинне в его комнате. Но, с другой стороны, это личные счеты. Можно сделать небольшую поблажку, тем более, что Бинне - опытный офицер, и должен во время боя быть на борту. Скотт испытал смутную надежду, что лейтенанту отстрелят его дурную башку.

Через некотррое время он выбил из трубки пепел и отправился в порт, чтобы провести последнюю инспекцию.

В полночь флот поднял якоря, и на рассвете корабли Отряда Дуне уже подходили к Венерианской Впадине.

Корабли Банды Мендеса были с ними: семь броненосцев, крейсера поддержки, эсминцы и один транспортник.

Монитора у Банды не было: два месяца назад он перевернулся вверх дном и до сих пор стоял в доке.

Объединенный флот выстроился полукругом. Правый фланг им командовал Скотт - состоял из "Мушкета", его командирского корабля - а также "Аркебузы", "Стрелы", "Мизерикордии" и всех линкоров Дуне. Их сопровождали два корабля Банды - "Навахо" и "Зуки", последний под командованием цинка Мендеса. У Скотта был один крейсер, второй находился на левом фланге. Между ними держались более легкие корабли.

Слева и сзади шли броненосцы: "Арбалет", "Пика", "Автомат", "Палица" и еще три корабля Банды Мендеса.

Цинк Рис держал флаг на "Пике", руководя всей операцией. Замаскированный "Армагеддон" тяжело сопел далеко позади, почти невидимый в тумане.

Скотт сидел в командной рубке, его окружали экраны зидеофонов и панели управления. Шестеро операторов непрерывно вели запись данных, готовые мгновенно включиться в дело, едва в наушниках прозвучит приказ. Для этого на груди у Скотта висел небольшой микрофон.

Взгляд капитана скользнул по экранам.

- Были рапорты с планеров?

- Нет, капитан.

- Соедините меня с командиром воздушной разведки.

Один из экранов замигал и ожил, на нем появилось лицо младшего офицера.

- Докладывай.

- Пока ничего, капитан. Минутку. - Послышался далекий гром. - Детекторы наткнулись на тайный канал связи прямо над нами.

- Планер противника в облаках?

- Вероятно. Сейчас он снова исчез.

- Постарайтесь его локализовать.

Впрочем, это было не так уж важно. Самолеты можно было обнаружить без труда, но с планерами - дело другое. Единственный способ засечь их - настроить камеры детектора точно на волну видеофона планера; задача потруднее, чем найти иголку в стоге сена. К счастью, они не могли нести бомб.

- Поступил рапорт от одного из наших планеров, капитан.

На экране появилось другое лицо.

- Говорит пилот. Я обнаружил неприятеля.

- Хорошо. Переключи камеру на инфракрасный диапазон. Какой сектор?

- Джи-Би восемьдесят семь, северо-запад, двадцать один.

Скотт склонился над своим микрофоном.

- Соедините меня с цинком Рисом и лейтенантом Гиром. И с цинком Мендесом.

Еще три экрана осветились, показав лица офицеров.

- Давайте пилота.

Где-то над Венерианской Впадиной пилот вел свой планер сквозь облака. Автоматическая телекамера, настроенная на инфракрасный диапазон, показала расстилающийся внизу океан. На экране были четко видны корабли в боевом порядке.

Скотт мысленно называл их один за другим: "Орион", "Вега", "Сириус"... ого, "Поларис"! Теперь легкие корабли. Как их много!.." Он продолжал считать.

- У них огромное численное превосходство, - заметил цинк Рис. - Цинк Мендес, ваши подводные детекторы уже работают?

- Работают. Пока ничего.

- Полагаю, сражение начнется через полчаса. Мы их обнаружили, и они нас, конечно, тоже.

- Принято.

Экраны потемнели. Скотт снова сел. Оставалось только ждать и бьпь готовым к любым неожиданностям. "Ори он" и "Вега" были крупнейшими боевыми кораблями Морскмх Дьяволов, они превосходили любой корабль Отряда Дуне или Банды Мендеса. На борту "Ориона", несомненно, находится цинк Флинн. У Морских Дьяволов тоже имелся монитор, но на экране его не было. Вероятно, это чудовище не успеет подойти, чтобы принять участие в битве.

Но даже без монитора Морские Дьяволы имели на воде подавляющее преимущество. Да и подводный флот не стоило списывать со счетов. Подводные детекторы цинка Мендеса могли уравнять шансы, вот только не оказалось бы, что этого мало.

Скотт снова подумал, что "Армагеддон" может стать главным козырем, последним аргументом. Но пока замаскированный монитор плелся далеко позади последнего из кораблей Дуне.

На экране появился лейтенант Бинне; теперь он превратился в дисциплинированного, вымуштрованного робота. Личных обид как не бывало - так действовала на человека боевая обстановка.

Впрочем, Скотт не ждал ничего иного, и его голос, когда он ответил на вызов Бинне, звучал совершенно бесстрастно.

- Водолеты готовы к старту, капитан.

- Отправляй их через пятнадцать минут. Передай приказ на левый фланг всем кораблям, имеющим водолеты.

- Принято, капитан.

Мгновение царила тишина, потом вдруг загрохотало.

Скотт настороженно окинул взглядом экраны. Появилось новое лицо.

- Морские Дьяволы раскрылись. Вероятно, для изучения района. Вероятно, над нами висят планеры, но мы пока не можем их обнаружить.

- Отправь людей под защиту брони и начинай пристреливаться. Приготовиться к отражению огня. И свяжись с нашими пилотами, что барражируют над Морскими Дьяволами.

Начинался непрерывный грохот, который будет теперь продолжаться до взрыва последнего снаряда. Пришел вызов от цинка Риса, и Скотт включил экран.

- Слушаю, цинк.

- Тревожь противника. Пока мы не можем сделать ничего особенного. Измени строй по плану "Эр-восемь".

Включился цинк Мендес:

- Обнаружены три вражеские подводные лодки. У наших детекторов максимальный угол наклона.

- Измени зону поражения так, чтобы не задеть наши подводные лодки.

- Сделано. Неприятель использует магнитные глубинные мины, ставит заслоны по мере приближения.

- Я поговорю с командирами подводных лодок.

Рис отключился.

Скотт прислушался к канонаде. До его ушей еще не доходил характерный звук ударов тепловых лучей - клан, клап - впрочем, противники еще недостаточно сблизились, чтобы применить это неточное, но сильное оружие.

- Есть потери, капитан. Прямое попадание в "Штык".

- Масштаб разрушений?

- Он сохранил ход. Точный рапорт позже.

Через минуту на экране появился пилот планера.

- Попадание в "Поларис", капитан.

- Включи пеленгатор.

Показался боевой корабль Морских Дьяволов с развороченной надстройкой, но явно еще способный сражаться.

Скотт покачал головой. Обе стороны уже включились в сражение, и хотя туман еще скрывал флоты друг от друга, они неуклонно сближались.

Канонада усилилась. Из-за сильных венерианских ветров целиться было трудно, но накрытия все же были.

Скотт мрачно кивнул, когда "Мушкет" вздрогнул от удара.

Теперь они получат свое. Здесь, в рубке корабля, он был так близок к битве, как ни один солдат сражающегося флота. Его глазами были экраны.

Их можно было переключать на инфракрасный диапазон, поэтому Скотт, запертый в самой середине корабля мог видеть больше, чем наблюдатель с палубы. Что-то выскочило из мрака, и Скотт затаил дыхание, но тут же узнал силуэт "Мизерикордии", корабля Отряда Дуне. Она сбилась с курса. Капитан через малый микрофон устроил командиру скоротечный разнос.

Теперь двинулись водолеты - быстрые шершни, целившие во флот врага. Скотт вспомнил, что на одном из них находится Норман Кэн. Он снова подумал об Илен Кэн, но тут же отогнал воспоминание - сейчас для этого не было времени.

Сражение исключало посторонние мысли.

Цинка Мендес сообщил:

- Еще одиннадцать подводных лодок. Одна прорвалась. Кажется, крутится рядом с "Мушкетом". Сбрось глубинные бомбы.

Скотт кивнул и отдал приказ. В этот момент корабль содрогнулся, и через секунду пришло донесение: течь топлива с правого борта.

Да, несколько точно нацеленных торпед могут причинить большие неприятности.

"Мушкет" плыл под непрерывным обстрелом тяжелых орудий, тепловые лучи прошивали судно насквозь. Большим кораблям нелегко избежать этих жгучих лучей, которые могут расплавить броневые плиты, но водолеты, танцевавшие вокруг, как разъяренные псы, посылали в излучатели град снарядов. Такая атака требовала точного взаимодействия. Лучи были невидимы, и засечь их можно только тогда, когда сам становишься целью. Расчеты камер работали непрерывно: они прослеживали залпы с неприятельских кораблей, засекали излучатели и передавали информацию экипажам водолетов.

- "Ригель" Морских Дьяволов вышел из боя.

На экране крупный эсминец повернулся вокруг собственной оси, явно собираясь идти на таран. Скотт молниеносно отдал приказ, и "Мушкет" безжалостно ударил, расстреливая обреченный "Ригель".

Корабль проплыл так близко, что команда "Мушкета" видела, как его кладет с борта на борт. Скотт проследил его курс и бросился вызывать Мендеса.

- 0-Эм, 0-Эм, срочно! Дайте "Зуни"!

- Говорите, капитан.

- Измените курс, "Зуни"! Эсминец прицельно плывет прямо на вас! - выкрикнул Скотт.

- Принято... - Экран потемнел.

Скотт включил пеленгатор и даже застонал от того, что увидел. "Зуни" плыл быстро, но "Ригель" был слишком близко, чертовски близко.

И таранил.

- Черт бы тебя побрал... - пробормотал Скотт. Они вывели "Зуни" из сражения. Он доложил обо всем цинку Рису.

- Принято, капитан. Сохраняй строй "Эр-восемь".

На экране появился Мендес.

- Капитан Скотт, мы потеряли ход. Я выхожу на палубу. Мне нужно руководить подводными лодками. Для меня найдется место в вашей рубке?

- Конечно, цинк. Переходите через порт сектора семь.

Окутанные туманом флоты двигались параллельными курсами, линейные корабли сохраняли боевой порядок, изрыгая потоки лучей и град снарядов. Легкие корабли то и дело покидали строй, а водолеты роились как комары, скопом набрасываясь на каждый корабль крупнее себя.

Планеры при таком сближении были бесполезны.

Грохот продолжался, все новые и новые удары раскачивали "Мушкет".

- Подбит "Орион" Морских Дьяволов. Подбит "Сириус".

- Подбит "Апач", корабль Банды.

- Уничтожены еще четыре подводные лодки противника.

- Подводная лодка Дуне "Икс-шестнадцать" не отвечает.

- "Поларис" Морских Дьяволов потерял ход.

- Вышли из боя вспомогательные водолеты, номера девять и двадцать.

Тяжело дыша, вошел цинк Мендес. Скотт молча указал ему на соседнее кресло.

- Подбита "Пика". Минутку... Цинк Рис ранен, капитан.

Скотт замер.

- Подробности!..

- Сейчас... Он убит, капитан.

- Ну что ж, - сказал Скотт после паузы, - я принимаю командование. Передай это на корабли.

Он перехватил взгляд, который бросил на него цинк Мендес. Когда погибал цинк Отряда, имелись два варианта: выборы нового цинка или объединение с другим Отрядом. В данном случае от Скотта требовалось, чтобы он временно принял командование флотом. Позднее в Крепости Дуне пройдет общий сбор Отряда, где и будет принято окончательное решение.

Но сейчас Скотт подумал об этом только мельком. Рис мертв! Твердый, неподвластный эмоциям Рис убит. Капитан вспомнил, что где-то в Куполе у него была свободная жена. Отряд будет выплачивать ей ренту. Скотт никогда не видел эту женщину... Странно: теперь он подумал, какая она, а раньше такой вопрос просто не приходил в голову.

Экраны мерцали. Теперь его обязанности удвоились, нет, утроились. Руководя битвой, Скотт забыл обо всем прочем.

Это походило на первую степень амнезии, когда трудно определить, сколько времен прошло. Битва могла длиться час, а могла и все шесть. Или меньше часа.

- Эсминец потерял ход, крейсер тоже.

- Три вражеские подводные лодки выведены из строя.

И так далее, без конца... Сидя рядом с ним, цинк Мендес руководил подводным сражением. "Где, черт побери "Армагеддон", - думал Скотт, - бой сто раз закончится, прежде чем появится эта черепаха-переросток".

Внезапно экран замерцал, и появилось худощавое лицо со сломанным носом - цинк Флинн, командир Морских Дьяволов.

- Вызываю командование Отряда Дуне.

- Принято. На связи капитан Скотт, командующий.

Почему Флинн вышел на связь? Флоты никогда не контактировали во время сражения, разве что обсуждался вопрос о капитуляции.

- Вы пользуетесь атомным оружием. Требую объяснений, коротко произнес Флинн.

Мендес вздрогнул. Скотт почувствовал, как холодная рука стискивает его желудок.

- Разумеется, это произошло без моего ведома и согласия, цинк Флинн. Мне очень жаль. Прошу вас, сообщите подробности.

- Один из ваших водолотов выстрелил из а г пистолета в "Орион".

- Потери?

- Повреждено семиствольное орудие.

- Одно из наших орудий того же класса немедленно прекратит огонь. Что еще, цинк?

- Воспользуйтесь вашим детектором в секторе Мобиль-восемнадцать, южнее "Ориона". Ваши извинения приняты. Мы исключим инцидент из наших записей.

Флинн прервал связь, а Скотт поймал детектором водолет Дуне и увеличил изображение.

Маленькое суденышко удирало от огня неприятеля, мчась обратно к своему флоту, прямо на "Мушкет".

Сквозь прозрачный колпак Скотт видел, что бомбардир, у которого отстрелили полчерепа, безвольно обвис в кресле.

Пилотом был Норман Кэн, он все еще сжимал в руке атомный пистолет. Кровь ручьями стекала по его напряженному лицу.

Итак, банда Старлинга использовала атомное оружие.

Кэн, покидая ее, оставил себе атомный пистолет и сейчас, в возбуждении боя, использовал его против неприятеля.

- Расчет орудия правого борта. Водолет "Зет-девятнадцать-четыре". Уничтожить его, - холодно приказал Скотт.

Почти сразу же рядом с суденышком разорвался снаряд. На экране Кэн взглянул вверх, удивленный, что в него стреляют свои. Затем на лице юноши отразилось понимание. Он резко повернул и поплыл зигзагом, отчаянно пытаясь уклониться от града снарядов. Скотт следил за всем этим, стиснув зубы. Через мгновение водолет исчез в столбе разрыва, разлетевшись на куски.

Правосудие свершилось.

После сражения Отряды объединятся, чтобы уничтожить банду Старлинга.

Но пока бой продолжался, и Скотт вернулся к своим экранам, вычеркнув инцидент из памяти.

Постепенно чаша весов начала клониться в сторону Морских Дьяволов. Обе стороны теряли корабли, они выходили из боя, реже - тонули, и Скотт все чаще думал об "Армагеддоне", который мог бы разом решить исход сражения. Но тот по-прежнему плелся далеко позади.

Скотт не услышал взрыва, уничтожившего командную рубку он сразу потерял сознание.

Вероятно, беспамятство длилось недолго. Открыв глаза, он увидел разгромленную рубку и в первый момент решил, что уцелел он один. Но это не могло быть прямым попаданием, тогда погиб бы и он.

Он лежал на спине, придавленный тяжелой балкой, но кости были целы. Ему просто повезло - основной удар приняли на себя операторы. Скотт сразу понял, что они мертвы.

Он попытался выбраться из-под балки, но это оказалось ему не по садам. В громе битвы голос его совершенно терялся.

У двери что-то шевельнулось. Цинк Мендес с трудом поднялся и огляделся по сторонам. Кровь ручьем стекала по его лицу.

Он остановился, покачиваясь взад-вперед, и тупо взглянул на капитана.

Потом положил руку на рукоять своего пистолета.

Скотт легко прочитал его мысли. Если бы сейчас погиб капитан Отряда Дуне, был бы шанс, что Банда Мендеса соединится с Отрядом Дуне и он примет командование. Этого требовало военно-политическое равновесие.

Если же Скотт выживет, он, вероятно, будет выбран цинком,

Таким образом, убийство принесло бы Мендесу немалую выгоду.

Какая-то тень проскользнула в дверь. Стоявший спиной к вошедшему, Мендес не видел, что лейтенант Бинне остановился на пороге, молча глядя на эту сцену, Скотт знал, что Бинне не хуже его самого оценивает ситуацию, а лейтенант понимал, что через мгновение Мендес вытащит оружие и выстрелит.

Скотт ждал. Пальцы цинка сомкнулись на рукояти пистолета. Криво усмехнувшись, Бинне сказал:

- Я думал, этот снаряд прикончил вас, капитан. Но солдата Дуне не так-то просто убить.

Мендес снял руку с пистолета и встал прямо. Потом повернулся к Бинне.

- Рад видеть вас, лейтенант. Может, вместе нам удастся поднять эту балку.

- Попробуем.

Вдвоем они сняли балку с груди Скотта. Взгляд капитана на мгновение встретился с глазами Бинне. В них попрежнему не было никаких дружеских чувств.

Честно говоря, Бинне вовсе не спас Скотту жизнь. Это был, скорее, вопрос лояльности к Отряду Дуне. Бинне был прежде всего солдатом.

Скотт ощупал себя - все цело.

- Долго я был без сознания, лейтенант?

- Десять минут. "Армагеддон" подходит.

- Отлично. Морские Дьяволы меняют курс?

Бинне покачал головой.

- Пока они ничего но подозревают.

Скотт откашлялся и направился к двери, остальные двинулись следом.

- Нам нужен другой флагман, - заметны Мендес.

- Хорошо. Пусть будет "Аркебуза". Лейтенант, принимайте командование здесь. Цинк Мендес...

Водолет перевез их на "Аркебузу", все еще пригодную к бою. Скотт заметил, что "Армагеддон" еле-еле ползет через волны. Согласно плану сражения, корабли Дуне подвели Морских Дьяволов к этому явно беспомощному гиганту. Техники поработали на славу: фальшивый киль выглядел весьма убедительно.

На борту "Аркебузы" Скотт принял командование, оставив Мендесу вспомогательный пульт для его глубинных бомб. Цинк склонился над плечом капитана,

- Подождем, пока заговорит монитор, капитан

- Да... но пока наши дела идут неважно.

Никто из них ни слова не сказал об инциденте, его тактично забыли - единственное, что можно было сделать.

По-прежнему гремели орудия. Морские Дьяволы поливали огнем строй Дуне, они явно побеждали. Скотт, морщась от боли, смотрел на экраны. Если тянуть и дальше, может оказаться слишком поздно.

Он взглянул на изображение "Армагеддона". Корабль находился в превосходной позиции между двумя крупнейшими кораблями Морских Дьяволов.

- Снять маскировку, - скомандовал он. - Всем стволам огонь!

На мониторе открылись орудийные порты, выдвинулись огромные орудия. Они выстрелили почти одновременно, и их грохот заглушил залпы легких орудий.

- Всем судам Дуне - в атаку, - приказал Скотт. - План "Эр-семь".

Наконец-то!

Корабли Дуне начали общее наступление. Грохоча и шипя, их орудия пытались заглушить залпы монитора. Это им не удалось, но отчаянный натиск решил дело.

Ввести монитор в сражение было почти невозможно, но уж если это удалось, остановить чудовище могло только ядерное оружие.

И все же Морские Дьяволы еще дрались, пытались перегруппироваться. Но все было бесполезно: крупные линейные корабли уже не могли уйти из-под обстрела всесокрушающих орудий "Армагеддона". А это значило...

На экране появилось лицо цинка Флинна.

- Мы сдаемся, капитан. Прекратите огонь.

Скотт отдал приказ, и рев орудий сменился невероятной, звенящей тишиной.

- Это было великое сражение, цинк.

- Согласен. Ваша уловка с монитором просто великолепна.

Итак, все кончилось. Скотт чувствовал, будто в нем что-то оборвалось: его покинуло возбуждение, благодаря которому он держался до сих пор.

Остальное было чистой формальностью.

Символические глубинные бомбы будут сброшены на Купол Вирджиния. Они не причинят Куполу никакого вреда, но таковы уж правила игры. Купол, поддерживающий проигравшую сторону, заплатит выкуп - все как обычно. Это будет определенное количество кориума или его денежный эквивалент - по договоренности. Казна Дуне изрядно пополнится. Часть денег пойдет на ремонт судов и строительство новых, и жизнь Крепости пойдет своим чередом.

Стоя один на палубе "Аркебузы", плывущей к Куполу Вирджиния, Скотт смотрел, как мрак превращает облака из жемчужных в серые, а потом и вовсе съедает их. Он был один на один с ночью.

Из иллюминаторов за спиной капитана лился теплый желтый свет, но Скотт не поворачивался. Он думал, что это похоже на окутанный облаками Олимп в Крепости Монтана, где он клялся Илен... во многом.

Но была и разница. На Олимпе человек уподоблялся богу, возносился над миром. Здесь же, в этой непроницаемой темноте, чувства обособленности не возникало. Вокруг ничего не было видно - у Венеры нет спутника, тучи закрывали звезды, а море не фосфоресцировало.

"Под этими водами стоят Купола, - думал Скотт, - и будущее принадлежит им. Битвы, вроде сегодняшней, нужны, чтобы Купола жили".

Люди приносили себя в жертву и всегда будут это делать ради общества, ради армии или радт собственных иллюзий.

Человек не может жить без идеала. "Не будь Бога, люди создали бы его".

Даже Бинне доказал свою преданность фетишам, а ведь Скотт знал, что он его по-прежнему ненавидит.

Идеалы Свободных Отрядов были насквозь фальшивыми, и все же оттого, что люди в них верили, цивилизация может возродиться - из Куполов. Цивилизация, которая забудет своих обреченных защитников - солдат морей Венеры, Свободные Отряды, выкрикивающие свои безумные и безнадежные боевые кличи, зовущие к ночи без рассвета.

Илен...

Джина.

Это был не простой выбор. Впрочем, выбора и не существовало. Скотт прекрасно знал, что никогда не поверит всем сердцем в Свободные Отряды. Всегда где-то в нем самом будет горько усмехаться Дьявол.

Плеск волн сделался громче.

Все это ни гроша не стоило, да и его рассуждения были сентиментальны, безумны, глупы и слащавы.

Но теперь Скотт знал, что не вернется к Илен.

Конечно, он был глупцом.

Но еще - солдатом.

Ярость

ПРОЛОГ

Была ночь на Земле и сумеречный рассвет на Венере.

Все люди знали о сияющей тьме, что превратила Землю в звезду на облачном небе. Но мало кто понимал, что венерианский рассвет незаметно сменяется тьмой. Подводные огни горели все ярче и ярче, превращая огромные башни в зачарованные крепости под поверхностью мелкого моря.

700 лет назад эти огни горели еще ярче. 600 лет прошло с гибели Земли. Шло 27-е столетие.

Время замедлилось. Вначале оно двигалось гораздо быстрее. Многое предстояло сделать. Венера оказалась непригодной для жизни, но люди вынуждены были жить на Венере.

На Земле Юрский период миновал до того, как человечество превратилось в разумную расу. Человек одновременно прочен и хрупок. Насколько хрупок, он сознает лишь при извержении вулкана или землетрясении. Насколько прочен, можно понять, если учесть, что колонии существовали не менее двух месяцев на континентах Венеры.

Человек никогда не знал ярости Юрского периода — на Земле. На Венере он гораздо хуже. У человека не было оружия для поверхности Венеры. Его оружие либо слишком мощное, либо слишком слабое. Он мог полностью уничтожить или легко ранить, но не мог жить на поверхности Венеры. Он встретился с противником, какого раньше никогда не встречал.

Он встретился с яростью… И бежал.

Безопасность ждала его под водой. Наука усовершенствовала межпланетные путешествия и уничтожила Землю; наука смогла создать искусственную среду на дне океана. Были построены купола из империума. Под ними поднялись города.

Города были завершены… И как только это случилось, рассвет на Венере сменился сумерками. Человек вернулся в море, из которого когда-то вышел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Забудь заклятья.

Пусть дьявол, чьим слугой ты был доныне,

Тебе шепнет, что вырезан до срока

Ножом из чрева матери Макдуф.

Шекспир

Рождение Сэма Харкера явилось двойным пророчеством. Оно показывало, что происходит в огромных башнях, где все еще горели огни цивилизации, и предсказывало жизнь Сэма в этих подводных крепостях и вне их. Его мать Бесси, хрупкой хорошенькой женщине, не следовало иметь детей. У нее были узкие бедра, и она умерла при кесаревом сечении, выпустившем Сэма в этот мир, который он должен был сокрушить, чтобы тот не сокрушил его самого.

Именно поэтому Блейз Харкер ненавидел своего сына такой слепой злобной ненавистью. Блейз никогда не мог подумать о мальчике, не вспомнив происшедшего той ночью. Он не мог слышать голос Сэма, не вспоминая жалобных испуганных стонов Бесси. Местная анестезия не могла помочь, поскольку Бесси и психологически, а не только физически не годилась для материнства.

Блейз и Бесси — это история Ромео и Джульетты со счастливым концом к тому времени, когда был зачат Сэм. Они были беззаботными, бесцельными гедонистами. В башнях приходилось выбирать. Либо вы находили побуждение быть техником или художником, либо вы могли оставаться пассивным. Технология предоставляла широкие возможности — от таласополитики до строго ограниченной ядерной физики. Но быть пассивным так легко, если вы можете выдержать это. Даже если не можете, лотос дешев в башнях. В таком случае вы просто не предаетесь дорогим развлечениям, таким, как олимпийские залы или арены.

Но Блейз и Бесси могли позволить себе все самое лучшее. Их идиллия могла превратиться в сагу гедонизма. Казалось, у нее будет счастливый конец, потому что в башнях платят не индивидуумы. Платит вся раса.

После смерти Бесси у Блейза не осталось ничего, кроме ненависти.

Существовали поколения Харкеров: Джеффри родил Рауля, Рауль родил Захарию, Захария родил Блейза, Блейз родил Сэма.

Блейз, раскинувшись на удобном диване, смотрел на своего прадеда.

— Можете убираться к дьяволу, — сказал он. — Вы все.

Джеффри был высоким мускулистым светловолосым человеком, с удивительно большими ушами и ногами. Он сказал:

— Ты говоришь там, потому что ты молод, вот и все. Сколько тебе лет? Ведь не двадцать!

— Это мое дело, — сказал Блейз.

— Через 20 лет мне исполнится двести, — сказал Джеффри. — У меня хватило разума подождать до пятидесяти, прежде чем заводить сына. И у меня хватило бы разума не использовать для этого законную жену. Чем виноват ребенок?

Блейз упрямо смотрел на свои пальцы.

Его отец Захария, который до этого смотрел молча, вскочил на ноги и заговорил:

— Он больной! Его место в сумасшедшем доме. Там у него вытянут правду.

Блейз улыбнулся.

— Я принял предосторожности, отец, — спокойно сказал он. — Прежде чем прийти сюда сегодня, я прошел через множество тестов и испытаний. Администрация подтвердила мой коэффициент интеллектуальности и душевное здоровье. Я вполне здоров. И по закону тоже. Вы ничего не можете сделать, и вы это знаете.

— Даже двухнедельный ребенок обладает гражданскими правами, — сказал Рауль, худой смуглый человек, элегантно одетый в мягкий целлофлекс. Он, казалось, забавлялся всей сценой. — Ты был очень осторожен, Блейз?

— Очень.

Джеффри свел бычьи плечи, встретил взгляд Блейза собственным холодным взглядом голубых глаз и спросил:

— Где мальчик?

— Не знаю.

Захария яростно сказал:

— Мой внук… Мы найдем его! Будь уверен! Если он в башне Делавер, мы найдем его. Или если он вообще на Венере!

— Точно, — согласился Рауль. — У Харкеров большая власть, Блейз. Ты должен знать это. Именно поэтому тебе всю жизнь позволялось делать что угодно. Но теперь это кончится.

— Не думаю, — сказал Блейз. — У меня хватит собственных денег. А что касается отыскания… гм… вы не думали, что это будет трудновато?

— Мы могущественная семья, — сказал Джеффри.

— Конечно, — согласился Блейз. — Но как вы узнаете мальчика, когда найдете его? — Он улыбнулся.

Вначале ему дали средство, уничтожающее волосы. Блейз не мог вынести возможности, что у мальчика будут рыжие волосы. Редкий пушок на голове мальчика исчез. И никогда не отрастет снова.

Культура, склонная к гедонизму, имеет свою извращенную науку. А Блейз мог хорошо заплатить. Не один техник был сломан стремлением к удовольствиям. Такие люди, когда они трезвы, способны на многое. Блейз отыскал женщину, которая была способна на многое, пока жила. А жила она, лишь когда носила плащ счастья. Она не проживет долго; приверженцы плаща счастья в среднем выдерживают два года. Плащ счастья представлял собой биологическую адаптацию организма, найденного в венерианских морях. После того, как были обнаружены его потенциальные возможности, их стали нелегально развивать. В диком состоянии он ловил добычу, прикасаясь к ней. После того как устанавливался нейроконтакт, добыча была вполне довольна тем, что ее пожирают.

Это прекрасное одеяние, белоснежное, мягко светящееся переливами света, движущееся ужасными экстатическими движениями, когда устанавливался смертоносный симбиоз. Оно было прекрасно на женщине-технике, когда она двигалась по ярко освещенной тихой комнате в гипнотической сосредоточенности, выполняя задание, за которое ей заплатят достаточно, чтобы она могла в течение двух лет организовать собственную смерть. Она была очень способной. И знала эндокринологию. Когда она кончила, Сэм Харкер навсегда потерял свое наследие. Была установлена новая матрица, точнее, изменен ее оригинальный рисунок.

Мозжечок, щитовидная железа, щитовидный отросток — крошечные комки ткани, некоторые уже действуют, другие ждут, пока их не приведет в действие приближающаяся зрелость. Сам ребенок представлял собой несколько больший бесформенный комок ткани, с хрящом вместо костей, на его мягком черепе отчетливо виднелись швы.

— Не чудовище, — сказал Блейз, все время думая о Бесси. — Нет, ничего особенного. Короткое, мясистое, толстое!

Забинтованный комок ткани все еще лежал на операционном столе. Бактерицидные лампы освещали его.

Женщина, плывя в восхитительном экстазе, дотронулась до кнопки вызова. Затем спокойно легла на пол, а сияющее белоснежное одеяние ласкало ее. Ее затуманенные глаза смотрели вверх, пустые и гладкие, как зеркало. Вошедший мужчина отвел ее на койку и начал послеоперационные действия.

Старшие Харкеры следили за Блейзом, надеясь отыскать ребенка через отца. Но Блейз разработал свой план слишком тщательно, чтобы не учесть такой возможности. В тайнике он хранил отпечатки пальцев и снимок глазного дна Сэма и знал, что по ним он в любое время отыщет сына. Он не торопился. Случится то, что должно случиться. Это неизбежно — сейчас. Нужно задать основные ингредиенты, и для Сэма Харкера не останется никакой надежды.

Блейз как бы установил в своем мозгу тревожный сигнал — сигнал, который будет молчать много лет. Тем временем, впервые в жизни столкнувшись с реальностью, он делал все возможное, чтобы забыть ее. Он не мог забыть Бесси, хотя и пытался. Он снова погрузился в яркий эйфорический водоворот гедонизма в башнях.

Ранние годы погружены в не сохраняющее воспоминаний прошлое. Время тогда двигалось для Сэма очень медленно. Тянулись часы и дни. Мужчина и женщина, которых он считал своими родителями, даже тогда не имели с ним ничего общего. Ведь операция не изменила его мозг — свой интеллект он унаследовал от мутировавших предков. Хотя эта мутация в основном привела лишь к изменению продолжительности жизни, она позволила Харкерам господствовать на Венере. Они были не единственными долгожителями; существовало еще несколько сотен людей, которые — в зависимости от различных факторов — могли надеяться прожить от двухсот до семисот лет. Но наследственные черты в них были легко отличимы.

Он помнил, как однажды в карнавальный сезон его приемные родители неуклюже надели пышные наряды и смешались с остальными. Он уже был достаточно велик тогда, чтобы кое-что понимать.

Карнавал — уважаемый обычай. Все башня Делавер сияла. Цветные дымы висели, как туман, над движущимися Путями, привязываясь к проходившим весельчакам. Это время смешения всех классов.

Технически никаких низших классов не было. В действительности…

Он увидел женщину — прекраснейшую женщину. Платье у нее голубое. Это слово вовсе не описывает цвет. Он был глубоким, богатым, разнообразно голубым, таким бархатным и гладким, что мальчику до боли захотелось прикоснуться к нему. Сэм был слишком мал, чтобы понять утонченность покроя платья, его резкие чистые линии, его соответствие лицу женщины и ее пшенично-желтым волосам. Он увидел ее на расстоянии и был полон неистовым желанием узнать о ней как можно больше.

Приемная мать не могла рассказать того, что ему было нужно.

— Это Кедра Уолтон. Ей сейчас должно быть двести-триста лет.

— Да. — Годы не значили ничего. — Но кто она?

— О… она ведает очень многим.

— Это прощальная встреча, дорогой, — сказала она.

— Так быстро?

— Шестьдесят лет — разве это долго?

— Кедра, Кедра, иногда я хочу, чтобы наша жизнь не была такой длинной.

Она улыбнулась ему.

— Тогда мы бы никогда не встретились. Мы, бессмертные, тяготеем к одному уровню. Поэтому мы и встретились.

Захария Харкер взял ее за руку. Под их террасой башня сверкала цветами карнавала.

— Всегда все по-новому, — сказал он.

— Так не будет, если мы подолгу будем оставаться вместе. Только представь себе — быть неразрывно связанными сотни лет!

Захария бросил на нее проницательный вопросительный взгляд.

— Суть в отношениях, вероятно, — сказал он. — Бессмертные не должны жить в башнях. Ограничение… чем старше становишься, тем больше хочешь расширяться.

— Что ж… я расширяюсь.

— Башни нас ограничивают. Юноши и короткоживущие не видят окружающих их стен. Но мы, прожившие долго, видим. Нам нужно больше простора. Кедра, я начинаю бояться. Мы достигли своих пределов.

— Неужели?

— Во всяком случае подошли к ним близко — мы, бессмертные. Я опасаюсь интеллектуальной смерти. Что пользы в долгой жизни, если не иметь возможности применять приобретенные знания и власть? Мы начинаем топтаться на месте.

— Что же тогда? Другие планеты?

— Возможно, форпосты. Но на Марсе нам тоже понадобятся башни. И на большинстве других планет. Я думаю о межзвездных полетах.

— Это невозможно.

— Это было невозможно, когда человек пришел на Венеру. Теперь это теоретически возможно, Кедра. Но пока еще не практически. Нет… символической стартовой платформы. Межзвездный корабль не может быть построен и испытан в подводной башне. Я говорю символически.

— Дорогой, — сказала она, — перед нами все время мира. Мы поговорим об этом снова… через 50 лет.

— И до этого времени я тебя не увижу?

— Конечно, ты увидишь меня, Захария. Но не больше. Это время — наш отпуск. Зато потом, когда мы снова встретимся…

Она встала. Они поцеловались. Это тоже было символическим жестом. Оба знали, что пыл способен превратиться в серый пепел. И, хоть они любили друг друга, они были достаточно мудры и терпеливы, чтобы подождать, пока огонь снова сможет разгореться.

До сих пор их план был успешен.

Через 50 лет они нова станут любовниками.

Сэм Харкер смотрел на худого серолицего человека, целеустремленного двигавшегося через толпу. На нем тоже пестрый целлофлекс, но он не мог скрыть того факта, что он не из башни. Некогда он так сильно загорел, что столетия под водой не смогли смыть этот загар. Рот его искривлен презрительной усмешкой.

— Кто это?

— Что? Где? Не знаю. Не мешай.

Он ненавидел компромисс, заставивший его надеть целлофлекс. Но старый мундир был бы слишком подозрителен. Холодный, с жестким ртом, страдающий, он позволил Пути нести его мимо огромного шара Земли, закрытого черным пластиковым пологом, который в каждой башне служил напоминанием о величайшем достижении человечества. Он прошел в окруженный стеной сад и протянул в зарешеченное окно идентифицирующий диск. Вскоре его впустили в храм.

Вот он, храм Истины.

Впечатляюще. Он почувствовал уважение к техникам — нет, к логистам, окружавшим его теперь. Жрец ввел его во внутреннее помещение и указал на стул.

— Вы Робин Хейл?

— Да.

— Что ж… вы собрали и сообщили нам все необходимые данные. Но нужно задать еще несколько проясняющих вопросов. Их задаст сам Логист.

Жрец ушел. Внизу, в гидропонном саду, высокий тощий человек с костлявым лицом беззаботно бродил между растениями.

— Нужен Логист. Ждет Роберт Хилл.

— Черт возьми! — сказал высокий тощий человек, отставив лейку и почесывая нижнюю челюсть. — Мне нечего сказать бедному малому. Он конченый человек.

— Сэр!

— Спокойно. Я поговорю с ним. Идите и успокойтесь. Его бумаги готовы?

— Да, сэр.

— Хорошо. Я скоро буду. Не торопите меня. — Что-то бормоча, Логист двинулся к лифту. Вскоре он уже находился в контрольной комнате и через визор взглянул на истощенного загорелого человека, неудобно сидевшего в кресле.

— Робин Хейл, — сказал он новым глубоким голосом.

Хейл автоматически напрягся.

— Да.

— Вы бессмертный. Это означает, что вы можете прожить не менее семисот лет. Но у вас нет занятия. Верно?

— Верно.

— Что случилось с вашей работой?

— А что случилось с Вольным Товариществом?

…Оно умерло. Оно исчезло, когда башни объединились под одним правительством и прекратились войны между ними. В прежние времена вольные товарищи были воинами, наемниками, которым платили за то, что они вели войны, которые башни не осмеливались вести сами.

Логист сказал:

— Среди вольных товарищей было мало бессмертных. Прошло много времени после гибели Вольного Товарищества. Вы пережили свое дело, Хейл.

— Я знаю.

— Хотите, чтобы я нашел вам занятие?

— Вы не сможете, — горько сказал Хейл. — Я выдержу перспективу сотен лет безделья. Предаваться удовольствиям? Я не гедонист.

— Я могу вам подсказать легкий выход, — сказал Логист. — Умрите.

Наступило молчание.

Потом Логист продолжал:

— Не могу вам сказать, как легче умереть. Вы борец. Вы захотите умереть, борясь за жизнь. И лучше всего — борясь за что-то, во что вы верите. — Он помолчал. Когда он заговорил снова, голос его изменился. Подождите минутку, — сказал он. — Я выйду отсюда. Отключитесь.

Мгновение спустя его высокая худая фигура показалась из-за занавеса у стены. Хейл вскочил на ноги, глядя на похожую на пугало фигуру. Логист жестом попросил его снова сесть.

— К счастью, я здесь хозяин, — сказал он. — Эти жрецы не позволили бы мне, если смогли бы. Но что они могут без меня? Я логист. Садитесь. — он придвинул другой стул, достал из кармана странный предмет — это была трубка — и набил его табаком.

— Выращиваю и готовлю сам, — сказал он. — Послушайте, Хейл. Эти фальшивые разговоры хороши для башен, но зачем они вам?

Хейл изумленно посмотрел на него.

— Но… замок… это ведь замок Истины? Вы хотите сказать, это все…

— Фальшь? Нет. Только на одном уровне. Беда в том, что правда не всегда выглядит достойно. Эти старые статуи истины — она ведь нагая. Посмотрите на меня. Было время, когда мы действовали прямо. Ничего не выходило. Люди считали, что я просто высказываю свое мнение. Я похож на обычного человека. Но это не так. Я мутант. Я прошел полный круг. Начал с Платона, Аристотеля, Бэкона и Коржитского и до компьютера — у меня лучший способ использовать логику для решения человеческих проблем. Я знаю ответы. Верные ответы.

Хейлу было трудно понять.

— Но… вы не можете быть непогрешимым… вы используете какую-нибудь систему?

— Испытаны все системы, — сказал Логист. — Много слов. Все сводится к одному. Здравый смысл.

Хейл мигнул.

Логист разжег трубку.

— Мне тысяча лет, — сказал он. — Трудно поверить, я знаю. Говорю вам, я особый мутант. Сынок, я родился на Земле. Я помню атомные войны. Н е самую первую — тогда-то я и родился, и мои родители попали под вторичную радиацию. Я ближе всех к истинному бессмертию. Но мой главный талант — вы читали о Бене-пророке? Нет? Ну, он был одним из множества пророков в те дни. Многие догадывались о том, что их ждет. Для этого не нужно много логики. Так вот, я и был Беном-пророком. К счастью, некоторые послушались меня и начали колонизацию Венеры. Ко времени взрыва Земли я был уже здесь. Некоторые специалисты изучали мой мозг и нашли его необычным. В нем есть какое-то новое чувство, инстинкт — никто не знает точно, что это такое. Но я даю правильные ответы.

— Вам тысяча лет? — спросил Хейл, уцепившись за этот единственный пункт.

— Почти. Я видел, как они приходят и уходят. Мне легко было бы управлять всем насестом, если бы я захотел. Но избавьте меня от этого! Я вижу все последствия этого, и мне они не нравятся. Я просто сижу здесь, в замке Истины, и отвечаю на вопросы.

Хейл потрясенно сказал:

— Мы всегда считали… здесь машина…

— Конечно, я знаю. Люди скорее поверят машине, чем похожему на них человеку. Послушайте, сынок, как бы ни воспринимать все это, я знаю ответы. Я рассматриваю информацию и тут же вижу ответ. Простой здравый смысл. Единственное требование — я должен знать все о вас и вашей проблеме.

— Значит вы знаете будущее?

— Слишком много вариантов, — сказал логист. — Кстати, я надеюсь, вы не расскажете обо обо мне. Жрецам это не понравится. Каждый раз, как я показываюсь какому-нибудь клиенту и схожу со своего пьедестала, они поднимают шум. Можете говорить, если захотите: никто не поверит, что непогрешимый оракул не сверхмашина. — Он улыбнулся. — Главное, сынок, у меня есть идея. Я говорил вам, что знаю ответ. Но иногда у меня бывает не один ответ. Почему бы вам не отправиться на поверхность?

— Что?

— Почему бы и нет? Вы сильны. Возможно, вы будете убиты. Возможно, говорю я. Но погибнете в борьбе. Здесь, в башнях, вам не за что бороться. Но есть люди, разделяющие ваши мысли. Вольные товарищи. И среди них бессмертные. Отыщите их. Отправляйтесь на поверхность.

Хейл сказал:

— Это невозможно.

— У Товарищества были свои крепости, верно?

— Потребовались отряды техников, чтобы отогнать джунгли. И зверей. Мы там вели постоянную войну. К тому же крепости — их не так много осталось.

— Возьмите одну и восстановите ее.

— Но… что потом?

— Может, вы станете диктатором, — спокойно сказал Логист. Диктатором Венеры.

Наступило молчание. Лицо Хейла изменилось.

— Достаточно, — сказал Логист, вставая. Он протянул руку. — Кстати, меня зовут Бен Кроувелл. Приходите ко мне, когда встретитесь с затруднениями. А может, я сам приду к вам. Но в этом случае не надейтесь на мой мозг. — Он подмигнул и зашаркал прочь, посасывая трубку.

Жизнь в башнях очень похожа на игру в шахматы. В амбарах, среди кур, социальное превосходство измеряется длиной срока аренды. Протяжение во времени есть богатство. У пешек короткий срок жизни, у слонов, коней и ладей он больше. Социально существовала трехмерная демократия, но автократия в четвертом измерении — во времени. Существовало основание, на котором библейские патриархи достигали власти. Они могли ее удержать.

В башнях бессмертные просто знали больше, чем не бессмертные. Психологически стало очевидным любопытное смешение. В эти практичные дни бессмертных не обожествляли, но определенное смещение все же произошло. У родителей всегда есть преимущество перед ребенком — зрелость. Плюс опыт. Возраст…

Таким было смещение. Подсознательно короткоживущие жители башен начали зависимо смотреть на бессмертных. Конечно, те больше знали. И были старше.

К тому же, у человека есть печальная привычка — возлагать на других неприятную ответственность. В течение столетий тенденция уводила от индивидуализма. Социальная ответственность достигла точки, когда каждый отвечал за соседа.

Постепенно образовался огромный круг, где все зависели друг от друга.

Бессмертные, знавшие, какие долгие пустые столетия ждут их впереди, позаботились, чтобы эти столетия не были пустыми. Они учились. У них было много времени.

Приобретая знания и опыт, они стали принимать на себя ответственность, с такой легкостью передаваемую большинством.

Это была достаточно стабильная культура — для умирающей расы.

Он часто оказывался в трудном положении.

Все новое очаровывало его. Об этом позаботились хромосомы Харкеров. Впрочем его имя было Сэм Рид.

Он сражался с невидимыми преградами, которые — он знал — держали его в заключении. Их было 90. Где-то в его мозгу — нелогично и унаследованно восставала мысль: что можно сделать за 90 лет?

Однажды он попытался найти работу в большом гидропонном саду. Его тупое, грубое лицо, лысая голова, его рано развившийся ум — все это давало ему возможность убедительно лгать, говоря о своем возрасте. Он работал некоторое время, пока любопытство не взяло верх, и тогда он начал экспериментировать с ботаническими культурами. Поскольку знаний у него не было, он загубил большой урожай.

Перед этим, однако, он обнаружил в одном из бассейнов голубой цветок, который напомнил ему о женщине, виденной на карнавале. Ее платье было точно такого цвета. Он спросил одного из служащих о цветке.

— Проклятый сорняк, — ответил тот. — Никак не можем убрать их из бассейнов. Сотни лет, а они все время появляются. Впрочем, с этим не так много хлопот. Крабья трава гораздо хуже. — Он вырвал цветок и отбросил его в сторону. Сэм сохранил его и позже еще расспросил. Он узнал, что это фиалка. Скромное красивое маленькое растение было совсем не похоже на великолепные гибридные цветы, выращиваемые в секциях гидропоники. Он хранил цветок, пока тот не рассыпался в пыль. Но и после этого Сэм помнил о нем, как помнил и о женщине в фиолетовом платье.

Однажды он отправился в башню Канада, далеко в мелком море. Раньше он никогда не выходил за пределы своей башни и был очарован, когда большой прозрачный шар стал подниматься в пузырящейся воде. Он отправился с нанятым им человеком — нанятым на краденые деньги, — который должен был выдавать себя за его отца. Однако после того, как они добрались до башни Канады, он его больше никогда не встречал.

Он был очень изворотлив в свои 12 лет. Перепробовал множество работ. Но ни одна из них его не удовлетворила. Все были слишком скучные. Блейз Харкер знал, что делал, когда оставлял нетронутый мозг в чахлом деформированном теле.

Оно было чахлым только по стандартам того времени. Длинноногие и длиннорукие, высокие бессмертные установили свои идеалы красоты. Безобразными считались приземистые, коренастые, с крепкой костью короткоживущие.

В Сэме прочно засело яростное семя неудовлетворенности. И все росло. Оно не могло развиваться нормально, потому что это было семя бессмертного, а он очевидно не был бессмертным. Он просто не мог претендовать на ту работу, которая требовала столетий подготовки. Даже пятидесятилетий….

Он шел своим трудным, но неизбежным путем. И нашел учителя, своего Хирона, когда встретил Слайдера.

Слайдер был толстым злобным стариком. С кустистыми седыми волосами, прыщавым красным носом и собственной философией. Сам он никогда не предлагал советов, но отвечал, если его спрашивали.

— Людям нужны развлечения, — говорил он мальчику. — Большинству из них. И они не хотят смотреть на то, что неприятно. Думай, мальчик. Воровством многого не добьешься. Лучше быть полезным людям, обладающим властью. Возьмем банду Джима Шеффилда. Джим обслуживает правильных людей. Не задавай вопросов, делай то, что тебе говорят, но вначале установи нужные связи.

Он чихнул и замигал водянистыми глазами.

— Я говорил о тебе с Джимом. Повидайся с ним. Вот, — и он протянул мальчику пластиковый диск. — Я не стал бы этого делать, если бы не разглядел в тебе кое-что. Иди к Джиму.

Он остановил Сэма у двери.

— Ты далеко пойдешь. И ты ведь не забудешь старого Слайдера? Некоторые забывали. Но я могу причинить неприятности так же легко, как делаю одолжения.

Сэм вышел, а толстый зловещий старик продолжал чихать и хихикать.

Он увиделся с Джимом Шеффилдом. Тогда ему было 14, и он был силен, невысок и сердит. Шеффилд оказался сильнее и больше. Ему было 17, этому выпускнику школы Слайдера, независимому хитрому бизнесмену, чья банда уже приобретала известность. Человеческий фактор всегда был важен в интригах башни. Это не просто политика: нравы этой эпохи были так же пунктуальны и сложны, как и в общественной жизни маккиавеллиевой Италии. Простая правда была не только незаконной, но и отдавала дурным вкусом. Главное — интриги. В постоянно изменяющемся балансе власти человек должен был перехитрить своего противника, запутать его в собственной паутине, заставить уничтожить самого себя — вот в чем заключалась игра.

Банда Шеффилда работала по найму. Первым заданием Сэма Рида — фамилию Харкер он прилагал лишь к членам наиболее влиятельной семьи своей башни стало отправиться под воду вместе с одним более опытным товарищем и собрать образцы синеватой водоросли, запрещенной в башне. Когда он вернулся через тайный выход, то удивился, увидев ждущего Слайдера. Тот держал наготове портативный лучевой механизм. Маленькое помещение было герметически закупорено.

На Слайдере была защитная одежда. Голос его доносился через диафрагму.

— Стойте на месте, парни. Держи, — он бросил лучевой механизм Сэму. Облучи этот пластиковый мешок. Он закрыт? Хорошо. Облучи его сверху, так. Теперь медленно поворачивай.

— Подождите… — начал второй парень.

Слайдер фыркнул.

— Делай, что я говорю, или я сломаю твою тощую шею. Поднимите руки. Поворачивайтесь медленно, пока я вас облучаю… вот так.

Потом они все втроем встретились с Джимом Шеффилдом. Джим был послушен, но сердит. Он попытался спорить со Слайдером.

Слайдер фыркал и тер свои седые волосы.

— Заткнись, — сказал он. — Ты слишком вырос из своих башмаков. Если, затевая что-нибудь новое, не забудешь спросить меня, убережешься от многих неприятностей. — Он хлопнул по пластиковому мешку, который Сэм положил на стол. — Знаешь, почему эта водоросль запрещена в башне? Твой патрон не предупреждал тебя, что нужно с нею обращаться осторожно?

Широкий рот Шеффилда изогнулся.

— Я был осторожен.

— С ней безопасно обращаться в лабораторных условиях, — сказал Слайдер. — Только так. Это пожиратель металла. Разлагает металл. Когда с нею правильно обращаются, она безвредна. Но в сыром помещении, вот так, она может высвободиться и наделать много бед — и приведет в конечном счете к тебе, и ты кончишь в терапии. Ясно? Если бы ты сначала пришел ко мне, я сказал бы, что нужно взять с собой ультрафиолетовую установку и облучать водоросль. Она могла прилипнуть к костюмам парней. В следующий раз ты так легко не отделаешься. Я не хочу оказаться в терапии, Джим.

Старик выглядел безвредно, однако Шеффилд потупил взгляд. Со словами согласия он встал, подобрал мешок и вышел, поманив за собой ребят. Сэм на мгновение задержался.

Слайдер подмигнул ему.

— Ты делаешь массу ошибок, когда не слушаешься советов, парень, сказал он.

Это был лишь один из многих эпизодов его внешней жизни. Внутренне он был рано развившимся, аморальным, мятежным. Прежде всего мятежным. Он восставал против краткости жизни, которая делала всякое обучение тщетным, когда он думал о бессмертных. Он восставал против собственного тела, толстого, приземистого, плебейского. Он восставал скрытно, сам не зная причин, восставал против того, что невозвратно вошло за первые недели в его жизнь.

В мире всегда существовали разгневанные люди. Иногда гнев, как у Ильи, — это огонь господень, и человек остается в истории как святой, чей гнев двигал горами, чтобы улучшить человечество. Иногда гнев разрушителен, и великие полководцы вырастают, чтобы уничтожить целые нации. Такой гнев находит свое внешнее выражение и не должен скрывать своего хозяина.

Но гнев Сэма Рида был направлен против таких вечных явлений, как время и судьба, и единственной целью, которую мог найти этот гнев, был сам Рид. Разумеется, такой гнев неестествен в человеке. Но Сэм Рид и не был нормален. И отец его не был нормален, иначе он никогда бы не стал так несоответственно вине мстить сыну. Игрок, скрывавшийся в крови Харкеров, ответствен за этот гнев, в котором жили отец и сын, разделенные, гневающиеся по разным поводам, но восстающие против всего и прежде всего против собственной жизни.

Сэм прошел через много внутренних фаз, которые поразили бы Слайдера, Джима Шеффилда и остальных, с кем он тогда работал. Так как мозг его был сложнее, чем у них, он способен был жить на многих уровнях и скрывать это. С того дня, как он впервые открыл большие библиотеки башен, он стал страстным читателем. Он никогда не был только интеллектуальным человеком, и внутреннее беспокойство мешало ему овладеть каким-либо одним полем знания и тем самым подняться над собственным положением благодаря единственному преимуществу, которым он обладал, — благодаря своему мозгу.

Но он пожирал книги, как огонь пожирает топливо, как собственная неудовлетворенность пожирала его самого. Он поглощал толстые книги, касавшиеся любого вопроса, встречавшегося ему, и отягощался знаниями, бесполезно запасавшимися в его мозгу. Иногда эти знания помогали ему совершить мошенничество или скрыть убийство. Чаще же они просто лежали, нетронутые в мозгу, приспособленном для хранения тысячелетнего опыта, но обреченного исчезнуть меньше чем через столетие.

Самое плохое заключалось в том, что Сэм Рид так и не знал, что в сущности его беспокоит. Он боролся с собственным сознанием, пытаясь избавиться от подсознательного знания о своем наследии. Некоторое время он надеялся найти ответ в книгах…

В те ранние дни он видел в книгах отсрочку от эскапизма, который позже он испытал во многих формах — среди них наркотики, несколько женщин, беспокойные переезды из башни в башню, — пока не набрел в конце концов на одну великую, невероятную, невыполнимую задачу, решение которую стало его судьбой.

В следующие 15 лет он читал, быстро и спокойно, в библиотеках всех башен, где ему пришлось оказаться, и это противоречило тем незаконным делам, в которые он все время впутывался. Глубокое презрение к людям, которых он обманывал, прямо или косвенно, сочеталось с презрением к своим товарищам. Сэм Рид ни в каком отношении не был приятным человеком.

Даже для самого себя он был непредсказуем. Он был жертвой огня ненависти к самому себе, и когда огонь разгорался, его беззаконность принимала очень резкие формы. Он стал пользоваться дурной репутацией. Никто не доверял ему — да и как можно было, если он сам не доверял себе? но мозг и руки у него были настолько искусны, что его услуги пользовались большим спросом, хотя и могли привести к кровавым убийствам, если Сэм Рид давал волю своему характеру. Многие искали его. Многие даже находили его очаровательным.

Ведь жизнь в башнях стала очень ровной, а это неестественно для человека. Во многих, многих людях скрывался отблеск того мятежного пламени, которое непрерывно пожирало Сэма Рида, изредка вырываясь наружу самым странным образом. Психологические защитные механизмы принимали самые странные формы, как, например, волна кровожадных баллад, популярность которых захлестнула башни в юношеские годы Сэма. Менее странным, но не менее всеобъемлющим было близкое к обожествлению увлечение днями старых вольных товариществ, последнего романтического периода человечества.

Глубоко в человеческом разуме скрывается убеждение, что война великолепна, хотя уже тысячу лет как она стала ужасной. Но все же традиция сохранялась, может быть потому, что и ужас сам по себе привлекателен. Впрочем многие из нас переведут его в другие термины, прежде чем им восхищаться.

Вольные товарищи, которые были серьезными, тяжело трудившимися людьми, управлявшими военными машинами, превратились в хвастливых героев в публичном мнении, и многие вздыхали, что эти дни остались далеко позади.

Они в измененных формах пели воющие баллады вольных товарищей первых дней освоения Венеры. Эти баллады, в свою очередь, представляли собой видоизменение песен старой Земли. Но сейчас их пели по-другому. Синтетические вольные товарищи в аккуратных костюмах представали перед восхищенной аудиторией, которая внимала каждому их слову, не догадываясь, насколько они неверны.

Исчезла выразительность, сила и в словах, и в ритме. Потому что башни были воплощенной неподвижностью, косностью, а косные люди не умеют смеяться. Их юмор носит эксцентрический, окольный характер — скорее хихиканье, чем хохот. Хитрость и иносказательность — основа их юмора.

Смех их груб и открыт. У смеха единственная альтернатива — слезы. И слезы означали поражение. Только пионеры смеются в примитивной полноте смыла этого слова. Никто в башнях тех дней не слышал настоящего смеха во всей его грубости и смелости, кроме разве немногих стариков, помнивших прежние дни.

Сэм Рид вместе с остальными воспринимал вольных товарищей исчезнувших, как динозавры старой Земли, и почти по таким же причинам, как воплощенье великолепной романтики. Но он понимал причины такого восприятия и в глубине души насмехался над собой. Не вольные товарищи, а связанные с ними представления о свободе — вот что в конечном счете очаровывало их всех.

В сущности они не хотели такой жизни. Она ужаснула и отпугнула бы большинство людей, грациозно предававшихся в руки каждого, кто предлагал им моральную или умственную поддержку.

Сэм читал о пионерских днях Венеры с свирепой жаждой. Человек может всего себя отдать борьбе с таким соперником, как дикая планета, с которой борются поселенцы. Он с горящей ностальгией читал о старой Земле, о ее широких горизонтах. Он напевал про себя старые песни и старался представить себе вольное небо.

Беда его заключалась в том, что его собственный мир был простым местом, усложненным лишь искусственно, но так, что никто не мог бы поранить себя об окружающие барьеры: эти барьеры тоже были искусственными и падали при столкновении. Когда колотишь их одной рукой, другой нужно их придерживать.

Единственным достойным противником, найденным Сэмом, оказалось время, длинная сложная протяженность столетий, которых — он знал это — ему не прожить. Поэтому он ненавидел мужчин, женщин, весь мир, себя самого. За отсутствием достойного противника он сражался со всеми.

И так продолжалось в течение 40 лет.

Все это время оставалось справедливым одно обстоятельство, которое он осознал смутно и без особого интереса. Голубой цвет трогал его так, как ничто не могло тронуть. Он объяснил это частично рассказами о старой Земле и ее невообразимо голубом небе.

Здесь же все было пропитано водой. Воздух на поверхности тяжел от влаги, облака тоже провисали от воды, и серые моря, одеялом покрывавшие башни, вряд ли были более влажными, чем облака и воздух. Поэтому голубизна утраченного неба прочно связалась в сознании Сэма со свободой.

Первая девушка, с которой он вступил в свободный брак, была маленькой танцовщицей в кафе на одном из Путей. Она надевала скудный костюм из голубых перьев цвета забытого неба Земли. Сэм нанял квартиру на одной из отдаленных улиц башни Монтана, и в течение шести месяцев они ссорились здесь не больше, чем другие пары.

Однажды утром он вернулся туда после ночной работы с бандой Шеффилда и, раскрыв дверь, ощутил какой-то странный запах. Тяжелая сладость висела в воздухе и острая, густая, чем-то знакомая кислота, которую не многие в башнях смогли опознать в эти упадочные дни.

Маленькая танцовщица, сжавшись, лежала у стены. Лицо ее было закрыто бледно окрашенным цветком, лепестки которого сжимались, как многочисленные пальцы, крепко прижимая цветок к ее черепу. Цветок был желтый, но прожилки лепестков теперь стали ярко-красными и красная жидкость текла из-под цветка на голубое платье девушки.

Рядом с ней на полу лежал цветочный горшок, разбросав зеленую обертку, в которой кто-то послал ей цветок.

Сэм никогда не узнал, кто это сделал и зачем. Возможно, какой-то его враг мстил за прошлые оскорбления, возможно, один из друзей — некоторое время он подозревал Слайдера — боялся, что девушка возьмет над ним слишком большую власть и отвлечет от выгодного, но темного бизнеса. А может, это была соперница — танцовщица, потому что среди людей этой профессии шла непрекращающаяся борьба из-за немногих возможностей работы в башне Монтана.

Сэм произвел расследование, узнал то, что ему было нужно, и вынес бесстрастный приговор тем, кто мог быть виновен. Впрочем, Сэма это не слишком занимало. Девушка была не менее неприятной особой, чем сам Сэм. Просто она была удобна, и у нее были голубые глаза. Когда Сэм занимался ее убийством, он заботился не о ней, а о своей репутации.

После нее приходили и уходили другие девушки. Сэм обменял маленькую квартиру на лучшую в соседнем квартале. Затем он закончил одну чрезвычайно выгодную работу и оставил очередную девушку и квартиру ради элегантных апартаментов высоко в центре башни над главным Путем. Он отыскал хорошенькую синеглазую певицу, чтобы делить с ней эти апартаменты.

К началу этого рассказа у него были три квартиры в разных башнях, одна исключительно дорогая, одна средняя и одна тщательно подобранная квартира в портовом районе в самом темном углу башни Вирджиния. Жильцы соответствовали этим квартирам. Сэм по-своему был эпикурейцем. Теперь он мог позволить себе это.

В дорогой квартире у него были две комнаты, куда никто не смел входить. В них находилась растущая библиотека и коллекция музыкальных записей, а также тщательно подобранный набор напитков и наркотиков. Об этом его коллеги по бизнесу не знали. Он приходил сюда под другим именем, и все принимали его за богатого коммерсанта из отдаленной башни. Здесь Сэм Рид наиболее приближался к той жизни, которую Сэм Харкер вел бы по праву…

Королева Воздуха и Тьмы начинает плакать и кричать:

— О юноша, о мой убийца, завтра ты должен умереть…

В первый день ежегодного карнавала, который проводился в последний год жизни Сэма Рида, он сидел за маленьким столиком и разговаривал о любви и деньгах с девушкой в розовом бархате. Было, должно быть, около полудня, потому что тусклый свет пробивался сквозь мелкое море и заполнял огромный купол башни. Но все часы во время трехдневного карнавала останавливались, чтобы никто никуда не спешил.

У того, кто не привык с детства к поворачивающимся кафе, движение города вокруг Сэма вызвало бы болезненное ощущение. Вся комната под негромкую музыку медленно поворачивалась внутри прозрачной круглой стены. Столы тоже поворачивались вокруг своей оси вместе со стульями. За мелким облаком волос девушки Сэм мог видеть всю башню, распростершуюся под ними и проходящую в торжественном параде под их наблюдательным пунктом.

Облачко цветного душистого дыма проплыло мимо них длинной воздушной лентой. Сэм ощутил на лице крошечные капли благоуханной жидкости. Он отогнал туман нетерпеливым движением руки и посмотрел на девушку.

— Ну? — сказал он.

Девушка улыбнулась и склонилась к высокой узкой двурогой лире, украшенной цветными лентами. У девушки были нежные голубые глаза, затененные такими густыми и длинными ресницами, что казались черными.

— У меня выступление через минуту, — сказала она. — Я отвечу вам позже.

— Ответите сейчас, — заявил Сэм, не грубо, как он обычно говорил с женщинами, но кратко.

Дорогая квартира в респектабельной верхней части башни пустовала, и Сэм считал, что девушка может стать там очередной жилицей. И, возможно, постоянной. Что-то беспокойно шевелилось в нем, когда он думал о Розате. Ему не нравилось, что женщина может так глубоко затронуть его.

Розата улыбнулась ему. У нее был маленький мягкий рот и облако темных волос, коротко подстриженных и окружавших ее голову темной дымкой. И когда на ее лице мелькала неожиданная улыбка, обнаруживавшая неожиданный интеллект, а пела она голосом, подобным розовому бархату ее платья. Ее голос приятной дрожью щекотал нервы.

Сэм побаивался ее. Но, будучи Сэмом Ридом, устремился именно в эту западню. Он привык встречать опасность лицом к лицу, и если невозможно изгнать из мыслей это бархатное создание, лучше попытаться пресытиться ею. Он собирался пресытиться ею как можно скорее.

Розата задумчиво тронула одну струну лиры. Она сказала:

— Я слышала сегодня утором кое-что интересное. Джим Шеффилд больше вас не любит. Это правда, Сэм?

Сэм бесстрастно сказал:

— Я задал вам вопрос.

— Я тоже.

— Хорошо. Это правда. Я оставлю вам в завещании годовой доход, если Джим доберется до меня первым. Это вас беспокоило?

Она вспыхнула и так дернула струну, что та исчезла в яростной вибрации.

— Я отшлепаю вас, Сэм Рид. Вы знаете, я и сама могу зарабатывать.

Он вздохнул. Могла, и это делало особенно трудным спор с ней. Розата была популярной певицей. Если она придет к нему, то не из-за денег. И это тоже делало ее опасной для его душевного спокойствия.

Медленная музыка, соответствовавшая медленным поворотам комнаты. прекратилась. Мелодичный удар прозвенел в воздухе, все цветные облачка зашевелились. Розата встала, прижав к бедру узкую высокую лиру.

— Это меня, — сказала она. — Я подумаю, Сэм. Дайте мне несколько дней. Вам может быть очень плохо со мной.

— Я знаю, что мне будет плохо с вами. Идите пойте свою песню. Увидимся после карнавала, но не из-за ответа. Я знаю ответ. Вы придете.

Она рассмеялась и отошла от него, на ходу трогая струны и напевая. Сэм видел, как вслед оборачивались восхищенные лица.

Прежде чем ее песня кончилась, он встал и вышел из вращающейся комнаты, слыша за собой бархатный голос, певший жалобу сказочной Женевьевы. Ни одной фальшивой ноты. Она блестяще преодолевала трудные бемоли, которые придавали старой, старой песне ее минорную плаксивость.

— О Женевьева, милая Женевьева, дни приходят, дни уходят… — плакала Розата, глядя на уходящего Сэма. Кончив петь, она быстро прошла в свою туалетную комнату и набрала на коммутаторе код Шеффилда.

— Слушай, Джим, — быстро заговорила она, когда его смуглое хмурое лицо появилось на экране. — Я только что разговаривала с Сэмом, и…

Если бы Сэм слышал это, он, вероятно, тут же убил бы ее. Но он, разумеется, не слышал. В момент этого разговора он столкнулся со случайностью, которая стала поворотным пунктом его жизни.

Этой случайностью была другая женщина в голубом. Прогуливаясь по движущемуся пути, и набросила угол своего тонкого, как паутинка, платья, на голову, как вуаль. Глаз Сэма уловил движение и цвет, и он остановился так внезапно, что с обеих сторон люди столкнулись с ним, и один повернулся к нему с ворчанием, готовый затеять ссору. Но тут он увидел гранитное лицо, с длинными челюстями, с напряженными складками, шедшими от носа ко рту, и без явной причины отвернулся, отказавшись от своей мысли.

Поскольку образ Розаты был по-прежнему ярок в его сознании, Сэм посмотрел на женщину с меньшим энтузиазмом, чем сделал бы это несколькими днями ранее. Но глубоко в его сознании ожило воспоминание, и он стоял неподвижно, глядя на женщину. Ветерок от движения Пути шевелил вуаль вокруг ее лица, так, что в ее глазах двигались тени, голубые тени от голубой вуали в густо затененных голубых глазах. Она была прекрасна.

Сэм отбросил назад облако розового кораллового дыма, поколебался что совсем не было естественным для него, — затем решительным жестом подтянул свой позолоченный пояс и пошел вперед большими шагами, по своей привычке ступая мягко и неслышно. Он не знал, почему лицо женщины, ее бархатное голубое платье обеспокоили его. Он забыл тот давно прошедший карнавал, на котором впервые увидел ее.

Во время карнавала не существует социальных барьеров — теоретически. Сэм в любом случае мог заговорить. Он подошел к ней по движущейся ленте и, не улыбаясь, посмотрел ей в лицо. На одном уровне она оказалась выше, чем он. Очень стройная, очень элегантная, с налетом грациозной усталости, которая культивировалась в башнях. Сэм не знал, соблюдала ли она моду или эта усталость и грациозность были естественны для нее.

Голубое платье плотно натянуто на футляр из гибкого золота, который просвечивал сквозь прозрачную голубизну. Волосы ее — экстравагантный каскад черно — синих локонов — окружали узкое лицо и собирались широким золотым кольцом в корону на голове, спадая оттуда волной до самой талии.

Уши ее пронзены с обдуманным варварством, и в каждой мочке висит золотой колокольчик. Это проявление общей моды на варварство. Следующий сезон мог увидеть золотое кольцо в носу, и эта женщина будет носить его с той же пренебрежительной элегантностью, с которой она теперь повернулась к Сэму Риду.

Он не обратил на это внимания. Сказал спокойным голосом, каким произносят приказы: «Можете пойти со мной» и протянул согнутую руку в знак приглашения.

Она слегка отвела назад голову и посмотрела на него. Возможно, она улыбалась. Определить это было трудно, так как у нее был деликатно изогнутый рот, какой изображали на многих имперских портретах. Если она и улыбалась, то надменной улыбкой. Тяжелый водопад локонов, казалось, еще больше оттягивал ее голову назад.

Несколько мгновений она стояла так, глядя на него, и колокольчики в ее ушах не звякнули.

В Сэме, на первый взгляд обычном приземистом плебее, как и все прочие представители низших классов, второй взгляд открывал для внимательного взгляда много кричащих противоречий. Он прожил уже около 40 лет со своим всепоглощающим гневом. Следы ярости были на его лице, и даже отдыхая он выглядел как человек, напряженно борющийся с чем-то. И это напряжение придавало особую выразительность чертам его лица, сглаживая их тяжесть.

Другое любопытное обстоятельство — он совершенно был лишен волос. Плешивость — довольно обычное явление, но человек, настолько лишенный волос, вообще не выглядел лысым. Его голый череп казался классическим по своему совершенству, и волосы выглядели бы анахронизмом на совершенной изогнутости его головы. Большой вред был нанесен ребенку 40 лет назад, но из-за плаща счастья причинили его торопливо и небрежно, так что прекрасной формы уши, плотно прижатые к благородному черепу, отличные линии челюсти и шеи, оставались линиями Харкеров, несмотря на все изменения.

Толстая шея, исчезавшая в кричащем алом костюме, была не харкеровской. Ни один Харкер не оделся бы с ног до головы в алый бархат, даже на карнавал, не надел бы позолоченный пояс с позолоченными ножнами. И все же, если бы Харкер надел когда-либо этот костюм, он выглядел бы именно так.

С толстым телом, с бочкообразной грудью, несколько раскачивающийся во время ходьбы, — тем не менее была в Сэме Риде кровь Харкеров, все время прорывавшаяся наружу. Никто не мог сказать, как и почему, но Сэм Рид носил одежду и двигался с уверенностью и элегантностью, несмотря на приземистость, которая так презиралась в низших классах.

Бархатный рукав сполз с его протянутой руки. Он стоял неподвижно, согнув руку, глядя на женщину сузившимися стальными глазами на румяном лице.

Спустя мгновение, повинуясь импульсу, который она не смогла бы назвать, женщина улыбнулась снисходительной улыбкой. Движением плеча она отбросила рукав и вытянула стройную руку с толстыми золотыми кольцами, насаженными у основания на каждый палец. Очень нежно она положила ладонь на руку Сэма Рида и сделала шаг к нему. На его толстой руке, поросшей рыжими волосами, где переплетались тугие мускулы, ее рука казалась восковой и нереальной. Она почувствовала, как при ее прикосновении напряглись его мышцы, и улыбка ее стала еще снисходительнее.

Сэм сказал:

— Когда я в последний раз видел вас на карнавале, ваши волосы не были черными.

Она искоса взглянула на него, не потрудившись заговорить. Сэм, не улыбаясь, смотрел на нее, рассматривая черту за чертой, как будто это был портрет, а не живая женщина, оказавшаяся здесь лишь по капризу случая.

— Они были желтыми, — наконец решительно сказал он. Теперь воспоминание прояснилось, вырванное из прошлого в мельчайших деталях, и поэтому он понял, как сильно был поражен в детстве. — Это было… тридцать лет назад. В тот день вы были тоже в голубом. Я хорошо это помню.

Женщина без всякого интереса сказала, повернув голову так, будто разговаривала с кем-то другим:

— Вероятно, это была дочь моей дочери.

Это потрясло Сэма. Конечно, он хорошо знал о долгоживущей аристократии. Но ни с кем из них раньше не разговаривал непосредственно. Для человека, который считает свою жизнь и жизнь всех своих друзей десятилетиями, встреча с тем, кто считает жизнь столетиями, производит ошеломляющее впечатление.

Он рассмеялся — редким, коротким смешком. Женщина повернула голову и взглянула на него со слабым интересом: она никогда раньше не слышала у представителей низшего класса такого смеха — смеха самоуверенного, равнодушного человека, довольного собой и не заботящегося о своих манерах. Многие до Кедры Уолтон находили Сэма очаровательным, но мало кто понимал, почему. Кедра Уолтон поняла. Это было то самое качество, в поисках которого она и ее современники навешивали варварские украшения, протыкали уши и распевали воющие кровожадные баллады, которые для них были лишь словами, — пока. Это была жизнеспособность, жизнестойкость, мужество, утраченные людьми в этом мире.

Она презрительно взглянула на него, слегка повернула голову, так что каскад черных локонов скользнул по плечам, и холодно спросила:

— Ваше имя?

Его рыжие брови сошлись над носом.

— Незачем вам знать, — ответил он с намеренной грубостью.

На мгновение она застыла. Потом как будто горячая волна прокатилась по ее телу, по мышцам, нервам, расслабляя тело, разгоняя холодок отчужденности. Она глубоко вздохнула, ее украшенные кольцами пальцы скользнули по рыжим волосам на его руке.

Не глядя на него, она сказала:

— Можете рассказать мне о себе — пока не наскучите.

— Вам легко наскучить?

— Очень.

Он оглядел ее сверху вниз. То, что он видел, ему нравилось, и он подумал, что понимает ее. За 40 лет жизни Сэм Рид накопил немалые знания о жизни башен — не только об обычной жизни, которая видна всем, но и о тех скрытых, темных методах, которые использует раса, чтобы подхлестнуть гаснущий интерес к жизни. Он решил, что сможет удержать ее интерес.

— Идемте, — сказал он.

Это был первый день карнавала. На третий и последний день она впервые намекнула Сэму, что эта случайная связь может не прерваться с концом карнавала. Он был удивлен, но не обрадован. Во-первых, существовала Розата. А во-вторых… Сэм Рид был заключен в тюрьму, из которой никогда не сможет вырваться, но он не согласен на кандалы в своей тюремной камере.

Повиснув в невесомости пустой тьмы, они следили за трехмерным изображением. Это удовольствие было чрезвычайно дорого. Оно требовало искусных операторов и по крайней мере один управляемый роботом самолет, снабженный специальными длиннофокусными объективами и телевизором. Где-то далеко над континентом Венеры висел самолет, сфокусировав внимание на происходящей внизу сцене.

Зверь боролся с растением.

Он был огромен, этот зверь, и великолепно вооружен для борьбы. Но его огромное влажное тело было покрыто кровью, струившейся из ран, нанесенных ветвями с саблеобразными шипами. Ветви хлестали с рассчитанной точностью, разбрызгивая капли яда, который блестел во влажном сыром воздухе. Звучала музыка, импровизируемая таким образом, чтобы соответствовать ритму схватки.

Кедра коснулась клавиши. Музыка стихла. Самолет парил где-то далеко над битвой, импровизатор неслышно перебирал кнопки. Кедра в темноте со слабым шелковым шелестом волос повернула голову и сказала:

— Я ошиблась.

Сэм хотел досмотреть конец схватки. Он нетерпеливо и резко спросил:

— В чем?

— В вас. — В темноте его щеки слегка коснулся палец. — Я вас недооценила, Сэм. Или переоценила. Или и то и другое.

Он покачал головой, чтобы избежать прикосновения пальца. Протянул в темноте руку, провел по гладкой закругленной щеке и углубился в черные волосы. Ухватился за золотое кольцо, сжимавшее волосы, и грубо потряс из стороны в сторону. Волосы мягко касались его руки.

— Довольно с вас, — сказал он. — Я не ваш любимый щенок. Что вы имели в виду?

Она рассмеялась.

— Если бы вы не были так молоды, — с оскорбительным выражением сказала она.

Он так резко отпустил ее, что она покачнулась и, чтобы восстановить равновесие, ухватилась за его плечо. Он молчал. Потом негромко спросил:

— Сколько же вам лет?

— Двести двадцать.

— И я вам наскучил. Я ребенок.

Смех ее был равнодушным.

— Не ребенок, Сэм, — вовсе не ребенок! Но наши взгляды так различны. Нет, вы не наскучили мне. Это-то и беспокоит меня. Я хотела бы, чтобы вы наскучили. Тогда я могла бы оставить вас сегодня и забыть обо всем случившемся. Но что-то в вас есть, Сэм… не знаю. — Голос ее стал задумчив. За ней музыка поднялась в кричащем крещендо, но очень тихо. Далеко в болотах один из соперников торжествовал победу.

— Если бы вы только были таким человеком, каким кажетесь, — говорила Кедра Уолтон. — У вас отличный мозг. Как жаль, что вы так недолго сможете использовать его. Я хотела бы, чтобы вы не были одним из этих многих. Я вышла бы за вас замуж — на время.

— Каково чувствовать себя богом? — угрюмо спросил ее Сэм.

— Простите. Звучит покровительственно? А вы заслуживаете большего. Каково чувствовать? Ну, мы бессмертные… С этим ничего нельзя сделать. Это хорошо… и пугающе. Это ответственность. Первые сто лет я училась, путешествовала, изучала людей и мир. Потом сто лет увлекалась интригами. Училась, как дергать за ниточки, чтобы Совет принял нужное мне решение, например. Нечто вроде джиу-джитсу для мозга. Затронуть самолюбие человека и заставить его реагировать на это так, как мне нужно. Я думаю, вы сами хорошо знаете эти штуки — только вы никогда не сможете овладеть этим искусством так, как я. Жаль. Что-то в вас есть и я… ну, неважно.

— Не говорите о браке. Я не женюсь на вас.

— О, женитесь. Я могу попытаться даже и сейчас. Я могу…

Сэм перегнулся через ее колени и нажал выключатель. Послышался щелчок, и в маленькой комнате со множеством подушек вспыхнул свет. Кедра замигала своими прекрасными, лишенными возраста глазами и засмеялась, наполовину протестуя, наполовину удивляясь.

— Сэм! Я ослепла. Не нужно. — Она потянулась, чтобы выключить свет. Сэм схватил ее руку и сжал пальцы с тяжелыми золотыми кольцами.

— Нет. Слушайте. Я оставлю вас немедленно и никогда не захочу увидеть снова. Поняли? У вас нет ничего, что бы я захотел. — Он резко встал.

Что-то змеиное было в том, как она ровным, быстрым движением поднялась на ноги, слегка звеня многочисленными золотыми блестками на платье.

— Подождите. Нет, подождите! Забудьте обо всем, Сэм. Я хочу кое-что показать вам. Это были только слова. Сэм, я хочу, чтобы вы отправились со мной на Небо. У меня есть для вас проблема.

Он холодно смотрел на нее, глаза его были стальными щелками над рыжими ресницами и грубыми кустистыми бровями. Он назвал сумму, в которую ей это обойдется. Она улыбнулась и ответила, что заплатит, слабая египетская улыбка задержалась в углах ее рта.

Он пошел вслед за ней из комнаты.

Небо почти соответствовало полузабытому месту рождения человечества. Это была земля, но земля, окруженная романтическим ореолом. Небо представляло собой гигантский полукупол, стены которого были усеяны множеством небольших комнаток, нависавших над гигантским помещением внизу. Каждая комната могла быть изолирована от остальных; особое устройство из перекрещивающихся лучей могло создать впечатление пребывания в гуще толпы. Можно было также в соответствии с оригинальным замыслом архитектора наслаждаться иллюзией земного окружения.

Правда, пальмы и сосны росли из одного и того же суррогата почвы, виноград, розы и цветущие деревья заслоняли друг друга, но это никого не смущало. Только ученый понял бы, в чем дело. Времена года давно стали экзотической частью истории.

Это было странное и великолепное зрелище — цвет земной поверхности менялся от зеленого к коричневому, а потом к сверкающему голубовато-белому, потом снова появлялись бледные зеленые лезвия, набухали почки и все это естественно, так непохоже на контролируемый рост гидропоники.

Кедра Уолтон и Сэм Рид пришли на Небо. От входа они видели огромную сияющую полусферу, усеянную сверкающими ячейками, как обрывками яркого разорванного сна, двигающимися и плывущими, поднимающимися и опускающимися в сложном переплетении лучей. Далеко внизу, очень далеко, виднелся бар змеевидная черная лента; ноги многочисленных мужчин и женщин делали его похожим на многоножку.

Кедра заговорила в микрофон. Одна из кружащихся ячеек сошла со своей орбиты и мягко опустилась перед ними. Они вошли, и ощущение падения подсказало Сэму, что они снова плывут в воздухе.

У низкого столика на подушечках сидели мужчина и женщина. Сэм сразу узнал мужчину. Это был Захария Харкер, глава самой большой семьи бессмертных. Высокий человек с красивым лицом, носившем на себе отпечаток — нет, не возраста — опыта, зрелости, и этот отпечаток контрастировал с юными, лишенными возраста свежими чертами. Его ровное спокойствие исходило изнутри, спокойная уверенность, спокойная вежливость, спокойная мудрость.

Женщина…

— Сари, моя дорогая, — сказала Кедра, — я привела гостя. Сари — моя внучка. Захария, это… я не знаю его фамилии. Он не говорил мне.

У Сари Уолтон было деликатное презрительное лицо — очевидно, семейная черта. Волосы ее невероятного зелено-золотого цвета в тщательно организованном беспорядке падали на обнаженные плечи. На ней было прекрасное платье из шерсти животного с поверхности, украшенное полосками, как тигровая шкура. Тонкое и гибкое, оно опускалось до колен и широкими складками развертывалось вокруг лодыжек.

Двое бессмертных подняли головы, на их лицах отразилось удивление. Сэм почувствовал, что они подавили внезапный порыв негодования. Он почувствовал себя неуклюжим, сознающим свою грубость и непривлекательность для этих аристократов. И свою незрелость. Как ребенок, восстающий против взрослых, Сэм восставал против высшего знания, светившегося на этих прекрасных спокойных лицах.

— Садитесь, — Кедра указала на подушки. Сэм неуклюже опустился, принял напиток и посмотрел на хозяев с горячим неприятием, которое и не пытался скрыть. Да и зачем ему скрывать?

Кедра сказала:

— Я думала о вольном товарище, когда привела его сюда. Он… как ваша фамилия?

Сэм угрюмо назвался. Она откинулась на подушки, золотые кольца мягко сверкнули на пальцах руки, принявших напиток. Она казалась абсолютно безмятежной, но Сэм ощущал в ней скрытое напряжение. Он подумал, чувствуют ли это другие.

— Мне лучше объяснить вам сначала, Сэм Рид, — сказала она, — что предыдущие двадцать лет я провела в созерцании.

Он знал, что это значит — нечто вроде интеллектуального женского монастыря, высшая религия разума, там слушатели отрекались от мира в стремлении найти — как можно описать это состояние? Нирвана? Нет, стасис, может быть, мир, равновесие.

Он знал о бессмертных больше, чем они, вероятно, подозревали. Он сознавал, насколько может знать короткоживущее существо, как совершенна жизнь, которая будет продолжаться тысячу лет. Их жизнь становилась частью огромной, но единой мозаики, создаваемой, впрочем, из тех же элементов, что и обычная жизнь. Вы можете прожить тысячу лет, но секунда всегда остается секундой. И периоды созерцания необходимы, чтобы сохранить душевное равновесие.

— Ну и что же с вольным товарищем? — хрипло спросил Сэм. Он знал, что общественный интерес сосредоточен сейчас на Роберте Хейле, последнем воине. Глубокая неудовлетворенность, вызывавшая стремление ко всему примитивному, привела к тому, что вольный товарищ, затянутый в синтетическое великолепие, овладел всеми умами. Все готовы были принять его проект колонизации поверхности.

Или, вернее, думали, что готовы. Пока весь проект оставался на бумаге. Когда дело дойдет до настоящей борьбы с дикой яростью, которой была континентальная Венера, — что ж, реалисты подозревали, как совсем по-другому может обернуться дело. Но сейчас крестовый колонизационный поход Роберта Хейла был принят с неразумной радостью.

— Что с ним? — повторил Захария Харкер. — Он не сработает. Как вы думаете, Сэм Рид?

Сэм нахмурился. Он фыркнул и покачал головой, не беспокоясь о словах. Он осознавал свое растущее желание вызвать несогласие среди этих равных цивилизованных бессмертных.

— Выйдя из созерцания, — сказала Кедра, — я обнаружила, что проект вольного товарища — самое интересное из случившегося. И самое опасное. По многим причинам мы считаем, что сейчас попытка колонизации будет гибельной.

— Почему?

Захария Харкер наклонился над столом, чтобы поставить напиток.

— Мы еще не готовы, — спокойно сказал он. — Требуется тщательная подготовка, психологическая и технологическая. А мы гибнущая раса, Сэм. Мы не можем позволить себе ошибку. А этот проект вольного товарища обречен на неудачу. Его нельзя допустить. — Он поднял брови и задумчиво посмотрел на Сэма.

Сэм сощурился. у него появилось неприятное чувство, будто этот глубокий спокойный взгляд может прочесть в его лице больше, чем он хотел. Ничего нельзя сказать об этих людях с уверенностью. Они слишком долго живут. Возможно, они слишком много знают.

Он грубо сказал:

— Вы хотите, чтобы я убил его?

В маленьком помещении на мгновение повисло молчание. У Сэма появилось ощущение, что до его слов они не думали заходить так далеко. Он чувствовал быстрый обмен мыслями вокруг — как будто бессмертные молча разговаривали друг с другом. Люди, прожившие так долго, несомненно, выработали способность чтения мыслей, хотя бы по работе лицевой мускулатуры. Казалось, молчащие бессмертные над головой Сэма обмениваются мыслями.

Потом Кедра сказала:

— Да, да, убейте его, если сможете.

— Это было бы лучшим решением, — медленно добавил Захария. — Сделайте это сейчас, сегодня. Не позже, чем через 48 часов. События развиваются слишком быстро. Если мы остановим его сейчас, некому будет занять его место — место лидера. Завтра, возможно, кто-нибудь сможет. Вы справитесь с этим, Сэм Рид?

Сэм презрительно сказал:

— Неужели вы все глупцы? Или знаете обо мне больше, чем я думаю?

Кедра рассмеялась:

— Мы знаем. Ведь прошло три дня, дорогой. Неужели вы думаете, что я позволила бы вовлечь себя в это с человеком, о котором ничего не знаю? В тот же вечер я знала вашу фамилию. К утру у меня уже были подробные сведения. И я знаю, что вам можно поручить такое задание. Вы справитесь с ним, если вам заплатят.

Сэм вспыхнул. Теперь он ненавидел ее сознательно. Ни один человек не смел так дурачить его.

— Вам это обойдется вдвое дороже, чем кому-нибудь в башне. — И он назвал очень высокую цену.

Захария сказал:

— Нет. За это мы можем…

— Пожалуйста, Захария, — Кедра подняла руку. — Я заплачу. У меня есть причины.

Он с беспокойством взглянул на нее. Эта причина явно выражалась на ее лице. Захария мигнул. Он надеялся, что их свободный брак, который прервался, когда она погрузилась в созерцание, вскоре можно будет возобновить. Видя, как она смотрит на Сэма, он понял, что это будет не скоро.

Сари наклонилась вперед и положила свою бледную узкую руку на его ладонь.

— Захария, — сказала она, и в голосе ее было предупреждение и обладание. — Пусть она поступает по-своему, дорогой. У нас достаточно времени для всего.

Бабушка и внучка — почти зеркальное отражение друг друга обменивались взглядом, в котором Сэм, ничего не пропускавший, прочел и соперничество и понимание.

Захария сказал:

— Взгляните туда. — Он двинул рукой, и стена ячейки стала прозрачной. Ячейка проплывала мимо небольшого углубления в стене, в котором сидел человек. — Он здесь уже два часа. — продолжал Захария.

Ячейка подплыла еще ближе. Человек высокий, худой, смуглый, хмурый. На нем тусклый коричневый костюм.

— Я знаю его, — сказал Сэм и встал. Пол слегка качнулся от его движения. — Отпустите меня. Я позабочусь о нем для вас.

У длинного прилавка он нашел свободное место и заказал выпивку. Бармен пристально взглянул на него. Здесь место свиданий бессмертных и представителей высшего класса; нечасто человек такой плебейской внешности, как Сэм, появлялся тут. Но что-то в хмуром выражении и повелительном приказе Сэма было такое, отчего бармен пробормотал: «Да, сэр», — и принес заказанное.

Сэм сидел долго. Он еще два раза заказывал выпивку, а огромная раковина гудела и поворачивалась над ним и толпа заполняла купол музыкой и неразборчивым бормотанием. Сэм следил, как ячейка с коричневой фигурой бесцельно плыла по широкому кругу. Он ждал, когда бессмертный спустится, и очень быстро рассуждал.

Сэм был испуган. Опасно вмешиваться в дела бессмертных, даже просто политически. А уж вмешиваться эмоционально — чистое самоубийство. У Сэма не было никаких иллюзий насчет своих шансов выжить после того, как он будет им не нужен. Он видел, с каким задумчивым выражением рассматривал его Захария Харкер.

Когда ячейка вольного товарища опустилась, Сэм уже готов был встретить ее. Он не стал тратить слов.

— Только что меня наняли, чтобы убить вас, Хейл, — сказал он.

Спустя час, когда банда Шеффилда вышла на след Сэма, они вдвоем покидали небо.

Сэм Рид никогда не продвинулся бы так далеко в своей карьере, если бы он не был умелым и убедительным оратором. Роберт Хейл очень часто становился целью убедительных ораторов с тех пор, как объявил о своем проекте, и умел с ними справляться. Но здесь молчаливо говорила кровь Харкеров, вызвав ответ у бессмертного Хейла, и хотя он сам относил свой успех на счет убедительности речи, на самом деле содействовала глубокая убежденность, унаследованная им от бессмертных предков. Именно она убедила вольного товарища.

Сэм говорил очень быстро и и в то же время спокойно. Он знал, что отныне его жизнь и жизнь Хейла тесно связаны друг с другом, связаны короткой ниткой — длиной в 48 часов. В этих пределах оба в безопасности. За ними оба должны умереть, если им в голову не придет что-нибудь очень-очень умное. Голос Сэма, когда он объяснял это, был полон искренней убежденности.

В этот момент их и нашли парни Шеффилда. Двое вышли из портала Неба и ступили на медленную ленту движущегося Пути. Здесь толпа на мгновение разделила их, и Сэм, пробиваясь назад, слишком поздно увидел поднесенную к его лицу черную грушу и вдохнул болезненный аромат невидимого порошка, не успев задержать дыхание.

Все вокруг замедлилось и остановилось.

Кто-то схватил его за руки. Его повели по Пути. Шары и лампы бросали пятна света на улицу, пока она не повернула; здесь они превратились в пятна гипнотического цвета. Путь давно скользил, и над ним висели ароматные сияющие дымы. Но Сэм видел все как бы остановившимся. Смутно он осознавал, что это его собственная ошибка. Он позволил Кедре отвлечь себя, он позволил себе заняться новой работой, не закончив старую, а она требовала всего внимания. И за это он сейчас и расплачивался.

Потом что-то похожее на медленный водоворот нарушило ровное движение пути. Сэм смутно воспринимал толчки, крики, удары кулаков. Он не мог рассмотреть лица, но все время на другие, смутно знакомые лица — все они кричали — накладывалось лицо вольного товарища.

Как во сне, он видел, как все другие отступили к медленным краям пути. Робин Хейл схватил его за руку.

Он позволил вести себя. Он двигался и в то же время не двигался. Мозг его почти перестал функционировать. Он смутно сознавал, что они поднялись в одно из гидропонных помещений, где Хейл отсчитал монеты дежурному. И вот они стоят перед резервуаром, в котором теснится тяжелая серо-зеленая листва.

Откуда-то издалека доносился голос Хейла:

— Обычно он растет на этом кустарнике. Будем надеяться, что они не успели дать слишком большую дозу. Тогда уже ничего не поможет. Вот! — Звук скребущих ногтей, Хейл растер в руках какой-то голубоватый лишайник и бросил Сэму в лицо.

Внезапно все движения бешено ускорились, Сэм начал чихать. Жалящая боль охватила его мышцы и переместилась в мозг. Здесь она взорвалась, поднялась до крещендо, упала.

Потея и дрожа, он обнаружил, что снова может говорить. Время и движение стали нормальными, и он, мигая, посмотрел на Хейла.

— Все в порядке? — спросил вольный товарищ.

— Я… да. — Сэм вытер глаза.

— Что это было? — без интереса спросил Хейл.

— Моя собственная ошибка, — коротко ответил Сэм. — Личное дело. Займусь им позже, если выживу.

Хейл засмеялся.

— Идемте ко мне. Я хочу с вами поговорить.

— Они не понимают, что их ждет, — угрюмо сказал вольный товарищ. Никого не могу убедить. Все они представляют себе романтический крестовый поход, а никто из них никогда не ставил ногу на сухую землю.

— Убедите меня, — сказал Сэм.

— Я виделся с Логистом, — начал Хейл. — Крестовый поход — это его идея. Мне нужно было… что-нибудь. Я нашел его, но теперь начинаю бояться. Он уходит у меня из рук. Люди слишком эмоциональны. Они вцепляются в меня, как собаки, в поисках романтики. Все, что я могу им предложить, это лишения, каких они и представить себе не могут, и надежду на успех для следующих поколений. Но такой дух исчез из нашей расы, когда она поселилась в башнях. Может быть, подводные горизонты слишком узки. Люди не видят дальше стен или собственного носа. — Он улыбнулся. — Я предлагаю не мир, но меч. Но мне никто не верит.

— Я сам никогда не был наверху, — сказал Сэм. — На что это похоже?

— Вы видели поверхность с самолетов над джунглями. И большинство людей тоже. Но это ошибка — смотреть сверху. Сверху джунгли выглядят неплохо. Я хотел бы поместить передатчик вниз, в тину, чтобы стали видны и грязевые волны, разъедающие все вокруг, и хлещущие ядом ветви. Но если бы я так сделал, мой крестовый поход и вся колонизация тут же рухнули бы. Он пожал плечами.

— Вы знаете, я уже начал в старом форте, — продолжал он. — Сейчас форт захвачен джунглями. Старые стены и барьеры дезактивированы и бесполезны. Вся гигантская техника теперь мертва. Все внутри заполнено растительностью, кишащей червями, змеями и ядовитыми кустарниками. Мы расчистили место, но удерживать его — это выше наших сил. Одни лишайники способны проесть насквозь дерево, стекло, сталь и плоть! И мы мало что знаем о джунглях. Здесь, на Венере, у экологии нет земных параллелей. Да и просто удерживать форт недостаточно. Он должен сам содержать себя.

— Потребуются деньги и поддержка, — напомнил ему Сэм. — Семьи против — теперь.

— Я знаю. Думаю, они ошибаются. И Логист тоже.

— Вы занимались этим один?

Хейл кивнул:

— До сих пор — да.

— Почему? Энергичный человек может вам помочь.

— Такого человека нет. Для другого это обман. Я верю в это, Рид. Со мной это — крестовый поход. Но другому человеку, знающему всю правду, я бы не поверил.

Ослепительная идея начала формироваться в мозгу Сэма. Он сказал:

— Мне вы поверите?

— Почему я должен вам верить?

Сэм быстро вспоминал, много ли успел сказать Хейлу. Не слишком много. Можно продолжать.

— Потому, что я рисковал шеей, чтобы предупредить вас, — сказал он. Если бы я выполнил задание Харкеров, уже сейчас я немало бы заработал. Но я не выполнил. Я еще не говорил вам, почему. Я хочу принять участие в осуществлении вашего плана колонизации. При этом я тоже кое-что заработаю — не стану отрицать.

— Я только что сказал вам, что мой проект не может получиться, заметил Хейл. Но глаза его блеснули.

— Пойман, — подумал Сэм, а вслух сказал: — Может быть и нет. Вам нужна мощная поддержка. Думаю, я смогу обеспечить ее. Мы дадим участникам крестового похода другую цель, заменив ею настоящую, дадим что-то такое, что они смогут достичь в течение своей жизни. И это не обман. Могу я попробовать?

Хейл задумчиво пощипывал подбородок. Наконец он сказал:

— Идемте со мной к Логисту.

Сэм уклонился, Он боялся Логиста. Его собственные причины были не таковы, чтобы выдержать свет чистого разума. Но за Хейлом было несколько столетий опыта. Они спорили примерно с час.

Затем Сэм отправился с ним на свидание с Логистом.

Шар заговорил с ними, сияющий белый шар на металлическом пьедестале. Он сказал:

— Я говорил вам, что не могу предсказывать будущее, Хейл.

— Но вы знаете верные ответы.

— Верный для многих ответ может оказаться неверным для Сэма Рида.

Сэм беспокойно зашевелился.

— Значит, получается два ответа, — сказал он. Он считал, что разговаривает с машиной, и поэтому слегка ослабил бдительность: ведь машины не люди. Волей-неволей ему пришлось сообщить необходимые требования. Теперь он беспокойно ждал, чувствуя, как идут часы, оставшиеся до назначенного срока, а Кедра и Харкер ждут сообщения о смерти вольного товарища.

В серебряном шаре плавали тени, разорванные отображения длинного сардонического лица Логиста. Робин Хейл улавливал сходство, но он знал, что для человека, не знающего секрета, эти тени бессмысленны.

— Люди башен не пионеры, — сказал Логист. — Вам понадобятся заключенные.

— Нам понадобятся хорошие люди, — сказал Хейл.

— Большинство преступников — хорошие люди. Они просто оказались не в своей социальной группе или не в своем времени. Любой антиобщественный индивидуум может стать общественным в правильном окружении. Недовольные и преступники станут вашими лучшими людьми. Вам понадобятся биологи, натуралисты, геологи…

— Нам придется платить огромные суммы, чтобы получить даже второсортных специалистов, — возразил Сэм.

— Не придется. Вы удивитесь, как много недовольных даже среди лучших специалистов. Башни слишком благоустроенны. Ни один хороший работник не будет счастлив, если использует свои возможности не полностью, а кто в башнях использовал свои возможности полностью после завершения строительства?

— Значит, вы думаете, мы можем действовать? — спросил Хейл.

— Если вы с Ридом избежите текущей опасности, спросите меня снова.

— Хейл сказал мне, — вмешался Сэм, — что Логист не согласен с семьями насчет колонизации. Почему вы не поможете тогда нам против семей?

Тени зашевелились в шаре: Логист качал головой.

— Я не всемогущ. Семьи действуют уверенно. У них возможность заглядывать далеко. Интригами и влиянием они определяют решения Совета, хотя Совет совершенно свободен в своих решениях. Но за ним находятся семьи и определяют политику, а потом следят, чтобы их решения выполнялись. Номинально советы и губернаторы правят башнями. В действительности ими правят бессмертные. У них хорошее социальное сознание, но они безжалостны. Законы, которые они проводят, могут показаться жестокими короткоживущим, но внуки жертв этих законов могут поблагодарить бессмертных за их жестокость. С точки зрения семей общее добро охватывает долгий промежуток времени. Но в этом случае, я думаю, они ошибаются.

Раса быстро идет к упадку. Семьи считают, что мы не выдержим еще одной попытки колонизации. Если она не удастся, мы погибли. Другой политики больше не будет. У нас для этого не будет не материалов, ни желания. Нужно ждать, пока они решат, что неудача исключена. Я считаю, что они ошибаются. Я говорю, что раса приходит в упадок быстрее, чем они думают. Если мы будем ждать их согласия, мы будем ждать слишком долго…

Но этой планетой правят семьи. Не Логист. Я слишком часто противоречил их мнениям в других вопросах, и теперь они не верят мне. Они считают, что я во всем против них.

Для Робина Хейла это была старая история. Когда голос замолчал, он нетерпеливо сказал:

— Можете дать нам прогноз, Логист? Есть ли у нас шансы на успех?

Некоторое время Логист ничего не говорил. Затем из шара донесся любопытный звук. Хихиканье, перешедшее в хохот, удивило Хейла и совершенно изумило Сэма Рида. Невероятно, что машина может смеяться.

— Поверхность должна быть колонизирована, — сказал Логист, все еще смеясь. — У вас есть шанс, хороший шанс. И очень хороший, если с вами Рид. Это все, что я могу сказать, Хейл. Думаю, этого достаточно.

Сэм замер, глядя на тени, плывущие в шаре. Все, что он представлял себе заранее, перевернулось в его голове.

Неужели Логист все-таки обманщик? Неужели он предлагал им лишь загадки? Но если он ошибался относительно Сэма, то какова цена остальных его слов?

— Спасибо, Логист, — говорил вольный товарищ. Сэм удивленно смотрел на Робина Хейла. Почему он благодарит машину, особенно такую, которая только что доказала свою ошибочность?

Хихиканье продолжало доноситься из шара, когда они повернулись, чтобы уходить. Оно перешло в хохот, который сопровождал их по всему залу. В хохоте звучала одновременно и симпатия, и ирония.

Логист из глубины своего тысячелетнего опыта хохотал над будущим Сэма Рида.

— Если вы избежите текущей опасности… — процитировал Рид слова Логиста. Он сидел за пыльным прозрачным пластиковым столом, глядя на вольного товарища. Они находились в тусклой тайной комнате Слайдера. Пока они здесь, им не угрожает опасность. Но ведь нельзя находиться тут вечно. Сэм соображал, сколько тайных слуг семей следят за передвижениями его и Хейла.

— Есть идеи? — спросил Хейл.

— Вы не очень обеспокоены. В чем дело? Вы мне не верите?

— Верю. Я согласен, что не мог бы поверить первому встречному, который подошел бы ко мне в толпе и сказал, что нанят, чтобы убить меня. Легко так сказать, когда ждешь от этого какой-то выгоды. Но я ожидал решительных ходов со стороны семей и… я верю Логисту. Итак, есть ли у вас идеи?

Сэм посмотрел на него из-под нахмуренных красных бровей. Он начинал ненавидеть Хейла за легкость его согласия. Он хотел этого. Он нуждался в этом. Но ему не нравились мотивы Хейла. Хейл не мог легко поставить успех или неуспех своего крестового похода от энергичного человека, чью роль играл Сэм. Даже если Логист вынес благоприятное суждение и Хейл безоговорочно верил Логисту, был еще и другой мотив.

Робин Хейл был бессмертен.

То, что Сэм ощущал и ненавидел в Уолтонах и Харкере, он ощутил и возненавидел в Хейле. Крайнюю самоуверенность. Они не были рабами времени, время служило им. Человек с сотнями лет опыта сталкивался со всеми социальными обстоятельствами, с которыми была вероятность столкновения. У него были перед глазами аналогичные случаи. У него было время экспериментировать, время подумать и испытать ответные реакции, пока он не подберет наилучший способ действий в данных обстоятельствах.

Это нечестно, по-детски думал Сэм. Проблемы, которые не в состоянии разрешить короткоживущие, бессмертные, обладающие почти безграничными ресурсами времени, знают вдоль и поперек. И еще нечестно — проблемы, по отношению к которым обычные люди должны принимать болезненные решения, для бессмертных могут решаться простым ожиданием. Бессмертные всегда могли повторить: «И это пройдет…»

Сэм глубоко вздохнул и достаточно уклончиво ответил на вопрос Хейла:

— Семьи — я имею в виду в особенности Уолтонов и Харкеров — не ударят открыто. Они не заходят быть связанными с вашей смертью. Они не боятся масс, потому что у масс нет организации. Вопрос о революции никогда не вставал, потому что для революции никогда не было причин. Семьи беспристрастны. Только в связи с такими делами, как этот колонизационный крестовый поход, может возникнуть такой вопрос, и — я надеюсь — этот вопрос для них опасен. Потому что впервые массы будут организованы, организованы вокруг идеи крестового похода. — Он искоса взглянул на Хейла. — У меня есть идея, как использовать это, но… — Сэм посмотрел на пыльный экран телевизора в стене, — пока я не могу объяснить ее.

— Хорошо, — Хейл говорил спокойно. Это вполне нормально, сказал себе Сэм, со внезапно убыстрившимся пульсом осознав впервые за все время, что для этого человека война — эта великолепная вещь из мертвого прошлого была семейной историей. Он видел убийства и сам убивал. Угроза смерти так знакома ему сейчас, что он смотрит ей в лицо спокойно. Сэм заново возненавидел его.

— Тем временем, — он заставлял себя говорить спокойно, — я собираюсь продать себя вам за идею крестового похода. Могу я говорить?

Хейл улыбнулся и кивнул.

— Перед нами проблема завоевания новообращенных. Нам нужны люди, занимающие ключевые позиции, и нужна рабочая сила. Первые дороги. Вторые… вы сможете защитить своих помощников?

— От любой опасности. Но не от скуки. И не от некоторых вещей, например, от лишайников — они могут пробраться в вентиляторы и съесть человека живьем. Некоторые клетки мутируют под влиянием ультрафиолетового излучения. О, это не просто приключение.

Значит, нам понадобится защита. Неудовлетворенные. Преуспевшие в технике и неудачники в личных делах.

— Что же вы предлагаете? — Лаконичный голос наполнял Сэма неосознанным возмущением. У него было подозрение, что этот человек знает большинство ответов, что он ведет Сэма за собой, частично чтобы испытать его, частично надеясь на свежие мысли, которые он потом сможет использовать для себя. И все же — под уверенностью, под всем огромным опытом иногда проявлялась такая наивность, что Сэм не терял надежды. В основе Хейл был крестоносцем. В основе он был самоотверженным и мечтательным. Даже миллион лет опыта — а не несколько столетий — никогда не дали бы ему того, с чем был рожден Сэм. Да, стоило попытаться…

— Конечно, нам нужны не просто неудачники, — продолжил он. — Нужно вспомнить, почему они недовольны. У вас были техники в старые дни, когда велись войны?

Хейл кивнул.

— Да, но за ними стояли традиции Вольных Товариществ.

— Мы начнем новую традицию. Не знаю, какую. Ad astra per aspera,[13] может быть. — Сэм задумался. — Можете ли вы просмотреть психозаписи и личные дела тех старых техников?

— Некоторые из них, должно быть, сохранились. Думаю, что смогу. Но зачем?

— Это понадобится позже, но я думаю, в этом ответ. Найдите факторы, способствовавшие их успеху. Используйте большие интеграторы. Это даст нам правильное уравнение. Потом определите факторы, которые создают неудовлетворенность современных техников. Неизвестное в успехе техников периода войны плюс эквивалент старой традиции. Отыщите тех, у кого сегодня есть этот X, и дайте им новую традицию.

Я займусь пропагандой и семантическими комментариями. Сейчас нам нужно правильно направить общественное мнение. Ключевое слово, знамя. У современных крестоносцев должны быть прекрасная пропаганда и реклама. Я дал вам решение проблемы техников, теперь относительно рабочей силы и финансовой поддержки. — Сэм взглянул на спокойное лицо бессмертного и отвел взгляд. Но продолжал.

_ Придется тщательно подбирать добровольцев. Не так уж много сильных людей осталось у человеческой расы. Но они не дрогнут при первой же опасности. Мы заставим каждого потенциального колониста пройти серию очень строгих тестов. Обманем их, если сможем. Одна серия ответов для публики, другая — для нас. Нельзя открыто отвергнуть человека из=за потенциальной трусости: остальные откажутся проходить тесты. Но мы должны знать.

— Ну что ж, неплохо — сказал Хейл. — А деньги.

— Много ли у вас есть?

Хейл пожал плечами.

— Ерунда. У нас есть плацдарм, мы расчистили башню Дум. Но потребуются настоящие деньги, чтобы хотя бы удержать ее.

— Создайте компанию и продавайте акции. Людям всегда нравится игра. Особенно, если они получают дивиденды. А нужные им дивиденды — это не только деньги. Слава. Возбуждение. Романтика, без которой они страдают.

— Смогут ли отвергнутые добровольцы покупать акции?

Сэм рассмеялся.

— Я нашел выход! Каждый пакет акций будет приносить дивиденды в виде возбуждения и сенсации. Каждый шаг колонистов будет показан по телевизору с прямым лучом к каждому приемнику каждого владельца акций.

Хейл бросил на него взгляд, в котором смешивались гнев и восхищение. Сэму показалось даже, что он уловил нечто вроде одобрения. Но ответ Хейла разочаровал его.

— Нет. Это обман. Колонизация — не развлечение для любителей острых ощущений. Я говорил вам: это тяжелая работа, а не романтика. Это не увеселение, а тяжелая, нудная работа.

— Но она может быть и увлекательной, — уверял его Сэм. — И должна быть. Придется идти на компромиссы. Люди платят за сенсацию. На них можно основать колонизации.

Хейл неодобрительно повел плечами.

— Мне это не нравится.

— Конечно, но это нужно сделать. Чисто теоретический вопрос — можно ли использовать что-нибудь сейчас из происходящего на поверхности?

После паузы Хейл сказал:

— Ну, у нас неприятности из-за ходячего растения — оно термофильное. Его привлекает температура тела. Конечно, рефрижераторные установки в наших джунглях остановили его. Его легко уничтожить, бросив термит или что-нибудь горячее. Оно тянется к жару и сгорает в пепел.

— На что оно похоже?

Хейл перешел к подробностям. Сэм сидел откинувшись, довольный.

— То, что нужно. Совершенно безопасно, но выглядит отвратительно, как дьявол. Это поможет нам не отпугнуть добровольцев с самого начала. Пусть ваши люди выключат рефрижераторы и начнут сражение с растениями, а в это время кто-нибудь должен стоять наготове с термитом, но не в поле зрения камеры. Мы сообщим, что растения прорвались, покажем все по телевизору подействует.

— Нет, — сказал Хейл.

— Крестовый поход начнется с сенсации, — заметил Сэм. Но не стал настаивать. Наоборот, он напомнил о том, что оба они будут мертвы через 36 часов, если ничего не придумают. Он видел мерцание на стенном экране. Пора было переходить к следующему вопросу повестки дня.

— Семьи найдут возможность избавиться от нас без своего видимого вмешательства. Микробы, например. Они покончат с нами, если мы не предпримем решительных шагов. Моя мысль заключается в том, чтобы использовать такой оскорбительный намек, чтобы они растерялись. Пусть они вынуждены будут защищаться от нас.

— Что вы имеете в виду?

— Семьи очень заботятся о своем престиже. Их реальная власть — в долготе жизни. Но публика верит в их непогрешимость и поэтому вознесла их на вершину. Нападите на эту веру. Заставьте их защищаться.

— Но как?

— Вы любимец публики. Харкер дал мне лишь 48 часов, потому что боится, как бы какой-нибудь ваш сторонник не занял ваше место, даже если вас выведут из игры. — Сэм ударил себя в грудь. — Я такой человек. Мне приходится им стать, чтобы спасти свою шкуру. Но это вам дает выход. Мы разделим опасность пополам, если будем взаимозаменяемы. Если одного из нас убьют, это все равно не сорвет крестовый поход.

— Но как, ради дьявола, собираетесь вы в несколько часов стать таким важным в глазах публики? — действительно заинтересовался Хейл.

Сэм удовлетворенно улыбнулся. Потом ударил в ножку своего стула. В стене открылось отверстие, и вошел Слайдер.

Он опустил свое громоздкое тело на стул и с любопытством взглянул на Хейла. Сэм сказал:

— Первое: за мной идет банда Шеффилда. Я не могу немедленно начать борьбу с ними. У меня другое дело, поважнее. Можете отвлечь их?

— Попробую, — ответил Слайдер. Это была гарантия. Старик по-прежнему представлял главную опасность в подпольном мире башен.

— Спасибо. — Сэм повернул кресло, чтобы глядеть Слайдеру в лицо. Теперь самое важное. Мне нужно быстро подделать звуковую дорожку.

— Это нетрудно, — уверил его Слайдер, чихая.

— И чтобы лица соответствовали.

— Это труднее. Чьи лица?

— Во-первых, Захария Харкер. Ну и любой из Харкеров или Уолтонов, но Захария обязательно.

Слайдер пристально взглянул не него, забыв даже чихнуть.

— Харкер? — переспросил он. Затем неожиданно хихикнул. — Что ж, сделаю, но обойдется недешево. Когда должна быть сделана работа?

Сэм сказал ему.

Подделка звукозаписи — невероятно старый трюк, почти такой же старый, как сами звукозаписи. Требуется сравнительно небольшой навык, чтобы вырезать слова и расставить их в новой последовательности. Но лишь недавно была разработана техника, позволявшая подделать речь целиком. Требовался очень искусный и опытный оператор, чтобы разложить звуки речи на их составляющие и затем по этим составляющим соорудить совершенно новый отрезок речи. Причем перевести с одного языка на другой было невозможно из-за различия в артикуляции, но на одном языке из отрезка речи достаточной длины можно было извлечь все необходимые данные, чтобы конструировать любое продолжение.

Отсюда, конечно, далеко до подделки изображения говорящего. Губы, выговаривавшие каждый звук, останавливались, выделялись фрагменты их движения, затем заново воссозданное изображение сопоставляли со звуками.

Результат был поразителен для уха и глаза.

У Слайдера был доступ к специалисту, знавшему эту работу вдоль и поперек. А в хранилище имелось достаточное количество записей выступлений Харкеров и Уолтонов. Но и в лучшем случае это был опасный ход, и Сэм знал это. Однако выбора у него не было.

Потребовалось пять часов, чтобы убедить Хейла в необходимости этого обмана. Вначале Сэм убедил его в опасности для него лично. У здания, где они скрывались, стучались агенты семей, так что особенно убеждать Хейла не пришлось. Затем нужно было убедить его в том, что Сэму можно доверять. Сэм использовал запись микрореакций, проверяющую правдивость высказываний. Потребовались немалые семантические хитрости, потому что Сэму было что скрывать и приходилось избегать этих моментов в разговоре.

— Мы с вами почти мертвы, — говорил он Хейлу, а стрелка прибора показывала, что он говорит то, что думает. — Разумеется, этот трюк опасен. Это почти самоубийство. Но если уж мне предстоит умереть, то я хочу испробовать все шансы. А это наш единственный шанс, если, конечно, вы не придумаете чего-нибудь получше. Придумаете?

Бессмертный ничего не мог придумать.

И вот вечером по телевизору объявили, что Робин Хейл сделает важное заявление относительно колонии. Повсюду в башнях включались телевизоры. Все ждали. На самом деле им предстояло увидеть фальсифицированную запись выступления Харкеров и Уолтонов.

Частная жизнь бессмертных никогда не была вполне частной, и у Слайдера была сеть агентов, действовавших весьма эффективно. Известие о том, что будет выступать Хейл, привлекло всеобщее внимание.

И вот на больших общественных и бесчисленных частных экранах появилось лицо Робина Хейла. Он был одет для поверхности, говорил неохотно и торопливо, и это придавало его словам особую убедительность.

Он сказал, что собирался подробно рассказать им о великолепной идее его друга Сэма Рида, благодаря которой можно без отлагательств начать колонизацию. Но на поверхности произошли непредвиденные события, и теперь его вызывают наверх. Люди, глядящие в лицо новой смертельной угрозе, хотят воспользоваться опытом старого вольного товарища. Тут он отдал салют, и лицо его исчезло с экрана.

Лицо Хейла сменилось лицом Захарии Харкера. Потребовалось бы больше, чем опытный взгляд эксперта, чтобы уловить мельчайшие несоответствия, выдававшие тот факт, что это был синтез звуковых и световых волн. Даже Захария, глядевший на экран, не мог отрицать, что говорил он: каждый слышимый им звук и каждое движение были естественными.

Синтетическая речь была триумфом семантики. Для Сэма было типично, что он, пускаясь в смертельно опасную авантюру, не только очищал себя и Хейла, но и заботился о далеко уходящих в будущее планах колонизации. Итак, Харкер должен был назвать имя Сэма Рида — тот появился на экране и скромно встал за бессмертным, продолжавшим речь, — как общественного деятеля и филантропа, который делает возможным колониальный поход.

Сэм Рид, человек из народа, короткоживущий, но далеко видящий, поведет своих товарищей к успеху за Робином Хейлом в великом крестовом походе. Будущее расы — на поверхности. Даже Харкеры, сказал Захария, в конце концов были убеждены настойчивостью Сэма и Хейла. Скоро начнутся испытания и отбор добровольцев. Ad astra per aspera!

Он говорил об опасности. Вдавался в подробности, тщательно подбирая каждое слово. Он говорил о загнивании в башнях, о растущей расовой неполноценности, об уязвимости перед болезнями. Цель человечества не в башнях. Великая цивилизация Земли не должна найти свой конец под морями плодородной планеты. Ad astra!

Лицо Захарии исчезло с экрана, вперед выступил Сэм, чтобы закончить дело, нервный и глубоко обеспокоенный под внешним спокойствием. Сделав решающий шаг, он мучился сомнениями. Что сделают Харкеры, когда обнаружат, как их обманули? Как явно их глубочайшее убеждение было извращено и обращено против них перед всеми башнями, и в их же собственных словах! Они уже, должно быть, действуют: семьи умеют действовать быстро, когда это необходимо. Но что они сделают, Сэм не мог догадаться.

С экрана он говорил со спокойной убежденностью. Он подчеркнул, что все имеют возможность присоединиться к крестовому походу, если не лично, то с финансовой поддержкой. В искусных словах он описал трудности и опасности поверхности, он хотел, чтобы только самые храбрые шли в добровольцы. И чтобы добиться и этого и эффективно завершить свое выступление, он сделал самое заманчивое заявление.

То, что до сегодняшнего дня могло принадлежать только богатым, теперь предлагается всем, кто примет участие в величественном деле человечества. Каждый участник увидит, как используются его деньги, примет непосредственное участие во всех сенсациях и опасностях наземной жизни.

Смотрите!

На экране появилось туманное изображение джунглей, с захватывающей дыхание быстротой поднимавшихся к зрителю. Кольца бархатно-черной грязи усеивали цветочное одеяло древесных вершин. Одно из колец приблизилось, и стала видна радужная змея, скользящая по черноте. Грязь расступилась, и челюсти грязевого волка сомкнулись на змее. Дико перемешались грязь и кровь. Взбалтывая грязь и крича, сражающиеся исчезли из поля зрения, и бархатистый бассейн снова застыл, только круги пробегали по нему, да розовые пузыри поднимались время от времени к поверхности и глухо лопались, и этот глухой звук слышали все в башнях.

Сэм поблагодарил аудиторию. Он попросил слушателей потерпеть еще несколько дней, пока будет сформирована первая отборочная комиссия. Он заметил с высокомерной скромностью, что надеется заслужить их доверие своей службой им и вольному товарищу, который передал ему все такие дела, а сам сражается на поверхности в джунглях, которые так хорошо знает. Мы все, закончил Сэм, скоро сможем быть свидетелями этой борьбы, и люди, а не чудовища заслужат нашу симпатию в смелой попытке завоевать Венеру, как наши предки некогда завоевали старую Землю.

Семьи ничего не делали.

Это беспокоило Сэма больше, чем любые возможные действия. Потому что ему не с чем было бороться. В глубине души он не доверял этой тишине. Все попытки проинтервьюировать кого-нибудь из бессмертных по этому вопросу, занимавшему все умы, ни к чему не приводили. Они улыбались, кивали и отказывались комментировать — пока.

Но планы осуществлялись с головокружительной скоростью. В конце концов, говорил себе Сэм, что могут сделать Харкеры? Заявить во всеуслышание, что великолепная новая игрушка может оказаться опасной? Нельзя дать ребенку погремушку, а потом отобрать ее, не вызвал громкий рев. Люди башни были гораздо опаснее детей, и они привыкли опираться на уверенные руки. Уберите опору, и можно ждать неприятностей.

Сэм знал, что он выиграл лишь гамбит, а не игру. Однако у него было слишком много дел, чтобы беспокоиться о будущем. Все это, конечно, сплошное надувательство. Но он и не рассчитывал на большее.

Парадоксально, но Сэм рассчитывал на рассудительность Харкеров. Они считают, что эта попытка не удастся. Сэм был уверен, что они правы. Конечно, Логист считал, что колонизация удастся, и обычно Логист не ошибался. Разве может ошибиться машина? Но машина ошиблась, и очень грубо, в оценке самого Сэма, и поэтому неудивительно, что он вообще не доверял ее заключениям.

Единственное, что оставалось Сэму, это застраховаться от неудачи. Сэм охотился за большими деньгами. Публика хотела покупать, а Сэм продавал и продавал.

Он продал 300 процентов акций.

После этого он должен был потерпеть крушение. Если он вложит деньги в развитие поверхности, ничего не останется ему. Да и как он мог выплачивать доходы по тремстам процентам акций?

Но на бумаге все выглядело прекрасно. В поисках новых источников растущая культура поднималась из-под поверхности морей, стряхивая воду с гигантских плеч, большими шагами устремляясь на берег. А следующая цель межпланетные и межзвездные путешествия. Аd astra — великолепный сон, и Сэм выкачивал из него все возможное.

Прошло два месяца.

Розата, как и прочие плоды успеха, легко упала ему в руки. Сэм закрыл все свои три квартиры и вместе с Розатой нашел новое место, полное неслыханной роскоши. Его окна открывались на гидропонный сад, цветущий так же щедро, хотя и не так опасно, как джунгли над головой. Из этих окон он мог видеть огни всей башни, где под его дудку танцевал каждый человек. Это гигантское маниакальное великолепие, полное параноидального блеска, было подобно сну.

Сэм еще не осознавал этого, хотя, оглянись он назад, он понял бы. Но он вертелся все быстрее и быстрее, следуя за событиями, выходившими из-под его контроля. Если бы у него было время остановиться, подумать, подвести итоги. Но времени у него не было…

Розата сидела у его ног на низкой скамеечке, наигрывая на арфе и напевая, когда наступил момент прозрения.

Складки ее сине-фиолетового платья кружком лежали на полу, облачная голова склонялась над лирой.

— О, — медленно, медленно встала она и медленно подошла к нему… Как сладко голос ее произносил слова! Голос ее поднимался и опускался со строками старой баллады. — Но все она сказала, — сообщила Розата своим льющимся голосом — и была остановлена музыкальным гудением телевизора.

Сэм знал, что сообщение важное, иначе он не получил бы его в этот час. Неохотно он встал.

Розата не подняла головы. Она сидела совершенно неподвижно, как будто звук вызова заморозил ее. Затем, не поднимая глаз, она тронула струны лакированными ноготками и пропела последнюю строчку:

— Юноша, я думаю, ты умрешь…

Экран телевизора прояснился, когда Сэм нажал кнопку, и лицо, появившееся на нем, чуть не заставило его отшатнуться. Это было лицо Кедры Уолтон, и она была очень рассержена. Черные локоны развевались, как волосы Медузы, когда она придвинулась к экрану. Она, должно быть разговаривала с кем-то в глубине, ожидая, когда Сэм ответит на вызов, потому что гнев ее был направлен не против Сэма. Он это понял. Ее слова выдали ее.

— Сэм Рид, вы болван! — ровно и без всякого вступления заявила она. Египетское спокойствие исчезло с ее тонкого презрительного лица. Даже презрение исчезло! — Неужели вы в самом деле думали, что вам это удастся?

— Обязательно удастся, — заверил ее Сэм. Он был уверен, очень уверен в исполнимости своих планов.

— Бедный глупец, вы никогда раньше не имели дела с бессмертными. Наши планы действуют медленно. Мы можем себе это позволить! Но вы, конечно, не думали, что Захария Харкер позволит вам остаться в живых после того, что вы сделали? Он…

Голос за ней произнес:

— Позвольте мне говорить самому, Кедра, дорогая, — и с экрана на Сэма взглянуло гладкое, лишенное возраста лицо Захарии. Глаза его были задумчивы. — В чем-то я должен быть благодарен вам, Рид, — продолжал голос бессмертного. — Вы умны. У вас оказалось больше ресурсов, чем я ожидал. Вы заставили меня поднапрячься, а это большое удовольствие. К тому же вы сделали уязвимым Хейла и весь его честолюбивый проект. И за это я тоже хочу вас поблагодарить. Я люблю воздавать должное.

Глаза его были глазами человека, глядящего на что-то такое безличное, что Сэм ощутил холодную дрожь. Такая отдаленность во времени и пространстве, как будто Сэма здесь вообще нет.

Или будто Харкер смотрел на мертвеца. Что-то безличное и отдаленное отделяет живого от мертвеца. От Сэма Рида.

И в этот момент глубочайшего прозрения, потрясшего все его убеждения, Сэм понял, что, видимо, Харкер с самого начала знал, что Сэм перехитрит его в истории с Хейлом и перехитрит также и Хейла. Сэм был слабым звеном в крестовом походе Хейла, единственным звеном, которое, будучи заподозрено, приведет к крушению всего проекта. До сих пор Сэм думал, что никто не заподозрит.

Но Захария Харкер знал.

— Прощайте, Рид, — сказал ровный голос. — Кедра, дорогая…

На экране снова появилось лицо Кедры. Она по-прежнему сердилась, но гнев был поглощен другим чувством, когда ее глаза встретились с глазами Сэма. Длинные ресницы наполовину скрывали их, на ресницах виднелись следы.

— Прощай, Сэм, — сказала она. — Прощай. — Взгляд ее голубых глаз устремился куда-то за ее плечо.

Сэму хватило времени, чтобы повернуться и увидеть угрозу. Но не хватило — чтобы остановить ее. Потому что Розата стояла рядом и тоже смотрела на экран. И когда он повернулся, ее пальцы оторвались от струн арфы, неся ему забвение.

Он ощутил сладкий ужасный запах порошка, ударивший ему в нос. Тщетно пытаясь схватить ее и сломать ей шею, вытянул руки. Но она уплыла от него, и все комната закружилась, и вот Розата глядит на него откуда-то сверху, и в ее глазах тоже стоят слезы.

Запах наркотического порошка поглотил все. Наркотик, вызывающий эвтаназию, способ самоубийства.

Последнее, что он видел, — две женщины, глядевшие на него со слезами в глазах. Должно быть, они любили его, раз плакали, но они же принесли ему гибель.

Он проснулся. Запах смертоносного порошка не ощущался. Было темно. Он почувствовал, что плечом упирается во что-то, и встал неуклюже. Чуть посветлело. Конец переулка, тупик, подумал он. Где-то в полутьме проходили люди.

Ногам было больно от ходьбы. Осмотрев себя, Сэм обнаружил, что он в лохмотьях и босой.

Наркотический порошок мог заставить человека спать очень, очень долго. Как долго?

Он заковылял к выходу из тупика. Прохожий взглянул на него с любопытством и отвращением. Он схватил прохожего за одежду.

— Колония, — прохрипел он, — Ее открыли?

Прохожий отбросил его руку.

— Какая колония? — нетерпеливо спросил он.

— Колония! Колония на поверхности!

— Ах, это. — Он рассмеялся. — Вы малость опоздали. — Очевидно, он решил, что Сэм пьян. — Ее открыли уже давно.

— Когда?

— Сорок лет назад.

Сэм вцепился в поручень торгового автомата у выхода из тупика. Колени у него подогнулись, и ему пришлось держать себя руками. Он смотрел в пыльное зеркало и в собственные глаза.

— Сорок лет! Сорок лет! — и лишенное возраста, не изменившееся лицо Сэма Харкера смотрело на него, с красными бровями, без морщин, как всегда. — Сорок лет! — пробормотал Сэм Харкер.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

И действительно будет время,

Когда желтый дымок заскользит по улицам

И будет тереться о стекла окон;

Будет время, будет время

Подготовиться к встрече тех, кого вы встретите;

Будет время убивать и созидать;

Будет время для всех работ

И для ответа на все вопросы.

Т.С.Эллиотт

Город двигался мимо него медленной опускающейся спиралью. Сэм Харкер тупо смотрел на него, не воспринимая отдельных деталей. Мозг его был слишком полон и в то же время пуст. Слишком со многим нужно ему справиться. Он еще не мог думать как следует. И никакие воспоминания не сохранились у него между тем мгновением, когда он взглянул на свое невозможно юное лицо в стекле, и настоящим моментом. Разбитыми ступнями он ощущал слабую вибрацию Пути, и город, медленно двигавшийся, открывавший одну улицу за другой по мере того, как спираль Пути уходила дальше, — этот город был ему знаком. И не на чем было сосредоточиться, остановить мечущийся мозг.

— Мне нужна выпивка, — сказал он себе, и даже эта мысль рождалась неуклюже, как бы пробираясь по мозговым каналам, не использовавшимся сорок лет. Но, ощупав рваные карманы, он убедился, что они пусты. У него ничего не было. Ни денег, ни памяти, ни даже прошлого.

— Ничего? — туманно подумал он. — Ничего? — И тут впервые он понял, что видел в зеркале. — Ничего? Я бессмертный!

Это не может быть правдой. Это часть фантазии, навеянной сонным порошком. Но ощущение собственных гладких щек и твердых мышц шеи под дрожащими пальцами — это не фантазия. Это реально. Значит, нереальность эти сорок прошедших лет. И человек у начала переулка солгал. Припоминая, Сэм подумал, что этот человек глядел на него странно, с необычным интересом. Вначале ему казалось, что это прохожий, но теперь, напрягая свои заржавевшие извилины, он решил, что человек ждал его, готовый уйти или остаться в соответствии с действиями Сэма. Он попытался вспомнить лицо этого человека и не смог. Пятно, смотревшее на него и говорившее с ним. Но глядевшее с клиническим интересом, говорившее с целью и намерением, которые не могли быть случайными. Это была первая сознательная мысль, сформировавшаяся в затуманенном мозгу Сэма, и воздействие ее было очень сильно. Человек должен был находиться там по какой-то причине. Причина эта связана с Сэмом.

— Сорок лет, — пробормотал Сэм. — Во всяком случае я могу это проверить.

Город совсем не изменился. Но это не критерий. Башни никогда не менялись. Далеко впереди, возвышающийся над зданиями, он увидел большой шар мертвой земли в черном пластиковом пологе. Он смог сориентироваться, и все улицы и здания заняли вокруг него знакомые места. Он знал город. Он знал, где находится, где его квартиры, где роскошные апартаменты, смотревшие сверху вниз на сверкающие Пути; он вспомнил девушку с голубыми глазами, бросившую ему в лицо порошок.

Перед ним всплыло лицо Кедры на экране, слезы на ее глазах, приказывающий жест, которым она несла ему падение. Кедра и Розата. У него, значит, было дело. Он знал, что на самом деле не Кедра стояла за этим сонным порошком и не Розата. Захария Харкер — вот кто отдал приказ. И Захария поплатится за это. И Кедра тоже. А что касается Розаты… Сэм сжал кулаки. Розате он верил. Ее преступление было тягчайшим — предательство. Лучше бы Розата умерла, — подумал он.

Но погоди. Сорок лет? Может, время уже выполнило его задачу? Первое, что ему нужно узнать, — это дату своего пробуждения. Движущиеся Пути проходили мимо большого общественного экрана, и он подумал, что сможет здесь узнать дату. Впрочем, подумал он, это и не нужно. У него было ощущение прошедшего времени. Город не изменился, но люди изменились слегка. Некоторые мужчины носили бороды, это было для него ново. У одежды был более смелый покрой, чем он помнил. Мода меняется в ритме, соответствующем изменениям социального порядка, не бессмысленно, но по определенным законам. Только по одному этому он смог бы определить срок, если бы у него четко работал мозг и не было другой возможности узнать.

Путь медленно повернул, так что стал виден угол экрана, и Сэм заметил, как мало лиц обращено к нему. Он мог вспомнить время, когда все шеи изгибались и люди толкали друг друга, стремясь быстрее узнать новости на экране. Все теперь было не так. Апатия в прямом и легко объяснимом контрасте с крайне смелым новым стилем проявлялась на каждом лице. Сэм был единственным, кто смотрел на экран.

Да, прошло сорок лет.

Что-то подобное яркому взрыву вспыхнуло в центре его мозга. Бессмертие! Все возможности, все опасности, вся слава — все лежащее перед ним вспыхнуло ослепительным светом. Но вот сияние ослабло, и он на мгновение испугался ответственности — той новой, невероятной зрелости, которая превосходила все, о чем он мог мечтать. Но тут его снова охватили сомнения, и он яростно начал вспоминать — есть ли наркотик, какое-нибудь средство, способное вызвать такую каталепсию и задержать старение организма? Ничего подобного он не знал. Нет, это реальность. Этого не может быть, и все же это правда.

Это подождет. Сэм сухо рассмеялся про себя. Все это может ждать. Есть более необходимые вопросы, над которыми следует подумать. Что-то необыкновенное произошло с ним, и вот результат: сорок лет сна и затем бессмертие. Но что же это могло быть?

Сонный порошок. Памятный запах все еще держался в его ноздрях, горло пересохло. Начиналась жажда, которую не мог ликвидировать ни один напиток.

Мне нужно вылечиться. Прежде всего мне нужно вылечиться.

Он знал сонный порошок. Действие его можно было излечить, но он легко входил в привычку. Хуже всего было то, что, оказавшись под влиянием этого смертоносного вещества, вы не выходили из него. Не существовало периода, после которого можно было бы обратиться за помощью. Нужно было, чтобы организм выработал антитела, а на это требовалось время почти всей жизни. Но даже и в этом случае вирус сонного порошка быстро мутировал, и вы снова погружались в сон, а потом умирали.

Паника на мгновение охватила Сэма. Долго ли длится этот период бодрствования? В любой момент вирус снова ударит и его заново обретенное сознание уйдет. Бессмертие бесполезно, если будешь все время спать.

Он должен вылечиться. Теперь, когда он понял, что означает его жажда, она страшно усилилась. Лечение требует денег. Несколько тысяч кориум-кредитов, по крайней мере. А у него ничего нет. Если бессмертие действительно таково, как он думал, он по счастливой случайности богаче самых богатых, но это богатство бесконечных лет может исчезнуть из-за отсутствия денег, материального богатства. Парадокс. Ему принадлежали будущие столетия, но из-за нехватки нескольких часов сейчас он может лишиться всего будущего.

Паника опасна. Он знал это. Заставил себя успокоиться и подумать. Что делать? Что узнать? Прежде всего два обстоятельства — бессмертие и влияние наркотика.

Деньги.

Их нет.

Бессмертие.

Это ценное преимущество, много обещающее в будущем. Но как обращаться с ним сейчас, он не знает. Поэтому — пока держать в тайне.

Как?

Маскировка.

Под кого?

Под самого себя, разумеется. Под Сэма Рида, но не под Сэма Рида бессмертного. В Сэма, каким он выглядел бы в восьмидесятилетнем возрасте. Это опять — таки приводило к проблеме денег. Единственный способ раздобыть деньги — вернуться к своей прежней практике. И не раскрывать своей тайны. У него в голове зашевелились мысли, как использовать эту удивительную тайну. Позже. Потом времени будет достаточно, если его хватит сейчас.

Но сначала немного денег, немного знаний.

Знания получить легче и безопасней. Поэтому займемся ими сначала. Он должен немедленно узнать, что произошло за последние четыре десятилетия, что случилось с ним самим, когда он исчез из внимания публики и почему. Ясно, что он больше не был общественной фигурой, но где же он находился эти сорок лет?

Он перешел на перекрестный Путь и направился к ближайшей библиотеке. По пути он обдумывал проблему денег. Когда Розата бросила ему в лицо сонный порошок, он был очень богат. Некоторые вклады были сделаны на его имя, но четыре крупные суммы — на предъявителя. Возможно, принадлежность хотя бы одной из них ему осталась тайной. Но сможет ли он получить эти деньги? Впрочем, если деньги ждали сорок лет, то подождут еще несколько часов.

Пока же у него не было даже нескольких центов, чтобы взять отдельный кабинет в библиотеке. Поэтому он присел к длинному столу, пряча лицо за поглощающими звук перегородками, отделявшими его от соседей. Опустив глаза на экран визора, он нажал кнопку.

На экране перед ним разворачивался общий обзор новостей сорокалетней давности. Еженедельный обзор, посвященный последним семи дням, которые он помнил.

Рип ван Винкль смог бы сориентироваться, читая газеты двадцатилетней давности. Они рассказали бы ему, что произошло за двадцать лет, но они же убедили бы его в прочности мира. Во всей башне, на всей планете только старый обзор мог дать прочную почву ногам Сэма Рида. За пределами библиотеки его повсюду ждали опасности и неожиданности, потому что сильно изменились обычаи и действия.

Больше всего изменяется мода, обычаи, сленг. Но их и заметить легче.

Перед Сэмом так ярко разворачивалось прошлое, что он чуть ли не заново ощутил запах сонного порошка. При этой мысли сухость в горле снова поразила его, и он опять подумал, что нужно торопиться. Нажал кнопку событие стали проходить быстрее.

СЭМ РИД УСЫПЛЕН СОННЫМ ПОРОШКОМ! Тонкий голос из прошлого призрачно звучал в его ушах, а трехмерные изображения быстро проносились по экрану. Сегодня кончилась карьера Сэма Рида, известного деятеля наземной колонии. Удивив всех знавших его, он найден уснувшим под влиянием сонного порошка…

Все было здесь. Расследование, последовавшее за его очевидным самоубийством, скандал, когда обнаружился его обман. Через четыре дня после исчезновения Сэма Рида мыльный пузырь колонии лопнул.

Робин Хейл, вольный товарищ, ничего не говорил. Да и что он мог сказать? Было продано триста процентов акций, и этот факт громче всего говорил о том, что Сэм не верил в успех колонии. Хейл сделал единственно возможное — попытался успокоить бурю, как ему уже не раз приходилось в его долгой жизни — выдерживать бури, поднятые людьми, и природные бури на поверхности. Конечно, это было невозможно. Слишком накалилась атмосфера. Слишком много людей поверило в колонию.

Когда пузырь лопнул, мало что осталось.

Главный удар позора приняло на себя имя Сэма Рида. Он был не только обманщик. Он трусливо сбежал, скрывшись в самоубийственном сне. Никто не удивился его поступку. Поступок его был нелогичен, но у публики не было времени задуматься над этим. Если колония обречена на неудачу, Сэму можно было скрыться и спокойно дождаться своих трехсот процентов прибыли. Его самоубийство доказывало, что он опасался успеха колонии. Но над этим никто не задумался. Все решили, что, опасаясь разоблачения, он избрал самый быстрый выход.

Расследование обнаружило все скрытые им вклады. Оказывается он спрятал их недостаточно тщательно. Все четыре тайника были найдены и опустошены. Старый обзор новостей сообщил все подробности.

Сэм откинулся назад и замигал в тусклом воздухе библиотеки. Итак, он разбит.

Он видел за событиями сорокалетней давности руку Харкеров. Лицо Захарии встало перед ним, как будто виденное час назад. Гладкое и улыбающееся с экрана, бесстрастное, как лицо бога, следящее за эфемерным смертным. Захария, конечно, знал, что делал. Но это только начало игры. Сэм в этой игре должен был послужить пешкой, отброшенной за ненадобностью. И он повернулся к экрану, чтобы узнать, какими были следующие ходы.

Он был удивлен, узнав, что Робин Хейл пошел вперед и основал наземную колонию — почти без всякой поддержки, при активном противодействии врагов.

Да, колония была основана. Но удивительно мало новостей сообщалось о ней. В башне Делавер произошло сенсационное убийство, и сообщение о нем вытеснило все новости о колонии. Сэм просматривал недели за неделей и находил лишь краткие сообщения о колонии.

Конечно, это было не случайно. Харкеры знали, что делали.

Сэм выключил экран и задумался. Придется изменить первоначальный план, но ненамного. Он по-прежнему нуждается в данных. И они нужны немедленно. Он судорожно глотнул, вновь ощутив сухость в горле. Его сбережения исчезли. Что же осталось? Только он сам, его опыт, его бесценная тайна, которую он пока не может открыть, — что еще? Документы на землю, оформленные на его имя сорок лет назад, все еще действительны, они не подлежат отмене. Но под своим именем он не может затребовать их, а все другие требования будут незаконны. Ну, этим можно будет заняться позже.

Сейчас — деньги. Губы Сэма сжались. Он встал и вышел из библиотеки. Он шел искать оружие и жертву. Грабежом не добудешь нескольких тысяч кредитов без сложной подготовки, но он мог отобрать где-нибудь в переулке 20–30 кредитов — если повезет.

Ему повезло. И тому человеку, которого он оглушил, тоже, потому что его череп не раскололся от удара носка, набитого булыжниками. Сэм был удивлен, обнаружив, что физически он находиться в гораздо лучшей форме, чем можно было ожидать. Большинство жертв сонного порошка становятся мумиями — мешком с костями — ко времени смерти. Еще одна загадка — как же он провел эти сорок сонных лет?

Снова вернулось воспоминание о человеке в тупике. Если бы только у него тогда была ясная голова. Он схватил бы этого наблюдателя за горло и вытряс бы из него информацию. Ну, ладно, и на это будет еще время.

С сорока тремя кредитами в кармане он направился в заведение, которое знавал сорок лет назад. Служители здесь держали рот на замке и работали искусно, а в башнях не происходит быстрых изменений. Он подумал, что они еще там.

По дороге он миновал несколько больших новых салонов, где мужчин и женщин украшали до степени совершенства. Очевидно, запросы повысились. В башне стало заметно больше щегольства. Повсюду встречались мужчины с тщательно завитыми бородами и локонами. Сэму было необходимы скрытность и благоразумие. Он не очень удивился, увидев, что полулегальное заведение еще действует.

Нервы его напряглись, когда он остановился у входа. Но, очевидно, на Пути никто не узнал его. Сорок лет назад его лицо было знакомо всем в башнях, но теперь…

Размышление в мозгу человека строится по определенным образцам. Если на него посмотрят и увидят нечто знакомое, то автоматически решат, что это случайное сходство, не больше. Подсознательное всегда толкает сознательное к наиболее логичному заключению. Иногда происходят удивительные совпадения, это естественно. Но совершенно неестественно увидеть Сэма Рида на Путях таким же, каким он был сорок лет назад. И многие из тех, мимо кого он проходил на Путях, родились после фиаско колонии или видели Сэма Рида равнодушными глазами детства. Те же, кто помнил, были теперь стары, зрение их ослабло, да и множество известных лиц наложилось на тускнеющее воспоминание.

Нет, он в безопасности, если не считать крайних случаев. Он вошел в стеклянную дверь и обратился к слушателю с обычным заказом.

— Постоянно или временно?

— Временно, — сказал Сэм после короткой паузы.

— Быстрая смена? — Так называлось быстрое изменение наружности, часто необходимое клиентуре этого заведения.

— Да.

Художник принялся за работу. Он был анатомом и психологом, а не только специалистом по маскировке. Голову Сэма он оставил лысой, красивые брови и веки покрасил и отбелил. Для бороды они выбрали грязно-белый цвет.

Он переделал нос и уши Сэма так, как их переделало бы время. Искусственными наращениями он проложил несколько морщин в нужных местах. Борода не скрывала лицо Сэма, но когда художник кончил, с лица Сэма глядело сорок лишних тяжелых лет жизни.

— Для быстрого изменения, — сказал мастер, — снимете бороду и измените выражение. Убрать морщины быстро невозможно, но их можно разгладить правильным выражением. Попробуйте, пожалуйста. — Он повернул кресло Сэма к зеркалу и заставил его практиковаться, пока оба не были удовлетворены.

— Хорошо, — сказал наконец Сэм. — Мне нужен костюм. — Они выбрали три вещи: шляпу, плащ, башмаки. Простота и быстрота — вот факторы, определявшие выбор. Каждый предмет особого устройства. Шляпа легко меняла форму. Плащ темный, но из такой ткани, что, сжатый, помещался в кармане. Он мог скрыть то обстоятельство, что под ним не старческое тело. Башмаки неожиданного цвета, как и шляпа, но под их большими тусклыми пряжками скрывались пышные голубые банты.

Сэм вышел через черный ход. Двигаясь неловко, как под грузом восьмидесяти лет, он вернулся в библиотеку. Глядя на свое отражение, решил, что у него хорошая маскировка. Сойдет.

Теперь ему нужно было изучить хронику текущих преступлений.

В некотором смысле преступные группы напоминают крестьян — если посмотреть на них с такого широкого поля, как Сэм. Они движутся вслед за кормом, с одного пастбища на другое, более зеленое. Глядя на экран, Сэм видел, что преступления не очень изменились. Основа их осталась прежней. Порок меняется меньше, чем добродетель.

Наконец он нащупал современное зеленое пастбище. Он купил бутылочку с жидкой красной краской и мощную дымовую бомбу. Инструкция объясняла, как применять бомбу в гидропонных садах для уничтожения вредных насекомых. Сэм не читал ее, он уже использовал такую бомбу раньше.

Теперь ему нужно было выбрать место для ловушки.

Ему нужны были два переулка, находящиеся поблизости и выходящие на не слишком оживленный Путь. В одном из переулков, как помнил Сэм, находился подвал. Сейчас, как и раньше, он пустовал. Подобрав у входа несколько кусков металла размером с кулак, Сэм спрятал в подвале дымовую бомбу. После этого он был готов к следующему шагу.

Он не разрешал себе думать, сколько шагов еще предстоит ему одолеть. Но когда думал, то вспоминал, что теперь у него много времени — и это погружало его в ликующее, пьянящее настроение, далекое от настоятельной необходимости немедленно обеспечить свое будущее. Он вынужден был напоминать себе о наркотике, о необходимости денег и лечения.

Он отправился на современное зеленое пастбище и пил самое дешевое виски. И ни на минуту не забывал, что он очень стар. Он не позволял себе полностью наполнять легкие воздухом перед тем, как заговорить: у стариков не хватает дыхания, а голоса их тусклы. Результат был убедителен. К тому же он двигался медленно и осторожно, заставляя себя предварительно обдумывать каждое движение. Хромота не обозначает возраста, но действия, возникающие в результате работы старого мозга, обозначают его. Старик вынужден двигаться медленно, чтобы успеть обдумать, смогут ли его неловкие руки и ноги преодолеть препятствие. Мир столь же опасен для очень старых людей, как и для малышей, но дети не знают опасностей тяготения.

Поэтому Сэм не хромал. Но он двигался очень медленно — и в Джем-о-Венус сидел, пил виски и заметно пьянел настоящий старик.

Это был ресторанчик. Очень колоритный ресторанчик, один из множества подобных, какие могли встретиться в императорском Риме, с обрывками костюмов и обычаев, попадавших сюда с более высоких социальных уровней, так что глаз мог уловить тут и там блеск позолоченного пояса, кровавую алость украшенной перьями шляпы, водоворот радужного плаща.

Но в основном Джем-о-Венус предназначался для выпивки, игры и более грязных способов провести время. В высших классах играли в сложные, усовершенствованные древние игры типа рулетки.

В Джем-о-Венус тоже были механические игры, но основным все же оставались кости и карты. Лица не были знакомы Сэму, но типы он хорошо знал. Некоторые посетители не заботились о том, где сидят, другие всегда сидели лицом к двери. Именно они интересовали Сэма. Заинтересовала его и игра в карты. Игроки были слишком пьяны, чтобы сохранять осторожность. Сначала Сэм давал непрошеные советы. Спустя некоторое время он вступил в игру.

Он был удивлен, обнаружив, что карты изменились. Они стали больше, были украшены экзотическими рисунками. Сорок лет назад старые земные карты уже начали входить в моду, но Сэм поразился тому, как они распространились за сорок лет.

Он тщательно подобрал напарников и мог поэтому выигрывать не очень заметно. Ставки не были высоки, но Сэм не рассчитывал здесь на наживу. В любом случае карты слишком ненадежны. Ему нужно было лишь произвести впечатление, и ему удалось создать впечатление, что в карманах у него припрятано немало денег. В этом мире нищие не котировались.

Вскоре он внезапно прервал игру, протестуя тонким старческим голосом. Потом вышел из Джем-о-Венус и постоял немного, слегка покачиваясь. Следовавшему за ним человеку он казался совсем пьяным.

— Слушай, дед, хочешь еще сыграть?

Сэм осторожно осмотрел его.

— Сезонник?

— Нет.

Сэм остался доволен осмотром. Позволил втянуть себя в разговор, но держался настороже, пока не убедился, что цель — не темный переулок, а третьеразрядный игорный дом, который он помнил как ресторан.

На этот раз игра шла более привычными картами. Играя с трезвыми партнерами, Сэм не мошенничал и в результате проиграл все, что имел, и вдобавок наделал долгов. Как обычно, Сэм играл из расчета в 300 процентов на свой капитал.

И вот его отвели к доку Малларду. Так называл себя низкорослый, лишенный шеи человек с курчавыми волосами и лицом, смазанным коричневым маслом. Док Маллард холодно взглянул на Сэма.

— В чем дело? Мне не нужны расписки.

Сэм вдруг осознал, что сорок лет назад этот человек был молокососом, изучавшим то, что Сэму уже давно было известно. Все на мгновение уменьшилось перед ним, как будто он смотрел на Малларда с огромной высоты. Он бессмертен…

Но уязвим. Он убрал из голоса пьяные интонации, но не возраст. Сказал:

— Поговорим наедине. — Маллард осмотрел его пристально. Сэм едва не улыбнулся. Когда они остались наедине, он спросил: — Слышали когда-нибудь о Сэме Риде?

— Рид? Рид? А, этот парень колонии. Конечно. Сонный порошок, так?

— Не совсем. Но на очень долгий срок. Я Сэм Рид. В первый момент Маллард не реагировал. Он, очевидно, рылся в памяти в поисках подробностей давно забытого скандала времен своего детства. Но поскольку афера с колонией была уникальной в истории башни, он спустя некоторое время вспомнил.

— Рид мертв, — заявил он. — Все знают…

— Я Сэм Рид. Я не мертв. Конечно, я спал под воздействием порошка, но это можно излечить. Я долго находился на поверхности. И теперь вернулся.

— Ну и что?

— Ничего особенного. Я упомянул об этом, чтобы доказать, что мои расписки имеют цену.

Маллард фыркнул.

— Вы ничего не доказали. Никто не возвращается с поверхности богатым.

— Я оставил деньги здесь, перед уходом.

— Я помню все. Правительство отыскало ваши тайники. После этого у вас не осталось и пенни. — Маллард говорил раздраженно.

Сэм заставил себя говорить хрипло.

— Вы считаете, что семь тысяч кредитов — ничто? — воскликнул он в старческом гневе.

Маллард улыбнулся легкости, с какой он поймал старого дурака.

— Откуда я знаю, что вы Сэм Рид? Можете доказать?

— Отпечатки пальцев…

— Слишком легко подделать. Впрочем, сетчатка глаза, — Маллард колебался. По-видимому, он не мог принять решение. Но немного спустя он повернулся и заговорил в микрофон. Раскрылась дверь, и вошел человек с громоздким фотоаппаратом. По его требованию Сэм посмотрел в объектив и чуть не ослеп от вспышки. Потом они долго ждали в молчании.

Настольный передатчик зажужжал перед Маллардом. Тонкий голос произнес:

— О'кей, доктор. Снимок сверен с материалами картотеки. Это ваш человек.

Маллард щелкнул переключателем и сказал:

— Ладно, парни, заходите. — Двери открылись, и вошли четверо. Маллард бросил им через плечо: — Это Сэм Рид, парни. Он хочет отдать нам семь тысяч кредитов. Поговорите с ним об этом.

Четверо придвинулись к Сэму Риду.

Методы допроса не изменились. Здесь, на Скид Роу, они основывались главным образом на физической боли и обычно действовали. Подействовали они и на Сэма Рида. Он выдерживал столько, сколько может старик, а потом заговорил. Был момент, когда он испугался, что борода выдаст его. Но художник знал свое дело. Суррогатная ткань держалась прочно, пока Сэм не глотнул из бутылки, которую держал в кармане.

Дыша коротко и тяжело, он отвечал на вопросы дока Малларда.

— У меня… есть тайник. Открывается кориумным ключом…

— Сколько кориума?

— Фунт… и три четверти…

— Почему вы до сих пор не взяли эти семь тысяч?

— Я только… только что с поверхности. Все остальные тайники… нашли… но не этот. И я не могу открыть его без кориумного ключа. Где мне… взять столько кориума? Я разбит. Семь тысяч кредитов… а я не могу купить ключ, чтобы открыть замок!

Маллард почесал за ухом.

— Порядочно кориума, — заметил он. — Впрочем, это самый безопасный замок в мире.

Сэм кивнул со стариковской гордостью.

— Его не открыть без точного количества радиоактивности… сфокусированной на замке. Я был хитер в старые дни. Вы должны знать точное количество…

— Фунт и три четверти, — прервал его Маллард. Он сказал одному из своих людей: — Выясните, сколько это стоит.

Сэм откинулся, скрывая улыбку в бороде. Это была холодная улыбка. Ему не нравился Маллард и его методы. Старый знакомый гнев, с которым он прожил сорок лет, возвращался к нему — знакомое нетерпение, желание уничтожить все, что стоит на его пути. Теперь Маллард… Сэм сжал пальцы в кулак, думая о том, как приятно было бы сжать ими обмазанную маслом шею.

И вдруг впервые ему пришла в голову новая мысль. Разве убийство удовлетворительное мщение для бессмертного? Теперь перед ним открывались и другие возможности. Он мог подождать и наблюдать, как медленно будет умирать его враг. Он мог позволить ему состариться.

Он поиграл этой мыслью. Время… как много его впереди и как мало! Но он должен сделать все, чтобы иметь возможность использовать свое бессмертие.

Первый шаг — это тайник, куда он пойдет вместе с бандой.

Один неловкий шаг восьмидесятилетнего старика.

В подвале Сэм неохотно показал доку, куда поместить кориумный ключ. Кориум — активированный уран 233 — явно не был игрушкой. Он находился в специально изолированном ящике, слишком большом, чтобы поместиться в кармане. Вместе с ним док принес и сложенный щит — приспособление для защиты от излучения. Он поставил ящик в указанное Сэмом место.

В подвале, кроме Сэма, находилось четверо: док Маллард и трое его подчиненных. Все они были вооружены. Сэм — нет. Снаружи, в переулке, находился еще один человек. Единственное приготовление, которое успел сделать Сэм, заключалось в том, что он налил «открепляющую» жидкость в бороду. Теперь этот придаток легко снимался.

Было так тихо, что хорошо слышались звуки дыхания. Сэм начал глубоко дышать, накапливая запасы кислорода: скоро они ему понадобятся. Он следил, как Маллард тщательно прилаживает щит и ящики с кориумом. Ящик очень походил на фотоаппарат и, как фотоаппарат, имел спусковой механизм и защитное устройство типа диафрагмы.

— Здесь? — спросил Маллард, тыча пальцем в пластиковую стену.

Сэм кивнул.

Маллард нажал кнопку и отступил за щит. Щелк!

И все.

Сэм торопливо сказал:

— Тайник чуть выше, чем я говорил. — Он, спотыкаясь, двинулся вперед. Но один из сопровождающих схватил его за плечо.

— Только покажите нам, — сказал он. — Может, вместе с деньгами лежит пистолет.

Сэм показал. Маллард ощупал кирпич пальцами. Удовлетворенно хмыкнул.

— Я думаю… — начал он и потянул на себя кирпич.

Сэм сделал глубокий вздох и держал глаза открытыми, пока не увидел, как облако дыма начало выходить из тайника. В то же время он не терял из виду ящика с кориумом. Затем начал двигаться. Двигался он быстро, слыша звуки удивленных голосов, а затем звук выстрела. Луч не тронул его. Он ощутил в руке острые углы ящика с кориумом и, наклонившись, свободной рукой подобрал другой кирпич у стены. Кориум исчез в углублении стены, и кирпич плотно закрыл вход в тайник.

— Не стреляйте, — кричал Маллард. — К двери! Поллард! Не входите сюда! Задержите Рида…

Сэм был уже у двери. Открыв глаза, он ничего не увидел в густом облаке дыма, переливавшемся через порог, но услышал чей-то вопросительный возглас. Поллард! Он согнулся, нащупывая кусок металла, который приметил здесь. Его не было. Нет, он коснулся его, пальцы его любовно сжали жесткий холодный металл. Сквозь дым он увидел Полларда.

Тот наставил на него пистолет. Сэм спросил:

— Где Рид? Он…

Этого было довольно. Пальцы Полларда на мгновение отпустили курок, он пытался рассмотреть, что за фигура появилась перед ним в дыму. Оружие Сэма было наготове. Он ударил им Полларда в лицо. Услышал приглушенный вскрик. Поллард начал падать. Прежде чем он упал, Сэм перепрыгнул через его тело и побежал. Пробежав 14 футов, он завернул за угол. Немедленно сбросил плащ и бороду. Они отправились в карман, не образовав заметных утолщений. Он сорвал шляпу, искусно изменил ее форму и снова надел ее. Упал на тротуар, повернулся в противоположную сторону и быстрым движением сменил пряжки на башмаках, так что открылись яркие банты. Надобности в красной краске не было: у него и так руки были в крови, не его собственной. Он обмазал кровью лицо.

Потом посмотрел назад и тут же услышал топот.

Док Маллард и один из его бандитов выбежали из-за угла. Они остановились, оглядываясь, и, увидев Сэма, бросились к нему. Еще один выбежал в переулок и направился к Малларду, размахивая пистолетом.

Сэм ощупал подбородок, помигал и сделал неуверенный жест. Он сказал:

— Ч… что… — голос у него больше не был старческим.

В переулок выбежал четвертый бандит.

— Поллард мертв, — крикнул он.

— Заткнись! — сказал Маллард, скривив рот. Он посмотрел на Сэма. Куда он пошел? Старик…

— Туда, — показал Сэм. — Он… налетел на меня из-за угла. Я… у меня кровь идет из носа. — Он посмотрел на свои окровавленные пальцы. Да. Вон туда…

Маллард не стал ждать. Окликнув своих людей, он вместе с ними бросился в указанном Сэмом направлении. Сэм осмотрелся. На Пути народу не было, но один прохожий направлялся к Сэму.

Сэм встал и знаком попросил доброго самаритянина продолжить свой путь.

— Все в порядке. Я не ранен. — Вытерев кровь с лица, он пошел.

Завернул в тот переулок, откуда появился. Особой необходимости торопиться не было. Маллард гонится за стариком, уверенный, что тот никуда не денется. Сэм решил, что позже он вернется в подвал, но не немедленно.

Дым все еще валил из двери. Сэм споткнулся о тело Полларда и благодаря этому определил, где вход. Внутри, в подвале, он сориентировался в темноте и затем отыскал незакрепленный кирпич. Достав ящик с кориумом, он положил кирпич на место. Тридцать секунд спустя самый быстрый Путь уносил его от дока Малларда и его компании.

Что дальше?

Кориум можно продать. Но только не при условии, если будут задавать вопросы. Придется реализовать добычу нелегальными путями. В Сэме больше нельзя было узнать старика, одурачившего Малларда. Тем не менее опасно заниматься этой сделкой — пока он не укрепит свои позиции. Маллард будет теперь следить за подпольной торговлей кориумом.

Какие каналы сбыта могли остаться неизменными через сорок лет?

Те же, но руководимые другими людьми. Неутешительно. В подобных сделках нужно хорошо знать тех, с кем имеешь дело. Лучше всего иметь дело с теми, кто на вершине и был на ней сорок лет назад. Только, конечно, не Харкеры. Сэм улыбнулся и облизал губы, осознав снова, как сухо у него в горле.

Кто же?

Он три часа разъезжал по Путям, приходя в ярость от этой простой проблемы. Он надул дока Малларда на несколько тысяч кредитов. У него в руках кориум. Но он утратил все свои контакты.

Рос голод, и росла жажда. У него совсем не было денег. Он потерял все у игорного стола. Унизительно отвлекаться из-за такого чувства, как голод. Он бессмертный!

Тем не менее и бессмертный может умереть с голоду.

Какое издевательство! Перед ним бесконечная дорога, он так много должен сделать — и не может, пока не излечится от сонного порошка.

И вот, размышляя, он наконец вспомнил о человеке, который заменил ему отца много лет назад.

Его не удивило, что Слайдер по-прежнему жил в том же тусклом углу башни. Удивительно то, что он еще жив.

Сэм не ожидал этого. Подсознательно настолько не ожидал, что даже не замаскировался снова.

Слайдер лежал в постели, его чудовищно дородное тело погрузилось в матрацы, опухшее лицо посинело. Он болезненно чихал. Его злобные маленькие глазки оглядели Сэма.

— Хорошо, — сказал он. — Входи, сынок.

Комната была грязной. Старик в постели пыхтел, мигал и старался приподняться. Отказавшись от этой невозможной задачи, он снова лег, глядя на Сэма.

— Дай выпивку, — сказал он.

Сэм нашел на столе бутылку и откупорил ее. Инвалид выпил с жадностью. На обвисших щеках появился румянец.

— Женщина никогда не делает, как я велю, — пробормотал он. — Что тебе нужно?

Сэм удивленно рассматривал его. Чудовищное существо казалось таким же бессмертным, как сами бессмертные. Но это был особый тип бессмертия, которого не пожелает ни один здравомыслящий человек. Сэм с удивлением подумал, что старику должно быть больше ста лет.

Он подошел и отнял у Слайдера бутылку.

— Отдай. Мне нужно…

— Сначала ответьте на несколько вопросов.

— Бутылка… дай сюда.

— Когда скажете то, что мне нужно.

Слайдер шарил руками в грязной постели. В руке его появился игольчатый пистолет. Тонкий ствол был нацелен на Сэма.

— Дай мне бутылку, сынок, — негромко сказал Слайдер.

Сэм пожал плечами и отдал бутылку. Старик не потерял своей хватки. Возможно, он все-таки нашел нужное место.

— Слайдер, знаете ли вы, как давно мы с вами не виделись?

Бесформенные губы несколько мгновений шевелились.

— Очень долго, сынок. Долго. Тридцать… нет почти сорок лет.

— Но… вы узнали меня. Я не изменился. Я не постарел. А вы даже не удивлены. Должно быть, что-то знали обо мне, Слайдер. Где я был?

Внутренний смех потряс громоздкий корпус. Кровать заскрипела.

— Ты думаешь, ты реален? — спросил Слайдер. — Не будь дураком. Я сплю. — Он протянул руку и коснулся разноцветного шара размером с мужской кулак. — Вот он, сынок. Зачем испытывать боль, если есть Оранжевый Дьявол?

Сэм подошел ближе, разглядывая яркий порошок в шаре.

— Ага, — сказал он.

Слайдер смотрел на него своими маленькими презрительными глазками. Глаза его слегка прояснились.

— Ты реален, — пробормотал он. — Да, должно быть. Что ж, сынок, я удивлен.

Сэм смотрел на оранжевый порошок. Он знал, что это такое, да. Сильный наркотик, ослабляющий связи между объективным и субъективным, так что образы, созданные воображением, становились почти осязаемыми. Надежда, на мгновение появившаяся у Сэма, исчезла. Нет, не сможет он узнать у Слайдера, где провел сорок лет.

— Что с тобой случилось, Сэм? — спросил Слайдер. — Ты давно должен быть мертв.

— Последнее мое воспоминание — сонный порошок, брошенный мне в лицо. Это было сорок лет назад. Но я не изменился!

— Сонный порошок — он не сохраняет молодость.

— А что сохраняет? Что может сохранить меня — так?

Кровать снова затряслась от громового хохота.

— Родись от правильных родителей — проживешь тысячу лет.

— Что? — Неожиданно Сэм понял, что дрожит. До сих пор у него не было возможности подумать как следует. Он проснулся, он молод, в то время как должен быть стар, — следовательно, он бессмертен. Но как и почему, он еще не мог подумать. Из какого-то подсознательного источника он черпал уверенность, что ему, подобно длинноногим и длинноруким бессмертным, принадлежат тысячелетия. Но до сих пор все бессмертные были стройны, высоки, красивы…

— Ты всегда был лыс? — неожиданно спросил Слайдер. В ответ на удивленный кивок Сэма он продолжал: — Должно быть, детская болезнь. А может, и нет. Когда я тебя впервые увидел, у тебя было несколько маленьких шрамов здесь и здесь. Теперь, я вижу, они почти исчезли. Но Слайдер не дурак, сынок. Я слышал кое-какие разговоры когда-то — не связывал их с тобой. Была женщина, медик, она сделала операцию ребенку и в качестве платы получила плащ счастья.

— Что за операция?

— Главным образом железы. Это дает тебе что-то?

— Да, — сказал Сэм. Голос у него стал хриплым. Горло пересохло, кровь толчками стучала в висках и в горле. Он сделал два шага вперед, подобрал пластиковый стул и ударил его о колено. Прочный пластик разрезал ему руки, оставив синяк на колене. Сэму стало немного легче. Со страшным усилием он обуздал свой бесполезный гнев. Сэм осторожно поставил стул и посмотрел Слайдеру в лицо.

— Я бессмертный, — сказал он. — Вот оно что. Я рос бы, как они, если… если бы кто-то не пустил в ход медицину. Кто платил ей?

Огромный сейсмографический толчок потряс кровать.

— Никогда не слышал!!! — Слайдер уже ревел. — Дай мне выпить!!!

— Вы уже выпили всю бутылку, заметил Сэм. — Слайдер, забудьте о бессмертии. Мне нужно кое о чем… позаботиться. Я пришел к вам по другому поводу. Слайдер, у вас сохранились ваши связи?

— Сохранились, — ответил Слайдер, опрокидывая бутылку.

Сэм показал ему ящичек, отнятый у людей Малларда.

— Это кориум. Мне нужны две тысячи кредитов. Все, что сверх, вам. Можете продать так, чтобы не выследили источник?

— Грабеж? — спросил Слайдер. — Лучше назови мне имя, чтобы я мог сориентироваться.

— Док Маллард.

Слайдер хихикнул.

— Конечно, сынок. Устрою. Включи визор вон там.

— Я тороплюсь.

— Возвращайся через час.

— Хорошо. Еще одно. Только вы знаете, что я молод. — Сэм достал из карману бороду и прицепил ее.

— Понятно. Доверяй Слайдеру, сынок. Увидимся через час.

Сэм вышел.

В больнице ему придется назваться. Неужели в нем узнают деятеля колонии прежних лет? Кто-нибудь может узнать. Рисунок его глазного дна сохранился в архиве, а может, и другие данные. Средний человек, увидев в Сэме что-то знакомое, отнесет это к случайному совпадению. Но в больнице он будет находиться под более тщательным наблюдением. Слишком тщательным, чтобы пытаться сохранить внешность восьмидесятилетнего, — это ясно.

Неожиданно Сэму пришло в голову, что может существовать человек, очень похожий на него и в то же время соответствующий по возрасту. Его собственный сын.

Правда, у него нет сыновей. Но он мог их иметь. И все знают, что приземистый плебей не может быть бессмертным. Значит, объяснится его молодой вид. Он сможет сохранить свою драгоценную тайну и с минимальной маскировкой выдать себя за сына Сэма Рида.

Имя? Из глубин своего всепоглощающего чтения, занявшего годы, теперь казавшиеся ему часом, он извлек воспоминание о пророке Самуиле, старшего сына которого звали Джоэль.

Хорошее имя. Не хуже других. Итак, он Джоэль Рид.

Тридцать пять минут спустя он стоял в приемной больницы, окаменевший от удивления, способный только смотреть, а в мозгу его шла напряженная работа. Неожиданность была слишком велика. Он мог лишь стоять, тупо повторяя:

— Что? Что вы сказали?

Молодой человек за столом терпеливо повторил:

— Мы выписали вас сегодня утром, как вылечившегося.

Сэм открыл рот и закричал. Ни звука не вырвалось оттуда.

Молодой человек задумчиво рассматривал его.

— Амнезия? — предположил он. — Вряд ли, но… хотите повидаться с врачами?

Сэм кивнул.

— Шесть недель назад, — спокойно объяснили ему, — вас доставили сюда. Человек, назвавшийся Эвансом, доставил вас. Он не оставил своего адреса, сказал, что он приезжий и остановился в одном из отелей. Можете попытаться отыскать его. Плата за лечение была перечислена до вашего появления анонимно. В момент поступления вы находились в хорошем физическом состоянии. — Врач просмотрел лежавшие перед ним записи. — По-видимому, к вам уже применяли соответствующее лечение в период вашего сна. Сегодня утром вас выписали. Вы казались совершенно нормальны. За вами явился человек-другой, хотя назвал то же имя — Эванс. Вот и все, что я могу рассказать вам, мистер Рид.

— Но, — Сэм задумчиво потер лоб, — почему я забыл? Что это значит? Я…

— К несчастью, на подпольном рынке существует немало средств, вызывающих амнезию, — сказал врач, — Вы вышли отсюда в хорошем костюме, с сотней кредитов в кармане. Очнулись вы с ними?

— Нет, я…

— Вероятно, вас ограбили.

— Да, я… Конечно, так оно и было. — Сэм думал о том, как много возможностей существует, чтобы лишить человека сознания, — горсть пыли в лицо в каком-нибудь переулке, удар по голове. Грабители редко беспокоятся переодевать жертву в собственные лохмотья, но за исключением этого вся история была довольно правдоподобна.

Если не считать того человека, который ждал его пробуждения.

Он встал, все еще ошеломленный.

— Если бы вы дали мне адрес, названный Эвансом.

Он стоял на узкой ленте Пути, уносящей его из больницы. Адрес никуда не приведет, он знал это. Тот, кто организовал всю эту цепь чудес, должен был тщательно замаскировать свои следы.

Кто-то кормил его сорок лет, пока он находился под действием сонного порошка. Захария Харкер знал многое. Сигнал подала Кедра Уолтон, но за ней стоял Захария. Голос Иакова, но рука Исава.

Неужели Харкер следил за ним эти сорок лет? Или Кедра? Кто-то, по словам доктора, выполнил это дело хорошо. Кто-то заплатил за его окончательное излечение — и ограбил и раздел, так что, очнувшись, он имел столько же, сколько имел, когда родился.

Меньше — у него было наследство. Впрочем, этого права его окончательно не лишили. И Сэм с неожиданным приливом гордости осознал, что если бы существовал Джоэль Рид, он стоял бы около отца на длинных стройных ногах, прекрасный и элегантный, как сам Захария, — бессмертный не только по праву рождения, но и по праву внешности.

Он испытывал почти болезненное ощущение, думая о раскинувшихся перед ним годах. Вспомнив о Слайдере, он подумал о нем с новой временной перспективы, которая казалась почти пугающей. Подобное отношение он мог испытывать к кошке или собаке. Отныне у него всегда будет сознание кратковременности жизни обычного человека.

Неудивительно, что семьи образовали тесный союз. К кому можно испытывать чувство дружбы или любви без примеси жалости? Только к равному. Это древняя, древняя пропасть между богами и людьми.

Впрочем, текущих проблем это не решало. Его здесь терпят благодаря кому-то. Кому? Если только он мог бы схватить за горло человека, ждавшего его пробуждения! Кто-то намеренно излечил его, вырвал из забвения — и выпустил, в лохмотьях, без единого пенни. Зачем? Чтобы проследить, что будет делать? Так мог бы поступить бог. Захария? Он беспомощно поглядел на окружающие толпы людей, заполнявшие Пути. Неужели за безразличием одного из них скрывается интерес к его поведению? Или неизвестный соглядатай устал и отпустил его на свободу?

Что ж, со временем он узнает это. Или не узнает никогда.

Один из великолепных результатов последних нескольких часов находился у него в кармане — две тысячи кредитов. Первый шаг сделан. Теперь нужно решить несколько загадок, выяснить несколько деталей — и бессмертие!

Он запретил себе думать об этом. Мозг его отшатывался от бесконечной сложности жизни. Он сосредоточился на двух людях, назвавших имя Эванс, доставивших его в больницу и забравших оттуда. Надо попросить Слайдера организовать расследование. Розата. Здесь Слайдер тоже будет полезен. Остальное придется делать самому.

В горле у него было сухо. Он рассмеялся про себя. Это не псевдожажда, вызываемая сонным порошком. Он обманывался. Вода в любой момент утолила бы его жажду, но он не позволил себе поверить в это. Сойдя с Пути, он направился к ближайшему общественному пункту помощи и пил холодную свежую воду, пока уже не мог сделать ни глотка.

Он смотрел на сверкающие Пути, на громоздящиеся за ними здания, мерцающие огнями, и что-то внутри него начало расширяться, расти и расти, пока, казалось, башня не сможет вместить этой огромной обширности. Он посмотрел на купол из империума, представил под ним мелкое море, облака и свод неба, который он никогда не видел. Так много нужно сделать. И не нужно торопиться. У него есть время. Все время в мире.

Время убивать.

Кости его полны греха его юности, который будет лежать с ним в пыли. Злоба сладка для его рта…

Иов.

Оторванный от созерцания города, он оказался в руках двух человек в мундирах, сошедших за ним с платформы Пути. Мундир не изменился — это была особая правительственная полиция, и Сэм, раньше, чем было произнесено хоть слово, знал, что спорить бесполезно.

Сэм был даже доволен, когда один из этих двоих показал ему свой значок и сказал:

— Пойдемте с нами.

Наконец-то сделан хоть один осязаемый шаг. Возможно, сейчас он получит ответы на некоторые из мучивших его вопросов.

По самой быстрой ленте Пути они направились к центру башни. На них с любопытством поглядывали. Сэм держался за перила, чтобы сохранить равновесие. Он смотрел вперед, туда, куда они направлялись.

Бессмертные каждой башни жили в группе высоких разноцветных зданий, построенных в центре города и окруженных кольцом стен и садов. Полиция привела Сэма прямо к помещению семьи Харкеров. Сэм не удивился. Казалось невероятным, чтобы Захария, приказавший убить его сорок лет назад, позволил бы ему находиться без присмотра следующие сорок лет. С другой стороны, казалось невероятным, чтобы Захария вообще позволил ему жить. Сэм пожал плечами. Скоро он узнает правду.

Его провели через маленькую дверь в задней стене самой высокой башни по прозрачной пластиковой лестнице, под которой к находившимся внизу садам стремился поток серой воды. Красные и золотые рыбы плавали в воде, тянулись нити водорослей. У основания лестницы ждал маленький позолоченный лифт. Полицейские впустили его внутрь и, ни слова не говоря, закрыли за ним дверь. Сквозь стеклянную дверь были видны скользнувшие вниз их бесстрастные лица, и вот он остался один в слегка покачивающейся кабине, поднимавшейся к верхним этажам дома Харкеров.

Стены лифта были покрыты зеркалами. Сэм привыкал к себе в роли Джоэля Рида, чувствуя себя глуповато и раздумывая, знает ли тот, кто ждет его наверху, что он Сэм Рид. Маскировка хороша. Он не выглядит точно, как его предполагаемый отец, но естественное сходство очень велико.

Давление на подошвы Сэма увеличились: лифт замедлял движение. Остановился, дверь открылась, и Сэм оказался в длинном зале, стены и потолок которого представляли собой сплошной шелест зеленых листьев. Зал освещался искусственным дневным светом. Из гидропонных бассейнов под полом тянулись стволы, образуя перекрещивающийся тоннель над головой. От легкого ветерка раскачивались цветы и плоды. Для выросшего в башне человека все это было экзотичней всякой меры.

Сэм осторожно пошел по молчаливому залу, слегка отшатываясь от листьев, задевавших его лицо. Как и все жители Венеры, он боялся опасной жизни ее поверхности и не доверял ей.

С противоположного конца зала доносилось журчание и всплескивание падающей воды. На пороге другой комнаты, у решетки, Сэм остановился в изумлении.

Комната тоже была необычна. Растительные стены были сплошь покрыты цветами, от которых исходил тяжелый аромат. Пол комнаты был покрыт водой. Голубоватой водой примерно в фут глубиной. В ее поверхности отражались цветы, другие цветы плавали в ней. Крошечные рыбки мелькали среди плывущих листьев. В голубой воде неподвижно висели несколько медуз, раскачивая опасно выглядевшую бахрому.

Филигранный стеклянный мостик, необыкновенно хрупкий на вид, шел через бассейн. Один его конец находился у ног Сэма, другой оканчивался у низкой платформы, покрытой подушками. Среди подушек лежала женщина, опершись на руку: другая рука ее была опущена в воду. Волосы закрывали ее лицо, их концы завивались. Волосы бледного зелено-золотого цвета.

Сэм знал ее. Длинные линия тела Кедры Уолтон, ее ленивые движения, форма головы и рук — все это нельзя было не узнать, хотя лицо и было закрыто. Почему она здесь, в башне Харкеров, и почему она призвала его?

— Кедра? — сказал он.

Она подняла голову. На мгновение голова Сэма закружилась. Это была Кедра — и не была. То же узкое, длинное, презрительное лицо, с затененными глазами и таинственным египетским ртом… но другая личность смотрела на него. Злобная, неуравновешенная личность, подумал он сразу, уловив блеск в ее глазах.

— Нет, я Сари Уолтон, — ответила светловолосая женщина, улыбаясь своей зловещей улыбкой. — Кедра моя бабушка. Помните?

Он помнил. Сари Уолтон, прижавшаяся к плечу Захарии Харкера когда-то давно, когда Захария говорил с ним об убийстве Робина Хейла. Сэм тогда едва заметил ее. Он быстро порылся в памяти — первое, что бросилось ему в глаза, — антагонизм. Антагонизм между Сари и Кедрой, скрытый, но мощный. Вот что он понял, когда две прекрасные женщины посмотрели друг на друга.

— И что же это значит? — сказал он. Он хорошо знал это. Джоэль Рид не мог помнить сцену, в которой участвовал Сэм Рид. Значит, она знает, кто он. Значит, знает и то, что он бессмертный.

— Идите сюда, — сказала Сари, подзывая его жестом своей белой руки, с которой капала вода. Она села среди подушек, подогнув ноги. Сэм с сомнением посмотрел на стеклянный мостик. — Он вас выдержит. Идите. Голос ее звучал насмешливо.

Мостик выдержал, хотя отвечал слабым звоном на каждый его шаг. По знаку Сари Сэм с сомнением сел рядом с ней на подушку, держась напряженно, всем своим видом отвергая эту экзотическую обстановку.

— Как вы меня нашли?

Она рассмеялась, склонив на бок голову, так что зелено-золотые волосы раздели их, как вуаль. Что-то в ее взгляде, в звуке ее смеха ему совсем не понравилось.

— Кедра следила за вами все прошедшие сорок лет, — сказала она. Думаю, вас обнаружили по запросу в архив. Кто-то затребовал снимок вашей сетчатки. Во всяком случае вас нашли.

— Почему здесь нет Кедры?

Она снова рассмеялась.

— Она не знает. Вот почему. Никто не знает, кроме меня.

Сэм задумчиво рассматривал ее. В ее глазах был вызов, в поведении непредсказуемая капризность. В прежние дни он знал одно решение таких проблем. Быстрым движение схватив ее за руку, он рванул, так что она утратила равновесие и гибким, змееподобным движением упала ему на колено. Изогнувшись, невероятно гибкая, она рассмеялась насмешливо.

Какая-то мужская агрессивная уверенность была в том, как она взяла его голову в руки. Он позволил ей сделать это, но поцеловал ее свирепо, а затем резко оттолкнул и гневно посмотрел на нее.

Она снова рассмеялась.

— Кедра вовсе не глупа, — сказала она, проведя пальцем по губам.

Сэм вскочил, пнув подушку. Ни слова не говоря, он вступил на звенящий мостик и направился к выходу. Краем глаза он видел змеиное движение, с которым встала Сари Уолтон.

— Вернитесь, — сказала она.

Сэм не оборачивался. Тут же он услышал слабый свист и волну жара от выстрела игольчатого пистолета. Он мгновенно остановился, не решаясь шевельнуться, чтобы не вызвать второй выстрел. Второй выстрел опалил ему ухо. Слишком хороший выстрел, подумал Сэм. Не поворачивая головы, он сказал:

— Ладно, я возвращаюсь. Бросьте оружие.

Послышался тупой стук о подушку, Сари негромко рассмеялась. Сэм повернулся и пошел к ней.

Подойдя, он наклонил голову и заглянул ей в глаза. Они ему не понравились. Ему ничего в ней не нравилось, и меньше всего самоуверенная агрессивность, спокон веку скорее присущая мужчине, а не женщине. Она выглядела такой хрупкой — как стеклянный мостик, — такой женственной, но она была бессмертной, и мир принадлежал ей и ее племени. Многие годы жизни позволили ей утвердиться в самоуверенности и злобе.

Или… возможно ли это? Сэм задумчиво сощурился, у него начала формироваться мысль, на момент затмившая все остальное. В противоположность Кедре, это прекрасное хрупкое создание казалось удивительно несозревшим. Вот оно — незрелость. Вот объяснение ее капризности, ее злобности, которую Сэм сразу ощутил. И понял, что у бессмертных зрелость достигается в очень-очень позднем возрасте. Вероятно, он сам очень далек от зрелости, но ранние испытания закалили его и придали черты взрослого.

Но Сари — защищенная, имеющая доступ к любым удовольствиям, обладающая почти божественной властью — неудивительно, что она кажется нестабильной, неуравновешенной. Вероятно, она никогда не станет уравновешенной, подумал Сэм. Ей никогда нельзя будет доверять, Но она уязвима, и уязвима больше, чем думает. И тут же в мозгу Сэма начал формироваться план, как использовать слабость противника.

— Садитесь, — сказал ей Сэм.

Она подняла руки над головой и сорвала плод, похожий на виноградную гроздь. Ягоды были почти прозрачны, в крошечных шариках виднелись голубоватые семена. Сари улыбнулась и опустилась на колени с гибкостью кошки, как будто у нее совсем не было костей.

Сэм посмотрел на нее сверху вниз.

— Ладно, — сказал он. — Почему же именно вы вызвали меня сюда? Почему не Кедра?

Сари положила в рот бледный стеклянистый шарик и раскусила. Выплюнула синие семечки.

— Кедра не знает. Я уже говорила вам. — Она посмотрела на него из-под густых ресниц. Глаза у нее были несколько светлей, чем у Кедры. — На этой неделе она в башне Невада.

— Вы известили ее?

Сари покачала головой, слегка раскачивая свои роскошные, невероятные волосы.

— Никто, кроме меня, не знает. Я хотела вас видеть. Если бы Захария узнал, он был бы в ярости. Он…

— Захария приказал усыпить меня сонным порошком, — нетерпеливо прервал Сэм, желая прояснить эту историю. — Была ли Кедра с ним?

— Захария приказал отравить вас, — поправила Сари с улыбкой. — Он думал, вы умрете. Кедра возражала. У них из-за этого была ужасная ссора. Казалось, она наслаждается этим воспоминанием. — Кедра настояла на сонном порошке, — сказала она спустя мгновение. — Никто не понял, почему. От вас для нее больше не было пользы, ни от живого, ни от мертвого, ни от молодого, ни от старого. — Голос ее затих, она сидела, сжимая в руке прозрачный плод, и не двигалась.

У Сэма возникло ошеломляющее подозрение. Он опустился перед ней на колени, поднял голову за подбородок и заглянул в глаза.

— Наркотик! — негромко сказал он. — Будь я проклят! Наркотик!

Сари захлебнулся смехом, потерлась лбом о его плечо, в глазах ее появился странный блеск, безошибочно указывавший на ее порок.

Это объясняло многое: ее неуравновешенность, странное равнодушие, тот даже факт, что она не осознала еще странной молодости Сэма. Как странно, подумал он, и как знаменательно: оба встреченных им человека, которые помнили его, жили во власти наркотических иллюзий.

Сари оттолкнула его. Она положила фрукт в рот, выплюнула семечки и улыбнулась ему злорадной усмешкой, за которой ничего не скрывалось. Да, его необъяснимая молодость не удивила ее. Она привыкла видеть вокруг себя десятилетиями не изменяющиеся лица. И под влиянием наркотика принимала все окружающее без вопросов. Но в любой момент в голове у нее могло проясниться. А Сэму нужно было узнать еще многое.

— Кедра заменила яд сонным порошком, — сказал он. — Приказала ли она кому-нибудь следить за мной после этого?

Зеленоватые волосы взметнулись волной, когда Сари покачала головой.

— Она хотела. И Захария приказал. Но когда ее люди отправились на поиски, вы исчезли. И с тех пор о вас не было ничего известно. Где вы были, Сэм Рид? Я думаю, вы мне нравитесь, Сэм. Мне кажется, я понимаю, почему Кедра хотела отыскать вас и вылечить. Я…

— Что вы делаете здесь, в доме Харкера?

— Я живу здесь, — рассмеялась Сари, но в смехе ее звучала какая-то неприятная нотка. Она неожиданно сжала гроздь плодов своей узкой тонкой рукой. — Я живу здесь с Захарией. Он хочет Кедру. Но когда не может ее иметь, удовлетворяется мной. Мне кажется, что когда-нибудь я убью Захарию. — Она снова улыбнулась, и Сэм подумал, знает ли Захария о ее чувствах и о том, что она наркоманка. Он сомневался в этом. Эта комбинация взрывоопасна.

Он начал осознавать, какая возможность открывается перед ним, но позже знакомые сомнения охватили его. В конце концов какие это возможности? Что скрывается за событиями, происшедшими с ним после пробуждения? Есть разумное объяснение появления наблюдателя в переулке? Тот человек знал, что происходит.

— Почему вы послали за мной? — спросил Сэм Рид. Сари отпустила руку в воду, чтобы смыть сок. Он дважды задал свой вопрос, прежде чем она услышала. Посмотрев на него, она улыбнулась своей яркой отсутствующей улыбкой.

— Я любопытна. Все время слежу за частным визором Кедры. Она не знает. Когда я услышала, что они обнаружили вас… я подумала, что смогу вас использовать. Против Кедры или против Захарии. Я пока еще не решила. Потом подумаю. Не сейчас. Сейчас я думаю о Захарии. И о Харкерах. Я ненавижу Харкеров, Сэм. Всех Харкеров. Даже себя ненавижу, потому что я наполовину Харкер. Да, думаю, я использую вас против Захарии. — Она наклонилась вперед, задев лицо Сэма зелено-золотыми волосами и глядя ему в глаза из-под густых ресниц.

— Вы ведь тоже ненавидите Захарию, Сэм. Должны ненавидеть. Он хотел вас отравить. Как вы думаете, Сэм, что больнее всего ранит его? Теперь, когда Кедра знает, что вы живы — и молоды… Молоды? — В кратковременном раздумье брови ее сдвинулись. Но эта тема требовала умственных усилий, а она на них не была способна. Мозг ее сейчас мог работать лишь на самом примитивном уровне, автоматически, без сознательных усилий.

Неожиданно она откинула голову и рассмеялась.

— Как замечательно! Я накажу их обоих! Захария будет ждать, пока вы не наскучите Кедре, теперь, когда вы снова живы. А Кедра не сможет получить вас: она не знает, где вы. Вы можете спрятаться, Сэм? Куда-нибудь, где вас не найдут люди Кедры? О, пожалуйста, Сэм, спрячьтесь! Ради Сари. Сари будет так счастлива!

Сэм встал. Мостик музыкально звенел под его ногами в сопровождении смеха Сари. Ароматный ветерок дул ему в лицо, когда он шел по решетчатому залу. Лифт ждал там, где он его оставил. Когда он вышел внизу из лифта, никого вокруг не было. Он прошел над потоком и вышел на улицу.

Как в тумане, вступил он на ближайший Путь и позволил ему нести себя куда угодно. Происшествие имело все свойства сна, и ему пришлось убеждать себя в его реальности. Но сознание счастливой возможности не оставляло его.

У Харкеров есть уязвимое место, о котором они даже и не подозревают, — Сари. И за нею скрывается еще более глубокая слабость, если Сари действительно Харкер. Она явно ненормальна. Наркомания и незрелость лишь частично объясняют неуравновешенность, которая составляет самую суть ее существа. Это открывало новые горизонты перед мыслью Сэма. Значит даже бессмертные уязвимы, даже в их наследственности есть слабые места.

Есть два возможные пути, на которых он сможет подстеречь Харкеров. Оба пути требуют дополнительного изучения. Этим можно заняться позже.

Самое важное сейчас — скрыться. И чем больше Сэм размышлял, тем больше он склонялся к тому, чтобы посетить колонию, где правит Робин Хейл.

Джоэль Рид? Никто не знает о Сэме, кроме Сари. Надо действовать побыстрее.

Так он и поступил.

Самое удивительное в колонии заключалось в том, что она могла бы находиться и на дне моря.

Ни разу после отъезда из башни над головой Сэма не было открытого неба. Вначале империумный купол башни и миля воды над ним. Затем самолет с его стенами из металла и пластика. Затем большие шлюзы колонии с приспособлениями для борьбы с инфекцией — ультрафиолетовым облучением, распылителями кислоты и т. д. — и вот он стоит на почве Венеры, над головой его прозрачный империумной купол отбрасывает радужные отражения, когда его освещает выходящее из-под толстого слоя облаков солнце. Воздух тот же самый. В атмосфере Венеры мало кислорода и много двуокиси углерода, она пригодна для дыхания, но не очень приятна. Здесь, под куполом, ингредиенты тщательно сбалансированы. Конечно, это необходимо, как кажется необходимым и купол для защиты от плодовитого безумия, заполнявшего поверхность Венеры, — флора и фауна тянулась к свету, убийственно и братоубийственно пуская корни, рассеивая семена, производя детенышей в окружающей среде, настолько плодородной, что она сама выводила себя из равновесия.

На берегу стоял старый форт — крепость вольного товарищества Дупелен. Она была переоборудована и тоже покрыта империумом — большим куполом в четверть мили в диаметре. Тут и там располагались небольшие домики без всяких попыток планировки. Дома были всех форм, размеров и цветов. У архитекторов в связи с отсутствием ветра и осадков были развязаны руки. Единственным ограничением оставалась естественная сила тяготения, но парагравитационные щиты делали возможной даже Пизанскую башню. Впрочем, в материалах или конструкциях не было ничего экстравагантного. Не было излишеств. На всей колонии лежал чуть заметный отпечаток потертости.

Открытой земли под куполом не было видно.

Вся поверхность покрыта пластиком. Защита от растительности? Возможно. В больших гидропонных бассейнах росли сады, несколько мелких резервуаров содержали стерилизованную почву. Люди неторопливо работали. Похоже на сиесту.

Сэм пошел по дороге, следуя за знаком с надписью «Администрация». Слабая агорафобия преследовала его. Всю жизнь он провел под непрозрачным куполом, зная о лежащей сверху толще воды. Теперь сквозь прозрачный купол пробивались лучи солнца, и это освещение не было искусственным, хотя казалось плохой имитацией ламп дневного света в башнях. Мозг Сэма напряженно работал. Он тщательно рассматривал все увиденное, оценивал, классифицировал факты и впечатления в ожидании момента, когда все это понадобится. На время он отодвинул в сторону Сари и Харкеров. Пусть эти идеи созревают. Самый важный вопрос теперь — кто предстанет перед Робином Хейлом: Сэм Рид или его сын? Он не считал, что обязан чем-то Хейлу. Сэм никогда не мыслил такими категориями. Единственное, что его занимало, выгодно ли это Сэму Риду, а колония вся еще казалась многообещающей.

Девушка в розовом халате, склонившаяся к резервуару с растениями, взглянула на него, когда он проходил мимо. Любопытно было видеть, какое действие производит даже рассеянный солнечный свет на лица жителей поверхности. Кожа ее была кремовой, а не молочно-белой, как у Сари. У девушки короткие каштановые волосы, глаза карие, отличающиеся от глаз жителей башни. Империумный купол тоже закрывал ее всю жизнь, но через него пробивался свет солнца, а к воротам рвались джунгли — голодные живые джунгли, а не мертвый вес морской воды. По ее глазам было видно, что она сознает это.

Сэм слегка задержался.

— Администрация? — спросил он.

— Сюда. — У нее был приятный голос.

— Вам здесь нравится?

Она пожала плечами.

— Я здесь родилась. В башнях, должно быть, удивительно. Но я там никогда не была.

— Вы бы даже не заметили разницы — ее нет, — заверил ее Сэм и пошел дальше с беспокойными мыслями в голове. Она родилась здесь. Ей не больше двадцати лет. Хорошенькая, но не совсем в его вкусе. И тут ему в голову пришла мысль, что если в ней хоть частично есть качества, которые нравятся ему в женщинах, он может подождать ее дочери или внучки — если достаточно тщательно подобрать родителей. Бессмертный может выращивать людей, как смертный выводит породу элегантных кошек или быстрых лошадей. Он подумал, сколько бессмертных действительно занимаются этим, создавая себе гарем не только в пространстве, но и во времени. Должно быть, это прекрасно.

Губернатор колонии должен был быть занят. Однако не был. Через минуту после того как Сэм сообщил свое вымышленное имя, дверь открылась и он вошел в кабинет Робина Хейла.

— Джоэль Рид? — медленно сказал Хейл. Взгляд его был проницателен, и Сэму потребовалась вся воля, чтобы его встретить уверенно.

— Да. Сэм Рид был моим отцом.

— Садитесь.

Сэм смотрел на Хейла. Как будто они виделись лишь вчера. Хейл так мало изменился. Или нет, изменился, но настолько мало, что глазу трудно уловить. Голос говорил об этом. По-прежнему худой, загорелый, спокойный, человек, привыкший к терпению из-за лет, оставленных позади, и столетий, лежащих впереди. Изменение было временным, но не менее реальным. НЕ было спокойного энтузиазма в голосе и манерах, который помнил Сэм. То, к чему он стремился с такой надеждой, когда они расстались, теперь осуществилось, но окончилось неудачей. Впрочем, это такой кратковременный эпизод в долгой жизни Хейла. Робин Хейл помнил дни вольного товарищества, долгие военные годы, времена нескольких поколений назад, когда последние остатки человечества были вольны населять моря, смотреть в лицо опасности. Тогда это было делом, а не разбойничьей романтикой. Вольные товарищи вели кочевую жизнь, они были последними кочевниками перед тем, как человечество ушло в убежище башен, в подводную оцепенелость. Башни стали могилой, или маткой, или и тем и другим для людей Венеры, которые начали свою жизнь как дикие кочевники на Земле.

— Вы доброволец? — спросил Робин Хейл.

Сэм пришел в себя.

— Нет.

— Я не знал, что у Сэма был сын. — Хейл по-прежнему смотрел на него спокойным задумчивым взглядом, который Сэму трудно было выдержать. Неужели бессмертный знает ответ, умеет увидеть правду, несмотря на всю маскировку? Возможно. Но к нему это не относится. Он еще не стал бессмертным в таком смысле, как эти. Он не привык к взгляду долгоживущего, не знал еще жизнь так, как они.

— Я сам до последнего времени не знал, — сказал он. — После скандала с колонией моя мать сменила фамилию.

— Понятно. — Голос у Хейла был уклончивый.

— Знаете ли вы, что случилось с моим отцом? — Это было опасное место. Если Хейл скажет: «Да. Вы Сэм Рид», — по крайней мере исчезнет неопределенность. Но он не сказал этого. Впрочем, это не означало, что он не узнал Сэма Рида.

Вольный товарищ покачал головой.

— Он усыплен сонным порошком. Думаю, сейчас он мертв. У него было много врагов, особенно после скандала.

— Я знаю. Вы… вы должны быть одним из них. — Хейл снова покачал головой, слегка улыбнувшись. Сэм знал, что означает эта улыбка. Невозможно ни любить, ни ненавидеть эфемерных короткоживущих. Временное раздражение вот самое худшее, что они могут вызвать. Тем не менее Сэм не собирался открываться. У олимпийцев есть божественная прерогатива быть непредсказуемыми. Зевс бросал свои молнии, повинуясь случайным порывам.

— Это не была вина Сэма Рида, — сказал Хейл. — Он не мог не стать мошенником. Это у него врожденное. И во всяком случае он был только орудием. Нет, я не ненавижу Сэма Рида.

Сэм сглотнул. Что ж, сам напрашивался. Он решительно перешел к следующему пункту.

— Мне нужен ваш совет, губернатор Хейл. Я лишь недавно узнал, кто я. Я знаю, что мой отец был мошенником и банкротом, но правительство отыскало его вклады и оплатило все долги — верно?

— Верно.

— Он ничего не оставил мне — даже имени. Но я произвел расследование. Существует ценное имущество, которым обладал мой отец перед тем, как уснул, и которое не могло быть отобрано у него. Документы на землю. Сорок лет назад правительство выдало ему патент на центральные области Венеры, и этот патент до сих пор сохраняет силу. Я хочу знать: стоит ли он сейчас хоть что-нибудь?

Хейл постукивал пальцами по столу.

— Почему вы пришли ко мне?

— Отец был с вами, когда начиналась колония. Я считал, что вы знаете. Вы помните. Ведь вы бессмертный.

Хейл сказал:

— Я, конечно, знал об этом патенте. И пытался перехватить его. Но он был на имя вашего отца. А такие патенты не подлежат отмене. У правительства есть для этого причина. Колонии на Венере полностью зависят от башен, и в случае необходимости их легко отрезать от источников снабжения. Значит, вы унаследовали этот патент?

— Он чего-нибудь стоит?

— Да. Харкеры немало заплатят вам за скрытие этой информации.

— Харкеры? Почему?

— Чтобы я не смог организовать новую колонию, — сказал Хейл, и руки его, лежавшие на столе, медленно раскрылись. — Вот почему. Я начал эту колонию после того, как ваш отец… После того, как он исчез. Я пошел вперед. Начинали мы маленькой группой тех, кто верил в меня. Мало их осталось в живых. Жизнь тут вначале была нелегкой.

— Сейчас она не кажется такой, — сказал Сэм.

— Сейчас? Она и есть не такая. Колония ослабла. Но видите ли… Харкеры пытались помешать мне основать колонию. Не смогли. И после того, как колония появилась, они не посмели дать ей погибнуть. Они ведь хотят со временем колонизировать Венеру и не хотят, чтобы психологический эффект от гибели нашей колонии помешал им. Они не хотят, чтобы мы погибли, но и не дают нам двигаться вперед. И вот…

— Да?

— Истощение. Мы тяжело трудились первые годы. Мы не победили джунгли, но начали. Мы расчистили место и построили колонию. Мы сражались за каждый шаг, и джунгли пытались отбросить нас назад. Но мы продолжали идти вперед. И когда мы готовы были основать новую колонию, Харкеры помешали нам.

Они лишили нас снабжения.

Они лишили нас добровольцев.

В соответствии с договором мы должны давать ежегодную прибыль. Иначе правительство имеет право взять руководство на себя. Они не смогли отстранить меня, но зато смогли сделать так, чтобы колония не давала прибыли. Вот что они сделали 34 года назад. С тех пор правительство распоряжается здесь, поддерживая status quo.

Они управляют. Они дают нам столько припасов, чтобы мы не погибли. Но этого недостаточно, чтобы мы могли пойти вперед. Они не хотят, чтобы мы шли вперед, — из-за риска неудачи. Они хотят подождать, пока не будет никакого риска. А это время никогда не наступит.

Хейл посмотрел на Сэма, в его глазах разгорелся огонь. Говорил ли он с Джоэлем Ридом или с Сэмом? Трудно сказать. Несомненно, он сказал больше, чем сказал бы случайному посетителю.

— У меня связаны руки, — продолжал Хейл. — Номинально я губернатор. Номинально. Все здесь остановилось. Если бы у меня был патент… если бы я мог начать другую колонию… — он замолчал, глядя на Сэма из-под сдвинутых бровей. — Но мне не дадут патент. Понимаете теперь, как важен ваш патент? Харкеры немало заплатят вам за него.

Вот в чем причина. Вот почему он так много сказал. Хейл кончил, но он не смотрел на Сэма. Он сидел неподвижно за своим столом, ожидая. Но не просил и не спорил.

Что он мог предложить стоявшему перед ним человеку? Но Харкеры дадут больше. Участие в новой колонии? К тому времени, как она начинает приносить прибыль, любой короткоживущий будет давно мертв. Неожиданно Сэм сказал:

— Что вы сделаете с патентом, губернатор?

— Начну заново. Я не смогу вам много заплатить. Могу взять потом взаймы, но прибыли придется ждать долго. Вначале потребуется очень много ждать. На Венере колонии должны расширяться. Это единственный путь. Теперь я знаю.

— Но что, если вы потерпите поражение? Ведь правительство снова придет к руководству — и все снова?

Хейл молчал.

Сэм сказал:

— Вам понадобятся большие средства, чтобы начать новую колонию. Вы…

— Не спорю, — сказал Хейл. — Я сказал вам, что Харкеры дадут больше.

Настала очередь Сэма молчать. Десятки возможностей возникали в его мозгу — десятки возможностей раздобыть деньги, перехитрить Харкеров, развернуть пропаганду, сделать следующую колонию успешной, несмотря на противодействие. Он сумеет сделать это. Перед ним теперь все время в мире.

Хейл следил за ним, сквозь фаталистическое уныние, с которым он говорил раньше, начала пробиваться надежда. Сэм снова удивился этому человеку. Со всей своей долгой жизнью, со всей своей зрелостью, которая была результатом жизненного опыта, он однажды обратился к Сэму Риду и готов был обратиться снова, а ведь Сэм Рид для него — короткоживущий, невзрослый до степени детскости, с точки зрения бессмертного. Хейл признавал, что его любимое детище потерпит неудачу, если не этот человек, короткоживущий, как кошка, и с таким же кругозором.

Почему?

Смутная параллель с социальной историей Старой Земли пришла Сэму в голову. Когда-то Сэм вычитал теорию о том, что в давние времена на Земле монгольские орды были настолько обессилены своим быстрым расширением, что не смогли больше играть активную роль в истории. Со всеми ресурсами, которыми располагала их территория, народ сам по себе не в силах что-либо сделать, если не появятся какие-то люди с инициативой.

Возможно, то же самое произошло с Робином Хейлом. Он был единственным живым человеком, который сражался вместе с вольными товарищами. Растратил ли он в эти суровые годы свою инициативу? Он располагал столетиями опыта, знаний, аккумулированной зрелости, но у него не было единственного качества, которое позволяло пустить все это в ход.

Этим качеством в изобилии обладал Сэм. И вдруг ему пришло в голову, что из всех живущих он единственный им обладает. У Хейла долгая жизнь, но нет воли для использования ее. У остальных бессмертных достаточно инициативы, но…

— Если мы будем ждать семей, никогда не наступит время действий, сказал Сэм вслух удивленно, как будто такая мысль никогда раньше не приходила ему в голову.

— Конечно, нет. — Хейл был спокоен. — Возможно, уже сейчас слишком поздно.

Сэм едва слышал его.

— Они думают, что правы, — продолжал он, исследуя новую концепцию. Но они не хотят перемен. Они будут ждать до тех пор, пока не поймут, что ждали слишком долго, и тогда они, может быть, будут даже слегка рады этому. Они консервативны. Люди у власти всегда консервативны. Любое изменение для них к худшему.

— Это относится и к населению башен, — сказал Хейл. Что мы можем предложить ему такого, что сравнилось бы с тем, что оно имеет. Комфорт, безопасность, цивилизованная жизнь. А у нас опасности, тяжелая работа и надежда через столетия создать такие условия, которыми они сейчас окружены под водой без всяких усилий. Никто из них не доживет до плодов своего труда, даже если они поймут необходимость изменений.

— Однажды они отозвались, — напомнил Сэм. — Когда мой отец предложил первый план колонии.

— О, да. Есть множество недовольных. Они понимают, что теряют что-то. Но одно дело — говорить о романтике и приключениях и совсем другое испытывать опасности и тяжелую работу. Этим людям не хватает толчка. Пионеры становятся пионерами, потому что условия дома невыносимы или потому что условия в другом месте выглядят более обещающими или… или если появляется Грааль, Святая земля или что-нибудь в этом роде. Здесь дело идет о спасении человеческой расы, но нет ясной и видимой цели.

Сэм поднял красивые брови.

— Спасение человеческой расы? — повторил он.

— Если колонизация не начнется теперь или в ближайшее время, она никогда не начнется. Наши запасы кориума станут слишком незначительны, чтобы поддерживать ее. Я говорил это снова и снова, пока слова эти автоматически не стали вылетать, стоило мне только открыть рот. Через несколько столетий человеческая раса придет к своему концу в своих безопасных матках-башнях. Ресурсы истощатся, и истощится воля к жизни. Но семьи сопротивляются каждому моему ходу и будут сопротивляться, пока не станет совсем поздно. — Хейл пожал плечами. — Старая история. Мне говорят, что в башнях даже и думать не хотят об этом.

Сэм искоса смотрел на него. В голосе бессмертного звучала уверенность. Он верил Хейлу. И хотя судьба человеческой расы не слишком беспокоила Сэма, увеличение длительности жизни сделало для него жизненно важным следующие несколько столетий. К тому же у него были свои счеты с Харкерами. А в проекте колонизации таились неисчислимые возможности, если им будет руководить такой человек, как Сэм Рид.

У него начали формироваться блестящие идеи.

— Патент ваш, — резко сказал он. — Теперь слушайте…

Робин Хейл закрыл за собой избитую дверь административного здания и медленно пошел по пластиковой тропе. Над головой лучезарность венерианского дня на короткие мгновения освещалась вспышками синего неба и солнца, проходившими сквозь прозрачный империумный купол. Хейл поднял голову, слегка сморщил лицо от яркого света, вспоминая старые годы.

Немного впереди него человек в коричневом комбинезоне неторопливо копал мотыгой что-то на грядке из сверхплодородной почвы Венеры. Он двигался спокойно, может быть, чуть стесненно, но видно было, что работа ему нравится. Он поднял худое, с длинными челюстями лицо, когда Хейл задержался у плоского бассейна.

— Есть у вас минутка? — спросил Хейл.

Человек улыбнулся.

— Сколько угодно, — сказал он. — Что вас беспокоит?

Хейл поставил ногу на край бассейна и скрестил руки на колене. Старик удобно облокотился на мотыгу. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, и слабая улыбка на их лицах говорила о чем-то общем. Только они одни из всех живущих помнили жизнь под открытым небом, смену дня и ночи, солнца и луны, естественные ритмы мира, не руководимого человеком.

Только Логист помнил день, когда почва под открытым небом не была смертоносным врагом человека. Только он мог спокойно ковырять почву мотыгой, зная, что она не враг ему. Для всех остальных самый вид почвы означал опасность видимую и невидимую, известную и неизвестную — ядовитые грибы, бактерии с неизвестными возможностями, удивительные насекомые и крошечные зверьки, готовые вырваться со следующим ударом мотыги. Конечно, эта почва была обеззаражена, но условности умирают с трудом. Никто, кроме Логиста, не любил эти грядки с открытой почвой.

Хейл не очень удивился, когда подумал, что узнает тощую фигуру, действующего мотыгой. Было это несколько недель назад. Он остановился у грядки, отослав своих подчиненных, а старик распрямился и бросил на Хейла острый иронический взгляд.

— Вы не… — с колебанием начал Хейл.

— Конечно. — Логист улыбнулся. — Мне давно нужно было явиться на поверхность, но хотелось кончить работу. Здравствуйте, Хейл. Как поживаете?

Хейл сказал что-то взрывчатое.

Логист рассмеялся.

— Я привык к фермерской работе на Земле, — объяснил он. — Все время хотелось поработать. Сейчас я доброволец. Использовал собственное имя. Вы не заметили?

Хейл не заметил. Много произошло с тех пор, как он стоял в замке Истины и слушал голос, доносящийся из шара-оракула. Глаз его не остановился на имени Бена Кроувелла, хотя списки добровольцев стали настолько редки в эти дни, что он мог процитировать их по памяти.

— Почему-то я не очень удивлен, — сказал он.

— И не должны. Мы с вами, Хейл, единственные оставшиеся в живых, кто помнит открытый воздух. — Он принюхался и неодобрительно взглянул на империумный купол. — Мы единственные, кто знает, что это такое. Вам встречались другие вольные товарищи?

Хейл покачал головой.

— Я последний.

— Ну… — Кроувелл ударил мотыгой случайный росток, — я в любом случае должен был оказаться здесь. Но неофициально. На вопросы не отвечаю.

— Вы не отвечали и в Замке, — с обидой напомнил Хейл. — Я был у вас за последние сорок лет не менее десяти раз. Вы не дали мне ни одной аудиенции. — Он посмотрел на Логиста, и неожиданная надежда зазвучала в его голосе. — Что заставило вас явиться сюда — сейчас? Что-то должно случиться?

— Может быть. Может быть. — Кроувелл вернулся к своей мотыге. Всегда что-нибудь случается, раньше или позже. Если ждать достаточно долго.

И это все, чего Хейл смог от него добиться. Сейчас, рассказывая Логисту о случившемся, Хейл вспоминал этот разговор. — Поэтому вы явились сюда? — спросил он, окончив свой рассказ. — Вы знали?

— Хейл, я не могу ответить на ваш вопрос.

— Вы — знали?

— Ничего не выйдет. Не забывайте: каждое достоинство имеет свои отрицательные стороны. Я обладаю не непогрешимостью, а предвидением — да и оно подвержено ошибкам. — Кроувелл казался слегка раздраженным. — Я не бог. Перестаньте думать, как жители башен. Они готовы снять с себя всякую ответственность. Это самое плохое в сегодняшней жизни Венеры. Предоставьте это Джорджу. А Джордж не бог. Да и сам бог не может изменить будущее — и по-прежнему знать, что происходит. В то мгновение, как он вмешивается, он вводит в уравнение новый фактор, а этот фактор случайный.

— Но…

— О, я вмешивался один или два раза, — сказал Логист. — Даже убил однажды человека, потому что знал: если он останется жить, это принесет большие бедствия. Я был прав — в том случае. Но я не вмешиваюсь, если не могу помочь. Когда я вмешиваюсь, я сам становлюсь случайным фактором и, поскольку я сам включаюсь в уравнение, мне уже невозможно представить себе его целиком и со стороны. Я не могу предсказать свои реакции — понимаете?

— Более или менее, — задумчиво сказал Хейл. — Но вы говорите, что вмешиваетесь, когда должны это сделать.

— Только в таких случаях. И потом стараюсь, чтобы события развивались естественно. Главное — сохранить равновесие. Если я делаю шаг вправо, равновесие сдвигается в этом направлении. Поэтому я затем стараюсь сделать шаг в противоположную сторону — и х остается равным х. Если я добавляю у с одной стороны, то стараюсь вычесть у с другой. Я согласен, что с того места, где вы сидите, это не кажется очень разумным, но с моего насеста совсем другое дело. Еще раз скажу, я не бог.

Он помолчал, вздохнул и посмотрел на империумный купол, где виднелась полоска голубого неба, освещенного солнцем.

— Чего хочет Рид? — спросил он. — У него есть какие-то замыслы. Каковы они?

— Не знаю, зачем говорить вам, — раздраженно сказал Хейл. — Вы, вероятно, знаете об этом больше меня. — Логист слегка ударил кулаком на рукояти своей мотыги.

— Я не могу сказать вам то, что знаю, и по очень важным причинам. Однажды, может быть, я вам объясню. А сейчас мне бы очень хотелось услышать, чего хочет молодой Рид.

— Мы просмотрели карты. Его патент охватывает территорию почти в триста миль, причем около ста миль приходится на морской берег. Я прежде всего проверил это, потому что там на берегу стоит один из фортов вольного товарищества. Это прекрасная база. Я помню, что это место выбрали из-за гавани. Цепь островов прикрывает ее, петлей изгибаясь к западу.

Несмотря на все самообладание, Хейл заговорил быстрее.

— Там не будет империумного купола над колонией. При колонизации будем адаптироваться. Невозможно иметь сбалансированную экологию, когда внутри одна атмосфера, а снаружи другая. Но нам, конечно, нужна будет защита от поверхностной жизни. Я думаю, лучше всего нас защитит вода. Острова представляют собой естественные каменные ступени. Мы один за другим будем брать их под контроль и переходить к следующему.

— Гм… — Логист задумчиво сморщил длинный нос. — Ну, а что удержит семьи от тех же фокусов, при помощи которых они убили эту колонию?

Хейл закашлялся.

— Посмотрим, — сказал он.

Даже наступление ночи имеет странное экзотическое очарование для выросшего в башне человека. Сэм сжимал ручки сидения в самолете, несущем его обратно в башню Делавер, и очарованно смотрел на собиравшуюся над морем тьму. Атмосфера Венеры изменчива и коварна; самолеты летают только по необходимости, да и то полеты коротки. Поле зрения Сэма было ограничено. Но он видел в надвигающейся тьме далекое сияние подводной башни; этот свет пробивался из-под воды. И ощутил необычное эмоциональное тяготение. Этот свет внизу был домом — безопасностью, удобством, музыкой, смехом. Колония, оставшаяся позади, казалась по контрасту безжизненным местом опасностей и поражений.

Так нельзя. Нужно подумать о чем-нибудь хорошем, чтобы противостоять унаследованным эмоциям, воспитанным жизнью в башнях. Пионера должны окружать плохие условия, а впереди должен маячить святой Грааль или Золотой Город. Толчок плюс тяга, думал Сэм.

Успех потребует кориума, добровольцев-энтузиастов и согласия Харкеров, даже их поддержку. Пока ничего этого не было. А действовать нужно быстро. В любой момент к нему может явиться частная полиция, и из тьмы небытия явится вдруг Сэм Харкер. У него мало денег, совершенно нет авторитета, нет друзей, кроме старика, умирающего от наркотиков и старости, и даже его дружбу надо покупать.

Сэм негромко рассмеялся про себя. Он почувствовал удивительную уверенность. Он верил в успех.

— Первое, что я должен сделать, — сказал он Слайдеру, — это появиться перед публикой. Быстро. Так быстро, чтобы семьи не успели схватить меня. После этого станет ясно, что если я исчезну, они ответственны за это.

Слайдер кряхтел и чихал. В маленькой комнатке было душно, но сравнительно безопасно. Пока Сэм остается здесь, в хорошо известном ему подпольном мире, ему не грозит опасность оказаться в крепости Харкеров. Но на этот раз мотивы его выступления должны быть совершенно другими.

— Дай мне выпить, — сказал в ответ Слайдер.

— У меня есть две тысячи кредитов, — сказал Сэм, пододвигая бутылку ближе. — Хейл, возможно, наберет еще две тысячи. С этого и начнем. Подскажите, как их истратить получше. Мне понадобиться телевизионное время и хороший специалист по семантике.

Когда начнем, деньги к нам пойдут. И на этот раз я не собираюсь прятать их в какой-нибудь крысиной норе. Я их вложу туда, где они принесут максимум прибыли.

— Куда? — спросил Слайдер, протягивая руки к бутылке.

— Во флот, — угрюмо ответил Сэм. — Новая колония будет островной. Нам нужна подвижность. Придется сражаться с морскими животными, укреплять и заселять острова. Потребуются хорошие корабли, оборудованные, с мощным вооружением. Вот на что пойдут деньги.

Слайдер присосался к бутылке и ничего не сказал.

Сэм не стал ждать, пока его пропаганда начнет приносить плоды, и начал заказывать корабли. Он срезал углы, где только мог, но большая часть его четырех тысяч кредитов пошла на тайные заказы самых необходимых материалов.

Тем временем пропаганда разворачивалась. Не было ни времени, ни денег для осторожного начала, что предпочел бы Сэм. Продолжительная компания искусно созданных песен, восхваляющих славу наземной жизни, открытое небо, звезды, смену дня и ночи, — это конечно, было бы лучше. Модная пьеса, новая книга с умело подчеркнутыми мотивами облегчили бы дело. Но на это не было времени.

Робин Хейл в выступлении по телевизору объявил о создании новой колонии на основе частного патента. И смело, открыто, потому что не было возможности скрыть что-то, было объявлено о связи с этим планом Джоэля Рида.

Джоэль с экрана открыто говорил об обмане своего отца.

— Я никогда не знал его, — сказал он, вкладывая в слова всю присущую ему убедительность. — Вероятно, многие из вас не поверят мне из-за моего имени. Я не стараюсь скрыть его. Я верю в свою колонию и не позволю ей потерпеть поражение. Думаю, большинство из вас поймет меня. Я не посмел бы явиться перед вами под своим подлинным именем со всем его бесчестьем, если бы не верил в успех. Ни один человек по имени Рид не смел бы испытать одно и то же дело дважды. Если колония потерпит поражение, это будет означать мое собственное крушение, но я знаю, что она будет успешной. — В его голосе звучало спокойное убеждение, а его энтузиазм передавался слушателям. Он сказал свое подлинное имя. Многие поверили ему. Поверило достаточное для его целей число слушателей.

Те же побудительные мотивы, которые сделали успешным план первой колонии, действовали по-прежнему. Люди чувствовали, как смыкаются над ними башни. Они стремились к утраченному наследию, и их стремление давало Хейлу и Сэму достаточно средств для удовлетворения самых необходимых потребностей. Остальные ждали, пока их убедят.

Сэм действовал, чтобы убедить и их.

Харкеры, конечно, не бездействовали. После первых часов изумления они тоже начали действовать и очень быстро. Но преимущество было не на их стороне. Они не могли открыто противостоять плану колонизации. Вспомните, считалось, что они за колонизацию. Они не могли позволить колонии на самом деле исчезнуть. Потому они могли лишь развернуть контрпропаганду. Распространились слухи о мутировавшей вирусной чуме, правившей на поверхности. Самолет, управляемый роботом, потерпел крушение на виду у телезрителей, разорванный на куски мощными потоками атмосферы. Все усиливались толки об опасностях поверхности. Там слишком опасно.

И тут Сэм сделал следующий смелый шаг. Почти открыто он напал на Харкеров. Он обвинил их в неудаче первой колонии.

— Действуют влиятельные круги, — заявил Сэм, — которые хотят предотвратить колонизацию поверхности. Вы сами поймете, почему. Все могут понять. Поставьте себя на место могущественного человека, на место влиятельной группы. Если вы правите башней, разве вы не захотите, чтобы такое положение сохранилось? Неужели вы захотите изменений? Разве вы не будете предпринимать все, чтобы помешать людям, которые, подобно нам, предлагают освоение новых земель?

Сэм наклонился с экрана, устремив на слушателей напряженный взгляд.

— Разве вы не попробуете замолчать всякую попытку дать простому человеку шанс? — спросил он, ожидая, что его вот-вот выключат, отрежут от эфира.

Но ничего не случилось. Возможно, техники были слишком ошеломлены. Возможно, даже Харкеры не решились настолько открыто бросать вызов общественному мнению. Сэм продолжал, пока можно было:

— Я надеюсь продолжить работу в пользу новой колонии. Я работаю для себя, да, но и для всех вас, для тех, кто не правит башнями. Пока я жив, я буду работать. Если завтра я вновь не выступлю с сообщением о наших новых планах — что ж, люди башен, вы поймете, почему.

Когда Сэм отключился, сказав последние слова, на улицах башни Делавер началось глухое гудение. Впервые за много десятилетий толпы вновь начали собираться у больших общественных экранов, и впервые в человеческой истории Венеры послышался голос толпы с башенных путей. Этот звук внушал благоговейный страх — слабейший гул, гул скорее удивления, чем угрозы, но гул, который нельзя было игнорировать.

Харкеры слышали его. И ждали своего времени. У них было так много времени, они могли позволить себе ждать.

Итак, на время Сэм оказался в безопасности от частной полиции. Он делал быстрые шаги к укреплению своей позиции. Ему нужно было найти более прочную поддержку против Харкеров, чем эта паутина, основанная на непредсказуемом поведении масс.

Его единственным ключом была Сари. Сари Уолтон, наполовину Харкер по крови и, несомненно, ненормальная психически. Почему? Сэм усиленно старался найти ответ на этот вопрос. В архивах было очень мало материалов о бессмертных — только статистические данные, имена и краткие биографии. Конечно, благодаря долготе своей жизни бессмертные избегали множества стрессов, которые приводили короткоживущих к неврозам. Но, может быть, длительная жизнь вызывает новые стрессы, которые не может представить себе нормальный человек?

Сэм искал и думал, думал и искал. Он исследовал множество ниточек, но все они вели в тупик. Наконец он обнаружил малозаметный фактор, который выглядел обещающим. Он не был окончательным, он лишь указывал на что-то. Но указывал на нечто любопытное.

Цикл воспроизводства бессмертных был очень любопытен. У них были периоды плодовитости, обычно разделенные интервалом от 50 до 75 лет и охватывавшие короткое время. Ребенок двух бессмертных всегда оказывался бессмертным. Но дети эти были очень слабыми. У них очень высокий уровень смертности, и большинство из них росло почти под стеклом.

Сэм с интересом обнаружил, что во время рождения Сари Уолтон в семье Харкеров родился сын — мальчик по имени Блейз. Эти два ребенка оказались единственными выжившими потомками бессмертных башни Делавер этого периода.

И Блейз Харкер со временем исчез.

С увеличивающимся интересом Сэм изучал записи, отыскивая объяснение того, что случилось с ним. Даты смерти не было. Обычные записи об образовании, о различных обязанностях и предприятиях неожиданно обрывались примерно 70 лет назад. После этого ничего не было.

Сэм запомнил эти сведения с чувством глубокого возбуждения.

— Вот что нужно делать, — сказал вольный товарищ, отступая на шаг от прибора. — Смотрите.

Сэм неуверенно пересек падающую палубу и склонился к окуляру. Он чувствовал себя полупьяным в необычной атмосфере, в движущемся корабле, ощущая на лице влажный ветер. Так много открытого пространства вокруг даже легкий ветерок вызывал тревогу: в башне ветер означал совершенно не то, что на поверхности.

Молочно-белая вода расстилалась вокруг них под молочным небом. На берегу большой корпус разрушенного форта, казалось, пошатнулся под тяжестью овладевших им джунглей. Из джунглей доносился постоянный гул, сквозь который слышались отдельные крики, визг, свист, рев невидимых животных. Море шумно льнуло к бортам корабля. Ветер делал бессмысленными звуки в ушах Сэма. Для рожденного в башне поверхность — труднопереносимое место.

Прижавшись к окуляру, Сэм посмотрел вниз.

Совершенно иной мир возник перед его глазами, мир льющегося света и качающихся водорослей, среди которых мелькали неопределенные фигуры подводных существ: рыбы с сверкающими плавниками, сифонофоры со своими похожими на снежинки хвостами, медузы, раскачивающиеся в собственном ритме. Анемоны сжимались в яркие полосатые кулаки с дремотной медлительностью.

Большой веер ослепительно окрашенной губки раскачивался по течению.

И, погребенный в этом ярком, дрожащем мире, видимый только в виде смутных очертаний под водорослями, лежал корпус затонувшего корабля.

Это был третий из найденных кораблей, которые Хейл считал достойными подъема.

— Они в лучшем состоянии, чем вы думаете, — уверял он Сэма. — Эти сплавы очень прочны. В прежние времена я видывал, как чинили и не такие обломки. — Голос его прервался, и он посмотрел на пустынную поверхность воды, вспоминая.

Хейл видел ее, населенную мощным флотом. В прежние времена, как и теперь, башни были священны, потому что только под их империумными куполами уцелела цивилизация. Но на поверхности серых морей между ними шли войны, их вели флоты с наемниками. Башни, поддерживавшие потерпевших поражение, платили выкуп кориумом, иногда после нескольких глубинных бомб, напоминавших подводным жителям об их уязвимости.

Все это прошло. Джунгли поглотили большие форты, а морские гиганты затонули у своих причалов. Но они не раскололись. Это теперь стало ясно. Они заросли водорослями, к бортам их прилипли ракушки, но прочный металл оставался невредимым.

Хейл и Сэм осматривали берега Венеры, где раньше находились форты. Хейл знал эти форты, когда они еще жили. Он знал гавани, он и сейчас мог перечислить суда враждующих сторон. Два первых корабля, поднятых ими, были вполне пригодны для плавания. И в голосе и глазах Хейла снова появился энтузиазм.

— На этот раз нас не загонят под империум, — говорил он Сэму, хватаясь за перила и морщась, когда брызги ударяли ему в лицо. — На этот раз мы будем подвижны, чего бы это нам ни стоило.

— Дорого обойдется, — напомнил ему Сэм. — Больше, чем у нас есть. Больше, чем мы сможем получить, если только мы не предпримем чего-нибудь чрезвычайного.

— Чего именно?

Сэм задумчиво посмотрел на него, размышляя, пришло ли время открывать свои замыслы. Он уже несколько недель скрытно действовал, шаг за шагом ведя Хейла к решению, которое тот немедленно отверг бы при их первом разговоре.

Сэм применял к текущим проблемам точно такие же методы, которые он применил — почти инстинктивно, когда — когда очнулся в переулке, ощущая запах сонного порошка. В предшествующие недели он быстрыми шагами прошел карьеру, параллельную его карьере в предыдущей жизни, сконденсировав сорокалетние достижения в несколько коротких недель. Дважды приходил он в мир без единого пенни, беспомощный, и все были против него. На этот раз ноги его были лишь на первой ступеньке лестницы, уходящей к звездам. Он уверял себя в этом. Неудача немыслима.

Хитростью он заманил в ловушку дока Малларда и получил кориум, необходимый для начала подъема. Теперь ему опять нужен кориум, но на этот раз соперниками его были Харкеры, а это гораздо более трудная проблема.

Вспоминая метод, примененный к доку МАлларду, Сэм тщетно пытался найти какую-нибудь хитрость, годную для Харкеров. Он ничего не мог придумать. Харкеры имели все, чего только могли пожелать; позиция их была почти неуязвима. Была, конечно, Сари. Сэм знал, что если сумеет найти слабый, но постоянный раздражитель для нее и быть уверенным, что она в это время принимает наркотики, она почти несомненно способна будет убить Захарию или себя — или обоих. Это одно оружие. Но оно ужасающе неопределенно и слишком сильно. Со временем ему придется ликвидировать Захарию. Но сейчас его смерть не решит текущих затруднений.

Существовала параллель между оружием, которое находилось в распоряжении Сэма, и тем оружием, которое люди могли использовать против поверхности Венеры. В обоих случаях единственное пригодное оружие было либо слишком слабо, либо слишком сильно. Полное уничтожение не годилось, но единственная альтернатива оставляла соперника по существу нетронутым.

Сэм знал, что он должен либо отказаться от своих замыслов, либо предпринять такой решительный шаг, который будет означать полный успех или полное поражение.

— Хейл, — резко сказал он, — если мы хотим получить достаточно кориума для колонизации поверхности, мы должны сделать что-нибудь такое, что никогда не делалось. Мы должны сбросить бомбы на башни.

Хейл искоса взглянул на него, затем рассмеялся.

— Вы шутите.

— Может быть. — Сэм пожал плечами и взглянул на корпус под водой. Вы знаете что-нибудь получше?

— Я не знаю ничего хуже, — голос Хейла звучал резко. — Я не убийца, Рид.

— Вы были вольным товарищем.

— Это совсем другое дело. Мы…

— Вы сражались по приказам башен. В тех обстоятельствах это было необходимо. Вы по-своему участвовали в убийствах и грабежах. Проигравшая башня откупалась кориумом перед лицом бомбардировки. Вероятно, бомбардировка была блефом. Ни одна башня ей в действительности не подвергалась. Я тоже предлагаю блеф. Семьи будут знать это. Мы будем знать. Но мы их перехитрим.

— Каким образом?

— Что мы теряем? Преимущество на нашей стороне — они могут потерять все. Мы можем все выиграть.

— Но они знают, что мы не осмелимся на это. Население даже не воспримет нашу угрозу серьезно. Вы знаете жителей башен. Они… инертны. Они не поймут угрозу. Их невозможно убедить, что мы собираемся бомбить их. Они будут смеяться над нами. Раса пережила страх перед опасностью. Мы должны будем разбомбить одну башню и убить тысячи людей, прежде чем сумеем убедить их, что говорим серьезно. Я…

Смех Сэма прервал его.

— Я не уверен в этом. Мы все еще человеческие существа. Правда, уже много поколений не было ни войн, ни настоящей опасности — но люди по-прежнему просыпаются в страхе падения, как первая обезьяна, решившая оторваться от ветви дерева. Ноздри людей по-прежнему раздуваются в гневе, потому что раньше им нужно было дышать — рот их был полон вражьей плоти! Не думаю, что мы совершенно изжили свои страхи.

— Я не сделаю этого, — кратко сказал Хейл. — Это заходит слишком далеко. Тут нет вопроса…

Угроза, впервые прозвучавшая с экранов, была так же поразительна, как сама бомба. Во всех башнях на мгновение наступила мертвая тишина. Потом ропот. Потом смех.

Хейл был прав — частично. Никто не поверил в угрозу возобновленного флота. Само существование колоний зависело от поддержки башен. Кто же осмелится бомбардировать свой источник снабжения? И даже если они окажутся такими безумцами, в первые же минуты каждый житель башен решил, что угрозе подвергнется какая-нибудь другая башня — не его собственная.

И тогда Сэм с общественных экранов назвал башню — Делавер. Назвал время — сейчас. И цену — кориум.

И борьба воль началась.

Но у Сэма было другое оружие, которое он запас до начала своего блефа и которое давало ему уверенность. Это было не очень сильное оружие, но это просто означало, что он должен более искусно использовать его. Оно должно было принести успех. Это был пункт, после которого поворот назад становился невозможен.

Оружие, подобно большинству наиболее эффективных видов оружия, которое человек может использовать против человека, было личным.

Он отыскал Блейза Харкера.

При конечном анализе вся борьба сводилась к конфликту двух человек Сэма и Захарии. Семьи бессмертных правили башнями, Харкеры давали образец всем семьям, и Захария был главой клана Харкеров. Захария мог отдавать, а мог не отдавать себе отчета, где находилось главное напряжение, но Сэм знал это. Он поставил все в надежде, что выиграет с помощью этого, и тщательно разрабатывал свои планы. Он перехитрит Захарию.

Он сознавал, конечно, что семьи, вероятно, составляют свои планы. В прошлый раз они действовали тайно до самого последнего момента, и в результате Сэм и все его намерения были отброшены, как ненужные обломки. На этот раз будет по-другому.

Блейза отыскал для Сэма Слайдер. Получив это сообщение, Сэм как можно быстрее добрался до маленькой, дурно пахнущей берлоги в районе притонов башни Делавер. Когда он вошел, Слайдер покоился в объятиях сна оранжевого дьявола. В течение нескольких минут он обращался к Сэму, называя его Клано, и говорил о старых преступлениях, которых даже Сэм не помнил.

Он дал Слайдеру выпить, и вскоре наркотический туман рассеялся и огромное тело приподнялось в постели, хихикая и фыркая.

— По поводу этого Харкера, сынок, — я достал для тебя адрес. — Он отдал бумажку с адресом.

Сэм устремился к двери.

— Минутку, сынок, подожди! Куда ты направился?

— К Блейзу.

— Ты никогда не попадешь к нему. Место охраняется.

— Проберусь!

— Тебе понадобится для этого шесть недель. Придется отыскать кого-нибудь, кто берет взятки. Только тогда ты сможешь проникнуть в этот квартал. Тебе понадобятся первоклассные помощники. И нужно будет подумать об организации выхода. И еще…

— Ладно, ладно! Тогда выкладывай. Ты можешь мне помочь?

— Может быть. Попытаюсь.

— Начинай. Сколько времени потребуется? Я не могу ждать шесть недель. Уложишься в три? — Он замолчал, прерванный громовым для все усиливающимся хихиканьем, распространявшим волны землетрясения по огромному туловищу под одеялом.

— Забудь это, малыш. Дело сделано. — Сэм удивленно посмотрел на него. Слайдер захлебнулся собственным смехом. — Старые руки не потеряли еще мастерства, сынок. Не думай, что работа была легкой, — но она сделана. Закрой ставни, выключи свет. Теперь жди.

Тусклый освещенный квадрат появился на дальней стене. По нему двигались тени, искаженные неровностями стены. Они смотрели фильм, снятый крошечной шпионской камерой, очевидно, укрепленной на высоте пояса у человека, двигавшегося с неодинаковой скоростью. Иногда он шел, и тогда фильм продвигался ровным, ритмично раскачивающимся движением, иногда бежал, и тогда картины резко сменяли друг друга. Когда он останавливался, с ним останавливался и объектив. В результате получилось не совсем ясная, но очень убедительная картина.

В первые секунды фильма камера, очевидно смотрела на железную решетку, очень близкую к объективу. Появились ноги в белых брюках, решетка открылась, на несколько мгновений развернулся вид с многочисленными фонтанами. Очевидно, одна из крепостей бессмертных.

В развертывании фильма ощущалась какая-то скрытая тревога; человек, несущий камеру, поворачивал то направо, то налево, снимая окружение. Дважды носитель камеры прятался в каких-то укрытиях, и когда дверь или занавес скрывали его, фильм на несколько секунд становился темным. Человек быстро и крадучись преодолевал поразительное количество коридоров и переходов.

Вдруг скорость неожиданно увеличилась — человек побежал. Стены проносились мимо, резко пропадая, когда он заворачивал за угол. Затемнений стало больше. Подъем лифта с застекленными стенами. Еще коридоры, и всюду бегом.

Остановка перед еще одной решетчатой дверью. Прутья решетки увеличились, стали туманными, растаяли. Объектив прижали к двери, и он сквозь решетку смотрел внутрь.

Эта ключевая сцена прошла очень быстро. Мимолетная картина богато меблированной комнаты. В ней человек. К нему склонились еще двое. Человек, казалось, боролся с двумя другими.

Неожиданно картина покачнулась, все предметы на экране размазались. Быстрый взгляд вперед, вдоль стен, мелькнул потолок, нахмуренное лицо, приближающееся к объективу, поднятая рука, в которой что-то сверкнуло.

Изображение исчезло, послышался щелчок, и экран побелел.

Потом фильм повторился. Объектив снова приближался к расплывающимся прутьям решетки, на этот раз очень медленно. Очень медленно в фокусе возникла комната. С кошмарной медленностью, которая давала возможность напряженно проследить каждое движение, борющиеся люди двигались по стене.

Все в комнате было мягким. Ковер глубоко проседал под ногами троих человек, стены выше головы были покрыты роскошным бархатом. Вся мебель была мягкой без острых углов.

Борющийся человек был высок и строен. У него прекрасной формы голова, и даже конвульсивные движения казались ровными и грациозными. Вначале казалось невозможным рассмотреть черты его лица, настолько они были искажены быстрой последовательностью яростных гримас. Кровь из разбитых губ покрывала это лицо, глаза закатились, так что даже зрачки исчезли.

Соперники старались надеть на молотящие руки смирительную рубашку.

Мало — помалу они побеждали. Все происходило в таких медленных движениях, что создавалось впечатление ритмичности, страшного балета, заранее отрепетированной сцены. Высокий человек бил связанными руками себя по бокам, откидывал голову и дико и беззвучно хохотал. Кровь текла по его подбородку. Смех без всякого перехода сменился дикой яростью, человек с звериной ловкостью бросился в сторону, увлекая за собой на пол одного из противников. Другой наклонился над ними, но тут изображение метнулось в сторону и фильм прекратился.

— Это был Блейз Харкер, — произнес в наступившем молчании Слайдер. Дай мне выпить, сынок. Ты тоже выпей — похоже, это тебе необходимо.

…так и подошло к этому, — говорил Сэм тысячам слушателей. — Дайте нам кориум, на который мы имеем право, или получайте последствия. Время переговоров и обращений прошло. Пора раскрывать карты. Каков будет ваш ответ, Харкер?

Под всеми морями, под всеми империумными куполами толпы, затаив дыхание, смотрели на лицо Сэма, размноженное на множество экранов. И в девятнадцати башнях, по мере того как длилось ожидание ответа, начал расти гул. Для жителей этих девятнадцати башен вопрос оставался академическим.

Но не для башни Делавер. Здесь на улицах не слышалось ни звука, и впервые, может быть, с момента сооружения башни стало слышно глухое мягкое гудение Путей, двигавшихся в своем бесконечном течении.

Захария заставил их ожидать достаточно долго. Затем, с превосходным чувством времени, когда ожидание становилось непереносимым, он дал сигнал в своем отдаленном кабинете. Лицо Сэма на всех экранах отодвинулось на задний план и превратилось в тень. Показалось безмятежно прекрасное лицо Харкера.

— Рид, вы глупец. — Голос Захарии звучал спокойно и медлительно. — Мы знаем, что это ребяческий трюк.

Тень, бывшая лицом Сэма, прояснилась. Лицо Захарии стало прозрачным.

— Я ожидал такого ответа. Вероятно, вы верите в свои слова. Сначала я должен вас убедить. Времени мало — смотрите.

Сэм и Захария расплылись и исчезли с экрана. Их место заняло изображение сверкающего моря. Столбы солнечного света пробивались сквозь облака, превращая серую воду в голубое сияние. Вспахивая это сияние, отбрасывая струи брызг от бронированных рыл, по направлению к наблюдателю двигался флот из пяти кораблей.

Корабли небольшие, но построенные со знанием дела. Со всех сторон их защищал империум, линии у них ровные, низкие, созданные для скорости. Выглядели корабли угрюмо. Они и были угрюмыми. Но больше всего поразило и внушило зрителям страх то обстоятельство, что они были совершенно безлюдны. Ни один человек не показывался на палубах, только под империумным укрытием двигались неопределенные тени. Это были машины для разрушения, двигающиеся вперед, чтобы выполнить свое предназначение.

Из-за экрана бестелесный голос Сэма сказал:

— Смотрите! — и мгновение спустя на расстоянии за последним кораблем море внезапно вскипело белым столбом, высоко поднялось, обрушилось сверкающими брызгами.

Корабли исчезли. Экран на мгновение потускнел, затем на нем появилась новая картина. Это был подводный мир, полный дрожащего света, зеленовато-желтый — сцена происходила недалеко от поверхности. Глядя вверх, можно было разглядеть поверхность как нечто поразительно гибкое, все исчерченное тенями волн. Разламывая поверхность, проходили резкие контуры кораблей — один, два, три, четыре, пять — бронированные, темно блестящие.

Освещение поблекло, корабельные кили пошли вверх, все изображение стало смещаться вниз, следуя за темным цилиндрическим предметом, выпавшим из последнего в линии корабля. Фокус телекамеры сосредоточился на бомбе, которая медленно и молча скользила в глубине венерианского моря. Каждый зритель в башнях чувствовал, как по коже его пробежали мурашки при вопросе:

— Какова цель?

Море в этом месте было глубоким. казалось, глубинная бомба падает вечно. Мало кто смотрел на сам снаряд, большинство следило за нижним краем экрана, напряженно ожидая, когда покажется дно… Это был песок.

Бомба ударилась о дно, и тут же фокусировка изображения сменилась, чтобы можно было видеть весь взрыв. Но мало что можно было разглядеть. Вероятно, это и было самое ужасное — только что возникший, вертящийся подводный хаос, слепое пятно на экране и глухой громовой гул взрыва, ясно донесенный звуковым лучом.

Все услышали его.

И не только в телевизорах. В башне Делавер взрывная волна пронеслась через толщу воды и ударила в империумный купол. Неужели башня — сама башня! — слегка вздрогнула, когда подводный гигант ударил своим молотом по морскому дну.

Звук замер. Наступило молчание.

Далеко вверху на флагманском корабле Сэм поставил на место звукопоглощающие панели и повернулся к вспомогательному экрану. Он получал сообщения.

На этом экране не появлялось ничье лицо. Не звучал голос. Но Сэм автоматически переводил световой код в понятное сообщение:

— Кедра Уолтон выбыла из башни Монтана час назад. Она направляется в башню Делавер.

Сэм инстинктивно посмотрел вниз.

— Она знает, что происходит?

— Вряд ли. Узнает из общественных экранов в Делавере.

— Получила Сари снадобье?

— Как только стало известно об отъезде Кедры из Монтаны. Сейчас она его принимает.

Настойчиво вызывал другой экран. Послышался беспокойный голос Робина Хейла.

— Рид? Вы уладили дело?

— Да, — ответил Сэм, снова переключаясь на связь с башнями. Глядя в глаза Захарии, он приводил в порядок свои мысли. Он не смог сдержать искаженную триумфальную улыбку при виде божественной, но ошибочной уверенности бессмертного.

Потому что его схема действовала. Он очень тщательно подобрал время. Ключевой момент, нулевой час зависел от времени возвращения Кедры Уолтон в башню Делавер. Удар психологического молота в отношении бессмертного был гораздо эффективнее любой бомбы.

Сейчас Сари держит в руках наркотик, который в подходящий момент подсунул ей Сэм через свои подпольные связи. Наркоман не задает вопросов. Она возьмет порошок, как только увидит его, — а это не обычный наркотик.

К нему было примешано еще одно снадобье.

Сейчас нервы Сари испытывали удар за ударом. Те узы, которые еще сдерживали ее мозг в рамках нормальности, порваны. Она готова к взрыву и ждет только события, которое спустит курок. А направление взрыва предопределено условиями и окружением. К тому же она была рождена под той же звездой, что и Блейз Харкер. Не Марс — зловещая Земля, глядевшая на Венеру в разрывы облаков и давшая Сари ее наследственную душевную нестабильность.

— Рид, — спокойно сказал Захария, — нас невозможно обмануть. Вы не разрушите башню Делавер.

— Это была первая бомба, — сказал Рид. — Мы направляемся к Делаверу. Каждые пять минут мы будем сбрасывать бомбу, пока не остановимся над вами. Но и тогда мы не прекратим сбрасывать бомбы.

— Вы подумали о последствиях?

— Да, — сказал Сэм. — У нас есть радар и средства противовоздушной обороны. У нас есть управляемые снаряды. А в башнях нет вооружения. К тому же они под водой. Под водой безопасно — пока на вас не нападают. Но оттуда невозможно нанести ответный удар. Вы можете только ждать и умирать.

Его голос доносился из всех динамиков. Сэм переключился на прием с одного из больших общественных экранов на перекрестке Путей. Он увидел собирающуюся толпу. Со всех направлений из башни по Путям-артериям к центрам новостей двигались люди. Все это были строители, но не борцы. Что же, колониям понадобятся и строители.

А пока, однако, он сражался с башнями.

Он начинал немного беспокоиться по поводу Хейла. Он не был уверен в вольном товарище. Если придет пора раскрывать карты, сможет ли Хейл на самом деле сбросить бомбу на Делавер? А он сам?

Нельзя допустить, чтобы дело зашло так далеко.

Теперь Кедра должна направляться к крепости Харкеров. Она уже знает, что случилось; телевизоры по всей башне распространяют новости. Она торопится помочь Захарии. Захарии, которого она любила в течение столетий, не всплеском атомного пламени, а как планета, приближающаяся к своему солнцу в перигелии, потом устремляющаяся к другим планетам, но всегда возвращающаяся на свою орбиту. Да, в этом кризисе она захочет быть рядом с Захарией.

— Еще бомбу, — сказал Сэм.

Снова фокус телевизионного изображения сместился. Снова упала бомба. На этот раз она ударилась в склад. Взрыв донесся долгим раскатистым громом с экранов телевизоров, и толпы качнулись от вибрации, как водоросли на волнах.

Снова послышался гул толпы.

На этот раз все были уверены; башня Делавер слегка вздрогнула.

Тишина прервалась. Пути загудели. Люди в башне ждали, собираясь большими толпами, большими, чем когда-либо с тех пор, как человек ступил на Венеру, — стада, всегда управлявшиеся бессмертными, следили за дуэлью между Захарией Харкером и пиратом.

Сэм сказал:

— Допустим, вы сдадитесь. Семьи кое-что потеряют, но не простые люди. Вы боитесь отпустить короткоживущих на поверхность? Боитесь, что не сможете править там ими?

— Любой человек, пожелавший отправиться в вашу колонию, волен сделать это, — сказал Захария. — Любой человек в башнях свободен. Вы стараетесь получить рабов. Люди еще не должны жить на поверхности, еще не время. Сейчас это еще слишком опасно. Вы говорите, что вам нужен кориум. Думаю, что это лишь первое ваше требование. Потом вы захотите насильственный набор для колонии, захотите крепостного труда.

— Время отвлеченных споров миновало, — сказал Сэм, понимая, что его голос звучит во всех башнях Венеры. — Слушайте! Заплатите нужным нам кориумом, или мы разбомбим башню Делавер!

— Вы не будете бомбить башню. При этом умрет полмиллиона людей.

— Для вас это дешевая цена, чтобы помешать колонии, не так ли? Возможно, вы предпочитаете погибнуть вместе с башней Делавер, но как остальные бессмертные Делавера? Ходят слухи, что все Харкеры, кроме вас, покинули башню, да и вас ждет наготове корабль.

Захария не мог оставить этот вызов без внимания. Кроме того, как знал Сэм, перед ним тоже стоял экран, показывающий толпу в башне. Весь престиж Харкеров — и вообще всех бессмертных — зависел от того, поверят ли жители башен в то, что они говорят правду. Иначе они больше не могут быть лидерами.

Захария повернул голову и коротко заговорил. Он сказал, обращаясь к Сэму и к башням:

— Ни один бессмертный не покидал Делавер. Я говорю из комнаты советов Харкеров. Как вы видите.

Изображение на экране изменилось, оно показывало хорошо известную всем комнату советов, пустую, если не считать Захарию, сидевшего во главе длинного стола перед передатчиком.

Но вот дверь открылась, и начали входить мужчины и женщины. Сэм узнал Рауля. Он искал другие знакомые лица.

Правильно ли он рассчитал время?

— Другие семьи… — сказал Захария. — Мы сейчас увидим их.

На экране появились другие комнаты советов — святыни больших семей башни Делавер. Все они быстро заполнялись — Рендольфы, клан Вудов, Дэвидсоны, Маусоны, — но именно Харкеры были истинными правителями Делавера, как знали все. Изображение вернулось к Захарии. На втором плане виднелись Джеффри, Рауль и другие, сидевшие за столом. Сэм поискал Сари и увидел ее. Он хотел бы рассмотреть ее внимательней. Приняла ли она наркотик?

Она сидела неподвижно. Но неожиданно руки ее, лежавшие на столе, яростно сжались. Сэм узнал то, что хотел.

— Ваш обман не подействует, — сказал Захария. — Ни один бессмертный не покинул башню.

— Значит, вы согласны скорее умереть, чем отдать немного кориума, сказал Сэм. — Это ваше дело, оно касается лишь ваших жизней. Но кориум не принадлежит вам. Он принадлежит всему населению башни. Народ производит его и владеет им — или должен владеть. Вы не имеете права решать, жить ему или умереть.

— Мы сами народ, — сказал Захария.

— Вы лжете. Что вы знаете о нас? Вы боги. Вы ничего не знаете о простых людях, которые трудятся в надежде на вознаграждение, которое никогда не получают. Все достается вам. Вы просто ждете и ничего не делаете, пока короткоживущие работают, рождают детей и умирают — и дети их поступают так же. Вы можете и отложить колонизацию поверхности, потому что живете долго, вы ходили под солнцем и звездами и знаете, каково это было на старой Земле.

Вы полетите к планетам. Вы получите награду. А мы? Мы умрем, и дети наши умрут, и дети наших детей — тяжелым трудом создавая пирамиду, вершину которой мы никогда не увидим. Вы не народ! — Голос Сэма поднялся до крика. — Вы даже не люди! Вы бессмертные!

— Мы правим волей народа. Потому что мы лучше подготовлены.

— Подготовлены? — спросил Сэм, а затем: — Где Блейз Харкер?

— В данный момент его нет в башне Делавер…

— Направленный луч, — сказал Сэм.

Наступила пауза. Затем Захария сделал жест. Во всех башнях экраны затуманились, изображение на них пропало. Только два телевизора продолжали действовать — Сэма и Харкеров.

Сэм тоже переключился на направленный луч. Он сказал:

— Я знаю, где Блейз Харкер. У меня есть его снимки. Могу продемонстрировать их. Вы знаете, что будет с престижем Харкеров, если народ узнает, что бессмертные могут сходить с ума.

Сэм услышал негромкое пощелкивание. Автоматически он перевел:

— Кедра Уолтон вступила на территорию Харкеров… Вовремя.

Неожиданно сигналы начались снова. Удивленный, Сэм услышал:

— Слушайте башни! Настраивайтесь! Слушайте!

Он не хотел этого. На это отвлечение он не рассчитывал. Так много зависело от правильного, до секунды, расчета времени и от удачи! Если что-нибудь пойдет не так, все пропало. Он ни на мгновение не хотел отрываться от Харкеров. Но на мгновение ему пришлось переключиться, и он напряженно вслушался. Внизу в башнях экраны по-прежнему были немыми. Людей отрезали от напряженных переговоров как раз в тот момент, когда переговоры достигли высшей точки.

И людям это не понравилось.

Низкий гневный ропот доносился от теснившихся тысяч. Толпы тяжело передвигались, образуя водовороты вокруг общественных экранов. С каждой секундой гневный гул усиливался. Послышались крики, требования действий. Нужно было отвечать — и быстро.

Сэм вернулся к направленному лучу. В комнате Харкеров тоже слушали гневный гул. Там тоже следили за толпами. Там тоже поняли, что нужно действовать быстро. Сэм улыбнулся. Прекрасно. Лучше и быть не может. Теперь им придется поторопиться. До этого момента ни один бессмертный не испытывал такого давления. Они к этому не привыкли. А Сэм жил под таким давлением всю жизнь. Он привык действовать быстро. Если бы только он мог и говорить так же быстро…

— Престиж бессмертных! — быстро сказал он по направленному лучу. — Вы утратили все связи с человеческими существами. Что вы знаете о человеческих чувствах, бессмертные? Вера, преданность, не будут ли они совсем другими через несколько столетий? Я рад, что я короткоживущий!

Захария удивленно взглянул на него, когда Сэм остановился, чтобы перевести дыхание. Он уловил фальшивую ноту. Прекрасно когда говоришь с толпой, но для частных переговоров такие напыщенные речи не годятся. Фальшивая героика нужна лишь для толпы.

Сэм собрался сказать еще что-то, но в этот момент дверь за Захарией раскрылась. Сэм понял, что рассчитал верно.

— Похоже на таких, как вы, — закричал он, — использовать глупую доверчивую женщину, а затем вышвырнуть ее, когда можно вернуться к…

В комнате Советов появилась Кедра Уолтон. Краем глаза Сэм уловил всплеск зелено-золотых волос, когда Сари подняла голову, увидел, как напряглись ее плечи под сверкающим ливнем. Но глаза его были устремлены на Кедру.

Казалось, она ничего не слышала. Быстро шла она по комнате, высокая, изысканно прекрасная, слегка отклоняя назад голову, как будто ей было слишком тяжелы лежавшие на спине волосы. По пути она расстегнула свой длинный плащ, и он сияющими складками опустился на пол; узкие белые руки Кедры были протянуты к Захарии.

Сэм был уверен, что так и произойдет. Между Кедрой и Захарией было слишком много десятилетий близости в прошлом, чтобы она не явилась сейчас. За прошедшие столетия они привыкли думать вместе, и их разум действовал при этом более эффективно. Если раньше Захария не нуждался в такой поддержке, то теперь она была ему нужна. Кедра явилась так быстро, как смогла. Все видели, что сейчас эти двое представляют единое целое. Сэм перевел взгляд на Сари. Захария тоже — но слишком поздно. Он слишком поздно понял, что произойдет, и не смог остановить ее. Расчет времени оказался верным. Удар за ударом обрушивались на Сари, усиливая действие наркотика, подброшенного Сэмом.

Действия Сари были предопределены. Она ненавидела Захарию и Кедру. Наступило мгновение критической массы. Она родилась под звездой взорвавшейся Земли. И Сари была рождена для взрыва в накале безумия или гнева.

Через мгновение собрание бессмертных превратилось в сцену схватки в попытках оторвать Сари от горла Кедры.

Сэм нажал клавишу и увидел, как его лицо появилось на экранах общественных телевизоров далеко внизу, в башнях. Тупое гудение, все усиливавшееся, внезапно сменилось мертвой тишиной. Сэм крикнул.

— Харкер! Харкер! Я не могу связаться с вами! Включитесь!

Ответят ли бессмертные.

— Харкер! Харкер! Вы покинули башню?

Взорвалась еще одна глубинная бомба.

Над громом взрыва, над зловещим потрескиванием империумного купола вновь послышался голос Сэма:

— Харкер, где вы? Если Харкеры бежали, кто остался у власти? Отвечайте мне!

Внезапно на экране появилось лицо Захарии.

Он тяжело дышал. Из длинной царапины на щеке текла кровь. На лице его было ледяное спокойствие.

Он сказал:

— Мы не бежали из башни. Мы…

Он не кончил. Его голос потонул в реве толпы. Взревела башня Монтаны. Впервые за всю историю Венеры голос толпы поднялся под городским куполом, впервые с тех пор, как контроль приняли на себя бессмертные, толпа осмелилась возражать против этого контроля.

Но теперь они возмутились. Захария раскрывал рот на экране, но ни слова не слышно было сквозь гулкий безголосый рев.

Толпе, должно быть, показалось, что вся башня рушится. Захария, неожиданно возникший на экране после какого-то чрезвычайного события, тяжело дышащий, окровавленный, — это было ужасное зрелище. Купол над ними по-прежнему дрожал от ударов бомб, и даже невозмутимые бессмертные казались испуганными.

Ужас заставил толпу взреветь. Люди требовали сдачи.

И тут Сэм сделал свою первую ошибку.

Он должен был отступить и позволить событиям идти своим путем. Но вид Захарии, даже в таком смятении сохранившего ледяное спокойствие, заставил его вдруг захотеть разбить это ровное, лишенное возраста лицо кулаками, вызвать признание поражения у несгибаемого бессмертного.

И поскольку он не мог достать Захарию кулаками, Сэм снова обратился к голосу.

Первые несколько слов, которые он прокричал бессмертному, никто не услышал. Но когда его тупое краснобровое лицо снова появилось на экране, крики толпы немного стихли и сквозь гул стали слышны слова Сэма:

— …сдавайтесь немедленно! — ревел Сэм. — Ни один Харкер не должен править! Отдайте нам то, что мы требуем, или покажите, что происходит в комнате Советов! Покажите нам! Покажите, насколько разумны Харкеры, когда наступает кризис! Нет, подождите, я сам покажу! Люди башен, сейчас вы увидите Блейза Харкера…

Тень, которая была ожидающим Захарией, сделала нетерпеливый жест, лицо и голос Сэма исчезли. Захария стал ясно виден, он наклонился вперед, глядя как бог на охваченную паникой толпу.

— У меня есть для вас новости, люди башен, — спокойно сказал он. — Вы в безопасности. Ни одна бомба не упала на башни. И не упадет. Этот человек не тот, за кого он себя выдает. До сих пор я держал это в секрете, но сейчас время поговорить. Джоэль Рид сказал, что никогда не видел своего отца. Он поклялся смыть позор со своего имени и дать вам еще одну возможность колонизировать поверхность, возможность, которой лишил вас Сэм Рид. — Он помолчал.

— Этот человек — Сэм Рид, — сказал он.

Когда Захария умолк, наступило удивленное молчание. Потом снова послышался гул. Захария поднял руку и продолжал:

— У нас есть неоспоримые доказательства — снимки сетчатки и отпечатки пальцев. Наши следователи не ошибаются. Этот человек — Сэм Рид, обманщик, усыпленный сонным порошком, обещавший вам так много. Поверите ли вы хоть одному его слову, зная это? Сэм Рид, говорите с башнями! Обещайте! Говорите с людьми, которых вы обманули! Или вы будете отрицать это? Нам предъявить доказательства? Отвечайте, Сэм Рид!

Снова на экране появилось лицо Сэма. Захария в тени за ним ждал, по-прежнему тяжело дыша, по щеке его текла кровь.

Захария потерял голову.

Пока никто не знал этого, даже Сэм. Сэм понял лишь, что должен думать быстро, как никогда в жизни. У него не больше 15 секунд. Потом он должен ответить. В голове у него уже был ответ. Он знал это. Он почти нащупал его. Но 15 секунд уже прошли.

И тут до него дошло. Захария сделал одну фатальную ошибку. Харкеры не привыкли к быстрому мышлению. Много столетий им не приходилось бросить один взгляд на угрожающую опасность, оценить ее и тут же инстинктивно выбрать наиболее безопасный путь. И Захария был бессмертным. Он не мог думать так, как короткоживущие. Мозг Захарии привык оперировать десятилетиями и столетиями, а не днями и неделями обычной жизни. Сэм рассмеялся.

— Нет, — сказал он, — я не стану отрицать этого. Я сам приведу доказательства. Я должен сделать это. Я допустил большую ошибку и хочу исправить ее. Харкер прав — я бессмертный!

Он подождал немного, чтобы все усвоили сказанное.

— Мне было сорок лет, когда мне в лицо бросили сонный порошок, продолжал он. — В течение сорока лет я отсутствовал. Похож я на восьмидесятилетнего? А ведь мне восемьдесят лет.

Он смотрел на них с экрана, излучая уверенность, которая, казалось, заливала башни с тысяч общественных экранов.

С экранов смотрело сильное квадратное лицо, с жесткими чертами, с морщинами ярости, но не возраста. Даже безволосость головы не была безволосостью старости — великолепный череп слишком ясно свидетельствовал о харкеровской наследственности.

Это было зрелое, жизнеспособное лицо — но все же не лицо бессмертного.

— Смотрите на меня! — сказал Сэм. — Вы видите, что я не бессмертный. Я человек, как и все вы. Ни у одного бессмертного нет такого телосложения, как у меня. Но я прожил 80 лет. — Он помолчал, обратив на них свой острый гневный взгляд.

— Я был человеком, подобным вам, — сказал он. — Но я жил на поверхности. Я совершил великое открытие. Я узнал, почему бессмертные не хотят колонизации поверхности. Вы все знаете, как они старались помешать нам. Теперь я скажу вам, почему!

Вы все можете стать бессмертными!

Прошло не менее пяти минут, прежде чем стих гул. Вероятно, Сэм был единственным, кто слышал, как Захария устало сказал:

— Хорошо, Рил. Вы получите ваш кориум. Посмотрим, не новый ли это обман. Попробуйте дать им бессмертие.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Когда Израиль вышел из Египта,

Безопасно прошел он по дну моря;

Днем под облаками, ночью в огне…

…а перед ним шел господь…

Я вижу далекую страну,

Где я никогда не буду.

Сердце стремится туда, где не ступит нога,

В обетованную землю.

Хаусман, примерно 1900 г.

Стена была раскрашена фресками, где фантастически зеленые моря омывали подошвы бархатисто-коричневых холмов. Давным-давно, в раскаленном мире, существовали такие берега. Художник, расписавший стены, никогда не видел обнаженных холмов или разноцветных морей. Вымышленность рисунка становилась особенно ясной при взгляде на центр фрески, где виднелся квадрат настоящего моря и настоящего берега, поглощенного джунглями, по морю плыл корабль, от которого расходились V-образные лучи.

Два человека спокойно сидели в раскрашенной комнате и смотрели на экран, отражавший события, происходящие далеко вверху. Кедра Уолтон, полулежа на подушке, играла большим бриллиантом и лишь изредка взглядывала на экран. Но Захария Харкер в своем глубоком кресле не отрывал глаз от плывущего корабля.

— Вот они, бедные глупцы. Вот они, — сказал он почти про себя. В одной руке он держал небольшую курильницу с тлеющей лозой и изредка проводил ее перед носом. Лоза, растущая на поверхности, капала смертельным ядом на всякое проходящее под ней существо. Высушенная и сожженная, она издавала слабый наркотический запах, который смягчал чувства и успокаивал мозг. Захария глубоко вздохнул дым и выпустил его на экран.

— На этот раз — сказал он, — Сэм Рид откусил больше, чем сможет проглотить.

— Как вульгарно, — пробормотала Кедра, сверкнув улыбкой. Улыбка ее сверкнула буквально, поскольку Кедра верно следовала моде. Ее тяжелые черные локоны были раззолочены, каждый волосок покрыт тонким слоем золота и уложен в большую корону, которая подобно шлему, возвышалась над ее узким египетским лицом. Даже брови ее представляли тонкие нити золота, и капелька золота свисала с каждой реснички.

— Вы выглядите отвратительно, — заверил ее Захария, мигая.

— Конечно, отвратительно. Но я должна была проверить, как далеко смогу зайти. Каждая женщина…

— Смотрите! — Захария неожиданно выпрямился в кресле, глядя на экран. Кедра обернулась, придерживая карты, расстеленные на низком столике. Они сидели неподвижно, глядя на стену. Картина на экране казалась нереальной.

Корабль поворачивал к причалу за длинной дугой волнореза, белой линией выдававшегося в бледное море. На корабле было десять пассажиров, десять молодых мужчин и женщин, стремившихся к обещанному бессмертию. Они быстрыми нервными движениями поворачивали головы, рассматривая странный верхний мир, который для жителей башен всегда означал опасность и романтику. Подобно юношам и девушкам, приносимым в жертву Минотавру, они с возбужденным восхищением смотрели на могучую стену джунглей, подходившую все ближе и ближе, и на низкие полированные белые стены колонии Илимут, окружавшие первый намеченный к покорению остров.

Из воды перед ними поднялся Минотавр, но на этот раз он должен был быть принесен в жертву. В морях жило множество чудовищных ящеров. Немногие из них имели названия, а тот, что поднялся из молочной воды перед кораблем, не был знаком ни одному зрителю. С огромной скоростью из воды на 20 футов взметнулась темная блестящая шея, вода, как рваный шелк, скатывалась с боков грандиозной арки. Чудовище раскрыло пасть, способную вместить человека, и засвистело. Пасть была усажена рядами клыков, они торчали по краям, сверху и с боков пасти.

Над водой поднялся хор криков и воплей, корабль накренился, а испуганные пассажиры кинулись к дальнему борту. Голова чудовища устремилась к ним, шея двигалась за ней, как толстая веревка. Длинное гибкое тело было невероятно грандиозно. Животное, по-видимому, выбрало в качестве первой жертвы девушку, стоявшую у борта. У девушки желтые волосы, платье ее, красно-розовое, ярким пятном выделялось на фоне бледного моря.

На мгновение на маленьком корабле воцарился настоящий ад. Тогда рулевой, с небрежной и презрительной точностью, наклонился и нашел кнопку. С обоих бортов лодки поднялся прозрачный империумный купол, его половинки сошлись наверху со звоном, надежно защитив пассажиров и экипаж.

Ныряющая голова тяжело ударилась о купол. Корабль наклонился, глубоко погрузив империумную защиту в воду, люди покатились по палубе, сцепившись в клубок. Острый киль сверкнул в дневном свете, и длинная темная шея чудовища ударилась о него.

Пронзительный рев пронесся над водой. Усаженная клыками пасть ящера обернулась к низким облакам. Его изогнутая шея резко распрямилась, и из горла хлынул фонтан ярко-красной крови, такой же по цвету, как и платье девушки.

Крик повторился, еще более резкий; кровь продолжала бить из разинутой пасти. Темная шея дважды ударилась о поверхность воды и погрузилась. На месте ее погружения остался круг прекрасной алой воды.

Корабль выпрямился и двинулся к пирсу.

Кедра рассмеялась, расправляя карты.

— Этот пилот! — сказала она. — Как это все ему наскучило! Я не удивилась бы, узнав, что Сэм Рид нарочно пригнал этого зверя сюда, чтобы поразить своих новых добровольцев. У них теперь будет о чем рассказывать!

— Не следует недооценивать Сэма Рида, моя дорогая, — сказал Захария, снова поднося к носу кадильницу. — Он так и сделает, если увидит в этом выгоду. Он очень опасен, Кедра… и не из-за своей изобретательности, а из-за безответственности.

Кедра кивнула сверкающим позолоченным шлемом.

— Вы правы, конечно. В сущности нам не до смеха. Кто бы мог подумать, что он зайдет так далеко? Я думаю, что если что-нибудь помешает ему и он не найдет законного выхода, то пойдет на любое беззаконие. Перед нами сложная проблема, Захария.

— Значит, ваше отношение к нему изменилось, моя дорогая?

Она не подняла головы, услышав его вопрос. Напротив, она смешала карты и отыскала в них повешенного Человека. Эта карта, как и все остальные, была прекрасно сделана. Повешенный Человек свисал с Т-образного дерева на фоне расшитого золотом занавеса. Золотой нимб окружал его голову с рыжими волосами и строгим лицом. Кедра подняла карту и задумчиво посмотрела на рисунок.

— Не спрашивайте меня об этом, Захария, — сказала она.

— Нам придется отыскать ответ, моя дорогая. Сейчас это уже не просто мимолетный каприз. Этот человек бессмертный.

— Я знаю.

— Вы знаете, кто он?

Она быстро подняла голову.

— А вы?

Захария кивнул, вдохнул дым и развеял облако перед лицом. Потом сказал:

— Он Харкер, Кедра. Вы знаете историю Блейза?

— Теперь да. Вероятно, все знают. Сэм оставил немного места для воображения, когда решил уничтожить престиж Харкеров. А он сам знает, Захария?

Бессмертный негромко рассмеялся.

— Прекрасный парадокс. Нет, он не знает. Он вкладывает огромную энергию, стремясь дискредитировать нас так, чтобы никто больше не верил Харкерам. Когда он поймет, что его собственное имя будет уничтожено, мне приятно будет взглянуть ему в лицо.

— Уничтожено — правильно ли так сказать?

— О, это не непоправимый вред. Мы можем снова завоевать авторитет. У нас могут быть ошибки — я начинаю думать, что такой ошибкой было сопротивление колонизации, например, — но наши долговременные мотивы всегда остаются надежными, и я думаю, все сознают это. Сэм все еще мыслит в масштабах короткоживущих. Когда нам понадобится повернуть общественное мнение в свою пользу, мы сделаем это. Пока я склонен просто смотреть и ждать. Сейчас колонии будут иметь успех. Хотя мне и не нравится эта мысль, нам придется действовать вместе с Ридом.

Кедра начала укладывать карту на место, затем остановилась, глядя на нее со слабой улыбкой. По-прежнему глядя на рисунок, она сказала:

— На некоторое время да. Он плохой человек, Захария. Но пока он не достиг вершины, он будет идти своим путем. До тех пор он сделает свое дело лучше, чем кто-либо из нас. Руководствуясь самыми худшими мотивами, он совершит героические поступки, чтоб основать под собой прочную пирамиду: что-то такое, что он смог бы использовать, как базу для своей власти. Он создаст основание для хорошо действующей социальной системы. Но только основание. Дальше он идти не может. У него нет созидательной концепции. Нам придется остановить его.

— Я знаю. Как это сделать?

— Боюсь, придется использовать его методы. Воспользоваться его слабостью, обратив его сильные стороны против него. Искушать его чем-то раздражающим и затем… — Она улыбнулась и щелкнула по карте изящным пальцем.

Захария ждал.

— У меня еще нет плана, — сказала Кедра, — но мне кажется, он начинает складываться. Мне нужно еще немного подумать. Возможно, существует оружие, против которого он беззащитен.

— Оружие?

Она подняла позолоченную бровь. Посмотрела на него сквозь тяжелую золотую завесу, слегка улыбнулась слабой египетской улыбкой, больше похожей на гримасу боли. Золотые брови придавали ее лицу внешность маски, она снова щелкнула пальцем по карте. Как ни знал ее Захария, он не мог догадаться, какие картины мелькают перед ее полузакрытыми глазами. Он никогда не видел такого выражения.

Молча он потянулся, чтобы взглянуть на карту. Это была десятка мечей. На ней был изображен серый аморфный морской берег, темное закатное небо, на фоне которого четко вырисовывались рукояти десяти мечей. Их лезвие пронзали тело мертвого человека.

Наступил день, когда колония Плимут получила впервые полный набор добровольцев. Сэм ждал этого дня с нетерпением. Он всегда предпочитал сразу браться за решение задачи — возможно потому, что в прошлом многие его враги оказывались раздражающе уклончивыми. Ему придется произнести речь, и он должен сказать именно то, чего ждут тысячи искателей бессмертия.

Глядя на рев экранов, он глубоко вздохнул, изучая свою аудиторию. Потом начал:

— Вы специально подобранная группа. Все вы тщательно изучены, все прошли основные тесты. А они были тяжелыми. Нам нужны самые здоровые, умные, сильные жители башен, достойные бессмертия.

Он помолчал, переводя взгляд от экрана к экрану, глядя на тысячи людей, смотревших ему в лицо.

— Не каждый может получить бессмертие. После определенного срока биологической жизни начинается старение. Оно проявляется не сразу, к некоторым оно приходит раньше, чем к другим. Мы еще не знаем, что вызывает старение, хотя уже знаем, как остановить его. Может быть, старость — это просто вирус. Рано или поздно мы узнаем это. А пока мы знаем, что есть средство, останавливающее старение. Но оно редко действует после сорока лет — возможно, поскольку тогда уже равновесие сильно нарушено в сторону старости.

Он снова обвел взглядом экран. Эти ожидавшие тысячи представляли скрытую опасность. Он держал в руках гранату. Но ее придется держать до последней возможности.

— Вы все проверены физически и психологически. Вы цвет башен. Вы первыми получите бессмертие. Позже его получат все, но вы — авангард. Вы создадите бессмертие для остальных, и они получат его, а вы будете наслаждаться плодами своей работы. Но работа предстоит тяжелая. Вам придется прожить на поверхности несколько лет, прежде чем вы получите бессмертие.

Пять лет, подумал он. Может быть, и больше, но пять лет — это максимум, который он может позволить себе. Зная об этом сроке, он снова обдумывал испытания.

Проверка тысяч — позже это будут миллионы — представляет собой тяжелую работу, если только на помощь Сэму не придет техника. Бюро жизненной статистики хранили данные о населении, включающие разнообразную информацию — психологию, наследственность, вероятную продолжительность жизни — очень важные данные! — и патологические наклонности. Сэму нужны были крепкие сообразительные мужчины и женщины. Но был один наиболее важный фактор. От него зависел успех всего плана.

Ему нужна молодость, достигающая зрелого возраста. Именно в этом возрасте старческие изменения за пять лет незаметны.

Он сказал:

— Вы должны жить на поверхности. Помните, я прожил здесь почти 40 лет. Среднему взрослому человеку требуется шесть или семь лет, чтобы проявилось действие факторов, несущих бессмертие. Поскольку возможно, что старость вызывается вирусом, чем старше человек, тем больше времени требуется, чтобы уничтожить вирус. Если ребенок получает радиацию при рождении, как дети бессмертных, нужно совсем немного, чтобы уничтожить вирус. В новорожденных его нет. В таком случае ребенок растет, достигает зрелости и останавливается. Прожив сотни лет, он не стареет.

Отныне дети, родившиеся в башнях, получат такую же возможность. Со взрослыми дело обстоит по-другому. У вас тоже есть возможность, но вам придется бороться за нее. Вы должны постоянно подвергаться действию радиации в течение шести или семи лет, а в башнях это невозможно.

Мы пока еще мало что знаем об этой радиации. Радиоактивные элементы присутствуют в почве и атмосфере Венеры, но в микроскопических количествах. По неясным пока причинам необходимо подвергнуться радиации солнца и космических лучей. Позже мы больше узнаем об этом. Пока я знаю только: вы можете получить бессмертие, но для этого должны находиться на поверхности все эти годы, чтобы действие радиации было кумулятивным.

Процесс этот слишком сложен, чтобы объяснять подробности.

Радиация действует лишь на людей. Это мы твердо знаем. Подобно древней бацилле проказы, она воздействует на людей, но не на животных. Морских свинок невозможно заразить проказой. Именно поэтому медики долго не могли найти средство против этой болезни.

Бессмертие для людей — для вас. Для всех башен. Всякий, кто не слишком стар, может получить бессмертие. Но для этого нужно жить на поверхности. А в колонии Плимут для вас нет места. Вы должны создать новые колонии.

Это единственный выход. Мы подумывали о смене групп населения через семилетний интервал. В таком случае можно было бы брать и более старых. Но для них требуется больше времени, а молодые в это время будут стареть. Мы предпочитаем людей в расцвете сил, чтобы они сохранили свои возможности на сотни лет. К тому же при этом остальным не нужно ждать семь или четырнадцать лет своей очереди. Как только вы укрепитесь в новой колонии, из башен прибудет следующая партия — и продвинет колонию дальше. Так все получат равные возможности.

Сэм изучал экраны. Проглотят. Может, через пять лет будут неприятности, но до тех пор изменений в их внешности не будет, а если и будут, то их можно объяснить влиянием другого окружения. Колонизация поверхности Венеры, разумеется, должна изменить внешность человека.

— Вы должны заслужить бессмертие, — говорил Сэм слушателям. Возможно, вначале вас смутит переход от привычной жизни башен. Мы постараемся постепенно приспосабливать вас. Но помните, что вы должны прожить на поверхности шесть и больше лет, и, только подчинившись традициям колонии, вы сможете это сделать.

Те, кто находится здесь у власти, знают, как справляться с местными проблемами. Вы должны повиноваться им. У нас есть свои законы — иные, чем в башнях. Это поверхность. Поверхность будет стараться убить вас в каждую минуту дня и ночи. Теперь вы колонисты, а не жители башен, и вы должны подчиняться законам колонии. В соответствии с подписанным вами контрактом вы не можете вернуться в башню без согласия властей колонии. Это согласие вы получите, когда станете бессмертными.

Вообще-то приспособиться не так уж трудно. Изучайте свои обязанности. Будьте готовы заменить работающего рядом. Изучайте обязанности своего начальника. В колонии продвигаются быстро. Будьте готовы к этому.

Бессмертие нужно заслужить. Следующие шесть-семь лет будут для всех нас трудными. Но вы отдадите не десятую часть жизни, а менее чем сотую. Помните об этом. Семь лет в колонии эквивалентны месяцу бессмертного.

ПОМНИТЕ ОБ ЭТОМ!

Каждый раз, почувствовав разочарование, вспомните об этом. Вы будете бессмертными. И не существует такой тяжелой работы, которую человек не вынес бы — в течение месяца.

Сэм выключил передатчик. Он был один в комнате. Секунду или две он сидел молча, следя за толпами, которые больше не могли видеть или слышать его.

Затем негромко сказал:

— Позолоченная пилюля. Но подействует. Всегда действует.

Толпы продолжали смотреть на экраны, получая приказания от своих непосредственных начальников — первопоселенцев колонии Плимут, крепких, тренированных людей, давно работавших с Хейлом и Сэмом. Они выстраивались в ряды — буквально и в переносном смысле.

Расширение колонии. Как малина размножается корнями и отростками, так же будет расширяться колония. Не пять лет — колонизация потребует гораздо большего времени. Новые и новые поселения вытянутся вдоль берега, поддерживаемые колонией Плимут, пока не смогут перейти на самообеспечение. А Плимут должен оставаться единым и сильным.

Другие колонии, те, что только появятся…

В этом проблема. Они должны стать неуязвимыми, иначе ярость континента поглотит их. Но Сэм знал, что для него они должны быть уязвимы. А вот колония Плимут должна стать совершенно неуязвимой.

У него есть по крайней мере пять лет, прежде чем толпа бросится на него.

Звено за звеном ковали они островную цепь. Для отдыха времени не было. Каждая минута на счету. Тем не менее Сэм решил, что Хейл избегает его.

Обнаружив кабинет вольного товарища пустым, он гневно фыркнул и нажал кнопку связи.

— Где губернатор?

— Руководит операцией очищения на шестом острове.

— Соедините меня с ним.

Экран потемнел. По-видимому, в том месте, где находился Хейл, не было телепередатчика. Послышался голос губернатора:

— Хейл слушает.

— Сэм Рид. У нас назначена встреча.

— Ох, — тон Хейла изменился. — Простите. Положение меняется так быстро. Мы получили новое оборудование, его нужно испытать. Я хочу это сделать на острове шесть. Увидимся позже. Сэм хмыкнул и отключился. Выйдя наружу, он вызвал вертолет. На этот раз он был уверен, что Хейл избегает его.

Пилот был одним из первых колонистов Плимута; он коротко отсалютовал Сэму и направил машину к морю. Они сделали быстрый полукруг и повернули к острову шесть. Острова, мимо которых они пролетали, уже колонизовали, чудовищные леса исчезли, всюду росли культурные растения. Тут и там виднелись дома. Причалы, охраняемые частоколами, стояли через равные промежутки. Острова с первого по пятый представляли собой странную комбинацию аграрности и милитаризма.

Пять островов, только пять, противостояли огромным континентам Венеры, кипевшим свирепой жизнью. Но это только начало. Шаг за шагом наступление будет продолжаться.

Сэм изучал лицо пилота. Он ничего не смог прочесть на нем. Если и придет опасность, то не со стороны первых поселенцев Плимута. Недовольными будут поздние переселенцы из башен. Но это время еще не пришло. И не придет, надеялся Сэм, в ближайшие годы. А к тому времени он установит строгий контроль.

А Хейл?

На чью сторону встанет Хейл? С кем он будет через пять лет? Это начинало основательно беспокоить Сэма. С семьями башен он справится: они открытые враги. Но у Робина Хейла были не только возможности бессмертного, но и позиция, которая становилась крайне опасной для Сэма. Внешне они действовали как товарищи, сражались бок о бок. Но истинную позицию Хейла Сэм не мог определить. В этом и заключалась главная трудность. Что знает и о чем догадывается вольный товарищ? Знал ли Хейл с самого начала, что «Джоэль Рид» и есть Сэм Рид? Догадывается ли Хейл, что обещание бессмертия — это обман?

Сэм мог говорить и правду. Если дети бессмертных сразу после рождения подвергались действию радиации, никто из них не мог помнить этого. Но вольный товарищ не был легковерным. Даже его готовность идти за Сэмом казалась подозрительной. Пассивность Хейла, конечно, могла быть следствием усталости от предшествующих тяжелых лет. Но даже в этом случае Сэма настораживала параллель: металл устает, но он может восстановиться. А меч сделан из металла.

Металл, металл… Новая мысль появилась у Сэма. Добровольцы из башен, крепкие, сильные, но пока такие податливые в его руках. Им придется пройти через жестокие битвы с поверхностью. Когда металл закаляется…

Опять меч.

Моя спина тоже должна быть защищена, подумал Сэм.

Вертолет направился к острову шесть. Его покрывали джунгли, за исключением высокого холма в одном конце. На вершине стоял вертолет, и на фоне бледного неба вырисовывалась фигура человека. У временных причалов на берегу двигались баржи и легкие корабли. Сэм указал, пилот кивнул и ловко повернул вертолет, пробираясь почти на уровне кораблей. Брызги воды покрыли защитный колпак кабины.

Сегодня дождя не будет, подумал Сэм, взглянув на облачное одеяло. Это хорошо. Метеорология играла важную роль в Плимуте — условия на поверхности и так достаточно плохие, без яростных проливных дождей; всю работу приходилось планировать в соответствии с предсказаниями метеорологов. Для того, чтобы основать базу на шестом острове, нужно несколько ясных дней. Позже, гораздо позже, будет построен мост к пятому острову и цепь вытянется еще на одно звено.

Сэм встал, когда вертолет опустился у причала. Он легко прыгнул на помост, оказавшись в самом центре торопливой, но строго организованной деятельности. С баржи на гусеницах съехала огромная дробилка, и берег, казалось, прогнулся под ее чудовищной тяжестью. За ней последовали различные легкие машины на высоких колесах. Люди передвигались в легких защитных костюмах и респираторах. Тяжелое вооружение было бы на берегу помехой.

Фигура в маске взяла Сэма за руку и протянула сверток.

— Лучше наденьте это, сэр. Могут еще встретиться насекомые… а ядовитые растения на берегу очень живучи.

— Хорошо, — сказал Сэм, надевая костюм и респиратор. — Мне нужен губернатор. Это он на холме?

— Да, сэр. Туда пока еще нет дороги. Он добрался на вертолете.

Спустя четыре минуты Сэм спрыгнул на вершину холма с парящего вертолета и махнул пилоту, чтобы тот улетал.

На Хейле не было ни защитного костюма, ни респиратора, так что Сэм тоже снял их. Здесь, высоко под джунглями, опасность инфекции была меньше. К тому же за последние месяцы Хейл и Сэм приобрели немалый иммунитет.

Хейл кивнул Сэму. Он держал бинокль и портативный микрофон, провод от которого уходил в стоявший вертолет. Другого оборудования у него не было, только на раскладном походном столе была расстелена карта.

— Как дела? — спросил Сэм.

— Прекрасно, — ответил Хейл. Опрыскивание уничтожило большинство насекомых. Но до конца их уничтожить пока не удалось. Все, что находилось под ногами, классифицировалось как насекомые. Помимо них, существовали фауна — животные — и флора — зеленая растительность. Опрыскивание на них особого впечатления не производило, так как звери были огромны, а растительность крайне опасна.

Но все же опрыскивание очень помогало. Они многому научились при колонизации пяти островов. Первый шаг — опрыскивание всего острова растворами, которые очень не любят насекомые. Один из этих растворов поражал главным образом лишайники. Другой приносил значительный ущерб флоре. Животные в лучшем случае слегка болели; они набрасывались на людей, но их можно было подстрелить, если действовать быстро. Зато у них не было неприятной привычки проникать вам в легкие, быстро прорастать там комковатой массой, которая парализует дыхательный аппарат.

Шестой остров не казался колонизованным. Он выглядел больным. Джунгли больше не были сверкающим зеленым кипением. Они обвисли, как испанский мох на больших стволах, и изредка по ним проходило медленное летаргическое движение. Сэм хотел получше разглядеть их.

— В кабинете есть еще один бинокль, — предложил Хейл.

Сэм взял бинокль. Он изучал остров внизу. Рассматривал людей. Что-то в их движениях заинтересовало его — живость, необычная для первой колонии и определенно неизвестная в башнях. Интерес Сэма к джунглям был поверхностным и побочным. Единственное, что его действительно интересовало, — люди, и он проводил много времени, размышляя над мотивами их поступков, разыскивая в их действиях то, что может пригодиться Сэму Риду.

Эти люди счастливы своей работой. Это нечто новое для Венеры. Сэм знал, что мышцы их должны болеть от непривычной работы, пот покрывает их тела под защитными костюмами. Каждый их вздох и каждое движение несут опасность. Но они счастливы. Работа была новой и поглощающей. Они созидают. Они могут увидеть свое продвижение, просто оглянувшись назад. Это достойное занятие для человечества — вносить порядок в хаос в поте лица своего. Человечество слишком долго было лишено счастья физической работы. Сэм подумал, что нужно подождать, пока удовольствие от работы сменится скукой.

Он искоса взглянул на Хейла, который держал бинокль у глаз, чтобы скрыть, что он рассматривает своего партнера.

Сэм резко сказал:

— Хейл, что мы будем делать с Харкерами?

Хейл сказал несколько слов в микрофон, сделал жест в сторону невидимой дробилки, потом повернулся к Сэму.

— А что вы хотите сделать? — спокойно спросил он.

— Они слишком спокойны. Позволили нам выиграть — может быть, слишком легко. В прошлый раз они тоже заставили нас думать, что мы выиграли, пока готовили удар. Я знаю — это была моя ошибка. Тогда я был моложе. На этот раз я на уровне — я знаю, что нужно делать. И по-прежнему я не доверяю Харкерам.

Хейл смотрел на него со спокойной, ничего не говорящей улыбкой.

— Может быть, — загадочно сказал он. — Насколько вперед вы распланировали, Рид?

Наступила очередь Сэма уклоняться от ответа.

— Что вы имеет в виду?

— Я имею в виду, что через несколько лет — пять или десять — у нас будут неприятности. Вы и это предусмотрели?

Сэм вздохнул с облегчением. Итак, дело выплывает на поверхность. Со времени своего триумфа, когда он вырвал победу у бессмертных, обещав толпе бессмертие, они не разговаривали открыто с Хейлом.

И виноват в этом был Хейл. Он заботился, чтобы на их встречах всегда присутствовали другие. И постепенно для Сэма сделалось невозможным в открытую спросить его, знал ли он с самого начала, кто такой Джоэль Рид. Сэм распознал определенное психологическое давление, и оно ему не понравилось. В Хейле оказалось больше скрытой мощи, чем думал Сэм.

Но сейчас по крайней мере прояснилось одно — вопрос о бессмертии. Хейл знал правду. И пока молчаливо соглашался с обманом. Использовал добровольцев, которых другими путями нельзя было заполучить, связал свое имя с обманом, по сравнению с которым первоначальное мошенничество Сэма было пустяком.

Впервые ясно осознав это, Сэм почувствовал себя увереннее.

— Да, я предусмотрел это, — сказал он. — Мне хотелось бы не делать этого. Но цель оправдывает средства — иным способом мы ничего не добились бы.

Услышав местоимение «мы», Хейл слегка поднял брови. Но возразить ничего не смог. Он принял выгоды обмана и не мог теперь отказаться от ответственности.

— Да, не добились бы, — признал он. — Позже увидим, оправданы ли наши действия. Посмотрим, Рид. — Это было предупреждение. — Вы думали, как встретить кризис?

Конечно, Сэм думал. Но он быстро воспринял предупреждение. Значит, Хейл не до конца пойдет с ним. Что ж, тогда планы Сэма должны сохраняться в тайне. — Я думал о нескольких возможностях, — осторожно начал он. Обсудим их позже, когда будет время. — Будет лишь один выход, а Хейл глупец, если не понимает этого. Когда обещание бессмертия окажется обманом, возникнет сильнейшее негодование против тех, кто давал обещания, — и не только против Сэма, но и против Хейла. В результате произойдет взрыв насилия. А на насилие можно ответить только насилием. Сэм собирался подготовиться к этому дню. Если Хейл разочаруется в своем решении, что ж, пусть остается в одиночестве и получает все последствия. Сэм будет действовать только в пользу Сэма Рида. И если Хейл попробует вмешаться в его действия, в колонии Плимут возникнет конфликт.

Сэм почувствовал неприятную уверенность, что Хейл может оказаться более трудным противником, чем кажется.

Благоразумнее сменить тему. Сэм узнал то, что хотел узнать, но тот предлог, который привел его сюда, оставался нерассмотренным, а он тоже был важен.

— Относительно Харкеров, — сказал он. — На этот раз, я думаю, будет лучше поддерживать с ними связь. В таком случае у нас будет больше возможностей следить за ними. Как раз сейчас они, по-моему, не могут противостоять нашим планам. Они знают, что если колонизация удастся, то именно здесь, в колонии Плимут. Если же здесь нас постигнет неудача, то другой попытки не будет.

— Вы правы, конечно. Я верю, что все бессмертные теперь понимают это.

— Тогда они должны будут действовать вместе с нами. И мне кажется, первый шаг навстречу должны сделать мы.

— Да?

Сэм колебался.

— Я не могу сам это сделать, — сказал он в порыве откровенности. Захария Харкер и я… мы не выносим друг друга. При виде его мне хочется ударить. Вы лучший дипломат, чем я. Вы бессмертный. Вы давно знаете их всех. Сделаете, Хейл?

Хейл в свою очередь заколебался. Затем уклончиво сказал:

— Вы тоже бессмертный, Рид.

— Может быть. Я предполагаю, что да. Но не в этом смысле. Когда у меня будет время, я займусь расследованием. Сейчас это неважно. Вы пойдете?

Хейл колебался. Он стоял, обдумывая ответ, и в это время передатчик у него в руке зажужжал. Он вложил прибор в ухо, обрадовавшись помехе.

Некоторое время он слушал, глядя на отдаленные джунгли, где тут и там видны были раскачивающиеся вершины деревьев. Там действовала невидимая дробилка.

— Возьмите бинокль, — сказал он Сэму. — Смотрите влево, там есть просека, которую можно увидеть. Вы должны видеть это — они наткнулись на паутину сирены.

Заинтересованный, Сэм повиновался.

Бинокль, казалось, подбросил джунгли вверх и вперед. Дробилка разделила остров на четыре части, прорубив четыре широких полосы, между которыми по-прежнему стояли клинообразные участки джунглей, брызжа ядовитым соком, сверкая бриллиантовой росой. Ближайший участок джунглей был почти уничтожен, и Сэм сквозь него видел отдаленный клин, где дробилка методично продвигалась вперед, круша деревья.

Это была чудовищная машина, покрытая тяжелой броней, ровно и неумолимо двигавшаяся на гусеницах, такая неуместная в диких джунглях. Гигантские ящеры венерианской поверхности двигались так же быстро и хищно, пробираясь меж деревьев не менее могущественно, чем это чудовище, явившееся уничтожить их.

Лианы цеплялись за машину, петлями и узлами свисая с ее боков. Некоторые все еще слабо извивались, пытаясь всадить в металл свои похожие на клыки шипы.

Сэм слышал отдаленный гул и грохот дробилки, пробивавшей себе дорогу; треск ломающихся древесных стволов резко разносился в воздухе; слышались слабые крики людей, в них звучало возбуждение.

Затем глаз Сэма уловил разноцветный всплеск перед дробилкой, и на мгновение ему показалось, что все его чувства перестали действовать. Он не слышал звуков далекой сцены внизу, не чувствовал бинокля, прижатого к лицу, не ощущал тяжелого неприятного запаха поверхностной атмосферы, к которой никак не мог привыкнуть. Осталось только ощущение цветового пятна, сверкавшего прямо перед лицом; потом оно поблекло и вспыхнуло другим цветом, более изысканным, чем первый.

Сэм стоял неподвижно, а два эти цвета слились вместе, образовали новый, третий; тот закрыл все вокруг бледными полосами; полосы слабо гипнотически двигались. При взгляде на все это чувствовалась почти физическая боль.

Сэм резко опустил бинокль и вопросительно взглянул на Хейла. Вольный товарищ слегка улыбался, на лице его было восхищение.

— Вы сильный человек, — неохотно сказал он. — Впервые вижу, чтобы так быстро можно было освободиться от сирены. Большинство не может. Вы плохой объект для гипнотизера.

— Да, — угрюмо ответил Сэм. — Уже испытано. Что это за штука там внизу?

— Отдаленный родич плаща счастья. Помните это подводное существо, которое вступает в нейроконтакт с жертвой и поедает ее живьем; при этом жертва и не хочет убегать, она разделяет удовольствие вместе с плащом. Сирена действует так же, это наземный вариант. Смотрите.

Сэм снова посмотрел. На этот раз он тщательно отрегулировал окуляры, и существо оказалось совсем близко. Вначале невозможно было рассмотреть, что такое эта паутина сирены, потому что Сэм снова испытал оцепенение и мог только смотреть на смену цветов.

Потом он напряг свою волю, освобождаясь от власти сирены, и взглянул на нее как бы со стороны. Это была очень большая паутина, вероятно, старая, насколько можно было выжить в этих хищных джунглях. Судя по размерам людей, все еще бежавших к ней за дробилкой, он решил, что она не менее десяти футов в диаметре. Паутина протянулась между деревьями на небольшой поляне, прикрепившись прочными нитями к ветвям. В центре находилось туловище, слегка вибрировавшее, посылавшее волны цвета, вызывавшие нервную дрожь.

Слабый звенящий звук донесся через расстояние до ушей Сэма; звуки опаздывали по сравнению с движениями сети; каждая вибрация паутины спустя несколько секунд сопровождалась звоном. Звуки эти не были музыкальными, но в них заключался какой-то глубокий ритм, их тонкая резкость затрагивала нервы, заставляла их дрожать.

Сирена напрягала всю свою гипнотическую силу, чтобы подействовать на дробилку. Она все более возбужденно вспыхивала перед тупой мордой машины, пытаясь проникнуть в проволочные нервы и парализовать металлического гиганта.

На мгновение показалось невозможным, чтобы даже создание из стали и империума могло противостоять этому мощному гипнозу.

Если машина не сможет сопротивляться сирене, люди, бегущие за ней, погибли. Сэм улавливал лишь отдаленные звуки, но и от них его мозг работал с перебоями, и в перерывах вспышки цвета почти парализовали его сознание. Он знал, что если бы оказался вместе с этими людьми за дробилкой, то слепо побежал бы навстречу зловещим объятиям сирены.

— Так случалось и раньше, — смутно подумал он. Давным-давно в Греции, и Гомер рассказал об этом.

Все происшествие заняло несколько секунд. В последний раз сирена вспыхнула и резко вскрикнула, широко растянув свою сеть. Затем нос дробилки продвинулся вплотную и коснулся центра сети.

Мембрана мгновенно напряглась, прыгнула вперед, смыкаясь вокруг носа машины. Нити паутины натянулись и дрогнули последней вибрацией торжества. Вероятно, это был слабый электрический импульс, который должен был парализовать добычу; даже дробилка, казалось, заколебалась, когда сверкающие нити опутали ее корпус. Казалось, даже плиты машины задрожали в нервном экстазе от прикосновения сирены.

Затем чудовище двинулось дальше.

Нити паутины, натягиваясь, делались все тоньше и тоньше; по мере увеличения напряжения цвет их менялся, становясь все бледнее. Раздавались такие резкие звуки, что ухо уже не могло вынести, но нервы продолжали дрожать от неслышимых высоких звуков.

Нити щелкнули. Паутина сирены конвульсивно сжалась в последней попытке уничтожить металлического врага, цвета вспыхнули немыслимым беспорядком.

Затем они ослабли и вяло повисли, скользя вниз по бронированной морде. Движущиеся гусеницы подхватили их, безжалостно прижали к земле, разрывая на части.

И прекрасная очаровательная сирена под гусеницами машины превратилась в отвратительный губчатый серый комок, конвульсивно дергавшийся.

Сэм облегченно выдохнул. Опустил бинокль. Некоторое время молчал. Затем сделал шаг вперед, положил бинокль на походный стол Хейла и снова доказал, что он трудный объект для гипнотизера.

— Насчет свидания с Харкером, — сказал он. — Когда вы сможете отправиться в путь?

Хейл вздохнул.

— Я не могу, — ответил он.

Сэм нахмурился.

— Это очень важно. Кроме вас, никто не справится. Я хочу, чтобы вы занялись этим, Хейл.

— Есть только одно место, где я действительно необходим, Рид. Это место здесь. Никто лучше меня не знает поверхности. Я не дипломат. Вы наш человек для контактов. Так что извините.

В его словах было нечто больше. Сэм был совершенно уверен, что Хейл решительно обособляется от него, не желая принимать участия в обмане. Он хотел лишь получать результат обмана — выгоду. Власть над людьми. Это он принимал. Остальное предоставлял Сэму. И Сэм ничего не мог с этим поделать.

Впервые Сэму в голову пришла неприятная мысль. До этого момента он считал себя движущей силой колонизации. Он натягивал ниточки и приводил в движение марионетку Робина Хейла. Но вдруг ему пришло в голову, что еще неизвестно, кто кукольник, а кто пляшущая марионетка.

Он пожал плечами.

— Хорошо. Я сделаю это. Но не обвиняйте меня, если получатся неприятности.

— Не буду.

Сэм сжал челюсти. Спор еще не кончен. Он теперь знал, где его истинный соперник и что конфликт только начинается.

Свет холодный и чистый, как хрусталь. Это комната для работы, для мысли, для планирования. Она создана бессмертными и для бессмертных. Все детали ее функциональны, но ненавязчиво; они плавно переходили друг в друга, и движущиеся картины на стенах были частью этого общего спокойного рисунка. Здесь ни на чем нельзя задержаться глазу дольше чем на одну-две секунды.

В этом холодном, спокойном месте, залитом ярким светом из невидимых источников, за длинным столом сидели рядом Захария и Кедра. Кедра своими тонкими пальцами с позолоченными ногтями перелистывала лежавшее перед ней досье.

— Вам лучше увидеться с Ридом, — сказал Захария.

Кедра слегка пожала плечами.

— На поверхности? — спросила она. — О, нет!

— Разве не вам лучше всего вести с ним переговоры?

— А нужно ли вообще иметь с ним дела?

Захария кивком указал на стол.

— У вас есть план. Но Рид не дурак. Он сам не раз использовал такие трюки. У нас должен быть один истинный план, и другой — для отвлечения внимания Рида.

— Вы не знаете, что я имею в виду.

— Представляю себе. Вы основываетесь на положении, что сейчас Сэм Рид необходим, но позже он станет опасен.

Она кивнула.

Захария взял ее за руку и легко провел пальцем по позолоченным ногтям.

— Но когда? Этого мы не знаем. А до того времени Сэм Рид будет все укреплять свою позицию. Сейчас он, возможно, уязвим, но позже станет неуязвимым. Но сейчас мы не можем ударить его. Не можем, если хотим, чтобы поверхность Венеры была колонизована.

— Хейл был прав, вы знаете, — музыкально сказала она. — Мы слишком долго ждали.

— Не совсем так… Впрочем, одна ошибка еще не означает поражения. Вопрос в том, кто пешка, а кто игрок. Рид думает, что игрок он. Пусть продолжает верить в это, пока…

— Пока?

Захария посмотрел на хрустальное растение на стене и не отвечал, пока растение не выпустило бутон и не расцвело.

— Пока он служит безопасности поверхности. Точное время назвать невозможно. Но нам потребуется бомба. Заложить ее нужно сейчас, пусть растет, а когда нам потребуется, взорвется.

— Таков мой план, — сказала Кедра. — Бомба. Единственная возможная бомба замедленного действия, которую бессмертный может использовать против бессмертного.

— Что же это?

— Что можем мы поместить рядом с Сэмом? Оно должно всегда оставаться с ним, постоянно угрожать взрывом и действовать по крайней мере в течение двадцати лет. Этого времени будет достаточно. Сэм должен хотеть, чтобы эта бомба была рядом с ним. Это должен быть что-то такое, в чем он нуждается. Что-то привычное, удовлетворяющее потребности Сэма. Главное, Сэм не должен ничего подозревать. Бомба должна казаться совершенно безвредной и пройти через все проверки, которым подвергнет ее Сэм. Даже если он проследит за ее… конструированием.

Захария усмехнулся.

— Конструирование?

— Рождение.

— Конечно. Человеческая бомба замедленного действия. Как вы говорите, единственное оружие, которое бессмертный может применить против бессмертного в данных обстоятельствах. Каковы же затруднения?

— Теперь мне нужна ваша помощь, Захария. Мы должны начать до рождения. Мы должны вырастить нашу бомбу с самого гена, предусмотреть каждый ее шаг и очень тщательно скрыть следы. Думаю, что знаю, как это сделать. Но вначале… вначале дедукция, затем индукция. Вот резюме информации о Сэме Риде.

— Не из общественных…

— Я использовала и наши данные. О, мы знаем о Сэме Риде больше, чем он подозревает. Психологически он нами вполне изучен.

— Он изменится через пять лет. Или через пятьдесят.

— Мы можем построить предсказывающие графики. И основные элементы не меняются. Я знаю, что он всегда будет испытывать слабость к голубому цвету. У нашей бомбы будут голубые глаза.

Захария начал смеяться. Кедра не смеялась. Она сделала раздраженный жест и взяла в руки фотографии.

Захария посерьезнел. Он проницательно взглянул на нее.

— Интересно, какими мотивами вы руководствуетесь, Кедра, — сказал он. — Знаете ли вы это сами?

Она спокойно ответила:

— Я выделила множество факторов из записей о Сэме Риде и составила описание человека, которого Сэм пожелает иметь рядом с собой, скажем, через 18 лет. В своем предсказании я, естественно, исхожу из успеха колонизации. В этом мы с Сэмом должны работать вместе. Наша бомба должна быть специально подготовлена, чтобы ее таланты и способности оказались необходимы Сэму. Внешность и другие физические данные тоже очень важны. Сэм предпочитает определенные типы голосов и лиц. И не любит другие. Ну… я подготовила изображение нужного человека.

Она перебрала фотографии.

— Затем я исследовала жизненную статистику в поисках необходимых мужчин и женщин. Я все проверила — наследственность, все абсолютно! Могу точно предсказать, каким будет их ребенок, особенно если он родится в определенных условиях, которые мы организуем — скрытно, конечно.

Захария взял фотографии юноши и девушки.

— Они знают друг друга?

— Еще нет. Но узнают. Мужчина болен. Я организовала это. Заразила он хотел уехать в колонию. Мы удержим его здесь и устроим встречу с девушкой. Но наши руки должны быть абсолютно скрыты.

Захария, неожиданно заинтересовавшись, наклонился, рассматривая многочисленные таблицы.

— Чем он занимается? А, вижу. Мм… Дайте ему что-нибудь более интересное. Надо быть уверенным, что он останется в Делавере. Думаю, мы сможем потянуть за нужные ниточки. Да, я уверен в этом. Мы можем организовать их встречу и брак — но ребенок?

— Очень просто. Нам хорошо известен период ее плодородия.

— Я имею в виду, если будет не мальчик, а девочка?

— Она будет еще привлекательнее для Сэма Рида, — сказала Кедра и некоторое время молчала. Неожиданно она отбросила фотографии девушки в сторону.

— Психоника — вот ответ на остальные вопросы, — резко сказала она. Ребенок, мальчик или девочка, с рождения подвергается психонической обработке. В тайне, разумеется. Даже родители не будут знать. После каждого сеанса воспоминание о нем будет стираться, и мальчик будет находиться под постоянным глубоким гипнозом. К 18 годам в его подсознании укрепятся приказы, которым он не сможет сопротивляться.

— Убить?

Кедра пожала плечами.

— Разрушить. Пока невозможно сказать, что будет эффективнее. Конечно, невозможно гипнозом заставить человека совершить действие, которое он не может совершить сознательно. Мальчика нужно будет подготовить так, чтобы у него не было угрызений совести по поводу Сэма Рида. Должен быть некий спусковой крючок — мы его внедрим гипнотически. Этот спусковой механизм должен действовать лишь тогда, когда нам понадобится!

Захария задумчиво кивнул.

— Хорошо. Немного сложно, конечно. Вы уверены, что мы не переоцениваем этого человека?

— Я знаю Сэма Рида. Не забудьте о его прошлом. В годы, когда формируется личность, он считал себя короткоживущим. Жизнь в башнях выработала у него чрезвычайно сильный инстинкт самосохранения. Он, подобно дикому животному, всегда настороже. Вероятно, мы могли бы убрать его сейчас, но не хотим. Он нам нужен. Вся наша цивилизация нуждается в нем. Позже, когда он станет слишком опасен, мы захотим его уничтожить. Тогда… тогда посмотрим.

Захария, следя за медленно распускающимся каменным цветком, сказал:

— Да, таков общий замысел. Каждый автократ знает, как опасна его позиция. Мы лучше правили бы башнями, если бы всегда помнили об этом. А Сэм, чтобы выжить, должен будет стать автократом.

— Даже сейчас было бы трудно напасть на него, — сказала Кедра. — А через десять лет — двадцать — пятьдесят он станет по-настоящему неуязвим. Каждый год, каждый час этого времени он будет сражаться. Сражаться с Венерой, с нами, с собственными людьми, со всем окружающим. Он не станет жить в колонии Плимут. Здесь, в башнях, ничего не меняется. Нам трудно приспособиться к постоянным изменениям, происходящим на поверхности. Наша собственная технология сделает его неуязвимым — защитные средства, психологические барьеры, экраны… да, я думаю, нам понадобится что-то вроде такой бомбы, чтобы добраться до него тогда.

— Путь сложный и в то же время простой, — сказал ей Захария. — Сэм будет ожидать какого-нибудь крайне сложного нападения на себя. Он и не подумает, что наше оружие — это пистолет в руках мальчишки.

— Может потребоваться пятьдесят лет, — сказала Кедра. — В первый раз может не удаться. И во второй раз тоже. План, возможно, придется изменить. Но начать нужно сейчас.

— А вы отправитесь на поверхность, чтобы повидаться с ним?

Она покачала головой.

— Я не хочу на поверхность, Захария. Почему вы настаиваете?

— Он гадает, что мы предпримем. Что ж, дадим ему ответ. Не совсем верный. Сэм не дурак. Но если мы заставим его подозревать нас в меньших вопросах, голова его будет слишком занята и он не будет следить за нашим главным расчетом.

— Отправляйтесь вы.

Захария улыбнулся.

— У меня тоже есть личные причины, дорогая. Я хочу, чтобы вы увиделись с Сэмом Ридом. Он больше не побежденная сторона. Он начал изменяться. Я хочу, чтобы вы обращались с Сэмом Ридом как с бессмертным.

Она бросила на него быстрый взгляд из-под золотых ресниц.

— Хорошо, — сказала она. — Я поеду. Но, возможно, вы об этом пожалеете.

Хейл рассматривал центр острова шесть, расчищенное место, где вскоре поднимутся здания местной администрации. Работа прогрессировала. В отдаленных джунглях, ближе к берегу, все еще слышался рокот дробилок, но здесь царила созидательная, а не разрушительная активность. На площади в четыре акра древесные стволы были убраны, земля вспахана. Напряженно трудились топографы.

Недалеко работал старик. Узнав Логиста, Хейл направился к нему. Бен Кроувелл распрямился, его морщинистое лицо было задумчиво.

— Привет, губернатор, — сказал он. — Здесь как будто добрая почва. И он растер комок своими загрубевшими пальцами.

— Вам не следует здесь находиться, — сказал Хейл. — Впрочем, думаю, бесполезно вам приказывать.

Кроувелл улыбнулся.

— Не стоит. Я всегда знаю, насколько далеко могу зайти. — Он вновь принялся рассматривать растертый комок. — Сейчас отравлен, но это пройдет. Когда начнут работать анаэробные бактерии…

— Вначале мы начиним почву бактериофагами, — сказал Хейл. Отряд топографов и землекопы находились на некотором расстоянии, они могли говорить, не боясь, что их подслушают. — В почве сейчас еще слишком много опасных насекомых.

— Но все же она хороша. Даже слишком богата. К западу несколько кисловата; понадобится известкование. На этом острове можно будет выращивать добрый урожай. — Человек с бачком на спине, снабженным рукавом и приспособлением, похожим на огромный шприц для подкожных инъекций, подошел к разровненной площадке и начал втыкать телескопическую «иглу» шприца в землю. — Один из них? — спросил Кроувелл.

— Корни растений достигают двадцати футов длины и уходят под землю на десять футов. Единственный способ уничтожить их — накачать ядом.

— Что-то подобное было и на Земле. Имело и научное название. Но мы использовали керосин, чтобы убить его. Растения на Земли никогда не росли так быстро, как здесь. Сейчас это плохо, но когда мы посадим хорошее растение, это станет преимуществом. Может быть, за двадцать дней получим урожай. — Он покачал головой, одобрительно посмеиваясь.

— Если сумеем уничтожить дикие растения.

— Есть лишь один путь. Выдергивать их. Хотя можно испытать дикую яблоню. — Кроувелл пожал плечами. — Дикая яблоня устоит даже против венерианской растительности. Послушайте, почему бы, вместо того чтобы накачивать землю ядом, не использовать дикую яблоню? Братец, она отрастет?

— Проверю, — сказал Хейл. — Спасибо. Есть еще идеи? Или это против правил?

Логист рассмеялся.

— Чепуха, я могу делать предположения. Они не изменяют будущее кто-нибудь все равно догадался бы использовать яблоню, раньше или позже. Лишь в большие проблемы я не должен вмешиваться. Они могут в данный момент казаться незначительными, но я знаю. — Он посмотрел через груду сваленных стволов в сторону берега. Далеко, за заливом, находился материк, где стоял похожий на утес старый форт Дунмен. Сейчас на его изъеденных, одетых лишайниками стенах виднелась необычная активность. Яркие вспышки появлялись тут и там. От материка к острову туда и обратно спешили многочисленные корабли.

— Что происходит? — спросил Кроувелл. — Восстанавливаете форт?

— Идея Сэма, — ответил Хейл. — Думаю, он боится, что я начинаю перехватывать инициативу. Я начал работы на островах без предварительного обсуждения с ним. Он сделал то же самое. Хорошо.

Кроувелл призадумался.

— Да? И что же он делает?

— Начал расчищать старый форт. Мы еще не готовы браться за материк. Впрочем, думаю, все будет хорошо. Дунмен построен прочно. Я помню… — Он тоже посмотрел на берег, лицо его слегка изменилось. — Там всегда находился дежурный гарнизон. Джунгли всегда готовы проглотить нас, если представится случай. Растения… и животные. Но тогда башни снабжали нас оборудованием; ультрафиолетовые батареи, тепловые лучи, кислота. Вольные товарищи всегда вели войну на два фронта. Один непостоянный — война с другими компаниями. Но борьба с джунглями никогда не прекращалась

— Может, Сэм откусил слишком большой кусок и не сможет проглотить? спросил Логист.

— Нет. У него есть оборудование и люди. Очистив форт, он сможет двинуться дальше. Он захочет двинуться в глубь материка, но пока не хочет. Он говорит, что использует форт как вспомогательную базу, и двинется по архипелагу навстречу мне. Это сбережет время — работа с обеих сторон островной цепи. Неплохая идея.

— У него достаточно людей?

— Пять тысяч, — сказал Хейл. — Достаточно, но не очень много. У нас здесь немного лишних людей, но нам нужно их держать на непредвиденный случай. Никогда не знаешь, где понадобится бросить дополнительные отряды против джунглей. А каждая расчищенная миля означает дополнительных людей на ней. Пять тысяч, и прибудут еще, когда у нас будет достаточно места для их размещения.

— Ссор еще нет? — спросил Кроувелл.

Хейл пристально взглянул на него.

— Ожидаете неприятностей?

— Не думайте, что это мое предсказание, сынок. Пять тысяч людей, занимающихся тяжелой работой, и еще новые прибывающие. И все ждут обещанного бессмертия. Их нельзя вечно держать в ожидании. Может начаться ад.

— Что вы знаете об этом деле с бессмертием? — спросил Хейл, оглядываясь.

Логист только улыбнулся.

Хейл смотрел на отдаленный берег, где яркие вспышки очищали стены старого форта. Он сказал:

— Вы знаете, и я знаю. Никто не может знать точно, кроме Сэма. Он утверждает, что можно получить бессмертие, подвергаясь радиации на Венере. Мы же родились на Земле.

— О, немало радиации было на Земле как раз перед взрывом, — сказал Кроувелл.

— Будут неприятности. Вы знаете. Это может случиться и здесь. Люди в тот раз оставили Землю и прилетели на Венеру. Если это случится снова…

— Похоже на рака-отшельника. Когда он перерастает свою раковину, то выползает и находит другую. Многое может сделать раковину слишком тесной. Быстрый рост населения — так и случилось на Земле. Эти люди… — Кроувелл махнул в сторону рабочих. — Возможно, они переросли башни, хотя и не знают этого. Человеку многое нужно.

— Вы останетесь в колонии? — спросил Хейл

— Да, на время. В глубине души я фермер. А что?

— О, вовсе не потому, что вы Логист. Вы бессмертный. И я тоже. Короткоживущие… нельзя слишком тесно связываться с ними, если вы бессмертный. Семьи башен… Сэм… вы единственный близкий мне человек на Венере.

— Мы оба провели лучшую часть своей жизни под открытым небом, сынок, — сказал Кроувелл. — И ноги наши ходили по доброй коричневой почве. Не самую долгую, но лучшую часть жизни. У меня была Земля, у вас Венера, но это одно и тоже. Я знаю, что вы имеете в виду. Я чувствую себя с вами как дома, хотя иногда вы поступаете по-дурацки.

Они снова посмотрели на рабочих. Потом, следуя новой мысли, Хейл сказал:

— Нам придется милитаризоваться. Это предложил Сэм, но я и сам подумывал об этом.

— Они не выглядят очень опасными, — ответил Кроувелл, рассматривая ближайший отряд.

— Дело не только в них. Нам вообще нужна военная организация. Военная дисциплина. Как в старых компаниях, но по-другому. Нужны мундиры и все прочее.

— Вы так думаете?

— Если вы отбираете у человека свободу, нужно дать ему замену, пусть это даже будет взятка. Должен быть выход для индивидуальности. Если он не может носить непрочный целлофлекс — а здесь это невозможно, нужны прочные защитные ткани, — дайте ему красивый мундир. Знаки отличия тоже. Приспособления для отдыха, но все это организовано и под контролем. Обещания бессмертия недостаточно, как недостаточно и одной милитаризации, но вместе они немного отдалят взрыв. С вольными товарищами было по=другому: мы знали, чего ожидать, когда объединялись, и мы объединились, потому что хотели этого; мы не ждали никакого вознаграждения, кроме самой жизни; именно такой образ жизни нам был нужен. А эти добровольцы — я думаю, милитаризация вызовет сильный психологический эффект. — Хейл внимательно смотрел на Логиста. — Я думаю, почему Сэм высказал эту мысль. Хотелось бы знать все его мотивы. Его планы на будущее.

Кроувелл хихикнул.

— Узнаете, сынок. Узнаете.

Хейл пнул хрупкое крылатое длиной в фут тело жука и следил, как оно, поворачиваясь, полетело через площадку к груде других блестящих мертвых насекомых, подготовленных к уничтожению. Одним из первых результатов опрыскивания острова был шуршащий дождь жуков, подобно радужному граду, падавших с листвы. Некоторые из них способны были оглушить человека.

— Вы должны мне сказать, — угрюмо заметил Хейл. — Это спасет так много…

— Ошибаетесь, сынок. — Голос Кроувелла внезапно стал резким. кажется, я уже говорил, что предвидение будущего не означает способности его изменять. Типичная ошибка — думать, что если знаешь, что произойдет, сможешь избежать этого. Позвольте прочесть вам небольшую лекцию о предвидении. — Кроувелл подтянул пояс и углубил мотыгу в дерн, переворачивая плодородную темную почву и внимательно рассматривая ее. Тон его изменился.

— Правда заключается в том, что поверхностное течение событий ничего не означает. Важны большие приливы, но их можно заметить спустя долгое время и они слишком велики, чтобы их можно было изменить. Стена в море не остановит прилива. То, что его производит, будет продолжать действовать.

В двадцатом веке многие на Земле понимали, что происходит. Они говорили об этом. Говорили громко и часто. И это были люди, заслужившие общественное уважение. Им верили. Но этого оказалось недостаточно. Умы людей продолжали действовать в прежнем направлении. Так мы потеряли Землю.

Если вы предвидите будущее, вы должны оставаться свидетелем, и не больше. Помните Кассандру? Она знала будущее, но заплатила за это дорогой ценой, — никто ей не верил. Предвидение автоматически аннулирует наше участие. Вы видите определенное уравнение. Добавьте еще один фактор — ваше участие, и уравнение изменится. А этот фактор не поддается учету.

Понимаете, почему оракулы говорили загадками? Многие в прошлом умели предсказывать будущее, но они должны были говорить смутно, иначе их предсказания не сбывались.

Теперь послушайте. Допустим, перед вами две возможности. Вы можете завтра отправиться в башню Невада и заключить там сделку, которая принесет вам миллион кредитов. Или вы останетесь дома и будете убиты. Вы приходите ко мне и спрашиваете, как вам поступить: ехать или оставаться. Я знаю об этих двух возможностях. Но руки мои связаны.

Потому что оба результата зависят исключительно от ваших личных мотивов и реакций. В ситуации А вы отправляетесь в башню Невада, не посоветовавшись со мной, отправляетесь в определенном настроении, с определенными реакциями, зафиксированными в вашем мозгу. Действуя в соответствии с ними, вы получаете миллион кредитов. Но вы советовались со мной. Я сказал вам, допустим: поезжайте в Неваду.

И вы поехали — но с иными психологическими возможностями. Я посоветовал вам ехать. Следовательно, вы решаете, что вас ждет что-то приятное, и отправляетесь более пассивно настроенным, ожидая мешка с золотом, в то время как возможность получить миллион кредитов зависит от вашей настороженности и агрессивности. Понятно?

Возьмем другую возможность. Подсознательно вы не хотите ехать. Вы обдумываете мой совет, желая остаться дома, решаете, что я лжец или что мой совет в действительности — остаться, остаетесь. И вот вас убивают.

Поэтому моя задача — сохранить все неизменным, не вмешивая дополнительный фактор, мое предсказание. Я должен учитывать вашу психологию. А это сложно. У меня ведь очень ограниченная информация. Предсказание основывается главным образом на законах логики. Это не колдовство. Зная вас, я так должен оформить свое предсказание, чтобы оно повлияло на ваше решение без изменения первоначального эмоционального состояния. Ибо это состояние является одним из факторов, на которых основывается предсказание.

Поэтому я не могу сказать: «Отправляйтесь в башню Невада!» Это будет означать, что вы отправитесь пассивно. Я должен облечь свой совет в загадочную форму. Зная то, что я знаю о вас, я мог бы сказать: «У дерева кефт голубые листья», это напомнит вам некоторые события, причем воспоминание будет совершенно естественным и спонтанным, а это, в свою очередь, вызовет у вас желание на время уехать из дому. Так я окольным путем — а в этом я достаточно искусен — ввожу новый элемент в ваше эмоциональное состояние. Вы отправляетесь в башню Невада, но в то же время вы готовы действовать в соответствии с первоначальным состоянием.

Вы получаете свой миллион кредитов.

Теперь вы знаете, почему оракулы говорят загадками. Будущее зависит от многого не поддающегося учету, поэтому оно легко может быть изменено словом. В момент участия предсказателя предсказание становится ошибочным.

Логист затоптал вывернутый дерн. Затем посмотрел вверх и сухо улыбнулся.

— К тому же, — сказал он, — с точки зрения больших промежутков вполне может быть, что для вас лучше было бы остаться дома и быть убитым.

Хейл смотрел на пламя, очищавшее стены форта Дунмен. Некоторое время он молчал.

— Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду, — сказал он наконец. Только… Трудно находиться так близко к ответам и не получить их.

— Я могу выдать ответ на каждый вопрос, с которым вы столкнетесь, и записать все в маленькую книжку, — сказал Логист. — Вы смогли бы отыскать страницу и прочесть ответ. Но что хорошего это дает? Я предсказываю только в определенных пределах. Я не могу дать ответ на все вопросы — только на те, по которым имею полную информацию. Если есть какой-то неизвестный фактор — фактор Х, — я не могу дать точное предсказание.

А такой Х фактор есть. Я не знаю, каков он. И никогда не узнаю. Если бы я знал, то превратился бы в бога, а тут была бы Утопия. Я узнаю неизвестное качество только по его отсутствию, по влиянию на другие факторы. Это не мое дело и не ваше. И оно меня не беспокоит. Мое дело следить за будущим и не вмешиваться.

Будущее — это разум человека. Не атомная энергия уничтожила Землю. Образ мыслей сделал это.

Легче контролировать планету, чем какую-нибудь пылинку, двигающуюся непредсказуемо по воздушным течениям, которых мы даже не чувствуем. Когда вы протягиваете руку, чтобы проконтролировать движение пылинки, ваше движение вызывает новый поток. Таковы мысли, таково будущее человечества.

Изгиб за большим белым изгибом — жемчужные стены форта Дунмен возвышались над джунглями. Сэму, глядевшему на них с расчищенной площадки в центре двора, они казались невероятно высокими и мощными. Изгиб за изгибом, они, казалось, отбрасывали назад лес, окружавший с ревнивой угрозой подножие форта.

Гладкие закругленные стены поднимались на три этажа; время от времени в них виднелись окна, блестящие изменяющимися экранами, которые должны были помешать влететь видимым и невидимым насекомым. Форт был построен почти по такой же схеме, как средневековые замки, чтобы противостоять нападению людей с земли и летающих существ с воздуха; средневековые замки подвергались угрозе горящих стрел. Параллель была довольно верной, так как нападения на самолетах были неизвестны в ранние дни Венеры. Вольные компании уважали крепости друг друга! А полеты тогда, как и сейчас, были слишком опасны из-за неустойчивых воздушных течений и яростных ураганов.

В форте кипела жизнь. У большой дуги стен во дворе стояли бараки и склады, кишевшие людьми. В более высоких зданиях размещались госпиталь, лаборатории и квартиры офицеров. Тяжелые стены с навесной башней ограждали небольшую пристань.

На этой пристани началась суматоха, когда Сэм еще не заметил этого. Мужчины и женщины, загоревшие на ярком солнце, прекращали работу и откровенно глазели, проявляя унаследованное от прошлых поколений уважение к бессмертным.

Кедра безмятежно спускалась во двор, улыбаясь зрителям и кое-кого окликая по имени. Память у нее была феноменальная; бессмертные культивировали эту особенность. Ее способности к адаптации тоже были феноменальными, В наряде, принятом в башнях, она выглядела бы кричаще показной в дневном свете, но она была слишком умна, чтобы не понять этого. На ней был длинный плащ прямого покроя, такой же белый, как стены форта; белоснежный тюрбан на голове искусно оттенял ее красоту. Белизна в солнечном свете ослепляла; казалось, форт и Кедра, сверкающие в дымке, собрали в себя весь свет.

Она спокойно сказала:

— Привет, Сэм.

Он сжал перед собой руки и слегка склонил голову в полупоклоне, который давно уже заменил рукопожатие. Впервые он приветствовал ее как равный. Теперь он мог позволить себе это.

Она засмеялась и положила свою узкую руку ему на руку.

— Я представляю всех наших снизу, — сказала она. — Мы надеемся, что отныне сможем мирно работать вместе. Я… боже, Сэм, как вы можете дышать этим воздухом?

Наступила очередь Сэма рассмеяться. Он свистнул, и юноша, следовавший за ним с блокнотом и ручкой, приблизился со своего почтительного расстояния.

— Принесите ароматический шарик, — сказал ему Сэм.

Юноша вернулся бегом, и Сэм вложил в руки Кедры пластиковый шар с отверстиями. Он был наполнен свежими лепестками цветов, и теплота ладоней высвободила густое облако аромата, который сделал воздух более пригодным для дыхания.

— Привыкнете, — заверил ее Сэм, улыбаясь. _ Мы все привыкли. Я не ожидал такой гостьи. Думал сам навестить вас.

— Вы более заняты. — Она сказала это грациозно и слегка нажала на руку, о которую опиралась. — Покажите мне все. Я так любопытна. Никогда не видела раньше внутренность форта. Как здесь прекрасно! Если бы только можно было что-то сделать с этим невыносимым воздухом….

— Погодите немного. Погодите двадцать лет. Джунгли еще слишком густы. Выделяют слишком много двуокиси углерода. Но подождите. Будет лучше.

Она медленно шла рядом с ним, края ее длинного плаща волочились по белой мостовой.

— Я верю вам, Сэм, — сказала она. — Мы теперь склонны думать, что вы были правы. Именно сейчас, а не поколения спустя наступило время колонизации. Ваши методы отвратительны, но цель в конечном счете оправдывает средства. Я уверена, что вы согласитесь работать вместе с нами.

— Не так говорили вы сорок лет назад. Я еще не поблагодарил вас за сонный порошок, Кедра. Или за то, что вы присматривали за мной, пока я… спал. — Говоря это, он не смотрел на нее, но по внезапной дрожи пальцев, по тому, как она подняла голову, он понял, что его догадка неверна.

— Но, Сэм, это не я. Я пыталась, но вы исчезли. Вы хотите сказать, что не знаете, где находились все это время? Я прикажу своим людям поработать. Может быть, вместе мы доберемся до истины.

— Как хотите. Сомневаюсь, чтобы они смогли узнать что-нибудь помимо того, что узнали мои люди.

— Но, Сэм… это… это страшно! Ведь кто-то же заботился о вас. Вы не могли просто исчезнуть на сорок лет. Кто это, Сэм?

— Когда-нибудь я узнаю. Забудьте обо этом. Смотрите — вот джунгли. Настоящие, а не на экране. Что вы о них думаете?

Они поднимались по белым ступеням наружной лестницы, ведущей на укрепления. Сэм остановился и, облокотившись на парапет, посмотрел на полосу голой земли, окружающую форт, и на сплошную зеленую стену за ней. В зарослях видны были слабые движения, оттуда доносились звуки и запахи, пугающие своей загадочностью. Люди еще даже царапины не нанесли венерианским джунглям, все в них было чужим и необычным.

Кедра бросила взгляд и отвернулась.

— Я вообще не думаю о джунглях. Они не имеют значения. Только это. Она указала на кишевший людьми двор крепости. — Вы проделали огромную работу, Сэм. И все в одиночку. Я знаю, Робин Хейл участвовал в работе, но ведь это так немного. Вы позволите разделить с вами ваш труд? Мы накопили большой опыт руководства людьми.

Сэм рассмеялся.

— Вы думаете, я поверю кому-нибудь из вас?

— Конечно, нет. И мы не доверяем вам. Но, работая вместе, мы не спустим друг с друга глаз. Вам нужна поддержка, а нам необходим толчок. Так как, Сэм?

Он молча посмотрел на нее. Ему вспомнился тот момент, когда сонный порошок отрезал его от мира, тогда она смотрел на него с экрана, ее рука отдала приказ на его уничтожение. Он знал, что ее присутствие здесь объясняется какими-то другими мотивами. Он не верил никому, но особенно глубоким было его недоверие к бессмертным. И мозг его, до сих пор полуоткрытый навстречу сотрудничеству, вдруг начал смыкаться. Слишком горек был полученный Сэмом урок. Он не мог поверить никому.

Он сказал:

— Не выйдет. Наши мотивы слишком различны.

— Мы работаем ради одной цели.

— Нет. Я всегда действовал в одиночку. Так и буду. Я не верю вам, Кедра!

— Я и не надеялась. Идите своим путем. Но помните: мы хотим одного и того же. И если через несколько лет вы убедитесь, что наши цели совпадают, вспомните, Сэм, что это вы, а не мы отказались от сотрудничества. — В ее голосе звучало предупреждение. — Наступит время, Сэм, когда вас будут ожидать большие неприятности.

Он пожал плечами. Хоть он и не знал этого, но в этот момент им был сделан первый шаг к изоляции мозга и тела, который в конце концов означал его падение.

Итак, прошло пять лет, — сказал Бен Кроувелл. — Так я и рассчитывал.

Человек, шедший рядом с ним — командир взвода Френч, — сказал:

— Вы хотите сказать — мы?

Кроувелл пожал плечами и неопределенно махнул рукой. Возможно, он указывал на тьму за стеной, по которой они шли, — расчищенные, усеянные прямоугольными зданиями земли, по которым человек мог в безопасности идти три дня. Потребовалось пять лет, чтобы расчистить территорию на 75 миль.

Ничего нельзя было рассмотреть. Прожектора освещали заградительные проволочные сети от насекомых и часть территории за стеной, но дальше все тонуло во мгле. Форт тоже изменился. Он вырос и сейчас возвышался на берегу, как чудовищно вооруженный зверь, такой огромный, что, будучи живым, не смог бы двигаться по земле Венеры.

Любопытно — земля Венеры. Парадокс. Человечество всегда будет носить с собой свое земное наследство. Старый мир, старые мысли…

Старые мотивы.

Командир взвода Френч коснулся руки Кроувелла, и они повернули к наклонной рампе, мимо замаскированных стволов странных пушек. Френч указал на них.

— Видите?

— Что это?

— Узнаете. Пошли.

Как всегда, двор, залитый ярким светом, был полон деятельности. Кроувелл и Френч пробирались сквозь толчею — только вкрадчивость подозрительны, и их открытые действия были хорошей маскировкой. Они вошли во флигель. Френч шел впереди.

Форт представлял собой лабиринт. Комната, в которую они вскоре вошли, была кладовой, но в данный момент служила другим целям. Здесь собиралось почти пятьдесят человек — представители всех групп колонии. Кто-то негромко произнес пароль.

Френч сказал:

— Привет, Курт. Это Бен Кроувелл. Я ручаюсь за него. Садитесь сюда, Кроувелл, и слушайте.

Он двинулся в середину комнаты, поднимая руку для приветствия.

— Все собрались? Закройте дверь. Охрана на месте?

Кто-то сказал:

— Побыстрее, Френч. Некоторым скоро на дежурство.

— Много времени не потребуется. Слушайте. Сегодня с нами с десяток новеньких — верно? Поднимите руки.

Кроувелл был одним из поднявших руки.

— Хорошо, — сказал Френч. — Мы говорим сейчас для вас. Вы уже убеждены, иначе вас не было бы здесь. И после выхода из этой комнаты вы не поведете неосторожных разговоров: мы тщательно проверили вас.

Он поколебался, осматриваясь.

— Главное — верит ли здесь кто-нибудь еще в этот блеф Рида о бессмертии? В этот обман вашей юности?

Послышался голос:

— Однако доказательств нет, командир.

Френч ответил:

— Я прибыл сюда пять лет назад. Мне было двадцать. Тогда только расчистили остров пять. Все строили большие планы — на будущее. Бессмертие для всех. Предполагалось, что облучение должно продолжаться шесть или семь лет.

— Но ведь прошло только пять?

— Не нужно ждать сто лет, чтобы убедиться. Некоторых из нас осматривали доктора башен. Мы стареем. Все мы. Есть возможность проверить. Например, количество кальция в кровеносных сосудах. Бессмертие Рида обман. Я стал на пять лет старше с тех пор, как прибыл в колонию Плимут, и то же произошло со всеми остальными. Рид обманул нас. Пять лет я потею здесь, а мог бы провести это время более приятно в башнях.

— Мне нравится на поверхности, — сказал Бен Кроувелл, набивая трубку табаком.

— Возможно, согласился Френч, — но не в таких условиях. Мы знаем только работу. И ради чего? Ради Сэма Рида и Робина Хейла — строить, строить, строить! Хейл бессмертный; может, и Рид собирается прожить 700 лет — не знаю. Похоже, он не стареет. Может, он и нашел источник юности, но если он и сделал это, то хранит его для себя. Что же это значит? Мы работаем! И будем работать до смерти! И дети наши тоже будут работать. А Сэм Рид будет ходить и ждать несколько лет сотен лет, пока мы не сделаем для него всю работу. Мне не нужна такая прибыль!

Послышался новый голос:

— Вы правы. Я согласен. Но Рид сильно укрепил форт. Вы были здесь пять лет назад и знаете, каким он был.

— Он слишком торопится. Дисциплина — ее здесь слишком много. У него свои планы, и он их нам не сообщает. Колонизация поверхности — это еще не все. Конечно, нам нужен сильный форт. Но зачем все эти тайные работы по вооружению? Предполагается, что никто не знает об этих новых орудиях, размещенных на стенах, об электробластерах, о газовых установках. Но все они уже установлены.

— Джунгли?

— 75 миль отсюда! — сказал Френч. — А некоторые из этих новых орудий — они просто не имеют смысла! Календер, скажите им.

Встал Календер, приземистый низкорослый человек в аккуратном синем мундире.

— Они полезны для обороны от людей. Могут уничтожить, например, нападающие танки. Но они слишком мощны даже для самых больших ящеров. К тому же, установлены дальнобойные орудия с самой сложной техникой, от радаров до видеоуправляющих систем. Они способны поразить цель на расстоянии в 500 миль. Против кого они могут быть использованы? Какая другая батарея направлена на форт? А наш план строительства самолетов? Колонизация на самолетах невозможна.

— Верно. Чего ожидает Рид? — спросил Френч. — Нападения из башен? Башни не сражаются. Их жители пользуются всеми удовольствиями, пока мы работаем здесь до смерти.

Послышался гул возмущения. Эти люди не любили жителей башен. Этот гул говорил о чем-то новом на Венере. Такого результата не ожидал Сэм Рид. Сэм привык иметь дело с людьми башен, а это были люди нового типа.

Бен Кроувелл пускал дым и внимательно слушал.

Разгорелся яростный и гневный спор. Спорщики горячились. Естественно. Это был выход из дисциплины. В горячем споре, а не в действиях они расходовали свои эмоции. Когда они перестанут говорить, вулкан, вероятно, взорвется.

Бен Кроувелл уселся поудобнее, опираясь спиной на упаковочный ящик.

— …что бы ни планировал Рид…

— …пусть и люди башен поработают…

— …сколько еще времени дадим мы Риду?

— Долго ли мы еще будем ждать?

Френч постучал, требуя тишины.

— Есть несколько путей. Но нужно все как следует рассчитать. Допустим, мы убьем Рида…

— Это не легко. Он не допустит такой возможности.

— Он ничего не сможет сделать, если большинство колонии будет против него. А так и будет. Мы расширим нашу организацию. Избавившись от Рида — и Хейла, мы захватим власть и сможем оставаться здесь. Нам будет принадлежать форт. А на Венере ничто не сможет уничтожить этот форт.

— Хейл не дурак. И Рид тоже. Если они что-нибудь узнают о нас…

Френч сказал:

— Каждый уходящий с наших встреч проходит проверку на детекторе лжи. Ни один изменник не останется в живых.

— Я не зря прожил тысячу лет. Уж детектор лжи обдурить я смогу, сказал Логист Хейлу.

Хейл отвернулся от решетчатого окна, смотревшего вниз, на стены, которые когда-то казались всем такими высокими. Он холодно сказал:

— Я знаю, что вы были на встрече. У меня есть свои шпионы.

— Ваш шпион узнал меня?

— Он ничего не узнал. Он побывал в комнате позже. Но он учуял табачный дым, определил ваш сорт табака. Во всяком случае… я кое-что знаю о происходящем.

— Что например?

— Я знаю, что дисциплина начала падать. Люди небрежно салютуют. Не полируют пряжки. Я научился дисциплине в вольных кампаниях. Я видел, как началось падение дисциплины в компании Мендеза, прежде чем его люди убили его. Тревожные признаки я заметил уже несколько месяцев назад. Тогда я и направил своих шпионов. Я знал, чего ожидать, и оказался прав.

Началось.

— Что?

— Мятеж. Я знаю некоторых предводителей — не всех.

— Сэм Рид?

— Я обсуждал этот вопрос с ним. Но мне кажется, Сэм недооценивает опасность. Он так тщательно охраняет себя, что считает личную безопасность безопасностью всей колонии. Я хочу, чтобы вы рассказали мне, что происходит. Я знаю: вы можете это. Я могу получить информацию и другим путем, но мне бы хотелось обсудить ее с вами.

— Я знаю, что вы сможете получить информацию, — сказал Кроувелл. Буду рад поговорить с вами. Я ждал, что вы позовете меня, но сам не хотел навязываться, чтобы не изменить общего хода событий. Вы знаете, я предпочитаю пассивность. Вероятно, я кажусь недовольным. Бог знает почему. Нет, я не знаю. А вы? — Он посмотрел на Хейла поверх руки, зажавшей трубку.

Хейл покачал головой.

— Нет, я… погодите. Может, и знаю. — Он снова подошел к окну и посмотрел на деятельный двор. В колонии Плимут было гораздо больше признаков активности, чем пять лет назад. Дисциплина превратилась в железную негибкость. Людям казалось, что по мере завоевания поверхности дисциплина становилась все более негибкой и бессмысленной.

— У Сэма есть свои причины, — сказал Хейл, глядя вниз. — Не знаю, каковы они, но могу догадаться. Его время кончается. Равновесие нарушилось слишком быстро. Люди утрачивают веру в бессмертие и начинают задавать вопросы. Сэм знает, что равновесие нарушено, но думаю, он не понимает, что его нарушило. Люди. И не жители башен. Люди, как вы и я, узнавшие, что такое независимость. Неудивительно, что они приняли вас за недовольного. Вы жили в мире, где человек должен был рассчитывать на себя. И я тоже. Вероятно, это оставило на нас заметные признаки.

— Верно. — Кроувелл улыбнулся. — Люди башен хотят, чтобы за них думали их лидеры. Наши же люди, люди поверхности, вынуждены думать сами. Те, кто не может… что ж, они просто не выживают. Возвращается время старых пионеров, сынок, и мне это нравится. Оно несет с собой волнение, но мне это нравится.

— Да, волнения. И серьезные, если мы не примем вовремя мер.

— Сейчас? — Кроувелл проницательно смотрел на вольного торговца.

— Еще нет, — сказал Хейл. Улыбка Логиста была слабой, но удовлетворенной. — Нет, еще нет. Частично, мне хочется посмотреть, далеко ли они зайдут. А частично — я не знаю точно. У меня такое чувство, будто в этих заговорах и мятежах есть нечто такое, что не должно быть уничтожено. Пионерский дух. Я понимаю, о чем вы говорите. Мятеж не ответ, но он добрый знак.

— Вы позволите им победить?

— Нет. Я не могу этого сделать. Пока они еще нуждаются в Сэме и во мне, что бы они ни думали. Если мятежники возьмут верх, они вернутся в башни и погрязнут в прежней апатии. Это критический период. У Сэма есть определенный план, которого я еще не понимаю, но готов поручиться, Сэм будет наверху. Он умеет позаботиться о себе. Его реакция на мятеж, если он воспримет его серьезно, будет заключаться просто в том, чтобы растоптать его. Но это означает растоптать дух независимости. Мне нужно подумать, Кроувелл. Бесполезно просить вас о совете, не так ли?

Кроувелл внимательно изучал свою погасшую трубку. Покопался в ней заскорузлым пальцем.

— Что ж, — сказал он медленно, — не думаю, чтобы вы нуждались в моем совете, мой мальчик. Вы на правильном пути. Не вмешивайтесь больше, чем нужно. Идет естественный процесс, и чем дольше они будут действовать самостоятельно, тем лучше. Знаете что? Жизнь на поверхности сослужила людям добрую службу. Они снова открыли Время. Там, внизу, день и ночь одинаковы. Времени года нет. Но здесь видишь, как проходит время. Здесь чувствуешь, что можешь опоздать. Эти парни и девушки рассчитывали жить долго. Они работали для колонизации, чтобы потом, двести-триста лет спустя, лично воспользоваться плодами труда. Но это прошло. Время проходит. И они вдруг проснулись. Нет, на вашем месте я предоставил бы действовать естественным силам. Как вы говорите, Сэм Рид сумеет позаботиться о себе.

— Я предоставлю ему такую возможность, — сказал Хейл. — Значит вы присмотрите за этими встречами? Я знаю, они обсуждают много планов, но нет ничего близкого к завершению.

— Пока они выпускают пар. Действовать начнут еще не скоро.

— Следите за ними. Я пока ничего не буду делать. Подожду. Пусть Сэм начнет первым.

И Сэм начал первым.

Как обычно, он тщательно рассчитал время, учел каждую подробность, и действия его были великолепны. Гамбит был исключительно эффективен на арене ночей и дней. А противник — невидимый игрок? Кто был он? Харкеры? Венера? Часть самого Сэма?

Он был готов. Пробил час. Тайная подготовка была завершена. Он сидел в своем кабинете в большой башне, предназначенной им для себя. В этой башне находились его главные тайны. Но не в этом кабинете. Окна выходили на море, в них виднелся архипелаг, теперь покрытый фермами и небольшими поселками под защитными куполами.

Избегая взгляда Хейла, он рассматривал небольшой плоский ящик на столе. Он похож был на раму картины. В нем находилась сирена, медленно вспыхивавшая от розового к глубокому алому цвету. Сэм достал из серебряной коробочки насекомое и через маленькую дверцу отдал его сирене. В воздухе разнесся слабый аромат, и донеслось низкое ритмичное гудение.

— Уберите, — сказал Хейл. — Я слишком часто вдыхал этот запах. Так что же насчет Кроувелла?

Сэм отодвинул клетку с сиреной в сторону.

— Я не знал, что он работал на вас. Он один из мятежников, вот и все. Поэтому я арестовал его с остальными.

— Почему вы ничего не сказали мне. Почему ждали, пока я уеду из форта?

— Вы явились через полчаса, — сказал Сэм. — Мне пришлось действовать быстро. Я знаю о заговоре больше, чем вы, судя по вашим словам. Возможно, Кроувелл ваш человек, но он плохой шпион.

— Я хочу, чтобы его освободили.

Сэм пожал плечами.

— Конечно. Но он вам теперь бесполезен.

— Не совсем.

— Мы могли бы поговорить через визор. Совсем не нужно было вам возвращаться.

Хейл сказал:

— Я хочу, чтобы, никаких ошибок не было. Кроувелл должен быть освобожден. Случается разное. Неточный приказ, неправильно понятый охранниками, и…

— Я никогда не видел, чтобы вы о ком-нибудь так заботились. Почему вам так важен Кроувелл?

Хейл колебался. Наконец он сказал:

— Я… верю ему.

Настала очередь Сэма помолчать. Он мягко сказал:

— Верите? И поверили бы с пистолетом за спиной?

Хейл кивнул.

— Может быть, когда-нибудь и я найду такого человека, — сухо сказал Сэм. — Пока не нашел. Что ж, освободим Кроувелла. Время суда.

— Вы его проведете сегодня?

— Да. Я неожиданно обнаружил большую опасность. Большую, чем мы могли подозревать. Наши враги вооружены лучше, чем мы думали. Возможно, их поддерживают башни. Не знаю. У меня еще не было времени рассказать вам об этом; я организовал передачу суда для башен, они включатся с минуты на минуту. Идемте. Вы поймете, в чем дело.

Но он задержался, чтобы скормить сирене еще одно насекомое. Хейл с явным отвращением сказал:

— Где вы раздобыли ее?

— О, это трофей.

— Еще молодая. Хотите держать ее? Она вырастет…

— Я знаю.

— И станет опасной. Это сирена, Сэм.

Сэм сказал:

— Представьте себе ее в 20 футов. На этой стене.

— И вы идете в ее пасть.

— Я не подвержен гипнозу, помните? И во всяком случае я приму предосторожности, когда она вырастет. Поляризованное стекло или стробоскопическое устройство, специальный фильтрующий тонометр для ее песни, приспособление для того, чтобы удерживать запах на безопасном уровне. Идемте. Суд начинается.

Они вышли вместе.

Хейл сказал:

— Сколько мятежников вы задержали?

— Около семидесяти. Некоторые из них пригодятся в других местах. Других слишком опасно оставлять в живых… — Сэм неожиданно остановился. Он и так сказал слишком много.

Вначале освободили Кроувелла, а потом отправились в помещение, где должен был происходить суд. Там были установлены ряды видеоэкранов. Всюду виднелось множество охранников. Свыше семидесяти пленников, без наручников, были загнаны в отгороженное пространство.

Сэм начал резко говорить. Он говорил, обращаясь не только к пленникам, но и ко всей колонии и к башням. Начал он с описания деятельности недовольных, рассказывал о своих растущих подозрениях, о том, что в колонии, с каждым часом увеличивающей свою территорию, успешно завоевывающей новые земли, появилась подпольная организация. Она могла помешать всем людям Венеры когда-нибудь жить под открытым небом.

Он арестовал заговорщиков. Но ответвления заговора протянулись глубоко. Обнаружилось множество таинственных похищений — похищалось оборудование, материалы, оружие. Зачем?

Экраны сосредоточились на пленниках.

— У вас кошачьи когти, — сказал Сэм, — Внешне вы начали готовить мятеж, но за вами кто-то стоит. Кто-то, скрывающийся в абсолютной тайне. Либо вы его не знаете, либо не хотите говорить. Вас уже допрашивали. Кто ваш тайный предводитель?

Молчание.

— Каков его план? Он из колонии?

Молчание.

— У нас есть доказательства. Оборудование куда-то делось. Есть и другие обстоятельства. Мы найдем и его, и оставшуюся часть его отряда. Он представляет собой угрозу не только для колонии, но и башням. Если такой человек захватит власть…

Невысказанная угроза повисла над Венерой.

— Мы найдем его со временем. Просим в этом содействия башен. А теперь — вы обвиняетесь в измене. Вы хотели свергнуть правительство колонии и захватить власть. После этого вы намеревались установить контроль и над башнями.

Из толпы пленников выступил вперед человек. Голос его резко прозвучал с экранов.

— Я старший! Мы все старшие! Где обещанное вами бессмертие?

Сэм презрительно сказал:

— Я не дурак, командир Френч. Я уже давно знаю о заговоре и о тех, кто в нем участвует. Зачем мне было давать вам бессмертие? Чтобы вы и дальше организовывали заговоры? Ни один из вас не подвергался радиационному облучению уже много месяцев. Минимальное облучение вы получали, чтобы у вас раньше времени не возникли подозрения, но бессмертие не для предателей! — Лицо его затвердело.

— Губернатор Хейл и я ждали, надеясь определить руководителя вашей организации. Определенные события вынудили нас действовать. Мы по-прежнему намерены найти руководителя и обезвредить его, а пока нужно решить вопрос, что делать с предателями.

Я приговариваю вас к смерти.

Наступило молчание, более напряженное на поверхности, чем в башнях. Люди колонии знали теперь, что такое время.

Сэм сказал сделал легкий жест

— Вас под охраной отведут в любую избранную вами башню. Никто из вас не вернется. Колония для вас закрыта. Бессмертие не для вас. У вас была возможность прожить тысячу лет, но вы сами лишили себя ее.

Вам не причинят вреда. Вас отведут в башни и отпустят. Там вы умрете. И не через тысячу лет, а через 30, 40, может быть, 50. Я лишаю вас бессмертия и таким образом приговариваю к смерти по естественным причинам.

Возвращайтесь в башни. Вы нам больше не нужны.

Суд окончен.

Суд: испытание способности…

— Ко всем башням. Вы больше не должны платить дань кориумом колонии Плимут. Вы должны платить ее правительству Венеры. Мы берем на себя контроль над планетой. У нас есть средства подкрепить наши требования. Колонии Плимут: приземлите все ваши самолеты, иначе они будут уничтожены…

Триангуляция не смогла установить источник сообщения. Он передвигался. И всегда находился в море. Очевидно, передача шла из разных пунктов, возможно, с самолетов, хотя радары не смогли найти в атмосфере Венеры ни единого неопознанного самолета.

Ответ Сэма на вызов был короток:

— Сдавайтесь!

— У нас есть средства подкрепить наши требования…

На всех экранах в башнях и в колонии появилось лицо Сэма.

— Колония Плимут организовала прочную оборону. Впервые мятежники выступили открыто. Теперь мы сможем найти их и уничтожить. Мы найдем их. Смотрите наши телевизионные репортажи. Отправлены специальные самолеты и корабли для охраны моря над всеми башнями. Мы принимаем все возможные предосторожности. Неопознанный самолет, приближавшийся к колонии Плимут, был обстрелян; он отступил на юг. Я вынужден заняться своими обязанностями. Один из наших офицеров будет постоянно информировать вас.

Сэм был в своей башне. Он был один. Уже много месяцев он управлял аппаратурой в одиночестве. Кое-что можно было отложить, но главное зависело только от него одного. Задача будет нелегкой.

С моря пришло очередное послание:

— Приземлите свои самолеты, колония Плимут! Вы не выдержите атомное нападение!

В сознании всех слушателей в башнях возник один и тот же образ черный пластиковый шар, символизирующий погибшую Землю. Атомная война на Венере? Ведь атомная энергия так легко выходит из-под контроля.

На экранах виднелись джунгли. Самолеты Сэма обыскивали поверхность Венеры в поисках убийц, назвавших себя правительством Венеры.

— Это ультиматум. Вам дается 48 часов. После этого одна из башен будет уничтожена.

Атомная бомба!

Это был старый, ужасный кошмар. Ужас, постигший расу 700 лет назад.

48 часов?

Время снова вернулось в башни.

Два самолета, подлетевшие слишком близко к форту, были сбиты. Взрыва не последовало. Но угроза атомной боеголовки приблизилась.

Сэм сказал:

— Мы отзываем всех своих людей, занятых расширением колонии. — Его усталое напряженное лицо исчезло с экрана, сменившись изображением обширного расчищенного пространства на морском берегу, со знакомой стеной джунглей на заднем плане. Виднелось несколько строений, частью незаконченных. Лежали аккуратные груды оборудования. Отряды людей в строгом порядке двигались к стоявшим у берега баржам.

— Мятежники еще не найдены. Наши самолеты продолжают поиск…

На экране появились дикие джунгли, видимые высоко сверху.

— 47 часов. У вас 47 часов. Колония Плимут, приземлите свои самолеты. У нас есть атомное оружие, и мы, не колеблясь, применим его…

Время…

— У вас 46 часов…

Страх охватил башни. Толпы заполнили Пути, собирались на перекрестках, где стояли большие общественные экраны. Захария Харкер сказал Кедре:

— Политика похожа на организм. Пути — кровеносная система. Когда собираются слишком большие толпы, возникает опасность… гм… аневризма.

— Захария… — сказала Кедра.

Он взял ее за руку.

— Не знаю. Не знаю, моя дорогая. Что-нибудь придумаем. У нас еще 45 часов.

У вас 44 часа…

— Еще один нападающий самолет был сбит в 30 милях от колонии Плимут. Атомного взрыва не было. Самолет управлялся по радио движущейся в море установки.

Хейл посмотрел. — Бен Кроувелл сосал свою трубку.

— Вам хорошо говорить. Вы знаете ответы. Я нет.

— Время для настоящего беспокойства еще не пришло, — сказал Кроувелл. — Вы видите безвредные самолеты и не думаете о Подземном Человеке с корнями в 20 футов длиной, ждущем своего часа. — Он взглянул на ближайший экран. — Ведь я не вмешиваюсь.

— Да. И вы выглядели бы долее возбужденным при угрозе атомной войны. Даже вольные компании поставили атомное оружие вне закона.

— У вас 43 часа, — послышалось с экрана.

— У вас 24 часа.

— У вас 20 часов.

— У вас 16 часов.

— Говорит Сэм Рид. Мы нашли негодяев!

На экранах появилось передаваемое сверху изображение джунглей, зеленых, роскошных, кишащих жизнью. Не больше. И тут началась бомбардировка. Кислота, огонь, лучи — вся ярость человечества столкнулась с яростью Венеры.

Зеленые джунгли почернели. Они корчились в мучениях. Они выбрасывали огромные нити кричащих лиан. Тучи летающих существ устремились в стороны от центра ужасной гибели. Промчался башнеподобный ящер, раскрыв красную пасть. Сквозь гул огня слышались высокие пронзительные крики зверей.

— Прекратите нападение! Мы уничтожим башни! Мы не колеблемся…

На месте джунглей теперь была черная, обожженная, парящая земля.

Почва крошилась. Она текла, как лава. Начало образовываться горячее белое озеро. Сверху обрушились фугасные бомбы, разбивая скалы, разбрызгивая озеро сверкающей радугой. И из опухших парящих глубин что-то начало подниматься. Показалась какая-то серая полукруглая поверхность.

На экранах появилось лицо Сэма.

— Вы видите тайную штаб-квартиру мятежников, — сказал он. Сейчас вы увидите, как она будет разрушена.

Голос прокричал:

— Мы уничтожим башни! Остановите нападение…

Серый купол угрюмо возвышался в горячем белом озере.

Упала черная бомба. Серый купол был крепок. Упала еще одна бомба.

И еще.

Еще не опал гриб первого взрыва, как раздался второй. И следующий. Никаких перерывов, никаких остановок в ужасной последовательности бомбардировки. Громовые удары. Четыре, пять, шесть…

Сэм обрушил 48 бомб, по одной за каждый час, которые ему дало самозваное правительство Венеры.

На экране виден был дым. Когда он рассеялся, все увидели развалины. Подземный Человек был вырван с корнем.

И двадцать подводных лодок выпустили специальные торпеды в империумные купола, защищающие башни.

Шесть часов спустя Захария Харкер обратился к башням.

— Мятежники уничтожены Сэмом Ридом. Но у них был флот самоубийц. Умирая, они решили отомстить. Империумный купол над башней Делавер заражен радиоактивностью. И все остальные купола над башнями. Минутку…. - он исчез, через несколько секунд появился снова.

— Мне передали новое сообщение, только что полученное. Не все мятежники уничтожены. Очевидно, некоторые выжили. В настоящий момент они безвредны, но будут представлять собой постоянную угрозу, пока не будет искоренена вся их организация. Полностью. Тем временем их месть действует. Через неделю уровень радиации станет смертельным, а башни необитаемыми.

Не впадайте в панику. Активированный империум не достигнет критической массы. Но остановить атомную реакцию невозможно, и через неделю башни превратятся в смертельную западню. Возможно только одно решение. Для строительства новых куполов на морском дне нет времени пока. Но это можно сделать на поверхности. Сэм Рид предлагает свой план.

Появилось лицо Сэма Рида.

Он почти небрежно сказал:

— Мы сделали, что могли, но последние слова остались за негодяями. Что ж, вам всем придется покинуть башни… или умереть. Я уже говорил, что мы планировали расширение колонии. В процессе подготовки мы расчистили большие территории и завезли туда оборудование. Дно ваше. Расчищенная земля и все оборудование к вашим услугам. В час опасности мы должны действовать вместе: мы одна раса.

В течение недели вы сможете увезти все необходимое. Жизнь будет нелегкая, но это будет жизнь. Мы, в колонии Плимут, готовы помочь вам, пока вы не окрепнете. Желаю удачи.

Кто-то другой появился на экране. Сэм и Захария начали разговор по направленному лучу.

— Вы сможете эвакуировать башни за неделю?

— Придется.

— Хорошо. Будем работать вместе — по крайней мере пока. Кедра предложила это, но я отказался. Теперь я сам предлагаю. Мы пошлем специальных людей, чтобы помочь вам в отборе необходимого оборудования. Первая проблема, с которой вы столкнетесь на расчищенных землях, медицинская. Мы подготовили специальные санитарные отряды. Вы не приспособлены к жизни на поверхности, но нужно сохранить здоровье. Не очень рассчитывайте на империумные купола. Мы не полностью уничтожили мятежников, и то, что они сделали один раз, они смогут повторить. Под куполами вы уязвимы. Если выжившие снова организуются…

— Жизнь на поверхности будет трудна для стариков и больных.

— Тем больше работы выпадает на долю здоровых. Но есть много такой работы, которая не требует физической силы. Отдайте ее старикам и хилым. Тем самым вы освободите сильных для более важных заданий. Придется много расчищать и строить.

— Наши специалисты оценивают период полураспада тория в 120 лет. Через 120 лет мы сможем вернуться в башни.

— Но до тех пор нужно еще дожить. И не забудьте о выживших. Они смогут реактивировать купола башен, если мы их не схватим. 12 лет долгий срок.

— Да, — задумчиво сказал Захария, глядя на лицо своего внука. — Да, я думаю, срок будет очень долгий.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

И Господь сказал… Идите в землю, которую дал я Аврааму… в землю, текущую млеком и медом… И сыны Израиля прошли по дну моря, как по сухой земле, и вода стеной стояла справа и слева от них.

Исход

Семьсот лет назад происходил последний исход человеческой расы. Сегодня он начинался вновь. Перемещение огромных масс было слишком сложным, чтобы им мог руководить один мозг, и впоследствии, оглядываясь назад, люди могли вспомнить лишь сплошное смятение, истерию, близкую к панике, слепой протест против судьбы и в то же время сосредоточенное движение, подчиненное общему замыслу. Люди башен научились послушанию. Теперь они делали то, что им приказывали, неохотно, испуганно, но повиновались приказам тех, кто говорил достаточно властно.

Никто не поверил бы, что подобный грандиозный исход возможен в отведенное краткое время. Никто, оглядываясь назад, не мог понять, как же все получилось. Но получилось.

Кедра в последний раз осмотрела свою прекрасную спокойную комнату. Взгляд ее был долгим и спокойным, как сама комната.

— Мы не вернемся, — сказала она. Захария, ожидавший ее у входа, терпеливо спросил: — Почему?

— Вы знаете, что мы не вернемся. И это хорошо. Я ненавижу Сэма Рида. Он всегда заставляет меня глядеть в лицо неприятной правде. И делает это не ради человеческой расы. А потому, что сочинил монументальную ложь и теперь должен поддерживать ее.

— Интересно, сможем ли мы доказать, что он лжет.

Кедра пожала плечами.

— Сейчас это уже не имеет значения. Мы знаем методы Сэма. В отчаянном положении он принимает отчаянные меры. Он быстро усваивает уроки. Не думаю, чтобы мы смогли доказать что-нибудь.

— Вы готовы, моя дорогая? Лифт ждет.

— Да. — Она вздохнула, поворачиваясь к двери. — Я не чувствую, что отправляюсь на смерть. Я отстою свое существование. Жизнь будет некомфортабельной и, может быть, опасной, хотя опасность меня не пугает. Но — Захария, как ужасно, когда тебя принуждают к чему-то!

Он засмеялся.

— Я чувствую то же самое. Вероятно, первые беспозвоночные, выползшие из доисторических морей, чувствовали то же самое. Человечество снова выходит из моря на сушу, но даже Сэм Рид не может заставить нас полюбить этот переход.

— Он пожалеет. — Она заколола плащ у горла и пересекла комнату, ступая по мягко пружинящему полу, по которому, вероятно, никогда не пройдет больше, разве что из любопытства лет через сто. — Каким чуждым все здесь будет тогда, — подумала она. — темным и затхлым, наверно, после свежего воздуха. Я еще буду удивляться, как могла выносить все это. О, я хотела бы, чтобы Сэм Рид никогда не появлялся на свет!

Захария открыл перед ней дверь.

— Наши планы продолжатся на поверхности, — сказал он. — Я слежу за вашей… бомбой замедленного действия. Родители и ребенок в безопасности и заняты интересной работой.

— Хотела бы я, чтобы это был мальчик, — заявила Кедра. — Впрочем, так оружие, может быть, еще лучше. И это, разумеется, не единственное наше оружие. Сэм должен быть остановлен. Мы это сделаем. На нашей стороне время.

Захария, глядя не ее лицо, ничего не сказал.

— Я знал, что вы что-то задумали, когда позволили этим мятежникам уйти, — сказал Хейл. — Не в вашем характере отпускать кого-нибудь просто так, если вы можете его использовать.

Сэм взглянул на него из-под сдвинутых бровей.

— Вы хотели колонизировать поверхность, — сказал он непримиримо. Теперь она колонизирована.

— Подводные лодки без экипажей, самолеты с автопилотом, управление на расстоянии — и вся это задолго заготовленное, — сказал Хейл и покачал головой. — Ну что ж, вы это сделали. Никто в мире не смог бы, а вы сделали.

— Через двенадцать лет, — спокойно ответил Сэм, — они хорошо акклиматизируются. Еще через двенадцать им здесь уже так понравится, что невозможно будет их выгнать. Помните, вы однажды говорили мне, что делает людей пионерами? Толчок плюс притяжение. Плохие условия дома или Грааль. Грааля оказалось недостаточно. Что ж… — он пожал плечами.

Хейл с минуту смотрел на Сэма своим пристальным взглядом, который уже так много видел на Венере. Наконец он заговорил.

— Помните, что случилось с Моисеем, Сэм? — спросил он негромко и, как классический прототип, не дожидаясь ответа, повернулся и вышел.

Раса отпускала корни и росла. Вначале медленно, неохотно, но с все увеличивающейся скоростью. А внизу, в покинутых башнях, в первые дни после ухода тысяч, в странной новой тишине еще теплилась жизнь.

Были такие, кто предпочел остаться. Старики, проведшие здесь всю жизнь и не захотевшие смотреть на поверхность, больные, предпочитающие медленную смерть со всеми удобствами, предоставленными им. Некоторые наркоманы. Молча в мертвой тишине проходили они по пустым улицам. Никогда еще со времен начала колонизации Венеры человечеством не знали купола такой тишины. Слышно было, как медленно вздыхают на поворотах Пути. Слышны были смутные звуки подводной жизни, передававшиеся через купол. Изредка шаги случайного одинокого прохожего.

Но постепенно все звуки, кроме доходивших из морей, прекратились.

Толстые стены дрожали от грома бомбардировки. Перо в руках Сэма вздрогнуло. Стол качнулся, ритмично качнулись и кресло, в котором он сидел, и сам пол. Сэм, не сознавая этого, нахмурился. Шел третий день бомбардировки, и он старался отключиться от всех внешних раздражителей.

Молодая женщина в строгом коричневом костюме наклонилась вперед, глядя, как он пишет. От этого движения ее черные волосы короткими прямыми прядями упали на обе стороны лица. Она взяла лист, как только перо кончило писать, и пошла с ним по дрожащему полу к своему собственному столу. На нем стоял телевизор, и она произнесла в передатчик несколько слов ясным чистым голосом. На множестве экранов, разбросанных по всему осажденному форту, в ее загорелое лицо с напряженным вниманием всматривались подчиненные Сэма, получая его очередное распоряжение. Со множества экранов смотрели ее внимательные голубые глаза, а бархатный голос отдавал неуместно строгие приказы.

— Хорошо, — устало сказал Сэм, когда она кончила. — Хорошо, Сигна, пошлите теперь ко мне Захарию.

Она встала, двигаясь с совершенной грацией, и быстро пошла к двери. Дверь открывалась не в соседнюю комнату, а в небольшое контрольное помещение, заливавшееся лучами, которые должны были обнаружить у входящего оружие. Сэм не хотел никаких неожиданностей. Впрочем, сейчас это, по-видимому, не имело особого значения. Снова взревела бомбардировка, и впервые через одну стену прошла длинная извилистая щель. Контрольные устройства не нужны, когда сами стены начинают падать. Впрочем, пока они еще послужат.

По сигналу Сигны появились два охранника и остановились вместе с пленником, подвергаясь действию проверочных лучей. За ними вошли еще два охранника.

У Захарии была разбита губа, на щеке виднелся темный кровоподтек, однако, несмотря на наручники, выглядел он очень спокойным и уверенным. Если не считать загара, он совсем не изменился. По-прежнему он был главой клана Харкеров, а Харкеры — по-прежнему самой влиятельной семьей на Венере. Но если удачный ход Сэма, захватившего предводителя атакующих сил, и значил что-то, Захария никак этого не показывал.

Двадцать лет — не очень долгий срок.

Башни по-прежнему были необитаемыми. Приспособление к жизни на поверхности происходило постепенно, но теперь оно было завершено. Сигнал завершения прозвучал в тот день, когда приборы впервые показали, что в атмосфере Венеры достигнут экологический баланс, существовавший некогда на Земле. Это сделали дикая яблоня и другие земные растения с высоким выходом кислорода. Отныне континенты можно было предоставить самим себе. Растения изменили атмосферу. Атмосфера, богатая двуокисью углерода, в которой расцветала венерианская флора, больше не была нужна. То, что нормально для земных растений, ядовито для венерианских, которые часто не были ни растениями, ни животными, а смертоносным симбиозом тех и других. Именно этого сдвига ждали колонии.

После него началась война.

— Захария, — усталым голосом сказал Сэм, — я хочу, чтобы вы отозвали своих людей.

Захария не без симпатии взглянул на него, стараясь, как он часто это делал, найти его сходство с Харкерами, чья кровь текла в них обоих.

— Почему я должен это сделать, Сэм? — спросил он.

— Ваше положение не подходит для споров. Я вас расстреляю, если до полудня атака не прекратится. Идите сюда, можете использовать мой передатчик.

— Нет, Сэм. Вам конец. Но этот раз вы не можете выиграть.

— Раньше я всегда выигрывал. Выиграю и на этот раз.

— Нет, — Захария и остановился, думая о том, сколько раз выигрывал Сэм — легко, презрительно, из-за своей неуязвимой защиты, тщательно сооруженной в годы мира. Когда окончательно лопнул блеф бессмертия, последовали отчаянные, трагически напрасные нападения на большие белые крепости, укрывавшие наиболее влиятельных людей Венеры.

— Мы не повстанцы, — спокойно сказал Захария. — Мы готовили это нападение с того самого дня, как вы вырвали у нас кориум угрозой применения глубинных бомб. Помните, Сэм? Вы не сделали ошибок в стратегии, но вам следовало проверить, какое оборудование мы увозим с собой из башен. Сейчас мы его используем. — Он взглянул на щели, рассекавшие стены. — На этот раз мы до вас добрались, Сэм. Вы долго готовились к обороне, но мы к нападению — гораздо дольше.

— Вы кое-что забыли. — Голова Сэма болела от непрерывной вибрации. Она затрудняла разговор. — Вы забыли о себе. Вы ведь предпочтете прекратить нападение, чем быть расстрелянным, не так ли?

— Вам этого не понять.

Сэм нетерпеливо покачал головой.

— Вы бы напали на меня двадцать лет назад, если бы были так сильны. Вам не удастся одурачить меня, Харкер.

— Мы нуждались в вас — тогда. Вы жили по молчаливому согласию, Сэм. Теперь оно кончилось. Бомбардировка — это не только пушки. Это… давление человеческих эмоций, которые вы так долго угнетали. Вы хотели бы по своему выбору остановить прогресс, Сэм, но не сможете. Ни вы, ни кто-либо другой. Двадцать лет возрастало это давление. Вы конченый человек, Сэм.

Сэм гневно ударил кулаком по дрожащему столу.

— Заткнитесь! — сказал он. — Я болен от разговоров. Даю вам 60 секунд на принятие решения, Харкер. После этого — вы конченый человек.

Но, говоря это, он ощущал в мозгу какую-то легкую неуверенность, источник которой не мог определить. Подсознательно он знал ответ. Слишком уж легко удалось захватить Захарию. Сознание Сэма еще не оценило этого обстоятельства; возможно, этому мешало его тщеславие. Но он знал, что что-то в этом деле не так.

Он нервно осмотрел комнату, глаза его на мгновение, как и тысячу раз до этого, остановились на голубоглазой девушке за столом в противоположном углу. Она внимательно следила за всем происходящим, стараясь ничего не упустить. Он знал, что может доверять ей. Эта уверенность согревала сердце. Слишком уж истощающие психологические и неврологические тесты пришлось ей пройти. Эти тесты отсеяли всех претендентов, кроме полудюжины. А уже из их числа была избрана Сигна.

Когда она впервые появилась в форте как секретарь, ей было 18 лет. Родилась она в башне, но выросла на поверхности. Все вновь поступавшие, разумеется, тщательно проверялись. Всех их подвергали внушению со стороны лучших психологов Сэма. Но Сигна росла быстрее остальных. Через год она была помощником секретаря в административном управлении. Еще через шесть месяцев она стала секретарем с собственным кабинетом. И вот однажды Сэм, подбирая свой личный персонал, обнаружил среди прошедших самый строгий отбор женское имя. При первой же встрече он выбрал именно ее.

Теперь ей двадцать пять лет. Она не была наложницей Сэма, хотя мало кто в форте поверил бы в это. Периодически она проходила под наркозом очередные испытания, которые свидетельствовали, что ее эмоциональные реакции не меняются. Ей полностью можно доверять, и Сэм знал, что без нее он не сделал бы и половины работы.

Он видел, что ее что-то беспокоит. Он знал ее лицо так хорошо, что замечал на нем малейшую тень. Когда она смотрела на Захарию, на лбу ее пролегала складка, а лицо приобретало слегка неуверенное выражение.

Сэм взглянул на часы.

— Сорок секунд, — сказал он и оттолкнул кресло. Все находившиеся в комнате следили за ним, когда он подошел к дальней стене, в которой все расширялась длинная щель, и нашел кнопку в шестифутовой раме. Шторки большого экрана, заполнявшего раму, начали медленно раздвигаться. Из-за шторок послышалось слабое успокоительное гудение. Сэм потянулся к крышке ящичка, установленного в стене рядом с экраном, но его остановило гудение телевизора Сигны.

— Это вас, Сэм, — сказала она. — Хейл.

Он снова нашел кнопку, закрыв экран, и быстро пошел через комнату. Коричневое лишенное возраста лицо вольного товарища посмотрело на него с наклонившегося телевизора.

— Вы одни, Сэм?

— Нет. Подождите, я переключусь на наушники.

Лицо на экране нетерпеливо дернулось. Затем по сигналу Сэма оно исчезло, а в ушах зазвучал голос Хейла, больше никому не слышимый.

— Прорыв, — резко сказал Хейл.

— Большой?

— Очень. Вибрация. Я говорил вам, что пластик слишком жесток. Это в нижнем дворе. Они уже захватили несколько наших орудий и поворачивают их. Верхний двор будет захвачен через пять минут. Сэм, я думаю, где-то предатель. Они даже не должны были знать, как действуют эти игольчатые пушки. Но они знают.

Сэм молчал, быстро перебирая в мозгу возможности. Хейл так же подозрителен, как и все остальные. Уже давно Сэм не доверял вольному товарищу. Но он постоянно упоминал имя Хейла рядом со своим. Хейл получал выгоду благодаря методам Сэма. И Сэм делал так, чтобы об этом знала вся Венера. Он позаботился о том, чтобы участие Хейла во всех его делах, начиная с блефа с бессмертием, было хорошо известно. Сэм был уверен, что Хейл будет его поддерживать, хотя бы для того, чтобы спастись самому.

— У меня здесь Захария, — сказал он в передатчик. — Приходите. — Он снял наушники и сказал пленнику: — Ваша минута кончилась.

Захария как будто колебался. Потом сказал:

— Я буду говорить с вами, Сэм, но при одном условии. Наедине. Никого не должно быть.

Сэм открыл ящик стола, достал плоский пистолет и положил на дрожащий стол.

— Вы будете говорить сейчас, Захария Харкер, или я застрелю вас. — Он поднял пистолет и прицелился в лицо бессмертного.

Тишина. Затем издалека, приглушенный стенами, донесся несомненный пронзительный вопль снаряда игольной пушки. Удар, гром, долгий треск. Щель за спиной Сэма расширилась.

Захария сказал:

— Лучше позвольте мне поговорить с вами, Сэм. Но если хотите стрелять, стреляйте. Я ничего не скажу, пока мы не останемся одни.

Колебание Сэма было недолгим. Он знал теперь, что потрясен больше, чем подозревал, иначе он никогда не поддался бы на блеф. Но вот он медленно опустил пистолет и кивнул.

Сигна встала.

— Вы свободны, — сказал она охранникам. Те повернулись и вышли. Сигна вопросительно взглянула на Сэма. — Мне тоже уйти?

— Нет, — твердо ответил Сэм.

— Сэм, я… лучше пойду. — Голос ее звучал несколько неуверенно. Но тут заговорил Захария.

— Останьтесь, пожалуйста, — сказал он. Она бросила на него еще один неуверенный взгляд.

Сэм следил за ними, опираясь руками о стол, и ощущал непрерывное дрожание от бомбардировки. Время от времени раздирали воздух вопли игольных пушек. Ему не хотелось думать, что происходит сейчас в верхнем дворе.

— Хорошо, — сказал он. — Так что же, Харкер? Говорите быстрее, я тороплюсь.

Захария, руки которого по-прежнему были в наручниках, пересек комнату и посмотрел в окно на отдаленное море.

— Идите сюда, — сказал он. — Я вам покажу.

Сэм нетерпеливо пошел по дрожащему полу.

— Что? Что покажете? — Он остановился рядом с бессмертным, но на безопасном расстоянии — осторожность стала его второй натурой — и посмотрел в окно. — Я ничего не вижу.

Захария просвистел начальные такты «Лиллибулеро».

Комната взорвалась громом.

Сэм, чувствуя головокружение, задыхаясь, широко раскрывая рот, не мог понять, что происходит. Игольный луч, подумал он. Но тогда вся комната должна была расколоться; между тем только он, прислонясь плечом к стене, ошеломленно тряс головой, с трудом дыша.

Он поднял голову. Захария по-прежнему стоял у окна, глядя на него со сдержанной жалостью. Комната не изменилась. Что-то произошло с плечом Сэма.

В него пришелся удар. Теперь он вспомнил. Протянув руку к онемевшему участку, он недоуменно взглянул на ладонь. Она была красной. Что-то текло по его груди. Склонив голову, он увидел кровь. Пуля попала в район ключицы.

Мягкий чистый голос Сигны:

— Сэм… Сэм!

— Все… в порядке. — Он успокаивал ее, не поднимая головы. Потом увидел ее. Она стояла у стола и держала плоский пистолет обоими трясущимися руками. Большими испуганными глазами смотрела она на него, напряженно сжав рот. Взгляд ее перешел от Сэма к Захарии, потом обратно; выражение ее глаз было близко к безумию.

— Я… я это сделала, Сэм, — сказала она хриплым шепотом. — Не знаю почему — должна быть причина. Я не понимаю…

Захария прервал ее мягким голосом:

— Этого недостаточно, Сигна. Вы знаете, что нужно попытаться снова. Быстро, прежде чем он остановит вас.

— Я знаю… я знаю. — Голос ее прерывался. Обычно она стреляла очень хорошо и быстро, но тут она поднимала пистолет обеими руками, как школьница. Сэм видел, как ее палец тронул курок.

Он не стал ждать. Опустив руку, он сквозь ткань костюма нащупал в кармане игольный пистолет и выстрелил.

Он не промахнулся.

Еще какое-то бесконечное мгновение ее широко раскрытые голубые глаза удивленно смотрели на него. Сэм едва слышал стук упавшего пистолета. Он смотрел ей в глаза и вспоминал другую девушку с голубыми глазами, которая когда-то давно бросила ему в лицо сонный порошок.

Он сказал: «Розата!», как будто впервые вспомнил ее имя, и повернулся к Захарии. Все тот же треугольник: Захария, Розата, Сэм Рид — 60 лет назад и сейчас. Разницы нет. Но на этот раз…

Пальцы его снова сомкнулись на игольном пистолете, прозвучал выстрел. Захария не двинулся. Но когда луч почти коснулся его груди, он как будто взорвался. Послышался гул высвобожденной энергии, вспыхнуло пламя, подобное миниатюрной новой звезде, и Захария, невредимый, улыбнулся в лицо Сэму.

То, что он сказал, не имело смысла. По-прежнему глядя на Сэма, он позвал:

— Хейл, теперь ваша очередь.

В его словах был вызов. У Сэма не было времени удивляться. Он сжал челюсти и, достав пистолет из сожженного кармана, направил его в лицо Захарии.

Здесь у бессмертного не может быть защиты.

Он не успел нажать на курок. Откуда-то сзади послышался знакомый усталый голос:

— Харкер, вы выиграли.

В глаза Сэму ослепительно сверкнула молния.

Он знал, что это такое. Они с Хейлом носили с собой мощные вспышки, наводящие дисциплину лучше любого оружия. Они не могли ослепить насовсем, но очень долго человек не мог видеть.

В неожиданной тьме, поглотившей комнату, он услышал голос Захарии:

— Спасибо, Хейл. Я был уверен в вас, но все же… Смерть была совсем близко.

Вольный товарищ сказал:

— Простите, Сэм.

И это было последнее, что услышал Сэм в колонии Плимут.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

И Моисей ушел на равнины Моава… и Господь сказал ему:

— Вот земля… Ты увидишь ее своими глазами, но не уйдешь из нее…

И Моисей умер в земле Моав, и ни один человек не знает, где его могила.

Второзаконие

Полутьма, рев ветра. Светлое пятно, постепенно превратившееся в лицо… голова и туловище старика, проницательное морщинистое лицо. Сэм узнал его. За ним была голая металлическая стена; откуда-то пробивался тусклый свет.

Сэм попытался сесть, не смог, попытался снова. Он не мог двигаться. Паника охватила его. Старик улыбнулся.

— Полегче, сынок. Так должно быть. — Говоря, он набивал в трубку табак. Поднес огонь, затянулся, выпустил дым. Его взгляд сосредоточился на Сэме.

— Я кое-что расскажу вам, сынок, — сказал он. — Как раз вовремя. Сейчас вы вполне здоровы, пробыли здесь несколько недель, лечились, отдохнули. Никто, кроме меня, не знает.

Где? Сэм попытался повернуть голову, чтобы рассмотреть источник света, форму комнаты. Не смог.

— Я уже давно подготовил это убежище, — продолжал Кроувелл, попыхивая. — Решил, что может понадобиться для чего-нибудь вроде этого. Оно под моим картофельным полем. Я уже много лет выращиваю здесь картошку. Вообще я уже лет 500 выращиваю картошку. Да, я бессмертный. Не похоже, а? Я родился на Земле.

Он выпустил облако голубого дыма.

— На Земле было много хорошего. Но даже тогда я видел, что приближается. Я видел вас, Сэм Рид. О, на ваше имя и не ваше лицо, но я знал, что вы будете. Человек, подобный вам, всегда появляется в нужное время. Я могу предсказывать будущее, Сэм. У меня есть такая способность. Но я не могу вмешиваться, иначе я изменю будущее на что-либо непредсказуемое… да, о чем это я?

Сэм делал яростные усилия, пытаясь пошевелить пальцем. Цветные пятна плясали у него перед глазами. Он едва слышал бормотание старика.

— Легче, легче, — спокойно сказал Кроувелл. — Постарайтесь выслушать. Я Логист, Сэм. Помните Замок Истины? Вы вначале не поверили оракулу, не правда ли? А я был прав. Я был этой машиной, и я не делаю ошибок.

Вы были в Замке в течение 40 лет, Сэм. Но ничего не помните. Вы спали под воздействием сонного порошка.

Сонный порошок? Сознание полностью вернулось к Сэму, он слушал напряженно. Неужели это ответ на вопрос, который он так долго искал? Кроувелл, его неизвестный хранитель? Но почему… почему…

— Захария хотел убить вас. Я видел это. Я видел, что ему это удастся, если я не вмешаюсь. Поэтому я вмешался — и это значительно спутало карты. После этого я уже не смог точно предсказывать будущее, пока линия событий не выровняется. Поэтому я ждал сорок лет. Поэтому я разбудил вас в переулке, без денег, ничего не знающего. Чтобы выровнять ход событий.

У вас были свои затруднения, чтобы снова вырваться на поверхность, но когда вам это удалось, все снова пошло правильно. Я смог видеть будущее. Сэма это не интересовало. Если бы, только он мог нарушить паралич. Он должен… должен… Всегда раньше у него находились глубинные источники силы, которыми не обладал ни один человек. И сейчас у него должно получиться.

Но не получилось.

— Вы не Сэм Рид, — говорил Логист. — Помните Блейза Харкера? У него был сын. Блейз уже начал тогда сходить с ума, иначе он никогда не возненавидел бы ребенка настолько, чтобы так поступить с ним. Вы знаете, что он сделал? Вы выросли похожим на короткоживущего, но ваше настоящее имя не Рид.

Блейз Харкер. Блейз Харкер, с искаженным лицом, бьющийся в смирительной рубашке…

Блейз Харкер!

Харкер!

— Сэм — Харкер!

— Я не мог сказать вам раньше, — говорил Кроувелл. — Это изменило бы будущее, а этого я не хотел. До сих пор мы нуждались в вас, Сэм. Время от времени должен появляться сильный парень, подобный вам, чтобы двинуть мир вперед. О, другие люди гораздо более подготовлены. Например, Роб Хейл. Но Хейл не смог бы. Он мог сделать лишь часть, но не все.

Вас ничто не остановило бы, сынок, ничто, если бы вы только захотели.

Если бы вы не родились, если бы Блейз не сделал то, что он сделал, люди все еще жили бы в башнях. И через несколько столетий или через тысячу лет человеческая раса вымерла бы. Я ясно видел это. Но теперь мы вышли на поверхность. Мы кончим колонизировать Венеру. А после этого мы колонизируем всю вселенную.

Только вы могли сделать это, Сэм. Мы очень вам обязаны. Вы великий человек. Но ваши дни кончились. Вы действовали силой. Вы сами разрушительная сила. Вы могли лишь повторять то, что принесло вам успех, еще борьба, еще больше ярости. Мы больше не можем использовать вас, Сэм.

Ярость? Ослепительно белым пламенем горела она в Сэме, она была столь горяча, что даже путы его паралича чуть не подались. Казалось странным, что такой накал ярости не бросает его на Кроувелла. Выбраться наружу, уничтожить Хейла, уничтожить Харкеров…

Харкеры. Но он тоже Харкер.

Кроувелл сказал:

— Люди, подобные вам, исключительно редки, Сэм. В нужное время и в нужных обстоятельствах они спасение для человечества. Но это должно быть время уничтожения. В вас никогда не затухает ярость. Вы должны находиться наверху. Либо вы взберетесь туда, либо умрете.

Если у вас не будет врагов, вы начнете бороться с друзьями. До сих пор вашим врагом была Венера, и вы победили ее. С кем же вы будете сражаться сейчас?

— С людьми. — Теперь наступает долгое время мира.

Бессмертные берут руководство на себя. Они правят хорошо. Вы оставили им хороший фундамент. Но вам пора уйти.

Неожиданно Кроувелл захихикал.

— Вы думали, что обманывали, когда обещали людям бессмертие на поверхности Венеры? Это правда. Они получат бессмертие. Понимаете? Человечество умирало в башнях. Здесь, наверху, оно будет жить… не вечно, но все же долго, очень долго. Раса получит бессмертие, Сэм, и вы дали его человечеству.

Он снова затянулся, выпустил дым и сквозь него задумчиво посмотрел сверху вниз на Сэма.

— Я редко вмешиваюсь в ход вещей, — сказал он. — Только один раз я убил человека. Пришлось. Это так сильно изменило ход событий, что я не мог видеть будущее, но я достаточно ясно видел, что произойдет, если этот человек останется жить. Это было так плохо, что хуже и представить нельзя. Поэтому я и убил его.

Я снова вмешиваюсь, потому что знаю, каким будет будущее с вами. Снова я долго не смогу заглядывать вперед. Но потом ход событий выровняется, и я смогу смотреть.

На этот раз я не убиваю. Став старше, я многое узнал. К тому же вы бессмертный. Вы можете без вреда для себя спать долгое, долгое время. Вот это вам и придется делать, сынок, — спать.

Надеюсь, вы умрете во сне. Надеюсь мне не придется будить вас. Потому что если я сделаю это, значит дела снова плохи. Мы с вами долгожители. Мы проживем долго, а за это время может случиться многое.

Я кое-что вижу. Смутно — ведь очень далеко впереди. Но я вижу возможности. Джунгли могут вернуться. Могут появиться новые мутировавшие формы жизни — создания Венеры коварны. И мы ведь не останемся навсегда на Венере. Это только первая колония. Мы отправимся к другим планетам и звездам. Там тоже могут быть опасности, и скорее, чем думаете. Может, кто-то попытается колонизировать наш мир; так было всегда и так будет.

Может быть, нам еще понадобиться такой человек, как вы, Сэм.

Тогда я разбужу вас.

Мудрое коричневое лицо смотрело на Сэма сквозь облака дыма.

— Отныне, — сказал Кроувелл, — вы будете спать. Вы сделали свою работу. Спите спокойно, сынок, — и спокойной ночи.

Сэм лежал неподвижно. Свет потускнел. Он не был уверен, так ли это. Может, у него просто темнело в глазах.

Ему о многом нужно было подумать, а времени мало. Он бессмертный. Он должен жить…

Сэм Харкер, бессмертный. Харкер. Харкер.

В голове его звучала музыка карнавала в башне Делавер, он видел яркие ленты на движущихся Путях, вдыхал плывущие запахи, улыбался в лицо Кедры.

Какую-то секунду он отчаянно цеплялся за края обламывающегося утеса, а жизнь и сознание раскалывались на куски под его руками.

Тьма и тишина заполнили погребенную комнату. Подземный Человек, глубоко погрузив корни, наконец уснул.

ЭПИЛОГ

Сэм проснулся

1

Против добрых нравов (лат.).

2

Бог знает что (фр.).

3

Тропизмы — ростовые движения стеблей, корня или листьев растений, вызванные внешним раздражителем. Таксисы — двигательные реакции простейших животных, низших растений, отдельных клеток.

4

С отличием (лат.).

5

У. Шекспир, «Макбет». Перевод М. Лозинского.

6

Alter ego (лат) второе «я».

7

In toto (лат) — в целом; in partis (лат.) — здесь: в частных приложениях.

8

Имеется в виду Огден Нэш (1902–1971) знаменитый американский поэт-юморист.

9

Брынкуш (Бранкузи) Константин (1876–1957) — румынский скульптор, один из пионеров абстракционизма в европейской скульптуре. Здесь имеется в виду одна из работ его скульптурной серии, начатой в 1910 году.

10

Gui bono? (лат.) — Кому выгодно?

11

Ipso facto (лат.) — здесь: самим фактом.

12

Modus vivendi (лат.) — образ жизни.

13

Через тернии к звездам — лат.

Content

Каттнер Генри и др Планета — шахматная доска

Бесчисленные завтра

Планета — шахматная доска

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Мутант

ОДИН

СЫН НЕСУЩЕГО РАСХОДЫ

ДВА

ТРИ СЛЕПЫЕ МЫШИ

ТРИ

ЛЕВ И ЕДИНОРОГ

ЧЕТЫРЕ

НИЩИЕ В БАРХАТЕ

ПЯТЬ

ШАЛТАЙ-БОЛТАЙ

ШЕСТЬ

Ночная битва

Ярость

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

ЭПИЛОГ

1