Козинец Людмила

ДЕСАНТНИК

…Отвратительная была рожа у Великого Инквизитора, чего уж там греха таить. Впрочем, Ант смотрел в жуткие желтые глаза своего мучителя почти с нежностью. Наделал он-таки хлопот Санта Эрмандаде, если Великий занимается им самолично. Другое дело, что устраивать эти самые хлопоты было вовсе необязательно. Но очень хотелось.

Но, кажется, история приближается к финалу. И получил в результате Великий вульгарный кукиш. Так-то.

Великий еще раз внимательно и холодно оглядел истерзанного человека, который вроде уже и на ногах не держался. И не понравилась Великому дерзкая ухмылка незнакомца. Прикончить его — труда не составляет, но… Людей надо убивать, взяв их тайну. Тайна дороже человека, ее нельзя убить просто так.

Великий принял решение. Этого странного чужеземца следует освободить. Пусть идет на все четыре стороны. Но присмотрят за ним очень внимательно.

Великий Инквизитор улыбнулся преступнику. Преступник невинно воззрился на Великого и сплюнул кровью.

— Сын мой, мы убедились, что ты не таил злых помыслов против короля и бога…

«Сын» ухмыльнулся — Великий назвал короля первым.

— Но тебя оклеветали, посему ты здесь, где не надлежит быть честному христианину, где пребывают еретики и мятежники. Ты желаешь знать, кто вверг разум твой в неизвестность, а тело — в огонь страданий? Это справедливое желание. Смотри, вот эта тварь!

И стража швырнула на скользкие плиты пола ком тряпья и склеенных запекшейся кровью волос. Это была девушка, почти ребенок. Опираясь на дрожащие, подламывающиеся руки, она с трудом подняла голову. Напряглись, задрожали жилы на шее. Упорный взгляд черных глаз был непроницаем, как захлопнутая дверь. Искаженный рот, утыканный обломками зубов, шептал что-то, и это не было имя бога.

Видимо, боли она уже не чувствовала, есть предел всему.

Ант похолодел — вот чего он все время подсознательно боялся. Великий вкрадчиво сказал:

— Она донесла на тебя ложно. Убей ее, и ты выйдешь отсюда чистым перед богом и людьми. Растоптать гадину — благое дело.

— Я не могу убить женщину, — тихо, совсем тихо сказал Ант.

— Казнит ее палач, — удовлетворенно кивнул Великий. — Ты только скажешь высокому суду, что она оболгала тебя.

И Ант сорвался. Ослепленный гневом, он двинулся на Великого, с наслаждением сжимая кулаки. И уже не услышал, как в грудь с хрустом вошли наконечники копий…

…Оператор отключил симулятор и повернулся к старшему инструктору третьего курса. Тот задумчиво поглаживал подбородок.

— Ну, что ж… Он не вернулся. Ты поговоришь с ним или…

— Я поговорю. Но пусть он сначала выспится. Жаль. Мне этот парень казался перспективным. Но ведь он завалил уже третий зачет, дважды не смог вернуться. Делать нечего. Отчисляем.

Ант проснулся свежим и бодрым. Он бессознательно улыбался солнечным зайцам на потолке. Лежал и вспоминал всякие хорошие вещи: малиновый дельтаплан, танцевальный зал, ананасное мороженое и эту рыжую с первого курса. Какой у нее бэкхенд, и как она его вчера на корте раскатала… Как мальчишку.

А потом просочилась тревога. Что, что, что? Зачет… Завалил зачет. Что-то опять сделал не так. «Не так…» А как надо — никто не знает. Ох, сколько об этом говорено в Корпусе Десантников… И вообще — все эти игры на симуляторе прививают довольно-таки шкурную мысль: десантник обязан вернуться. Выжить любой ценой, выйти из любой ситуации и вернуться. Так что ему — надо было убить ту девчонку? Даже теперь, зная, что это была лишь модель ситуации, Ант понимал, что не смог бы этого сделать. А вчера, в условиях симулятора, — да для него и выбора не существовало. И кто эти тупиковые программы составляет? Его самого бы в симулятор…

Впрочем, Ант напрасно злился: программы составлял компьютер. А материал для них поставляла пестрая и кровавая история Земли. А есть ли смысл тренировать курсантов на земных ситуациях?

Ант задал этот вопрос инструктору. Тот посмотрел на него свысока:

— А ты можешь выдумать заведомо неземную ситуацию? Не спеши, осваивай пока что прошлое. Будут тебе и неземные, чуть погодя.

Нет, наверное, они правы. Какой смысл готовить десантников для того, чтобы они пачками ложились на далеких рубежах, проявляя личный героизм. Десантник — глаза и уши Земли — обязан вернуться. Любой ценой. И ничего подлого в этом нет. Это всего лишь вопрос профессионализма. Значит, должен существовать выход из самой тупиковой ситуации. Эта хитрая бестия компьютер спрятал какой-то шанс в программе. Какой?

Да что там, теперь поздно. Зачет завален безнадежно. И предыдущий тоже.

…Тогда огнедышащий дракон свалился невесть откуда на единственную тропу в ущелье. Надо признать, довольно страшненькая была зверюга. Через секунду от дракона остался радужный пар, а курсант получил нагоняй от инструктора:

— Ну, конечно, сразу палить обязательно! Мальчишки, пацаны, лапы чешутся! Пострелять охота… Игрушки вам тут?

Ант помирал со смеху и слабо оправдывался:

— Да, он же меня сожрать хотел!

Инструктор глядел на курсанта с презрением:

— Нужен ты ему, как вобле пятки. Ты что, не понимаешь — пищевая цепочка формируется веками. Ты для него — предмет неизвестный, а потому подозрительный. И есть тебя он ни за какие коврижки не будет. Он-то понимает, что имеет шанс притравиться насмерть. И еще неизвестно, кто из вас кого больше боится. Тебе-то что, плюнул бы он в тебя разик огнем — и все дела, ты ж в скафандре!

Ант вынужден был признать:

— Не сообразил.

— То-то и есть, что не сообразил. А эти вещи и соображать не надо — реакция должна быть на уровне рефлекса. Понимаешь, тебе и в голову не должно приходить стрелять. Усек? Ну, что ты головой киваешь? Все равно ведь пальбу будешь устраивать — почти все устраивают. К четвертому курсу, будем надеяться, пройдет. Накормишь свой охотничий инстинкт досыта. Что и требовалось доказать.

Анту стало немного стыдно. И еще было жалко дракона. И правда, чего он по бедной зверюге шарахнул? Испугался.

И на копья грудью он поперся от страха. Точнее, от непереносимой мысли, что вот сейчас при нем и из-за него растерзают и так полуживую девчонку. Он не мог этого видеть. Лучше уж ничего не видеть. И еще от ненависти. От ненависти к Санта Эрмандаде и лично Великому Инквизитору. Анта и сейчас передернуло от отвращения.

Но что же нужно было сделать? Старая дилемма: чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

Собственно, для этого и существуют все эти тренировки и зачеты в симуляторе, чтобы курсант набирал запас готовых решений, найденных раз и навсегда. Чтобы каждая удача ложилась в актив до востребования вдруг понадобится. Чтобы отрабатывать стереотипы выживания, которые когда-нибудь здорово пригодятся.

И вдруг Ант почувствовал, что страшно устал. Что ему не нравятся тренировки, которые запросто можно обозвать провокацией. Что ему вообще представляется сомнительной вся система тренировок.

Надо сделать так, чтобы десантник вообще не думал о возвращении. Чтобы заведомо знал, что вернется. Тогда будет работать спокойнее и эффективнее. А то мыслишка «выжить, выжить» весьма ощутимо парализует волю к действию.

Нет, тут что-то не вяжется. А кстати, почему курсантов посылают в симулятор под гипноблокадой? Зачем обязательно нужно полное ощущение реальности происходящего?

Ант зашагал по комнате, соображая, помогло бы ему сознание того, что все это игра, из которой он выйдет цел и невредим, или помешало бы. И рассмеялся с облегчением — конечно, помешало бы! Значит, все-таки десантник обязан заботиться о собственной шкуре, как о средстве донести информацию до Земли. Но ведь информацию можно просто передать… При этой мысли Анту стало немного жутко. Тоже еще, камикадзе нашелся. И вообще, чего он мучается? Не такие умы учреждали Корпус и его учебную программу. И не один день думали. Ясно: десантник должен сработать четко, по возможности оставшись в чужом мире невидимкой, и обязан вернуться. Но… лично он провалил уже два зачета. И что теперь?

Это выяснилось через час в тихой и неприятной беседе со старшим инструктором курса. Анту порекомендовали приискать себе занятие по основной специальности. Ант особенно и не возражал. Он сказал только:

— И все-таки что-то здесь неправильно. Эта мысль «выжить» подавляет, понимаете? Скажите, ведь ломались на этой мысли?

— Бывало. Ломались.

— Так что же, трусов воспитываете? Вы же не будете отрицать, что бывают ситуации, когда нужно просто умереть. Когда сделать уже ничего нельзя и остается лишь достойно умереть. Ничего страшного я в этой мысли не вижу.

— И очень жаль. Согласен, может быть, мы перегибаем палку. Но это только для того, чтобы ее выпрямить. Мне герои не нужны. Мне работать надо. Я должен быть уверен в своих людях. Железно уверен. Я должен посылать вас в пекло и знать: сработаете, вернетесь. И поскольку от меня это зависит, я на выстрел не подпущу к космосу людей с мечтами о героической гибели. Ясно?

— Да нет у меня такой мечты. Я тоже жить хочу.

— Не умеешь ты жить. И мы научить не сумели. Так что…

— Да понятно. Но мне это все не нравится. Я пока не могу объяснить. Мне кажется, что вы в принципе неверно готовите десантников.

— Даже так?

— Даже. И я докажу. Только мне надо подумать.

— Думай. Будем весьма благодарны, если додумаешься. Ты же знаешь, у нас существует и экспериментальная группа. Я ведь не настаиваю категорически, что мы тут боги и все делаем правильно. Делаем, что можем. Так сложилось на практике. Теория отстает. Но пока что я на своих десантников не обижался.

— И что же — все возвращались?

— Не все…

— А вы их из Корпуса отчисляли — посмертно…

— Знаешь что? Иди-ка ты… думать.

— Есть…

Вот так и расстался Ант с Корпусом Десантников. Не он первый, не он последний. Только Ант решил додуматься.

В Корпусе о нем скоро забыли. Да и помнить было особенно нечего. Иногда, впрочем, приползали далекие усталые слухи, которые издыхали на пороге Корпуса. Десантники слухи презирали.

Прошло несколько лет.

И однажды утром Ант вернулся. Ему пришлось довольно долго объяснять, что он именно Ант; знавшие его ранее с трудом соглашались опознать в сухощавом, седом и дочерна загорелом мужчине бывшего своего курсанта. А перемены в этом человеке поражали. И, в первую очередь, его инструктор отметил полное отсутствие мимики, почти машинную точность и завершенность каждого движения.

Ант очень коротко рассказал о себе. Биолог. Работает в лаборатории, занимается проблемами выживаемости и адаптации. Последние годы провел в горах — отсюда и необычный загар. Жизнью доволен. А потом возникла неловкая пауза. Инструктор попытался ее замять с помощью испытанного средства — чашки кофе, но Ант жестом отказался и неожиданно попросил:

— Пустите в симулятор.

Офицеры переглянулись. В конце концов они ничем не рисковали все-таки десантная подготовка у парня была. Да и просил он как-то необычно — твердо, вызывающе. Инструктор припомнил угрозу Анта додуматься, посмотрел на него внимательно и пригласил дежурного медиколога. Через пять минут карточка врачебного допуска легла на стол оператора.

…Человек вырвался из фашистского концлагеря, спрятавшись среди трупов и притворившись мертвым. Стеклянно неподвижны были его глаза, почти не билось сердце, закоченело в неподвижности тело. Трупы замученных, истерзанных, умерших от голода, болезней, безнадежности людей швыряли, как бревна, на скрипучие дроги. Швыряли равнодушно, даже не обшарив напоследок, даже не замечая, что среди мертвых вчерашний напарник по зондеркоманде. И так же равнодушно стояла маленькая лошадка. Ее тело, длинные ресницы, гривка все гуще покрывались курчавым инеем. Лошадка дремала. Наконец, повинуясь шлепку вожжей, она пошла, кажется, даже не проснувшись. Не в первый раз, и не в десятый старик возчик из цивильных сопровождал скорбный страшный груз. Недалека была дорога — от лагерных бараков до ненасытных рвов, куда сваливали трупы. И возчик брел знакомым путем, часто оглядываясь на дроги, шепча молитву, комкая в руках шапку. У ворот лагеря его неожиданно задержали. Худой охранник, с зеленоватым, забрызганным веснушками лицом, несколько секунд рассматривал старика, лошадку, дроги. Потом, ни слова не говоря, закинул за спину автомат, нехотя поднял с земли лом и побрел к дрогам. Скользнул взглядом по изломанным смертью и морозом телам, лениво размахнулся ломом… Ткнул наугад несколько тел, неправдоподобно легко пробивая грудные клетки. На третьем ударе лом прошел сквозь сердце Анта…

Инструктор и оператор разом перевели дыхание и переглянулись. Оператор пожал плечами и потянулся отключить симулятор. Но его руку придержал медиколог. Индикаторы не фиксировали смерти Анта. Зеленый глазок пульсировал, отмечая дыхание — медленно, но ритмично сигналил: «Жив! Жив!».

Напряженно приникли к экранам контроля трое — инструктор, оператор, медиколог. У медиколога мелко тряслись пальцы.

…Трупы свалили в ров, у которого мерзла и кляла собачью службу редкая охрана. Колючий снежок сеялся, припорашивая тела — их нельзя было закопать: земля застыла до железного звона. По весне, по оттепели засыплют их известью, и бульдозер прикроет нечеловеческие деяния людей. А пока и в смерти нет приюта и покоя мученикам.

Ночью Ант вздохнул глубже. Еще… и еще раз. Он отладил дыхание, переждал становление работы сердца, в котором уже затянулась пробитая ломом дыра. Кровь быстрее заструилась в сосудах, согревая и оживляя тело. Восстанавливались порванные безжалостным железом ткани, разбитые кости грудной клетки. Одновременно Ант перестроил зрение на ночное видение. И наконец он выполз из-под трупов, на мгновение замер на бруствере рва. Тихо… И Ант исчез, прикрытый мутной муторной метелью.

…Медиколог пил воду. Четвертый стакан. Оператор подозрительно разглядывал симулятор. Инструктор припоминал (и безуспешно) подробности своего разговора с Антом при отчислении. Ант принял душ и пришел на пульт. Сел, весело и ехидно осмотрел присутствующих и сказал:

— Все понятно? Или еще продемонстрировать?

Медиколог заломил руки. Он был впечатлительным человеком.

Инструктор сдержанно ответил:

— Ну, пока что не очень понятно. Что за фокусы, парень?

Оператор вставил недружелюбным тоном:

— Только вразумительно и без театральных эффектов.

— Ну, какие уж тут эффекты… Короче, перед вами — идеальный десантник. То есть… Убить меня, конечно, можно, но для этого придется очень и очень постараться. Я могу совсем не дышать час и почти не дышать сутки. Я могу практически мгновенно регенерировать ткани тела. Могу пить концентрированную кислоту и закусывать мышьяком. Мне не страшна радиация — в разумных пределах, конечно. Могу моментально повысить электрическое сопротивление тела. И… впрочем, это долго и скучно перечислять. Я неуязвим практически вообще. Ну, разве что мне отрезать голову, но это я еще должен позволить…

Медиколог наконец успокоился. Он кивнул начавшему входить в штопор бешенства инструктору и обратился к Анту:

— Тихо. Тихо, тихо. Я не буду тебе объяснять, что ты тут сейчас наговорил. Психолога тоже не буду вызывать. Это лишнее.

— Лишнее, — согласился Ант. — И вообще, чего мелочиться? Психолога… Консилиум собирайте. Академию наук.

— Академия никуда не денется. А пока, будь добр, пройди в медицинский блок. Там и поговорим.

И они ушли. Инструктор посмотрел в потолок и длинно, неумело выругался. Оператор молча высветил на экране схему симулятора и начал гонять по ней тест, ища неполадки. Он не верил в чудеса.

А через неделю к инструктору пришел очень несчастный медиколог, рухнул на спартанскую постель хозяина и сказал:

— Все — правда. Все, что он говорил. И еще много чего… Вот отчет комиссии, которая с ним работала. Запас кислорода в мышцах, кожное дыхание, управление первой сигнальной системой… Ох, и шуму там сейчас! Академик Ливэн чуть не в инфарктном состоянии. Этот парень идеальный десантник. Мечта.

Инструктор бегло просмотрел отчет и пошел искать Анта. Он нашел своего бывшего курсанта в дальнем уголке парка. Ант сидел на камне у озера. Он выглядел плохо — усталым и мрачным. Казалось, что ему холодно.

Инструктор остановился и несколько мгновений в упор разглядывал человека, которого он когда-то отчислил с третьего курса. Ант почувствовал взгляд, поднял голову и невесело усмехнулся.

Инструктор понял, что заготовленный заранее длинный разговор не нужен. Он сказал только:

— Уходи, парень. Сам уходи.

Ант не удивился. Спросил мирно и задумчиво:

— Почему?

— В десант идут люди, Ант. Люди и для людей. Ты — не человек.

Молчание длилось долго. Сгорели розовые сумерки, белые кувшинки-нимфеи свернули лепестки и, заботливо укутавшись зеленой кожицей, скрылись под водой. Выкатился тонкий ледяной месяц, завис над лесом. Волной проплыл резкий запах маттиол. И грянул хор цикад.

Ант очнулся. Он пристально посмотрел на инструктора, сдвинув темные брови. Потом, не меняя выражения лица, перевел взгляд на освещенные здания Корпуса Десантников. И этим взглядом словно отделил себя от инструктора и Корпуса. Сказал твердо:

— Я не уйду. Я уверен в своей правоте. Я должен работать.

— Видишь ли… То, что ты сделал с собой, удивительно. Но ведь пока ты лепил свое тело, оно лепило твой мозг. Ты абсолютно уверен в себе! Ты можешь не оглядываться, идти только вперед! Но ведь ты не один, тебе придется работать с людьми. А ты — таков, каков есть, опасен. Понимаешь?

— Нет. Я и сделал себя лишь для того, чтобы работать с людьми и для людей. Почему я опасен?

— Словам ты не поверишь… Да и я не смогу объяснить, я просто чувствую это. Вот что. Пока там медикологи уговаривают друг друга, что такого не может быть, потому что не может быть никогда, и пьют на брудершафт валерьянку, идем в симулятор. Прогоню я тебя через программку… И уж если тогда не поймешь, тогда тобой действительно должны заниматься медикологи.

…Зима сорок пятого года. Концлагерь в Баварии. Глухая ночь. Ант прислушался: стоны, хрипы, в углу кто-то надрывно кашляет. Рядом паренек с тонким одухотворенным лицом быстро бормочет во сне по-французски: «Нет… не знаю… не видел… не знаком…» Как заклинание твердит каждую ночь одно и то же.

Пора уходить. Ант все выяснил: есть не только звероподобные охранники, не только убийцы-врачи, исследующие проблемы профилактики обморожений, не только выкормленные человеческим мясом овчарки, и не только крематорий. Есть Сопротивление. Бессмертная организация смертных людей, есть слабенький, но вполне надежный приемник, есть лагерная почта и система эвакуации — уже более двух десятков узников удалось спасти. Есть жесткая дисциплина внутри организации, главная задача которой сейчас — сохранить лагерников, дождаться прихода союзников и поднять восстание в точно рассчитанный момент. Не раньше, не позже.

Ант соскользнул с нар и тремя бесшумными перебежками подобрался к выходу. Переждал, прислушиваясь. В охраняемом тамбуре пришлось задержаться, хорошо еще, что солдат не успел выстрелить.

Ант выскочил во двор. Колючий снег сеялся за ворот. Почти не скрываясь, Ант направился к проволочному заграждению. Струнно зазвенели туго натянутые нити колючей проволоки, и тотчас взвыла сирена, и, задыхаясь в бешеном темпе ускоренного боя, загрохотал «МГ» с ближней вышки. Но неуязвимый Ант был уже далеко, бежал легко и размеренно, и злая метель заметала его следы.

Заметала она и окостеневшие лица тех, кто ринулся вслед за Антом из барака, поверив вдруг в чудо, поверив вдруг, что ток отключен, и есть шанс вырваться из этого ада прямо сейчас… И никто не мог остановить их, даже хлестское слово «Провокация!» не было услышано. Кто-то упал под перекрестным пулеметным огнем, кто-то вспыхнул на проволоке…

А тех, кто умел удержаться от стихийного порыва, уже выстраивали в колонну — маршировать. Кому — до рассвета, кому — до пули в затылок. И уже перетряхивали тряпье в бараке, совали щупы в каждую щель и трещину, и вот под стальным жалом беззащитно хрустнула лампа радиоприемника…

Ант сидел, опустив голову. Инструктору и жаль было Анта, и на душе было неспокойно: все-таки эксперимент получился не совсем корректный. Но инструктор всегда считал, что суперменство можно лечить лишь сильнодействующими средствами.

Наконец Ант поднял глаза:

— Хорошо… Я уйду. Но я — человек. Я докажу. Только мне еще нужно подумать.

— Думай, парень. Крепко думай. Когда тебя ждать обратно?

Content

Козинец Людмила
ДЕСАНТНИК