Питер Джеймс

Одержимость

Посвящается Джорджине

Жизнь всего лишь сон, чьи образы порой

Вновь посещают нас: одни тревожат часто,

Другие – редко, ночью или днем,

А иногда и днем и ночью…

Джеймс Томсон

Peter James

POSSESSION

Copyright © 1988 by Peter James/ Really Scary Books Ltd.

All rights reserved

First published in 1988 by Orion, London

© Г. Крылов, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Прожив несколько лет в США, Джеймс вернулся в Англию и… взялся за перо. Его авторству принадлежат более двух десятков книг, переведенных более чем на 40 языков; три романа экранизированы. Все эти произведения отличает глубокое знание психологии: автор с дотошностью ученого исследует личности полицейских и преступников. Огромным успехом пользуется серия романов о детективе Рое Грейсе: по всему миру продано свыше 30 миллионов экземпляров книг.

Писатель завоевал международное признание в мире литературы: он является лауреатом многих престижных премий за лучший криминальный триллер, в том числе «Алмазного кинжала» Ассоциации писателей-криминалистов, полученного в 2016 году. Однако детективами интересы Питера Джеймса не ограничиваются – его привлекают медицина и другие науки, включая исследование паранормальных явлений. Джеймс приглашен консультантом в полицию Суссекса как редкий знаток приемов криминалистики.

Писатель живет на два дома: в Ноттинг-Хилле (Лондон) и Суссексе, неподалеку от Брайтона. Он обожает своих домашних питомцев и коллекционирует автомобили.

Питер Джеймс по праву занимает литературную нишу между Стивеном Кингом и Майклом Крайтоном.

Mail on Sunday

Грандиозный талант… Джеймс – один из немногих писателей, чьи книги никогда не разочаровывают.

Starburst

Нигде больше не найдешь столь пронзительно точного описания типичного оруэлловского кошмара.

Shivers

В мире фантазий всегда полным-полно всяческих страшилок, однако весь ужас в том, что героиня романа находится в мире узнаваемом, реальном…

Daily Express

Книга держит в напряжении от начала до конца.

Джеймс Герберт, автор «Волшебного дома»

1

Тепло роскошной мягкой кровати обволакивало, будто кокон. Фабиан лежал и смотрел в окно сквозь раздвинутые шторы. Красные лучи пронзали рассветное небо – розовое, кровавое.

Он повернулся, посмотрел на спящую девушку рядом. Потом встал и голым прошел к окну, перешагивая через одежду на полу. За окном стоял утренний туман, поднимались клубы дыма от сжигаемых после зимы обрезков виноградных лоз. Как будто убирали трупы после битвы, подумал он. Внезапно Фабиана пробрала дрожь. Его худое, жилистое тело покрылось мурашками.

Он с удовольствием вдыхал воздух, насыщенный утренней влагой и странным животным запахом девушки. Почесался, еще раз посмотрел в окно, чувствуя себя как-то не в своей тарелке.

В дверь раздался осторожный стук, за ним послышался глухой удар.

– Фабиан?

– Одну минуту.

Горло саднило от этой попытки прокричать ответ шепотом. Девушка пошевелилась, простыни зашуршали, как лист на ветру. Потом она снова замерла.

Фабиан натянул джинсы, рубашку без воротника, пуловер. Остальную одежду засунул в сумку, плеснул в лицо холодной водой. Отерся полотенцем, шагнул было к девушке, остановился, взял сумку и, выйдя из комнаты, бесшумно закрыл за собой дверь.

Отто, Чарльз и Генри уже ждали его. Отто, высокий, с крючковатым носом, нависавшим надо ртом, гладко зачесанными назад черными волосами, рябоватым лицом, в пальто из ткани в елочку, мешком висевшем на его долговязой фигуре, казался похожим на хищную птицу. Чарльз стоял рядом с ним, потирая руки, смотрел сонным взглядом с обычным своим недоуменным выражением, словно утро подкралось незаметно и застало его врасплох.

– Боже мой, я чувствую себя идиотом. – Он зевнул.

Генри прислонился к машине и стоял, закрыв глаза и засунув руки глубоко в карманы.

– Извините, что проспал, – сказал Фабиан, открывая заднюю дверь «фольксвагена» и вытаскивая скребок.

– А кофе мы не сможем выпить перед отъездом? – спросил Чарльз.

– Давайте где-нибудь по дороге, – предложил Фабиан, проводя резиновой кромкой скребка по лобовому стеклу, матовому от влаги.

Здесь еще стояла темнота. Он посмотрел на черные угрожающие силуэты высоких сосен и холодные серые стены шато. На окна, пытаясь найти то, что с раздвинутыми шторами. Ему показалось, что там мелькнуло лицо, и он отвернулся.

– На первом отрезке поведу я.

Чарльз и Генри сели на заднее сиденье, а Отто расположился на переднем пассажирском. Фабиан включил зажигание. С шумом двигатель ожил, застучал, произвел громкий выхлоп, вроде бы схватился, но тут же заглох.

– Потрясно, – сказал Чарльз. – Утро будет совершенно потрясное.

– Да-а, очень неплохое, – сказал Генри своим неторопливым, низким голосом и снова закрыл глаза. – Разбудите меня в Кале.

– Я бы предпочел ехать на юг, а не на север, – сказал Отто, пытаясь застегнуть ремень безопасности. – Что за хрень – никак не могу запомнить, как это делается.

Двигатель затарахтел, потом снова схватился, бешено закашлял.

– Извини, Фабиан, что вытащили тебя, – сказал Чарльз.

Фабиан пожал плечами, подался вперед, включил фары.

– Как она – хорошо подмахивала? – спросил Отто.

Фабиан улыбнулся и ничего не сказал. Он никогда не распространялся о женщинах.

* * *

Девушка с подавленным, опустошенным выражением лица стояла у окна и смотрела, как скрывается в тумане красный «гольф». Осторожно притронулась к левой руке – рука болела адски. Подошла к туалетному столику, села перед ним, уставилась на себя в зеркало. Поморщилась, потом снова принялась разглядывать фиолетовые синяки на груди, царапину на левой щеке, распухший правый глаз и губу, потрескавшуюся, в запекшейся крови. Долго смотрела в глаза своему отражению, не в силах отвести взгляд, потом осторожно запустила пальцы между ног, поморщилась от боли при одном прикосновении.

– Salaud,[1] – сказала она.

* * *

– Как думаешь, на какой паром мы успеем? – спросил Чарльз.

– Если дорога все время будет такой, то доберемся до Кале часа в четыре.

– Ты, Фабиан, везучий сукин сын.

– Везучий?

– Да, везучий.

«Дижон»… «Макон»… «Лион»… «Париж»… Дорожные знаки мелькали один за другим, а Фабиан жал на педаль газа на развязке, ощущая, как вгрызаются в асфальт покрышки машины, как сопротивляется рулевое колесо. Слышал резкий рев прогретого двигателя, и захватывало дух от езды по открытой, пустой дороге. Кривая спрямлялась, переходя в магистраль, и Фабиан вдавил педаль в пол, отчего «фольксваген» рванулся вперед. Иногда ему казалось, что машина сейчас оторвется от земли и полетит – прямо к звездам. Он следил за тахометром и переходил на следующую передачу каждый раз, когда стрелка касалась красной зоны, пока не добрался до пятой, после чего кинул взгляд на спидометр, по-прежнему вжимая педаль газа в пол. Сто двадцать пять. Сто тридцать.

– Какие планы на этот семестр? – спросил Фабиан, перекрикивая рев двигателя и ветра.

Отто и Чарльз переглянулись, не понимая, к кому обращен вопрос. Отто вдавил зажигалку в гнездо и вытряхнул помятую сигарету из сплюснутой пачки «Мальборо».

– Я не составляю планов. Никогда.

– А что твои родители? – спросил Чарльз.

– Мои? – переспросил Фабиан.

– Да.

– В норме, – неохотно ответил Фабиан. – По-прежнему врознь. Как твоя мать?

Он поднял руку, покрутил рукоятку и открыл люк. В машину ворвался поток ледяного воздуха и рев, заглушивший ответ Чарльза. Фабиан посмотрел на солнце справа – низкий красный шар, поднимающийся над холмами Бургундии. Благодаря ему нальется соком виноград, а из него сделают вина: великие белые, великие красные. Красные, как кровь. Лет через двадцать он, может быть, откроет бутылочку «Кло-де-Вужо», наклонится к кому-нибудь и скажет: «Я видел солнце, которое теперь в этой бутылке, я был там».

Снова накатило ощущение неумолимости судьбы. Шар солнца вдруг показался слишком близким. Захотелось открыть окно и оттолкнуть его. Лучи света поиграли на приборном щитке, пробежали по нему, яркие, живые. «Словно свежая кровь», – опять подумал он.

– В этом семестре я попытаюсь научиться играть в крикет, – заявил Чарльз.

– Крикет… – Отто бросил на него странный взгляд. – Возможно, Кембридж – моя последняя возможность поиграть.

– Ты сказал – крикет? – прокричал Фабиан.

– Да! – крикнул ему в ответ Чарльз.

Вдали мелькнуло скопление красных огоньков. Рассвело еще не окончательно, а потому четко разглядеть, что там такое, было затруднительно. Несколько автомобилей собрались в кучу, мигает оранжевый огонек, что-то смещается в среднюю полосу. Фабиан вырулил на скоростную полосу, чуть придавил педаль газа, включил фары.

– Не знал, что ты играешь.

– Я был в основном составе Винчестера.

– В основном составе дрочеров, – усмехнулся Фабиан, на миг повернув голову.

– Кого?

– Дрочеров!

– Фабиан!

Фабиан услышал голос Отто – странный, сдавленный, пресекающийся. Почувствовал, как того передернуло, как он напрягся. Снова устремил взгляд на дорогу.

Прямо ему в глаза бил приближающийся свет фар. Крупные, расположенные высоко ослепляющие фары двигались им в лоб по встречке – по их полосе.

– Грузовик! – прокричал он. – Черт!

Он перебросил ногу на педаль тормоза, понимая, что это лишено смысла – слишком поздно. В мерцании желтых фонарей увидел две последние цифры номера: 75. Париж, подумал он.

А потом он вдруг оказался над «гольфом», посмотрел вниз. Сквозь открытый люк он видел Отто, Чарльза и Генри. Они дергались, как тряпичные куклы. Он смотрел как зачарованный, наблюдал все словно в замедленной съемке. Потом увидел, как «гольф» начал сминаться, ударившись о передок грузовика, и понял, что это и не грузовик вовсе, а легковая машина – «ситроен», одна из больших старых моделей, внушительная, высоко поднятая над землей.

Сначала смялся капот, потом пошла крыша, затем лобовое стекло словно превратилось в перья – в сотни тысяч перьев, которые запорхали вокруг. Что-то теперь летало в воздухе, какие-то формы, большие и малые. Задние двери «ситроена» открылись – одна внутрь, другая наружу, а сам «ситроен», казалось, развернулся. На заднем сиденье лежали упаковки, которые начали медленно взмывать вверх. Они ударялись о крышу, раскрывались, вылетали маленькие человечки – белые, коричневые, черные. Все пушистые, с раскинутыми руками, они вращались в воздухе в подобии странного ритуального танца. «Плюшевые мишки», – понял он, глядя, как они падают, подпрыгивают, снова падают.

В воздухе пахнуло бензином – чудовищно резкий запах. Все на секунду подернулось дымкой, словно снизу подсунули матовое стекло. Потом раздался странный глухой хлопок, как если бы взорвалась покрышка, а вслед за этим долетел обжигающий жар. Первыми занялись огнем плюшевые мишки, потом стала отслаиваться краска на машинах.

Фабиан завибрировал от жары, его пробрала непреодолимая дрожь. Он попытался пошевелиться, но не смог. Все теперь подернулось дымкой, которая надвигалась, смыкалась вокруг него.

– Нет, – вдруг сказал он. – Нет! – Он завертел головой как безумный, снова попытался вырваться. – Кэрри! – закричал он. – Кэрри!

Потом он вдруг перестал чувствовать жар. Он снова несся по шоссе. Свет теперь был ослепительно-белым. «Вероятно, солнце взошло слишком быстро», – подумал он, сжимая руль. Почувствовал, как машина набирает скорость. Переключать передачи не требовалось, «гольф» ускорялся сам по себе вне дороги, скользил над поверхностью. Разметка исчезла, исчезли дорожные знаки и всё-всё. Он теперь летел, он мог долететь до звезд! Фабиан потянул рулевое колесо на себя, но машина не набирала высоту, она только бесшумно мчалась через свет к исчезающей точке в белом тумане на горизонте. Он пролетел над обломками дымящейся машины у обочины, потом мимо лежащего на боку автобуса, мимо грузовика с разодранной на две половины кабиной, двух ржавых, брошенных машин, которые сплелись, словно подравшиеся жуки, еще одной машины, в которой сквозь пламя можно было смутно разглядеть горящие фигуры. Свет впереди с каждой секундой ослеплял все сильнее. Фабиан вгляделся. Сиденье Отто было пусто.

– Где Отто?

– Вероятно, выпал, – сказал Чарльз.

– Он только что закурил. Где его сигарета?

– Наверное, взял с собой.

Голос Чарльза звучал как-то странно, словно издалека. Фабиан оглянулся через плечо. Он помнил, что сзади сидят Чарльз и Генри, но уверен не был.

– Чарльз, мы столкнулись с той машиной?

– Не знаю. Кажется.

Слепящий свет обжигал глаза. Фабиан наклонился и пошарил в поисках солнцезащитных очков. Увидел впереди тени в белом тумане, двигающиеся фигуры.

– Péage,[2] – сказал он. – Мне нужно немного денег.

– Нет, – возразил Чарльз. – Не думаю, что нам потребуются деньги.

Фабиан почувствовал, что машина взмывает вверх, а потом уходит из-под него. Вдруг понял, что повис в белом свете, тот согревал его, и Фабиан устроился в нем поудобнее. Увидел идущие к нему фигуры. Потом он снова вспомнил, и его начало трясти.

– Кэрри! – Он попытался кричать этим фигурам, но никаких звуков произвести не мог. – Кэрри! Ты должна позволить мне. Должна!

Теперь они стояли вокруг него и дружелюбно улыбались, радуясь встрече.

2

Официант налил на один дюйм «Шамбертена» в бокал Дэвида, потом отошел и замер неподалеку. Дэвид посмотрел бокал на тусклый свет, покрутил вино, чтобы растеклось по стенкам, вгляделся в винные слезы – в то, что осталось на стенках, когда вино осело. Втянул запах носом, нахмурился, опрокинул содержимое бокала в рот, шумно побулькал, потом начал жевать его, словно это было не вино, а кусок стейка. «Не выплевывай его назад, господи боже, не выплевывай, – твердила Алекс про себя, – видеть не могу, когда ты выплевываешь».

К ее облегчению, муж кивнул официанту, и пытка закончилась.

– «Шамбертен» семьдесят первого года, – гордо проговорил он, словно сам его и изготовил.

– Вот как. – Алекс попыталась изобразить заинтересованность, прикинуться, будто она и правда способна оценить хорошее бургундское вино, хотя на самом деле не могла отличить бургундское от кларета и сомневалась, что когда-нибудь научится. – Спасибо, очень приятно.

– Ты сегодня как-то формально изъясняешься. Я будто пригласил на чай незамужнюю тетушку.

– Извини, я попытаюсь не говорить формально.

Она посмотрела на его загрубевшие руки, на его короткие пальцы, красные, словно с них ободрали кожу, с черными полосками грязи под ногтями. На его поношенный твидовый костюм и потрепанную шерстяную рубашку. Это часть его нового образа? Или же ему и в самом деле все равно? Лицо загорелое, расслабленное, слегка обветренное – типичный сельский житель. Волосы растрепаны, борода торчит кустом.

Он поднял бокал, наклонил в ее сторону:

– Твое здоровье.

Она взяла свой, они чокнулись.

– Ты знаешь, почему люди чокаются? – спросил он.

– Нет.

– Ты можешь видеть вино, обонять, осязать его, вкушать. Но услышать его не можешь! Поэтому люди чокаются – чтобы задействовать все пять чувств.

– Ты так на всю жизнь и останешься рекламщиком. Это у тебя в крови. – Алекс улыбнулась, достала сигарету. – А как насчет телепатии? Ты можешь общаться с вином?

– Я с ним все время общаюсь. Даже разговариваю с моими лозами.

– И они тебе отвечают?

– Они не очень болтливы. Я думал, ты бросила курить.

– Я бросила.

– Вот что с тобой делает Лондон. Пожирает тебя, сбивает с толку. Ты начинаешь делать то, от чего отказалась, и не делаешь того, что себе обещала.

– Делаю.

Он кивнул, неохотно ухмыляясь:

– Да. Возможно.

Алекс улыбнулась и вскинула брови.

– Выглядишь ты очень соблазнительно.

Она покраснела: никогда не умела принимать комплименты.

– Спасибо, – чопорно ответила она.

– Ну вот, опять старая тетушка.

– А что бы я должна была ответить, по-твоему?

Он пожал плечами, понюхал вино.

– От Фабиана есть известия?

– В последние дни – нет. Он завтра приедет.

– А когда возвращается в Кембридж?

– На выходных.

На лице Дэвида отразилось огорчение.

– Что случилось?

– Я надеялся, он приедет на выходные. У нас посадки.

Алекс откинула с лица выбившиеся пряди светлых волос. Не без раздражения: ей не нравилось говорить о Фабиане, и, кажется, Дэвид это заметил.

– Знаешь, дорогая, – сказал он, – то, что мы теперь врозь… это такая глупость… Неужели мы не могли бы…

Она еще не успела ответить, как он почувствовал, что уперся в стену.

Алекс помяла сигарету в пальцах, покатала ее туда-сюда, потом несколько раз щелчком стряхнула пепел в пепельницу, положила сигарету на край.

– Дэвид, я много думала обо всем этом. – Сигарета упала на розовую скатерть, и Алекс снова взяла ее, затерла остаток пепла на скатерти пальцем. – Я хочу развода.

Дэвид раскрутил вино в бокале, делая это на сей раз как-то нервно, отчего несколько капель выплеснулось ему на руку.

– У тебя кто-то есть?

– Нет.

Она снова смахнула волосы с лица. «Слишком поспешно», – подумал он, пытаясь прочесть ее мысли по румянцу, по выражению голубых глаз, уставившихся в скатерть. Господи, до чего же она была красива. Уверенность в успехе и сопутствующая этому жесткость изменили Алекс в лучшую сторону. Теперь притягательность и красота превосходно уравновешивали друг друга.

– Тебе совсем будет невмоготу, если я останусь?

Она отрицательно покачала головой:

– Нет, Дэвид, я не хочу, чтобы ты оставался.

– Но это мой дом.

– Наш дом.

Он отпил еще вина, снова понюхал его, раздраженно, разочарованно.

– Я поеду в Суссекс.

* * *

Дэвид высадил ее на Кингс-роуд в верхней точке тупика.

– Я тебе позвоню, – сказал он.

Она кивнула, прикусила губу, прогоняя нахлынувшую грусть.

– Будет мило с твоей стороны.

Алекс хлопнула дверью заляпанного грязью «лендровера», отвернулась и торопливо пошла по улице мимо шикарных дверей таунхаусов в стиле Регентства, щурясь от дождя и слез. Бросила пальто на вешалку, прошла в гостиную, беспокойно зашагала по комнате. Посмотрела на часы. Половина двенадцатого. Она была слишком взволнована, чтобы уснуть.

Открыв дверь под лестницей, она спустилась по узкому проходу в подвал, убрала заслонку, защищающую от света, погрузилась в знакомые запахи химикалий в проявочной. Закрыла за собой дверь; щелчок замка прозвучал, как пистолетный выстрел. Она вдруг остро почувствовала тишину, царящую здесь, и на мгновение подумала, уж не переносится ли шум светом. Если ты блокируешь свет, то не блокируешь ли тем самым и звук? Она прислушалась к тем звукам, что производила сама – дыхание, шелест блузки. На мгновение почувствовала себя незваным гостем в собственном доме.

Она включила подсветку в просмотровом столике, сняла пленку с негативами с просушки, положила на столик. Внимательно присмотрелась к одному из кадров – здоровенному черному трубчатому объекту с двумя обращенными к ней головами.

Алекс разрезала пленку на четыре части, положила их на устройство контактной печати. Включила красный фонарь, взяла из коробки лист фотобумаги, засунула в печатное устройство. «Тысяча один, тысяча два, тысяча три…» Досчитала до пятнадцати, потом выключила свет и сунула фотобумагу в ванночку с проявителем. Встряхнула ванночку, резко качнула ее. Лист фотобумаги громко стукнулся о дальнюю стенку.

Сперва виднелось лишь нечто белое на белом, потом появилось что-то смазанное, серебристое. Затем отверстия, далее очертания двух овалов, один ниже другого. Что это такое? Стало проявляться что-то длинное между овалами, и тут она поняла. «Сукин сын!» – усмехнулась Алекс. Начали появляться волоски, а потом и сам фаллос – толстый, дряблый, с обвислой крайней плотью, маленькой щелочкой спереди, наводящей на мысль об уродливой усмехающейся рептилии. «Это чей же, – подумала она. – Слоновий? Явно не человеческий. На человеческий совсем не похоже».

Она покачала головой, вытащила бумагу из проявителя, бросила в ванночку с закрепителем. Несколько секунд тихонько покачивала ванночку, потом посмотрела на часы и выждала еще сорок секунд. Наконец вытащила лист, опустила его в воду для промывки, снова проверила время. Убрав все, она опять нетерпеливо сверилась со стрелками. Когда прошло пять минут, вытащила бумагу и повесила сушиться. На нее смотрели тридцать шесть фаллосов, вернее, один и тот же, снятый под чуть разными ракурсами.

Направляясь вверх по лестнице, она еще раз усмехнулась. На сердце полегчало, словно она одержала тайную личную победу над Дэвидом.

* * *

Вздрогнув, Алекс проснулась в своей большой кровати и сразу же подумала: уж не проспала ли? Протянула руку, взяла часы. Шесть пятнадцать. Она с облегчением опустилась на подушку и закрыла глаза. Издалека с Кингс-роуд донесся грохот едущего грузовика. Потом раздался щелчок замка – похоже, ее входной двери. Она напрягла слух, но вскоре поняла, что, вероятно, ей послышалось, и закрыла глаза. Еще час сна. Так необходимого ей сна. Легкие саднило, в висках пульсировала боль. Она всегда слишком много курила и пила при встречах с Дэвидом. Разъезд с ним оказался делом непростым. Иногда, думалось ей, даже более трудным, чем продолжение совместной жизни.

Перед глазами в темной комнате промелькнула тень, и вдруг стало холодно. Она открыла глаза и увидела над кроватью Фабиана – совершенно отчетливо, несмотря на темноту.

– Дорогой!

– Привет, мама.

Она уставилась на него – он показался ей взволнованным, возбужденным.

– Дорогой, я тебя не ждала раньше вечера.

– Мне сейчас нужно отдохнуть – ужасно устал.

– Вероятно, ехал всю ночь.

Фабиан улыбнулся:

– Ты поспи еще, мама.

– Поговорим позже, – сказала она и закрыла глаза в ожидании, когда раздастся щелчок закрывающейся двери.

Но никакого щелчка не последовало.

– Фабиан, дорогой, закрой дверь.

Потом она открыла глаза и увидела: дверь закрыта. Недоуменно улыбнулась и задремала.

Казалось, прошло всего несколько секунд, а потом донесся пронзительный вопль попавшего в беду насекомого – взволнованный, настойчивый, набирающий силу. Алекс потянулась к часам, чтобы остановить их, пока они не разбудили Фабиана. Ее рука шарила по прикроватной тумбочке – ключи, книга, стакан воды, жесткая чешуйчатая обложка «Филофакса».[3] Пронзительный, настойчивый визг продолжался; она полежала несколько секунд в ожидании – пусть прекратится сам, потом вспомнила, что ждать не стоит: эти замечательные часы на солнечном элементе никогда сами не выключаются, они запрограммированы и будут верещать до конца света. Эта мысль вызвала в ней новый всплеск неприязни к Дэвиду. Что за идиотский подарок на Рождество – жестокий, мазохистский. Человек, который отвернулся от городской цивилизации, не должен питать такую любовь ко всяким электронным штучкам.

Алекс натянула тренировочный костюм и тихо, чтобы не разбудить Фабиана, вышла в коридор. Радуясь возвращению сына, завязывала узелок на память: отменить назначенную на вечер встречу, чтобы они могли побыть вместе, может быть, сходить в кинотеатр, а потом в китайский ресторан. Сын вошел в прекрасный возраст – студент второго курса в Кембридже, начинает ясно понимать, как устроен мир, но еще полон энтузиазма юности. Он был ей хорошим собеседником, товарищем.

Она пробежала обычным маршрутом – по Фулхэм-роуд, вокруг Бромптонского кладбища, – потом забрала с крыльца газеты и молоко и вернулась в дом. Ее немного удивило, что Фабиан не разбросал, как обычно, повсюду в холле свою одежду, да и машины его она не заметила у входа, но, возможно, он припарковался на другой улице. Она поднялась в спальню, чтобы тихонько принять душ и одеться.

Прикинула, разбудить ли его перед уходом, но в конечном счете прошла в кухню и оставила там записку: «Дорогой, вернусь в семь. Если ты свободен, можем сходить в кино. Целую. Мама».

Потом посмотрела на часы и заторопилась.

Когда она добралась до парковки на Поланд-стрит, ее настроение ухудшилось. Она машинально кивнула сторожу, въезжая на пандус. Чувствовала: что-то не так, но не могла понять что, а потому обвиняла в своей мрачности Дэвида. Выражение лица Фабиана выбило ее из колеи: он словно скрывал от нее некую тайну. Было ощущение, словно существует заговор, о цели которого не осведомлена только она.

3

Секретарша положила на стол третью стопку пухлых конвертов. Алекс недоуменно посмотрела на нее:

– Джули, это все сегодняшнее?

Она взяла конверт, неуверенно посмотрела на него. «Миз Алекс Хайтауэр, Литературное агентство Хайтауэр» – было написано огромными, кривыми, словно пьяными, буквами.

– Надеюсь, он не переделал рукопись.

– Только что звонил Филип Мейн – спрашивал, расшифровали ли вы его послание. Возможно, он шутил, но я не очень уверена.

Алекс вспомнила проявленные негативы и усмехнулась.

– Я ему перезвоню, когда разберусь с почтой.

– То есть недели через две.

Алекс взяла канцелярский нож и принялась искать место, свободное от липкой ленты.

– Звонил некто Уолтер Флетчер, хотел узнать, прочли ли вы его рукопись.

– Мне это имя ничего не говорит.

– Он жаловался, что рукопись у вас уже почти неделю.

Алекс уставилась на полки рядом со столом, заваленные рукописями романов, пьес, сценариев фильмов.

– Уолтер Флетчер? А как название?

– «Развитие племенных танцев в Средние века».

– Вы шутите! – Алекс отпила кофе. – Вы ему сказали, что мы не работаем с такой тематикой?

– Я пыталась. Но он, кажется, абсолютно убежден, что его работа станет бестселлером.

Алекс разорвала конверт и вытащила бесформенный комок схваченных резинкой потрепанных бумаг толщиной в несколько дюймов.

– Это ваше. – Она передала бумаги секретарю.

Та поморщилась, приняв тяжелый пакет. Положила бумаги на стол, уставилась на первую страницу с ее почти нечитаемым шифром орфографических ошибок, вымарываний и подчеркиваний красным карандашом.

– Похоже, в его пишущей машинке не было ленты.

– Нужно во всем видеть хорошую сторону. По крайней мере, это не написано от руки.

Прогудел интерком, и Джули сняла трубку.

– Вас – Филип Мейн.

Алекс помедлила несколько секунд.

– О’кей. – Она нажала кнопку. – Ты спятил, – сказала она. – Совсем съехал с катушек.

Послышалось обычное шмыганье, за ним кашель, неизменно похожий на хрюканье, а за этим долгое шипение: он глубоко затягивался неизменной крепкой сигаретой «Кэпстен», которую то извлекал из усов, то снова заправлял в них желтыми от никотина пальцами – указательным и большим.

– Так ты поняла? – В его низком спокойном голосе слышалось мальчишеское возбуждение.

– Поняла? Что я должна была понять?

Шмыганье, кашель, шипение.

– Это абсолютно новая форма коммуникации, новый язык. Мы эволюционируем от диалога в бессистемную коммуникацию, мутировавшую в кинопленку. Больше никто не берет на себя труд говорить, это слишком банально. Мы делаем фильмы, фотографируем, распространяем все это. Диалог слишком императивен – если ты слушаешь диалог, то он не дает тебе возможности развивать мысли, но когда ты проявляешь чьи-то фотографии, они говорят с тобой… часть твоей души уходит в них.

Алекс посмотрела на свою секретаршу и постучала себя по виску.

– Значит, тридцать шесть фотографий гениталий какого-то животного содержали некое послание ко мне?

Хрюканье, шипение.

– Да.

– До меня они донесли одну мысль: этот фаллос слишком мал.

Джули захихикала.

– «Органы видов».

– «Органы видов»?

– Название. Я придумал название.

– Название чего?

– Новой книги. Мы напишем ее в соавторстве.

Хрюканье.

– Филип, у меня много работы. Пятница – самый тяжелый день.

– Давай позавтракаем вместе на той неделе.

– Я буду очень загружена.

– А как насчет обеда?

– Я думаю, лучше уж ланч.

– Ты мне не веришь. – В его голосе слышалась обида.

– Во вторник. Во вторник я смогу себе позволить короткий ланч.

– Я заеду за тобой в час. Устроит?

– Отлично. Договорились.

Алекс покачала головой и повесила трубку.

– Филип Мейн? – спросила Джули.

Алекс кивнула и улыбнулась:

– Он сумасшедший. Совершенно сумасшедший, но, возможно, он сейчас пишет блестящую книгу. Будет прибыльное дело, если только он ее закончит.

– Ее кто-нибудь будет в состоянии понять?

– Нет. Поэтому она получит несколько наград.

Интерком заверещал снова.

– Да? – сказала Алекс.

– Миссис Хайтауэр, тут пришел полицейский.

– Полицейский?

Первой ее реакцией было чувство вины. Может, у нее есть просроченный штраф за парковку? Или кто-то пожаловался на нее из-за опасного вождения? Нет, исключено.

– И что ему надо?

– Хочет поговорить с вами лично.

В голосе девушки из приемной слышалась настойчивость. Может быть, приход полицейского напугал и ее?

Алекс пожала плечами:

– Попроси его ко мне.

Сотрудник полиции вошел, держа в руке фуражку. Посмотрел в пол, на свои безукоризненно отполированные туфли, потом поднял голову и остановил взгляд чуть ниже края стола. Алекс была поражена молодостью гостя: она ожидала увидеть кого-нибудь пожилого, но полицейский был не старше ее сына.

У него был сплющенный нос боксера, но мягкие, добрые голубые глаза с застенчивым выражением.

– Миссис Хайтауэр? – вопросительно произнес он, обращаясь к обеим женщинам.

– Это я.

Он скосил взгляд на Джули, потом посмотрел на Алекс, убрал руки за спину, чуть качнулся в одну, в другую сторону.

– Не могли бы мы поговорить наедине?

– Ничего страшного, моя секретарша давно работает со мной.

Он посмотрел на Джули, потом снова на Алекс.

– Я думаю, нам лучше поговорить наедине.

Алекс кивнула Джули, и та вышла, закрыв за собой дверь.

– Миссис Хайтауэр… я констебль Харпер, лондонская полиция.

Он часто заморгал.

Алекс недоуменно смотрела на него; в его присутствии она чувствовала себя не в своей тарелке.

– У вас, насколько я знаю, есть сын – Фабиан?

– Да.

Ей вдруг стало зябко. Она уставилась мимо гостя на серые крыши, видневшиеся через горизонтальные планки жалюзи. Дождь хлестал по стеклу, оставляя следы, как после слизняка. Мысли заметались.

Полицейский расстегнул верхнюю пуговицу мундира, потом снова застегнул, уронил фуражку, нагнулся, поднял. Взял себя в руки.

– У него красный «фольксваген-гольф джи-ти-ай»?

Алекс кивнула. Что он натворил теперь? Из полиции уже приходили полтора года назад, когда кто-то пожаловался на Фабиана за опасную езду. Она тупо кивнула, когда полицейский зачитал ей регистрационный номер машины.

– Он путешествовал по Франции?

– Да. Катался на лыжах с друзьями… потом поехал в Бургундию… на вечеринку… день рождения дочери приятеля моего мужа.

Полицейский уставился на нее широко раскрытыми глазами. Губы его подергивались, словно по ним пропускали электрический ток. Алекс снова отвела глаза и уставилась на отражение собственного лица в экране текстового процессора на краю стола. Собственное отражение показалось ей каким-то состаренным.

– Нам позвонили из полиции… жандармерии… Макона. Боюсь, там произошел несчастный случай.

Слова поплыли вокруг нее, будто в каждом находился мыльный пузырек; она их видела, слышала снова и снова, в разной последовательности. Увезли. Больницу. В. Обнаружили. По. Был. Но. Что. Прибытии. Мертв. Она почувствовала, как ее колено ударилось обо что-то твердое, потом еще раз. Она уставилась на лицо полицейского. Увидела два лица, потом четыре.

– Хотите чашечку чая?

Она не могла понять, кто это сказал. Он? Она? Она говорила механически, доброжелательно, пыталась быть вежливой, чтобы этот человек не чувствовал себя идиотом, невзирая на ее материнский гнев.

– Прошу прощения, – сказала она. – Но произошла какая-то ошибка, страшная ошибка. Мой сын дома, спит. Сегодня утром он вернулся живой и здоровый.

4

Констебль Харпер удалился, лихорадочно двигаясь и исторгая целое облако столь же лихорадочных извинений. Алекс села, уставилась на плевки дождя на оконном стекле и набрала номер домашнего телефона.

Услышала щелчок – сняли трубку, – а потом глухой рев. Голос уборщицы, едва различимый за ревом, проговорил:

– Не вешайте, пожалиста. Сейцас. – Послышался щелчок, рев прекратился, снова раздался ее голос. – Очень извиняюсь, ходил выключать пылесос. Дом мисси Айтауа.

– Мимса, это миссис Хайтауэр.

– Мисси Айтауа нет дома, звонить в офис.

Алекс терпеливо выслушала ее, потом снова повторила сказанное, медленно, разборчиво.

– Ало, мисси Айтауа. – Последовала пауза, будто Мимса подыскивала слово в разговорнике. – Как вы поживать? – уверенно, медленно, торжественно сказала она.

– Отлично, ты можешь позвать Фабиана?

– Миссер Фабиан? Их здесь нет.

– Он спит в кровати.

– Нет, он не спит. Я только что убирать его комната. Вы говорить, он будет вечер, я убрала комнату для него.

Алекс повесила трубку, схватила пальто и вышла в коридор. Сунула голову в кабинет Джули:

– Вернусь через час.

Джули взволнованно посмотрела на нее:

– Все в порядке?

– Все прекрасно, – отрезала Алекс.

Припарковавшись во втором ряду, она побежала вверх по ступеням ко входу в дом. За дверью адски завывал пылесос и сильно пахло полиролем. Она вошла в гостиную и увидела Мимсу, – кланяясь, как клюющая зерно курица, та пылесосила комнату. Алекс бросилась вверх по лестнице, потом по коридору к спальне Фабиана. Постояла перед дверью, тихонько постучала. Открыла дверь. Кровать была аккуратно застелена. Никаких чемоданов, никакой одежды, разбросанной по полу. В недавно проветренной комнате стоял нежилой свежий запах.

Алекс огляделась, посмотрела на странный портрет сына, длинного, как жердь. Он взирал на нее, строго, высокомерно, по-наполеоновски заложив руку за борт пиджака. Глаза были совершенно не его – холодные, жестокие, а вовсе не те дружелюбные, полные жизни, его настоящие глаза. Фабиан подарил ей свой портрет в прошлом году на день рождения, но его подарок выбил ее из колеи. Она пробовала вешать портрет на разные стены и в конечном счете поместила в его же комнате. Теперь при взгляде на него ее зазнобило.

Она заглянула в свободную комнату, потом в ванную, но нигде не обнаружила никаких признаков возвращения Фабиана. Прошла в свою спальню и набрала номер мужа.

– Можно, я тебе перезвоню? – сказал он. – У меня очень срочные дела.

– У меня тоже. – Она сама слышала, что ее голос звучит истеричнее, чем хотелось бы. – Фабиан у тебя?

– Нет, – нетерпеливо ответил Дэвид. – Вчера вечером он собирался на день рождения к дочери Арбуассов. Еще не успел вернуться в Англию.

– Дэвид, происходит что-то очень странное.

– Слушай… я тебе перезвоню через полчаса. Ты у себя в офисе?

– Нет, я дома.

Алекс услышала гудки – все более нетерпеливые. Повесила трубку и поспешила вниз по лестнице. Мимса, увидев ее, подпрыгнула от неожиданности.

– Мисси Айтуа, вы меня испугал.

Алекс бросилась на улицу.

– Прошу прощения! – крикнула она маленькому тонкогубому человеку в большом «БМВ», и водитель, недовольно посмотрев на нее, покачал головой.

Она запрыгнула в свой «мерседес», проехала вперед, потом сдала назад на место, освобожденное «БМВ», после чего вернулась в дом.

– Мимса, ты не видела Фабиана?

Мимса отрицательно покачала головой. Вся верхняя половина ее сутулого тела затряслась, словно была прикреплена к ногам с помощью шарнира.

– Я не видел миссер Фабиан. Они еще не вернулся.

Алекс прошла в гостиную, села на диван, посмотрела на стены абрикосового цвета. Подумала вдруг, как хорошо выглядит комната. А потом неожиданно о том, как это необычно – оказаться утром в будни дома. Посмотрела на вазу с красными розами на столе у двери и улыбнулась. Их доставила «Интерфлора» в день ее рождения три дня назад. Открытка от Фабиана все еще оставалась в букете. Красные розы, его любимые цветы. Он всегда дарил ей красные розы. Она закрыла глаза, снова услышала, как завыл пылесос, набирая обороты до максимума. Звук то усиливался, то ослабевал, по мере того как Мимса без устали таскала его туда-сюда по ковру.

Сегодня утром сын заходил в ее комнату, она видела его. У нее не было ни малейших сомнений на сей счет.

Она услышала, как открылась входная дверь, но решила не обращать внимания: вероятно, молочник, Мимса с ним разберется.

– Мисси Айтауа. – Алекс открыла глаза и увидела взволнованную Мимсу. – Тут полицейский.

Мимса выпучила глаза, почесала плечо большим пальцем.

– Все в порядке, пригласи его сюда.

Горничная уставилась на нее, а Алекс одобрительно улыбнулась и кивнула.

В дверях вновь появился смущенный констебль Харпер. Фуражку он держал в руке, губы у него подергивались, как у кролика.

– Извините, что опять вас беспокою.

Алекс откинула прядь волос с лица и показала на стул. Он сел, положил фуражку на колени.

– Хороший дом.

Алекс кивнула и улыбнулась:

– Спасибо.

– Похоже, у нас проблема. – Он несколько раз перевернул фуражку. – Не знаю, как это правильно сказать. В маконской больнице молодой человек, который попал… гм… в автокатастрофу, мистер Отто… – Он вытащил записную книжку, заглянул в нее. – Так вот, мистер Отто фон Эссенберг говорит, что трое других в машине были мистер Чарльз Хитфилд, мистер Генри Хитфилд и мистер Фабиан Хайтауэр. Он явно все еще в шоковом состоянии.

– Чарльз и Генри Хитфилды?

– Да.

Она кивнула.

– Вы их знаете?

– Да, их родители живут в Гонконге. Чарльз учится в Кембридже с Фабианом. Генри – его младший брат. С ними все в порядке?

Харпер побледнел, посмотрел в пол и отрицательно покачал головой.

– Насколько я понимаю… они погибли. – Он посмотрел на Алекс и снова перевернул фуражку. – Вы сказали, что видели сына сегодня утром.

Алекс кивнула как в тумане.

– Извините, все это очень трудно. – Он снова отвернулся от нее. – Где именно вы его видели?

– Он вошел ко мне в спальню.

– И когда это случилось?

– Около шести. Я, кажется, посмотрела на часы, не уверена.

Он записал ее слова в книжку, рука его подрагивала.

– Около шести.

– Да.

– Здесь?

– Да.

– Но сейчас его здесь нет.

– Нет.

Она почувствовала, как на нее накатывает неизбежное, и прикусила губу.

– Вы не знаете, куда он ушел?

Она отрицательно покачала головой. Говорить становилось все труднее.

– Он что-нибудь вам сказал?

Алекс кивнула:

– Сказал: «Привет, мама». Я ему ответила, что не ждала его так рано, он сказал, что устал и хочет поспать. Он был в своей комнате утром, когда я уходила.

– И вы видели его еще раз?

Алекс заглянула в глаза полицейского.

– Нет, я его не видела, дверь была закрыта, а я не хотела его будить.

– И вы уехали в офис?

Она кивнула.

Он сделал еще одну запись.

– И в какое время вы уехали?

– Приблизительно без четверти девять.

– А когда приходит ваша уборщица?

– Приблизительно в четверть десятого.

– И она сегодня пришла вовремя?

– Сейчас спрошу. – Алекс вышла из комнаты. – Мимса! – позвала она.

Мимса, занятая пылесосом, не услышала ее. Алекс постучала ее по плечу.

– Мимса!

Уборщица подпрыгнула.

– Вы меня второй раз сегодня пугать. У нас кончился «Вим».[4] Вы забыл?

– Извини, – Алекс кивнула, – постараюсь не забыть.

– Мойщик окон нет пришел. Он ленивый ублюдок.

– Мимса, ты когда пришла сегодня утром? Это очень важно.

– Утром я рано. Без пять девять. Я успел на другой автобус… обычно я на него не успей, потому что готовлю мужу завтрак, а сегодня утром он не завтрак, ходить к доктор на анализ, и вот я успел автобус. Я уйти пораньше тоже, если вы не возражать.

– Конечно. – Алекс кивнула и вернулась в гостиную. – Она пришла без пяти девять.

– Всего через десять минут после вашего ухода?

Алекс кивнула.

– Простите, это может показаться невежливым… но вам не могло померещиться, что ваш сын вернулся… Не могло присниться?

Зазвонил телефон. Несколько секунд она слушала пронзительный звон, и сама обыденность этого звука успокоила ее.

– Слушаю?

– Привет, дорогая, извини.

Ей хотелось, чтобы муж перестал называть ее «дорогая». Она больше не его дорогая, зачем он делает вид, будто между ними все по-старому?

– У меня проходил критически важный эксперимент… я нашел катализатор, который позволит мне делать шардоне не хуже шабли. И оно будет дешевле. Ты можешь себе представить: по-настоящему хороший британский шабли?

– Я в восторге, – безучастно сказала она.

– Я говорю о шабли первого сорта как минимум! Ты хорошо спала этой ночью?

– Да, – удивленно ответила она. – Отлично. Ты нормально доехал?

– Да, без проблем… можешь подождать секунду?

Алекс услышала громкие голоса в трубке.

– Послушай, дорогая, мне нужно срочно в лабораторию… тут возникла небольшая проблема… оно буреет. Вообще у меня случился такой странный сон… понимаешь, я думал, что это не сон, но получается, ошибался. Я как будто бы проснулся в шесть утра, я мог бы поклясться, что в мою спальню зашел Фабиан. Он сказал: «Привет, папа» – и исчез. Я весь дом обыскал, когда проснулся – был убежден, что видел его. Должно быть, сельская жизнь не совсем идет мне на пользу… наверное, шарики за ролики заходят!

5

Гроб светлого дуба с медными ручками, красные розы на крышке. Солнечные лучи падают через витражное окно. Доброе лицо священника за кафедрой. «Теперь мы видим как бы сквозь тусклое стекло»,[5] – прочел он спокойным безмятежным голосом.

Потом гроб стали поднимать; это удалось без труда. В гробу лежал ее сын; как он выглядит, спрашивала себя Алекс. Дэвиду, когда он приехал во Францию, не позволили увидеть Фабиана. Они сказали, он слишком сильно обгорел и узнать его невозможно. Она ощутила цепкую руку Дэвида, который теперь тащил ее. «Должна ли я стоять, – подумала она, внезапно запаниковав. – Должна ли я идти по проходу, когда на меня пялится столько глаз?» Потом она вспомнила, что здесь друзья, только друзья, и неохотно последовала за мужем, глядя сквозь туман слез, которые пыталась сдержать, из церкви на улицу, в черный «даймлер».

Кортеж остановился перед аккуратным кирпичным крематорием, они вышли на солнечный свет. Остановились, молча понаблюдали, как носильщики вытаскивают гроб из машины. Двое взяли розы и направились с ними за угол, остальные понесли гроб в здание. Поставили на подставку перед темно-синим занавесом. Алекс подошла к гробу, положила на крышку единственную розу. Произнесла тихим голосом, опустив голову:

– Прощай, дорогой.

Потом вернулась и села на переднюю скамью рядом с Дэвидом. Опустилась на колени и закрыла глаза, пытаясь вспомнить какую-нибудь молитву, но ничто не приходило в голову. Здание заполнялось людьми, донеслась тихая органная музыка. Алекс постаралась вслушаться в слова заупокойной службы, но не могла ничего разобрать. Лишь раздался неожиданный щелчок, скользнул в сторону синий занавес, и гроб поехал в открывшееся пространство.

На поминках она чувствовала себя неловко среди скопления людей в собственном доме. Осушила залпом бокал шампанского. Возле уха раздался хлопок вылетающей пробки, шампанское пенилось, лилось через горлышко. Она беспомощно подалась назад вместе с другими. Словно их несла громадная волна.

– Алекс, примите мои соболезнования, – сказала женщина в черной вуали; Алекс не узнала ее.

– Он был хороший парень. Всякую дрянь они не забирают, да?

Алекс достала сигареты. Увидела, как сквозь толпу к ней пробирается Санди. С какой-то безумной прической: черный как смоль пучок, похожий на сноп, скрепленный чем-то вроде вязальных спиц. Алекс невольно отвернулась. Театрально выраженные эмоции Санди ей сейчас будут не по силам. Встретила взгляд Отто – лицо его с заостренными хищными чертами сильно пострадало, все было в рубцах и лейкопластыре.

– Отто, спасибо, что пришли, – сказала она.

Он кивнул, на его лице появилась едва заметная улыбка, перешедшая в жестокую ухмылку.

– Меня об этом просил Фабиан.

Алекс посмотрела на него, но он отвернулся, возвращаясь к прерванному разговору.

Закрыв дверь за последним гостем, она еще раз затянулась, сделала большой глоток из бокала. Хмель ударил ей в голову. От этого и от слов утешения, какими наперебой осыпали ее друзья и семья, она почувствовала себя лучше. В доме задержался только Дэвид – стоял у входа на кухню, прислонившись к стене с бокалом в руке.

– Хочешь, чтобы я остался?

– Нет, Дэвид.

– Я думаю, тебе лучше не быть одной сегодня ночью.

– Нет, я бы предпочла одиночество. Прошу тебя, я должна пережить это так, как я понимаю.

– Почему бы тебе не приехать в Льюис?

– Мне лучше будет здесь.

Дэвид пожал плечами:

– Я так полагаю, ты винишь меня.

– Виню тебя?

– За то, что я купил ему машину.

– Нет. Несчастные случаи бывают со всеми. Не думаю, что другая машина что-то изменила бы.

– Но если бы он не гнал так?

Алекс улыбнулась и отрицательно покачала головой.

Дэвид взял бутылку, наклонил над своим бокалом – в ней почти ничего не осталось. Он посмотрел на этикетку.

– «Вдова Клико».

– Любимое шампанское Фабиана. Он всегда считал, что это лучшее.

– «Вдова Клико». – Он помолчал, смущенно посмотрел на Алекс и покраснел. Понюхал шампанское. – Выдержка могла бы быть и побольше.

– Извини. Может, если бы ты его попросил, он бы и отложил свою смерть на год-другой.

Алекс прошла мимо него на кухню и включила чайник. Дэвид последовал за ней и нежно обнял.

– Невероятно, – сказал он. – Чтобы нам одновременно приснился один и тот же сон про него. Я думал об этом.

– Это приблизительно в момент его смерти.

– Необыкновенное совпадение.

Алекс открыла банку «Нескафе», насыпала в чашку.

– Ты по-прежнему с сахаром?

– Одну ложку.

– Ты думаешь, это было совпадение? – запальчиво спросила она.

Дэвид посмотрел бокал на свет, внимательно изучая окраску.

– Знаешь, я уверен, оно прежде было желтее. Наверное, они сокращают время выдержки… а может, я и ошибаюсь. Букет отличный.

Алекс сердито посмотрела на него:

– Ты думаешь, это было совпадение?

– Совпадение? – непонимающе переспросил он. – А, да, конечно.

Он перехватил ее взгляд.

– Алекс, неужели ты думаешь, это было что-то другое?

Она пожала плечами:

– Уж очень странно, все казалось таким взаправдашним.

– Мы должны поставить в известность Кембридж. – Он поменял тему.

– Я об этом не подумала.

– Позвоню им завтра.

– А я, пожалуй, напишу родителям Чарльза и Генри.

– Напиши.

Они пили кофе, сидя друг против друга.

– Как шардоне?

Дэвид улыбнулся:

– Шаг вперед, два назад – не могу добиться стабилизации. Как твое агентство?

– Много дел.

– Есть ли какие-нибудь хиты?

– «Антология воинственных песен урду».

– Это то, чего ждет мир?

– Сомневаюсь.

Он вскинул брови:

– Я собираюсь написать книгу о вине.

– Хорошая тема. У меня на столе всего шестьдесят четыре рукописи об этом.

Дэвид встал.

– Ты знаешь, как говорят: шестьдесят пятый – везучий.

Алекс улыбнулась:

– Позвони мне, как доберешься.

– Хочешь, чтобы я позвонил?

– Хочу знать, что ты доехал живой и здоровый.

Она поцеловала его, закрыла за ним дверь и вдруг почувствовала себя очень одиноко.

В коридоре с его мрачными черно-белыми плитками и высоким потолком стояла темнота, и Алекс включила свет. Прошла в гостиную, где висело густое облако дыма с запахом парфюмерии и кисловатым духом шампанского. Раздвинула занавески на эркерном окне, выглянула на улицу. Чистое небо тускнело, приобретая сумеречный оттенок. Опять вспомнились странные слова Отто: «Меня об этом просил Фабиан».

Неожиданно за спиной возникло ощущение какого-то движения. Стало страшно – такого страха она еще не испытывала никогда в жизни. Пробрала дрожь, кожу закололо. Показалось, что стены смыкаются вокруг, захотелось замолотить кулаками в окно, закричать, попросить о помощи, но не было сил двинуться.

Краем глаза она заметила, как позади нее со стула поднялась какая-то тень.

– Дорогая, извини, я, кажется, задремала, – сказала тень.

Вздрогнув, Алекс оглянулась и увидела Санди.

– У меня такое эмоциональное потрясение от всего этого… и я, понимаешь, принимала транквилизаторы, которые несовместимы с алкоголем. – Санди зевнула, потянулась. – Что, все ушли?

– Да, – вполголоса ответила Алекс. Она включила лампу на столе, и, когда в комнату вернулся свет, теплое сияние успокоило ее. – Ты меня напугала.

– Извини, дорогая.

Санди моргнула, потом провела пальцами по копне черных волос, поправила пару длинных, как вязальные спицы, шпилек в прическе.

– Хочешь кофе? – с облегчением спросила Алекс, радуясь тому, что она не одна, пусть это всего лишь Санди.

– Не откажусь. Ты что сегодня вечером делаешь?

– Ничего.

– Ты что… собираешься оставаться здесь одна?

Алекс кивнула:

– Хочу побыть одна.

– Нет, дорогая, это невозможно. Не сегодня.

– Ничего. Предыдущие ночи я оставалась здесь одна. Я не против.

Они прошли в кухню. Алекс вдруг обнаружила, что с необычайной остротой воспринимает все предметы в доме – словно пришла в музей. Вот аскетичный портрет прадеда Дэвида в форме кавалериста. «У Фабиана его глаза», – хвастливо говорил Дэвид, а она всегда уходила от этого разговора – не имело смысла разочаровывать его, рассеивать заблуждение. Она одна знала, что Фабиан ничего не унаследовал от Дэвида, ни одного гена; в этом состояла ее тайна, и она хранила ее целых двадцать два года.

– Ужасно, – сказала Санди. – Все это. Там были и еще два парня, и они…

– Братья, – кивнула Алекс. – Чарльз и Генри Хитфилды.

– Кошмар. Сущий кошмар. Как это ужасно. Грузовик на встречке, да?

– Легковушка.

Санди нахмурилась:

– Я уверена, что в газетах писали про грузовик.

– Да, писали. Они ошиблись.

– Пьяный француз?

Алекс кивнула.

– Как можно оказаться на встречке на шоссе? Это сколько же нужно выпить?

Щелкнул чайник.

– Дорогая, ты знаешь что-нибудь об этом человеке?

– Нет, по большому счету ничего. Судя по всему, поссорился с женой и бросился вон из дома. Пил всю ночь, у него бизнес накрывается. Мягкие игрушки или что-то в этом роде. – Алекс пожала плечами. – Дэвид лучше знает.

– Какой ужас.

Алекс принесла чашки в гостиную, они сели. Голова у нее начала болеть, и она закрыла глаза.

– Я думаю, дорогая, тебе нужно поговорить с медиумом. – Санди глядела в чашку, тщательно размешивая последние крупинки сахара.

– Медиумом?

– Да.

– Нет, Санди, это не для меня. Я, к сожалению, не верю в такие штуки.

– А я думаю, веришь.

– Ты так считаешь? – недоуменно переспросила Алекс.

– Ты христианка, значит веришь в жизнь вечную.

– Сомневаюсь, что верю.

Алекс окинула взглядом Санди. Не женщина, а комок нервов: сидя напротив, та пыталась вставить сигарету в длинный мундштук, но для нее это было не легче, чем продеть нитку в игольное ушко. Алекс знала ее со школы: это была чокнутая, но добрая девчонка, а теперь трижды разведенная женщина, наркоманка, алкоголичка, последовательница христианской науки,[6] вегетарианка, которая медитировала под руководством Махариши Йоги,[7] опробовала почти все существующие в мире религии и превратила свою жизнь в самый жуткий кошмар, какой только возможен. И эта женщина пытается давать ей советы.

– Дэвид сказал мне, что Фабиан приходил к нему в утро его смерти. И что к тебе он тоже приходил.

– Нам привиделся одинаковый сон.

– Сон? – Санди отрицательно покачала головой. – Никакой это не сон, дорогая, он приходил повидаться с тобой. Такое часто случается.

– Ты это о чем?

Санди уставилась на нее. Ее тонкое изможденное лицо когда-то было таким красивым, но теперь поблекло. Громадные голубые глаза напоминали заброшенные пруды.

– У всех нас есть духи-наставники, дорогая, они приглядывают за нами, но не всегда. Если кто-то неожиданно умирает, когда дух-наставник не ожидает этого, они могут утратить контакт, и дух умершего может потеряться, бродить по миру без присмотра. Возможно, именно это и случилось с Фабианом. Поэтому вы оба и видели его – он пытался сориентироваться.

Сделав глоток кофе, Алекс посмотрела на подругу со смесью презрения и жалости.

– Ты думаешь, я свихнулась, дорогая, да? – продолжала та. – Что я превратила свою жизнь в кошмар? По твоим меркам, может, так и есть, но у меня много других жизней, и среди них есть очень счастливые. В этот раз меня отправили назад, чтобы я научилась лучше справляться со штормами. Я – старый дух, дорогая, закаленный, а ты – нет, я это сразу вижу. Ты молодой дух, и ты должна принять мою помощь. Вот для этого-то я и здесь: чтобы помогать другим.

Алекс тряхнула головой. Внезапно она ощутила усталость, словно в комнату набилось слишком много людей и они ее стесняли. Захотелось выбраться отсюда, выйти за дверь, прогуляться по улице.

– Может быть, сон был телепатическим, – сказала она. – Такое случается, правда?

– Случается, дорогая… такое часто случается в мире духов, но почему? Мы мало знаем о телепатии, не больше, чем о духах. Я думаю, он пришел к тебе, потому что нуждался в помощи.

– В какой помощи?

– Может быть, сейчас у него все хорошо, дорогая, он, возможно, воссоединился со своими духами-наставниками, они могли подобрать его. Но если нет, то не исключено, что он так и бродит, потерянный.

– И долго он будет бродить?

– На той стороне время течет иначе, дорогая. Это может длиться вечность. Твой долг перед Фабианом – убедиться, что с ним все в порядке, а если нет – помочь ему.

– Как?

– Встретиться с медиумом. Он разберется, что к чему. Если ты решишься на это, дорогая, то, по крайней мере, будешь знать: ты сделала все возможное. Я могу тебя познакомить с одним медиумом – лучше не найдешь. – Санди помолчала, затянулась через мундштук, выдула облачко дыма, прогнала его ладонью. – Ты не веришь ни одному моему слову, дорогая, да?

– Не верю. – Алекс покачала головой. – Извини, но нет.

6

Внезапно Алекс проснулась от испуга. В комнате пульсировал свет. Волоски на коже встопорщились, и она побоялась открыть глаза; напротив, зажмурила их еще сильнее, чтобы не открыть случайно. Она ждала. Она чувствовала: в комнате что-то появилось.

Потом она увидела простой деревянный гроб, красную розу; неожиданно ее лицо запылало. Она ощутила пары бензина, потом жар. Ее лицо горело. Дыхание сбилось, она задыхалась, колени под одеялом стукались одно о другое. Глаза Алекс широко распахнулись. Комнату заполнил зеленый пульсирующий свет, который поначалу расплывался, но потом обрел очертания. Четыре нуля. Они то гасли, то загорались. Жар спал, и теперь она ощущала только холод. Страх тоже пошел на убыль.

Алекс посмотрела на часы – четыре мигающих нуля. «Полночь», – подумала она. Оглядела комнату, различила знакомые очертания предметов. В детстве она боялась темноты, всегда спала со включенным светом, но этот страх прошел много лет назад, задолго до замужества.

Нули продолжали мигать.

Она включила прикроватную лампочку – комната выглядела нормально, и все в ней было как всегда. Никаких необычных звуков. Издали донесся шум грузовика, рассекающего лужи на Кингс-роуд; похоже, шел дождь. Она взяла свои наручные часы – они показывали пять, но четыре нуля продолжали мигать. Потом она вспомнила, что такое уже случилось как-то раз с ее прежними часами: вырубилось электричество и они обнулились. Она принялась ощупывать кнопки, пытаясь вспомнить, как устанавливается время, смотрела на мигающие нули усталыми глазами, напрягала зрение и дрожала от холода. Почти нестерпимого.

Встав с кровати, Алекс подошла к окну. Раздвинула тяжелые шторы, высунула наружу руку. Воздух был теплый, мягкий, и она в недоумении задержала руку. От ее дыхания клубился пар, и она удивленно вскрикнула: волоски на шее снова встали дыбом. Она еще раз бросила взгляд на улицу – на припаркованные машины, на сияние уличных фонарей; все было тихо, обыкновенно. Скрип половицы под ногой заставил ее подпрыгнуть. Потом она вернулась в кровать, натянула на себя одеяло и закрыла глаза, но холод, леденящий холод по-прежнему донимал ее. Она сняла телефонную трубку, послушала пронзительный гудок, прорезавший тишину, потом набрала номер, который могла набрать и в темноте, стала ждать.

Первый гудок, второй. «Пожалуйста, отзовись!» Третий, четвертый. «Ну отзовись, пожалуйста», – прошептала она.

– Ыыыы? – раздался ворчливый ответ.

Ее охватило теплое чувство облегчения.

– Дэвид? – Она все еще говорила шепотом.

Снова неразборчивое недоуменное ворчание.

– Извини, что разбудила тебя.

– Алекс?

– Ты спишь?

– Р-р-да.

– Ты мне не позвонил.

– Не позвонил? – Судя по его голосу, он еще не до конца проснулся.

– Ты обещал позвонить, когда доберешься до дома. Я волновалась.

– Который час?

– Полшестого.

Наступило молчание, потом она услышала шуршание простыней.

– Я думал, на самом деле ты не хочешь, чтобы я звонил.

Она слушала его голос – дружелюбный, веселый, утешающий. Это было почти как разговаривать с плюшевым мишкой.

– Я волновалась за тебя.

– Я в порядке. Ты как себя чувствуешь?

– Не очень. А ты?

– Ужасно. Вот ведь гнусность какая. Все время думаю об этом другом водителе, об этом ублюдке.

– Перестань.

– Если бы он остался живым, я бы его убил.

– Перестань.

– Извини.

– Я переживаю за Отто и братьев Хитфилд.

– Ну, Отто, по крайней мере, жив, – сказал он.

– Ему, наверное, очень нелегко принять то, что он выжил.

– Не нужно было мне покупать Фабиану машину.

– Ты ни в чем не виноват, дорогой; ты всегда был так добр к нему.

– Нужно было купить что-нибудь не такое резвое.

– Едва ли это что-то изменило бы. Ладно, давай спи дальше. Извини, что разбудила.

– Ничего. Я уже окончательно проснулся.

– Поспи еще. Я тебе позвоню попозже.

– Я тебя люблю, – сказал он.

Она посмотрела на трубку и печально улыбнулась, потом повесила ее – медленно, тихонько, и снова легла. Она знала, что тоже любит его, тоскует по его крупному теплому телу, по его нежности. На кой черт они расстались? Внезапно ее охватило приятное чувство усталости. Она приободрилась и вскоре погрузилась в тяжелый сон. Ей снился Фабиан, веселый и беззаботный, а потом вдруг угрожающий и смущенный; он держал ее руку, смеялся, а затем говорил ей обидные слова, как ребенок. Только он уже не был ребенком, он вырос, неожиданно повзрослел, постарел настолько, что на его лице появились морщины.

Алекс проснулась, дрожа, и лежала, боясь открыть глаза в темной комнате. Потом снова уснула, но теперь уже без сновидений.

Когда в семь зазвонил будильник, она его проигнорировала. Когда она в следующий раз посмотрела на часы, они показывали без десяти восемь. Сегодня, после похорон, она должна вернуться к обычной жизни. Еще предстояло развеять прах, но ей требовалось время, чтобы подумать об этом, решить, какое место выбрал бы Фабиан. Последние десять дней они прожили как в тумане, в смятении – ждали, когда французская бюрократия позволит привезти тело, когда его доставят в Англию. Дэвид отправился во Францию, взял на себя все хлопоты и ничего не требовал от нее. Он вел себя замечательно. Теперь ей нужно было заново налаживать жизнь, попытаться сосредоточиться на работе. Это, по крайней мере, у нее осталось: персонал, партнеры, клиенты. Она не имела права обмануть их ожидания, должна была доказать им, что может, доказать Дэвиду. А самое главное, доказать себе.

Она порылась в шкафу, пытаясь понять, как одеться. Фабиан всегда был очень придирчив к ее одежде, гораздо придирчивее Дэвида. Правильные цвета, правильный покрой, правильные фирмы… господи боже, иногда он становился невыносим. Алекс натянуто улыбнулась сквозь слезы, принялась рыться в ящике с шелковыми шарфиками. Все от «Корнелии Джеймс»,[8] большинство куплено Фабианом. Какой взять? Она попыталась вспомнить, вытаскивала разные шарфики и отпускала их, и они падали назад в ящик. «Словно каскадный водопад», – подумалось ей. Она аккуратно повязала на шею бирюзово-серый, так, чтобы хорошо была видна подпись Корнелии Джеймс на логотипе. «Ты доволен, дорогой? Я хорошо выгляжу?»

Проглотив полчашки кофе – остальное не допила, слишком горячо, – она схватила плащ и поспешила к выходу. Звонок раздался в тот самый момент, когда она подошла к двери. Она даже успела открыть ее, прежде чем звонок смолк. Женщина за порогом удивленно посмотрела на нее и сделала шаг назад. Полногрудая блондинка, аккуратно, но несколько театрально облаченная в черное и белое, выглядела она так, будто пришла из кастингового агентства, набиравшего статистов. Женщина заговорила; зашевелились крохотные, похожие на розовый бутон губы, слишком маленькие для широкого лица.

– Миссис Хайтауэр?

Она говорила четко, разборчиво, словно брала уроки дикции, пытаясь избавиться от восточнолондонского произношения.

– Да, – неуверенно, настороженно ответила Алекс.

Что эта женщина собирается ей продать? Она была слишком хорошо одета, чтобы принадлежать к Свидетелям Иеговы, к тому же те обычно ходят парами.

– Меня зовут Айрис Тремейн. Санди попросила меня заглянуть к вам… Она сказала, вы рано уходите и в это время больше всего шансов вас застать.

Женщина в упор смотрела на Алекс. Ту встревожил этот взгляд: было трудно отвести глаза. Она подумала было, что женщина продает посуду «Таппервер» или косметику «Эйвон»; да, скорее всего, косметику. Вот только чемоданчика с образцами при ней не было.

– Очень жаль, но я опаздываю на работу, – сказала Алекс любезным тоном, стараясь быть вежливой.

– Да, конечно, прекрасно понимаю, вам это неудобно, только я подумала, что лучше зайти к вам как можно скорее. Если вы хотите узнать новости о вашем сыне.

И тут Алекс поняла, кто перед ней.

– Нет, – сказала она. – Спасибо, но я не желаю никаких новостей о моем сыне.

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо.

– Санди очень переживает за него.

– Неужели? – Алекс почувствовала, что ее тон становится агрессивным.

– Если вы захотите провести сеанс, буду очень рада. Денег я с вас не возьму – Санди моя хорошая подруга.

– Миссис Тремейн, – холодно произнесла Алекс, – мой сын умер. Ни вы, ни кто другой не может этого изменить. К сожалению, я не верю в… – она задумалась на секунду, – как уж вы это называете – в мир духов.

– Я думаю, сын хочет поговорить с вами.

Выражение лица женщины было искренним – настолько искренним, что этого не могли скрыть даже густой слой косметики и вычурная прическа. Искренним и наивным. «Вы глупая, заблуждающаяся дурочка», – хотела сказать Алекс, однако сдержалась.

– Спасибо, – ответила она вместо этого. – Но мне нужно уходить.

* * *

Алекс кивнула девушке в приемной, избегая встречаться с ней взглядом, и поднялась по лестнице в свой кабинет.

Когда она проходила мимо Джули, та подняла голову от пишущей машинки и улыбнулась ей:

– Доброе утро. Пока не буду вам мешать – почитайте почту. Отменить ваши встречи на эту неделю?

– Нет, Джули, мы и без того многое отменили на прошлой неделе. Шоу продолжается.

Алекс закрыла дверь и уставилась на гору писем на столе. Посмотрела на деревянный календарь – Джули каждый день переставляла его. Двадцать первое апреля. Последние десять дней исчезли, словно она провалилась в какую-то дыру во времени.

Она вскрыла первый конверт, вытащила аккуратно напечатанную и переплетенную рукопись. «Предвидения – мои способности и другое». Открыла первую страницу, по которой всегда определяла, будет ли читать дальше сама или передаст Джули.

«Я всегда видел руку в темноте, манящую меня. Если я видел руку, то знал, что кто-то умрет. В первый раз это случилось, когда мне было семь, а на следующий день мою сестру переехал трактор. Тогда я в первый раз понял, что обладаю способностью предвидения».

Она снова посмотрела на обложку, вызвала по интеркому Джули.

– Автор Стенли Хилл – вам это имя что-нибудь говорит?

– Нет.

– Кажется, он нам уже присылал что-то.

– Хотите, чтобы я проверила?

– Нет, я сама.

Алекс включила экран редактора и прямо посредине четко увидела слова ярко-зелеными буквами: «ПОМОГИ МНЕ, МАМА».

По жилам будто потекла ледяная вода. Слова обесцветились, экран потемнел. Лед превратился в кипяток, лоб у нее запылал, пот потек по щекам. Она выключила экран, потом снова включила его, но на сей раз увидела только надпись «Меню» и перечень функций.

Алекс опасливо ударила по двум-трем клавишам. Меню исчезло, вместо него появились слова «клиентский файл». Дрожащими пальцами Алекс попыталась нажать нужную поисковую клавишу, но промахнулась. Машина сердито бикнула.

– Алекс, вы хорошо себя чувствуете?

Она посмотрела на Джули; та, как в замедленной съемке, поставила ей на стол чашку кофе. Алекс заговорила, слыша звук собственного голоса словно со стороны:

– Да, я в порядке.

– Вы белая как простыня.

– Очень устала. Плохо спала.

– Может, вам нужно принимать таблетки… ну, вы же знаете, пока худшее не останется позади.

Алекс улыбнулась:

– Худшее уже позади.

– По-моему, вы держались очень мужественно.

Алекс почувствовала, что слезы наворачиваются ей на глаза, и зажмурилась. Но чувства кипели в ней, и в конечном счете она не сдержалась. Слезы потекли по щекам. Чужая рука сжала ее руку, и она твердо ответила на пожатие. Подняла веки, увидела симпатичное лицо, добрые глаза Джули. А ведь помощница изменила прическу: постриглась коротко, а она ничего на это не сказала.

– Извините, – произнесла она. – Хорошая стрижка.

– Спасибо.

– Можете не беспокоиться, я не брошу вас всех на произвол судьбы.

– Мы это знаем. – Джули протянула Алекс платок.

– Все в порядке. У меня есть. – Она высморкалась. – Когда кто-нибудь будет звонить, просите не задавать мне вопросы о самочувствии, хорошо?

Джули кивнула.

– И просите не упоминать Фабиана – мне так будет легче.

– Да, конечно.

Алекс опасливо посмотрела на экран. Увиденные ранее слова отпечатались в ее памяти. Четко. Безошибочно.

– Что-то я забыла, как эта штука работает… хочу найти имя этого автора.

Джули постучала по клавиатуре, и почти тут же появилась надпись: «Стенли Хилл».

– В восемьдесят втором году предлагал нам рукопись «Обращение звездочета к звездам».

– Скромненько, – хмыкнула Алекс. – И почему мы ее отвергли?

Джули наклонилась над экраном и сказала:

– Недостаточно содержательная.

– Есть десятки других агентов… Почему он и следующую рукопись присылает нам?

– Видимо, вы написали ему очень любезное письмо.

– Сомневаюсь, – произнесла Алекс.

– Хотите, чтобы я прочла?

– Нет, отсылайте не читая, скажите, что нас такие вещи не интересуют.

– Такие книги хорошо продаются, – возразила Джули. – Взять хотя бы Дорис Стоукс.[9]

– Да хоть миллионный тираж, я не хочу работать с такой рукописью.

Джули взяла папку и вышла из кабинета. Алекс проводила ее взглядом, потом снова уставилась на экран. Выключила его. «Помоги мне, мама». Эти слова не выходили у нее из головы. Она опять включила редактор, и на экране появилась та же надпись – спокойная, немигающая.

ПОМОГИ МНЕ, МАМА.

7

– Ты такая занятая.

Алекс помахала ладонью, разгоняя дым:

– Это ты все время исчезаешь.

Сквозь заросли своих моржовых усов Филип Мейн просунул сигарету в рот, издал неторопливый протяжный хрип с сиплым отзвуком – словно где-то вдали проходили мопедные гонки – и выпустил еще одно густое облако дыма.

– В космическом смысле?

– Нет, – улыбнулась Алекс. – В физическом.

– Брр, – задумчиво произнес он.

Она снова помахала рукой.

– Этот дым, он тебе на пользу не идет.

– Ну, это одно из немногих моих удовольствий, – сказал он своим тихим низким голосом и виновато пожал плечами. – И все же это всего лишь временное неудобство, оно продлится еще несколько тысяч лет. Пять, максимум шесть… сущая ерунда.

– А потом?

– А потом мы эволюционируем в достаточной мере, чтобы навсегда стать самодостаточными; все связи будут осуществляться с помощью телепатии и неэкспонированной пленки; мы получим радость экспонирования, которая заменит все сегодняшние социальные контакты… удовольствия и… – он показал ей сигарету, – и неудобства.

Она с улыбкой смотрела на его худую фигуру, сутулые плечи под потрепанным твидовым пиджаком, тощее горящее лицо с обвислыми усами – манифестом его образа жизни. В свои сорок с лишним он все еще был больше похож на революционера, засидевшегося в студентах, чем на ученого, написавшего три достойные, хотя и спорные книги.

– Как продвигается твоя работа?

Филип опустил голову и уставился на Алекс, словно на золотую рыбку в аквариуме.

– Нашел доказательство. Уже есть доказательство.

Он поднял бокал с вином, отхлебнул, поставил. Усы его стали похожи на мокрую тряпку.

– Какое доказательство?

– Ты узнаешь. Ты будешь поражена, девочка моя, поражена.

За разговором его лицо оживлялось.

– Хорошо, – сказала Алекс, чувствуя себя довольно потерянной.

– Неопровержимое доказательство того, что Дарвин был прав.

– Тебе удалось воссоздать вселенную в ее первозданном виде в воспроизводимом лабораторном эксперименте?

– Еще требуется кое-какая тонкая настройка, но да, боже милостивый, я видел, как оно все начиналось. ДНК, девочка моя, из двух пылинок.

– А откуда взялись пылинки?

– Из ниоткуда, девочка моя, – торжественно сказал он. – Из ниоткуда!

Официант принес показать ей камбалу, потом начал готовить филе.

Тон Филипа вдруг смягчился:

– В последние две недели твой муж был рядом?

– Ты это о чем?

Алекс почувствовала, что краснеет, увидела почти незаметное движение головы официанта – тот навострил ушки.

– Он помогал?

– Да, он держался молодцом.

– Хорошо, – без энтузиазма сказал Филип.

Она снова покраснела и покосилась на официанта. Похоже, с камбалой что-то не ладилось.

– Он все еще хочет, чтобы ты вернулась?

– Я… гм… – начала было она и запнулась.

Посмотрела на часы, нажала кнопку даты. Часы показали 4.5. Она озадаченно вглядывалась в цифры. Четвертое мая?

– Какой сегодня день? Все еще апрель, да?

Она опять в недоумении посмотрела на часы.

– Алекс? Ты меня слышишь?

Она слышала эхо этих слов в своей голове, пыталась установить их источник. Обнаружила лицо по другую сторону стола: рот Филипа открывался и закрывался.

– Алекс? Тебе плохо?

Лицо расплылось, как в тумане, потом снова приобрело четкие очертания.

– Нет-нет, – ответила она. – Все в порядке.

– Ты вдруг так побледнела.

– Извини. – Она снова посмотрела на свои часы и нахмурилась. – Который час?

– Без двадцати два.

Ее часы шли правильно.

– Вчера ночью был дождь? – спросила она.

Мейн насупился, потом подозрительно оглядел поставленную перед ним тарелку с камбалой.

– Она побывала в сражении? – металлическим голосом громко спросил он у официанта.

– В сражении, сэр?

– Вид такой, будто ее порубили мечом.

– Прошу прощения, сэр.

Помедлив секунду, официант удалился.

– Дождь?

– Или гроза?

– Возможно, вчера была очень высокая влажность.

Алекс вдруг почувствовала облегчение.

– И это могло повлиять на электрические… не знаю… часы?

Он нахмурился:

– Вполне. Гроза может привести к сбоям в электроснабжении.

Она помолчала несколько секунд, задумавшись.

– А на устройства с солнечными элементами гроза может влиять?

Поразмыслив, Филип кивнул:

– Не исключено. А что?

– Да так, ерунда.

Он перевел взгляд на тарелку, неприязненно осмотрел рыбу, выпил еще вина, отер усы салфеткой.

– Филип, что ты думаешь о медиумах?

– О медиумах?

– Одна моя подруга посоветовала мне обратиться к медиуму.

Он выудил морковку из блюда, смущенно посмотрел на нее.

– Поешь морковку – морковка у них здесь хорошая, – посоветовала Алекс и взяла тарелку. – Ты не ответил.

– Некоторые находят медиумов полезными.

– Кто? Люди, которые не могут смириться с чьей-то смертью?

Он пожал плечами.

– Ты христианка?

– Наверное.

– Значит, веришь в загробное существование.

– Я больше не знаю, во что верю.

– Прекрасный образец эволюции – камбала. – Филип отковырял кусочек вилкой, показал ей. – Она плавала головой вверх. – Он положил вилку и поставил локоть на стол, подняв ладонь. – А начала плавать горизонтально, только когда переместилась на морское дно… Поняла, что так она будет незаметнее.

– Неглупо.

– У нее возникла… небольшая проблема с глазами. Они были расположены по обе стороны головы. Если плаваешь вертикально – нет проблем, но если горизонтально, то один глаз всегда смотрит в дно, а другой – в небо. И вот в один прекрасный день – раз, и оба глаза смотрят вверх.

– Какое отношение это имеет к медиумам?

– Не понимаешь? Эволюция меняет природу. Мы можем доказать: человека создал не Бог. А что, если наоборот?

– Это старый аргумент.

– Нет, этот аргумент новенький – с иголочки.

– Что Бога, вероятно, изобрел человек?

Филип наколол на вилку еще кусочек рыбы, поднес к глазам, внимательно осмотрел.

– Нет, девочка моя, не изобрел. Сотворил! Сотворил! Если весь животный мир эволюционировал из двух пылинок и удара молнии, то почему то же самое нельзя сказать и о мире духовном?

– Ты совсем рехнулся.

– Это гораздо ловчее, чем с рыбой.

– Откуда ты знаешь?

– Если бы не так, то тогда она бы ела меня, а не я ее.

– По крайней мере, общение с тобой меня бодрит, – усмехнулась Алекс.

– Да, нам всем время от времени требуется порция бодрости.

Она отправила в рот кусочек рыбы.

– Вкусно, хотя и выглядит так, будто пережила резню в Гленко.[10]

Филип положил нож и вилку.

– Я… гм… подумал, ты мне позволишь как-нибудь пригласить тебя на обед? Я имею в виду – не когда-нибудь, а может, в ближайшее время.

Она отрицательно покачала головой:

– У меня с клиентами всегда строго деловые отношения.

Он промокнул усы салфеткой и одновременно начал говорить, отчего его слова прозвучали приглушенно:

– Я мог бы… мм… пригласить тебя на строго деловой обед.

– Нет, Филип. Я сейчас не в том состоянии, чтобы пытаться завязывать отношения.

– Я тебе предлагаю руку дружбы, ничего больше.

– Спасибо, я понимаю. Давай ограничим нашу дружбу ланчами.

– Завтра тебя можно пригласить на ланч?

Она рассмеялась:

– Завтра суббота.

– Суббота – отличный день для ланча.

– Завтра я еду в Кембридж – забрать вещи Фабиана.

– Тогда, может, на следующей неделе?

– Может быть.

* * *

Ланч с Филипом Мейном приободрил Алекс, и, вернувшись домой, она чувствовала себя гораздо лучше. Снова вспомнила о надписи на экране. «Это от усталости, – подумала она. – Наверное».

В доме стояли тишина и покой, сильно пахло полиролем. Темнело. Часы спешили – их нужно было перевести назад, на летнее время, хотя погода на летнюю еще не походила.

Алекс постояла в коридоре, вдруг ощутив себя повисшей в пустоте. Последние десять дней прошли как в тумане, а сейчас она возвращалась к нормальному состоянию, которое, казалось, потеряло всякий смысл. Она жалела, что не приняла приглашения Филипа на обед или предложения мужа. Просмотрела телевизионные программы, но не нашла ничего интересного. Бросила газету на диван и спустилась по узкой лестнице в проявочную.

Фотография. В фотографии есть что-то очень личное. Она мгновенно отражает реальность, рассказывает историю без необходимости читать рукопись. Возможно, Филип прав. Но об этом еще предстояло столько всего узнать.

Она пропустила последние уроки; время – его всегда не хватало. Когда Дэвид обустроил ей проявочную, она полюбила запираться здесь – в покое и безопасности, в тишине, среди странных запахов химикалий. Но сегодня она чувствовала себя здесь не в своей тарелке, тишина угнетала ее.

Отвратительный отпечаток с пленки Филипа Мейна все еще висел на просушке. Алекс сняла бумагу, надеясь, что Мимса ее не заметила, и уже собиралась порвать, когда что-то привлекло ее внимание на одном кадре – отметинка, очень маленькая. Алекс взяла лупу, включила подсветку и посмотрела на отпечаток.

Лупа выпала из ее руки и ударилась о белое оргстекло в подсветке. Осталась заметная царапина, а Алекс замерла. По телу прошел озноб, кожу начало покалывать.

После проявки на бумаге появилось лицо Фабиана.

Снова показалось, что вокруг смыкаются стены. Она повернулась, посмотрела на дверь и поняла, что оставляла ее в другом положении. Ухватившись за ручку, Алекс распахнула дверь. Никого.

– Эй! – сказала она. – Эй?

Взглянула вдоль лестницы, но там все было тихо.

Потом раздался пронзительный скрип; казалось, фундамент дома содрогнулся. Она вскрикнула и в страхе ухватилась за дверной косяк. Скрип перешел в металлический звон. Дверной звонок! Алекс вздохнула с облегчением. Не уходите, пожалуйста, не уходите! Она бросилась вверх по лестнице, отчаянно спеша застать того, кто звонит, прежде чем он уйдет, отчаянно торопясь оказаться рядом с другим человеком, с кем угодно!

Она открыла дверь и замерла, переводя дыхание. Перед ней стоял молодой человек с серьезным, чистым лицом и короткими кудрявыми волосами. На нем был потрепанный серый костюм, слишком старый – вероятно, с чужого плеча. Свитер с высоким воротником. Поцарапанные бесформенные черные туфли, сто лет не знавшие щетки. Может, и они ему достались от кого-то другого?

– Миссис Хайтауэр? – неторопливо начал он, тщательно выговаривая слова.

Алекс кивнула. Было в этом парне что-то знакомое, как в старой, уже прочитанной газете. На коммивояжера он не походил, и она даже подумала, что если это еще один медиум, присланный Санди, то она не будет возражать. Сейчас она была рада любой живой душе.

– Меня зовут Джон Оллсоп, я помощник викария… обслуживаю ваш приход… мм… викарий сказал мне о вашей утрате, и я подумал, что нужно заглянуть к вам, представиться… если вы не возражаете.

Его правый глаз резко дернулся два раза.

– Прошу вас… да, конечно. – Она впустила его и закрыла дверь. – К сожалению, мы не приглашали викария на отпевание… его проводил школьный приятель моего мужа – Джон Ламбурн… он живет близ Гастингса. Надеюсь, викарий не в обиде, что его обошли.

– Ничуть, так часто бывает.

Они вошли в гостиную.

– Боюсь, мы частенько забывали о церкви.

– Я бы на вашем месте не переживал из-за этого, – доброжелательно сказал он. – Если вы захотите прийти и помолиться в один из наших храмов, вас встретят с радостью.

– Спасибо.

– Как вы себя чувствуете? Я вижу, все еще не можете прийти в себя.

– Никто не предполагает оказаться на похоронах собственного ребенка.

– Это верно. Потерять ребенка – это ужасно. У вас есть другие… дети?

Она покачала головой.

– Тогда вам должно быть еще тяжелее, если только это возможно. – Глаз у него снова дернулся. – Я и сам недавно пережил утрату – потерял жену. Мне очень помогали ее фотографии.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами и подумала о лице на фотографии, изображающей гениталии. Как? Как оно попало туда? Может, это чья-то гнусная шутка?

– Примите мои соболезнования.

– Спасибо. – Он печально улыбнулся и кивнул.

– Она… – Алекс не могла найти подходящего слова.

– Рак.

Алекс кивнула, не зная, что сказать.

– Ужасно.

Перед ней снова встало лицо Фабиана. Она резко поднялась, но остановилась в недоумении: зачем она вставала?

– Я… я принесу кофе.

– Нет-нет, спасибо.

– Вы что предпочитаете – кофе или чай… или виски… или что-нибудь другое?

– Нет, спасибо, ничего не надо.

Но она уже шла на кухню – ей отчаянно требовалось минутку побыть одной, чтобы взять себя в руки. Она приготовила кофе, открыла пачку шоколадного печенья и уже собиралась вернуться в гостиную, когда в глаза ей бросилась визитка на кухонном столе. На ней было имя Айрис Тремейн и адрес в Эрлс-Корт. Алекс швырнула карточку в мусорное ведро, потом вытащила и положила на стол. Взяла поднос и вернулась в гостиную.

– Пожалуйста, берите молоко и сахар.

– Спасибо.

Она чувствовала его вопросительный взгляд и спрашивала себя: «Я выгляжу ужасно? Совсем потерянной?»

– Да. – Глаз у него снова дернулся. – Фотографии навевают воспоминания. Они могут быть очень полезны. Боль со временем проходит, поверьте мне.

Он улыбнулся и нервно откусил печенье, словно опасаясь, как бы оно не укусило его в ответ.

Она перехватила его взгляд, брошенный на вазу с увядающими розами.

– Фабиан прислал их мне на день рождения. Он всегда дарил мне красные розы, они ему нравились.

– Вы… гм… садовничаете?

– Я, к сожалению, в этом плане безнадежна. Мой муж садовничает.

– Насколько я понимаю, вы разъехались?

– Да. Мой муж занимался рекламным делом… но настоящей его любовью всегда было виноделие. И он решил бросить все и заняться выращиванием винограда. К сожалению, загородная жизнь не для меня.

– Очень трудно это – жить за городом; иногда все слишком уж безмятежно.

– Да.

– Вы, кажется, литературный агент.

Она кивнула.

– Я сам пишу книгу. Небольшую.

Алекс ощутила разочарование: не это ли и привело его к ней?

– У вас есть издатель?

– Ну, мне до конца еще далеко… не уверен, что она будет заслуживать внимания.

– Если вы хотите, чтобы я посмотрела…

– Нет-нет, я бы не хотел вас беспокоить. Может быть, если я ее закончу.

– Еще кофе?

– Печенье, с вашего разрешения. – Он подался вперед и взял еще одно печенье с тарелки. – Знаете, вам, возможно, принес бы облегчение разговор с друзьями сына. Нередко мы так мало знаем о наших близких, пока они с нами, но после их ухода мы можем узнать о них много хорошего. Это большое утешение.

– Спасибо. Хороший совет. Но вообще-то, он был одиночкой. Я знаю только двух его близких приятелей, и один из них погиб вместе с ним.

Священник покачал головой:

– Некоторые вещи очень трудно понять, миссис Хайтауэр.

– Да, – кивнула Алекс.

– Но вы, похоже, из тех людей, которые умеют держать себя в руках.

– Да. – Она вздохнула. – Это я умею. Более или менее.

Она улыбнулась, гость улыбнулся в ответ, помешал кофе.

– У вас есть какие-либо… – она помолчала, покраснела, – представления о спиритизме?

Его лицо помрачнело, словно набежала туча.

– Я бы не рекомендовал вам заниматься этим, миссис Хайтауэр, категорически не рекомендовал. Вы уже… – Он замолчал, подыскивая нужные слова.

– Нет, вовсе нет. Просто мне кое-кто посоветовал.

– Я знаю, что ничего, кроме горя, это не приносит. Никогда ничего хорошего.

Внезапно, судя по его виду, он почувствовал себя неловко, словно понял, что пора уходить.

– Я не верю ни в какой спиритизм.

– Это очень разумно. Если какой-то друг вам предлагает такие вещи, то он и не друг вовсе. Молитва, любовь, добрые воспоминания и время залечат раны. Ничего хорошего из попытки общения с умершим не выйдет, ничего, кроме разочарования и… – Он замешкался.

– И?..

– В мире существует много злых сил, миссис Хайтауэр. В мире много зла, и те, кто становится на дорожку оккультизма, подвергают опасности не только себя, но и других.

Она кивнула:

– Я не собираюсь становиться на эту дорожку.

– Хорошо. – Он улыбнулся. – Хотите, помолимся вместе?

– Помолимся? – Она моргнула и почувствовала, что краснеет. – Да… мм… спасибо, – смущенно сказала она.

Священник закрыл глаза, и они вместе прочли «Отче наш». Потом он стал читать другие молитвы, а она сидела, плотно сомкнув веки. Ей это казалось странным – они вдвоем в ее гостиной, но когда она открыла глаза, то почувствовала, что укрепилась духом, стала сильнее.

– Хотите, чтобы я заглянул еще раз?

– В любое время, когда будете проходить мимо.

Он ушел, словно торопился покинуть ее дом. Когда Алекс спросила о спиритизме, в нем что-то изменилось: появилась какая-то озабоченность, которую она не смогла рассеять.

Закрыв входную дверь, Алекс двинулась назад по коридору. На лестнице, ведущей в проявочную, горел свет, и она подумала: не спуститься ли ей, не посмотреть ли еще раз на фотографию? Нет, решила она, лучше сделать это утром, при свете дня, когда она отдохнет и глаза не будут ее обманывать. Она вздохнула; рано или поздно ей придется заняться комнатой Фабиана, что-то сделать с его одеждой, вещами.

Вдруг она подумала: а не оставил ли он завещания?

Алекс поднялась в спальню сына, включила свет. Комната казалась очень мирной, почти приветливой. У кровати стояли его тапочки, приготовленные Мимсой; глупая Мимса, с улыбкой подумала Алекс. Горничная восприняла известие болезненно. Бурный поток чувств – лучший способ выпустить скорбь, Алекс знала это и на миг позавидовала простоте Мимсы, ее латиноамериканскому темпераменту. Хорошо бы и ей когда-нибудь вот так научиться выпускать эмоции.

Холодные глаза Фабиана строго взирали на нее с портрета на стене.

– Не смотри на меня так, дорогой, – сказала она и опустила веки. – Господи, позаботься о моем дорогом сыне Фабиане, защити его, где бы он ни был.

Она открыла глаза, почувствовала, что они увлажнились, села на его кровать и тихо зарыдала.

Потом встала, взглянула на фотографию спортивного «ягуара» на стене и громадные стилизованные цветные постеры старых автомобилей. Его библиотечка – несколько рядов научной фантастики, книг по астрономии. Телескоп у окна – подарок Дэвида сыну на шестнадцатилетие. Алекс подошла, сняла крышечку с объектива, посмотрела в окуляр. Она помнила, как Фабиан терпеливо называл ей созвездия и планеты – Большая Медведица, Уран, Юпитер, – он знал их все. Но она так толком и не запомнила ни одной, даже Большой ковш с трудом узнавала. Теперь она смотрела на звезды. Они казались громадными. Может быть, Фабиан где-то там, среди них?

Открыв ящик комода, она принялась рыться в его носках – ядовито-зеленых, желтых, розовых. Он всегда носил яркие носки. Что-то на дне ящика привлекло ее внимание, и она сдвинула носки в сторону. Там лежала почтовая открытка с изображением длинного здания из красного кирпича, с магазинами и уличными кафе. Торговый комплекс «Куинси-маркет», Бостон, Массачусетс. Под этой были и другие открытки – все с видами Бостона: река, Массачусетский технологический институт, гавань. «Здесь произошло Бостонское чаепитие»[11] – гласила надпись. «Странно, – подумала Алекс, – он никогда не был в Штатах, даже не говорил про Америку». Откуда эти открытки на дне ящика – он словно прятал их здесь.

* * *

Той ночью она спала, не выключая света, как в детстве. Со временем это пройдет, заверил ее священник. Она заснула, потом проснулась, уставилась на зеленоватое мерцание часов и некоторое время лежала в ужасе, прислушиваясь к тишине ночи и ощущая покалывание во всем теле. Посмотрела на потолок, потом на стену, за которой была комната Фабиана.

Надпись на экране. Лицо Фабиана на фотографии.

Потом Алекс крепко сомкнула веки и попыталась вытеснить эти видения. Вытеснить всё.

8

В Кембридж Алекс ехала под мелким дождем – такая же погода стояла, когда она везла Фабиана на первый семестр. Странно, в памяти остаются какие-то незначительные детали. Машина, набитая его вещами. Их разговор. «Ну, ты не думал еще о том, чем бы хотел заниматься после Кембриджа, дорогой?»

Он тогда смотрел перед собой, словно размышляя.

– Нет, – без обиняков ответил Фабиан, но сделал это как-то уж слишком быстро.

Священник был прав: родители очень мало знают о детях, как бы они ни ластились к тебе, сколько бы роз ни дарили, как бы остро ни чувствовали твое настроение. Она вспомнила тот день, когда сообщила Фабиану, что они с Дэвидом расходятся. «Я ждал этого много лет», – сказал он, подошел и поцеловал ее. Странный, высокий и худой как жердь сын, который с годами стал покрепче, не таким, как в детстве, – со слабой грудью, жуткими вспышками ярости, беспричинными перепадами настроения. Бывало, он никого не хотел видеть и долгими часами сидел, запершись у себя в комнате.

Алекс пересекла университетский дворик, прислушиваясь к эху собственных шагов, поднялась по каменной лестнице, потом прошла по коридору, нашла комнату 35. Вдруг поняла, что нервничает – боится постучать в дверь.

Дверь открылась почти мгновенно, она даже подпрыгнула.

– Здравствуйте, миссис Хайтауэр, – сказал Отто.

Почему в его голосе всегда слышится насмешка? Алекс посмотрела на его задумчивое зловещее лицо; от порезов и синяков оно приобрело еще более сатанинское выражение. В его странные глаза, улыбающиеся, как два заговорщика, – жуткие, холодные, насмешливые. Неужели он и в самом деле был лучшим другом ее сына?

– Привет, Отто, как у вас дела?

– У меня все хорошо, миссис Хайтауэр. Хотите кофе?

Она обратила внимание на немецкий акцент, чуть притупивший его резкое итонское произношение, которое он то ли пытался подчеркнуть, то ли скрыть – она не могла понять.

– Спасибо.

Он засыпал в мельницу кофейные зерна, достал кофеварку, чашки, молоко, словно исполняя некий ритуал.

– Очень мило, Отто. Я думала, большинство студентов умеют делать только растворимый кофе.

– Большинство, вероятно, да.

Она оглядела комнату. Старая студенческая мебель, голые стены, ряды книг, в основном научных, ничего не говорили о характере хозяина. Повсюду валялись груды бумаг и одежды. У корзинки для мусора стояли две бутылки из-под шампанского.

– Отто, как вы себя чувствуете?

– Чувствую?

Она кивнула:

– Я имею в виду, как настроение.

Он пожал плечами, сунул в рот сигарету, закурил.

– Хотите закурить?

Она покачала головой.

– Я надеюсь, вы не чувствуете себя виноватым.

– Виноватым?

– Да. Из-за того, что… ну, вы понимаете – вы единственный остались в живых.

– Я не чувствую себя виноватым.

Кофеварка зашипела, принялась плеваться.

– Пожалуй, я закурю, – сказала Алекс, и Отто протянул ей пачку. – Думаю, это несправедливо, когда пьянчуга убивает трех молодых людей. – Она подалась вперед, прикурила от зажигалки в руке Отто. – Жалкий пьянчуга.

– Может быть, миссис Хайтауэр, так оно и было задумано.

– Задумано? – Она затянулась. – Задумано, что они должны умереть или что вы должны остаться в живых?

Он вскинул брови.

– Скажите мне, – попросила она, чувствуя себя довольно глупо. – На похоронах, когда я вас поблагодарила за то, что вы приехали, вы сказали, что вас об этом просил Фабиан. Вы что имели в виду?

Отто оперся о подоконник, взглянул на университетский двор внизу.

Она посмотрела на него, догадываясь, что он, может быть, чувствует, и не стала настаивать на ответе. Отпила кофе, стряхнула пепел с сигареты.

– Скажите, Фабиан был счастлив здесь, в Кембридже?

– Счастлив? Не знаю, что вы под этим понимаете.

Он повернулся и посмотрел на нее со странной зловещей ухмылкой.

– У меня такое чувство, что ему нравилось здесь, что он любил вас и Чарльза.

Отто пожал плечами.

– Думаю, он очень любил и Кэрри. Раза два привозил ее домой. Мне сперва казалось, что она ему не подходит. И все равно я расстроилась, когда узнала, что он ее бросил. Она, пусть и на особый манер, вполне ему подходила.

– Бросил ее? – Отто прошел по комнате и погасил сигарету в пепельнице. – Он не бросал Кэрри, это она его бросила. Она отправилась искать себя в Америке.

Алекс криво усмехнулась:

– Дети не очень любят делиться с родителями, да?

– Все зависит от родителей.

Его тон заставил Алекс насторожиться.

– Я думала, у меня с Фабианом близкие отношения. – Она пожала плечами и посмотрела сквозь грязное окно на серое небо; пружины кресла чуть наклоняли ее в одну сторону, а когда она изменила положение, снизу раздался резкий металлический звук. – Он мне сказал, что ушел от нее… я думаю, он чувствовал себя смущенным, ему было трудно без ущерба для собственной гордости признать, что его бросили. Уж с кем у него не было проблем, так это с девушками.

– Почему вы так думаете, миссис Хайтауэр?

– Вы это о чем?

– У него были вечные проблемы с девушками.

– Какого рода проблемы?

– Я бы предпочел не говорить об этом. – Он улыбнулся своеобразной, понятной ему одному улыбкой.

Она озадаченно заглянула в его глаза, но ничего не смогла в них прочесть.

– Я провожу вас в его комнату, – предложил он.

– Она рядом с вашей?

Отто кивнул.

– Сначала я хочу побыть там одна, если не возражаете. Если хотите взять себе что-нибудь из его вещей… книги… что угодно… я буду только рада.

– Спасибо.

Войдя в комнату Фабиана, Алекс ничего не почувствовала, как если бы это была комната совершенно чужого человека. Здесь было прохладно, сыро, стоял запах старой мебели. Она посмотрела на вытертый ковер, через который здесь и там проступали контуры половиц, на электрообогреватель и тостер, которые она дала сыну. Ряд графинов на каминной полке, один был наполовину полон. Она вытащила крышку, принюхалась, ощутила несвежий запах, навевающий мысль о лакрице. Или, может, о портвейне. У стены стояли винные полки, из которых здесь и там торчали пыльные горлышки. У пола теснились бутылки с горлышками, аккуратно завернутыми в золотистую фольгу, поверх которой были повязаны оранжевые ленточки. Она наклонилась, чтобы прочесть: «Вдова Клико-Понсарден».

На столе лежали бумаги, поверх них для надежности – шариковая ручка. «Были ли Гонерилья и Регана злодейками? Или практичными деловыми женщинами? Не хотел ли Шекспир сказать нам всем что-то такое, что на века опережало его время? Если бы существовала премия „Лучшая бизнес-леди года“ в Елизаветинские времена, то выиграли бы они ее?»

Алекс улыбнулась. Она помнила, как Фабиан обсуждал с ней это всего несколько недель назад. И теперь она ясно видела его: вот он ходит по кухне, засунув руки в карманы джинсов, и забрасывает ее вопросами.

Она огляделась. Возникало впечатление, будто он вышел отсюда пару минут назад. Она подтащила стул, встала на него, сняла со шкафа чемодан. Замки открылись с глухим металлическим лязгом. Алекс подняла крышку и уставилась на порванную желтую подкладку, сломанную пластиковую вешалку и один черный носок. Вспомнила первый день, когда собирала его четырнадцать лет назад. Видела одежду, аккуратно разложенную, выглаженную: маечки, летние рубашечки и серый пуловер для приготовишек, на всем аккуратно пришитые бирочки с именем… Вдруг поняла, что плачет. Не дай бог, зайдет Отто и увидит ее в слезах.

Алекс открыла верхний ящик его письменного стола. Дневник. Пролистала несколько мартовских страниц, но ничего интересного не нашла. Расписание лекций, начало каникул, отмеченное жирной линией, ниже которой было написано: «Лыжи». Еще несколько страниц – до 15 января. «Вечером в 8. Обед. Кэрри». Днем ранее запись: «7:30. Кино. Кэрри». После 15-го имя Кэрри больше не встречалось. Несколько дней не были заполнены, но помечены крупной звездочкой. Она пролистала вперед к 17 апреля и улыбнулась влажными глазами: дата была обведена черным кружком, а рядом красовалась аккуратная подпись: «Д. Р. мамы».

Через несколько страниц нашлись еще звездочки – недели через две после предыдущих. Против 4 мая – Алекс уставилась на эту дату, пораженная. Ей вдруг показалось, что невидимая рука подняла ее и бросила в холодную воду, а вода пропитала ее, словно лакмусовую бумажку. Именно эту дату – 4 мая – показывали ее часы во время ланча с Филипом Мейном.

– Как у вас дела?

Она повернулась. В дверях стоял Отто, улыбался своей жуткой всеведущей улыбкой. Похоже, этой карикатурной маске, состоящей из царапин и синяков, известно немало тайн ее сына.

– Хорошо. Прекрасно. Тут в графине остался портвейн… если хотите.

– Портвейн долго не стоит, – пренебрежительно заметил Отто. – Он уже прокис.

– Тут у него много всякого вина, – равнодушно сказала она. – Возьмите, пожалуйста.

Ей хотелось, чтобы Отто взял что-нибудь, отчаянно хотелось, только она не до конца понимала причины такого своего желания – то ли ей нужно было, чтобы он почувствовал себя ее должником, то ли просто хотелось его ублажить.

Он кивнул без всякого интереса:

– Не думаю, что Фабиан так уж хорошо разбирался в винах.

– Его отец… – с негодованием начала было она, но замолчала, поняв, что заглатывает его наживку. – Что вы сейчас имели в виду, Отто, когда говорили, что у Фабиана всегда были проблемы с девушками?

Отто подошел к книжным полкам, достал книгу, перелистал несколько страниц.

– Я думаю, миссис Хайтауэр, вы не очень хорошо знали вашего сына, – равнодушно сказал он.

– А ваши родители хорошо вас знают?

– Мою мать, когда мне исполнилось четыре, поместили в заведение. Мой отец… – он пожал плечами, – да, я с ним часто встречаюсь.

– Какое заведение?

– Одно заведение.

– Для душевнобольных? – осторожно спросила она.

Он отвернулся и спросил:

– И что вы собираетесь со всем этим делать?

– Не знаю. Забрать и…

Алекс поняла, что не знает. Закрыв дневник, просмотрела другие бумаги. С удивлением обнаружила стопку почтовых открыток и письмо, адресованное Фабиану в Кембридж, написанное девичьим почерком, – все это было схвачено резинкой. Алекс засунула стопку в дневник, положила на дно чемодана. Она ощущала на себе взгляд Отто, но каждый раз, когда она поворачивалась в его сторону, он по-прежнему листал страницы книги. Чувствуя себя мародером, она сложила брюки и сунула в чемодан.

– Если не возражаете, я возьму эту книгу.

– Конечно. Берите все, что хотите… мне это ни к чему… я хочу сказать… я собираюсь раздать все это, так что берите.

– Только это. – Отто пожал плечами.

– Что это?

Он показал обложку. Тоненькая книжица в бумажном переплете: Ф. Р. Ливис о Т. С. Элиоте.

– Я думала, вы изучаете химию, – улыбнулась она.

– Я много чего изучаю.

Не сказав больше ни слова, Отто вышел.

* * *

Когда Алекс с чемоданом на переднем пассажирском сиденье возвращалась в Лондон, моросящий дождь перешел в ливень. Она наблюдала, как «дворники» сбрасывают со стекла воду – словно рассерженные руки.

Потом дождь перешел в град. Ледяные горошины молотили по корпусу машины, по мягкой крыше над ее головой. Потом град кончился, и снова полил дождь. У Алекс не шло из головы странное поведение Отто. Он всегда казался ей слегка ненормальным, а теперь – в еще большей степени. Но это понятно – после того, что он пережил. Однако в нем всегда была какая-то недоброжелательность, а теперь она, кажется, еще усугубилась. Словно он пошутил, выжив в катастрофе, выкинул этакую причудливую шутку в своем духе. А его странное замечание о Фабиане? Может, он и не врет, может, Кэрри бросила Фабиана. Но Алекс озадачили слова о том, что у Фабиана всегда были проблемы с девушками. Что Отто имел в виду? Не был ли он геем? Не были ли Фабиан и Отто любовниками? Она снова подумала о Кэрри. Хорошенькая блондинка с панковскими колючками на голове, с южнолондонским щебетом. Алекс вспомнила, с каким трепетом Кэрри осматривала их дом. «Ни фига себе – прям Букингемский дворец», – сказала она тогда. Алекс улыбнулась. Ну уж и дворец.

«Вообще-то, я люблю шлюх, ма», – сказал ей Фабиан. Господи боже, он временами становился таким жутким снобом, а потом делал что-нибудь совершенно не отвечающее его характеру. Например, привозил на Рождество в дом эту девицу и обхаживал ее, словно играл в какую-то игру. Кэрри вовсе не была дурочкой, это Алекс точно знала. Чем же Кэрри занималась в Кембридже? Кажется, была репортером какого-то странного левого журнала, вроде бы связанного с экологией. Однажды, когда Алекс с Фабианом ехали по Стритаму, он показал ей мрачный высотный комплекс муниципального жилья и гордо сообщил: здесь живет мать Кэрри.

Внезапно со стороны лобового стекла раздался резкий скрежет; Алекс вздрогнула от неожиданности. По быстрой полосе[12] ее обогнал автомобиль, бросив на стекло струю воды и на миг ослепив. Потом снова раздался скрежет. И опять.

Когда «дворники» согнали со стекла муть, Алекс в ужасе уставилась перед собой. Застряв под «дворником», по стеклу туда-сюда моталась неведомо откуда взявшаяся красная роза.

9

Остановившись на аварийной полосе, Алекс вышла из машины под хлесткий ветер и проливной дождь. Почти вплотную к ней прогрохотал грузовик, струя воздуха прижала ее к двери «мерседеса». Наконец она пробралась к капоту, протянула руку. «Дворники» снова пришли в движение: скрежет стебля розы по стеклу пробивался даже сквозь вой ветра и шум движения на дороге. Алекс ухватилась за рычаг «дворника» и выхватила из-под него цветок. Больно укололась о шип и выругалась, отпустила рычаг, и «дворники» снова сердито прошлись по стеклу. Мимо промчался еще один грузовик, совсем близко к ней; поток воздуха пытался увлечь ее, потом ее обдало струей воды, как волной прибоя. Алекс запрыгнула в машину, захлопнула дверь, спасаясь от буйства стихий, включила свет в салоне.

Роза была красная – красная, как кровь, что сочилась из ее пальца. Алекс сунула палец в рот. Посмотрела сквозь окно на дождь, на дьявольские огни, проносящиеся мимо, прислушалась к реву и завыванию, затихающим в темноте.

Потом посмотрела на розу. Кто-то выкинул ее из машины или оставил лежать на кузове грузовика и она свалилась оттуда? Или… Но нет, это было невозможно. Просто совпадение, и не что иное, без всякой уверенности убеждала она себя. Алекс сидела, дрожа, ей хотелось выкинуть розу туда, откуда та появилась, но она не смогла себя заставить, а поэтому положила цветок перед рукояткой переключения передач и медленно, робко тронулась с места.

Войдя с розой в дом, она остановилась в темном коридоре. Дверь не закрыла – не хотелось. Алекс не знала почему, но ей хотелось сохранить связь с внешним миром.

Алекс еще раз пососала палец – он продолжал болеть, – потрогала влажный свежий стебель. Часть лепестков осыпалась. Пройдя в гостиную, Алекс сунула розу в вазу к другим, присланным Фабианом на ее день рождения. Среди прочих та бросалась в глаза благодаря своей свежей яркости – остальные подвяли, умирали или уже умерли, но у Алекс не хватало духу их выкинуть.

Раздался громкий хлопок – ветер ударил входной дверью о стену. Потом еще один – и дверь закрылась, словно ее в бешенстве толкнула невидимая рука.

Чемодану придется полежать в машине до понедельника, когда она попросит Мимсу помочь ей. Алекс прошла на кухню, чтобы включить обогреватель, но с удивлением обнаружила, что он включен и оставался включенным целый день, судя по таймеру. Она вдруг заметила, что видит пар от собственного дыхания. Снова выдохнула, озадаченная, потом потерла холодные руки.

Наверху происходило какое-то движение – скрипнула пружина или половица. Алекс замерла, прислушалась. Холод проникал ей под кожу, заставлял дрожать; она поджала пальцы на ногах, напрягая слух. Потом раздался еще один удар, зажурчала вода в трубах, бойлер произвел два громких хлопка и выключился. Она выдохнула – вот ведь идиотка. При включенном отоплении дом всегда производит странные звуки.

Налив воды в чайник, Алекс прошла в гостиную, бросила еще один тревожный взгляд на розу и включила телевизор. Аудитория в студии разразилась аплодисментами, а камера прошлась по сияющим лицам. Знаменитости шоу-бизнеса второго эшелона участвовали в викторине, из кожи вон лезли, чтобы казаться веселыми. Камера переключилась на холеного телеведущего, держащего микрофон перед лицом брюнетки, которая ворочала языком за щекой. Несколько секунд Алекс в досаде смотрела на экран. Передачу выдумал один из ее клиентов. Критики назвали ее банальной безвкусицей, деградацией, и по заслугам. Однако передача шла вот уже четыре года.

Расслабиться Алекс не могла – было слишком холодно. Она вскочила на ноги, подошла к розам, понюхала новую, легонько погладила ее пальцем.

Она подумала о чемодане Фабиана на переднем сиденье «мерседеса». И зачем ей понадобилось тащить его одежду? На мгновение ее обуяла тревога: а если чемодан украдут? Потом она пожала плечами: ну, украдут, так, может, оно и к лучшему.

Если бы Дэвид был здесь, то принес бы чемодан. Алекс пожалела, что никак не может проглотить свою гордость и попросить его приехать. Она снова, дрожа, потерла руки, и ей стало грустно, захотелось побыть с Фабианом. Обнять его, прижать к себе. Захотелось, чтобы он вошел в дверь и сам распаковал свой чемодан.

Она поднялась в его комнату. Здесь, казалось, было еще холоднее, чем во всем доме. Неужели Мимса выключила радиатор? Алекс положила на него руку и тут же отдернула: о него можно было обжечься. Она посмотрела на медный телескоп, на постеры на стене, потом на картину, почти что ожидая реакции, хоть какого-то шевеления. Но ничего такого не случилось – на нее взирал холодный, надменный взгляд. Она опустилась под картиной на колени, зарылась лицом в ладони. «Я люблю тебя, дорогой. Я надеюсь, там, где ты сейчас, с тобой все хорошо. Я тоскую без тебя. Хотелось бы мне знать, тоскуешь ли ты без меня. Береги себя, дорогой, где бы ты ни был. Господи, пожалуйста, храни Фабиана». Некоторое время она оставалась на коленях, потом медленно поднялась с чувством умиротворения.

Она вышла из комнаты, тихонько закрыла за собой дверь, остановилась в коридоре, зажмурилась. «Спокойной ночи, дорогой», – сказала она. А когда открыла глаза, они были полны слез. Тогда она села на верхнюю ступеньку и зарыдала.

Потом вспомнила избитое лицо Отто и подумала: каким образом его выбросило из машины? Что могло случиться в момент столкновения? Как реагировал Фабиан? Какие мысли промелькнули в его голове? Что представлял собой водитель другой машины? Как он мог совершить такое? Эти вопросы возникали, словно выписанные яркими зелеными буквами на черной пустоте. Что чувствует Отто, будучи единственным выжившим? Почему так странно себя ведет? От него ее дрожь пробирает. Что он знает? Какой-то секрет про Фабиана? Может быть, все это сфабриковано, какая-то отвратительная шутка? Может быть, они с Фабианом, смеясь и пританцовывая, сейчас появятся в доме, пройдут мимо нее в его комнату и запрут дверь… и что будут делать? Наблюдать за звездами? Заниматься любовью?

Внизу послышался громкий смех, потом аплодисменты и голос, неразборчиво говорящий что-то. Алекс ощущала покой, грусть, и еще ее охватило непреодолимое стремление к доброте. Она подумала о Дэвиде – он сидит сейчас один в своем фермерском доме с собакой и овцами, усталый, одинокий, подавленный. Она пошла в свою комнату и набрала его номер.

– Дэвид? – сказала она, когда он снял трубку.

– Как ты?

Голос его казался довольным. Алекс с грустью отмечала: когда бы она ни позвонила, он отвечал ей довольным голосом, а ей иногда хотелось, чтобы тот звучал рассерженно, чтобы мужа что-то тревожило, отвлекало – что угодно, лишь бы она не чувствовала вины за свои поступки.

– Просто хотела сказать тебе «привет».

– Чем занималась?

– Ездила сегодня в Кембридж – наводила порядок в комнате Фабиана.

– Спасибо, что взяла это на себя. Наверно, тебе было нелегко.

– Ничего. Вот только у меня одна проблема.

– Какая?

– Не могу вытащить его чемодан из машины.

В ответ раздался смех:

– Хочешь, чтобы я приехал и помог?

– Не говори глупостей.

– Я не против… могу приехать сейчас, если только… – Он продолжил более тихим, взыскующим голосом: – У тебя свидание?

– Нет, у меня нет свидания.

– Тогда я приеду сейчас. Приглашаю тебя на обед.

– К чему тебе тащиться в такую даль?

– Буду у тебя через час-полтора. Это лучше, чем разговаривать с овцами.

Алекс повесила трубку, злясь на себя, на собственную слабость. Зачем подавать Дэвиду надежду, допускать дальнейшее нагноение раны? Парок изо рта испугал ее. Несколько секунд она разглядывала облачко, даже подумала, что это дым сигареты. Но она не курила. Она смотрела на облачко, густое, тяжелое – настолько тяжелое, что Алекс чуть ли не видела кристаллики льда, когда оно проплывало перед ее глазами. Внезапно ей снова стало холодно. Почти невыносимо. Казалось, что-то пробралось в комнату – что-то неприятное, зловещее. Что-то очень сердитое.

Она встала, вышла в коридор, потом в кухню, но это чувство не оставляло ее. Руки тряслись от холода так сильно, что она уронила на пол пакетик чая. Потом снова услышала стук наверху – на сей раз другой, не похожий на звук бойлера. Широкими, уверенными шагами она прошла из кухни по коридору, через входную дверь на улицу, в оранжевое сияние фонарей.

Дождь прекратился, но ветер оставался сильным. Правда, он потеплел и теперь обволакивал ее, как пуховое одеяло. И она медленно пошла по улице, кутаясь в него.

* * *

Сначала долетели гудок и урчание двигателя, а потом неожиданно – запах свиного хлева, такой странный и чуждый в центре Челси. Оглянувшись, Алекс увидела заляпанный грязью «лендровер». Дэвид высунул голову в открытое окно:

– Алекс!

– Как ты быстро! – Она удивилась. – Я думала, приедешь только в девятом часу.

– Сейчас половина девятого.

– Половина девятого?

Нахмурившись, Алекс взглянула на часы. Нет, невозможно. Ведь она говорила с ним всего пару минут назад. Ее пробрал озноб. Что происходит?

– Что ты делаешь на улице без пальто?

– Вышла подышать свежим воздухом.

– Садись.

– Тут есть место припарковаться… поставь машину, ближе к дому все равно ничего не найдешь.

Он кивнул:

– Да, вечер субботы, я уже начал забывать.

Она смотрела, как он задом сдал машину на свободное место, потом вышел.

– Ты не собираешься ее запирать?

– Я разучился запирать машину.

Он поцеловал ее, и они двинулись по дороге к дому.

Сколько же времени она бродила тут вокруг? Ну не полтора же часа. Этого просто не может быть.

– Смотрю, ты совсем замерзла, – заметил Дэвид.

– Я… мне… стало жарковато в доме… перегрелась. Давай достанем чемодан… вон моя машина.

Она поплелась к дому, сутулясь под тяжестью переживаний. Раздался треск – чемодан ударился о стену.

– Осторожнее, – раздраженно сказала она.

– Извини.

Они поставили чемодан, и Дэвид закрыл дверь. На ковре Алекс заметила сухую лепешку.

– Бога ради, Дэвид, ты натащил в дом грязи! – закричала она, неожиданно разъярившись.

Он сконфуженно покраснел, будто был совершенно посторонним в этом доме, нагнулся, развязал шнурки на ботинках.

– Извини, – робко пробормотал он. – Там у меня сейчас грязновато.

Тут же пожалев о своей вспышке, с виноватым видом Алекс смотрела, как он, согнувшись, снимает ботинки. Потом принялась разглядывать его выцветший свитер с высоким горлом, потрепанный твидовый пиджак с заплатами вкривь и вкось, бесформенные вельветовые брюки. В его бороде виднелись седые пряди, а лицо покраснело от постоянного пребывания под солнцем. При виде этого мужчины в серых шерстяных носках, с выпиравшими здоровенными пальцами трудно было представить, что когда-то он тщательно следил за своим видом, носил только шикарные дизайнерские костюмы, шелковые рубашки, кожаные туфли от «Гуччи», ездил в «феррари», любил зайти с утра в «Трамп», приветствовать Джонни Голда и всех других официантов по имени.

– Ты права, – сказал он, – тут жарко. Невероятно жарко. Как ты? – Он наклонился, чтобы поцеловать ее, споткнулся и чуть не упал. – Опа.

Она почувствовала щетину его усов, запах алкоголя, его язык, который он при этом попытался пустить в ход, и отшатнулась.

– Дэвид, – укоризненно сказала она.

– Я всего лишь поцеловал жену.

– Неужели тебе обязательно напиваться, перед тем как приезжать ко мне?

Он смущенно помялся.

– Если бы тебя остановила полиция, ты бы влип. Хочешь кофе?

– Я бы предпочел виски.

– Думаю, ты уже достаточно выпил.

Господи боже, зачем было вызывать его? Теперь Алекс чувствовала себя виноватой и хотела, чтобы он уехал. Он был ей не нужен, ей никто был не нужен. Она ошиблась, поддалась игре воображения. Ведь так? Но она хотела убедиться. По крайней мере, ей стало спокойнее, когда рядом появилось другое существо. Во всяком случае, она чувствовала себя в безопасности.

Она приготовила кофе, принесла в гостиную. Сердито выхватила из руки Дэвида стакан с виски.

– Выпей это; ты мне нужен трезвым. Нам надо поговорить.

– Я могу переночевать здесь.

– Нет, это ни к чему.

– Это мой дом.

– Дэвид, мы же с тобой договорились.

Он посмотрел на кофе и сморщил нос. Господи боже, подумала она, он и в самом деле стал похож на одного из краснолицых буколических фермеров с книжных иллюстраций. Как человек может так быстро измениться? Всего за пару лет. Или он менялся гораздо дольше, просто она не замечала? Он здесь был чужаком, безнадежно выбившимся из этой атмосферы. Ей приходилось прилагать все усилия, чтобы вспомнить, что именно Дэвид обустраивал этот дом, здесь во всем виден его вкус, здесь его мебель, его любимые цвета. И в то же время она чувствовала себя с ним в безопасности, словно в присутствии большого неуклюжего медведя.

Она присела рядом на подлокотник кресла, пытаясь привести в порядок мысли, успокоить чувства. Дэвид с шумом прихлебывал кофе. Она виновато крутила в руках стакан с виски, потом тихонько поставила рядом с ним.

– Тебе это может показаться странным, но мне сдается, что Фабиан все еще где-то здесь.

– Где-то здесь? – Дэвид посмотрел на нее и нахмурился.

– Да.

– Ты хочешь сказать, что не считаешь его умершим?

Алекс взяла сигарету, предложила ему пачку. Он отрицательно покачал головой и вытащил из кармана табакерку.

– Я был в морге. Провел шесть ужасных дней во Франции с телом моего сына… нашего сына.

– Но ты его не видел?

– Нет, слава богу, этого не потребовалось. И в любом случае мне бы не позволили – сказали, что он слишком сильно…

Алекс пробрала дрожь.

– Дэвид, я знаю, что он мертв. Но я… не знаю… я вроде как чувствую его присутствие.

– Ты всю жизнь будешь его помнить… мы оба будем его помнить, и это естественно.

– Ты не думаешь, что твой сон в то утро, когда он погиб… и твой, и мой… ты не находишь в этом ничего странного?

Он открыл табакерку, вытащил папиросную бумагу. Она смотрела на его неловкие руки, желтые пальцы, грязные ногти.

– Совпадение. Может, телепатия; у моей матери случилось что-то подобное во время войны, в тот день, когда убили отца. Она клялась, что видела его – он сидел под живой изгородью в конце дорожки. Она ходила к медиумам, в доме устраивались сеансы, и она заявляла, что регулярно разговаривает с ним.

– И что он говорил?

– Ничего особенного. Дескать, там, где он, тоска смертная. В этом-то и вся проблема: покойники не могут сказать ничего интересного.

Он облизнул кончик бумаги – самокрутка была готова.

Дверь вдруг приоткрылась, и Алекс подпрыгнула. Сердце у нее бешено заколотилось. Дверь сдвинулась еще; по позвоночнику Алекс пробежал холодок. Шелохнулась портьера.

– Ты открыл окно?

– Да.

Волна облегчения накрыла ее, словно тепло ванны.

– Ты как комок нервов, – сказал Дэвид. – Тебе нужно отдохнуть. Съезди куда-нибудь.

– Сейчас никак не могу. Нужно закрыть две очень важные сделки.

– Поезжай ко мне в шато Хайтауэр… У тебя будет своя комната. Можешь приезжать-уезжать, когда тебе заблагорассудится. Там спокойно… а сделки свои можешь заключать и по телефону.

– Ничего, пройдет.

– Если надумаешь – в любое время. Буду рад.

– Спасибо. – Она улыбнулась. – Может быть. – Задумалась, наклонилась, погладила стакан. – Хочу показать тебе кое-что.

Алекс повела Дэвида в проявочную, взяла бумагу со столика, недоуменно уставилась на нее – та представляла собой сплошную мешанину белого и серого. Тряхнув головой, Алекс взяла негативы и положила на треснувшую пластмассовую столешницу, включила подсветку. Ничего. На них ничего не было. Абсолютно ничего. Словно их и не экспонировали.

– Ты не выдержала их в закрепителе, – сказал он.

– Не смеши меня – конечно выдержала.

– Значит, раствор у тебя был слишком старый, весь выдохся. У тебя негативы не до конца проявлены. Что на них было?

– Вот в этом-то все и дело. Эти фотографии мне прислал клиент – целую пленку… он немного эксцентричен… это были фотографии гениталий какого-то животного.

Она заметила на себе испытующий взгляд Дэвида и зарделась.

– Он знал, что я увлекаюсь фотографией. Так вот, я их проявила, сделала контактные отпечатки – все получилось прекрасно. Я повесила их сушиться, а когда пришла посмотреть, то на одном кадре увидела лицо Фабиана… Оно просто само там появилось.

Дэвид посмотрел на нее, пожал плечами:

– Двойное экспонирование.

– Нет. – Она отрицательно покачала головой. – Исключено.

– Этот твой клиент – он знал Фабиана?

– Нет. У него не было никаких причин фотографировать Фабиана. Да и на негативе ничего такого не было.

– Ты хочешь сказать, что ничего не заметила на негативе?

– Нет, на негативе этого не было.

– Ты уверена, что тебе это не привиделось?

Она снова покачала головой.

– Алекс, понимаешь, ты сейчас очень взволнована…

– Мое волнение тут ни при чем, – отрезала она. – Господи боже, ты что хочешь делать? Отправить меня в психушку?

– Я думаю, тебе стоит показаться доктору.

– Дэвид, я не сумасшедшая, я со всем управляюсь. Просто происходит что-то очень странное. Я чувствую, что Фабиан все еще где-то рядом, поэтому и появилось его лицо.

– И Фабиан стер изображение?

– Может быть. – Она пожала плечами.

– Что еще?

– Всякие глупости. Может, и ничего. Я вот думаю… может, мне сходить к медиуму. Если надумаю, ты пойдешь?

– Забудь об этом, дорогая, только себе хуже сделаешь. Если бы ты пошла к медиуму и стала бы говорить с Фабианом… что бы ты ему сказала?

Алекс уставилась на мужа, но вскоре отвела взгляд и покраснела. «Я знаю, что бы я ему сказала», – подумала она.

– И что бы ты предполагала услышать от него?

Она пожала плечами:

– Я всегда относилась к таким вещами цинично, как и ты. Просто… – Она задумалась. – Может, ты и прав, мне нужно отдохнуть. Помоги мне отнести чемодан наверх.

– А потом я тебя приглашаю на обед. Пойдем куда-нибудь в хорошее местечко, ладно?

Она посмотрела на него и согласно кивнула.

– Господи, как тут холодно, – сказал он, когда они принесли чемодан в комнату Фабиана. – Куда поставить?

– На пол.

– Давай лучше на кровать. Тебе будет легче. Тебе нужно сюда обогреватель, иначе тут все отсыреет.

– Отопление включено. Я думаю, на полу будет…

Но Дэвид уже водрузил чемодан на кровать, пружины громко звякнули.

Алекс смотрела на Дэвида, который оглядывал комнату, словно посетитель, пытающийся сориентироваться в музее.

– А, вот его телескоп – помню, я ему подарил.

– Он любил с ним заниматься.

Дэвид посмотрел на портрет, на лице его появилось недовольное выражение, и он отвернулся.

– Бруклендсский[13] постер все еще здесь… теперь, наверное, стоит несколько десятков фунтов.

Алекс посмотрела на старинную спортивную машину, несущуюся по виражу. Дэвид подошел к постеру.

– Я помню, как вешал этот постер… Фабиану лет семь-восемь было. Напортачил я тогда, никак не мог найти нужную высоту… этот чертов гвоздь раз десять пришлось вытаскивать. – Дэвид снял рамочку со стены. – Смотри – они все здесь! – Он показал на выбитую штукатурку и беспорядочные отверстия.

– Странно, какая у нас избирательная память, – сказала Алекс, глядя, как Дэвид аккуратно вешает рамочку на место. Для кого?

Она вышла в коридор – ей вдруг стало невмоготу находиться в этой комнате, да и в обществе Дэвида тоже. Его присутствие раздражало – ходит тут, во все сует нос, все трогает. «Оставь его в покое, – хотела сказать она, – оставь его в покое, идиот!»

Он вышел из спальни – с опущенной головой, побледневший. Она тут же разозлилась на себя за свои чувства, за свою слепоту к его горю. Их ребенок так много значил для них обоих после бесконечных посещений всевозможных специалистов, после принудительно прерванной внематочной беременности – вдруг наконец последняя надежда. И ее тайна.

Они стали медленно спускаться по лестнице, остановились на площадке. Дэвид обнял ее, и она прильнула к нему. Ей вдруг снова стало холодно, захотелось спуститься и закрыть окно. Скорбь обволакивала ее, сочилась из холодной пустой комнаты, от чемодана на кровати – Фабиан уже никогда больше не распакует его. Она ощущала Дэвида рядом, чувствовала тепло его сильного тела, прикосновение его крупной ладони. Прижалась лицом к его мягкой бороде, поцеловала в щеку. Он шевельнулся, его влажные губы скользнули по ее щеке. Алекс сообразила: шаг за шагом он постепенно направляет ее к спальне. Его поцелуи делались все более страстными и уже переместились ей на шею.

– Нет, Дэвид.

Он поцеловал ее в подбородок, потом накрыл ее губы своими. Она отстранилась.

– Дэвид, нет!

– Да, – сказал он голосом Фабиана. – Да, мы должны.

Открыв глаза, она увидела лицо Фабиана.

– Нет! – Алекс оттолкнула его. – Нет, уходи.

Он двинулся к ней.

– Уходи! – закричала она. – Уходи!

Фабиан посмотрел на нее, замер на миг, потрясенный. Потом превратился в Дэвида, потом опять в Фабиана, и она уже не могла понять, кто сейчас перед ней.

– Уходи, уходи!

– Алекс, дорогая, успокойся!

Она сильно пнула его, точно между ног. На его лице возникла гримаса боли и изумления. Алекс замолотила кулаками по его груди, потом ощутила его руки на своих запястьях.

– Успокойся! – говорил он. – Алекс, успокойся.

– Я спокойна! – прокричала она в ответ. – Да господи боже мой, я абсолютно спокойна. Убирайся отсюда!

– Извини, дорогая, я не хотел…

Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, переполненная необъяснимой ненавистью.

– Уходи! – прокричала она голосом, который сама едва узнавала. – Уходи, уходи, я не могу выносить тебя здесь. – Она увидела его потрясенное лицо, руки, сложенные над пахом. – Пожалуйста, Дэвид! Пожалуйста, уходи.

– А обед? – недоуменно проговорил он.

– Я хочу побыть одна. Не могу это объяснить, мне просто нужно остаться одной. Извини, это была ошибка – напрасно я тебя позвала. – Она смотрела на него со страхом, боясь, что он в любое мгновение опять превратится в Фабиана. – Просто я сейчас не готова. Не готова ни к чему. Мне нужно примириться с самой собой.

Она пошла за ним вниз по лестнице.

– Ты как – до дома доберешься?

Дэвид посмотрел на нее, пожал плечами:

– Сюда-то я доехал.

– Извини, – сказала она. – Извини.

– Хочешь, чтобы я позвонил, когда доберусь до дома?

– Позвонил? – слабым голосом проговорила она. – Конечно, если тебе не трудно.

Она закрыла дверь, прошла в гостиную, рухнула на стул. Неподалеку раздался рев ожившего двигателя «лендровера», скрежет шестерен.

И тут чувство вины накрыло ее.

– Дэвид! – Она бросилась к двери. – Дэвид, подожди!

Нащупав защелку, Алекс распахнула дверь, сбежала по ступенькам на тротуар. Габаритные огни удалялись по дороге. Она припустила за ними.

– Дэвид, дорогой! Стой, пожалуйста, стой! Я не хотела. Пожалуйста, постой, постой.

Она бежала по дороге, мигающий поворотник начал было приближаться, но тут машина тронулась и исчезла за углом.

– Дэвид!

Она бросилась за машиной по Кингс-роуд. Только бы не переключился светофор. Только бы не переключился, пожалуйста!

Но зажегся зеленый, и машина исчезла во тьме.

Рыдая, Алекс ухватилась за фонарный столб, чтобы не упасть.

– Дэвид, дорогой, прости меня, пожалуйста, прости…

Она медленно повернулась и побрела назад к дому. Входная дверь все еще была открыта. Алекс заперла ее, войдя в дом, прошла в гостиную; она рыдала, чувствуя себя совершенно опустошенной. Легла на диван и задремала.

* * *

Алекс не знала толком, что ее разбудило – то ли снова холодный воздух в комнате, то ли запах с кухни – дразнящий запах чего-то жареного.

Несмотря на холод, она чувствовала себя лучше, спокойнее. Приезжал ли к ней Дэвид на самом деле, или его приезд был частью жуткого сна? Сочный, кружащий голову запах с кухни напомнил ей о пристрастии Фабиана к яичнице. И чтобы была непременно глазунья. Ребенком он, если случалось впадать в хандру, несколько дней подряд соглашался есть только яичницу.

В субботний вечер такой запах в Челси, в самом центре земли гурманов, был необычным. Алекс посмотрела на часы: десять. Запах становился все сильнее, и она поняла, что проголодалась. На завтрак она съела яблоко и тост, и с тех пор у нее во рту не было ни крошки. Кто же из соседей жарит яичницу? Алекс подошла к окну. К ее удивлению, оно оказалось закрытым. Она замерла, пытаясь сообразить, почему в доме стоит такой сильный запах. Шипение и треск масла на сковородке послышались совсем близко – настолько близко, что она даже подумала, это происходит на ее кухне.

Она вышла в коридор – на кухне горел свет.

Шипение и треск доносились оттуда.

Она пробежала двадцать футов и остановилась, уставившись на пустую плиту. Запах жарящейся яичницы был невыносимо силен. Она открыла окно и высунулась на улицу, но ничего не увидела. Ощутила привычные ночные запахи района: мусорных бачков, сырой травы, дизельных выхлопов и слабого аромата карри. Она закрыла окно.

Источник запаха находился в кухне.

Она снова увидела парок своего дыхания, еще явственнее ощутила запах. Ее обуял ужас. Алекс вышла из кухни, закрыла дверь, направилась в гостиную, взяла телефонный справочник.

Манклтоу. Менли. Мейн. Ее палец безудержно дрожал. Она нашла семнадцать Ф. Мейнов. Ей было известно, что он живет на Чалкот-роуд, но ни одного Мейна с таким адресом не обнаружилось. Она позвонила в справочное, зная, что ее голос будет звучать напряженно, срываться. Оператор говорил доброжелательно и любезно.

– Извините, дорогая, этот номер закрыт.

– Не могли бы вы позвонить ему и попросить связаться со мной?

– Извините, никак не могу. Он обозначен как «не на связи». К тому же номера в справочнике нет.

Алекс вернулась в коридор и со страхом уставилась на кухонную дверь. Воздух был холоден как лед. Она схватила с вешалки пальто, взяла ключи со стола, вышла и заперла за собой дверь.

10

Мимо Алекс прошла пьяная компания бизнесменов, у одного на лацкане болтался бейджик. Видимо, отмечают удачную конференцию.

– Смотри-ка, Джимми, какая красотка, – сказал один с шотландским акцентом.

Она вошла в офис. Через дверь донесся хохот с улицы – вероятно, на ее счет.

Внутри стояли неестественная тишина и темнота, время от времени нарушаемая лишь вспышками яркого белого света из массажного салона. Мелькание света на стенах и мебели и создавало странный контрастный эффект.

Алекс посмотрела в сторону лестницы, утонувшей во тьме. Щелчок выключателя мгновенно прогнал ее, Алекс оказалась в знакомой обстановке: мягкие серые тона стен и ковров, алые лампы, перила с балясинами и суперобложки в рамочках на стенах.

Миновав черную безмолвную стойку в приемной, Алекс стала подниматься по лестнице. На верхнем этаже мелькнула тень, и Алекс остановилась в нерешительности; ей показалось, что тень движется. Она помедлила, хотя и понимала, что так или иначе ей придется подняться до площадки и следующего выключателя. Она наблюдала за тенью: стоило ей двинуться, как двигалась и тень, стоило ей остановиться, как тень тоже останавливалась.

«Вот идиотка», – подумала она, поняв вдруг, что это ее собственная тень.

Она двинулась в темноту, нащупала выключатель, нажала его быстрым, нервным ударом пальца и подпрыгнула от вспышки света. Поднялась по следующему пролету на очередную площадку. Дверь в кабинет Джули была открыта, а внутри стояла полная темнота. Алекс опасливо посмотрела туда, засунула внутрь руку, щелкнула выключателем и опять вздохнула с облегчением: все здесь было в порядке. Она с досадой взглянула на пишущую машинку «Оливетти» без чехла: Джули всегда оставляла ее в таком виде. Почему? Серый пластиковый чехол лежал за лотком для документов. Она взяла его, разгладила, аккуратно укрыла им машинку. Взгляд упал на рукопись на столе. «Предвидения – мои способности и другое». В папку была засунута закладка приблизительно на половине текста. Она просила Джули отослать рукопись автору, с раздражением подумала Алекс, взяла ее и понесла в свой кабинет – в понедельник она поговорит об этом с Джули.

На улице внизу пьяная компания толпилась у массажного салона, заглядывала в темные окна. Алекс опустила жалюзи, отошла от окна, ежась от холода, включила обогреватель, потом взяла свою адресную книжку. Набрала номер и принялась ждать, зная, что там никогда не подходят сразу. С облегчением услышала щелчок на линии – трубку сняли. И уже собиралась заговорить, когда поняла, что гудки продолжаются.

Кто-то взял трубку в ее офисе.

Она встала. На мгновение ее парализовал страх.

Кто здесь? Уборщица? Нет, невозможно. Кто-то из сотрудников? Она прислушалась – не раздастся ли звука дыхания, шепота; гудки в трубке продолжались. Ощущалось чье-то присутствие: кто-то ждал, слушал. Но кто это? Теперь ее трясло, она слышала стук собственного сердца громче, чем гудки в трубке. Почувствовала боль под ухом – она слишком сильно надавила трубкой на скулу. Гудки продолжались. Она опасливо огляделась, посмотрела через открытую дверь в проход. Гудки эхом разносились по кабинету. Что-то шевельнулось в конце прохода. Или это ей показалось? «Запри дверь, – сказала она себе. – Запри дверь!» Ключ торчал из скважины снаружи.

Осторожно, тихонько положила она трубку на пресс-папье и на цыпочках направилась к двери. Попыталась беззвучно вытащить ключ, но руки слишком сильно дрожали: ключ скрежетал, звякал. В конце концов он упал на пол, отскочил, ударился о плинтус с таким звуком, будто столкнулись два поезда.

– Нет, – громко произнесла она. – Нет, нет.

Опустившись на колени, Алекс принялась прощупывать ковер. Наконец нашарила ключ, повернулась, со страхом посмотрела вдоль прохода на лестницу. Гудки все продолжались. Она метнулась в кабинет, захлопнула дверь, прислонилась к ней спиной. Потом попыталась вставить ключ в скважину, но снова уронила. «Нет», – сказала она, подняла ключ, вставила в скважину и хотела повернуть. Ключ не поворачивался.

Она приложила такое усилие, что даже испугалась: как бы он не сломался.

– Пожалуйста, запрись, пожалуйста, запрись.

Она просунула ключ еще дальше, и он неожиданно легко повернулся. Без всяких усилий с ее стороны язычок вошел на место почти беззвучно.

Алекс прижалась головой к двери. Напряжение отпустило ее, хотя сердце продолжало биться так, словно кто-то стучал кулаком ей по груди. Она вспотела. Глотала ртом воздух.

– Алло? Алло? – донесся до нее тихий голос, словно кто-то оставил включенным радио. – Алло? Алло?

Она бросилась к трубке, словно к куску хлеба после недели голодания.

– Алло?

Она услышала знакомое шипение воздуха и табачного дыма.

– Алекс? – Голос Филипа Мейна прозвучал чуть ли не с недоумением.

Она неожиданно снова почувствовала чье-то близкое присутствие, и желание говорить у нее пропало – она не хотела выдавать себя.

– Да, – услышала она собственный шепот, чуть ли не шипение.

– Алло?

– Помоги мне, – прошипела она громче, внезапно ощущая собственную уязвимость.

Дверь была крепка, но решительного человека она бы не остановила.

– Алекс, это ты?

– Да. – Этот звук, странный, высокий писк раздался откуда-то из самых глубин ее существа, и она едва узнала себя.

– С тобой все в порядке? – Голос Филипа звучал мягко, озабоченно.

Ей не хотелось это говорить, не хотелось, чтобы другой человек знал о ее страхе. «Говори нормальным голосом», – велела она себе.

Ради бога, говори нормальным голосом.

– Я хочу встретиться с медиумом и подумала, может, ты кого-нибудь знаешь.

Она почувствовала, что ее голос снова изменился – звучал безжизненно, монотонно, автоматически, словно речь совершенно незнакомого человека.

– Ты уверена?

«Господи боже, только не начинай спора, ради бога, не начинай. Не сейчас».

– Алекс?..

– Да, я уверена, – сказал автомат.

– У тебя какой-то странный голос.

– Нормальный, – ответил автомат.

– Я не уверен насчет медиумов. Ты должна все это тщательно обдумать.

– Филип, прошу тебя. Мне очень нужно.

– Не знаю. Нам надо это обсудить.

– Пожалуйста, Филип, ты знаешь кого-нибудь?

– Нет, лично не знаю. Господи, нет. – Он помолчал. – Ты мне говорила, что тебя на эту мысль навела подруга… она никого не может посоветовать?

– Она прислала одну женщину. Ужасную.

Снова молчание.

– Филип, ты наверняка кого-нибудь знаешь.

– Можно посмотреть в «Желтых страницах».

– Пожалуйста, я же серьезно говорю.

Снова молчание. Алекс прислушивалась, пытаясь услышать что-нибудь, хоть что-то. Посмотрела на дверь, уставилась на ручку. Та двигалась. Поворачивалась.

Алекс вскрикнула – издала жуткий, пронзительный визг и тут же замолчала. Ручка вовсе не двигалась – двигались жалюзи из-за теплого воздуха от обогревателя и отбрасывали тень на ручку.

– Алекс? Что случилось?

– Тут в офисе кто-то есть, он подслушивает наш разговор. Пожалуйста, вызови полицию. Я опасаюсь, что на меня нападут.

Она положила трубку, увидела, как погас огонек на панели. Огонек. Она судорожно глотала воздух. Огонек. Тут был только один огонек, разве нет? Если бы ее кто-то подслушивал, то на панели горел бы еще один огонек, верно? Она посмотрела на дверь, потом на окно, на беспокойные жалюзи. Потом что-то на столе привлекло ее внимание, она уставилась на него и тут же испытала такое чувство, будто по телу пустили холодную воду, которая заполнила все сосуды. На календаре значилось: четверг, 4 мая. «Боже мой, – проговорила она. – Не дай мне сойти с ума; пожалуйста, не дай». Снова вгляделась в буквы, цифры, проверила дату на своем «Ролексе»: 22 апреля. Оглядела комнату, ожидая увидеть что-то – дух, призрак… Задумалась, вспомнила запах яичницы, розу на лобовом стекле. Опасливо перевела взгляд направо – на экран редактора, накрытый чехлом; захотелось снять чехол, посмотреть на экран. Потом она вдруг ощутила злость. Потянуло встать, распахнуть дверь и закричать: «Вот я! Возьмите меня! Делайте что хотите!» Но вместо этого она достала «Желтые страницы».

Перевернула добрую треть издания. Медиумы. Медиумы. Ни одного медиума. Что еще? Телепаты. Она перевернула еще несколько десятков страниц разом. И опять ничего. Потом поискала ясновидцев. Тут нашла кое-что. «См. „Хироманты и ясновидящие“».

Список оказался коротким. Всего две фамилии; одна, явно индийская, повторялась дважды. Алекс засомневалась. Что-то в этой фамилии было не так. Потом посмотрела на рукопись Стенли Хилла. «Предвидения – мои способности и другое». Неохотно открыла рукопись, полистала. И вдруг ей захотелось вчитаться в эти слова. Она оказалась на знакомой территории. Потом поняла, что строки расплываются, что она не различает их. Ее руки затряслись, как у сумасшедшей, и ей пришлось положить рукопись на стол.

Одно имя бросилось ей в глаза. Морган Форд. Она увидела его еще раз несколько страниц спустя, а потом еще; оно притягивало ее взгляд как магнитом. «Скромный медиум Морган Форд будет энергично отрицать, что часто устраивает сеансы в своей квартире на Корнуолл-Гарденс».

«Скромный». Ей понравилось это определение. Она вытащила справочник с полки, открыла нужную страницу. Сняла трубку, прислушалась к потрескиванию, потом к гудению, ожидая щелчка снятой параллельной трубки. Смотрела на панель – не загорится ли на ней еще один огонек. Но ничего такого не случилось – никого на линии, кроме нее. Она набрала номер и замерла в ожидании.

Тон ответившего голоса удивил ее. Она почему-то предполагала услышать добрый, теплый, открытый, а услышала холодный, раздраженный, что еще больше подчеркивал валлийский акцент. Она думала, он скажет: «Да, Алекс, я ждал вашего звонка. Знал, что вы позвоните, духи известили меня». Но вместо этого услышала:

– Морган Форд. С кем я говорю?

Имя. Не называй ему своего имени. Придумай какое-нибудь.

– Я надеюсь, вы не возражаете, что я позвонила вам в такой поздний час, – нервно проговорила она, все время прислушиваясь – не снимут ли где-то рядом трубку. – Для меня это очень важно.

– Кто вы, будьте добры?

– Мне необходима помощь. Встреча с медиумом. Извините, вы медиум?

– Да, – ответил он крайне раздраженным голосом.

– Можно ли к вам подъехать?

– Вы хотите провести сеанс?

– Да.

– У меня клиент отказался от сеанса в понедельник в десять утра, если вас это устроит.

– А завтра у вас нет никакой возможности меня принять?

– Завтра? – Его голос прозвучал негодующе. – Ни малейшей, к сожалению. В понедельник… а если нет… тогда только в мае, к сожалению. Дайте-ка я уточню. Четвертого мая.

Четвертое мая… Алекс опять уставилась на календарь. Что это было? Что это было, черт побери?

– Нет, давайте тогда в понедельник.

Донесся звук подъезжающей на скорости машины. Она остановилась у здания. Раздался хлопок двери, собачий лай.

– Позвольте узнать ваше имя?

– Запишите… – Она помедлила. Как назваться? – Шуна Джонсон, – сказала она наугад.

Ей показалось, он уловил обман в ее голосе, повторяя имя, словно почувствовал, что она лжет, и это смутило ее.

– И позвольте номер телефона?

– Я…

Не давай ему номера, по которому он мог бы позвонить и узнать твое имя, подсказало чутье. Не нужно, чтобы у него были даже малейшие ниточки. Алекс посмотрела вокруг в поисках подсказки, прочла слова «Юго-восточные бизнес-системы» на подставке монитора и назвала ему номер, напечатанный под надписью.

– До понедельника, – сказала она.

– До свидания.

Ей не понравился его голос – он, казалось, был вовсе не рад звонку. Алекс напомнила себе, что сегодня суббота, уже половина одиннадцатого вечера. Она бы тоже не порадовалась, если бы кто-нибудь позвонил ей в такое время и спросил, не примет ли она к рассмотрению рукопись.

Послышалось резкое дребезжание. Господи боже, кто-то пытается открыть дверь.

Алекс огляделась, ничего не увидела. Звук повторился, где-то далеко внизу. И снова лай собаки. Она подбежала к окну, посмотрела вниз. Какая-то машина наполовину заехала на тротуар, рядом стоял взволнованный Филип Мейн и смотрел вверх.

Уже? Как он мог так быстро приехать? Повозившись с оконной защелкой, Алекс отперла ее, открыла окно, посмотрела вниз. Нет, он не смог бы приехать так быстро. Слишком уж быстро.

– Алекс, что с тобой?

Время исчезало куда-то целыми ломтями. Что происходит? Что, черт возьми, происходит?

– Алекс? Мне сломать дверь?

– Нет, – слабым голосом ответила она. – Я дам тебе ключи.

Она бросила вниз ключи, увидела, как он отскочил в сторону, услышала звон металла об асфальт.

Вздохнув с облегчением, она прошла по своему кабинету. За дверью раздалось рычание; открыв, Алекс увидела небольшого черного бультерьера. Пес стоял, агрессивно обнажив зубы, с его черных десен капала слюна. Он издавал глухой рык.

По лестнице прозвучали быстрые шаги, и на площадке появился Мейн – растрепанный и тяжело дышащий.

– Блэк! – крикнул он. – Фу!

Пес злобным взглядом смотрел на Алекс, ожидая команды «Фас!».

– Блэк!

Пес неохотно отступил.

Мейн протянул руки, положил ей на плечи:

– Как ты?

– Ничего, все в порядке.

– Я решил приехать сам. Что с тобой? Что случилось?

Алекс посмотрела на него, и слезы хлынули ручьем.

– Не знаю, Филип, я не знаю, что происходит.

– Господи. – Он порылся в кармане, вытащил носовой платок. – Ну, ты никуда не годишься.

– По телефону… Я услышала кого-то по телефону.

– Там?

Она кивнула и взяла платок.

– Извини, он немного несвежий.

Она сжала платок в руке, промокнула глаза. Он подвел ее к дивану, и они оба сели. Порывшись в кармане, Филип вытащил пачку сигарет. Она посмотрела на собаку – та огляделась без всякого интереса, потом засеменила из комнаты.

– Когда я тебе звонила, кто-то снял трубку.

– Сейчас здесь никого нет – я осмотрел все, пока поднимался. Все окна заперты, насколько я вижу. Ты уверена?

Она кивнула.

– Это не могло быть какое-то ошибочное соединение, совсем с другого номера?

Она уставилась на него.

– Мне казалось, это где-то совсем рядом.

– Что «это»?

– Ну, человек, не знаю кто.

Мейн предложил ей сигарету.

– Что ты здесь делаешь в такой час в субботу?

– Мне… мне понадобился твой телефон… дома его у меня нет. Извини… потревожила тебя?

– Не больше, чем тот парень из Порлока потревожил Кольриджа. Ты, возможно, лишила человечество величайшей поэмы всех времен… я как раз собирался ее написать…[14] – Он улыбнулся.

– Извини. Не понимаю, что происходит.

– Я отвезу тебя домой.

– Нет. – Она отрицательно покачала головой. – Не хочу домой.

– Не останешься же ты здесь. Я тебе не позволю. Думаю, тебе нужно отдохнуть. – Он протянул ей зажигалку. – Можешь переночевать у меня. – Он поймал ее взгляд, уставился на нее. – У меня есть свободная комната. Договорились?

Она улыбнулась и кивнула, потом поморщилась – уж слишком крепкие были у него сигареты. Отнесла рукопись Стенли Хилла в кабинет Джули, положила на прежнее место.

– Не знала, что ученые пишут стихи, – сказала она, возвращаясь в свой кабинет. – Ты мне когда-нибудь покажешь свои?

– Посмотрим, – загадочно улыбнулся он.

* * *

После первой порции виски стало получше. Алекс улеглась на полу на толстенном ковре перед камином. Стены до самого потолка были уставлены полками с потрепанными, зачитанными книгами. Повсюду дерево и кожа, панели из превосходного дерева, мебель из цельного массива, старинная, но простая, хорошо отреставрированная. Кожаные кресла – большие, плотные, – и солидный кожаный диван.

– Не понимаю, почему ты так возражаешь против этого?

– Потому что это чушь свинячья. Одна брехня. Мы умираем – и нас больше не существует.

Он хлопнул в ладоши, сильно и неожиданно, отчего Алекс даже подскочила, а собака подбежала к нему с возбужденным лаем.

– Как ты можешь такое говорить?

– Я знаю. Это доказано. Лежать, мальчик, лежать! Господи боже, ты же умная женщина, не можешь же ты до сих пор верить в Бога! После Дарвина попам больше нечего делать.

Филип выдохнул облачко дыма. Резкие, острые черты лица на миг затуманились и смягчились, пока дым обволакивал его. Это придало ему демонический, сатанинский вид, и на миг крохотная дрожь сомнения на его счет закралась в ее мысли.

– Если бы мы были наполовину духами, наполовину людьми, то обладали бы свободной волей, девочка моя. Но у нас ее нет, мы все пленники наших генов, наша жизнь расписана – ДНК, компьютерная программа в наших генах, полученная от отца и матери. Цвет глаз, размер попы – всё.

Она усмехнулась, снова расслабившись.

– Даже способ мышления, – добавил он.

– У нас есть свобода воли.

– Чепуха. У тебя и у меня не больше свободы воли, чем у собаки, чем у Блэка.

– Я думала, у собак есть свобода воли.

– Блэк бросается на кошек. – Мейн показал на собаку. – Если он увидит кошку и сорвется с поводка, он ее загрызет, это у него в генах, он ничего не может с этим поделать, остановить его невозможно.

– Ты что имеешь в виду?

– Ты видела, каким он был послушным у тебя в офисе. Я ему сказал: «Фу!» – на том дело и кончилось. Он слушается меня во всем, но если Блэку попадется кошка… В общем, он перегрызет ей горло.

– Просто у твоего пса была плохая школа.

– Нет, я ничего не могу с этим поделать, и ни один тренер-собаковод в мире не сможет. Это заложено в собачьих генах, а из генов ничего не удалишь.

– Ты говорил, что и у духов, вероятно, есть гены.

– Мы сами выдумали Бога; это наш механизм выживания, ему много тысяч лет – тогда человек впервые попытался объяснить свое существование. Ты встречалась со спиритуалистами, медиумами, они все чокнутые или очень хитрозадые. Чокнутые считают себя настоящими медиумами, а хитрозадые – мошенники, у них есть телепатические способности, они выковыривают из закоулков твоей памяти дядюшку Гарри, наговаривают тебе то, что ты и без них знаешь, подбросят еще что-нибудь до кучи, и ты балдеешь: «Класс! Вот это да! Круто!» Потом ты, подумав немного, спрашиваешь: «А как поживает дядюшка Гарри?» Тебе отвечают: «Прекрасно», ты уходишь, начинаешь думать, и тебе в голову закрадываются сомнения. Постой, думаешь ты, я похоронила дядюшку Гарри на прошлой неделе. Он лежит в могиле, или его прах покоится в урне, а тут мы с ним снова разговариваем, и ты хочешь говорить с ним еще и еще, но, увы, обнаруживаешь, что дядюшке Гарри больше нечего тебе сказать.

Филип глубоко затянулся, на его лице появилась улыбка.

– При жизни он был скучным старым пердуном, а ты вдруг ждешь, что после смерти он станет интересным. – Филип замолчал, увидев слезы в ее глазах. – Извини, девочка моя, но ты только повредишь себе таким способом. – Он постучал себя по виску. – Твой сын был хороший парень, но тебе нужно смириться с тем, что он погиб.

Алекс долго смотрела на него.

– Филип, я могу с этим смириться. Вот только не уверена, что он может.

11

Смотреть на яркое лондонское воскресное утро через грязное лобовое стекло «вольво» Мейна – это все равно что смотреть телевизор через матовое стекло. Лондон по воскресеньям выглядел особенно, исчезало ощущение спешки. В воскресенье появлялось время – погулять, подумать. По воскресеньям Лондон становился довольно неплохим местом.

Алекс чувствовала себя отдохнувшей. Впервые после вести о смерти Фабиана она хорошо выспалась.

Пепельница в машине была открыта и набита окурками. На полу у ног громоздились стопки газет, журналов, документов и кассет.

– Спасибо тебе за эту ночь, – сказала Алекс. – Она пошла мне на пользу.

– Нам удалось, – осторожно сказал Филип.

– Удалось что?

– Удалось.

– Ты иногда говоришь загадками.

– Удалось сдержать себя.

Она улыбнулась и посмотрела на него. Из его усов торчала сигарета, голова была чуть наклонена вперед, словно он был слишком высок для машины.

– Ну у тебя и самомнение, – сказала она.

– Нет… просто иногда… – Голос его смолк.

– Что иногда?

– Иногда…

Слова замерли, испарились. Он наклонился, вставил кассету в магнитолу, и секунду спустя запела Элки Брукс. Громкий чистый голос заполнил салон. Филип откашлялся, снова наклонился, убавил громкость.

– Значит, викарий посоветовал тебе побольше узнать о Фабиане?

– Да, только не викарий, а его помощник.

– И что тебе удалось?

– Что не он бросил свою девушку, Кэрри, а она его.

– И о чем это тебе говорит? О его гордыне?

Алекс рассмеялась:

– Знаешь, я себя чувствую такой идиоткой из-за вчерашней ночи.

– Наш разум играет с нами всякие шутки, когда мы устаем.

– Ты знаешь что-нибудь о медиуме Моргане Форде?

Филип отрицательно покачал головой, глубоко затянулся.

– А как отличить настоящего медиума от шарлатана?

– Они все шарлатаны.

– Вам, ученым, свойственно дьявольское высокомерие. Из себя выводит.

Филип раздраженно погудел небольшой арендованной машине, все четыре пассажира которой глазели на фасад универмага «Либертиз».

– Нет, мы просто формулируем неприятные истины.

– Это такое же высокомерие.

Алекс слегка удивилась, увидев «мерседес» на том же месте, где оставила его вчера, – его не эвакуировали, не засунули квитанцию на штраф под «дворник», не разбили стекла. Она наклонилась к Мейну и поцеловала его в щеку.

– Ну, теперь справишься?

– Да.

– Я, пожалуй, приглашу тебя сегодня вечером на обед, чтобы убедиться.

Она отрицательно покачала головой:

– Мне не очень улыбается возвращаться в пустой дом вечером. Приходи ко мне – я приготовлю ужин.

– Около восьми подойдет?

Алекс уехала повеселевшая, с легким сердцем, но знала: боль вернется. Все это копится в ее голове, а в конечном счете обрушится лавиной. К вечеру, когда солнце начнет меркнуть, ей снова станет хуже. Вернется депрессия, как это всегда происходит поздно вечером по воскресеньям. Всю жизнь, с самого детства.

Она переехала через Воксхолл-бридж в южном направлении, поехала по Стритаму, ничуть не радуясь предстоящей миссии: попытаться найти Кэрри и сообщить ей печальное известие. У нее даже адреса не было. Она помнила только, что они проезжали мимо антикварного магазина, перед которым на тротуаре выстроился ряд стульев, когда Фабиан сказал: «Здесь живет мать Кэрри», а она посмотрела направо и увидела высотки. Это было в нижней части холма, очень похожего на тот, по которому она ехала сейчас. Показался антикварный магазин, не работающий, с закрытыми ставнями, и две серые высотки чуть подальше справа. Алекс свернула и поехала в ту сторону по узкой улице, вдоль которой стояли побитые машины и мрачные фургоны, – забитой, стиснутой со всех сторон. На тротуаре играли двое чернокожих мальчишек. Они посмотрели на нее, и она почувствовала, что краснеет: у нее нет права находиться здесь, она выехала за пределы своей территории.

Дорога петляла, поднималась мимо бесконечных рядов двухэтажных муниципальных зданий, голых металлических лестниц на верхние этажи. С балконов и окон свисали полотенца, простыни, нижнее белье; все это напоминало гетто.

Две башни теперь возвышались прямо перед ней, сооруженные из крошащихся бетонных блоков. Они тянулись к небесам, словно два гигантских мрачных надгробия.

* * *

Алекс вышла из машины, тщательно заперла ее и прошла в холл ближайшего здания. Почти все стекло одной дверной панели лежало на полу, а другая была открыта и заклинена навсегда. На стене аэрозольным баллончиком было крупными алыми буквами начертано FUCK. Стоял незнакомый неприятный запах.

Она посмотрела на список жильцов и сразу же увидела: Е. Нидхэм. Вспыхнули противоречивые чувства: пожалуй, ей было бы легче, не окажись там фамилии. Тогда можно было бы отложить все на потом.

Алекс вызвала лифт, громадная дверь открылась. Кабина больше походила на грузовую, чем на пассажирскую. «Сосите все» – художник с аэрозолем поработал и здесь. Алекс надавила кнопку третьего этажа, двери закрылись – медленно, рывками. Не разумнее ли было бы подняться по лестнице? Едва ощутимый рывок – и дверь перед ней поползла вниз, с почти мучительной медлительностью. В лифте пахло, как в общественном туалете. Вдруг Алекс, к своему ужасу, заметила рядом лужу мочи и подалась в сторону. Раздался щелчок, кабина дернулась – они проехали первый этаж.

Наконец кабина остановилась, и Алекс вышла в мрачный коридор с каменным полом. На стене она увидела выцветший аэрозольный медальон с призывом запретить бомбу, чуть дальше кто-то долотом выскоблил на стене слово «свиньи». Она остановилась перед квартирой 33 – синяя дверь с глазком, – поискала кнопку звонка, нажала, услышала рассерженный стрекот насекомого. Через несколько секунд раздался женский голос.

Алекс уставилась на дверь.

– Миссис Нидхэм?

Она ждала, но больше ничего не происходило. Откуда-то из соседней квартиры доносился детский плач, а сверху – грохот поп-музыки. Она снова нажала кнопку.

Еще одна долгая пауза.

– Да, кто там?

Алекс уставилась на дверь:

– Миссис Нидхэм?

– Кто это? – Голос теперь звучал совсем рядом.

Раздалось шарканье ног, в глазке что-то мелькнуло.

– Чего надо? – враждебно спросил голос.

– Пожалуйста, я хочу поговорить с миссис Нидхэм.

– Вы из муниципалитета?

– Нет. Меня зовут Алекс Хайтауэр. Мой сын дружил с вашей дочерью.

Опять долгое молчание. Потом сухой кашель и снова молчание.

– Вы слышите? – нервно спросила она.

– Так чего надо? Я заплатила за телик.

Алекс нахмурилась, озадаченная.

– Я просто хочу поговорить с вами о вашей дочери Кэрри. У вас ведь есть дочь Кэрри?

Пауза.

– Да. – Еще пауза. – Чего она наделала?

– Ничего, миссис Нидхэм. Хочу кое-что ей передать. Прошу вас, откройте дверь.

Новый приступ сухого кашля, потом звук скользящей задвижки. Дверь приоткрылась. Открывшая оказалась куда моложе, чем Алекс предполагала, – ее возраста, но с усохшим, ожесточенным серым лицом, преждевременно состарившимся от небрежения, желчного характера и жизни в духоте. В молодости, вероятно, эта женщина была хорошенькой, да и сейчас могла бы оставаться привлекательной, если бы захотела. Она стояла перед Алекс в грязном синем халате, с гнездом из бигуди на голове, изо рта у нее торчала сигарета.

– Вы не из муниципалитета? – Она оглядела Алекс с ног до головы.

– Нет.

– Ну, тогда ничего, а то у них всякие дурацкие идеи.

Женщина обшарила Алекс взглядом, потом нервно оглядела коридор, дернула головой и отступила в квартиру. Восприняв это как приглашение, Алекс шагнула в небольшую прихожую, где воняло кислым молоком и табачным дымом. Через приоткрытую дверь справа виднелась кухня, стол, уставленный пустыми пивными бутылками.

Хозяйка провела ее в комнату, служившую сразу спальней и гостиной.

– Вы что-то сказали насчет Кэрри?

Алекс кивнула, осматриваясь: незастеленная кровать, голые стены, одежда, мусор, журналы, немытая посуда здесь и там, грязные окна. Оценила великолепный вид на Лондон.

– Мой сын Фабиан дружил с вашей дочерью… до недавнего времени. Я думаю, они разошлись после Рождества.

Женщина посмотрела на нее тупым взглядом, глубоко затянулась сигаретой, хотя та уже сгорела почти до фильтра, сморщила нос, затянулась еще раз и загасила окурок.

– Не видела ее, она тут редко бывает. – Она отвернулась от Алекс и снова зашлась долгим сухим кашлем. – Садитесь. Бросьте эти газеты на пол. Тут у меня не очень; если ты сама по себе, то они там, в муниципалитете, не очень-то раскошеливаются.

Алекс сняла с дивана пачку газет и наполовину заполненный купон футбольного тотализатора, села.

– Кэрри пошла своим путем, если вы меня понимаете.

Алекс чувствовала, что женщина оглядывает ее с ног до головы.

– Все дети в той или иной мере трудные.

– Я ни о каком Фиббине не знаю… кто такой этот Фиббин?

– Фабиан.

– Не знаю такого. Она мне о нем ничего не говорила.

– Он погиб в автокатастрофе две с половиной недели назад. Я знаю, что Кэрри очень ему нравилась, и подумала, нужно ей об этом сообщить.

– Да? – спросила миссис Нидхэм обыденным тоном, и Алекс подумала, что женщина не поняла ее.

– Понимаете, я ждала, может, Кэрри, приедет на похороны.

Алекс прикусила губу. Хотелось поскорее уйти отсюда, от этой вони, этой несчастной женщины, из этой грязной квартиры.

– Я ей скажу, дорогая, когда увижу – уж не знаю, когда это будет. Извините, ничего вам не предложила… гости у меня редко бывают, вот разве что из муниципалитета.

– Спасибо, я ничего не хочу.

– Чашечку чая или еще чего.

– Нет-нет, спасибо.

– Она в Америке.

Женщина кивнула на каминную полку, и Алекс увидела почтовую открытку с изображением небоскреба.

– И давно она там?

– Не знаю, – пожала плечами миссис Нидхэм, – где она обитает и сколько там пробудет. Получаю открытки, и больше ничего. Открытки регулярно шлет. Некоторые матери и того не получают.

– Я считала Кэрри милой, хорошенькой девушкой, – улыбнулась Алекс.

– Не знаю, не знаю, как она теперь выглядит. Когда-то здесь были ее фотографии, не помню, что с ними сделала.

От входной двери донесся стрекот, затем – настойчивый стук.

– Кто там? – резко крикнула женщина.

Звонок снова прозвенел дважды, настойчивый стук повторился.

– Иду, иду!

Она встала, закашлялась и зашаркала к двери.

Алекс подошла к каминной полке, посмотрела на открытку. Внизу мелким шрифтом было напечатано: «Башня Джона Хэнкока». Рядом лежало еще несколько открыток. Массачусетский технологический институт, Кембридж, Массачусетс. Ньюпорт, Род-Айленд. Вермонт, Нью-Гемпшир. Она услышала щелчок замка, потом смех и шаги. Нервно оглянулась и засунула открытку с Массачусетским институтом в сумочку.

– Вали-вали отсюда! – раздался крик миссис Нидхэм. – Вот сучата!

Потом дверь захлопнулась, и миссис Нидхэм прошаркала в комнату.

– Сучата. Тут все детишки сучата. – Она сорвала крышку с пивной бутылки, отхлебнула, предложила Алекс.

– Нет, спасибо, – покачала головой та.

Женщина отерла рот тыльной стороной ладони.

– Все время шляются тут. Муниципалитет говорит, ничего с ними нельзя сделать. – Она еще раз глотнула из бутылки. – Как вы говорите, вашего сына зовут?

Алекс посмотрела на нее в ужасе, поняв, что женщина пьяна. И была пьяна с самого начала.

– Он умер, миссис Нидхэм, – ответила она как можно спокойнее, чувствуя, что в ней закипают жалость и злость. – Умер.

– Ну, мы все когда-нибудь помрем, – сказала миссис Нидхэм.

12

По пути через Кингс-роуд Алекс радовалась тому, что покинула квартиру миссис Нидхэм и весь этот упадочный район.

Она злилась на женщину, которая живет таким образом и настолько глупа, что ей даже безразлична смерть Фабиана, злилась на сам факт существования такого района. А ведь из тех окон открывается поразительный вид! До чего нелепо, что единственное, что в той квартире есть хорошего, находится за ее пределами.

В доме царил покой. Алекс подняла воскресные газеты с коврика у двери, отнесла на кухню. Стрекотали кухонные часы, мягко гудел бойлер. Все здесь было нормальным – звуки, запахи. Дом гудел, вздыхал, поскрипывал, как старый друг, каким и был всегда. Здесь ей удобно, безопасно. Здесь она у себя.

Зазвонил телефон.

– Алекс, как ты? – Это был Дэвид.

Его смущенный голос нарушал ее покой, и она тут же прониклась раздражением; потом вспомнила, как вчера обошлась с ним, и почувствовала жалость.

– Привет, Дэвид. – Алекс очень старалась говорить любезно. – Я в порядке… мне очень жаль, что вчера все так… Не знаю, что случилось…

– Вероятно, это все переживания, дорогая. Нам обоим досталось – пережить такое потрясение.

«Отругай меня, бога ради, говори жестко, не будь ты со мной все время таким добрым, назови меня сукой, накричи, чтобы я боялась тебя!» – думала Алекс, но не могла сказать этого вслух.

– Да, ты прав, – безжизненно ответила она. – Я вчера бежала за тобой, кричала, махала… все, наверное, думали, что я рехнулась.

Он рассмеялся.

– И чего же ты бежала?

– Хотела извиниться.

– Я тебе звонил, когда вернулся, но никто не ответил. Беспокоился безумно.

– Я ездила к себе в офис.

– В офис?

– Думала поработать, но в итоге уснула там.

– Я думаю, в такое время и нужно работать, чтобы отвлечься… ты меня понимаешь… но важно и не переусердствовать… ты должна попытаться отдохнуть.

Она посмотрела на свое отражение в тостере, увидела собственные глаза и отвернулась, не в силах смотреть в них. Паршивое чувство испытываешь, когда врешь и знаешь, что тебе верят. Это все равно как обманывать себя.

– Я сегодня побывала у матери Кэрри.

– Кэрри? Она знала?

– Нет. Ничего не знала. Она вообще почти не видит Кэрри. А Кэрри сейчас в Штатах.

– Она была милой девочкой. – Дэвид сделал паузу. – Как насчет обеда как-нибудь на неделе?

– Это было бы неплохо.

– Как твой дневник?

– Я его оставила в офисе. Поговорим завтра.

Алекс повесила трубку и тяжело вздохнула. А ведь когда-то они с Дэвидом были счастливы вместе… или притворялись? Превратили свою жизнь в сплошную ложь? Она приготовила сэндвич, прошла в гостиную, затопила камин, включила кассету с оперой «Дон Жуан» и свернулась на диване.

Во второй половине дня она очнулась от тяжелого сна – вся в поту, растерянная. Она ехала куда-то с Фабианом, он о чем-то пошутил, и они смеялись. Все очень достоверно, до невероятности. Не сразу она сумела вспомнить: больше они никогда и никуда не поедут вместе. Стало грустно, она чувствовала себя обманутой жизнью и поднялась с тяжелым сердцем. Подошла к окну, задернула шторы от наступающих сумерек.

Как жаль, что мать умерла и у нее нет никого старше и умнее, с кем она могла бы поговорить по душам. Никого, кто сам пережил такое. Во взрослой жизни случались такие вещи, к которым она так никогда и не привыкла. Иногда ей казалось, что она стала матерью, так и не перестав быть ребенком.

Открыв сумочку, Алекс вытащила открытку, которую стянула у матери Кэрри. На фотографии была панорама с рекой и комплексом больших университетских зданий. Она перевернула открытку и прочла внизу с обратной стороны: «Массачусетский технологический институт, Бостон, Массачусетс». «Бостон, – подумала она, – Бостон, Бостон». Обратила внимание на почерк – крупные аккуратные ровные буквы.

Привет, ма. Место здесь и впрямь дружелюбное, много чего происходит, познакомилась со множеством замечательных людей. Скоро напишу еще. Обнимаю. К.

После инициала стояла одна нерешительная буква «Х».[15]

С открыткой в руке Алекс поднялась в комнату Фабиана. Его чемодан лежал на кровати. «Словно гроб», – подумала она, вздрогнув. Среди царапин и вмятин на крышке красовались выцветшие, нанесенные по трафарету буквы Ф. М. Р. Хайтауэр. Алекс нажала на первый замок, и он резко отскочил, больно ударив ее по пальцу. Второй она открывала уже с большей осторожностью. Подняла крышку, порылась в одежде, достала дневник Фабиана, открыла, вытащила открытки, которые нашла в его столе в Кембридже, сравнила с той, что принесла от миссис Нидхэм. Хотя фотографии были разные, надпись на всех оказалась одинаковой. Алекс нахмурилась в недоумении, оглядела комнату. Поймала взгляд Фабиана с портрета и виновато отвернулась, смущенная тем, что делает.

На задней обложке дневника был кармашек на молнии. Она открыла его. Внутри оказалась записка на розовом клочке бумаги с почерком, похожим на почерк Кэрри, помеченная 5 января. Кембриджский адрес тоже был написан от руки.

Дорогой Фабиан!

Пожалуйста, прекрати свои настойчивые звонки – они только раздражают и расстраивают. Я тебе сказала, что больше не хочу тебя видеть, и ничто не может изменить мое решение. Никого другого у меня нет, на что ты, похоже, упорно намекаешь, я просто больше не могу мириться с твоими странными привычками. Так что прошу тебя: оставь меня в покое. С наилучшими пожеланиями, К.

То же самое вычурное «К», тот же почерк, что и на открытке. Однако Алекс поразило какое-то отличие, она пока не могла понять какое. Перечитала письмо еще раз. Странные привычки. «Странные привычки», – недоуменно подумала она, чувствуя, что ей опять становится холодно и не по себе.

Раздался звонок в дверь. Она посмотрела на часы: четверть седьмого. Засунув все назад в дневник, Алекс положила его на крышку чемодана и пошла вниз.

Открыв дверь, она растерялась: за порогом стояла крупная женщина с обесцвеченными волосами.

– Здравствуйте, миссис Хайтауэр.

Алекс уставилась на ее черную шляпку, похожую на гриб, затем на кожаные перчатки и безукоризненно выглаженную белую блузку.

– Айрис Тремейн. Я заходила на прошлой неделе.

Алекс посмотрела на ее крохотные, похожие на розовый бутон губы, приоткрывавшиеся, когда она говорила. В глазах женщины отражалась решимость на этот раз так просто не отступать.

– Входите, – сказала Алекс.

Ничего другого ей сейчас не пришло в голову.

– Я вам нужна, дорогая, знаю, – заявила гостья, уверенно входя в дом.

В голове у Алекс все еще крутилась та фраза из письма. Странные привычки… Взгляд с портрета, неожиданный холод в комнате. Нет, она ведь завтра собиралась встретиться с Морганом Фордом.

– Я думаю, тут произошла ошибка… – начала было она.

Айрис Тремейн уверенно оглядела холл, потом последовала за Алекс в гостиную.

– Я знаю, дорогая, как вам неспокойно, – говорила она мягким голосом на грани менторского.

– Я немного нервничала, только и всего.

– Неудивительно – с учетом того, что происходит.

Алекс настороженно посмотрела на нее:

– Вы это о чем – «что происходит»?

– Я вижу, что вас тревожат, ведь тревожат, правда? Я это почувствовала еще в первый свой приход: вас будут тревожить. Скажите мне, дорогая, разве я не права?

Алекс сердито уставилась на женщину: зачем та вторгается в ее жизнь? У нее завтра назначена встреча с медиумом, и никто другой ей не нужен. Не знают ли Морган Форд и Айрис Тремейн друг друга, не выследил ли он Алекс по номеру, который она назвала ему, и не прислал ли к ней Айрис Тремейн? Нелепица.

– Хотите чашечку чая?

– Нет-нет, дорогая, спасибо.

Женщина снова огляделась.

– Очень милый дом, дорогая. – Ее внимание привлекла картина на стене, она подошла к ней, показала пальцем. – Это Стаббс?

– Нет.

– Не знаю других художников, кто рисовал бы лошадей.

– Эту картину написал мой муж.

– Он художник?

Алекс холодно посмотрела на нее:

– Нет, это была его лошадь. Он ими увлекается.

– Я сама не люблю всякие тотализаторы, хотя и надо бы… с моей чувствительностью… впрочем, наша чувствительность, кажется, никогда на нас не работает, боже мой, я не знаю никого из нас, кто мог бы предсказывать победителей. От изображений лошадей исходит такое умиротворение!

– Никогда об этом не думала. – Алекс нетерпеливо посмотрела на нее. – Что вы имеете в виду, когда говорите, что меня тревожат?

– Его дух не находит покоя, верно я говорю, дорогая? Он ищет помощи.

Гостья осторожно опустилась в кресло – словно ящик поставили в уготованное для него место, подумала Алекс. Женщина зажмурилась, наклонилась вперед и, не сняв перчаток, ухватила правое запястье Алекс левой рукой. Потом открыла глаза, посмотрела на нее, и Алекс впервые заметила в уверенных манерах гостьи проблеск сомнения.

– Не беспокойтесь, дорогая. – Губы ее раскрылись, растянулись в нервную улыбку, потом снова сжались, будто жили собственной жизнью. – Никакой платы, совершенно никакой. Вы, конечно, можете сделать добровольное пожертвование, но это на ваше усмотрение, исключительно.

Она подняла к потолку глаза с большими накладными ресницами, нахмурилась, словно увидев трещину в штукатурке, потом улыбнулась – опять неуверенно.

– Вы справляетесь, дорогая, да?

– Да, – холодно ответила Алекс. – Справляюсь.

– Он тут рядом, да, дорогая?

– Вы что имеете в виду?

Айрис Тремейн покачала головой и сделала резкий вдох; ее плечи неожиданно напряглись, потом снова расслабились. Она закрыла глаза и замерла. Алекс с любопытством смотрела на нее, и вдруг ей стало страшно.

Женщину почти неощутимо начало трясти. Потом неожиданно дрожь прекратилась, Айрис встала, открыла глаза.

– Извините, дорогая. Я совершила ужасную ошибку. Мне не следовало приходить. – Ее голос изменился, стал холодным как лед; спокойное выражение ушло с ее лица, появилось что-то похожее на испуг. – Нет, я вовсе не должна была приходить. Ужасная ошибка.

– Это почему?

Айрис Тремейн покачала головой.

– Я, пожалуй, пойду, – резко сказала она и взяла свою сумочку.

Испуг внезапно охватил Алекс.

– Почему?

– Гораздо лучше будет, если я уйду, дорогая, это совсем не то, что я думала.

Алекс смотрела на ее выпученные белки, шныряющие по комнате темные зрачки, глубокие морщины на лбу.

– Вы, по крайней мере, можете объяснить почему? – поинтересовалась она.

Айрис Тремейн села на минутку, покопалась в сумочке, вытащила пудреницу, открыла ее с громким щелчком, уставилась на себя в зеркало.

– Я вижу картину, – сказала она, припудривая нос.

Алекс чувствовала, как в ней закипает злость.

– Пожалуйста, скажите мне, что все это значит.

Женщина посмотрела на нее, захлопнула пудреницу. Задумалась, тряхнула головой.

– Вы должны верить мне, дорогая. Лучше я пойду. Лучше всего вообще не говорить об этом, забудьте все, дорогая, забудьте, что я приходила. Вы были правы, абсолютно правы в прошлый раз.

Она снова встала и двинулась к двери, остановилась, чтобы любезно улыбнуться Алекс, но ее слишком сильно трясло.

– Я правда считаю, что мне лучше уйти и не вмешиваться. Думаю, это наилучший выход. Насчет платы можете не беспокоиться.

Наверху раздался глухой стук. Алекс сначала решила, что ей померещилось, но потом увидела нервный взгляд гостьи.

– Он не находит себе покоя.

– Пойду посмотрю, что это было.

– Нет, дорогая, я бы не стала этого делать. Понимаете, я его потревожила, – неуверенно пробормотала Айрис. – Он недоволен моим приходом, очень недоволен. – Женщина покачала головой. – Оставьте это дело, дорогая, примите мой совет… я никогда не слышала… никогда не знала… чтобы такое, вы должны оставить это дело, оставьте его, не замечайте его.

Неожиданно она шагнула к Алекс и крепко ухватила ее за руку. Алекс ощутила холод кожаной перчатки.

– Именно так вам следует поступить.

После этих слов Айрис повернулась и быстрым шагом направилась в коридор. Потом раздался щелчок дверного замка – она вышла из дома.

Алекс оглядела комнату. Голова кружилась. Она подошла к окну, раздвинула шторы, посмотрела на улицу. Айрис Тремейн шла короткими утиными шажками, все быстрее и быстрее, шагая все решительнее, словно собиралась припустить бегом, но не имела для этого сил.

13

Алекс задернула шторы и оглядела комнату. Что такого могла увидеть Айрис Тремейн? Психопатка она или?.. Алекс закурила, глубоко затянулась. У сигареты был противный, незнакомый вкус, словно у жженой резины. Фабиану не нравилось, что она курит, и она всегда старалась не курить при нем. Она вдруг подумала, что теперь обманывает его, затянулась еще раз чуть ли не украдкой, загасила окурок, сморщила нос от противного запаха.

Она прошла на кухню, стараясь не думать о стуке наверху. Пусть это тоже будет игрой воображения, но она видела лицо Айрис Тремейн, ее испуганный взгляд вверх. Наверное, опять что-то с бойлером. Алекс открыла дверь холодильника, перебрала заморозку, прикидывая, что приготовить Филипу, потом закрыла. Ее одолевало беспокойство. Посмотрела на часы – семь, он скоро приедет. Пусть сам решает, а она приготовит в микроволновке.

Алекс подняла голову, прислушалась. Все тихо. Что имела в виду эта чертова баба? Алекс прошла по коридору, поднялась по лестнице, остановилась на площадке и снова прислушалась. Ей вдруг стало не по себе, она пожалела, что одна. Издалека донесся вой сирены «скорой помощи». Алекс открыла дверь спальни, включила свет – все было в порядке. Проверила ванную – там тоже ничего не изменилось. Прошла к двери Фабиана и снова прислушалась. Толкнула дверь, включила свет. И кровь застыла у нее в жилах.

Перевернутый чемодан лежал на полу, содержимое валялось вокруг.

Ее повело, и она оперлась о стену, чтобы не упасть. Но и стена стала уходить от нее, и Алекс, споткнувшись, ухватилась за кресло. Закрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, открыла, огляделась. Несколько мгновений она пребывала в прострации, потом вышла из комнаты, сделала пару шагов по коридору, открыла дверь в ванную сына. Неужели здесь кто-то был? Нет, невозможно, все окна закрыты, на защелках. Может, чемодан упал сам по себе? Может, она оставила его на краю кровати? Нет, невозможно. Так как же? Как это вышло?

Алекс вернулась в спальню, уставилась на разбросанную по полу одежду, книги, дневник, видавшую виды соломенную шляпу. Потом посмотрела на портрет. Как?

Раздался звонок. Она выключила свет, закрыла дверь и спустилась по лестнице.

– Сидеть! – услышала она голос, а за ним сердитый рык. – Сидеть!

Дрожа, Алекс открыла дверь. Филип Мейн, в потрепанной замшевой куртке, сжимал под мышкой помятый бумажный пакет, а другой рукой не без труда удерживал на поводке Блэка.

– Блэк, сидеть! – Мейн посмотрел на нее. – Извини, если раньше времени, забыл, когда мы договорились. – Он снова рявкнул на собаку: – Сидеть!

– Не помню, чтобы я называла время.

Он протянул ей бумажный пакет:

– Не знал, что́ мы будем есть, поэтому купил красное и белое.

– Спасибо. – Она взяла пакет.

Пес поволок Мейна назад.

– Блэк, сидеть!

Тот испустил низкий рык, похожий на работу мощного мотоцикла на холостом ходу.

– Входи.

Мейн резко дернул поводок, и Блэк издал удивленный хрип.

– Он… гм… не очень доволен… Я мало выгуливал его.

Пес уперся лапами в бетонные ступени и немного проехался – Мейн был полон решимости затащить его внутрь.

– Блэк!

Пес посмотрел на хозяина, признавая поражение, и неохотно последовал за ним в дом. Но в холле остановился и сел.

– Привет, мальчик. – Алекс потрепала пса.

Но тот даже не заметил ее, продолжая подозрительно смотреть в пол. Мейн отстегнул поводок и произнес:

– Он бывает не в духе.

– Наверное, держать собаку в Лондоне нелегко.

– Иногда. – Мейн свернул поводок, сунул его в карман. – Но мы, похоже, управляемся.

Они прошли в гостиную.

– Ты что будешь?

– Выглядишь ужасно.

– Спасибо, – улыбнулась она.

– Ты бледная как смерть.

– Виски?

– «Пэдди» у тебя, полагаю, нет?

– «Пэдди»?

– Ирландский сорт.

Она покачала головой.

– Извини. – Под его пристальным взглядом ей стало неловко. – Наверное, я немного устала.

Филип сел и неторопливо вытащил из кармана пачку сигарет.

Она подала ему выпивку и произнесла:

– Откровенно говоря, дрянной у меня получился денек. А у тебя?

– Ничего.

Он наклонился над стаканом, понюхал виски.

– Есть прогресс? Я хоть сколько-нибудь приблизилась к получению книги?

– Немного. – Он снова понюхал виски. – Немного.

– Я бы голодала, будь у меня все клиенты вроде тебя. Три года, а я так и не знаю, о чем будет книга.

– Предыдущая книга неплохо пошла, девочка моя.

Она улыбнулась. Его последняя книга вышла в пятнадцати странах, ее перевели на двенадцать языков, и на всех она была непонятной.

– А эту твою книгу я сумею понять?

– Ее сможет понять весь мир, девочка моя. Только они не захотят. – Филип чиркнул спичкой «Свон-Веста», поднес пламя к кончику сигареты.

– Ты настроен очень решительно, да?

– Решительно?

– Доказать, что Бога нет.

Он тряхнул спичкой, гася ее.

– Одно жульничество, девочка моя. В этом мире слишком много жульничества.

– Ты уверен, что это не твоя попытка отомстить?

– Отомстить? Кому?

– Твоему отцу. Ведь он был священником, да?

Он отрицательно покачал головой в облаке дыма, потом печально уставился на ковер.

– Он утратил веру, решил, что прежде ничего не понимал и не годится быть викарием.

– А кем годится?

– Он стал медиумом.

Алекс посмотрела на него.

– Ты мне этого никогда не говорил.

– Да, не говорил. Есть вещи, о которых не тянет говорить.

Она пожала плечами:

– Почему нет – какое это имеет значение? Он втравил тебя в какую-то историю?

– Господи боже, он постоянно это делал.

Рослый Филип неловко сидел в кресле, держа стакан обеими руками, как старик. С ним Алекс чувствовала себя легко, его знания внушали ей чувство безопасности. Казалось, ему известна некая тайная истина, открытая ему одному, и когда-нибудь, если она проявит настойчивость, он посвятит в эту тайну и ее.

– И во что же?

Он покраснел, уставился в стакан, словно пытался прочесть что-то написанное на поверхности виски.

– В спасение духов, как он это называл.

– Спасение духов?

– Ну-у… – Он неловко заерзал в кресле.

– Расскажи мне.

Филип смущенно огляделся, словно желая убедиться, что никто не подслушивает, потом виновато улыбнулся.

– Брал меня с собой вроде как для заземления. – Он пожал плечами. – Экзорцизм, духи, спасения – всякая такая ерунда.

– Не понимаю.

– Близ Гилдфорда был участок шоссе, люди считали его про́клятым, вроде какой-то человек бродил там посреди дороги. Его видели и несколько патрульных полицейских. Мой отец поехал туда, взял меня с собой, потому что я не был телепатом и духи на меня не влияли. – Филип сунул в рот сигарету, глубоко затянулся. – Оказалось, что это водитель грузовика, погибший в аварии за три года до этого. Он не понял, что погиб, и потому бродил там, пытаясь найти жену и детей. Мой отец сказал ему, что произошло, объяснил, что он умер, и свел его с несколькими проводниками духов. Они увели его, и он остался вполне доволен.

Мейн смущенно посмотрел на Алекс, потом – в стакан с виски. Повернул его в руке.

– И ты видел этого человека?

– Нет, конечно. Только слышал, как отец с ним говорил.

– И что ты об этом думал?

Он отхлебнул виски, посмотрел на нее:

– Что мой отец сумасшедший.

Алекс уставилась на него, и они довольно долго сидели молча.

– Не верю, что ты так думал, – сказала она наконец.

Он опять неловко заерзал.

– Это было давно. – Он помолчал. – Господи, сто лет назад.

– И ты посвятил свою жизнь тому, чтобы доказать, что он не прав?

Мейн посмотрел на нее, потом произнес:

– Мой отец умер в психушке.

– Грустно.

Он пожал плечами:

– Может быть, он не сумел совладать со своими способностями.

– Мурашки по коже. – Ее передернуло.

– Существует связь между стариковским мозгом, душевной болезнью и паранормальными способностями. Странные они ребята, эти медиумы.

– Никогда не слышала, чтобы викарий становился медиумом.

– А чтобы викарий окончил свой век в дурдоме?

Она посмотрела на него, не зная, улыбнуться или нет.

– И было время, когда ты в это верил?

– Это уничтожило моего отца.

Он посмотрел в стакан с виски.

– Ты не думаешь, что иногда от этого есть польза? Например, от людей, обладающих целительскими способностями?

– Целительские способности есть у национального здравоохранения, к тому же статистика явно в их пользу.

– А когда они терпят неудачу?

– Это ничего не доказывает.

– Люди исцелялись, когда доктора теряли надежду.

– Это происходило на протяжении многих веков, девочка моя, задолго до появления медиумов.

– И до Христа?

Он снова заерзал в кресле.

– Тебе нужно отдохнуть, уехать от всего этого в отпуск. Не нужно, чтобы медиумы бередили тебе душу.

– Одна такая приходила сегодня днем.

– Ну, тогда понятно.

– Что понятно?

– Почему ты к моему приходу была бледна как смерть.

– Она так странно себя вела. И вправду меня напугала. – Алекс посмотрела на него, но он молчал. – Я ее не приглашала. Она сказала, ей известно, что меня тревожат, что… Фабиан… где-то рядом. – Алекс нервно улыбнулась и достала сигарету. – Она села здесь, закрыла глаза и задрожала как осиновый лист. Потом встала, вид у нее сделался испуганный, и она сказала, что совершила ошибку, ужасную ошибку и я должна оставить Фабиана в покое.

– Очень разумный совет.

– Потом наверху раздался стук.

Мейн пристально взглянул на нее:

– Какая-то идиотка пытается тебя развести.

– Нет, – возразила Алекс, – не пытается. Она просто ушла, ничего не пожелала мне сказать. Унеслась, испуганная, будто ее ветром сдуло.

– Психи. Они все психи.

– Даже Морган Форд?

– Да, девочка моя. Иначе и быть не может.

– Спасибочки тебе. Вот мне завтра будет с ним весело.

– Я тебя предупредил.

Она пожала плечами:

– Я хочу поехать. Я в состоянии сама решить, где правда, а где обман. А в особенности мне хочется поехать теперь, после того, что случилось… я…

– А что еще случилось? – Он бросил на нее пронзительный взгляд.

Алекс покрутила в пальцах сигарету.

– Я вчера привезла из Кембриджа старый чемодан Фабиана. Положила на его кровать. Он был битком набит, очень тяжелый. Потом… когда услышала стук… поднялась наверх – оказывается, чемодан свалился с кровати на пол. Сам он никак не мог упасть.

– И как же он, по-твоему, упал?

Она нервно улыбнулась, почувствовала, что краснеет.

– Ты скажешь, что это чепуха… может, тебе следует и меня упечь в психушку… у Фабиана всегда был необузданный характер. По большей части он оставался милым, нежным, но если что-то ему не нравилось, закатывал жуткие истерики, особенно в детстве. Иногда становился таким буйным – я его удержать не могла. Может быть, он и сейчас рассердился на эту женщину.

Алекс снова улыбнулась и с надеждой посмотрела на Мейна.

– Существуют сотни причин, по которым что-то может упасть на пол, – усмехнулся он.

– Нет, этот чемодан никак не мог упасть. – Алекс решительно тряхнула головой. – Ты чего ухмыляешься?

– Вчера на тебя напали в твоем офисе, сегодня кто-то разбрасывает чемоданы у тебя в спальне. Ты сама подумай.

– Филип, сегодня – другое дело. Вчера вечером я была на взводе, признаю, но сегодня – нет, сегодня я прекрасно себя чувствую. – Она задумалась. – Да ты посмотри сам.

Он пожал плечами, встал.

На мгновение Алекс охватил страх: что, если они поднимутся в спальню Фабиана, а чемодан окажется на своем месте на кровати, а все вещи аккуратно сложены? Они прошли наверх, она распахнула дверь и включила свет: все было разбросано по полу, как и прежде.

– Видишь?

Он посмотрел на чемодан, обвел взглядом одежду и книги на полу.

– И чемодан лежал на кровати?

– Да.

Мейн оглядел комнату, задержал взгляд на портрете Фабиана, задумался. Потом подошел к телескопу, погладил его:

– Отличный инструмент.

– Можешь взять, если он тебе нужен.

Мейн опустился на колени, посмотрел в окуляр, навел резкость.

– Лондон для астрономии неподходящее место: воздух слишком загрязнен.

– Возьми его, если хочешь.

– Это не мое. – Он покачал головой. – Королева Виктория ненавидела микроскопы. Говорила, что они позволяют так близко видеть вещи, что ты понять не можешь, какие они на самом деле. Я то же самое испытываю по отношению к телескопам. Они позволяют видеть вещи слишком отдаленные, но ты все равно не можешь понять, что они собой представляют.

Она улыбнулась.

– Вот микроскоп возьму в любой день. Под микроскопом ты видишь все, девочка моя, – все-все. – Он встал, потянулся, посмотрел на чемодан. – Помочь?

– Нет, сперва я должна перебрать вещи.

Мейн посмотрел на портрет, потом отвернулся, поежился.

– Производит впечатление, да?

– Портрет?

Она кивнула.

– Похож на персонажей Ван Эйка.

Он снова взглянул на портрет и резко отвернулся.

– Ты есть хочешь?

– Понимаешь, – вздохнул он, – я считаю, что мальчонке иногда не вредно перекусить.

– Может, мальчонка скажет, что он хочет? А девчонка приготовит.

– Хорошо, – кивнул Мейн, повернулся и снова уставился на картину.

Алекс с удивлением заметила на его лице тревожное выражение. Он вышел из комнаты чересчур поспешно.

14

Блэк захлебнулся рыком – казалось, будто ребенок полощет горло, и Алекс вздрогнула. Потом тональность сменилась на низкую.

Мейн выудил кусочки лазаньи из усов, промокнул губы салфеткой, повернул голову.

– Тихо, мальчик! – крикнул он в коридор.

Пес продолжал беспокоиться. Мейн взял бокал с вином, осушил его.

– Хорошо, – сказал он.

– Ты что-то помалкивал.

Он откинулся на спинку стула, вытащил сигареты из кармана, потом взял бутылку, налил немного вина Алекс, пополнил свой бокал.

– Хорошее вино.

– «Монтепульчиано д’Абруццо».

– Что-что?

Блэк опять зарычал. Филип повернул голову и снова посмотрел в коридор.

– Тихо! – прокричал он. – Превосходное вино из Италии. Поразительно.

– Нужно тебя познакомить с Дэвидом – напишете вдвоем книгу.

Он помолчал, потом посмотрел на нее.

– Иисус немного разбирался в винах.

– Иисус?

– Он превратил воду не в какое-то пойло. Кто-то спросил у хозяина, почему он приберег хорошее вино к концу?[16]

Она улыбнулась:

– В итальянское?

– Да нет же, господи. Вероятно, в левантийское.

Блэк снова зарычал. Филип нахмурился, но ничего не сказал.

– Так что ты думаешь о чемодане?

Заговорил он, только закурив сигарету, словно до того не владел даром речи.

– Я думаю, ты положила его слишком близко к краю кровати.

Она опустила глаза:

– Нет, Филип, он лежал далеко от края, и ты это знаешь.

Мейн встал и быстро прошел к двери.

– Блэк! – позвал он и увидел, что пес стоит внизу лестницы, задрав морду и издавая низкий рык. – В чем дело, мальчик?

Тот и ухом не повел в его сторону.

– Там ничего нет.

Мейн, озадаченный, уставился на собаку, он сам начал чувствовать себя не в своей тарелке. Развернувшись, он прошел в туалет под лестницей, закрыл за собой дверь и поднял стульчак. Его пробирала дрожь. Не дом – настоящий холодильник. На контрастном черно-белом рисунке обоев блестела какая-то пленка; он провел пальцем по стене и почувствовал влагу. Посмотрел на влажный палец – казалось, температура стремительно падает.

У правого уха раздался хлопок, похожий на пистолетный выстрел. Мелькнула тень, Филип инстинктивно дернулся. От стены на него упал кусок обоев. Прямо на глазах медленно отделился другой…

Филип открыл дверь, выключил свет, вышел, плотно закрыл дверь. Несколько секунд постоял в проходе, спрашивая себя, не привиделось ли ему все это. Снова взялся за ручку двери, но развернулся и пошел назад в кухню.

– Все в порядке? – Алекс встревоженно посмотрела на него.

Он ничего не ответил.

– У тебя какой-то обеспокоенный вид.

– У тебя в туалете давно влага на стенах?

– Влага? Какая влага?

– Обои влажные, они отслаиваются от стены.

– Не может быть… – Она нахмурилась. – В этом доме сухо, как в пустыне.

– Может быть, у тебя труба течет?

– Утром вызову водопроводчика.

– Я, пожалуй, посмотрю. Может, что-то несложное.

Он снял пиджак, повесил его на спинку стула.

– Я приготовлю кофе, – сказала она, когда он выходил из комнаты.

Неся кофе в гостиную, Алекс услышала, как Мейн возится наверху. Блэк сидел у входной двери.

– Эй, мальчик! – сказала она. – Хочешь погулять?

Пес не обратил на нее ни малейшего внимания.

Алекс поставила поднос, вытащила кассету с «Дон Жуаном» из магнитофона и поставила пленку с подборкой из Моцарта. Заметила на столе стопку нераспечатанных писем, подошла просмотреть их. Узнала почерк на одном или двух конвертах, но не смогла заставить себя распечатать. «Пока не могу», – подумала она. Попозже, когда она снова станет сильной. На мгновение ее обуяло сомнение: а будет ли она когда-нибудь снова сильной? Она налила себе кофе и села на диван.

Мейн вошел в комнату, вытирая ладони о вельветовые брюки.

– Черный или с молоком?

– Черный, пожалуйста.

– Нашел что-нибудь?

– Нет.

– Все равно спасибо.

Он сел рядом с ней и начал задумчиво размешивать кофе.

– Завтра принесу инструменты. Вскрою пол. Возможно, протечка где-то в соединении.

– Я и не знала, что ты такой мастер.

– Ну, у всех нас есть скрытые таланты.

– Ты мог бы написать книгу «Своими руками».

– Похоже, я буду сильно занят этими двумя книгами – «Своими руками» и о происхождении жизни.

– Я уж не говорю о стихах.

Алекс чувствовала, что Мейн напряжен. Неожиданно он оглянулся через плечо.

– Все в порядке?

Она поймала себя на том, что тоже оглядывается, ощутила укол тревоги. Вид у Филипа был обеспокоенный, он хмурился. Она больше ничего не стала спрашивать – погрузилась в музыку. Постепенно почувствовала, как он расслабился; вот поставил чашку и осторожно коснулся ее плеча. Она признательно подалась к нему, но по-прежнему нервничала. Ее знобило.

– «Свадьба Фигаро»?

– Да. Отрывки. Разное из Моцарта…

Ей хотелось говорить, общаться, слышать его голос, чтобы изгнать из головы этот странный страх. Ее воскресный вечерний страх сегодня пришел к ней позднее обычного.

– Ты очень спокоен.

Он вскинул брови.

– Готова дать тебе шиллинг, чтобы узнать, что у тебя на уме.

– Ты на этом не разбогатеешь. Подразумевается, что ты зарабатываешь в качестве моего литературного агента.

Она рассмеялась, потом снова замолчала, слушала музыку. Валторна играла в быстром темпе – самый зажигательный, самый веселый Моцарт. Она поймала себя на том, что постукивает ногой в такт мелодии, почувствовала ритмичное постукивание руки Мейна по ее плечу.

– Господи, – она вздохнула, – ну почему это должно было случиться, почему?

– Ну…

– Это и есть объяснение происхождения жизни?

– Что?

– Ну… – повторила она его мычание.

Он наклонился, звякнула чашка, потом он отхлебнул кофе, потом снова звякнула чашка.

– Все образуется, девочка, но не сразу. Нужно много времени. Жаль, что я не был с ним знаком.

Ей вдруг захотелось сказать ему: «Ты его узнаешь!» Неожиданно на нее накатил странный прилив возбуждения и даже оптимизма. Отхлебнув кофе, она сказала:

– Знаешь, забавно, как сейчас меняется у меня настроение – вверх, вниз. Нередко по нескольку раз за час.

– Так еще будет продолжаться какое-то время, – кивнул он.

Она посмотрела на него:

– Ты специалист во всем?

– Нет-нет, ничего подобного. Малые знания – вещь опасная.

– Значит, у тебя большие?

Его пальцы сжали ее плечо.

– Упаси боже, нет. – Он помолчал несколько секунд. – У нас в школе был учитель, напыщенный маленький человечек, он нам говорил с чувством собственного достоинства, что никогда в жизни не водил машину и не знает, как это делается. Но при этом он имел квалификацию машиниста паровоза.

Алекс улыбнулась.

– Он управлял паровозом в двадцать шестом году во время всеобщей забастовки, проехал от вокзала Кингс-Кросс до Эдинбурга без единой остановки. Он говорил, что ему принадлежит неофициальный рекорд скорости на этом пути.

– В жизни полно странных маленьких людей, которые заняты странными маленькими делами.

Она увидела, как лицо Мейна приближается к ней, увидела рябинки на его бледной коже, рыжеватую щетину усов и в удивлении отодвинулась. Потом ощутила, как мягкая рыжая щетина щекочет ее нос, губы, увидела голубые умные глаза с рассеянным взглядом. «Вот такие глаза видишь у дантиста», – подумала она.

Потом черты вдруг изменились – перед ней был Фабиан.

– Нет! – воскликнула она, резко отпрянув. – Нет!

Фабиан растворился, и перед ней предстал пораженный Мейн. Несколько мгновений он не двигался, потом на его лице появилось смущенное, робкое выражение.

– Извини, – сконфуженно сказал он. – Я… э-э-э…

Ее трясло, и она не сводила с него вытаращенных глаз. Она видела Фабиана как живого. В этом было что-то трогательное и в то же время ужасно непристойное. Господи боже, какие жуткие шутки играет с ней ее мозг.

– Извини, Филип. Я просто… не знаю… не готова.

Его рука соскользнула с ее плеч, он наклонился, оперся локтями о колени.

– Нет, это моя вина, целиком и полностью, – сказал он. – Просто ты так… безумно привлекательна, что я… я…

Он выпрямился, улыбнулся ей дружелюбной потерянной улыбкой.

– Я, пожалуй, пойду лягу, – сказала она.

Он посмотрел на часы.

– Господи, уже поздно. – Он медленно встал, снова огляделся, увидел вдруг страх на ее лице. – Как ты тут – не пропадешь?

Она кивнула, сморщилась.

– У меня нет другого выхода, верно?

Мейн вышел в коридор. Было холодно. Он потер ладонями плечи и прошел на кухню. Тут вообще царила зима. Он огляделся. Стены тоже влажные, или это игра его воображения? Он внезапно почувствовал себя очень неловко: дом не принимал чужака, гнал прочь. Филип намеренно без спешки взял пиджак со спинки стула, надел, потом остановился, огляделся. Он чувствовал, как холод проникает сквозь кожу. Подошел к стене, потрогал ее, провел по ней пальцем – стена была сухая. Он поднял голову к потолку; от холода его начало трясти. Он двинулся к двери, развернулся и еще раз окинул кухню взглядом.

– Сгинь, – громко, твердо сказал он и пошел по коридору.

– Ты что-то сказал? – спросила Алекс, выходя с подносом из гостиной.

– Я? Нет.

– Я была уверена, что слышу твой голос.

– Это я Блэку.

– Вот как.

Он вытащил из кармана собачий поводок. Неожиданно Блэк оживился, запрыгал, весело залаял.

– Домой, мальчик.

– Спокойной ночи, Филип.

– Спасибо за ужин.

– Спасибо за вино. – Она подалась вперед и поцеловала его в щеку. – Осторожнее за рулем.

– Ты можешь ночевать у меня, если… мм… если хочешь. У тебя будет своя комната, приезжаешь, уезжаешь… если ты не хочешь…

Она отрицательно покачала головой:

– Спасибо, но здесь мой дом. Я должна заново привыкнуть к нему, только и всего. Фабиан, так или иначе, редко тут бывал.

Она закрыла дверь, услышала радостный собачий лай в ночи и повернула ключ. И неожиданно почувствовала покой. Грандиозный покой и беззаботность, словно некое зло было изгнано из дома.

15

Алекс припарковала машину на мрачной улочке близ Глостер-роуд, скрестила пальцы, чтобы ее не заблокировали. Номера на домах стояли вразнобой, и она прошла по всей улице, пересекла дорогу, волнуясь, что опоздает и ее не примут.

Потом увидела его. Дом 49. Прямо против того места, где она припарковала машину, номер просто смотрел ей в лицо, чуть ли не поддразнивал, сердито подумала она. Она поднялась по ступеням, посмотрела фамилии на домофоне. Голдсуорти, Магвайр, Томас, Кей, Блэксток, Покок, Аззиз. Несколько фамилий были написаны неуверенной рукой, одна – перечеркнута. Среди них она нашла выцветшую желтую наклейку с аккуратно напечатанной на пишущей машинке фамилией Форд.

Она вздохнула с облегчением, но тут же опять занервничала. Неуверенно огляделась, спрашивая себя, знают ли соседи, не подталкивают ли локтями друг друга люди, идущие по тротуару, кивая в ее сторону. Зарабатывают ли медиумы хорошие деньги? Но если Морган Форд и зарабатывал, то ничего не тратил на ремонт здания. Плитки в ступенях подъезда растрескались, штукатурка с колонн обваливалась.

– Да? – раздался из динамика холодный, неприветливый голос.

– Это…

Боже мой, какое имя, черт побери, она ему назвала? Она никак не могла вспомнить. «Тяни, – подумала она, – тяни время».

– Джонсон, – сказала она вдруг с облегчением. – Миссис Джонсон.

Она ведь называла и имя – какое? Алекс снова принялась лихорадочно вспоминать.

Мрачный, тускло освещенный холл ничего не говорил о характере обитателей. На полке лежали несколько стопок писем, у стены стоял велосипед.

Квартира Форда находилась на третьем этаже, и когда Алекс добралась до двери, та открылась. Внешность хозяина удивила ее, и она попыталась вспомнить, что же ожидала увидеть. Стареющего бородатого чудака, динозавра из шестидесятых, облаченного в кафтан, сандалии и с ароматической палочкой в руке? Встретил же ее невысокий человек лет пятидесяти, как ей показалось, с аккуратно причесанными седыми волосами и в аккуратном сером костюме.

– Шуна Джонсон?

Алекс чуть было не сказала: «Нет-нет, Алекс Хайтауэр», но вовремя остановилась. Через дверной проем у него за спиной был виден тесный кабинет, где на столике аккуратно лежали стопки писем.

– Да.

Она назвалась Шуной, почему, черт побери? В жизни не встречала никого с таким именем!

Хозяин протянул небольшую розовую руку, на которой красовался дешевый перстень с искусственным камнем. Ладошка была малюсенькой, и Алекс подумала, не врожденное ли это уродство. Она словно пожала руку ребенку.

– Входите. Спасибо за точность. – В его валлийском произношении было что-то напевное, голос совершенно не походил на тот, что она слышала по телефону. – К сожалению, сегодня не пришел мой секретарь, и я немного выбит из колеи.

Вид простого, плохо освещенного холла разочаровал Алекс. Все казалось таким заурядным, никакого ощущения волшебства, чего-то выдающегося. Деловые костюмы, секретари, кабинет. Она почему-то не думала, что он зарабатывает себе этим на жизнь.

Гостиная изменила ее впечатление. Громадная, бордовых тонов комната с окнами в сад была битком набита прекрасной антикварной мебелью, чуть ли не вульгарно кричавшей о деньгах. Горел газовый камин, издавая тихое шипение. С обеих сторон от камина сидело по коту. Неподвижные, они напоминали часовых – один драный рыжий, другой дымчато-серый бирманец. Драный прыгнул на ковер и с любопытством обошел вокруг гостьи.

А потом она увидела на столе в центре комнаты вазу с розами.

Ее начало трясти, и она попятилась. Зазвонил телефон.

– Прошу, садитесь. – Форд прошел мимо нее и снял трубку. – Алло. – Напрягшись всем телом, она смотрела на него, а он заговорил в той же холодной, отчужденной манере, что и с ней. – У меня клиент отказался от сеанса в четверг в половине двенадцатого. Могу вас принять в это время. Хорошо. И ваше имя, пожалуйста.

Неужели он всем говорит об отказавшемся клиенте? Усевшись в неудобное викторианское кресло, Алекс повернула голову и снова посмотрела на розы.

– Одну секундочку, я сейчас сверюсь с моим ежедневником. – Он поднял глаза, перехватил ее взгляд. – Вы любите розы? Эти очень красивые, правда?

Когда он вышел из комнаты, она подумала: невинное ли это замечание, или же его глаз озорно подмигнул ей? Она снова посмотрела на розы; нет, вероятно, это просто совпадение – розы всего лишь приложение к котам, камину и изысканной мебели. Странная комната для мужчины средних лет, больше похожа на комнату пожилой богатой вдовы.

На стене висела картина. Три лица, напоминающие лики привидений, со щелочками вместо глаз, соприкасались, белые на белом фоне. На полке под ними высилась зловещего вида статуэтка в позе Будды. Оглядевшись, Алекс увидела и другие картины, все пугающие. Комната начинала наводить на нее страх. Она уставилась на розы, так похожие на те, что подарил ей Фабиан, подошла к вазе, пересчитала их – то же количество. Тот же цвет. Может, это послание? Знак? Смешно. Под ее взглядом цветы, казалось, начали светиться; она закрыла глаза, тряхнула головой и отвернулась.

Раздались шаги Форда, потом громкий звук – он высморкался. С его появлением атмосфера изменилась: все успокоилось, стало мирным, и Алекс вздохнула с облегчением. Снова посмотрела на розы – красивые, веселые, они неожиданно, необъяснимо подняли ей настроение.

Драный кот посмотрел на нее и запрыгнул к ней на колени. Она нервно улыбнулась, глядя на него и не зная, будет ли он кусаться и царапаться, потом осторожно погладила его по шее. Он улегся, положил голову ей на бедро и посмотрел на нее немигающими глазами. Присутствие кота еще больше успокоило ее: она провела ладонью по его боку, почувствовала теплую кожу под мягкой шерсткой, спокойное, расслабленное дыхание.

– Скиньте его на пол, если он вам мешает.

– Нет, ничего.

– Некоторые не любят котов.

– Он милый парнишка.

Форд встал перед ней, сцепив руки за спиной, дружелюбно улыбнулся. Посмотрел на каминную полку.

– Мы чуть припозднились, так что я добавлю вам время.

И опять Алекс заволновалась, видя такой чисто деловой подход. Не может быть человек медиумом четверть часа, а в остальное время кем-то другим, как адвокат или бухгалтер.

– У вас есть что-нибудь, что я мог бы держать?

– Простите?

– Что-нибудь такое, что вы часто носите. Часы? Браслет?

Она сняла «Ролекс», протянула ему.

– Теперь скажите, вы хотите что-то конкретное или мы можем начать, а там посмотрим, как будут развиваться события?

Она пожала плечами, не зная, что ответить.

Не дожидаясь ответа, он сел рядом с ней на стул, немного подержал ее часы в вытянутой руке, потом накрыл их пальцами.

– Потрясение, – мягко сказал он. – Я чувствую потрясение. Что-то сбило ритм, что-то трагическое, как я чувствую, недавно, очень недавно, возможно в последние недели?

Он посмотрел на нее.

– Вы хотите, чтобы я вам ответила?

– Как вам угодно. – Он улыбнулся. – Если не хотите, в этом нет нужды, но ваш ответ был бы полезен, он бы указал мне направление, если я на правильном пути.

– Вы на правильном пути.

Он посидел немного неподвижно, потом закинул назад голову, держа глаза широко раскрытыми.

– Да, – проговорил он. – Да. Я отчетливо чувствую что-то, очень близко, молодое, энергичное, там много энергии. Это ребенок… нет, не ребенок, но и не вполне взрослый. Лет около двадцати? – Он вопросительно посмотрел на нее, однако она ничего не сказала. – Мужского пола.

Форд нахмурился, и Алекс увидела то же странное, нервное выражение, что она видела день назад на лице Айрис Тремейн. Несколько секунд он посидел молча.

Алекс погладила кота, снова посмотрела на розы, на трех привидений, на пляшущие язычки пламени с их неизменной конфигурацией, потом опять на Моргана Форда. Все его тело, казалось, напряглось, как сжатый кулак, его трясло, на лице появилось выражение мрачной решимости, словно он вел отчаянное сражение с другой волей.

– Это нечто совершенно необычное, – сказал он, по-прежнему глядя перед собой. – Он пытается назвать мне свое имя. Но слишком рано, пока еще слишком рано, духу требуется несколько месяцев, чтобы обрести покой, они слишком горячие в первые недели, это затруднительно. – Он умолк. – Четкость, четкость нарушена. Что-то связанное с насильственной смертью, не здесь, не в Англии, где-то на континенте, я вижу пламя, взрыв. С участием грузовика? Да, грузовик, кто-то кричит о грузовике!

Алекс наблюдала за ним, теперь его глаза были плотно закрыты, и он дрожал, как ребенок.

– Теперь… что-то еще, кто-то кричит. Гэрри? Нет, не Гэрри, но похоже. Я ощущаю ужасную ярость, ужасное насилие, кто-то кричит: «Грузовик! Грузовик!» Взрыв. Кто-то опять кричит «Гэрри!», этот Гэрри, кажется, очень важен для него.

Алекс смотрела на него как зачарованная. По его бледному лицу катился пот.

– Теперь немного проясняется, опять этот человек, молодой, он пытается назвать мне свое имя. Неотчетливо, очень неотчетливо. Может быть, Дэвид? Нет – Адриан? Может быть, Адриан. – Форда вдруг сильно затрясло, словно по его телу прошел электрический ток. – Что-то здесь не так, не так, происходит какой-то ужасный конфликт, что-то сильно потревожено, здесь много злости, очень много. Фабиан, это может быть Фабиан? – Он продолжал, не открывая глаз. – Да, он мне что-то говорит, очень четко, невероятно четко.

Кошачий бок поднимался и опускался под рукой Алекс в спокойном дыхании. Она посмотрела на розы, на медиума, ощутила странную дрожь, словно на самом деле не сидела в кресле, а была подвешена в нескольких дюймах над ним.

Вдруг медиум закричал во всю силу голоса, напугав ее:

– Господи, до чего же четко!

Его руки дрожали так, словно он держал не часы, а какого-то дикого зверька.

– Теперь я вижу! Еще кто-то пытается войти, это девушка, она пытается сказать что-то, но получается бессмыслица, она говорит, что ее зовут Гэрри. Сильные потрясения, и они исходят от Фабиана; это игра, он дурачится, вот откуда потрясения, слишком рано, он слишком горяч, в настоящий момент это только игра. Она опять появляется, теперь уже четче, нет, опять Фабиан, он словно пытается… да… пытается унять… ревность, конечно, ой, опять все утратило четкость.

Форд расслабился, откинулся на спинку стула, посмотрел на нее.

– Связь такая же плохая, как иногда по телефону.

Алекс посмотрела на него в недоумении, потом наконец поняла, что он пошутил.

– Необыкновенно, совершенно необыкновенно. Я никогда с таким не сталкивался, никогда. – Форд наклонился к ней. – Это нечто невероятное.

Алекс механически гладила шейку кота. Тот урчал.

– Вы что имеете в виду?

– Необыкновенно, вы это понимаете?

– Я совершенно запуталась.

– И я тоже, – улыбнулся Форд.

– В каком смысле?

– У вас есть какой-то опыт в таких делах, миссис… гм… Простите, забыл ваше имя.

– Хай… Джонсон.

– Ах да.

– Что вы имеете в виду, говоря «опыт»?

– Я говорю о спиритическом опыте.

– Нет.

– Ваш сын проявился очень четко, я верно говорю? Контакт требовался вашему сыну? Его зовут Фабиан или Адриан?

Он знал, кто она. Выяснил каким-то образом.

– Вы хорошо подготовились, – холодно сказала Алекс. – Очень тщательно. Но одну ошибку все же сделали.

Он вскинул бровь.

– Мой сын был убит не грузовиком, а другой легковой машиной.

– Миссис Джонсон, меня там не было, я могу основываться только на том, что мне говорят.

– Или на том, что вы прочли.

Он достал платок, высморкался.

– Прочел?

– Об этой катастрофе писали в газетах, мистер Форд. Не знаю всех, но в «Дейли мейл» точно. Там сообщалось о грузовике. Когда мы вошли, я заметила «Дейли мейл» у вас на столе.

Она ждала вспышки гнева, но ничего такого не случилось. Вместо этого на лице Форда появилось недоуменное выражение, он задумчиво покачал головой.

– Очень жаль, – тихо сказал он, – у вас явно плохое мнение о порядочности медиумов.

Искренность его голоса заронила в нее зерно сомнения, она почувствовала, что краснеет. Посмотрела на его аккуратные, ухоженные волосы, безукоризненную белую рубашку и такой же белый платок, торчащий из нагрудного кармана пиджака. На его маленькие розовые ручки с маникюром и огромный дешевый перстень, потом – снова на лицо. Гладкое лицо страхового агента.

– Я никак не готовлюсь, миссис Джонсон. Я не читаю некрологов. Не просматриваю газеты в поисках сообщений о дорожных происшествиях, не отыскиваю старые школьные дневники моих клиентов, пытаясь узнать о фактах, о которых они давно забыли и которыми я мог бы их поразить. – Он улыбнулся. – В любом случае, притом что огромное число клиентов называется вымышленными именами, как я могу найти о них достоверную информацию?

Алекс виновато отвела глаза от его взыскующего взгляда, а он продолжил тихим голосом:

– И я не сообщаю скорбящим клиентам одни хорошие новости, я передаю только то, что слышу. Таков мой дар. И это все, что я могу сделать. – Он виновато вскинул брови. – У нас неправильные представления об умерших. Мы считаем, что поскольку они ушли, то обрели целостность. – Он отрицательно покачал головой. – Чтобы обрести целостность, недостаточно жить и умереть. Целостность мы, среди прочего, обретаем за эту и другую жизнь. Духи могут лгать и часто лгут, они тоже могут иметь неправильное представление о происходящем. Понимаете, человек не улучшается вдруг ни с того ни с сего одним фактом своего перехода на другой план. Если у вас плохая память в этой жизни, то она не улучшится и в другой.

От вида его робкой, извиняющейся улыбки желание наговорить ему грубостей пропало.

– У моего сына была очень хорошая память.

– Несчастные случаи происходят очень быстро. Они все запутывают, да и вообще переход на другой план вносит большую путаницу, поэтому я не люблю коммуницировать с теми, кто ушел совсем недавно. Нужно, чтобы прошло хотя бы три месяца, а ваш случай произошел всего несколько недель назад, если я не ошибаюсь.

Она кивнула.

– Обычно я не осознаю бо́льшую часть того, что говорю во время сеанса, а по окончании почти все забываю. Но нынешний случай необычный, никогда в жизни я не видел ничего столь яркого. Пожалуйста, оставьте ваш скептицизм, мы должны продолжить.

– Но вы сделали одну ошибку.

– Какую? – улыбнулся он.

– Вы говорили о ком-то по имени Гэрри, сказали, что не может у девушки быть мужское имя – Гэрри.

– Да?

– Может быть, там называли имя Кэрри?

– Кэрри?

Алекс кивнула.

– Иногда, при всех этих помехах… я не вижу вещи отчетливо. Кэрри? Да, Кэрри. – Форд на мгновение закрыл глаза, потом открыл. – Да, вполне возможно.

– Скажите мне, на этих сеансах вы говорите с живыми или ушедшими?

Он невозмутимо посмотрел на нее:

– Я то, что называется «медиум», миссис Джонсон, я связующее звено между земным планом и ушедшими.

– Тогда я не понимаю, как вы могли говорить с Кэрри.

– Почему?

– Потому что она жива. Очень даже жива и благоденствует в Америке.

На лице его отразилась тень сомнения – будто птица пролетела. В глазах появилось странное выражение, словно его что-то сильно встревожило. Он отрицательно покачал головой.

– Она пыталась пробиться, миссис Джонсон, это все, что я могу сказать. Вы уверены, что она все еще на нашем плане? Что с ней ничего не случилось?

– А ваш контакт с ней не мог быть телепатическим?

– Вот многие люди так и представляют себе медиумов, миссис Джонсон. Будто мы получаем информацию из мозгов наших клиентов. Вы не можете сегодня прибегнуть к этой старой байке. Потому что я установил две вещи, которых нет в вашем мозгу: что ваш сын погиб в столкновении с грузовиком и что Кэрри – не знаю, кто уж она, – перешла на другой план.

Она смотрела на него, стараясь мыслить здраво.

– Мне жаль, миссис Джонсон, что вы настроены так скептически. Не знаю, как мне изменить это, но я должен так или иначе попробовать.

– Вы что имеете в виду?

Он долго сидел молча. Алекс слушала шипение газовой горелки, урчание кота. Снаружи донеслись звуки подъехавшего такси, хлопок двери. Может, это приехал его следующий клиент?

Неожиданно Форд наклонился к ней, чуть не к самому лицу, так близко, что она ощутила тепло его дыхания.

– Миссис Джонсон, – сказал он, – Фабиан хочет вернуться.

16

Она ехала домой, сбитая с толку и разочарованная. Мейн дал ей правильный совет; он говорил, что именно так она и будет себя чувствовать. И священник тоже был прав. Попытки вызывать мертвецов, говорил он ей, не принесут ничего, кроме… как он сказал? Разочарования и зла? Сильные слова от работников огня и сковородок. Пасторское попечение – вот что он ей рекомендовал. Он прекрасно предсказал ее сегодняшние впечатления.

Но неужели здесь такое уж зло? Может быть, шалость, но не зло. Возможно, какая-то игра, трюки. Она вспоминала комнату медиума и то, что без хозяина та казалась угрожающей. Неужели в тех четырех стенах обитало зло? Может, Форд устраивает странные сеансы – с задернутыми шторами, керосиновыми лампами? Клиенты рассаживаются по кругу, а коты свирепо шипят? Ее передернуло. В жизни, оказалось, есть столько всего! Столько всего происходит в мире, о чем она никогда не узнает, да и большинство людей тоже. Секретные общества, странные практики, общение с богами, чертями, умершими. Знал ли кто-либо из них тайну? Истину? Был ли Морган Форд, в своем деловом костюме в своей шикарной гостиной, одним из тех немногих людей, которые познали тайну жизни? Может быть, тайна была доверена ему одному? А если так, то что он с ней сделал? Что он с ней делает? Проводит сеансы в своей странной комнате, лжет скорбящим женщинам?

Сзади раздались сердитые гудки, сигнал светофора сменился на зеленый. В зеркале заднего вида Алекс увидела капот такси, подняла руку и направилась в Гайд-парк. Заняла левый ряд, сбросила скорость и включила мигалку. Куда она собралась? Понедельник, одиннадцать утра, у нее важная работа в офисе, но она не могла ею заняться, пока еще не могла. Работа казалась мелочью по сравнению с ее разочарованием. А чего она ожидала, спрашивала у себя Алекс? В ответ только пожимала плечами.

Фабиан, казалось, и в самом деле пытался сказать ей что-то, а в тех странных явлениях, творящихся вокруг нее, в тех таинственных шутках, которые выкидывал ее мозг, наверное, был какой-то смысл. Она до сего дня пребывала в убеждении, что Фабиан просит ее сходить к медиуму. Она улыбнулась, почувствовала, как повлажнели глаза. Наверное, она надеялась, что в смерти сына откроется какой-то смысл, что он объяснит ей этот смысл. Но все надежды рухнули. Она заблуждалась, жизнь сыграла с ней одну из своих грязных шуток.

Да, Мейн оказался прав. Они ближе к истине, он и его собратья – те, что сидят в своих лабораториях в окружении пипеток, стеклянных трубок, газовых горелок, вычислительных машин, пишут уравнения и ищут окончательное математическое решение.

Может быть, где-то там, под кодом ДНК, как затертая строка на старом пергаменте, тихо лежит тайна и ждет того ученого, более терпеливого или просто более везучего, чем остальные, который навсегда похоронит всю эту религиозную дребедень?

Алекс припарковалась и пошла вдоль берега озера Серпентайн, ощущая громадность мира вокруг. Посмотрела на очертания Лондона за деревьями, здания, подпирающие друг друга плечами, как пассажиры в переполненном вагоне метро. Какой-то старик на скамейке таращился на другой берег, поднимая и опуская руки, словно этими странными движениями демонстрировал тщету жизни. Алекс пробрала дрожь, она обхватила себя руками за плечи, испугавшись вдруг, что станет старухой, будет сидеть, смотреть на воду и совершать бессмысленные движения.

Розы в комнате, роза на лобовом стекле машины. Какова вероятность подобного совпадения? Того, что в вазе окажется ровно столько же роз, сколько и у нее дома? И того же цвета?

Какова была вероятность, что Морган Форд всего лишь удачно угадал? Неужели он на самом деле знал, кто она такая? Прочел заметку в газете и связал ту катастрофу с ней. Или же она дала ему какую-то невольную подсказку в начале беседы? Или же он воспринял ее мысли телепатически? Это было единственное рациональное объяснение… но тогда почему же он ошибся с грузовиком? И с Кэрри?

Слишком много противоречий. Где же скрывается истина? Может, у Фабиана есть некая персональная тайна по части природы бытия? Может быть, она видит только то, что на поверхности? Алекс покачала головой, некоторое время разглядывала лодочную станцию, потом посмотрела на наездницу, проскакавшую по Роттен-Роу, – молоденькую изящную девицу в новомодном шлеме. «Изменения, – подумала она, – везде изменения и прогресс». Все, казалось, сходится к некой точке и исчезает вдали. Во всем она видела нарастающую одинаковость, даже наездники теперь стали похожими на конных полицейских. Господи, она никогда не умела решать загадки, складывать пазлы. Существует ли точка исчезновения для нынешней загадки? Останется ли пазл несобранным навсегда? Эти параллельные никогда не пересекутся или где-то есть место, таящее ответ?

Алекс вспомнила Отто – сначала спокойно, ненавязчиво, словно он вошел в открытую дверь и терпеливо ждал в тени, когда она заметит его. Увидела маленькую девочку с нянькой: девочка бросала кусочки хлеба уткам, и Алекс почувствовала, что Отто прячется, насмехается над ней. Почему? Что он делает? – в раздражении подумала она. Она попыталась выкинуть его из головы, но от этого только стала видеть его еще четче: его комнату, пустые бутылки из-под шампанского, слышала жужжание его кофемолки. То беззаботное, самоуверенное движение, каким он перемешивал сахар в чашке. Презрение в его глазах, будто хранящих некую тайну о ее сыне. Говорящих: «Я мог бы иметь тебя в любое время, когда захочу, но мне этого не надо».

Что он знал?

Алекс вдруг осознала, что уже идет назад к машине, прикидывая на ходу, как быстрее проехать по шоссе, и думая, застанет ли его или придется ждать в коридоре.

* * *

Она приехала в Кембридж почти ровно в два, припарковалась близ колледжа Магдалины и быстрым шагом прошла под аркой. Поднялась по ступенькам, прошагала по коридору, который теперь казался ей знакомым, остановилась перед дверью, перевела дыхание, прислушалась – не скрипнет ли половица, не звякнет ли чашка, не раздастся ли музыка, голоса, не зашуршит ли бумага. Ничего. Постучала тихонько, зная, что это бесполезно. Услышав глухое эхо своего стука, ощутила безнадежную пустоту комнаты.

Дверь открылась, и Алекс отпрянула. Перед ней стоял Отто, держа одну руку в кармане плотного кардигана. Он кивнул ей, на его покрытом ссадинами лице появилась понимающая улыбка, в глазах – хитринка.

– Не ждал вас так рано.

Она нахмурилась, сбитая с толку, посмотрела ему в глаза, пытаясь понять смысл этих слов. Потом смущенно отвела взгляд, на миг остановила его на облупившемся косяке над дверью.

– Извините, не понимаю… я не оставляла никаких сообщений.

Он развернулся и прошел в комнату.

– Я готовлю кофе. Хотите?

Она увидела булькающий кофейник, рядом две чашки.

– Спасибо.

– Я знал, что вы приедете, – сказал он будничным тоном.

– Каким образом?

Он пожал плечами:

– Я много чего знаю.

– Например?

Он презрительно хохотнул, и у нее возникло желание ударить его.

– Ваших знаний оказалось недостаточно, чтобы спасти от смерти моего сына, – ядовито сказала она вдруг – эти слова вырвались у нее против воли.

Он опустился на колени перед кофейником, приподнял его.

– Черный, без сахара.

– Спасибо.

Она ждала ответа, но напрасно. Отто стоял на коленях перед кофейником, а она смотрела на него, испытывая странный приступ тошноты.

Когда он наконец повернулся, в его глазах горела ярость.

– Извините, Отто, – неожиданно Алекс занервничала, – это было не очень красиво с моей стороны.

Она почувствовала злость, беззвучно кипящую в нем. Вдруг он показался ей гораздо старше, чем подобает студенту. Даже старше ее самой.

– Я иногда говорю вещи, которые вовсе не имею в виду, – добавила она.

Он сел на полу, прислонившись к стене. Его злость стихала, это снова был молодой человек, обычный студент.

– Откуда вы знали, что я приеду? – нерешительно улыбнулась Алекс.

– У меня иногда случаются предчувствия, – заговорил он сухим отстраненным голосом, словно диктовал в микрофон. – Что-то произойдет. Иногда что-то серьезное, иногда мелочь. Иногда ничего не происходит.

– А что происходит?

– Предчувствия сбываются. – Он отхлебнул кофе и посмотрел на нее, словно зондируя взглядом. – Но я ничего не могу исправить. Предупреждения бесполезны.

– Почему? – смущенно спросила она.

– Потому что оно как бы уже и случилось. Исправить ничего нельзя.

– Вы приготовили мне кофе.

– Да, приготовил, конечно. – Отто пожал плечами. – Но кофе – это ерунда.

– Вы предвидели катастрофу? Знали, что она случится?

– Нет. Ничего. – Он помолчал и пожал плечами. – Если бы я и видел…

– Вы знаете, почему я приехала?

Он не ответил.

Она посмотрела ему в глаза, попыталась понять, что в них. Стараясь не замечать легкой насмешки, заглянула глубже, но ничего там не увидела. Это было все равно что смотреть в ночь сквозь оконное стекло.

– Отто, попробуйте вспомнить кое-что; вам это будет не очень приятно, но для меня очень важно. Вы мне поможете?

– Если смогу.

– Вы столкнулись с легковой машиной, да?

– Да, конечно.

– А что случилось перед этим?

– Не помню. Я сидел в машине, а в следующее мгновение оказался снаружи.

– Пожалуйста, попытайтесь.

– Меня мучило похмелье. Вечеринка была веселой. Не знаю, что сказал бы Фабиан.

Он ухмыльнулся.

– Чему вы улыбаетесь?

– Он уложил в постель хозяйскую дочку. Провел с ней ночь. – Отто покачал головой. – Невероятно, он всегда убалтывал девчонок.

– Но они у него никогда не задерживались?

Он посмотрел на нее, отвернулся:

– Это не имело значения.

– Для вас – да. А для него?

Отто пожал плечами:

– Ваш сын был настоящим мерзавцем по отношению к женщинам, миссис Хайтауэр, давайте лучше на этом и остановимся.

– Вы что имеете в виду?

Он покачал головой.

– Какое это имеет значение теперь, когда его… – Она запнулась. – Вы не можете мне рассказать?

– Это не важно, правда. – Со странной улыбкой Отто помешал кофе. – Мы ехали, болтали, я сидел на переднем сиденье, Чарльз и Генри – сзади. Я не пристегнулся – защелка в «гольфе» очень неудобная. Светало, мы ехали со включенными фарами. Фабиан разговаривал с Чарльзом, он оглянулся, и я вдруг увидел перед нами эти фары, они мчались прямо на нас, высокие фары. Я подумал, это грузовик.

– Что?

Алекс поймала себя на том, что непроизвольно выкрикнула свой вопрос. Вдруг ее затрясло, она дрожала в недоумении и смятении. Голова у нее закружилась, пол вдруг начал уходить из-под ног, она словно оказалась в лодке, поднятой на гребень волны. Пришлось обеими руками ухватиться за подлокотники, чтобы не упасть.

– Грузовик?

– Оказалось, что это старый «ситроен», большой, высокий, а мы в «гольфе» сидели низко. Он казался грузовиком. Фабиан, наверное, тоже так подумал. Он крикнул: «Грузовик!» А потом я очнулся на траве или в грязи… не помню толком.

Кресло превратилось в качели и наклонялось то в одну, то в другую сторону, словно жило собственной жизнью. Алекс боролась с креслом, противостояла его шатанию, упорно не отводя взгляда от глаз Отто. Они были как ночь.

– Боюсь, это мало что вам говорит.

– Иногда, – сказала она, чувствуя легкий трепет в животе, – человеку достаточно и малого.

17

Дом выглядел свежим и чистым, в нем пахло полиролем. Мимса оставила очередную невразумительную записку: «Дарагая миси Хайтау, фсе сделала. Для окан чистки ни асталась. Праблемы с нижним туалетам, абои не липнуть стина. Дазавтра».

Алекс нахмурилась, дополнила список покупок. Постояла перед туалетом внизу, потом поднялась в комнату Фабиана. Мимса ничего здесь не трогала, как Алекс ее и просила. Она взяла дневник, села на кровать и вытащила открытку, которую взяла у матери Кэрри, и письмо Кэрри Фабиану. Развернула его, разгладила. Потом положила рядом с ним открытку и начала сравнивать почерк, все буквы в алфавитном порядке.

Ей стало холодно: казалось, температура в комнате падает. Алекс встала и вышла, не глядя на портрет, спустилась по лестнице в гостиную, села рядом с телефоном. Сняла трубку, задумалась, положила ее назад. Снова уставилась на письмо и открытку, потом сняла трубку еще раз и набрала номер Филипа Мейна.

– Извини, если я была резковата вчера вечером.

– Да нет, черт побери, я понимаю… я вел себя…

– Ничего ты себя не вел, ты был любезен и мил.

– Ты ездила к…

– Да.

– Понятно. – В голосе его прозвучало неодобрение.

– Именно поэтому я тебе и звоню. Хочу поговорить об этом. Ты занят вечером?

– Ничего важного, только собирался поставить точку в спорах о происхождении человека.

– Извини.

– Ну, эта проблема ждала решения два миллиарда лет, еще один день потерпит как-нибудь.

– Хочешь еще раз пообедать чем-нибудь из морозилки?

Филип ответил не сразу. Откашлялся. Заговорил виновато:

– Я… гм… я бы лучше пригласил тебя куда-нибудь. Это не потому, что мне не понравилась твоя кухня. Думаю, тебе полезно будет выйти из дома.

– Хочешь, чтобы я куда-то подъехала?

– Да нет же, я тебя заберу. Подъеду – дам гудок.

– Можешь и зайти, – улыбнулась она.

– Понимаешь… мм… иногда не найти места для парковки.

Отвечал он уклончиво, и она пожала плечами в недоумении.

– Отлично. Когда?

– Скажем, через час?

– Я буду готова.

Алекс положила трубку и подсунула открытку и письмо под телефон, чтобы не унесло.

* * *

Ресторан, маленький и простой, по случаю понедельника был пустоват. На каждом из деревянных столов оптимистически горели свечи; персонал с деловым видом расхаживал по пустому залу, словно пытаясь убедить немногочисленных клиентов, что они не ошиблись, придя сегодня, и обычно у них куда как оживленнее.

– Если встать на забое вертикальной скважины и посмотреть на небо, то увидишь Венеру. Она всегда там. В пятнадцатом веке моряки ориентировались по ней.

– У них на кораблях были скважины?

Мейн задумчиво улыбнулся.

– Им скважины не требовались, девочка моя. – Он коснулся век. – Они ее видели, просто подняв голову.

– А почему не видим мы?

– Эволюция. Мы продвинутые. Наши органы восприятия притупились. Вместо нас навигацией занимаются компьютеры.

– Значит, мы не видим Венеру из-за загрязнения неба?

– Да нет же, нет. Мы ее не видим, потому что больше не знаем, как ее увидеть. Возможно, первобытный человек в джунглях в других странах все еще знает. Но и будь у нас достаточно острое зрение, нам бы все равно помешал электрический свет вокруг.

– Получается, эволюция не всегда на пользу.

Филип покрутил вино в бокале и уставился на стол:

– Она делает свое дело.

– Выходит, наши чувства с каждым поколением все больше притупляются?

– Старые притупляются, новые развиваются. – Он помолчал. – Иногда имеет место некий иррациональный тренд.

– И что, по-твоему, иррационально?

– Способность человека бегать быстро – с каждым поколением все быстрее. До тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года никто не пробегал милю меньше чем за четыре минуты. Теперь милю пробегают за три пятьдесят. И в то же время нам теперь совсем не нужно бегать. – Он пожал плечами.

– Я думала, это из-за того, что люди принимают допинг.

– Отчасти, только отчасти. Но тут свою роль играет и эволюция.

– Значит, нам нужно укоротить ноги?

– И руки. Они нам не нужны. Нам требуются только пальцы, чтобы нажимать на клавиши.

– Значит, через тридцать два миллиона лет от нас останутся только тела с пальцами рук и ног и мы станем похожи на картофелины?

Филип порылся в кармане, вытащил пачку сигарет, предложил ей.

– Мистер Форд дал мне пищу для размышлений. Он сказал, что связался с Фабианом. Описал автокатастрофу. – Она прикурила от свечи, оглянулась – не слышит ли их кто-нибудь из официантов, подалась к нему над столом. – Он сказал, кто-то в машине кричал о грузовике, который идет прямо им в лоб.

– Мог узнать об этом из газет… или прочесть твои мысли.

Алекс отрицательно покачала головой:

– Фабиан столкнулся с легковушкой, а не грузовиком, никакого грузовика там не было.

Мейн озадаченно посмотрел на нее:

– В газете писали…

– В том-то и дело, – оборвала она его. – В этом-то все и дело! В газетах писали про грузовик, и я была убеждена, что он читал газеты и сделал несложный вывод. Я сегодня ездила в Кембридж и говорила с Отто, парнем, который остался жив. Попросила его рассказать, как все было. Он сказал, им показалось, что впереди грузовик, и Фабиан выкрикнул: «Грузовик!»

Она отпила вина, сделал глубокую затяжку, уставилась на собеседника.

Филип пожал плечами:

– Возможно, это телепатия: ты приняла послание от Фабиана перед самой катастрофой, приняла его подсознанием, но он не запечатлелся в твоей памяти, а Форд воспринял его от тебя. – Он снова пожал плечами. – Это довольно сложный способ анализа. А другой…

– А другой в том, что Форд и в самом деле видел то, о чем сказал?

– Не знаю. Примечательно.

Появился официант.

– Голубя заказывали вы, мадам?

– Нет.

Алекс молча ждала, пока принесут заказанное блюдо, потом снова наклонилась над столом.

– Ты не знаешь, где найти специалиста по почеркам?

– Почеркам?

– Да, не знаю, как они называются, – полицейские прибегают к их услугам, когда им нужно узнать, поддельный документ или нет.

– Есть один человек, который иногда помогает мне в моих исследованиях. Думал вот заняться рукописями Мертвого моря. – Филип иронически улыбнулся.

– Чтобы досадить отцу?

Он задумался.

– Нет, это было много после… – Он помолчал, сурово разглядывая голубя, словно тот совершил преступление.

– Выглядит очень неплохо, – заметила она.

– Дохлая крыса.

– Что?

– Дохлая крыса.

– Что это значит?

– Как-то так его звали. Мертвая крыса. Дерат. Дюрат. Дендрет. Дендрет[17] – вот как!

– Есть хоть что-нибудь такое, чего бы ты не знал? – улыбнулась Алекс.

– Не знаю, почему я заказал голубя. Сейчас вот вспомнил, что не ем эту дрянь.

– Давай поменяемся.

– Нет-нет, не надо. Мальчонка должен отвечать за последствия своих действий.

Он посмотрел на нее странным взглядом, на мгновение выбившим ее из колеи.

– Тебе больше не обязательно быть мучеником, мы уже эволюционировали – мученичество осталось позади.

– Один – ноль, – сказал он, с сомнением ковыряя голубя вилкой.

* * *

«Вольво» Филипа был забит разным барахлом, но Алекс чувствовала себя там уютно. Ее ноги покоились на слое бумажного мусора, парковочных билетах, кассетах. В машине царила атмосфера обжитого дома.

– Ты когда-нибудь чистишь салон?

– Нет, конечно. Когда пепельница переполняется, покупаю новую машину.

Алекс улыбнулась, посмотрела на открытую пепельницу, забитую окурками.

– Что ты называешь «переполняется»?

«Дворники» размазывали дождь по ветровому стеклу, и огни Лондона мелькали перед глазами как в калейдоскопе.

– Тебе не страшно одной возвращаться в дом?

– Нет. – Она пожала плечами. – Я привыкла. Фабиан приезжал только на каникулы.

– Ты не думала завести еще детей?

Она отрицательно покачала головой:

– Я слишком стара, слишком во мне много укоренившихся привычек.

– И сколько же тебе?

– Я сама древность, – улыбнулась она. – Иногда чувствую себя старухой.

Она смотрела, как перед ее глазами взрываются и сменяются цвета – белый, оранжевый, красный. Слышала рев двигателей, ощущала силу торможения. Потом шелест покрышек по мокрому асфальту внезапно прекратился. «Дворники», эти два маленьких инструмента в оркестре лондонского вечера, мелькали перед ней – щелк, щелк, щелк, почти в такт с двигателем такси и ритмом музыки с дискотеки неподалеку.

– Я больше не могу иметь детей, – сказала она. – У нас была…

Она замолчала. Та боль еще не ушла и теперь усилилась. Алекс провела языком по нижней губе, наблюдая за игрой огней.

Филип остановился во втором ряду у ее дома и не стал заглушать двигатель.

– Спасибо за обед, – сказала она. – Не хочешь зайти?

На лице его мелькнуло странное выражение – почти страх.

– Я, пожалуй, вернусь к работе.

– Сегодня?

– Мальчонка не может заставлять мир ждать вечно.

– Как и его агент.

– Да, конечно.

– Слушай, ты не мог бы зайти на секунду, я бы показала тебе открытку. Хочу узнать твое мнение.

И опять она увидела то выражение на его лице, и теперь сомнений у нее не осталось: это был страх. Она не сводила глаз с его лица, ощущая неловкость. Что его беспокоит? Что смогло пробить кажущуюся непробиваемой защиту, которую он носил на себе, словно панцирь?

Несколько секунд Филип молча смотрел через лобовое стекло, потом странным покорным движением, словно признавая поражение, включил заднюю передачу и повернул голову, сдавая назад.

По ступеням он, казалось, поднимался с трудом, будто одолевая сопротивление невидимой силы. Алекс недоуменно смотрела на него: он шел словно по глубокой воде.

У двери он остановился, его качнуло, и он уперся рукой в косяк. Лицо его побелело, со лба капал пот. Он зажмурил глаза, и она в испуге посмотрела на него:

– Филип, что случилось?

Он поднял на нее взгляд. Ручьи пота стекали по его лицу.

– Все в порядке. Я в порядке. В порядке. Уже проходит, я буду в норме.

– Что проходит?

– Все хорошо. – Он нервным взглядом посмотрел на нее. – Все хорошо. Отлично.

Он улыбнулся.

Как только они вошли, в нос им ударила гнусная, отвратительная вонь. Алекс почувствовала рвотный позыв, повернулась и глотнула свежего воздуха с улицы. Мейн закрыл нос рукой и молча огляделся.

– Что такое? – Она включила свет в коридоре, но не заметила ничего особенного.

– Словно собака…

– Нет, не собака. – Он покачал головой.

Алекс прошла на кухню, зажимая нос платком.

– Здесь ничего. – Она убрала платок от носа. – Почти не пахнет.

Мейн подошел к лестнице.

– Наверху тоже не пахнет.

Она вернулась в коридор, где вонь стала еще сильнее, потом вышла наружу, остановилась у двери, принюхалась к влажному вечернему воздуху.

– Филип, это внутри. Может, дохлая мышь или что-то такое?

Алекс посмотрела на него, увидела безумный взгляд его широко раскрытых глаз, белое как смерть лицо.

– Филип, присядь. Я открою окно.

Она прошла в гостиную, включила свет, почувствовала, что ее взгляд притягивает к полу.

Там валялись открытка и письмо от Кэрри, словно их кто-то разбросал.

Стена стала уходить от нее. Ей пришлось согнуть ноги в коленях, настолько велико было давление, а потом опора исчезла, и Алекс почувствовала, что бежит прямо на стену; она выставила вперед руки, чтобы опереться, а стена, казалось, оттолкнула ее, и Алекс, отступив на несколько шагов, упала.

– Алекс? Что с тобой?

Она устремила на голос мутный взгляд, увидела Мейна, который смотрел на нее. Она видела все словно издалека: вот она распростерлась на полу и смотрит на Мейна. Услышала голос и не сразу поняла, что это говорит она.

– Я… я, вероятно, споткнулась.

Она увидела руку, плывущую по воздуху, рука ухватила ее руку, потащила наверх; потом она увидела, как обхватывает Мейна руками, а еще через секунду очень живо ощутила мягкость его мятого пиджака и тепло груди. Она прижалась к нему изо всех сил, почувствовала сильные мышцы его спины.

– На полу, – сказала она. – Они лежали под телефоном, когда я уходила, я специально их придавила. Их кто-то вытащил.

Она почувствовала, как дрожат его сильные руки на ее спине. Или это она дрожит.

– Успокойся, девочка моя, успокойся.

По его тону она чувствовала, что он пытается подавить тревогу в голосе. Она хотела спросить у него, что с ним такое. Что, черт побери, с тобой такое?

– Это что – мой очередной глюк?

Он взглянул на свои поцарапанные коричневые туфли и откашлялся. Заговорил тихим голосом, словно с самим собой:

– Нет, это не глюк. – Он задумчиво посмотрел на потолок, на стены, все еще мучимый тревогой. – Протечки, скорее всего.

– Извини. – Она нагнулась и подняла открытку с письмом. – Хочешь кофе?

– Глотка виски у тебя не найдется?

– Угощайся. Я приготовлю кофе.

Она вышла из гостиной.

Мейн подошел к буфету и налил себе большую порцию виски, потом взял открытку и письмо и направился к креслу. Снова потянул носом, поморщился, посмотрел на потолок, медленно сел, поднес стакан к носу, втянул запах, потом плотно закрыл глаза.

– «Отче наш, – произнес он, – сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие…»

– Филип? Ты не спишь?

Он, вздрогнув, открыл глаза, почувствовал, что краснеет.

– Мм… – промычал он и принялся шарить в кармане в поисках сигарет.

– Что ты думаешь?

– Думаю?

– О письме.

Он посмотрел на письмо, внимательно прочел его, пожал плечами.

– Содержание не оставляет никаких сомнений. Но что она имеет в виду, когда пишет «странные привычки»?

– Я имею в виду не содержание, а почерк. Посмотри на открытку.

– Тут он немного другой. Возможно, писала на коленке. Или спьяну. Но почерк тот же.

– Но твой приятель Дохлая крыса сможет точно сказать?

– Дендрет?

Он резко повернул голову назад, словно пытаясь ухватить взглядом что-то за плечом, выпучил глаза.

– Что с тобой?

– А?

Алекс села на подлокотник кресла. Ее колотил озноб.

– Я думаю, что не могу вечно держать окна открытыми; к тому же разницы, кажется, почти никакой.

– Почти никакой?

Она положила ладонь на его лоб. Влажный и холодный.

– Не хочешь прилечь?

Филип безучастно взглянул куда-то поверх стакана виски и ничего не ответил. Алекс вышла налить кофе, а когда вернулась, увидела, что он так и не поменял позу. Запах в гостиной стоял ужасающий.

Она снова села рядом с ним на подлокотник, увидела капли пота на его лице.

– Нам лучше пройти на кухню – там ничего такого нет.

Да услышал ли он? Алекс снова потрогала его лоб. Какое-то страшное мгновение ей казалось, что с ним случился удар.

– Я здесь чужой, – сказал он вдруг. – Меня здесь не хотят.

– Может, я вызову врача? – спросила она, встревоженная его странным поведением, и помахала пальцами перед его глазами в надежде увидеть в них какое-то движение. Но тщетно. – Филип, хочешь, я вызову тебе врача?

Она подождала.

– Ты меня слышишь?

– Привет, мама.

Эти слова прозвучали мягко и так отчетливо, будто Фабиан стоял рядом с ней.

Алекс оглянулась, посмотрела в коридор, потом на открытые окна. Подбежала к ним, выглянула наружу. Улица была пуста, она не увидела там ничего, кроме темноты, припаркованных машин и дождя.

Она это не выдумала.

Она посмотрела на Мейна – его теперь начало бешено трясти.

– Мама…

Это говорил Мейн.

Он дрожал, дышал тяжело; в комнате быстро холодало. По его лицу струился пот, Мейн с такой силой сжимал кулаки, что, казалось, вот-вот порвется кожа.

Она не сводила с него глаз.

«Мама».

Это слово звенело внутри ее.

Неожиданно Филип вскочил на ноги, выставил вперед руки и закричал собственным голосом:

– Нет, я тебе говорю. Нет! – Тяжело дыша, он оглядел комнату, словно потерянный, сбитый с толку. Потом полными ужаса глазами уставился на Алекс, едва узнавая ее. – Я должен… идти, – медленно, с трудом проговорил он. – Я… должен… идти… сейчас же. Мне не следовало приходить.

– Что происходит, Филип, пожалуйста, скажи мне!

Он обвел взглядом комнату – с таким же выражением, какое она видела на лице Айрис Тремейн, потом решительно направился в коридор.

– Останься и поговори со мной.

– Идем.

Она отрицательно покачала головой.

– Я буду ждать тебя в машине.

– А как же Дендрет? Где мне найти Дендрета?

Филип открыл входную дверь и вышел. Он как будто стал совершенно чужим человеком.

– Филип! – услышала Алекс свой голос, резкий, пронзительный, словно писк потерявшегося цыпленка.

Она оглядела коридор, схватила сумочку, пальто и ключи, выбежала на улицу.

Мейн сидел в машине в облаке густого сигаретного дыма. Когда она захлопнула дверь, он завел двигатель и сразу же тронулся.

– Филип, я хочу остаться здесь.

Словно не слыша, он свернул на Кингс-роуд. Лицо его хранило непроницаемое выражение. От быстрой езды Алекс вжимало в спинку кресла. Огонек непристегнутого ремня безопасности мигал и потрескивал, как взбесившееся насекомое, и она старалась не замечать его. Филип так и не произнес ни слова, пока они не вошли в его квартиру.

Он налил Алекс бренди, плеснул себе виски. Уставился в пол, потом тихо присвистнул. Алекс понюхала бренди, отпила немного. В животе стало тепло. Она плотно ухватила большой стакан обеими руками и с благодарностью отпила еще.

– Что случилось?

Он снова присвистнул и достал сигареты.

– Это ты говорил или Фабиан?

Филип молча предложил ей пачку, но она покачала головой и вытащила свои.

– Ты не хочешь этого признавать, да?

Лицо его краснело на глазах, выдавая нараставшую боль, и она пожалела о своем вопросе.

– Извини.

Филип щелкнул зажигалкой и уставился на крохотный язычок пламени, подрагивающий на сквозняке. Разглядывал так внимательно, словно то был джинн, вызванный им на помощь.

– Совершенно необыкновенно, – сказал он вдруг.

Алекс впервые отметила, какой у него усталый вид. Кожа на лице свисала вялыми складками, словно отжатые фланелевые брюки на бельевой веревке.

– Ты что имеешь в виду?

Он молча пожал плечами.

– Ты не помнишь кое-что из своей последней книги?

Он затянулся, уставился перед собой. Алекс вздрогнула. Вдруг вспомнилась картина, изображающая наркоманов с пожелтевшей кожей в опиумной курильне.

– Ты говорил, что все мы пленники наших генов.

Никакой реакции.

– Говорил, что мы не можем противиться программам, заложенным в нас при рождении, и не можем их изменить. А единственная доступная нам свобода – не соглашаться с ними.

Он задумчиво кивнул.

– Что эти программы были выбраны для нас в момент зачатия – случайный набор генов из отцовской спермы и материнской яйцеклетки. В это мгновение решается, что мы унаследуем от каждого из родителей. Верно?

Он повернул голову и мутным взглядом посмотрел в ее сторону.

– Ты унаследовал способности отца, но не хочешь признавать это.

Он отвернулся от нее и снова уставился в пространство.

– Пожалуйста, Филип, объясни мне. Пожалуйста, объясни, что случилось.

– Это только теория – не более, – сказал он, не глядя на нее. – Только теория, девочка моя. Никаких доказательств нет.

– И в генной инженерии нет?

– Это иная сфера.

– Но я права, да?

– Может быть, – тихо ответил он, уставившись в пол. – Но это маловероятно. Через гены передается цвет волос, форма носа. Парапсихологические способности – нечто иное… – Он пожал плечами. – Считается, что это дар.

– Ум не передается с генами?

– Конечно передается.

– Я всегда считала, что ум – это дар.

– Вовсе нет.

– А поведение? Оно заложено генетически?

– В некоторой степени.

– Так почему же не парапсихологические способности?

Он посмотрел на нее, потом отвернулся.

– Почему ты не хотел входить в дом? Что случилось?

– Девочка, это все чепуха. Я не знаю, откуда берутся все эти духи, голоса, явления или что уж там. Нашему зрению и слуху доступна только узкая полоса световых и звуковых волн. Может быть, умирая, мы оставляем отпечатки в других волнах, за пределами этих полос, и некоторые люди могут настраиваться на них и улавливать их. Это не означает, что те, кто ушел, живы, что они где-то в другом месте, вовсе не означает ничего такого.

– А что же это означает?

– Что они оставили отпечаток, как фотографию. Штука в том, что этот отпечаток нужно воспринять. – Филип постучал себя по виску. – Возможно, у нас есть для этого необходимые способности, только большинство не знает, как ими пользоваться. Некоторые знают, но всю жизнь помалкивают. А кто-то становится медиумом – это хороший способ морочить головы. – Он посмотрел на нее, краски жизни понемногу возвращались на его лицо. – Я не хотел морочить тебе голову.

– Что ты имеешь в виду?

– У меня было такое ощущение, – начал он, тщательно выбирая слова, – что я могу нащупать Фабиана. Но какая польза была бы тебе от этого? Разбередить твои раны, дать тебе ложную надежду, что он где-то там существует?

Она уставилась на него, наклонилась, загасила сигарету, пораженная тем, как быстро ее выкурила.

– Филип, ты меня обманываешь.

– Я не обманываю, девочка моя. Просто пытаюсь облечь это в понятные слова.

– Если бы все было так, то с чего бы тебе пугаться. Тебя что-то смертельно напугало. Что?

Он покачал головой:

– Ты это выдумываешь; просто ты видела, что происходит, когда люди вмешиваются в такие дела.

– Филип! Пожалуйста, посмотри мне в глаза. Ты мой друг. Ты серьезно хочешь, чтобы я поверила, будто существует какой-то отпечаток, который можно оставить, умирая, что Фабиан, прожив двадцать один год, оставил после себя всего два слова: «Привет, мама»? Прекрати говорить уклончиво, скажи мне правду.

Он взял стакан виски, некоторое время изучал его, потом раскрутил, брезгливо втянул носом воздух, принялся снова разглядывать стекло, словно в поисках скрытого фирменного знака. Заговорил он, не глядя на нее:

– Возможно, в твоем доме мы имеем дело с явлением. Недоброжелательным явлением.

Что-то влажное и скользкое поползло по ее спине. Она повела плечами, глотнула еще бренди – у него был вкус сухого льда. Алекс резко опустила стакан, чувствуя пожар во рту. Оглядела комнату, закрыла глаза и попыталась привести мысли в порядок.

– Если это явление, то явление Фабиана?

– Те, кто… верит в такие вещи, придерживаются мнения, что зло может быть очень изобретательным. Что оно может глумиться над жертвами скорби, пользоваться их слабостью и неспособностью видеть истину.

– И что это значит?

– Отвязавшиеся духи, девочка моя. Один из них, возможно, теперь дурит тебе голову, делает вид, что он твой сын.

Она долго молчала. Пробирала дрожь, наваливалось отчаяние. На Филипа она смотрела так, будто он был островком, к которому прибило ее лодчонку, последним клочком суши на планете.

– Зачем? – безнадежно спросила она наконец.

– Духи иногда пытаются вернуться.

– И им это удается?

– Есть свидетельства того, что они завладевают людьми, оказывают на них влияние. В плохую и хорошую сторону. – Он иронически улыбнулся.

– Ты меня поражаешь. – Алекс тряхнула головой. – Ты такой циничный и в то же время… не знаю… тебе известно гораздо больше, правда. Ты иногда напоминаешь мне сцену с сотней задников.

– Нет, упаси господи. – Он улыбнулся и покачал головой. – Не переоценивай меня, девочка моя.

– Зачем они пытаются вернуться?

Он покрутил стакан в руке, потом посмотрел на Алекс. Оглядел комнату, вернулся взглядом к стакану, опять покрутил. Наконец поднял на нее глаза, и она увидела на его лице сомнение.

– Потому что у них остались незаконченные дела, – медленно выдавил он, будто преодолевая огромное внутреннее сопротивление.

18

У Артура Дендрета были бородка клинышком и голова остроконечной формы. Он передвигался по кабинету короткими шажками, как секундная стрелка, словно подчиняясь какой-то заложенной в него программе.

Каждый свободный дюйм пола и пространства на полках был занят неаккуратными связками документов и стопками потрепанных справочников. На стенах висели холодные, безжизненные изображения домов в стиле Регентства, ничего не говорившие о хозяине. Стол, казавшийся громадным рядом со щуплым хозяином, был почти пуст. На зеленой коже столешницы красовались лишь аккуратное пресс-папье, увеличительное стекло и фотография в рамочке – строгое женское лицо.

– Пожалуйста, садитесь.

Хозяин снял очки в золотой полуоправе, обвиняюще на них воззрился, потом снова водрузил на нос. Положив обе руки на пресс-папье, он прищурился, посмотрел на Алекс, и его лицо расплылось в широкой, почти идиотской улыбке.

Она окинула взглядом его яркий, в клеточку костюм, шерстяной галстук тусклого, грязного цвета.

– Мне рекомендовал вас Филип Мейн.

– Ах да. – Его лицо сморщилось, как губка, он бешено заморгал, поднял руку, словно останавливал такси. – Рукописи Мертвого моря. Очень интересно. Какое-то время мне казалось, что он на верном пути, но, конечно, он зашел в тупик. Все, кто занимается этими рукописями, оказываются в тупике, вы так не думаете?

– Боюсь, что я в этом профан. – Алекс вежливо улыбнулась.

– Нет, я хочу сказать, он парень целеустремленный. И все же…

Артур откинулся на стуле и вопросительно посмотрел на нее.

Алекс открыла сумочку и положила на зеленое поле стола открытку и письмо. Он посмотрел на них, открыл ящик, достал оттуда пинцет. Взял по очереди одно, другое, положил перед собой.

– Это не рукописи Мертвого моря, – заметил он, – ничего подобного. – Он усмехнулся, потом хихикнул, его плечи заходили вверх-вниз, словно у марионетки. Он перевернул открытку пинцетом. – Так, Бостон, Кембридж, Массачусетский технологический институт, этот вид мне хорошо знаком. На этом мосту у меня лопнула покрышка. Не лучшее место для такого происшествия. И страна неподходящая – Америка. Если ты на «пежо».

Алекс с любопытством посмотрела на него.

– Они, – он поднял указательный палец, – чтобы снять покрышку, используют такие зубцы, продевают их через колесо, но на «пежо» это не проходит. – Он перевернул открытку. – Так чем я могу быть вам полезен?

– Я хочу знать, почерк на открытке и на письме принадлежит одному лицу или нет.

Дендрет взял увеличительное стекло, внимательно вгляделся в несколько строчек письма, потом чуть переместил взгляд и принялся разглядывать почтовую открытку. Он читал, его губы при этом вытягивались, нос удлинялся. Он напоминал Алекс очень агрессивного грызуна.

Наконец он решительно положил стекло и откинулся на спинку стула. Устремил взгляд в потолок, закрыл на секунду глаза, потом открыл и уставился на Алекс.

– Ни в коей мере. Почерк на почтовой открытке – очень плохое подражание почерку в письме. Восемь отличий совершенно ясно видны даже с помощью только увеличительного стекла. Взять хотя бы поперечные линии на буквах «t». – Он отрицательно покачал головой. – Разные. Пробелы, давление, наклон, петельки… посмотрите на петельки! Тут и двух мнений быть не может.

«Похоже, он рассердился, – подумала Алекс, – словно рассчитывал получить бокал превосходного кларета, а ему досталось какое-то пойло». Он взял пинцет и положил открытку и письмо перед ней, даже не пытаясь скрыть презрение.

– Я… мм… прошу прощения, – сказала она. – Я же не специалист…

– Нет, конечно, вы ничего не могли понять. – Его тон стал почти агрессивным.

Глубоко вздохнув, Артур скосил взгляд на фотографию строгой женщины; это, казалось, успокоило его, но только чуть-чуть. Теперь он смотрел не на Алекс, а сквозь нее.

– Но, откровенно говоря, я бы сказал, что и шестилетний ребенок увидит разницу.

– К сожалению, – не менее язвительно ответила Алекс, – у меня нет шестилетнего ребенка.

Дендрет вытащил из стола бланки счетов, из кармана – золотое перо, написал несколько цифр на счете, промокнул его пресс-папье.

– С вас тридцать фунтов.

Алекс посмотрела на отпечаток на пресс-папье, потом на свежий белый лист бумаги, который он положил перед ней теперь рукой, а не пинцетом.

Она заплатила ему наличными. Он с хозяйственным видом сунул деньги в бумажник. «Как крыса, прячущая еду», – подумала Алекс.

– Привет от меня мистеру Мейну.

* * *

Сев в машину, Алекс с тяжелым сердцем посмотрела на открытку. В сотый раз прочла:

Привет, ма. Место здесь и впрямь дружелюбное, много чего происходит, познакомилась со множеством замечательных людей. Скоро напишу еще. Обнимаю. К.

Алекс посмотрела на почтовый штемпель. Слово «Бостон» было едва различимо. Она попыталась сосредоточиться. Кого она знала в Бостоне? Или кого-нибудь, кто бывал в Бостоне? Или где-нибудь в Штатах? Кто отправил эту открытку? И другие открытки? Кто? Фабиан? Насколько ей было известно, он никогда не бывал в Америке.

Она поехала на Корнуолл-Гарденс, позвонила в квартиру Моргана Форда. Ей ответил женский голос, потом громко щелкнул замок.

Волнуясь, Алекс поднялась по лестнице. Дверь Форда открыла неопрятная девица в очках с толстенными стеклами и копной торчащих в разные стороны волос, закрывавших бо́льшую часть лица. Она напомнила Алекс бобтейла.

– Ага, – сказала девица. – Миссис Уиллингхэм? Мистер Форд немедленно вас примет.

– Нет, я не записана на прием. – Алекс отрицательно покачала головой. – Я подумала, не мог бы мистер Форд уделить мне всего несколько минут?

Девица нервно улыбнулась:

– Я думаю, вам лучше… записаться.

Она стояла, переминаясь с ноги на ногу, мотая головой назад-вперед.

– Понимаете, я была у него вчера. Мне просто нужно уточнить кое-что… это очень важно.

Девица стала чаще переступать с ноги на ногу.

– Я спрошу у него, – сказала она твердо, но с тенью сомнения. – Да, как, вы говорите, вас представить?

– Миссис Хайтауэр.

Девица снова мотнула головой и двинулась широкими неуклюжими шагами, наклонившись вперед. Алекс оглядела коридор – узкий, унылый, с ярким красным ковром и грубой белой штукатуркой. Его обстановка ничуть не предвещала великолепия гостиной в конце.

Девица вернулась, тяжело ступая, с журналом в руке.

– К сожалению, мистер Форд не помнит вас.

– Но я была у него вчера!

Девица покачала головой:

– Он так сказал.

– Я определенно должна быть в журнале.

Девица открыла журнал.

– В какое время вы были?

– В половине одиннадцатого.

– Нет. – Девица покачала головой. – У нас в это время была миссис Джонсон.

Алекс почувствовала, что краснеет. Она посмотрела в толстые линзы – ощущение было такое, словно она разглядывала глаза девицы через телескоп.

– Да, конечно, я назвалась девичьей фамилией.

– Миссис Шуна Джонсон? – с сомнением спросила девица.

– Да.

– Одну минуту.

Девица снова удалилась. На сей раз вместе с ней появился Морган.

– Ах да, вы приходили… – Он взглянул на Алекс и вежливо ей улыбнулся, – кажется, вчера?

Алекс кивнула, посмотрела на его крохотные розовые руки и громадный перстень. Сегодня на нем был другой серый костюм, щегольской галстук, привлекающий взгляд, и серые туфли с большими золотыми застежками. Если вчера он напоминал ей страхового агента, то сегодня скорее походил на ведущего телевизионной игры.

Он взглянул на часы, по его лицу пробежала едва заметная тень недовольства. Но в голосе оно не отразилось.

– Могу вам уделить всего несколько минут, пока не придет клиент. Как вы понимаете, мне не следует заставлять людей ждать, – доброжелательно сказал он.

Коты, как и вчера, несли вахту у камина и подозрительно посмотрели на нее.

– Не могли бы вы мне напомнить?

– Мой сын погиб в автокатастрофе во Франции, когда другой водитель выехал на встречную полосу.

– Да, помню. – Он кивнул. – Вы должны меня простить… я встречаю столько людей.

– Вас этот случай очень взбудоражил вчера.

– Правда? – Он нахмурился.

Ей вдруг захотелось накричать на него, огреть по уху. Но потом отчаяние взяло верх, и гнев прошел.

– Если вы не помните, не имеет смысла говорить об этом. Я хотела спросить кое о чем из сказанного моим сыном.

– Пожалуйста, садитесь.

Алекс села в то же кресло. Драный кот двинулся к ней, неторопливо описывая большую дугу.

Форд улыбнулся ей с отсутствующим видом.

– Может быть, вы дадите мне что-нибудь из ваших личных вещей – браслет или часы?

– Вчера я давала вам часы.

– Тогда часы будут лучше всего.

Она кивнула, сняла с запястья «Ролекс».

Он сел рядом с ней, взял часы, сказал:

– Ах, да-да. Очень сильные чувства. – Покачал головой. – Невероятно, удивительно. И что вы хотите узнать?

– Я была невежлива с вами вчера, потому что не поверила вашим словам. После этого случилось кое-что.

Она мельком взглянула на него, отыскивая на лице что-нибудь подозрительное – моргание, румянец, признак неловкости. Но увидела лишь вежливую улыбку.

– Вы сказали, что мой сын Фабиан хочет вернуться. Вы что имели в виду?

– Некоторые чувства, прорывающиеся на наш план, чрезвычайно сильны. Здесь, на земле, существует некий дух, предположительно ваш сын, но помимо этого происходит много чего другого. Имеет место сильный конфликт. Я чувствую девушку, мне очень жаль, сейчас нет времени, но мы должны что-то сделать. Он привязан к земле, сбит с толку. Мы должны как-то ему помочь.

– Что вы имеете в виду, говоря «привязан к земле»?

В коридоре зазвонил домофон.

– Я имею в виду, что он не ушел. Такие вещи, к сожалению, происходят часто при насильственной смерти – в результате несчастного случая или убийства. Духу нужно помочь уйти. Понимаете, он может не осознавать, что умер. – Форд улыбнулся.

– В этом нет ничего… – она помедлила, подбирая слово, – ничего злонамеренного?

Он улыбнулся, возвращая ей часы:

– Зло есть повсюду, но мы защищаемся от него. Вам не о чем беспокоиться: при нашем надлежащем поведении это достигается просто.

Она попыталась понять выражение его лица.

Кот неожиданно запрыгнул ей на колени, и екнуло сердце.

– Весьма важна окружающая среда. Понимаете, дух, привязанный к земле, очень легко теряется. Вокруг все незнакомое, он пытается говорить с людьми и не понимает, почему они на него не реагируют. – Форд улыбнулся. – Он не обладает энергией, потому что у него нет тела, которое давало бы ему энергию. У нас есть круг, и этот круг создает энергию, как маяк. Он может найти путь в этот круг, и тогда мы сможем призвать проводников-духов, которые проведут его на другую сторону.

– Вы имеете в виду сеанс?

Форд поморщился:

– Лучше называть это «круг». Мне кажется, название «сеанс» имеет вульгарный оттенок, напоминает о цыганских гадалках и всяких таких делах. – Он снова улыбнулся.

– Я знаю, вы спешите… я быстро. Вчера вы сказали, что там проявляется девушка по имени Кэрри. Вы больше ничего об этом не помните?

Он пожал плечами:

– Вчера было столько каналов, все пытались проявиться, сплошная путаница.

– Это очень важно.

– Я уверен, все это прояснится, когда мы организуем круг. Нужно какое-то подходящее место, знакомое вашему сыну. Лучше всего в вашем доме, если у вас нет возражений.

Алекс согласно кивнула.

– Ваш муж?

– Мы расстались.

– Ваш сын любил отца?

– Да.

– Тогда было бы лучше, если бы ваш муж присутствовал. Нам нужны люди, которые дали бы энергию, очень важно, чтобы присутствовали его близкие. Есть у него братья, сестры?

Алекс отрицательно покачала головой.

– Какие-нибудь еще родственники?

– Нет. – Она помолчала. – Боюсь, мой муж настроен очень скептически.

– И вы тоже. – Он улыбнулся теплой, доброй улыбкой. – Это важно. Отец в подобной ситуации может добавить немало энергии.

Алекс неуверенно посмотрела на него, но ничего не сказала.

– Кроме того, если у вас есть еще друзья, люди, которые знали его, которые готовы были бы прийти, это было бы полезно. Я могу привести людей, но будет гораздо лучше, если придут те, кто его знал.

– Сколько человек нужно?

– Хотя бы еще двое. Нужно, чтобы нас было не меньше пяти, лучше больше. Теперь давайте назначим день. Лучше всего вечером. У вас есть комната без окон?

– Есть проявочная.

– Идеально.

– Нет, к сожалению, там мало места.

– Подойдет любая комната. Возможно, его спальня будет лучше всего, но вы не должны использовать эту комнату ни для чего другого, пока круг будет продолжаться. Нужно зашторить окна, чтобы внутрь не проникал свет, вообще никакой свет. Вы меня понимаете?

– Да.

– И нужно, чтобы шесть часов перед этим вы ничего не ели. Остальные тоже.

– Шесть часов?

– И все должны принять душ и надеть чистое. Таковы мои правила, и им необходимо подчиниться.

Алекс слушала его мягкое произношение и хмурилась – подробности ей не нравились. Почему эти люди настолько одержимы ритуалом? Почему они не могут делать все это проще?

– Нужно тщательно вычистить комнату, все пропылесосить. Понимаете, грязь притягивает зло, та грязь, что в комнате, продукты отхода нашего организма. А мы должны максимально уменьшить шансы зла.

Он встал, и она последовала за ним по коридору. Нового клиента там не оказалось. Кто бы это мог быть? Как он выглядит? По какому делу пришел?

– Маргарет! – громко позвал Форд. – Будьте добры журнал.

Секретарь покорно притопала и протянула ему книгу.

– Лучше всего во вторник или четверг, – сказал он, – и вы должны ничего не назначать на этот день в течение нескольких следующих недель. Это может случиться сразу же, но может и через какое-то время, важна непрерывность. Итак, сегодня вторник; нет, сегодня мы не успеем. Как насчет четверга? Вы сможете это устроить?

– Попробую. – Она кивнула.

– Вы должны убедить мужа, – сказал он, провожая ее. – Это крайне важно.

– Понимаю.

Алекс еще раз попыталась прочесть что-нибудь по его лицу. Ей показалось, что за кроткой улыбкой было еще что-то, о чем он не желал говорить.

19

– Я уверена, все люди прекрасны и могут предложить миру что-то особенное…

Женщина прошептала эти слова с благоговением, будто сообщала свое личное открытие по секрету от трех миллионов радиослушателей. Алекс подумала, уж не держит ли эта женщина журналиста за руку, глядя ему в глаза.

– Тибетцы советуют людям с растревоженной душой прогуляться под соснами, они делают это полторы тысячи лет.

У нее было калифорнийское произношение.

– Вот это здорово! – сказал журналист.

– Дерьмо собачье, – отозвалась Алекс и выключила радио.

Мир был полон людей, которые открыли тайну жизни, прочли ее в непереваренных кусочках сахарной кукурузы в своих фекалиях. Господи боже, неужели для того, чтобы понять жизнь, нужно заглядывать в унитаз или гулять под соснами? Хорошо тем, у кого есть для этого время и кому больше нечего делать.

Алекс съехала с дороги на бугристый проселок, миновала столбы ворот с небольшим, сделанным от руки указателем, на котором краской было выведено «Шато Хайтауэр», и улыбнулась. Дэвид, по крайней мере, никогда не утрачивал чувства юмора. Как и терпения. Она думала о нем с теплотой. Ему бы давно следовало развестись и жить с другой женщиной, которая любила бы его, сделала бы счастливым. Он заслуживал счастья. Но сегодня Алекс радовалась тому, что он один.

Через несколько сотен метров проселок перешел в грунт, машина, пробуксовывая и трясясь, проехала в ворота свинофермы с ее ужасающей вонью. Мутная вода из лужи хлестнула на лобовое стекло, и Алекс включила «дворники». Из сарая выскочила грязная собака и залаяла на нее. Она проехала мимо загона, мимо фермерского дома, потом через другие ворота, миновала еще один знак с надписью «Шато Хайтауэр» со стрелочкой внизу. Приблизительно в миле замаячила кучка строений, показался огороженный виноградник. Пасущиеся на склонах Саут-Даунс овцы издали напоминали белые кусты.

Спустившись по крутому съезду, Алекс увидела слева озеро – таинственный безжизненный водный простор с рукотворным островом посредине. В проспекте агента по недвижимости говорилось, что это уникальный средневековый пруд, в котором, как считается, водится редкий вид карпа. Тогда это привлекло Дэвида больше, чем дом. Карп! Есть люди, которые считают, что блюдо из карпа – секрет вечной молодости.

В громадном сарае без одной стенки стоял ржавеющий трактор и лежала пирамида навоза. Двор был покрыт слоем жидкой грязи. Алекс остановилась перед запущенным коттеджем со стенами, облицованными галькой. Здесь жил Дэвид, и даже сама она жила здесь – недолго, между покупкой и их решением расстаться.

Алекс давным-давно здесь не бывала, однако тут мало что изменилось. Конюшни в дальнем углу двора по-прежнему выглядели так, будто вот-вот рухнут, только на стене появился свежий указатель с надписью «Приемная шато Хайтауэр». Алекс в очередной раз улыбнулась – абсурдное громкое название неизменно вызывало у нее улыбку. Из двери выбежала заляпанная грязью колли и сонным взглядом посмотрела на нее.

– Привет, Урожайка, – сказала Алекс.

Собака удостоила ее единственным взмахом хвоста, потом уткнулась носом в землю и принялась что-то вынюхивать. Алекс прошла мимо «лендровера» Дэвида к конюшням, открыла дверь «приемной», заглянула внутрь. Комната была холодная, заплесневелая, с каменным полом, старым кухонным столом и еще более старым кассовым аппаратом на нем. На столе стояли две полупустые бутылки с этикетками «Шато Хайтауэр», пробки торчали из горлышек, словно цилиндры не по размеру. Остальная часть комнаты была завалена белыми коробками, на всех по трафарету зеленой краской было написано «Шато Хайтауэр». Она вышла, и дверь закрылась с громким хлопком.

Алекс отправилась в конец двора к высокому галечному сараю, который, судя по его виду, когда-то вполне мог быть часовней. Внутри было влажно и холодно, воздух пропитан застоялым винным запахом, словно в пустом пабе.

Муж стоял, задумавшись, между двумя массивными пластиковыми бочками. Алекс прошла мимо сверкающего красной краской выжимного пресса, мимо ряда пластиковых бочек поменьше, большой стеклянной емкости, заполненной непрозрачной жидкостью. Дэвид поднес стакан с вином к носу, задумчиво втянул воздух, потом вылил содержимое в дренажное отверстие в центре пола.

– Привет, Дэвид!

Он, вздрогнув, посмотрел на нее.

– Господи боже. – На его лице появилась улыбка, он поскреб бороду. – Ты меня испугала.

– Извини.

Он пошел к ней, раскинув руки; на нем была грязная джинсовая куртка и потрепанные хлопчатобумажные брюки. Она почувствовала на щеке его колючую бороду, холодную влагу губ.

– Тебе в этом не холодно?

– Разве холодно? Я не заметил.

Алекс посмотрела на его обувь.

– Я думала, фермеры носят резиновые сапоги, а не домашние тапочки.

– Я не фермер, – ответил он с обиженным видом. – Я смотритель шато.

– Извини, забыла, – улыбнулась она.

– Как бы то ни было, мне в них тепло. Ну-ка, я хочу, чтобы ты попробовала. – Он подошел к одной из громадных бочек и налил полстакана через кран в боку. – Не обращай внимания на цвет, вино еще очень молодое, оно посветлеет.

Она с сомнением посмотрела на мутную серую жидкость, понюхала – от нее исходил мягкий цветочный аромат.

– Хороший букет, да?

Она кивнула.

– Он станет еще сильнее. Но уже неплохо, да?

Алекс попробовала и поморщилась – вино было холодным. Она покорно прополоскала им рот, ожидая от Дэвида инструкций – то ли проглотить, то ли выплюнуть, увидела мольбу в его глазах – чисто ребенок, ждущий похвалы. Если букет ей понравился, то вкус был блеклый, стальной, чуть ли не маслянистый. Она проглотила, сомневаясь, что поступает правильно.

– Мм, – задумчиво промычала она, видя, как энтузиазм сходит с его лица, появляется сомнение. – Очень мило, очень мило.

Счастливое выражение расплылось по его лицу, он радостно потер ладони:

– Кажется, я нашел секрет, как ты думаешь?

– Все твои вина очень хороши.

Он отрицательно покачал головой:

– Все, что я делал до этого дня, – дрянь, пойло, подражание, эльзасское вино второго сорта. Я пытался копировать «Брейки Боттом», «Сент-Кутманс» и все остальное, что мне нравилось. – Он отрицательно покачал головой, хлопнул в ладоши. – Оригинальность. Я хочу создать великое английское вино, ни на что не похожее, уникальное. – Он сложил колечком большой и указательный пальцы. – И выпускать ограниченные партии – вот в чем секрет. Они будут выстраиваться здесь за ним в очередь.

– Если только вынесут запах свиной фермы.

Он посмотрел на нее с обидой, и она пожалела о своей шутке.

– Тебе… тебе оно правда понравилось?

Алекс кивнула.

– Еще предстоит пройти немалый путь, ты ведь понимаешь, да?

– Да, – солгала она, одобрительно улыбнувшись ему.

Он посмотрел на нее с облегчением.

– Я знал, что ты поймешь. Если за время нашего брака ты не получила от меня ничего другого, то уж в винах научилась разбираться.

Она снова одобрительно улыбнулась.

– Я думаю, Фабиан гордился бы этим. Он в прошлом году приезжал на сбор урожая – помогал снимать грозди. Оно будет особенное, да?

Она кивнула.

– Шардоне! – воскликнул он, подняв глаза к потолку, потом повторил это слово, громко, отчетливо, как чтец Библии на амвоне. – Шардоне!

Это слово эхом разнеслось по холодному, влажному сараю.

В бороде Дэвида яростно сверкнули зубы, и Алекс вздрогнула: муж вдруг показался ей совсем чужим человеком.

– «Монтраше», «Кортон-Шарлемань»! – Он поцеловал кончики своих пальцев.

– Мне нужно с тобой поговорить.

– Я в этом году смогу выпустить двадцать пять тысяч бутылок, неплохо, правда?

– Дэвид, мне нужно с тобой поговорить.

Он простер к ней руки, показывая загрубелую кожу и грязь под ногтями:

– Ты посмотри, посмотри на это! А в Лондоне я ведь делал маникюр, ты помнишь? Руки у меня были красивые… вот только из них выходило сплошное дерьмо. Теперь они грязные, уродливые, но то, что я создаю ими, прекрасно. Разве это не замечательно?

– Да. Надеюсь, тебе это идет на пользу. Мы можем пройти в дом и поговорить?

– Конечно. – Он взял у нее стакан и пошел к двери, остановился, похлопал по громадному лотку из нержавеющей стали. – Это для ферментации, – гордо сказал он. – Ни на одной другой винодельне в Англии нет такого.

Алекс встретила взгляд его грустных карих глаз. Ради всего этого он уехал из Лондона, оставил ту жизнь, большие доходы, быстрые машины, стильные костюмы и дорогие маникюрные салоны. Оставил все это ради того, к чему лежала его душа – к этому холодному грязному зданию с кислым запахом и странными машинами, виноградным лозам, овцам и одиночеству.

– Ты счастлив?

– Я делаю то, что мне нравится.

– Но счастлив ли ты?

Он пожал плечами и пошел дальше. Она последовала за ним во двор, залитый светом, пахнущий землей, псиной и навозом, пересекла его и нырнула в низкую дверь коттеджа.

Дэвид наполнил чайник из крана над каменной раковиной, поставил на плиту. Алекс села за сосновый стол и инстинктивно смела с него крошки в ладонь.

– Хочешь есть?

Она отрицательно покачала головой и высыпала крошки в большой бумажный пакет, заменявший корзинку для мусора.

– Рад тебя видеть. Давно тебя здесь не было.

Она посмотрела на груды тарелок и блюд вокруг сушилки и улыбнулась:

– Тебе нужно нанять посудомойку.

Он покачал головой:

– Они не умеют отмывать винные бокалы – оставляют осадок.

– Ты усложняешь им работу.

Он пожал плечами:

– Когда наступает вечер, делать здесь особо нечего, вполне могу помыть посуду сам.

Чайник начал легонько шипеть. «Словно дышит», – подумала она.

– Я ходила к медиуму.

Дэвид тщательно протер кружку кухонным полотенцем, посмотрел на нее.

– И?..

– Он вышел на связь с Фабианом.

Дэвид поставил кружку, вытащил из кармана табакерку.

– Я знаю, что ты думаешь по этому поводу, но происходят всякие события… очень странные события.

– Какие?

Алекс посмотрела на старые деревянные часы на полке. Четыре пятнадцать.

– Они правильно показывают время? – слабым голосом спросила она, посмотрев для сравнения на собственные часы.

– Обычно спешат на несколько минут.

– Я в четыре должна была быть в издательстве «Пингвин»… – Она покачала головой.

– Что-то важное?

– Целый месяц улаживала.

– Кто-нибудь может тебя заменить?

– Нет.

– Мне казалось, у тебя есть надежные помощники.

– Есть, но в данном случае я должна была прийти туда лично. – Алекс посмотрела на часы. – Хорошо, если я успею к шести.

Она поймала себя на том, что винит Дэвида – из-за него она забыла, из-за него она застряла здесь, на этой грязной кухне у черта на куличках. Из-за него она может профукать одну из самых выгодных сделок.

– Могу я позвонить отсюда? – без особого желания спросила она.

– Зачем ты спрашиваешь – половина дома принадлежит тебе.

– Не надо мне читать лекции… – отрезала она. – Я всего лишь хочу воспользоваться этим треклятым…

Замолчав, Алекс прикусила губу. На кой черт она сходит с ума? На кой черт она в чем-то винит Дэвида или кого-то еще?

* * *

– Ты была очень убедительна.

– Думаю, я спасла сделку. – Она засунула руку в карман пальто.

Резиновые сапоги были для нее великоваты, и ноги свободно болтались в них. Интересно, чьи это сапоги?

Они шли по низинке, вдоль холмов с виноградниками, и земля хлюпала и проваливалась под их ногами. Бесконечные ряды корявых лоз, среди которых не было ни зеленой травы, ни цветов, стояли, как очередь скелетов перед вратами Аида. Алекс пробрала дрожь; к тому же ее беспокоили жуткие мысли, приходившие ей в голову в последнее время. Она поскользнулась, ухватила Дэвида за руку – жесткую, сильную. Его сила удивила ее – она забыла об этом.

– Ничего?

– Все в порядке.

– В воскресенье закончил подрезку, – гордо сказал он. – Три месяца, почти точно день в день.

– Хорошо, – бодро ответила она, предполагая, что это и должно быть хорошо.

Предвечерний свет таял, воздух свежел. Донеслось овечье блеянье, высоко над ними пролетел легкий самолет.

– Ты думаешь, я схожу с ума?

– Нет, не думаю, – произнес он с неожиданным раздражением. – Каким образом эта чертова овца туда забралась?

Алекс посмотрела, куда указывал его палец – на вершину холма за виноградником.

– Разве Урожайка за ними не приглядывает?

– Эту дурацкую собаку не интересуют овцы, она хочет только спать и гонять кроликов.

– У нее, наверное, что-то не так с генами.

Дэвид странно посмотрел на нее, потом снова взглянул на виноградник.

– Черт! Наверное, где-то в ограде пролом. – Он покачал головой. – Я думаю, тебе досталось переживаний в последнее время, и это сказывается. Нет? Ты всегда была очень собранной, потому и добилась успеха. Прежде ты не забывала ни об одном деловом свидании. Розы на лобовом стекле, в вазе. Алекс, в мире много красных роз. Приятно думать, что это послание от Фабиана, но это маловероятно. Ты цепляешься за совпадения, вкладываешь в них какой смысл и сама себе морочишь голову.

– Ничего я не морочу! – сердито отрезала она.

В конце виноградника тропинка раздваивалась.

– Обойдем озеро?

– Непременно.

Они миновали рощицу, вышли на берег. Алекс посмотрела на водную гладь, и ей стало не по себе. Это озеро всегда выбивало ее из колеи, а теперь оно имело какой-то зловещий, чуть ли не угрожающий вид. Средневековый пруд. Эти сведения из проспекта агента по недвижимости она никогда не забывала. Спрашивала себя: осушали ли его когда-нибудь, какие тайны покоятся на его дне? Озеро источало безжизненный, застоявшийся запах. Густые заросли тростника напоминали торчащие пальцы утопленника. На расстоянии ста ярдов от берега, в центре озера, виднелся странный восьмиугольный остров из бетона. Под островом на дне озера был танцевальный зал. Агент один раз в спешке провел их туда. Зал соорудил в конце прошлого века один эксцентричный инженер, который был каким-то боком связан со строительством лондонской подземки, как сказал им агент. Теперь спускаться туда было опасно.

При воспоминании об этом месте ее передернуло. Они тогда вошли через дверь где-то в зарослях кустарника, миновали туннель под озером, открывали и закрывали разные герметичные двери, предусмотренные на случай затопления, как сказал агент. А потом оказались в огромном помещении с куполообразной стеклянной крышей, покрытой слизью и «щупальцами» водорослей. Иногда над ними мелькали темные тени рыб, заметные в мутной воде. На полу оказалась подозрительная лужа. Агент нервно посмотрел вверх и сказал, что крыша может обвалиться в любую минуту. Это было четыре года назад.

– Помнишь, как мы ходили в этот танцевальный зал? – спросила она у Дэвида.

Он кивнул.

– Он все еще существует?

– Я собирался посмотреть. Как-нибудь поеду на лодке с дыхательной трубкой, посмотрю – все ли там как прежде.

– Ты можешь пройти по туннелю.

– Слишком опасно. – Он покачал головой. – Если случилась протечка и один из отсеков затоплен, стоит открыть дверь – и ты утонешь. Фабиан очень интересовался этим местом. В прошлом году я устроил ему головомойку, когда он попытался туда проникнуть. Жаль – было бы неплохое место для вечеринок.

– Мне казалось, ты больше не любишь вечеринки.

– Моей роли смотрителя шато это как раз подходило бы, как ты думаешь? Отмечать новый урожай вечеринкой под озером, а?

Она улыбнулась.

Он вытащил свою табакерку, снял крышку.

– Слушай, Алекс, то, что я сказал, не имело никакого отношения к тебе. Я по-прежнему очень тебя люблю и всегда буду любить… это моя проблема, и мне с ней жить. Фабиан умер. Медиумы – шарлатаны. Пока ты готова платить, они будут брать у тебя деньги.

Дэвид помял сигарету между пальцами, потом сунул в рот. Они остановились, и он щелкнул зажигалкой. Сладковатый дымок окутал Алекс.

– Откуда медиуму стало известно про грузовик?

– Ничего ему не стало известно. Он прочел о грузовике в газетах, а ты его считаешь гением. Ну хорошо, ты назвалась фальшивым именем… возможно, есть какая-то женщина, сын которой погиб в катастрофе с грузовиком. На дорогах каждую неделю погибают сотни людей. Ты подумай об этом.

– Он не сказал, что это был грузовик. Он сказал, что Фабиан крикнул про грузовик.

– Послушай, ты только подумай, что мы сейчас делаем – ворошим все это заново. – Он покачал головой. – Твой медиум – Форд или как его там – сказал, что он на связи с Фабианом?

Алекс кивнула.

– Значит, он хочет этим сказать, что Фабиан выжил… что он остался жив после того несчастного случая, пусть и находится в ином мире… в мире духов, или как он его называет.

Она снова кивнула.

– Значит, после катастрофы Фабиан наверняка должен был понять, что ошибся, что то была легковушка, а не грузовик? Почему же он не сообщил об этом медиуму?

Она смотрела на воду, пытаясь не пропускать в сознание его слова. На водной глади появилась рябь: вероятно, рыба. Алекс чувствовала себя уставшей и опустошенной. Казалось, энергия покинула ее, на земле осталась лишь безжизненная тяжелая оболочка плоти.

– Как ты объяснишь поведение Филипа Мейна? – спросила она, уже растеряв способность к борьбе.

– Ты слышала, что Мейн говорил голосом Фабиана?

– Да.

– Может быть, он притворяется. Вероятно, он хороший актер.

– Зачем ему это надо? И в любом случае с тобой это тоже произошло. Дэвид, ты как будто… стал им. Я слышала его голос из твоих уст.

– Мозг иногда играет с нами странные шутки. – Он пожал плечами.

Несколько секунд они стояли молча.

– Мне холодно, – сказала она. – Я бы хотела вернуться.

Они пошли обратно. Рядом раздался громкий плеск.

– Рыба! – сказал Дэвид.

– Похоже, большая рыба.

Он кивнул и печально улыбнулся:

– Из Фабиана получился бы рыболов гораздо лучше меня. У него было больше терпения.

– Забавно, как можно по-разному оценивать своего ребенка. Я никогда не считала его терпеливым. Когда он был поменьше, закатывал жуткие истерики, если немедленно не получал того, что хотел. Ужасно – я этого боялась.

– Он понимал толк в вине. Думаю, он мог бы стать хорошим специалистом по вину, было бы желание. – Дэвид заметил презрительное выражение на лице Алекс. – Производство развивается, – не уступал он. – Когда Фабиан приезжал сюда в последний раз, всего несколько недель назад, он попробовал шардоне и сразу оценил.

– Несколько недель назад?

– Да.

– Он сказал мне, что не ездил к тебе с Рождества.

На лице Дэвида появилась виноватая улыбка.

– Наверное, не хотел тебя обижать, не хотел… ну… чтобы ты ревновала или что-нибудь в этом роде. Он в последнее время часто приезжал, в особенности после Рождества.

Отчего-то Алекс стало не по себе.

– И что он делал?

– Помогал мне немного с обрезкой. Ему правда начинало здесь нравиться. У меня возникло ощущение, что он после Кембриджа собирался приехать ко мне. Конечно, с практической точки зрения это было бы неразумно, по крайней мере в данный момент, потому что доходов никаких. Но через два-три года мы могли бы получать прибыль.

– Он приезжал один?

– Да. Извини… ты не расстроилась?

– Нет, конечно. Я рада, что вы были хорошими друзьями. Это очень мило.

– Жаль, что я не успел узнать его получше. Он был умным парнем. Я наблюдал за ним – он часами сидел на острове, ловил рыбу, и я спрашивал себя: о чем он думает?

– О чем думаешь ты, когда ловишь рыбу?

– О тебе, наверно.

– Обо мне? – Она улыбнулась.

Он поднес зажигалку к погасшей сигарете.

– О тех счастливых временах, когда мы были вместе. Когда мы познакомились. О том, как мне тебя вернуть.

Он повернулся и посмотрел на нее. На миг они остановились и заглянули друг другу в глаза. Потом Алекс отвела взгляд, уставилась в землю.

– Уже по-настоящему холодает, – сказала она и пошла дальше.

– Тебе обязательно возвращаться сегодня в Лондон?

– А ты почему спрашиваешь?

– Я бы хотел, чтобы ты осталась. Мы бы пообедали. Или могли бы выехать куда-нибудь. Мы собирались встретиться на этой неделе.

– А к тебе тут пташка какая-нибудь не залетает?

– Пташка? Да с чего ты взяла? Нет, никто ко мне не залетает.

– А кто же носит эти сапоги?

– Я не знаю, чьи это сапоги, – смущенно пробормотал он, покраснев. – Думаю, они достались нам вместе с домом.

Она улыбнулась:

– Я не против, если ты… ну, ты понимаешь…

Он отрицательно покачал головой.

– Так ты останешься?

– Я поужинаю, а потом должна буду вернуться.

– Останься на ночь, расслабься. А то ты как сжатая пружина… я лягу в свободной комнате… а ты можешь в моей – там хорошо и тепло.

– Посмотрим.

Они вошли в крохотную гостиную. Пока Дэвид растапливал камин, Алекс оставалась в пальто.

– Я пользуюсь этой комнатой, только когда кто-нибудь приезжает, а так живу в кухне.

– Меня вполне устраивает кухня.

– Нет, когда натопится, тут уютно. Тебе нравилась эта комната.

Она кивнула, окинула взглядом фотографии, старую побитую мебель и древний музыкальный центр «Банг и Олуфсен». Вспомнилось, как они его покупали – ей понравился дизайн. А сегодня эта штука казалась такой неуклюжей громадиной! На стене висела фотография – Фабиан на трехколесном велосипеде. А рядом другая, совсем недавняя, черно-белая – крупный план, анфас, взгляд тот самый, пронзительный, который всегда выбивал ее из колеи, заставлял отворачиваться. Она посмотрела на язычки пламени в камине, вдохнула приятный запах дымка.

– Через несколько минут разгорится – и будет хорошо и тепло. Поставь музыку, если хочешь, – предложил Дэвид, направляясь к двери.

– Что ты теперь слушаешь?

– В основном Бетховена. Ты почему улыбаешься?

– Да так.

Он вышел на кухню, Алекс следом, снова улыбаясь про себя.

– Мне, наверное, это кажется забавным. Я сколько пыталась тебя приучить к классической музыке, но ты ее не принимал, говорил, что, слушая классику, чувствуешь себя стариком. И всегда слушал сплошную попсу.

– Ну, мне еще нравился джаз, – поправил он.

– Забавно, как все мы меняемся.

– Ты изменилась? – Он включил воду и принялся мыть руки.

– Да.

– А я думаю – нет.

– Я была беззаботной, как ты. Теперь стала серьезной. И ты тоже.

– По крайней мере, мы изменяемся в одном направлении.

«К сожалению, это не так», – с грустью подумала она.

* * *

Они сели за кухонный стол лицом друг к другу. Между ними на столе помаргивала свеча в блюдце. Дэвид разложил по тарелкам тушеное мясо.

– Тебя не беспокоит, что это мясо твоей же овцы?

– Нет. Наверно, беспокоило бы, когда я жил в Лондоне. Загородная жизнь меняет мировоззрение.

Она нанизала на вилку кусочек мяса, подула на него, попробовала.

– Вкусно, очень вкусно.

Он с гордым видом пожал плечами.

– Дэвид, есть и еще одна причина, по которой я хочу снова встретиться с медиумом.

– Картошки?

Она кивнула.

– Я думаю, Фабиан, возможно…

– Морковку?

– Спасибо.

– Возможно что?

– Ты знаешь, у него была девушка – Кэрри?

– Да.

– После Рождества она ушла от него.

– Правда? Он мне не говорил.

– Он говорил мне. Но сказал, что сам от нее ушел… вероятно, из гордости.

– Никому не нравится признавать, что его бросили.

– Верно. Но я подумала, ей нужно сообщить…

– Конечно.

– Я съездила к ее матери. Мать давно ее не видела, сказала, что та уехала в Штаты, и показала мне несколько открыток. Те, что Кэрри прислала ей в последнее время.

Дэвид налил им вина.

– Я разбирала вещи Фабиана и нашла несколько похожих открыток и письмо от Кэрри, в котором она писала, что не хочет больше его видеть. Мне показалось странным, что у него те же открытки… зачем ему пустые открытки – все из Бостона?

Он пожал плечами.

– Я увела одну открытку у матери Кэрри и сравнила почерки на открытке и в письме. Они, на мой взгляд, отличались, и я показала их специалисту.

– Графологу?

– Да. Все не могла вспомнить, как это называется. Дэвид, надпись на открытке, отправленной из Бостона неделю назад, сделана не рукой Кэрри. Это написал Фабиан.

Он сел и уставился на нее сквозь парок тушеной баранины и мерцающий свет.

– Ты абсолютно уверена?

– Да.

Он покачал головой:

– И что ты этим хочешь сказать?

Алекс повела плечами.

– Ты хочешь сказать, что он все еще жив?

– Ты ездил во Францию.

Он проглотил кусок мяса, побледнел. Задумчиво кивнул.

– И что все это значит?

– Вот поэтому я хочу увидеть медиума.

Он долго молчал. Еда остывала перед ним на тарелке.

– Я уверен, какое-то объяснение этому есть, – сказал он наконец. – Вероятно, очень простое.

– У нас есть выбор, правда? Либо медиум, либо полиция.

– Либо ничего.

Алекс тряхнула головой.

– Нет, так мы не можем поступить.

20

Алекс сама пропылесосила комнату Фабиана, задернула шторы, прикрепила края к стенам клейкой лентой, потом выключила свет и постояла некоторое время в полной темноте. Ощутила холодок на шее, вздрогнула. Пошарила рукой в поисках выключателя, но не могла его найти, лишь слышала шуршание собственной ладони по обоям. Выключатель исчез. Нет. Она почувствовала, что приоткрылась дверь, услышала лязг, когда нажала на ручку, увидела слабое мерцание сквозь шторы, ощутила собственное тяжелое дыхание.

Наконец она нашла выключатель, загорелся свет. Она вздохнула с облегчением, но боязливо избегала смотреть на портрет Фабиана.

Без кровати – утром Мимса помогла ей вынести кровать – комната казалась странно пустой, и она теперь смотрела на шесть стульев. Как Форд их расставит? Алекс выдернула шнур из сети и понесла пылесос вниз. В голове теснились десятки вопросов, которые она хотела бы задать Форду.

Часы показывали шесть. Убрать ли из комнаты вазочку с арахисом? Позволено ли им пить? Курить? В комнате зависла безрадостная атмосфера ожидания. Можно ли включить музыку?

Раздался звонок. Она открыла дверь – перед ней стоял Дэвид в строгом костюме и темном галстуке, она даже не сразу узнала его.

– Привет!

– Ты приехал! – ляпнула она очевидное.

– Я же обещал.

– Спасибо. – Она подалась к нему и легонько поцеловала. – Я… я думала, ты не приедешь. Ты очень элегантен.

– Не знал, что надеть.

Они прошли в гостиную.

– Хочешь выпить?

– А это позволительно?

Она нервно улыбнулась.

– Не знаю. Я думаю, мне необходимо выпить.

Он вытащил табакерку.

– Ничего, если я…

Она пожала плечами:

– Думаю, Фабиан не стал бы возражать.

– Да ну к черту, давай выпьем.

Она налила две большие порции виски, и они чокнулись.

– Будь здорова!

Она нервно улыбнулась.

– Кто придет?

– Санди.

– Санди? Эта чокнутая…

– Она единственный человек… мой друг, который не скажет, что мы рехнулись.

Они сели, Дэвид начал сворачивать сигарету.

– Спасибо за вечер вторника.

– Очень мило, что ты приехала.

– Тебе было не очень удобно; в той комнате всегда холодно.

– Ничего страшного. Твое присутствие согрело дом. По ночам там одиноко.

– Я думала, тебе нравится одиночество.

– За что боролся, на то и напоролся.

Она снова улыбнулась, соображая, что бы ей еще сказать, – они снова болтали о пустяках, как чужие люди. Она отхлебнула виски и почувствовала себя увереннее. Посмотрела на картину с лошадью.

– Ты так и не забрал эту картину.

– Она здесь на месте, пусть висит. И потом, эта чертова лошадь не принесла мне удачи. – Дэвид закурил, сделал большой глоток виски. – Семь часов?

Она кивнула.

Он посмотрел на часы.

– Занималась еще фотографией?

– С тех пор – нет… – Она покачала головой.

Он улыбнулся:

– Что делала вчера вечером?

– Часов до одиннадцати сидела в офисе, потом притащила кучу работы домой. Спала мало… не спалось… Все время думала о сегодняшнем вечере.

– Не жди от него слишком многого.

Она устало улыбнулась, потом посмотрела в потолок. Сердце стучало, словно боевой барабан. Интересно, а Дэвиду слышен этот стук?

Раздался звонок – длинный, уверенный, почти агрессивный. Дэвид привстал.

– Я открою, – сказала она.

На пороге стоял человек лет шестидесяти. Его лицо излучало кротость. Седые волосы были подстрижены ежиком. Складывалось впечатление, что огромные уши незваному гостю добавили уже задним числом. Худоба его казалась чрезмерной.

– Простите… мм… мистер Форд здесь? – Он сутулился, словно смущаясь своего роста, и говорил тихим голосом, почти шептал.

– Должен появиться с минуты на минуту.

– Я тогда подожду его на улице.

– Бога ради, входите.

– Спасибо. – Человек улыбнулся. – Я, понимаете, сюда пришел для круга.

Алекс кивнула, закрыла за ним дверь, провела его в гостиную.

– Это мой муж Дэвид.

Она посмотрела на костюм гостя – коричневый, помятый, из синтетического материала; обратила внимание на его громадные ноги.

– Здравствуйте. – Дэвид встал. – Дэвид Хайтауэр.

– Рад познакомиться. – Гость нервно выставил руку, потом убрал, прежде чем Дэвид успел ее пожать. – Милсом.

– Вы пришли на… гм…

Милсон кивнул.

– Хотите выпить? – спросила Алекс.

Гость неуверенно огляделся.

– Сок, если у вас есть, будьте добры.

Алекс вышла из комнаты.

– Чем вы занимаетесь? – донесся до нее голос Дэвида.

Она остановилась в коридоре.

– Работаю на почте.

– Вот как. И что вы там делаете?

– Доставляю письма.

– То есть вы почтальон?

– Да.

– Ага. – Дэвид помолчал. – Интересно.

– Да.

Наступило молчание. На кухне она налила в стакан апельсиновый сок. Когда вернулась, они по-прежнему стояли лицом друг к другу, оба уставившись в пол.

– Мистер Милсом работает почтальоном, – весело сказал Дэвид.

– Правда? – Она вручила гостю стакан. – Вы друг Моргана Форда?

Милсом покраснел.

– Вообще-то, коллега. Я ему помогаю иногда. – Он покраснел еще сильнее и показал на свое горло. – Понимаете, иногда духи говорят через меня.

Милсом издал смущенный нервный смешок.

Алекс поймала взгляд Дэвида и заметила, что муж силится подавить улыбку.

– Вот как!

Снова раздался звонок, и Алекс с облегчением вышла. За дверью стояли Морган Форд, Санди и незнакомый молодой человек.

– Дорогая! – воскликнула Санди. Копна ее черных волос растрепалась сильнее обычного, ветер раздувал на ней фиолетовый плащ. – Ты мне не говорила, что это Морган Форд… мы столкнулись здесь, на твоем пороге! Это лучший медиум в стране. Почему же ты мне не сказала? Как ты убедила его прийти?

Форд молчал, как человек, который пытается остаться незамеченным. В руках он держал здоровенный магнитофон. Алекс отметила, что медиум вне своей квартиры кажется еще меньше.

– Здравствуйте, миссис Хайтауэр. – Он вежливо улыбнулся, и она, пожав его крохотную ручку, ощутила острые грани его перстня. – Позвольте представить вам Стивена Орма.

– Здравствуйте.

Она пожала холодную костлявую руку, вовсе лишенную энергии, словно существующую отдельно от тела. Орму было лет двадцать. Гладко зачесанные волосы, большая золотая серьга, удлиненное невыразительное лицо и холодные полузакрытые глаза. Фрик, решила она. А скорее всего, любовник Форда.

– Прошу, входите.

– Мы ждем еще одного человека.

– Думаю, он уже пришел.

Форд кивнул.

Они прошли в гостиную.

– Я не была уверена, можно ли нам выпивать и курить, – сказала она Форду.

– Лучше избегать таких вещей, если возможно. – Он посмотрел на Дэвида. – Это, вероятно, ваш муж?

– Да, – сказала Алекс.

– Отлично, прекрасно.

– Вы что имеете в виду? – с любопытством спросила Алекс.

– Именно таким я его и представлял. Не телепатом. Важно, видите ли, иметь заземление, как в электрической розетке. Так и нам важно иметь в круге невосприимчивого человека, это очень помогает защитить круг.

– Как это разумно, дорогая, лучше человека для этого и придумать было нельзя, – закивала Санди.

Она сняла плащ, и ее фиолетовое платье из полупрозрачной материи распустилось вокруг нее, как цветок.

Форд скромно улыбнулся. Или, по крайней мере, удачно изобразил скромность, отметила Алекс.

– Я, пожалуй, осмотрю комнату, миссис Хайтауэр.

Она отвела его наверх. На нем, как и в прошлый раз, был безукоризненный серый костюм. Все на нем, казалось, было свежевыглажено, даже серые носки.

– Идеально… – Форд положил кассетник и посмотрел на портрет. – Да, именно таким я его и представлял. Хорошо, что он здесь. Да, хорошая комната, я чувствую его здесь, ему здесь уютно, он знает эту комнату.

Медиум обошел помещение, посмотрел на постеры на стене, на телескоп, обследовал шторы.

– Здесь есть розетка?

Она показала ему.

– Для экономии батареек. – Он улыбнулся, распутывая шнур магнитофона. – Вы знаете, он уже здесь, ждет нас.

Он взглянул на нее и снова улыбнулся. Алекс вдруг обуяло желание вышвырнуть его и всех остальных из дома, прямо сейчас! Форд раздражал ее – опустился на колени, возится с кассетой. Жалко ему своих батареек!

Фабиан с портрета взирал на нее холодным самоуверенным взглядом. Ей подумалось о его обугленном теле, и ее охватили дрожь и сомнение.

– Правильно ли мы поступаем? – спросила она вдруг.

– Это решать только вам, миссис Хайтауэр. Если не хотите продолжать, так и скажите. Все это не имеет ни малейшего смысла, если вы не хотите общаться с вашим сыном.

Форд щелкнул выключателем на магнитофоне, загорелся зеленый огонек.

– Я готов, – объявил он.

– Пригласить остальных?

– Будьте добры.

Она медленно спустилась по лестнице, услышала приглушенные голоса, с пафосом обсуждавшие какую-то тему, и остановилась, охваченная страхом. Нет, что-то тут было не так. Все было не так. Айрис Тремейн, возможно, чокнутая. Филип Мейн эксцентричен, но он не сумасшедший. Что-то напугало его – человека, которого она считала бесстрашным, – и это что-то было в ее доме. Не станет ли сегодняшний вечер последним в ее жизни? Не сойдет ли она с ума? По шее вновь пробежал холодок. Еще не поздно. Еще можно это остановить.

В коридор вышла Санди.

– Должна заскочить в уборную, дорогая, – сказала она.

– Под лестницей.

– Я быстро.

– Санди, ты на днях видела Айрис Тремейн? – спросила Алекс, остановившись на нижней ступеньке.

– Нет, дорогая. – Санди посмотрела на нее с удивлением.

Она лгала.

Алекс охватил озноб. Она зашла в гостиную. Почему Санди солгала ей? Алекс взяла пачку сигарет, вытряхнула одну; руки у нее тряслись, она не могла справиться с зажигалкой. К ней подошел Дэвид со спичкой. Она вдохнула дым, сделала еще одну глубокую затяжку.

– Кажется, мы готовы, – объявила она. – Давайте все пройдем наверх.

Потом неохотно погасила сигарету и повела всех в коридор. В этот момент раздался жуткий крик, звук спускаемой воды, и выскочила Санди с побелевшим лицом. Все уставились на нее. Она огляделась с безумным видом, постучала себя по груди:

– Извините. Обои… они упали на меня.

– У нас вдруг возникла проблема с влажностью, – неуверенно произнесла Алекс. – Меня это так испугало!

Она подошла к туалету, открыла дверь. Раздался треск, и остатки обоев слетели на унитаз. Она захлопнула дверь и повернулась к остальным, молча на нее смотревшим.

– Сырость… – Алекс попыталась улыбнуться и показала пальцем наверх.

Форд расставил стулья тесным кругом. Алекс он усадил справа от себя, а другим предложил сесть, как они хотят. Потом плотно закрыл дверь, встал перед ней.

– Я полагаю, что не ошибусь, сказав, что некоторые из вас никогда прежде не сидели в кругу?

Он посмотрел на Дэвида, потом на Алекс. Оба кивнули.

– Мы не знаем, случится ли что-нибудь, поэтому мы должны быть терпеливы. Сегодня хороший вечер, ясный, помех будет мало. Кто-нибудь возражает против того, чтобы я вел сегодняшний круг? – Он огляделся. – Хорошо.

Говорил он тихим, но властным голосом.

– Вы все должны следовать моим указаниям. Если я почувствую, что ситуация выходит из-под контроля, то остановлю круг.

Форд обвел присутствующих взглядом, все кивнули.

Алекс чувствовала себя нелепо. Вот она сидит в спальне сына в окружении этих чужих людей с серьезными лицами. Хорошо, что с ней Дэвид, и жаль, что рядом нет других друзей. Она чувствовала себя уязвимой и была очень испугана. Посмотрела на портрет Фабиана, безмолвно сказала: «Ты же не причинишь мне вреда, дорогой».

– Мы проводим наши круги в три этапа. Начинаем с молитвы, чтобы защитить круг от зловредных или просто озорных духов. Потом погружаемся в медитацию. После чего попытаемся выйти на связь непосредственно с духами. Мы бы хотели выйти на связь с Фабианом, и мы считаем, что он хочет выйти на связь с нами. Попытаемся дать ему для этого энергию. – Форд посмотрел на Алекс, потом на Дэвида. – У духов нет собственной энергии, но они для общения с нами, а иногда даже для явления могут использовать энергию, которую мы создаем в наших кругах.

Он улыбнулся и легонько хлопнул в ладоши, словно учитель, преподавший урок ученикам.

– Если вы на любом этапе захотите что-то сказать или задать вопрос, это не возбраняется.

– Что вы имеете в виду, говоря «зловредных»? – спросил Дэвид.

– Мы здесь пытаемся открыть каналы, чтобы духи могли проявиться. Мы хотим общаться с добрыми духами, но, открывая каналы, наделяя нашей энергией духов, мы становимся незащищенными и от духов злонамеренных. Существует и зловредные духи, злые силы, которые пытаются проявляться через эти каналы, пользуясь нашей энергией. Вот почему мы защищаем наш круг молитвой, и вот почему я должен немедленно закрывать каналы, как только начинаю чувствовать силы зла.

– А что случится, если силы зла проявятся?

Форд улыбнулся:

– Обычно чаще вмешиваются озорные духи, а не злые, они валяют дурака, пытаются внести сумятицу, доводить до нас свои собственные послания… Они для нас чужие, которым хотелось бы наладить коммуникацию с земным планом… передавать послания другим плотским существам. Но мы будем защищены, молитва сильнее. Вот почему для людей непросвещенных опасно соприкасаться с миром духов, играть с говорящими досками.[18] – Он еще раз улыбнулся. – Все готовы?

Форд многозначительно посмотрел на Алекс, и она кивнула.

Медиум выключил свет, и комната погрузилась в темноту. Алекс успокоилась. Комната вдруг показалась ей теплой и дружелюбной. Все будет хорошо. Она соединила руки и наклонилась вперед.

– Возлюбленный Господь наш, – зажурчал голос Форда с его выраженным валлийским, мягким выговором. – Мы просим Тебя присмотреть за нашим кругом и не допустить, чтобы кому-то из нас было причинено зло.

Алекс из уважения закрыла глаза и почувствовала себя глуповато.

– Проведи нас по безопасному пути в этот вечер.

Молитва, казалось, длилась вечно. Форд просил исцеления для людей, имен которых она никогда не слышала, просил мира на земле, просил за некую миссис Эброн, чтобы ее нога быстрее стала здоровой.

Наконец молитва прекратилась, и комната погрузилась в тишину. Издалека донесся вой сирены, потом и он смолк, даже шум движения на шоссе, казалось, стих. Алекс снова вспомнила, какой ужас звучал в вопле Санди. Что происходило в туалете? Алекс открыла глаза и нервно огляделась. Тени, силуэты… У окна она заметила слабую полоску света. Она надеялась, что в комнате достаточно темно. Молчание продолжалось. Видит ли их Фабиан? Она попыталась представить его, но не чувствовала ничего особенного.

Раздался щелчок, и она вдруг услышала «Весну» из «Времен года» Вивальди – легкую, печальную, воздушную.

– Теперь мы начнем нашу медитацию, – шелковым голосом сказал Форд. – Закройте глаза и представьте, что идете по мягкой траве, по полю. Теплый весенний день, ясное небо, вы чувствуете, как солнце нагревает воздух, чувствуете теплую, упругую траву под ногами. Идти приятно, вы наслаждаетесь этим, дышите, воздух прохладный и свежий, начало нового прекрасного дня. Медленно поднимаетесь по склону холма, идете по нему, представьте траву под ногами, небо наверху. И вот вы видите перед собой тропинку.

Алекс вспомнила поле возле виноградника Дэвида, попыталась представить его, как об этом говорил медиум, ощутить траву под ногами. Попыталась преодолеть собственную застенчивость и следовать словам Форда, расслабиться, слушая его успокаивающий голос.

– Идите по тропинке. Хорошо снова шагать по твердой земле, наслаждаться этим. Вы видите белые ворота впереди. Откройте ворота, войдите в них – и увидите реку, широкую, неторопливую реку с растущими по берегам деревьями, тростником, лилиями. Все так спокойно, очень спокойно. Через реку переброшен мост, вы ясно видите его.

Алекс подумала о реке, которую когда-то знала, – со старым, крошащимся каменным мостом через нее.

– Вы видите людей на другой стороне, они стоят там. Это ваши друзья, они ждут вас. Пройдите к ним по мосту, поздоровайтесь, обнимите их, поговорите с ними. Не бойтесь, идите, радуйтесь, будьте счастливы с ними.

Алекс увидела на другом берегу белых призраков: они покачивались, стоя с распростертыми руками. У призраков были глаза-щелочки, как на картине, изображающей трех духов в гостиной у Форда. Алекс остановилась. Среди них был Филип Мейн в потрепанном вельветовом костюме. Филип пожимал плечами. Потом мелькнуло лицо Форда. О каких друзьях он говорил? О живых или мертвых? Она шагнула на мост, и призраки качнулись к ней, протянули руки, словно безликие монахи с капюшонами на головах. Мейн и Форд исчезли. Потом она заметила Фабиана. Он не смотрел на нее, наклонил голову, словно стыдился чего-то.

Она поняла, что в волнении спешит к нему. Споткнулась о камень, а когда подняла взгляд, призраки сомкнули ряды, и Фабиан пропал. Она стояла среди них, вглядывалась в их лица под капюшонами, в пустоту.

– Фабиан, – с дрожью в голосе позвала Алекс и стала протискиваться между ними.

Один из них возвышался над остальными, он был такого же роста, как Фабиан. Он стоял спиной к ней.

– Фабиан? – Она похлопала его по плечу. – Дорогой?

Он медленно повернулся. Под капюшоном она увидела обугленный череп, который беспомощно и чуть ли не виновато взирал на нее.

Готовая закричать, Алекс резко выпрямилась на стуле, открыла глаза и огляделась. Где она? Где она, черт побери? Она услышала собственное дыхание; вечер был в самом разгаре, верно? Ей все это привиделось? Ведь они проводят сеанс? Где все остальные? Пот катился по ее лицу, она напрягла зрение, пытаясь разглядеть что-нибудь в темноте. Различила полоску света – ту, между шторами? Она уже видела ее прежде? Она хотела подать голос, сказать что-нибудь, но боялась обращаться к пустой комнате. Неужели люди исчезли? Нет, они не могли оставить ее одну. Но почему она их не слышит?

До нее донеслись звуки музыки. Такты «Лета» Вивальди заполнили комнату, колонки работали неважно, и она слышала шуршание пленки. Медленно, с облегчением Алекс выдохнула. Чушь собачья. Это все мошенничество. Гипноз, дешевый трюк в красивой обертке. Она смежила веки, снова подумала об обгоревшем черепе и вздрогнула. Открыв глаза, беспокойно огляделась. Спина затекла от сидения на стуле, и ей хотелось пошевелиться, но она боялась нарушить тишину. Она чувствовала, что и Дэвидом овладело беспокойство. О чем он теперь думает?

Раздалось шарканье ног по ковру, скрипнула пружина, зашуршала ткань. Донесся запах терпких духов Санди. Что теперь полагается делать? Не появится ли вдруг Фабиан? Алекс снова оглядела темные силуэты людей. Что они сейчас все делают? Погружены в гипнотический транс? Спят? Или сидят в темноте и думают, как и она?

Она снова закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на реке. Но река исчезла, а вместо нее показалось озеро Дэвида, средневековый пруд, черная плоскость воды с зарослями тростника, похожими на пальцы утопленника, и крошащимся восьмиугольным островом посередине.

Она попыталась представить себе мост на остров, но мост не появлялся, только туннель внизу. А вот и вход, наподобие ведущих в бомбоубежище ступенек, заросший травой и сорняками. Алекс с трудом повернула ключ в ржавом замке. Старая дубовая дверь просела и перекосилась на старых петлях, поэтому после толчка заскрежетала по бетону. Точно стая ворон загомонила. Алекс чуяла сырость и плесень и где-то вдали слышала умноженный эхом звук капающей воды. Здесь было холодно, очень холодно. Она осторожно пошла вперед, прислушиваясь к отзвуку собственных шагов и всплескам капель, похожим на пистолетные выстрелы.

Она добралась до внутренней двери, отперла ее и оказалась в темном проходе. На невидимом полу под ногами что-то хлюпало, и она не могла понять, то ли ступает по лягушкам и жабам, то ли просто по жидкой грязи. Глубоко под озером она подошла к следующей двери – в танцевальный зал под куполом. Это была тяжелая стальная герметичная дверь. Дэвид предупреждал: ее открывать нельзя, потому что если в зале образовалась протечка и он затоплен, то… Алекс принялась крутить похожую на штурвал ручку. Четыре, пять, шесть оборотов – и дверь сама распахнулась наружу, словно Алекс здесь ждали.

Она отступила, удивленно моргая. Оглядела громадный зал под куполом. Там было хорошо, тепло, уютно. Сквозь прозрачный потолок можно было увидеть плавающих карпов и форель. На полу лежал мягкий ковер, весело потрескивал огонек в камине. Там стояла женщина в одежде медсестры; она наклонилась, голыми руками вытащила из камина обуглившееся полено, подняла его над головой – маленький сучковатый предмет с торчащими обожженными прутьями. Прутья зашевелились: сначала так, словно их качал ветер, но потом зажили собственной жизнью, превратились в маленькие розовые ручки. Крохотные пальцы сжимались и разжимались, раздался младенческий плач.

– Не плачь, сейчас ты увидишь мамочку.

Улыбаясь, сестра понесла ребенка Алекс, и она только теперь поняла, насколько та похожа на Айрис Тремейн.

Потом Алекс почувствовала ребенка в своих руках, увидела его розовые ладошки и ножки, посмотрела на его лицо.

На нее взирал обугленный череп.

Засветился слабый красный огонек, и она испуганно моргнула. Музыка смолкла. У двери Алекс увидела Форда. Посмотрела на Стивена Орма, Милсома, потом на Санди, которая одобрительно улыбнулась ей. Глядеть на Дэвида она избегала.

– Как у всех дела? – спросил Форд. – Медитация была долгой… я чувствовал, что она проходит хорошо, а потому не прерывал ее.

Алекс посмотрела на часы. Без десяти восемь – все это продолжалось около получаса. Не может быть! Набравшись мужества, она взглянула на Дэвида. Он сидел, склонив голову набок, почти прижимая ухо к плечу, а на его лице появилось странное озабоченное выражение.

– Санди, как у вас все прошло? – мягко прошелестел Форд.

– Невероятно, Морган. Я видела Иисуса.

Форд чуть наклонил голову и улыбнулся.

– Он стоял передо мной с корзиной; сказал, что я должна развивать мои целительские способности, и объяснил несколько вещей, в которых я раньше путалась.

Форд недоуменно посмотрел на Санди.

– Я тоже ощутил присутствие Иисуса, – восторженно произнес Стивен Орм гнусавым голосом. – Я почувствовал, как Он вошел.

Они все мошенники, черт бы их подрал, подумала Алекс.

– Я полагаю, – сказал Орм, – что Он, возможно, пришел для защиты круга. Как вы считаете, Морган?

– Целительские способности Санди очень важны. Возможно, Он счел необходимым прийти и увидеть ее. – Форд посмотрел на Милсома. – Артур, а как у вас?

– Моя жена! – В хрипловатом голосе Милсома слышался мальчишеский восторг. – Я всегда, если есть возможность, заглядываю к ней.

– И как она?

– Отлично. Показывала, чем занимается. Она и еще некоторые работают над одним проектом – сооружают такую громадную световую колонну.

– А, да. – Форд кивнул.

Алекс не сводила с него глаз, размышляя, что бы такое сказать.

– А мистер Хайтауэр?

– Кажется, я уснул.

– Это бывает, – снисходительно заметил Форд.

Алекс почувствовала на себе его пристальный взор.

– Не хотите рассказать нам, что вы видели, миссис Хайтауэр?

Алекс посмотрела на Дэвида и тут же пожалела об этом. «Не дай себя провести, – говорил его взгляд, – не будь дурочкой».

– Я видела Фабиана.

– Да, я так и думал. – На лице Форда выразилось одобрение, которое должно было служить ей наградой. – Думал, что он придет, и очень явственно ощутил его присутствие. Он и сейчас здесь. Думаю, мы его услышим сегодня, его проявление очень сильно.

– У него было обгоревшее, обуглившееся лицо, похожее на череп.

– В процессе медитации подсознание играет свою роль, это естественно. – Форд кивнул. – Вы проецируетесь на него с земного плана. Вы видите телесное воплощение Фабиана и неизбежно воспринимаете его именно таким. Позднее, когда он проявится для вас, вы увидите проекцию его перевоплощения, и он будет таким, каким вы хотите его запомнить.

– Он убегал от меня.

У Алекс горело лицо, она чувствовала себя смешной. Дэвид пытался что-то сказать ей глазами, предупредить о чем-то, но она отвернулась, не успев понять, что он имеет в виду.

– Возможно, тут опять сработало ваше подсознание, страх потерять его навсегда. После вашей первой связи это пройдет, впоследствии вы сможете связываться с ним в ваших медитациях в любое время. И думаю, вы обнаружите, что он очень любезен с вами.

Форд улыбнулся, подошел к магнитофону, присел, вынул кассету и вставил другой стороной.

Алекс оглядела комнату и снова ощутила дрожь. В красном свете портрет Фабиана казался еще более строгим, чем обычно, а жестокое, холодное лицо Орма выбивало ее из колеи. Она посмотрела на Милсома, и он весело улыбнулся ей.

– Возможно, вы услышите необычный голос, миссис Хайтауэр, – сказал Форд. – У меня есть проводник, его зовут Герберт Ленгер… он был доктором в Вене в восьмидесятых годах девятнадцатого века, милый парень. В девяностых переехал в Париж. Некоторое время пользовал Оскара Уайльда.

Форд сказал это обыденным тоном, как нечто совершенно естественное. Она слишком разнервничалась, а потому не спросила, что он имеет в виду.

– Все готовы продолжать? Я сегодня ощущаю сильные влияния. Вы должны строго следовать моим указаниям. Понятно?

Он и Алекс переглянулись.

Она поежилась, пытаясь прогнать страх. Она не хотела продолжать, не хотела, чтобы Форд выключал свет.

Послышался громкий щелчок, и из магнитофона раздался странный барабанный бой в быстром темпе, который, казалось, все ускорялся.

Потом свет погас.

Она почти сразу же почувствовала его с такой же четкостью, как если бы он открыл дверь, вошел и захлопнул ее за собой. Он находился в комнате, стоял у нее за спиной, наблюдал.

По рукам побежали мурашки. Комнату пересекла тень. Алекс была уверена – это что-то более темное, чем сама темнота, и ей хотелось, чтобы загорелся свет, хотелось прикоснуться к кому-нибудь. Но она не смела шелохнуться, не смела уступить своему сыну, его пронзительному взгляду, который она чувствовала, который пугал ее. Ты этого хочешь, дорогой, да? Этим объясняются все знаки, что ты мне подавал; мы теперь здесь ради тебя. Пожалуйста, будь добрым, будь добрым.

Господи, а ведь кажется, все это случилось так давно. Он умер давным-давно, и все пошло наперекосяк.

Раздался жуткий скорбный вопль, похожий на крик ведьмы в ночи; на фоне барабанного боя он прозвучал куда громче и исходил от кого-то из круга. Потом еще раз – уже не такой громкий, вопль перешел в жуткий сдавленный звук, словно кто-то пытался дышать разорванным горлом. Кто это? Форд? Милсом? Орм? Санди? Алекс не могла понять.

– Мама…

Это был голос Фабиана – слабый, испуганный. Раздался щелчок, и музыка смолкла.

– Мама…

Ни тени сомнения: это голос ее сына. В комнате похолодало, Алекс начала зябнуть и тряслась так, что с трудом сидела на стуле.

– Дорогой? – нервным голосом проговорила она. – Привет, дорогой.

Снова этот жуткий сдавленный звук. Потом вдруг страшный пронзительный крик – крик молодой женщины. Такого жалобного испуганного вопля Алекс не слышала никогда в жизни. Казалось, отзвук этого крика навсегда останется в комнате.

Господи, пожалуйста, прекрати его! Пожалуйста, пусть она сейчас же замолчит!

– Кто там? – услышала она спокойный, уверенный голос Форда.

Ему ответил голос с сильным немецким акцентом; голос человека образованного, ничуть не похожий на голоса тех, кто присутствовал в комнате.

– Это Герберт. Здесь молодой человек, который хочет поговорить со своей матерью.

– Пожалуйста, скажите ему, что мы ждем его. Он уже начал проявляться.

Сквозь темноту Алекс смотрела на Форда. Он тоже слышал Фабиана. Это не была игра ее воображения. Никто не мог так имитировать его голос. Она пыталась обрадоваться, прогнать страх, но ее окутывали ужас и холод. Нет, это, конечно, невозможно, нельзя чувствовать такое одиночество в комнате, где столько народа. И в то же время она, ощущая силу холода и страха (словно кто-то держал ее плечи руками), сомневалась: а остался ли в мире хоть кто-нибудь, кроме нее?

– Ему необходима энергия, – чуть ли не с упреком сказал голос с немецким акцентом.

– Прошу всех взяться за руки, – провозгласил Форд. – Мы позволим нашей энергии выплеснуться из нас и придать силу этому духу.

Алекс почувствовала, что ее ухватили за руку – крохотные пальцы Форда были такими теплыми, что чуть не обжигали ее. Его давящий перстень причинял ей боль, но она не осмелилась изменить положение. Она протянула в сторону правую руку, нащупала вялые костлявые пальцы того, кто сидел справа от нее. Кто же там должен быть? Кажется, Милсом. Рука осторожно ответила ей.

– Ощутите силу, – сказал Форд, – пусть она хлынет, хлынет!

Алекс почувствовала, что Форд и Милсом покачиваются туда-сюда, и стала покачиваться вместе с ними. Потом они резко замерли; рука Форда как тисками сжала ее руку, а сам он замер, словно окаменел.

– Мама! – повис в воздухе голос Фабиана.

Она снова услышала странный подавленный звук и поняла: это Милсом. Она посмотрела в ту сторону, пытаясь его увидеть. Как вдруг прямо с того места напротив, где сидел Орм, услышала голос Кэрри:

– Миссис Хайтауэр, не позволяйте ему!

Голос девушки – это явно была Кэрри – пронзил воздух, словно нож проскрежетал по мрамору. В нем слышались испуг и жалоба.

– Кажется, в нашем канале проявляется молодая женщина, – терпеливо сказал Форд.

– Тут нет никакой женщины, – сказал немецкий голос.

– Кто там? – спокойно спросил Форд. – Пожалуйста, назовитесь.

Раздался яростный рык, от которого Форд и Милсом так вздрогнули, что чуть не вывихнули Алекс руки.

По шее скользнуло холодное дуновение. Постепенно стужа стекала на ее плечи, окутывала все тело.

– Мама, пожалуйста, помоги мне, – снова раздался голос Фабиана.

Голос звучал так близко, что казалось, можно протянуть руку и прикоснуться к Фабиану. Алекс напряженно обшаривала взглядом темноту.

– Где ты, дорогой?

– Не слушайте этого маленького ублюдка, – неожиданно прорычал странный голос, низкий и гнусавый.

Алекс снова подпрыгнула, дрожа и изо всех сил вглядываясь в темноту.

– Кто вы, скажите, пожалуйста, – услышала она по-прежнему спокойный голос Форда. – Будьте добры, назовите ваше имя или же немедленно, именем Господа, оставьте медиума.

– Мама! – отчаянно прокричал Фабиан.

– Я его отец, – снова прорычал голос в темноте.

У Алекс кружилась голова, ее покачивало. Руки Форда и Милсома по-прежнему сжимали ее ладони.

– Нет, – возразил Форд. – Его отец находится здесь с нами, в этой комнате.

– Мама! – снова прозвучал жалобный голос Фабиана.

– Пожалуйста, прекратите это, – сказала Алекс. – Я прошу вас, хватит.

– Отец духа находится здесь с нами, – настаивал Форд все более строго. – Прошу вас, кто бы вы ни были, оставить нас.

– Меня зовут Джон Босли. Я отец мальчика.

Алекс попыталась освободить руки из хватки Милсома и Форда, но не смогла.

– Боже, прекратите это. – Ее безудержно трясло, она боялась, что ее в любой момент может стошнить. – Морган, пожалуйста, остановите это! – прокричала она.

– Дорогая? – услышала она голос Дэвида, мягкий, взволнованный. – Что с тобой, дорогая?

– Я хочу, чтобы это прекратилось. Пожалуйста, скажи им, чтобы они прекратили это.

– Мама! – снова крикнул Фабиан. – Кэрри!

Она согнулась на стуле, пытаясь освободить руки, чтобы накрыть ими голову.

– Помоги мне! – взмолилась она. – Помоги.

– Пожалуйста, не позволяйте ему, миссис Хайтауэр, – снова раздался голос Кэрри, тихий, умоляющий.

– Не позволять что? – слабым голосом спросила Алекс. – Скажите мне. Что не позволять?

– Четвертого мая, мама, – донесся до нее голос Фабиана, теперь иной – мягкий, доверительный, его обычный голос. – Четвертого мая они собираются выпустить меня.

– Откуда, дорогой? – прошептала она. – Откуда выпустить?

Наступила долгая пауза. Алекс вдруг поняла, что снова воспринимает комнату, поскрипывание стульев, дыхание, шелест одежды. Хватка ослабла, потом Форд отпустил ее руку.

А Фабиан исчез – ощущение этого было такое же отчетливое, как и при его появлении. В комнате теперь не было ничего, кроме темноты и тишины. Она освободила правую руку, которую держал Милсом, осторожно прикоснулась к лицу пальцами – он было мокрым.

– Мистер Форд, – услышала она голос Дэвида, – я думаю, вы должны прекратить это, моя жена испугана.

Ответа не последовало; она огляделась, отыскивая силуэты, но ничего не смогла разглядеть. Сердце ее колотилось так сильно, что болела грудь.

– Дэвид? – прошептала она.

– С тобой все в порядке, дорогая?

– Я… – Она помолчала. – Я в порядке.

Наступила долгая пауза, потом она услышала голос Форда, опять мягкий:

– Духи ушли.

Донесся скрип стула, шаги идущих по ковру ног, потом щелкнул выключатель, и она зажмурилась от яркого света. Когда она снова открыла глаза, Форд стоял у дверей, чуть склонив голову и погрузившись в размышления.

Алекс оглядела комнату: ничего не изменилось, все осталось на прежнем месте. Все еще дрожа, она спрашивала себя: а что она ожидала увидеть? Потом без сил откинулась на спинку стула. Против нее Орм сидел, склонившись через подлокотник под совершенно невероятным углом. Рот его был открыт, подбородок выставлен вперед, он походил на выброшенную на берег рыбу. Широко открытые глаза уставились в потолок. На мгновение ей показалось, что он мертв. Потом он слабо застонал и принял нормальное положение.

Милсом наклонился вперед, сцепив руки и упираясь локтями в колени. Санди полулежала, откинувшись на спинку, и промокала лоб носовым платком.

Алекс нервно посмотрела на Дэвида: тот сидел, засунув руку под пиджак, и подозрительно поглядывал на остальных.

– Что произошло? – Она взглянула на Форда.

Форд посмотрел на нее странным взглядом и ничего не ответил.

– Прошу вас, скажите мне, – проговорила она, дрожа. – Пожалуйста, скажите, что здесь было?

Она снова посмотрела на Орма, потом на Милсома, затем на Санди. У всех был очень странный вид. Портрет Фабиана на стене, холодный медный телескоп у окна… Алекс подумала, какой пустой кажется комната без кровати… какой бледный, тусклый свет проникает сюда и какой обычной стала вдруг спальня. Может, Алекс находилась в трансе? Да, похоже на правду: все это было причудливым сном.

Слегка расслабившись, Алекс окинула взглядом прочих участников круга. Почему никто не смотрит на нее? Она уставилась на Милсома, затем на Санди, на Дэвида. «Пожалуйста, кто-нибудь, посмотрите на меня, – хотелось ей попросить. – Улыбнитесь мне, скажите, что это был дурной сон, что вы все сидели здесь и никто ничего не слышал. Пожалуйста, пожалуйста, скажите мне!»

Страх постепенно уходил, его вытесняла вялость. Что это было? Только голоса? Где эктоплазма?[19] Призраки? Зеленая слизь изо ртов? Левитации?

Дэвид снова что-то делал у себя под пиджаком. «Может быть, я уже не жива, – вдруг подумала она. – И поэтому они не смотрят на меня? – Ее охватила паника. – Они меня не видят? Я умерла, вот что случилось! Я умерла. Пожалуйста, Дэвид, посмотри на меня. Что ты делаешь?»

Неожиданно ее пальцы нащупали что-то на коленях – жесткое и колючее, производившее трескучий звук, наподобие шороха пергамента. Алекс отпрянула к спинке стула. На ощупь эта штука напоминала огромное мертвое насекомое. Алекс попыталась убрать руки, но они были словно привязаны к неведомому предмету, и она ощутила, как трескается кожа на пальцах. Она поводила вокруг безумным взглядом, ее трясло как в лихорадке, она боялась опустить глаза. Что это такое, что, черт побери, это такое?

Она снова посмотрела на Дэвида, надеясь на помощь, но он по-прежнему был занят своим пиджаком. Палец пронзила резкая боль, словно укус. Вскрикнув, Алекс поневоле опустила взгляд.

Поначалу она не поверила своим глазам. Потом испустила крик, заполнивший комнату.

На коленях у нее лежало не насекомое, а маленькая увядшая роза, черная и обуглившаяся.

21

Алекс открыла глаза. Сквозь муть слабо проступала картина с изображением лошади. Откуда-то издали доносился гул голосов. Она огляделась в недоумении, пытаясь понять, что происходит. Ведь она точно была в комнате Фабиана, да? А сейчас внизу, в гостиной. Вокруг прежде были люди, а теперь она видела только двоих – Дэвида и Моргана Форда. Но казалось, они находятся далеко-далеко – как будто в другой комнате или даже в другом доме.

– Я так ни с кем и не попрощалась.

Они не обратили на нее внимания.

– Ваши трюки могут сгодиться для старушонок, – услышала она слова Дэвида.

– Аппорты,[20] мистер Хайтауэр, встречаются нередко.

Который теперь час? Сколько она пролежала здесь, на диване? Что случилось со всеми остальными?

– Вы и в самом деле хотите сказать, что розы могут растворяться в воздухе, путешествовать во времени и пространстве, а потом снова материализоваться?

– В мире духов случается много такого, что невозможно объяснить. Аппорты – это послания от ушедшего тем, кого он любит, их единственный способ предъявить осязаемое доказательство.

– И что может доказать обгоревшая роза?

– Я так ни с кем и не попрощалась, – повторила Алекс, но они опять не обратили на нее внимания.

– Мы очень мало знаем о мире духов, мы все время узнаем что-то новое.

– Экспериментируя на людях в трудных обстоятельствах?

– Я никогда не принимаю в круг никого, кому, по моему мнению, не хватит на это сил.

– Моей жене не хватило. Посмотрите, что случилось с ней.

– Все будет в порядке. Передача энергии – дело очень изнурительное. Понимаете, еще слишком рано, слишком мало времени прошло после его ухода. Обычно такие вещи делают спустя как минимум несколько месяцев.

– Так почему же вы пошли на это сейчас?

– Это было важно.

Последовала долгая пауза.

– Вы что имеете в виду?

– Здесь присутствует вредный дух.

– Нет, – неожиданно громко сказала Алекс. – Не присутствует.

Она увидела, что они повернулись и посмотрели в ее сторону, словно на какой-то далекий маяк.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – нежно спросил Дэвид.

Он наклонился над ней, она увидела заросли его бороды, глаза, по очереди разглядывающие ее – сначала один, потом другой.

– Вызвать доктора?

– Она теперь успокаивается, – сказал Форд. – Через полчаса окончательно придет в себя. Аппорты и в самом деле вызывают сильное эмоциональное потрясение.

– Аппорты, – повторил за ним Дэвид.

Алекс услышала хруст, словно шевелили пергамент. Дэвид крутил в руке какой-то черный предмет.

– Это только роза, побывавшая в костре. Либо вы, либо кто-то из ваших сообщников подбросили розу ей на колени, пока мы все держались за руки в темноте. У того, кто это сделал, нездоровое чувство юмора.

– Дэвид, – сказала Алекс, – пожалуйста, дорогой, не сердись.

– Я не сержусь, дорогая. Я уверен, мистер Форд не вынашивал никаких дурных намерений. Возможно, кого-то такие вещи и утешают, но явно не тебя. Постарайся поспать еще.

– Я хочу закурить. – Алекс села на диване.

Комната перед глазами качнулась, и несколько мгновений Алекс смотрела вниз на стену, потом выпрямилась. В желудке забурлило.

– Не садись пока, дорогая. Подожди несколько минут.

– Не думала я, что все будет так. – Она посмотрела на Форда.

– И никогда не бывает, – улыбнулся он.

– Я так четко видела Фабиана.

– Ты что имеешь в виду? – спросил Дэвид.

– Фабиана.

– Фабиана? – беспомощно повторил он.

– Фабиана, дорогой, ты тоже наверняка слышал его?

Дэвид удивленно посмотрел на Форда, потом снова на нее.

– Слышал его?

– Да. И Кэрри… – Алекс замолчала и покраснела.

– Ничего этого не было, тебе, вероятно, показалось. – Дэвид снова посмотрел на Форда, но тот пренебрежительно отвернулся и снова посмотрел на нее.

– Фабиан говорил со мной, – произнесла Алекс.

– Со мной он не говорил. Единственный, кто здесь говорил, это мистер Форд. И еще те два странных типа – один говорил как больной, а другой так, будто его душат.

Алекс вдруг снова стало страшно. И одиноко.

– Ты хочешь сказать, что ничего не слышал?

– Он и не мог услышать, миссис Хайтауэр, – успокаивающе сказал Форд. – Он не обладает достаточной чувствительностью. – Форд закашлялся, потом обратился к Дэвиду: – Но ваше присутствие было необходимо. Сегодня вечером тут гуляло зло, и вы обеспечивали нам заземление. Без вас мы бы не достигли того, чего достигли.

– Достигли? – недоуменно проговорил Дэвид. – Какого дьявола вы сегодня достигли?

– Я думаю, лучше спросить у вашей жены.

Дэвид повернулся к Алекс.

– Дорогой, – сказала она, чувствуя, что краснеет, – ты не будешь очень возражать, если я поговорю с мистером Фордом наедине?

Дэвид посмотрел на нее, потом на Форда.

– Ты не мог бы приготовить чай?

Дэвид неловко выпрямился, почесал бороду.

– Да… я… – Он огляделся, сунул руку в карман пиджака, потом вытащил. – Я пойду поставлю чайник.

Он вышел из комнаты, сработала защелка. Алекс поднялась. Пол пошатнулся под ногами, ее качнуло, но она сохранила равновесие и прошла к бару.

– Алекс, вам лучше?

Она вытащила сигарету из пачки. Надо же, Форд назвал ее по имени.

– Спасибо. Думаю, да. Слишком многое нужно осмыслить.

Розу Дэвид оставил на приставном столике. Алекс подошла и прикоснулась к ней.

– Это и вправду прислал Фабиан?

– С ней что-то случилось, кто-то обжег ее по пути.

– Дух?

– Да, – тихо ответил он.

– Сын часто дарил мне розы. Возможно, он вез мне розу из Франции, но она сгорела в машине. Это может быть она?

– Не исключено. – Форд кивнул и нахмурился.

– Но вы так не думаете?

– Организуя круги, мы открываем каналы связи с миром духов. Я никогда не знаю, кто проявится. Мы сегодня надеялись, что проявится Фабиан, но часто приходят и другие, иногда совершенно посторонние. А иногда злые духи пытаются воздействовать на круг, чтобы заявить о себе.

– Злые духи?

Форд кивнул.

– Злые духи бывают очень коварны. Они хорошие имитаторы. Могут выдавать себя за других, подражая голосу, манерам, внешности. Пытаются использовать энергию, которую мы генерируем в кругу.

– Для чего?

– У них свои цели. – Форд помолчал. – Конечно, тут есть как положительное, так и отрицательное, миссис Хайтауэр. Все миры – и наш, и мир духов – всегда балансируют между тем и другим.

– И кто-то из них, из злых духов, мог обжечь розу?

– Не исключено. Сегодня вечером произошло много такого, чего я не понимаю.

– Значит, сегодняшний круг не назовешь успешным?

– Не знаю. Мы намеревались спасти Фабиана, освободить его из земного плана. Но помехи были слишком сильны, путаница слишком велика. Я не уверен, что он перешел на другой план. – Форд покачал головой.

– Вы имеете в виду вмешательство девушки?

– И это тоже.

Алекс закурила и снова села на диван.

– Она проявлялась и раньше – в гостиной в вашем доме. Девушка по имени Кэрри, с которой встречался Фабиан.

– Но этот человек, называющий себя отцом Фабиана? – Форд уставился на Алекс. – Джон Босли или как-то так? Я не понимаю, почему проявился он. Впрочем, иногда злокозненные духи делают что-то в таком роде.

Алекс почувствовала, как опять зарделись щеки.

– Вы когда-нибудь сталкивались с духами, которые хотят вернуться? – спросила она.

– В человеческую форму?

Она кивнула.

– Вы имеете в виду бесовщину?

– Не знаю, как это называется. Некто желает вернуться, потому что у него остались незаконченные дела.

Форд посмотрел на часы.

– Многие духи после смерти пребывают в смятении… те, кто все еще привязан к земле. Они нередко не понимают, что мертвы. И только при попытке поговорить с близкими и друзьями обнаруживают, что их никто не видит, никто не слышит, и начинают понимать, что случилось. До этого времени многие пытаются вести себя как прежде: приходят на работу, воображают, будто делают все то, что делали до своего ухода.

– И кому-нибудь из них это удавалось?

– Продолжать работу? Да.

– И как они это делают?

– Используют мозг и тело кого-то из живых. Овладевают ими, вселяются в человека. Мы это называем одержимостью. – Форд улыбнулся. – Имеются задокументированные свидетельства о том, что духи продолжают свое существование, влияя на людей. Известны случаи с врачами, художниками… и композиторами. Моцарт сочинял музыку в четыре года. Весьма вероятно, что он находился под влиянием духа.

– А как насчет злых духов?

– Гитлер. Доказательств нет, но есть свидетельства того, что Гитлер… и некоторые другие правители Третьего рейха были одержимы злыми духами, что и объясняет их поступки.

– Когда я пришла к вам на сеанс, вы сказали мне в конце, что Фабиан хочет вернуться. Вы это имели в виду? Его незавершенное дело?

Неожиданно Форд занервничал. Эта тема была ему неприятна. Вероятно, в данном предмете он плавал.

– Незавершенное дело?

– Да.

– И какое же это, по-вашему, может быть дело? – Форд улыбнулся.

Алекс воззрилась на ковер.

– Мне представляется странным говорить о нем, как если бы… – Она замолчала, потом резко встала, прошла по комнате, стряхнула пепел с сигареты в корзинку для мусора.

– Как если бы он все еще был жив?

Она кивнула.

– Вы очень разумная дама. – Форд загадочно усмехнулся. – Может быть, даже слишком.

– Что вы имеете в виду, черт побери?

Форд покачал головой и опять усмехнулся.

– Я не понимаю.

– Думаю, настанет день, и вы поймете. – После этих слов его лицо помрачнело, а ей снова стало не по себе.

– Полагаю, нам нужно устроить еще один круг в четверг, – сказал он.

– Нет.

– Это важно для вашего сына.

– Этот круг меня слишком напугал.

– В первый раз всегда так. Но проблемы не решены. – Форд взволнованно оглядел комнату. – Вам станет легче, когда все будет сделано.

– Я не могу себе представить, что мне когда-нибудь станет лучше.

– Нет, – возразил он. – Вам не станет лучше, пока этот дух обитает поблизости. Когда мы поможем духу уйти, вы обретете покой и начнется исцеление.

– А вы не думаете, что я, возможно, ворошу прошлое? Не лучше ли оставить все как есть?

– Вы должны подумать о вашем сыне.

Она уставилась на Форда, снова пытаясь разгадать его. Не было ли все случившееся мошенничеством, как утверждал Дэвид? Не загипнотизировали ли ее, не вообразила ли она все это? Нет, голоса звучали слишком четко, слишком реально. И все же крошечное сомнение грызло ее. В конечном счете в интересах Форда было раскручивать это дело и дальше, чтобы давать работу его странным коллегам с их золотыми серьгами и громадными ногами.

– Кроме того, я должна думать и о моем муже.

– Потому что он настроен скептически?

– Есть и другая причина. – Она прошла по комнате, села. – Этот человек, который заявил, что он отец Фабиана…

– Злобный дух?

Алекс отрицательно покачала головой.

– Нет, не обязательно злобный дух. – Она помолчала. – На самом деле Дэвид Фабиану не отец.

Форд уставился на нее вопрошающим взглядом, потом опустил глаза, проверяя свой безукоризненный маникюр. Что-то его беспокоит, отметила Алекс. Правда должна была все прояснить, но, похоже, еще больше запутала медиума.

– Босли… кажется, такое имя прозвучало? – спросил он.

– Я не знаю, как его звали.

Форд недоверчиво взглянул на нее, и она смущенно улыбнулась, чувствуя, что краснеет:

– Я не это имела в виду. Понимаете, мы не могли иметь детей. У моего мужа было недостаточное количество сперматозоидов в сперме.

– У вас был донор?

– Не совсем… типа того. – Она глубоко вздохнула. – Я не хотела искусственного оплодотворения… сперму какого-то чужого человека… я хотела иметь ребенка от Дэвида. Нас познакомили со специалистом, который в то время проводил эксперименты, смешивал сперму мужа со спермой донора, они это называли высокомобильной спермой.

Она печально улыбнулась.

– Предполагалось, что при этом методе ты никогда не узнаешь, кто из двоих в действительности стал отцом ребенка…

– А теперь вы думаете, что…

– К счастью, Дэвид всегда был убежден, что Фабиан – его сын. Но я всегда знала: это не так.

– Откуда вы знали?

Она почувствовала, что краснеет еще сильнее.

– Ничего не получалось. Тот специалист сказал мне, что, по его мнению, сперма Дэвида слишком агрессивна… я толком не понимала, в чем там дело… что-то по части химии. И я попросила его оставить только донорскую сперму, но чтобы Дэвид не знал.

Форд кивнул.

– Гены играют важную роль в мире духов. Калька характера. Мы знаем, что они определяют плотский разум и тело, что они все формируют и контролируют, но, думаю, они не менее важны и в бестелесном мире.

– Вы хотите сказать, что мы уносим наши гены с собой?

– Ту часть, которая определяет наш характер.

– Значит, Фабиан нашел своего биологического отца?

– Не исключено.

Она покачала головой:

– Я не хочу, чтобы Дэвид знал. Он так гордился Фабианом. Не хочу лишать его и этой гордости.

– Понимаю. – Форд кивнул. – Но ваш муж не относится к разряду «восприимчивых», как мы это называем. Он не слышит духов, он ничего не будет знать, если вы ему не скажете.

– Господи боже! – Она спрятала лицо в ладонях. – Я так запуталась, и мне страшно.

– Алекс, – мягко сказал Форд. – Между вашим сыном и его настоящим отцом происходит драматический конфликт. Мы должны попытаться разрешить его, потому что иначе может пострадать ваш сын… и вы.

– Каким образом?

– Здесь присутствуют очень мощные темные силы. Я пытался их усмирить, чтобы не испугать вас, но я никогда в жизни не сталкивался с подобной мощью. Ваш муж считает меня шарлатаном. Вы, я думаю, мне доверяете, хотя вас и гложут сомнения. Чтобы доказать вам мою искренность, я готов отказаться от гонорара, но вы, в свою очередь, должны будете делать в точности то, что я скажу. Вы меня понимаете?

– Нет. – Алекс покачала головой. – Я не хочу продолжать.

– Алекс, – вкрадчиво сказал он, – не в ваших силах включать и выключать мир духов, как свет в комнате. Им нужно позволить проявиться, иначе они проявятся сами.

Алекс снова ощутила лихорадочную дрожь. Под блузу проник жуткий влажный холодный ветер, от которого одежда прилипала к телу, словно мокрая.

– У вас есть возможность установить, что за человек был биологическим отцом вашего сына?

– Я ходила к специалисту на Уимпол-стрит.[21] Он лечил бесплодие. Его фамилия была Саффье. Доктор Саффье. Он использовал донорскую сперму… сказал, что очень тщательно подходит к отбору доноров… в смысле внешности… – Она помолчала. – Цвет волос, глаз и всякое такое.

– И он вам помог.

– Да.

– Думаю, вам нужно встретиться с ним. Попытаться узнать побольше об этом Джоне Босли.

– Даже не знаю, жив ли он.

– Это очень важно.

– Почему?

– Вы поймете.

Дверь открылась, и вошел Дэвид.

– Вам с молоком, мистер Форд?

– Прошу простить. – Форд встал. – Я слишком припозднился. Должен ехать.

– Найти вам метлу или у вас с собой? – улыбнулся Дэвид.

– Я обхожусь без таких вещей. – Форд вежливо улыбнулся в ответ. – Если позволите, просто растаю в воздухе прямо на ваших глазах.

22

«Лендровер» кренился, подпрыгивал и буксовал на склизкой дороге. Запахло свинарником, пара зайцев мелькнула в лучах фар. Посмотрели в сторону машины, потом бросились наутек – через ограду в поля.

Ночь стояла ясная, сияли звезды, был виден лунный серп, темные контуры земли казались бесконечной тенью.

– Спасибо, что взял меня с собой.

– Не говори глупостей.

– Не хотела сегодня оставаться на ночь одна в доме.

– Ничего удивительного. Этот деятель – как его? Форд? – своими трюками напугал тебя до смерти.

Алекс смотрела через лобовое стекло. Капот «лендровера» нырнул, впереди блеснуло озеро – оно словно мерцало внутренним светом. Средневековый пруд. Ее пробрал озноб. Почему она никак не может отделаться от этих слов? Почему они кажутся ей такими зловещими? Ей пришло в голову, что в глубине впрямь обитает какой-то древний карп. Она хотела отвернуться, но озеро притягивало ее взгляд, словно магнитом.

– Он не такой, каким я его представлял, – сказал Дэвид.

– Ты это о чем?

– Понимаешь… он не лишен чувства юмора. Я думал, что у людей такого рода чувство юмора отсутствует начисто, что они всегда дьявольски серьезны. Он больше похож на страхового агента, чем на медиума.

Она улыбнулась:

– Именно так и я подумала, когда его увидела. У него, судя по всему, превосходная репутация.

Дэвид резко остановил машину, дернул ручной тормоз и уставился в боковое окно.

Алекс взволнованно спросила:

– Что случилось?

Он поднял палец, продолжая смотреть в окно. Она прислушалась к стуку двигателя, похожему на биение сердца, огляделась и почувствовала себя уязвимой, испуганной. Хотелось поскорее доехать до дома, а не стоять в темноте рядом с озером и полями.

– Вот стервецы, – буркнул Дэвид.

– Что случилось?

– Овцы проникли на виноградник… тут у меня «шардоне». Не хочу, чтобы они там шлялись.

Она вздохнула с облегчением.

– Нужно будет утром заделать ограду.

– Дэвид, можно мне завтра взять «лендровер»?

– Тащиться на нем до Лондона – удовольствие ниже среднего… Лучше тебе сесть на поезд из Льюиса.

Она кивнула.

– Но ты можешь делать, что тебе нравится; я хочу, чтобы ты отдохнула, расслабилась, набралась сил.

Алекс улыбнулась, положила руку на спинку его сиденья. Хотела обнять Дэвида, прижать к себе. Но нет, в глубине души она знала: то, что она делает с ним, и без того плохо, а снова бередить старые раны она вовсе не хотела. Это было несправедливо по отношению к нему. Или к ней самой, добавила она, поразмыслив.

Сидя за кухонным столом, она смотрела, как Дэвид открывает бутылку собственного вина. Урожайка ворвалась в комнату, повертела головой и убежала.

– Ты и вправду, как он говорил, не ела целых шесть часов до этого представления?

– Только завтракала. – Алекс кивнула. – А ты?

– Я обычно теперь ем два раза в день – завтракаю и обедаю. – Дэвид открыл холодильник. – Хочешь омлет?

– Удивительно, что ты не обзавелся курами. Ты в Лондоне всегда говорил, что хочешь держать кур.

– В Лондоне это было бы экзотикой. А здесь – нет.

Она улыбнулась:

– Как бы то ни было, яйца и вино не очень хорошо сочетаются.

– Даже если выращивать кур на винограднике «шардоне»?

Он положил на сушилку несколько яиц.

– Дэвид, что ты делал во время сеанса… круга?

– Делал? – Он посмотрел на нее и покраснел.

– Мне казалось, тебя что-то очень забавляло.

Дэвид рассмеялся и похлопал себя по груди. Осторожно снял пиджак, и она увидела, что у него к груди прикреплен портативный магнитофон.

– Я все записал. Посмотрим, кто из нас прав.

Он отстегнул лямки, нажал кнопку обратной перемотки и положил магнитофон на стол перед Алекс. Зашелестела пленка.

– Ты думаешь, это было благоразумно?

– Ты что имеешь в виду?

– Это могло отпугнуть духов.

– Никто не говорил, что магнитофоны запрещены.

– Но хотя бы мне ты мог сказать.

– Скажи я, и ты бы мне запретила.

Он наполнил ее бокал, нахмурился, когда вино дало осадок и сделалось прозрачным. Он поднял бокал за ножку, повернул его к свету:

– Цвет хороший.

– Очень чистый.

– Не слишком водянистое, как ты считаешь?

– Нет.

– Чуть-чуть желтоватое, да? – взволнованно сказал он. – Последняя партия была зеленоватой.

– А что ты делаешь? Добавляешь краситель?

Он неодобрительно нахмурился:

– Никогда. Я такими вещами не занимаюсь. Окраску придает виноградная шкурка; все зависит от того, как долго выдерживать сусло.

Алекс понюхала вино. Поначалу ей показалось, что запах терпковатый, чуть маслянистый, и она наморщила нос. Но, вдохнув второй раз, ощутила слабый сладковатый аромат винограда.

– Оно все еще очень молодое, – сказал он, помрачнев.

– Ты должен постараться, чтобы оно не получилось слишком уж утонченным. Большинство людей не очень разбираются в винах – они хотят что-нибудь с приятным вкусом.

– К черту большинство. Пусть они пьют свою «Голубую монахиню» и «Ирондель». Ты не понимаешь, да? Я хочу создать великое вино. Великое английское вино.

Она пригубила, закрыла глаза, шумно прополоскала рот, надеясь, что именно этого он и ждет от нее. Вино было резким, обжигало нёбо, и она поморщилась. Потом проглотила вино, ощутила его движение по пищеводу. Когда оно достигло пустого сжавшегося желудка, ее передернуло.

– Хорошо, – сказала она, открыв глаза. – Хорошо, но резковато.

Раздался щелчок магнитофона. Дэвид наклонился над ним и нажал клавишу «воспроизведение». Послышалась какофония, и он убрал громкость.

– Всякие там молитвы я не стал записывать.

Послышались звуки «Весны» Вивальди – звенящая, красивая печаль, насыщенная верой в лучшее. «…Чувствуете теплую, упругую траву под ногами… – зазвучал голос Форда. – Вы видите белые ворота впереди…»

– Я пропущу эту часть. – Дэвид включил быструю перемотку.

Алекс сидела, в страхе глядя на магнитофон. Раздался странный барабанный бой, потом ужасный скорбный вопль, похожий на крик ведьмы и медленно переходящий в жуткий сдавленный хрип. Она ждала слов, и по спине полз холодок.

Но хрип перешел в тихое потрескивание помех.

Дэвид нахмурился, принялся тыкать в клавиши, усилил и уменьшил звук. Ничего, кроме шума. Он промотал несколько секунд, попробовал еще раз – опять одни помехи. Недоуменно посмотрел на Алекс.

– Что случилось?

– Я думаю, он его заглушил.

– Заглушил?

– Твой друг. Я думаю, он принес устройство для глушения аппаратуры.

– Зачем ему это понадобилось?

– Вот затем и понадобилось.

Дэвид включил быструю перемотку вперед: продолжался белый шум, щелчки, хлопки, шипение. Неожиданно раздались высокие писклявые голоса. Дэвид остановил магнитофон, отмотал чуть назад, потом снова включил воспроизведение.

«С тобой все в порядке, дорогая?» – Это был голос Дэвида.

Он многозначительно посмотрел на Алекс.

«Я… Я в порядке», – прозвучал голос Алекс.

После паузы она услышала голос Форда: «Духи ушли».

Дэвид выключил магнитофон.

– Духи и электричество – они как-то взаимодействуют? – спросила Алекс.

Она дрожала и чувствовала, что ее вопрос смешон.

– Это жульничество, дорогая.

Она покачала головой, не соглашаясь.

– Все сплошное жульничество.

Она опять покачала головой.

– Хотела бы я, чтобы ты оказался прав.

* * *

Не выключая света, Алекс улеглась на двуспальной кровати с комковатым матрасом. Всю ночь – спала она или бодрствовала – в ее голове звучали вопли, крики и голос Фабиана. Стоило ей соскользнуть в сон, как она тут же просыпалась, слыша его близко, совсем рядом. Она обильно потела, прихлебывала воду из стакана, боясь, что не хватит до утра, а выйти из комнаты и налить еще она слишком боялась.

Ночь снаружи была полна звуков. Над водой разносилось уханье совы. Средневековый пруд… Даже во сне Алекс слышала звуки, издаваемые плавающими карпами, – странные гулкие сигналы, шелест ряби, бегущей по воде. Видела одного карпа крупнее всех прочих: он всплыл на поверхность, прорвался сквозь водоросли, на свет божий вынырнуло лицо – жуткое, обожженное человеческое лицо. Алекс дико закричала.

Раздался осторожный стук в дверь:

– Дорогая, с тобой все в порядке?

– Да, все хорошо, спасибо.

Она закрыла глаза и попыталась снова уснуть. Звук шагов Дэвида в коридоре внушал ей чувство безопасности. Он спустился по лестнице, открыл кран на кухне, щелкнула на входе и выходе дверная защелка. Теперь звуки снаружи изменились. Защебетали птицы. Атмосфера дышала миром. Алекс открыла глаза: вокруг было утро.

Дэвид уже работал на своей винодельне. Открыл тяжелую дверь и вошел в громадный галечный сарай. Как он целыми днями выносил этот запах, похожий на вонь перегара от вчерашней вечеринки?

С центральной балки над громадным пластиковым чаном посредине свисал на талях массивный блок. Дэвид стоял на вершине чана, регулировал трос.

– Я готова! – прокричала она ему.

– Иду!

Она смотрела, как он спускается по шаткой лестнице.

– Ты чем занимаешься?

– Новый чан – его привезли только вчера. Хочу немного его сдвинуть. Буду рад, если ты останешься и сегодня, побудешь здесь на выходных.

– Спасибо. Ты не против, если сначала я посмотрю, как буду себя чувствовать?

– Если ты наверняка вернешься, то можешь взять «лендровер» и оставить его на станции.

– А если я не вернусь, ты останешься без транспорта.

Он осмотрел свою винодельню любовным взглядом, словно с трудом заставлял себя оставить ее пусть и на несколько минут.

– Ничего страшного.

– Счастливчик, – вздохнула она. – У тебя есть что-то такое, что ты так страстно любишь.

– У тебя тоже.

Она покачала головой:

– Я почти не бывала в офисе с того дня… Наверное, порой выпадают такие времена, когда определенные вещи теряют важность.

– Ты думаешь, твои клиенты с тобой согласятся?

Она отвернулась и виновато покраснела.

23

Оказавшись в сутолоке Лондона и спустившись в подземку вместе с потоком пригородных жителей, Алекс почувствовала себя куда лучше. В пятницу в Лондоне было хорошо. Люди одевались ярче обычного, многие несли сумки и чемоданы, где лежали резиновые сапоги и теплые пуловеры для загородных выездов.

Она прошла по Уимпол-стрит. Давно она сюда не захаживала, но на улице, казалось, ничего не изменилось.

Она забыла номер дома, в котором находился кабинет Саффье, но помнила его расположение: ведь она посещала его раз десять, прежде чем старания увенчались успехом. Десять раз она приходила сюда, держа Дэвида за руку, стараясь не замечать его сконфуженного лица и чувствуя маленький пластиковый пузырек, помещенный под блузу между грудей, чтобы не остыл.

Она до сих пор помнила, какую кнопку нажимать – вторую сверху. Р. Биард, ОКВК, ОККАиГ.[22] Она просмотрела другие имена. Д. Б. Стюарт, Б. Киркланд, М. Дж. Суорд-Даниэлс. Саффье не оказалось. Отступив на шаг, Алекс проверила еще раз, нажала кнопку против фамилии Биард и стала ждать.

Раздался резкий звонок, и защелка открылась. Она толкнула дверь и вошла. Холл был выкрашен в более яркий цвет, чем она помнила, но в прочем все осталось без изменений. Алекс поднялась по лестнице. Высокая как каланча девица за столом оторвала взгляд от бумаг и уставилась на нее из-под своей аккуратной соломенной челки.

– Не могли бы вы мне помочь? Я ищу доктора Саффье.

Девица приоткрыла губы и произнесла что-то, но совершенно неразборчиво. Голос ее звучал как шум промчавшейся вдалеке гоночной машины. Она откинула со лба челку, но та немедленно вернулась на место.

– Простите? – Алекс подалась вперед, пытаясь настроить слух на речь девицы.

– Сто лет… – (Удалось уловить ей.) – Госпадибоже… – (Это тоже поддалось расшифровке.)

– Вы не знаете, где бы я могла его найти?

Дверь за спиной девицы открылась, появился вежливого вида человек в темном костюме, который был слишком велик для него.

– Люси, вы не забыли про мой кофе?

Девица развернулась и произвела звук десятка гоночных автомобилей на вираже.

Мужчина провел огромной волосатой рукой по затылку и уставился на Алекс большими голубыми глазами.

– Джулиан Саффье, – повторил он мягким, сипловатым голосом и отрицательно покачал головой. – Он оставил это место давным-давно… Я здесь работаю вот уже четырнадцать лет.

– Вы не знаете, он жив?

Голубоглазый вскинул брови.

– Прежде много печатался… давно ничего о нем не слышал. Бесплодие? – Доктор вопросительно посмотрел на нее.

Алекс кивнула.

– Мне кажется, он купил дом где-то в Суррее, открыл там клинику. Возможно, я ошибаюсь.

– Мне очень важно найти его.

Доктор улыбнулся:

– Посмотрю, нет ли его в справочнике.

Он ушел в кабинет, вернулся с тяжелой красной книгой, принялся ее листать.

– Нет, здесь его нет. – Он задумался, потом обратился к секретарше: – Вы не могли бы соединить меня с Дугласом Керром?

– Ага, сейчас. – (Так расшифровала Алекс ответ девицы.)

Изящными движениями, будто играла на пианино, секретарша нажала несколько кнопок. Алекс огляделась. На стене висела картина с изображением яхты под полными парусами – большой шикарной яхты с надписью «Гудини» на борту.

– Вы его старая знакомая?

Алекс покачала головой:

– Я была его пациенткой.

– Вот как. Я думаю, он хороший специалист.

– Вы работаете в той же сфере?

– Ну… не совсем так… я обычный гинеколог.

Алекс кивнула. Несколько гоночных машин ускорились на длинной прямой, и каланча протянула своему боссу телефонную трубку.

– Дуглас? Привет, Боб Биард говорит. Да, отлично. Как ты? Да, Фелисити тоже в порядке. Ты можешь себе представить – на прошлой неделе попал в лунку с первого удара? Да… в Дайке. Слушай, времени нет. Скажи, имя Саффье тебе о чем-нибудь говорит?

Алекс взволнованно смотрела на него.

– Джулиан Саффье? – уточнил он у Алекс.

– Да.

– Да, он самый. – Доктор помолчал. – Да, бесплодие… около восьмидесяти? Вероятно, да, видимо, он. Я просто подумал, может, ты случайно его знал? В одной области работали… да, я так и предполагал. – Он помолчал. – Нет-нет, ничего подобного… просто одному человеку нужен его адрес. – Опять пауза. – Гилдфорд? Да, я так и думал, что где-то в тех местах. Не знаешь, у кого бы спросить его адрес? В справочнике я смотрел. – Он нахмурился. – Господи… неужели? И давно? Понятно, тогда все становится на свои места. Спасибо, свяжемся.

Он повернулся к Алекс, сцепил свои огромные руки и произнес едва ли не виновато:

– К сожалению, он исключен из врачебного реестра.

– Исключен?

Доктор кивнул и смущенно улыбнулся.

«За что, – подумала она, чувствуя себя неловко. – За что?»

– И вы не знаете причины?

– К сожалению, нет. – Он взглянул на часы.

– Извините, заняла столько вашего времени. Спасибо.

Он улыбнулся:

– Попытайтесь найти его в телефонной книге или в справочной. Правда, я даже не знаю, жив ли он.

* * *

Выйдя из такси, Алекс услышала вой пылесоса. Когда Мимса включала пылесос, он превращался у нее в какое-то обезумевшее животное, словно спешившее поймать пыль, прежде чем она спрячется.

Дом выглядел светлым, воздушным, безопасным. Запах полироля, вой пылесоса и кряхтение Мимсы успокоили ее. Все нормально. Возможно, Дэвид прав. Возможно.

– А, мисси Айтау. В туалет совсем плохой. На стена нет обой.

– Я знаю, Мимса, – кивнула Алекс. – Там проблемы с влагой.

– Я для вас починить. Мой муш хорошо делать обой в туалет.

– Спасибо, Мимса, но не надо. – Ее охватывал ужас при воспоминании о том, как муж Мимсы приходил что-то чинить.

Алекс взяла маленькую стопку писем со столика в холле, прошла в гостиную, сняла трубку и набрала справочное.

– Мимса! – крикнула она. – Что ты сделала с розой, которая лежала на приставном столике?

– В бачок положить.

– Ты не могла бы ее достать?

– Как?

– Справочное. Какой вас интересует город?

– Гилдфорд, – сказала она, перебирая конверты.

На одном из них, толстом желтоватом, стоял штемпель Кембриджа. Снова зазвучал голос оператора, и сердце у нее екнуло. Саффье был в списке. Она нацарапала адрес на задней стороне желтоватого конверта; при этом у нее так тряслись руки, что она едва могла прочесть написанное.

– Спасибо, – сказала Алекс слабым голосом и посмотрела на часы: одиннадцать.

Она разорвала пакет; там была сопроводительная записка из университетского казначейства и несколько писем, адресованных Фабиану в Кембридж. Она просмотрела их: накладная от курьерской службы «Американ экспресс», банковская справка о состоянии счета, большой конверт с надписью «Выигрыш в лотерею» и письмо авиапочтой из США с бостонским штемпелем. Фамилия и адрес Фабиана были напечатаны на конверте точечным принтером. Внутри она нашла письмо, тоже напечатанное на принтере, и два листа компьютерных распечаток.

Заголовок был набран большими буквами: «БЮРО ШТАТА НОВАЯ АНГЛИЯ». Внизу мелко шел текст: «Сдача офисов в аренду на понедельной, посуточной и почасовой основе. Секретарские услуги. Условные почтовые адреса. Конфиденциальность гарантируется».

Текст письма был предельно ясен:

Уважаемый клиент.

Мы отправили последнюю открытку и ждем Ваших дальнейших указаний. В приложении отчет о расходах за квартал, заканчивающийся 31 марта, и инвойс на следующий квартал, если Вы и дальше намерены пользоваться нашими услугами.

С уважением,

Мелани Харт, исполнительный директор.

Алекс почувствовала, как кровь отхлынула от лица. Перечитала письмо еще и еще раз. Ее начало трясти, температура в комнате упала, и возникло чувство, будто некая сила хочет вывернуть ее наизнанку. Звездочки в дневнике Фабина – разделенные двумя неделями. Почтовые открытки – разделенные двумя неделями.

Она достала зажигалку, подошла к камину, подожгла письмо, распечатки и конверт, бросила все это на решетку.

– Ваша хотеть камин? Моя развести.

Она повернулась: в дверях стояла Мимса.

– Нет, Мимса, спасибо, не надо.

– Тут холод, ай-ай как холод. – Мимса потерла ладони и нахмурилась. Протянула руки к Алекс. – Смотреть бачки, обе бачки. Нет там.

– Чего нет?

– Роза.

– Розы? – Тут Алекс вспомнила о розе, и снова ее пробрала дрожь. – Как это нет? Ты что имеешь в виду? Ты говоришь, что выкинула ее туда.

Алекс взглянула на конверт – тот весь побурел и вспыхнул у нее на глазах.

Мимса пожала плечами.

Алекс почувствовала, как напряглись ее мышцы. Она видела Мимсу словно в тумане, будто та находилась где-то очень далеко.

– Когда ты положила розу в бачок?

– Не знаю. – Мимса опять пожала плечами. – Час назад?

– Мусор из бачков сегодня вывозили?

– Они сегодня не приехать.

– Я сама посмотрю.

– Зачем вы себя пачкать? – Мимса последовала за ней. – Плохой роза, в помойка.

Алекс вывалила содержимое бачков на асфальт. Мимо ее ног в ливневку покатилась винная бутылка. Она опустилась на колени среди грязи и вони, принялась заглядывать в пустые консервные банки, проверять картонки, ворошить пальцами мусор, гнилые фрукты, пластиковые мешки, пыль.

Мимса смотрела на нее, словно Алекс сошла с ума, потом покорно к ней присоединилась.

– Лучше свежий роза купить.

Алекс уставилась на грязь на асфальте, заглянула в темные пустые бачки.

– Может, кто-то взять, – предположила Мимса.

– Может, – согласилась Алекс и принялась укладывать все назад в бачки. Испуганно оглядела тихую улицу. – Может быть.

24

Алекс резко нажала на педаль газа, «мерседес» рванул на обгон, раздался лязг кик-дауна и агрессивный рев двигателя: она подрезала «сьерру», недовольно прогудевшую. Бюро штата Новая Англия. Обугленная роза. Неужели мир окончательно спятил? Может быть, мы сместились к Луне? Или к Юпитеру. Или они приблизились к нам? Что происходит? Что, черт побери, происходит?

Она перестроилась к съезду на Гилдфорд и вскоре оказалась на узком проселке. Здесь царила полутьма: кроны деревьев загораживали солнце. Дорога сперва петляла по крутому склону холма, потом свернула под каменный мост, и вдруг Алекс очутилась в деревеньке: два-три дома, паб и заправка.

Парнишка на заправке объяснил ей, как проехать, и через полмили она обнаружила въезд с большим белым указателем, почти скрытым кустарником, с надписью «Уитли-Гроув». Она проехала мимо двух высоких каменных колонн, на вершинах которых сидело по черному соколу, отлитому из металла, мимо ограждения от скота и дальше по дорожке в выбоинах между двумя огороженными полями.

За поворотом возник большой викторианский особняк нелепого стиля: стены из красного кирпича и крутая крыша, похожая на ведьмину шляпу.

Перед домом стояло несколько машин, и эти признаки жизни подбодрили Алекс. С волнением ожидания она вышла из «мерседеса», настороженно посмотрела на дом. Он был строгий, лишенный отделки и скорее напоминал не жилье, а учреждение. Она отчетливо ощущала: кто-то в доме наблюдает за ней. Но за темными окнами в свинцовых переплетах никакого движения не замечалось.

Перед входной дверью стоял лимузин «даймлер», за рулем шофер без фуражки читал газету. Алекс прошла мимо лимузина, поднялась по ступеням к внушительному входу, подумала: чья же это машина? Какого-то арабского клиента? Нервно взглянула на маленькую медную табличку рядом с громадной дубовой дверью: «Клиника „Уитли-Гроув“». Неужели он еще практикует, несмотря на… Сможет ли она увидеть его сегодня, сейчас, сразу же… или же какая-нибудь накрахмаленная секретарша заставит ее три месяца ждать приема? Господи боже, в Лондоне у него служила настоящая горгона.

Алекс попыталась вспомнить самого Саффье, но его лицо расплывалось в ее памяти. Она помнила, как надеялась на него, когда надежды не оставалось, когда все доктора сказали, что она может забыть о ребенке, детей у них никогда не будет, надо брать приемного. Образ Саффье стал понемногу проясняться: голос, едва заметный акцент, вечный загар, жесткое красивое лицо жителя Центральной Европы. Сердцеед с искоркой в глазах, аккуратными, коротко подстриженными волосами, которые он красил, чтобы седина не портила эффект от подтяжки лица. Модные костюмы и галстуки, слишком кричащие при неизменно белых туфлях. Подержанную машину она бы у него не купила, но на Уимпол-стрит он был ее богом.

Когда родился Фабиан, Алекс и Дэвид послали ему подарок – ящик шампанского. Помнит ли ее Саффье? И пойдет ли ей на пользу то, что он ее вспомнит двадцать один год спустя? Позволит ли он ей заглянуть в записи? Сохранились ли они у него?

Алекс протянула руку, чтобы нажать кнопку, но в этот момент дверь открылась. Она подняла глаза и с удивлением встретилась взглядом с Отто.

Она отступила в смятении. Моргая, вгляделась в него. Те же черные волосы, порезы, рубцы, неровности, крючковатый нос, насмешливые глаза…

– Здравствуйте, миссис Хайтауэр. Хотите войти?

«Я схожу с ума, – подумала она. – Я схожу с ума. Видимо, я по ошибке приехала в Кембридж, подошла к комнате Отто…» Алекс оглянулась через плечо. Подъездная дорожка оставалась на том же месте, шофер в машине переворачивал страницы газеты. Неужели я в центре Кембриджа? Есть ли в центре Кембриджа поля?

Она последовала за Отто в громадный темный холл, с удивлением оглядела резную дубовую лестницу с жуткими горгульями на стойках перил. Нет, это не его комната, его комната точно не такая. Внизу у лестницы на страже стояли рыцарские доспехи, и она отвернулась от узких щелочек на забрале шлема. Вздрогнула: почему-то рыцарские доспехи всегда пугали ее.

– На службу вы опоздали, – сказал Отто.

Из комнаты поблизости доносился гул голосов. Несло запахом шерри, сигарного дыма. Что там – ресторанный зал? Она попала в кембриджский ресторанный зал?

– На службу? – тупо переспросила она. – Вы были в церкви?

В темно-сером костюме и черном вязаном галстуке Отто выглядел до странности элегантно. «Что за глаза у него! Господи боже, прекрати ты улыбаться, прекрати так смотреть!»

Перед ней появилась женщина – маленькая, в черно-белом одеянии, в руках она что-то держала.

– Сухое или полусладкое, мадам?

– Сухое, пожалуйста. Спасибо.

Алекс взяла бокал, ощутила его вес, потом он неожиданно исчез из ее руки. Откуда-то издалека донесся звон стекла.

– Не беспокойтесь, мадам, я принесу полотенце, пожалуйста, возьмите другой.

Она взяла бокал, сжала его двумя руками, прижала к телу, словно младенца.

Отто улыбнулся своей всеведущей улыбкой:

– Конечно, я знал, что вы приедете сюда.

Загадки. Загадки были повсюду; весь мир превратился в загадку. Алекс пригубила шерри, сухое, острое, оно согрело ей желудок. Она отпила еще и обнаружила, что бокал пуст.

– Не понимаю.

«Прекрати улыбаться, бога ради, прекрати улыбаться. Думай, будь разумной, успокойся».

– Я… я полагала, это дом доктора Саффье.

– Так и было.

Этот ответ ударил в нее, как брошенный изо всей силы мяч.

– Я… – Она посмотрела в свой пустой бокал и нервно улыбнулась. – Я немного удивлена… не ожидала встретить вас здесь.

Два глаза смотрели на нее со всепонимающим выражением, улыбались, насмешничали.

Ей никак не удавалось подыскать подходящие слова, сложить их во что-нибудь связное.

– Вы не знаете, где… где… – Она посмотрела на его черный галстук. Черный галстук, темный костюм. Черный галстук. – Куда переехал доктор Саффье?

Глаза улыбнулись, они смеялись над ней. К глазам безмолвно присоединился и его рот.

– Да, конечно, безусловно.

– Я… мм… и не подозревала, что вы его знаете.

– Я много чего знаю, миссис Хайтауэр.

– Еще шерри, мадам?

Она взяла еще бокал с подноса, крепко ухватила его, поставила на поднос пустой.

– Хотите познакомиться с кем-нибудь из них?

– Из них – из кого?

– Из родственников доктора Саффье. И друзей.

– Мм… – Она недоуменно пожала плечами. – Думаю, да, пожалуй.

А Отто уже развернулся и шел по коридору к комнате, наполненной людьми.

Вслед за ним Алекс вошла в громадный, отделанный деревянными панелями зал с большими, писанными маслом картинами на стенах. Портреты предков, сцены охоты, обнаженные херувимы – и все это больше натуральной величины. Алекс замешкалась у дверей, видя в дымном тумане мужчин в строгих официальных костюмах, женщин в темных платьях, в шляпках с вуалями, официантку, держащую поднос с бокалами и скользящую между собравшимися, как абориген в зарослях джунглей.

– Это брат доктора Саффье, – сказал Отто, подводя ее к группе из трех человек.

Хрупкий пожилой мужчина с седыми волосами и худым лицом, напоминающим обтянутый кожей череп, протянул ей руку со старческими пятнами. Его пожатие оказалось гораздо крепче, чем она ожидала.

– Здравствуйте, – произнес он чрезвычайно любезным тоном, с едва заметным центральноевропейским акцентом.

– Алекс Хайтауэр, – представилась она, думая, насколько же этот старик не похож на брата и насколько сходны их голоса.

Он задумчиво кивнул с печальным выражением:

– Вы были другом моего брата?

Была? Что это значит – была? Алекс заметила на нем черный галстук. И на мужчине рядом с ним тоже.

– Мм… нет, я была его пациенткой… довольно давно… он очень мне помог.

– Он многим помог. – Мужчина покачал головой. – И вот что они сделали с ним.

Алекс взглянула на пожилую пару рядом, с кем старик разговаривал перед появлением ее и Отто. Оба улыбнулись и кивнули ей.

– Моя сестра, – сказал брат Саффье, – и мой зять – мистер и миссис Темплман.

– Здравствуйте, – произнесла Алекс.

Оба еще раз улыбнулись, не говоря больше ни слова. Она сообразила, что попала на поминки. После похорон. Чьих? Ее начала охватывать паника. Пожалуйста, пусть это будет не Саффье.

– Все было подстроено, – возмущенно сказала женщина с гортанным акцентом, гораздо более сильным, чем у брата. – Власти хотели его прикончить – и вот как они это сделали.

– Абсолютно верно, – подтвердил тот и снова посмотрел на Алекс. – Он так после этого и не пришел в себя – вот в чем причина. Я видел его на прошлой неделе… за день до смерти. Он был уничтожен, просто уничтожен. Блестящий человек, блестящий. Он помог многим, очень многим. Столько писем пришло, столько писем.

Все трое теперь молчали, стояли, печально кивая, словно марионетки. Алекс внезапно почувствовала себя в ловушке, загнанной в угол. Захотелось убраться отсюда, выйти из дома, глотнуть воздуха.

– Он, конечно, продолжал работать, – сказал брат Саффье. – Ему больше не позволялось называться доктором… но его клинику они закрыть не смогли. Вы знаете, что он сделал? Он приобрел докторскую степень почтовым заказом из Америки. Почтовым заказом! И снова мог называться доктором, они не могли ему помешать!

Он хохотнул, посмотрел на сестру, на зятя, который стоял, улыбаясь, и снова начал кивать.

«Почтовым заказом, – подумала Алекс. – Бюро в штате Новая Англия». Наступило гнетущее молчание. Алекс смущенно поглядывала на них, чувствуя свою неуместность.

– Вы меня извините, я на минуточку, – сказала она и пошла из комнаты в холл.

По щекам текли слезы. Она остановилась, аккуратно промокнула глаза.

– Уже уходите? – раздался голос Отто.

Она повернулась:

– Мне нужно возвращаться в Лондон.

Он снова улыбнулся, как всегда, своей всезнающей улыбкой.

– Не закончив дела?

Она покраснела. Что известно Отто? Много ли он знает? Какого черта он здесь ошивается?

– Вы родственник доктора Саффье?

Он покачал головой:

– Только его ученик.

– Ученик?

Она чувствовала, как его глаза обшаривают, сверлят ее.

– Я написал курсовую о нем – о его работе.

– Я… я думала, вы изучаете химию?

– Да. Его область знания – как раз химия. Химия и биология. – Он улыбнулся, насмешливо глядя на нее. – Биология и химия – близкие науки, миссис Хайтауэр… я думаю, вы понимаете это, как никто другой.

Она почувствовала, что краснеет еще сильнее. «Что тебе известно? – хотела спросить она, ощущая, как ее смущение переходит в ярость. – Что тебе известно, сукин ты сын?»

Он рассеянно оглядел холл, рыцарские доспехи у лестницы. Потом резко повернулся и впился в нее взглядом:

– Я знаю, почему вы здесь.

Его слова, как и его движение, испугали ее. Она попыталась взять себя в руки, смотреть на него, не выдавая своих чувств.

– Знаете? – язвительно спросила она. – Вы и в самом деле думаете, что знаете?

– Да. – Он улыбнулся. – Я могу вам помочь. Я знаю, где хранится архив.

Он отвернулся и пошел по холлу в сторону коридора.

Ярость схлынула, уступая место чувству беспомощности. Нетвердыми шагами Алекс двинулась за Отто.

* * *

Ящик беззвучно выскользнул из шкафа и остановился с металлическим лязгом.

– Скажите мне, Отто, почему доктора Саффье исключили из врачебного реестра?

– Приставал к мальчикам в общественном туалете, – ответил Отто, разглядывая папки в ящике.

Она содрогнулась, когда смысл сказанного дошел до нее, потом посмотрела на его лицо – не шутит ли он, не своеобразное ли это проявление чувства юмора. Но ничего такого не увидела – только констатацию факта.

«Уж не приставал ли он и к тебе, щенок?»

– Нет, – сказал Отто, повернувшись к ней.

– Что – «нет»? – спросила она, чувствуя одновременно жар и озноб.

– Нет, ко мне он не приставал.

У Алекс пылала голова, ее прошиб пот. Как он узнал? Прочел по ее лицу? Или он читает мысли?

Сырой подвал освещала одна голая лампочка. При любом жесте по стенам пускались в пляс тревожные тени. Старые зеленые архивные шкафы стояли в ряд посреди помещения, словно часовые. Что в них? Какие тайны, место которым в Сомерсет-хаусе,[23] хранятся здесь? Что из них Саффье не унес с собой в могилу? Этот странный человек, который приставал к мальчикам. Общественные туалеты? Но ведь он был человеком со вкусом. Уж наверняка мог хотя бы…

Она испуганно посмотрела на лестницу, по которой они спустились сюда, на дверь наверху, которую Отто запер изнутри.

Отто пробежал пальцами по папкам, которые издавали громкие щелчки, потом замер. Вытащил тоненькую зеленую папку, поднес к свету, разглядывал ее несколько секунд, потом подошел к металлическому столу прямо под лампой. Положил папку на стол, кивнул Алекс, отошел в сторону.

Затаив дыхание, она приблизилась к столу, посмотрела на имя, напечатанное на ярлычке: Хайтауэр. Миссис А. С волнением открыла клапан. Внутри лежали листы разлинованной бумаги и несколько каталожных карточек, соединенных скрепкой.

От вида графиков, от вызванных ими воспоминаний ее щеки заливала краска. Графики температуры с наиболее вероятными днями зачатия в каждом месяце, обведенными черными кружками. Господи боже, через что они прошли. Она посмотрела на верхнюю карточку. Ее дата рождения. Дата рождения Дэвида. Количество сперматозоидов в его эякуляте. Потом перечень дат с надписями у каждой, сделанными мелким, но разборчивым почерком; чернила выцвели от времени. Накатила грусть. Ничего. Здесь не было ничего для нее полезного.

И тут она увидела.

Она прочла надпись, ощущая ломоту во всем теле. Потом перечитала еще раз; мелкий наклонный почерк под датой на последней карточке: «Дж. Т. Босли».

В памяти всплыл отзвук резкого гнусавого голоса: «Меня зовут Джон Босли. Я отец мальчика».

Рука, держащая карточку, отчаянно дрожала. Оглядевшись, Алекс увидела какие-то странные формы, двигающиеся в темноте между шкафами, вдоль стен, которые, казалось, уходили в темную бесконечность.

Лицо Отто. Его улыбка. Отто подошел к другому шкафу, открыл, вытащил еще один ящик, извлек оттуда папку, принес и положил перед ней, словно драгоценный бриллиант. Опять отступил от стола и сцепил руки за спиной.

На ярлычке было написано одно слово: «Доноры».

Внутри лежала увесистая пачка компьютерных распечаток. Имена в алфавитном порядке, многие и многие страницы. На четвертой странице она нашла то, что искала: «Босли. Джон Теренс. Больница Гая, Лондон. Дата рождения: 27.4.46». Значит, ему тогда был двадцать один год. За этим следовали несколько строчек с подробностями: цвет и густота волос, размер лба, цвет глаз, точная длина и форма носа, рта, подбородка, зубов, шеи, сложение. Ее колотило. Все совпадало с данными Фабиана.

В конце была приписка: «Вознаграждение: разовое. Благотворитель: Хайтауэр, миссис А.».

Она посмотрела на Отто.

– Ну, вы увидели достаточно? – спросил он.

– А есть еще? – слабым, дрожащим голосом спросила она, глядя в его насмешливые глаза.

Он еще раз улыбнулся своей ужасающей улыбкой всезнайки:

– Не здесь.

– А где?

– Это зависит от того, что вы хотите узнать.

– Отто, не играйте со мной в эти игры.

– Я не играю.

– Кто такой Джон Босли? Что он собой представлял? Как он умер?

– Он доктор. Но не думаю, что он умер.

Алекс вздрогнула, будто вновь услышала тот рык, что прозвучал во время сеанса. Слова Босли: «Не слушайте этого маленького ублюдка…»

– Он мертв, это точно.

Отто презрительно посмотрел на нее и отрицательно покачал головой:

– Он жив.

– Откуда вы знаете? – спросила она, чувствуя, как загорается в ней злость.

– Я вам уже говорил: я много чего знаю.

– Но тут вы ошибаетесь.

Он улыбнулся:

– Хотите, дам его адрес?

Она неуверенно посмотрела на него. В его голосе слышалось нечто такое, что заставило ее спросить:

– И какой же это адрес?

– Запомнить легко. Дуврское отделение, Кент-хаус, Бродмур.

– Он работает там врачом?

– Нет-нет, миссис Хайтауэр. – Отто улыбнулся. – Он там содержится.

Смысл слов медленно доходил до нее. Содержится. Хотелось бежать отсюда, оказаться в другом месте, где угодно, только одной. Бежать от этих глаз, от улыбки, от сквозящего в ней удовольствия. Содержится. Общественные уборные. Что было на уме у Саффье? Сколько вреда он принес ей, другим? Господи боже, в какие он игры играл, черт бы его побрал? Оплодотворил ее спермой сумасшедшего преступника.

– Что… почему… за что он там, Отто?

Отто пожал плечами:

– Убийство. Не помню, сколько на нем висит.

– Кого… как?.. – Ей захотелось сесть, отчаянно захотелось сесть. Она оперлась о стол, перенесла на него часть своего веса, попыталась мыслить ясно. – Кого он убивал?

Отто пожал плечами и улыбнулся:

– Женщин.

– И Фабиан знал? – Она уставилась в пол.

– Да.

– Вы ему сказали?

– Человек имеет право знать, кто его родители.

Гнев закипел в ней, но она прикусила губу, сдержалась.

– Я показал ему эту папку.

Алекс смерила Отто ненавидящим взглядом:

– По-вашему, это был умный поступок?

– Ваш сын желал добра своему отцу, миссис Хайтауэр. Сильнее, чем вы можете себе представить.

Что он хотел этим сказать? Нож. Он словно вонзил в нее нож и теперь проворачивал его внутри.

– Он был очень добрым мальчиком, – беспомощно сказала Алекс.

Отто посмотрел на дверь и еще раз улыбнулся:

– Вернемся к остальным гостям?

25

Дорога поднималась по склону холма, по грязноватой Хай-стрит, через деревню, мимо аляповатой смеси викторианских домов красного кирпича и современных новостроек. «Кучу денег стоят, – подумала Алекс. – Что чувствуют эти люди, живя здесь, в такой близости от психопатов?»

Знак ничем не отличался от других дорожных знаков, маленький, ненавязчивый: «Бродмур. 1/2 мили».

Она свернула на более крутой склон, и ее сердце забилось чаще. Она чувствовала, что обстановка здесь какая-то не такая – слишком тихо, слишком по-обывательски. Может, не туда свернула? Какой-то старик пропалывал газон перед своим домом. Алекс остановила машину. Помедлила несколько секунд в смущении, почему-то стыдясь задать вопрос, выдать незнакомому человеку цель своего пути.

– Эта дорога в Бродмур?

– Езжайте прямо, там увидите знак.

Она почувствовала, что краснеет под его взглядом. Что он решил – зачем ей туда надо? Может быть, ехать туда было не вполне правильно? Иметь какое-либо отношение к этому месту было неловко.

Знак появился из-за высокой живой изгороди. «Бродмурская больница. Частная территория». Серое с черным и красные буквы. Она свернула на дорогу с аккуратно подстриженными газонами. «Частная дорога находится под наблюдением».

На вершине холма она сделала поворот и охнула. Господи боже. Массивная стена красного кирпича с контрфорсами, а за ней из такого же кирпича громадное викторианское здание с зарешеченными окнами и крутой шиферной крышей. Алекс ехала и ехала, а стене не было конца. Громадная вышка с перилами, флюгер и массивная радиоантенна на вершине. Стена. Ее передернуло. Где-то здесь находился Босли. Отец ее ребенка.

Перед ней появился лабиринт дорог, указателей, треугольников аккуратно скошенной травы. «Клуб для персонала», «Подъезд к главным воротам для вывоза», «Только доставки и срочные случаи», «Крикетное поле». Знаки. Повсюду. На всем бирки. На Джоне Босли тоже есть бирка? «Верхняя бродмурская дорога», «Жилые дома», «Холм капеллана», «Водитель, сбавь скорость», «Скорость на съездах контролируется». Алекс в недоумении крутила головой в поисках той дороги, которую ей назвали. Наконец увидела прямо перед собой указатель «Кентиджерн-роуд».

Она поехала по ней. Дорога уходила в сторону от стены, мимо пологого склона с двумя елями и маленькой статуей крылатого ангела. «Спасение», – подумала Алекс, недоуменно глядя на статую. Потом она увидела дом с табличкой «Редвудс». Довольно большой современный дом красного кирпича чуть поодаль от дороги за треугольным газоном с парковкой перед ним.

Дверь открылась, прежде чем она вышла из машины, и перед ней появился капеллан – крепкого сложения мужчина средних лет с седеющими волосами и добродушным лицом. Он был в традиционной черной одежде с белым воротником, похожим на собачий ошейник. Она отметила, что на ногах у него сандалии. Его очки на солнечном свету темнели, а потому глаз она не увидела.

– Миссис Хайтауэр?

Она кивнула, и он пожал ей руку. Рукопожатие у него было теплое, твердое, располагающее.

– Легко нас нашли?

– Да, спасибо.

Он посмотрел на часы.

– Боюсь, у нас мало времени… К сожалению, у одного из наших пациентов в семье случилось несчастье, и я должен…

– Конечно. Я вам признательна, что вы согласились принять меня сразу же.

Хозяин провел ее в большую приемную с розовым ковром и показал на диван. Сам сел в кресло и положил ноги на розовый пуфик. Алекс оглядела комнату. Все здесь было в мягких розовых и коричневых тонах, ненавязчивых, как и мебель, и не очень удачно сочетающихся. Комната показалась Алекс странно голой, здесь не хватало каких-то мелочей, утвари, словно помещение недавно ограбили. На каминной полке стояло единственное украшение – статуэтка коулпортского фарфора, изображающая молодую влюбленную пару. На стене – фотография подростка в рамочке и телевизор. А больше почти ничего, что отвлекало бы внимание от человека в кресле против нее.

– Спасибо, что согласились принять меня, – повторила Алекс, сцепив руки.

– Да не за что. – Он дружелюбно улыбнулся, помолчал, потом спросил: – Вас интересует Джон Босли?

Она кивнула.

– Хорошо его знаю.

– Он и вправду жив, да? – спросила она.

По его лицу пробежала какая-то странная тень.

– Вчера был жив. И очень даже.

– Я просто не была уверена.

– Нет-нет, он вполне себе жив. – Капеллан встал. – Извините, забыл… одну минуточку.

Он вышел, и она снова оглядела комнату: телевизор, видео, потом опять фарфоровые фигурки на каминной полке. Два изящных молодых существа из другого века, влюбленные, беззаботные. Беззаботные. Есть ли такое место на земле, где живет беззаботность?

– Принес вот это, чтобы убедиться. – Хозяин вернулся в комнату и протянул ей маленькую черно-белую фотографию.

Алекс уставилась на нее. Карточка так дрожала в ее руке, что изображение чуть ли не расплывалось перед глазами. Она увидела двойной снимок – анфас и в профиль, с цепочкой цифр внизу. Бледное худое лицо, копна светлых волос. И глаза. Глаза.

– Боже мой, – одними губами проговорила она. – Фабиан. Сходство невероятное.

Фотография выпала из ее руки на колени. Алекс попыталась взять ее, но не удержала в дрожащих пальцах и выронила на пол. Она наклонилась, чувствуя неожиданный приступ тошноты, настолько сильный, что пришлось прижать руку ко рту.

Алекс сделала глубокий вдох, и приступ прошел. Посмотрела на капеллана. Облаченный в черное, он сидел в кресле, и на его губах играла улыбка.

– Очень трудно, – мягко сказал он. – Очень трудно.

– Сходство невероятное!

Он кивнул; что-то в выражении его лица показалось ей странным.

– Вы не видели его прежде?

Она отрицательно покачала головой.

– Простите меня… я не понимаю. Вы говорите, что он отец вашего… мм… сына?

Она кивнула.

– И вы никогда его не видели?

Она почувствовала, что краснеет.

– Мой муж… он бесплоден. Я была оплодотворена спермой донора… донором оказался Джон Босли. Это все делал специалист в Лондоне.

Он кивнул, нахмурился.

– Значит, вы, строго говоря, не родственники? – Капеллан помолчал. – Но с другой стороны, вроде и родственники. Интересный случай. – Он улыбнулся, лицо его посветлело.

– Могу ли я увидеть его?

– Я должен получить разрешение директора.

– Я бы хотела его увидеть.

Он улыбнулся:

– Не знаю. – Покачал головой. – Может так получиться, что мы откроем ящик Пандоры, – это не пойдет на пользу лечебному процессу. Я могу изложить вашу просьбу, но не уверен, что разрешение будет получено. Понимаете, он идет на поправку, но лечение шизофрении – процесс очень медленный и трудный, а у него уже случился серьезный рецидив.

– А могу я узнать, почему он здесь?

Он снова встал.

– Я принес его историю болезни… думаю, это против правил… но при данных обстоятельствах… мы наверняка можем сделать исключение.

* * *

Она сунула стопку жестких, отпечатанных на машинке листов в желтый конверт, обвязала его лентой.

– Постойте… фотографию тоже нужно туда вложить.

– Фотографию, – механически повторила она.

Кровь отхлынула от ее лица, и она сидела теперь без сил. Снова развязала ленточку, радуясь хоть какому-то занятию.

– Фотографию, – еще раз пробормотала она.

– Миссис Хайтауэр, – мягко заметил священник, – в Библии нигде не сказано, что ценить следует только хорошего человека.

Она тупо уставилась на него, видя лишь жесткую бумагу и черный больничный шрифт, потом кивнула, пытаясь сдержать слезы.

– Если человек безумен… – она с трудом подбирала слова, чувствуя, как слеза ползет по щеке, – если человек безумен, то можно ли простить его вину?

– Господь определил десять заповедей. Мы не можем их нарушать, не неся за это ответственности. Есть грех и есть ответственность, даже если человек душевно болен. Психиатры не могут дать человеку новую жизнь. И я тоже не могу. – Капеллан опять улыбнулся, закинул ногу на ногу. – Человек, который совершил преступление в состоянии помешательства, может стать лучше, только если осознает свой поступок и сможет сказать: «Я был болен тогда, но теперь чувствую потребность в прощении».

– И Джон Босли сказал эти слова?

Капеллан отрицательно покачал головой:

– К сожалению, у него в голове сумбур. Страшный сумбур.

– Это кажется очень жестоким.

– Жестоким?

– Жестоко, что Бог допускает такое состояние у людей.

– Мы в Англиканской церкви придерживаемся мнения, что зло не войдет в человека, который не приемлет его. Зло должно быть приглашено… Сатана должен быть приглашен этим человеком в свою жизнь. Сатана не приходит по собственному желанию.

Она в ужасе посмотрела на него:

– Вы хотите сказать, что Джон Босли, несмотря на свое безумие, порочен по сути своей?

Капеллан медленно с печальным, озадаченным выражением поднял руки:

– Возможно, безумие не причина… Мы не должны исключать вероятность того, что душевные проблемы человека, который совершил ужасное преступление, это симптом его порочности.

Алекс повела плечами. Наступила долгая пауза, и она почувствовала, что собеседник смотрит на часы.

– Шизофрения передается… по наследству?

– Тому есть немало свидетельств. Психиатрическое сообщество может предоставить вам такую информацию… они сделали несколько очень любопытных открытий.

– Значит, мой сын…

– Вы не должны исключать такую вероятность. – Он снова посмотрел на часы. – Если бы вы вернулись сюда через некоторое время, мы могли бы еще поговорить.

– Спасибо. Я бы хотела продолжить разговор.

Он встал, поправил на себе рубашку.

– Вы сказали, что в ходе лечения у Босли случился рецидив… в чем он заключался?

Священник покраснел, смущенно сложил руки:

– Глупый случай. Очень глупый.

– И что случилось?

Он снова посмотрел на часы.

– Ничего. Ровным счетом ничего. – Он помолчал. – Пожалуй, вам следует знать. В следующий раз… я расскажу вам в следующий раз… мне нужно подумать об этом.

Она смотрела на него. Что это было? Что же это было, черт побери?

– Вы найдете обратную дорогу? К шоссе? Повернете направо.

– Спасибо, отец… мм… преподобный…

– Звоните. – Он улыбнулся. – Следующие несколько недель я буду очень занят… Может быть, в июне?

– Спасибо. Вы были очень добры.

Но мысли его были уже где-то в другом месте, очень-очень далеко.

26

– Он не отдал мне фотографию.

Филип Мейн, развалившись в кресле, водрузил ноги на стол. Положил одну ногу на другую, потом снял, опустил ноги на стопку бумаг, приподнялся на локтях и переменил позу. Задумчиво уставился на телефон.

– Просто что-то немыслимое. Этот тип Босли. Он вот так взял и оставил ее?

– Судя по всему.

– Заковал ее в цепи в подвале?

Бледная Алекс кивнула.

– И оставил там?

– Да.

– И никому ничего не сказал?

Она не ответила.

– У него был зуб… на женщин?

Алекс покрутила сигарету в пальцах.

– Она его бросила.

– Немыслимо. Совершенно немыслимо. Доктор… предполагается, что разумный человек… таких вещей ждешь от… – Он всплеснул руками. – Люди совершают немыслимые вещи.

– Почему, Филип?

В комнате неожиданно потемнело, и она услышала шум дождя. Подумала о холодном подвале, о закованной в цепи женщине, о том, как она сидела там, плакала, дрожала и слышала, как капает вода. Ее передернуло.

Мейн просунул сигарету сквозь заросли усов и оставил ее во рту, незажженную.

– Что натолкнуло тебя на эту мысль?

– Какую мысль?

– Встретиться с капелланом.

– Не знаю. – Она пожала плечами. – Позвонила в Бродмур узнать, можно ли увидеть Босли. – Она вдруг слабо улыбнулась. – Судя по их ответу, можно было подумать, что у них там отель.

– И они не позволили тебе увидеть его?

– Сказали, нужно написать в попечительский совет. Я спросила, не могу ли поговорить с кем-нибудь из них. – Она снова пожала плечами. – И меня соединили с капелланом.

Алекс окинула взглядом кабинет с его вечным кавардаком, посмотрела на Блэка, спящего на диване. На рабочий стол Мейна, на шкафы с папками, армейский рундук, стопки бумаг, завалившие почти весь пол. Под бумагами была похоронена электрическая пишущая машинка, а вместе с ней принтер, монитор и клавиатура компьютера. Бумаги, словно снег, лежали повсюду.

– Мне это напоминает твою машину, – сказала она.

– Мою машину?

– Твой кабинет. Как ты здесь работаешь?

– Как-то получается.

Она улыбнулась:

– Я, кажется, никогда раньше не бывала в кабинетах у моих авторов. Вот уж прозрение.

Он огляделся, кивнул.

– Ты в последнее время редко бываешь у себя в офисе?

– Ты за мной следишь?

– Упаси боже. Я думаю, это хорошо, что ты с Дэвидом.

– Он пытается не дать мне сойти с ума.

Мейн принялся возиться со спичками.

– Ты… – В его голосе слышалось смущение. – Вы не собираетесь воссоединиться?

Она отрицательно покачала головой.

Он чиркнул спичкой, закурил, вопросительно посмотрел на нее. Она покраснела.

– Он очень добр со мной, он сильный человек. Я думаю, он мне сейчас нужен, пусть даже мне это не слишком нравится. Я постараюсь не причинить ему боль еще раз. – Она помолчала. – Он заслуживает кого-нибудь получше меня.

– Бога ради, не недооценивай себя, девочка.

Слезы наворачивались у нее на глаза. Она зажмурилась на мгновение и кивнула.

– Филип, мне так страшно.

– А что думает Дэвид?

Она посмотрела в окно на грязную заднюю стену соседнего дома.

– Он хочет, чтобы я обратилась к психиатру.

– Нет. – Мейн отрицательно покачал головой. – Бога ради, нет.

– А что, по-твоему, мне следует делать? Ты ведь соткан из противоречий, правда? Мне необходима помощь. Я сама не справлюсь. В прошлый раз ты сказал, что духи иногда пытаются вернуться, потому что у них осталось незавершенное дело.

– Это только теория. Всего лишь теория.

– Для тебя все только теория.

Он огляделся с обиженным и беспомощным видом.

– Извини, – сказала она. – Я не хотела злиться. Но ты меня всегда пичкаешь одними теориями. Все меня пичкают теориями, черт бы их побрал. Вчера вечером я три часа выслушивала теории Дэвида – он говорил о моем эмоциональном потрясении, о том, что мне необходима психиатрическая помощь. Кроме этого, меня несколько дней назад одарил теорией один священник: он говорил, что мне требуется пасторская помощь. Ко всему прочему, у меня есть теория Моргана Форда о темных силах и о зле. А еще твоя теория о генах – как это называется? О том, что мы пленники наших генов? – Она подалась вперед на жестком стуле. – Капеллан тоже говорил о генах, о том, что шизофрения может передаваться по наследству. И Форд говорил о генах. Он сказал, что гены важны для мира духов, они вроде кальки характера.

– Это верно, – глубокомысленно кивнул Мейн.

Зазвонил телефон, и Филип снял трубку.

– Слушаю, – задумчиво сказал он.

Алекс наблюдала за ним. Облака дыма, помятый пиджак Филипа, крепкая мебель внушали ей чувство безопасности. А главное – знание. Он был человеком знания, знал так много, что почти для всех тайн у него имелось объяснение. Жизнь была ему понятна.

Вот разве что… Она с дрожью вспомнила их предыдущую встречу, когда он сидел в ее гостиной.

Филип взял авторучку и принялся что-то строчить на обороте ближайшего листа бумаги.

– Господи. – Он остановился, потом снова принялся писать и на сей раз надолго погрузился в это занятие. – Так, – сказал он наконец. – Замечательно. До встречи.

Он повесил трубку, посмотрел на Алекс. В глазах его отразилось какое-то тяжелое чувство.

– Это был мой… мм… приятель, он тюремный психиатр.

– Да?

Мейн пальцами разгладил усы.

– Тот, который работал в Бродмуре.

– Он быстро отозвался.

Мейн взял лист бумаги, посмотрел на него, потом на Алекс. В его глазах было смятение.

– Капеллан тебе говорил что-нибудь о… – он замешкался, – о визитах туда Фабиана?

– Когда? – Она побледнела.

– Около года назад.

Алекс отрицательно покачала головой.

– Ничего такого, только… – Она задумалась. – Капеллан хотел мне сказать о чем-то, но не сказал. Вроде передумал, возможно, из-за того, что не хватило времени… но вряд ли. Фабиан ездил туда? Чтобы увидеть Босли?

– Там явно случился скандал. – Филип загасил сигарету и вытащил из пачки новую. – Серьезный скандал.

Он скользнул взглядом по записям, потом чиркнул спичкой, закурил. Посмотрел на свои черные туфли, лежащие на столешнице, заметил, что каблуки сзади сношены.

– Это произошло, когда капеллан был в отпуске. Его временно замещал викарий из Сандхерста… у него есть допуск в зону… у его помощников тоже… – Филип помял в руке сигарету. – Фабиан связался с каким-то студентом-теологом, им удалось выдать себя и еще одного парня за помощников викария из Сандхерста и проникнуть в больницу.

– Зачем? – Алекс взирала на него с недоумением.

– Они провели обряд экзорцизма.

В комнате внезапно потемнело, и Алекс стало страшно.

– И что случилось?

– Когда это обнаружили, было уже слишком поздно.

– Слишком поздно?

– Ты не думаешь, – задумчиво сказал Филип, пожав плечами, – что у Фабиана были благие намерения? Он хотел как лучше. Ты бы на его месте не захотела помочь своему отцу?

В комнате стало холодно, очень холодно. Алекс чувствовала, как вокруг нее гуляют сквозняки.

Блэк, лежавший на диване, сел и издал низкий рык.

Мейн затянулся сигаретой.

Она смотрела на него, охваченная страхом.

– Он был добрым мальчиком, он наверняка хотел ему помочь.

Она подумала о холодном темном подвале, о прикованной цепями женщине, которая сидит там, плачет, дрожит и слышит, как капает вода.

– И кто в этом участвовал?

– Фабиан, студент-теолог по имени Эндрю Касл и еще один парень из Кембриджа, не имеющий никакого отношения к теологии… – Филип склонился над своими записями. – Некто по имени Отто фон Эссенберг.

Комната будто покачнулась.

– Ну конечно, – с горечью сказала Алекс. – Отто. Фабиан ходил за ним, как ягненок за овцой. И что такое этот экзорцизм?

– Это попытка изгнать из человека бесов… злых духов.

– Какое-то варварство.

– Так оно и есть. – Филип загадочно поднял брови. – Но иногда старые средства наиболее действенны.

– Ты серьезно?

– Есть свидетельства, девочка моя, обряд экзорцизма в самом деле работает.

– И как это сказалось на Босли?

Он скосил глаза на свои записи.

– Его личность изменилась… и осталась измененной. Прежде он был агрессивным и жестоким… а теперь стал очень кротким, растерянным.

– А это не проявление его шизофрении?

Мейн еще раз глубоко затянулся и ничего не сказал.

– Филип, ты согласен? – настаивала она. – Наверняка причиной послужила его болезнь, да?

– Возможно, – сдержанно ответил он.

Ее передернуло. Филип обеспокоенно смотрел на нее и пощипывал усы.

– Филип, мне страшно. – Она закрыла глаза. – Господи, Филип, помоги же ты мне.

– Я предлагал тебе оставить это дело.

– Нет. – Она непримиримо покачала головой. – Нет!

– Так было бы лучше.

– Тебе легко говорить. Это не твой сын.

Мейн встал и ласково положил руку ей на плечо:

– Все будет хорошо, девочка моя, не беспокойся. Хочешь кофе?

Она кивнула и закрыла глаза. Его шаги удалялись по коридору. Шум дождя эхом отдавался в комнате… в ее голове… в темном пустом подвале.

– Горячий.

Она подняла глаза и осторожно взяла кружку. Снаружи донесся автомобильный гудок. Такой обыденный… Где-то там существовал настоящий мир, обычные люди занимались обычными делами. Она хотела быть там, среди них.

– Что мне делать? – спросила она.

– Уезжай. Отдохни несколько дней.

– Ты даже не пытаешься меня понять.

– Пытаюсь, можешь мне поверить. – Он просиял доброй улыбкой.

– Если я уеду, ничего не изменится. Когда я вернусь, все останется как было.

Страх и беспомощность переполняли ее.

Он опустился в кресло.

– Дорогая девочка! Дорогая моя…

Алекс нашла платок, отерла слезы, потом шмыгнула носом и высморкалась.

– Отто сказал, что Саффье ничего не знал.

– Не знал? – недоуменно переспросил Филип. – Чего не знал?

– О Босли. О его состоянии. Думал, что он нормальный, здоровый студент… Ничего такого… все это случилось несколько лет спустя.

– И как он узнал?

– Узнал Отто… – Она вдруг замолчала, словно в ее мозгу опустился занавес. – Узнал Отто, – повторила она, и ее слова прозвучали эхом предыдущих. – Я… мм… – Она забыла, что собиралась сказать.

Температура в комнате, казалось, упала еще сильнее. Алекс пригубила кофе и снова шмыгнула носом. Филип закурил новую сигарету, выпустил дым через ноздри. Она смотрела на парок, поднимающийся над кружкой.

– Если обряд экзорцизма проходит успешно, что случается с изгнанным духом, с бесом… или кто уж он там есть?

Ее опять пробрал ледяной озноб.

Филип попробовал свой кофе пальцем, задумчиво посмотрел на него.

– Он должен найти нового хозяина.

– Кого-то с таким же генетическим кодом?

– Не исключено. – Он снова попробовал кофе. – В Библии есть сцена изгнания Иисусом бесов… он направил их в свиней.

– Не видела свиней в Бродмуре.

Он бросил на нее взгляд, будто проникая в самую глубину души, и она ощутила, что краснеет. Он понял.

– Может быть, девочка моя.

– Это многое объяснило бы.

– Вероятно. Тут непросто доискаться до истины.

– Истину отыскать всегда непросто.

Филип кивнул, снова посмотрел на нее встревоженным взглядом.

– Ты должна быть осторожна со своим медиумом, – сказал он вдруг.

– Почему?

– Медиумы иногда бывают опасны.

Алекс пыталась понять, что выражают его глаза, но это оказалось невозможно.

– Что ты имеешь в виду? Что значит «опасны»?

– Эти люди вторгаются… – он сделал паузу, – вторгаются в сферы, в которых не очень разбираются.

Она снова шмыгнула носом, высморкалась.

– Ты ведь знаешь, Филип. Ты все знаешь.

Он долго молчал, прежде чем ответить.

– Нет, я не знаю. – Он задумчиво покачал головой, потом встал, подошел к книжным полкам, принялся разглядывать корешки. – Да нет же, господи, я далеко не все знаю.

После долгого молчания она наконец решилась:

– Филип, в тот раз ты сказал, что духи иногда пытаются вернуться… – От смущения она едва могла говорить. – Вернуться, потому что у них осталось незаконченное дело. Как они это делают?

– Спириты говорят, – мягко, словно извиняясь, начал он, – что духам приходится возвращаться через кого-то.

– Через кого-то?

– Через кого-то телесного. Живого.

– Завладеть им?

– У бестелесных духов нет энергии, – кивнул Мейн.

– Значит, они используют человеческую энергию?

– Так говорят спириты.

– Используют хозяина?

Он кивнул.

– Так же как и изгнанный дух?

Он еще раз кивнул, насторожившись.

– А как они находят хозяина? – спросила она, чувствуя неожиданную сухость в горле.

Он пожал плечами:

– Дух ищет человека, имеющего какую-нибудь слабость.

– Что значит «имеющего слабость»?

– Неосторожного. – Филип сунул сигарету в рот и громко втянул в себя дым, потом резко, с шипением выдохнул его.

Алекс заметила, что его трясет от волнения.

– Злые духи коварны. Они могут обманывать людей.

– Обманывать?

– Такие случаи известны.

– Как они обманывают?

– Нередко прикидываются кем-нибудь другим.

По всему ее телу прокатилась странная дрожь – будто приливная волна. Алекс едва не упала со стула.

– Они выбирают ослабленных. Люди, скорбящие по близким, наиболее уязвимы.

«Прекрати смотреть на меня, – подумала она, – пожалуйста, прекрати смотреть на меня так».

– Нет. – Она тряхнула головой. – Нет.

– Они бывают очень хитры. Гораздо хитрее, чем мы можем себе представить.

Она опять отрицательно покачала головой.

– А как ты бы их остановил? – спросила она голосом едва ли громче шепота.

– В качестве ученого?

– Нет. – Голос ее окреп. – В качестве человека, честного перед самим собой.

Он посмотрел на нее, отвернулся, уставился в пол, смущенно заерзал в кресле. Затушил сигарету, из-под вороха бумаг вытащил новую пачку.

– На протяжении многих веков существовал только один эффективный способ. – Он посмотрел на нее, потом занялся открыванием пачки сигарет. – Сила молитвы.

Она отметила, что ему явно полегчало. Словно он, решившись сказать это, преодолел глубокий внутренний конфликт.

– Молитва?

Он что-то пробурчал.

– Какого рода молитва?

Он покраснел, уставился в пол, словно читая заготовленную шпаргалку.

– Для обряда экзорцизма.

Ее пробрала безумная дрожь. В комнате снова похолодало.

– Здесь холодно?

Ответа она не получила.

– Филип? – Голос ее срывался. – Филип? – Она посмотрела в одну сторону, в другую, потом оглянулась – он стоял у нее за спиной, в глазах застыло кроткое взволнованное выражение. – Здесь холодно?

– Я закрою окно.

– Нет. – Она не хотела быть запертой, отделенной от внешнего мира. – Наверное, я просто простудилась.

Его сильные руки сжали ее плечи, но унять дрожь не удалось.

– Я на все готова, только бы прекратить этот кошмар.

– Тогда поговори со священником, – тихо сказал он, снова сжимая ее плечи. – Так будет лучше для нас обоих.

27

Узкая дорога за стадионом «Челси» привела в район современной застройки. Алекс наклонилась к пассажирскому окну, чтобы прочесть номера домов. Она надеялась, что он не будет возражать против ее визита во время ланча.

Номер 38 представлял собой небольшой дом на две семьи с аккуратным садом. Паркуя перед домом свой «мерседес», Алекс чувствовала легкое смущение. Прошла по короткой дорожке, нажала кнопку звонка. «Пожалуйста, будь дома, – думала она, – пожалуйста, будь дома».

Священник сам открыл дверь. На нем были чистые, аккуратно выглаженные джинсы и старый пуловер, в руке он держал элемент конструктора лего. Он показался ей моложе, чем она помнила.

– Здравствуйте, – нерешительно произнесла она, не зная, как к нему обратиться. Преподобный? Мистер?

– Джон Оллсоп, – любезно подсказал он, чувствуя ее затруднение. Он и сам смотрел на нее, стараясь вспомнить. Его правый глаз чуть дернулся. – Миссис Хайтауэр, верно?

Она кивнула.

– Очень рад вас видеть. Как поживаете?

Такой любезный прием стал для нее неожиданностью, и она даже на мгновение растерялась.

– Спасибо, хорошо. – Она кивнула и тут же спросила себя, почему сказала так.

– Хорошо. – Он переминался с ноги на ногу и смотрел на игрушку в руке; она даже подумала, не швырнет ли он ее в воздух, как жонглер. – Хорошо.

– Я хотела спросить, не уделите ли вы мне немного времени?

– Конечно. Входите.

Она последовала за ним в узкий коридор. Пол в гостиной был усыпан кирпичиками лего, а в середине стояло сооружение, похожее на недостроенный кран.

На его лице появилась виноватая улыбка.

– Ужасная это штука. Слишком сложная для меня. Подарил сыну на день рождения. Никогда не пробовали?

Она отрицательно покачала головой.

– Выглядит неплохо.

– Это мой сын потрудился.

Они прошли в крохотный кабинет в задней части дома. Хозяин показал Алекс на кресло. Она села, огляделась. Мебели в комнате было немного, и, в отличие от кабинета Филипа, здесь царил безукоризненный порядок. У стены стоял самодельный книжный шкаф с религиозной литературой; книги имели такой вид, будто ими пользуются каждый день. На полке над электрокамином обнаружилось несколько окаменелостей и фрагментов керамики.

– Вы увлекаетесь археологией?

– Да. – Его лицо оживилось. – Все это из раскопок, в которых я участвовал.

– Как интересно. – Она постаралась придать своему голосу хотя бы искру энтузиазма.

– Как ваши дела? Я был у вас дней десять назад, да?

Она кивнула и ответила:

– К сожалению, не очень хорошо.

– У вас трудное время. Сын был вашим единственным ребенком, верно?

– Да.

– И насколько я понимаю, у вас разлад с мужем?

– Да.

– Иногда, – мягким голосом сказал он, – смерть ребенка может сблизить супругов.

Она отрицательно покачала головой и печально улыбнулась:

– У нас хорошие отношения, но я боюсь, мы больше никогда не сойдемся.

Вдруг она вспомнила, что Оллсоп в прошлый раз упомянул о недавней смерти жены, и покраснела: ей не хотелось его смущать.

– Как вы справляетесь с воспитанием сына?

– Нормально, – ответил он с грустью. – Люди считают, что священники легче переносят утраты, но мы испытываем все человеческие чувства.

– Но у вас есть вера.

– Она временами подвергается суровым испытаниям, – снова улыбнулся он. – В особенности когда сын съедает ваши проповеди.

Она усмехнулась.

– Как продвигается ваша книга?

– Вы об этом помните! К сожалению, медленно.

– Мои клиенты всегда так говорят.

– Нелегко заставить себя. Но я… отвлекся. – Он вопросительно посмотрел на нее.

– Даже не знаю, с чего начать. – Она сцепила руки, переплела пальцы. – Вокруг меня происходят довольно странные вещи, и они меня пугают.

Его глаз снова дернулся.

– Какие вещи?

– Даже не знаю, как их описать. Странности, для которых не находится объяснения.

– Вы не думаете, что ваш разум, возможно, играет с вами шутки?

– Нет, это не шутки.

– Стоит потерять близкого человека, как разум начинает играть с нами в разные игры.

– Это не игры. Правда. Я человек с крепкими нервами и не отличаюсь буйным воображением. – Она посмотрела на него и еще теснее сплела пальцы. – В моем доме происходят очень странные вещи, и не я одна так считаю.

Как жаль, что он так молод!

– Мне посоветовали… – она снова запнулась, чувствуя себя глуповато под его озабоченным взглядом, – пригласить экзорциста.

Он широко раскрыл глаза и устремил на нее долгий пристальный взгляд.

– Экзорциста?

– Вы, наверное, думаете, что я сошла с ума.

– Нет, я так вовсе не думаю. Но мы должны поговорить о тех вещах, которые вас пугают, посмотреть, не найдем ли мы причину… И может быть, поищем решение.

– Как вы считаете, мы могли бы поговорить об этом в моем доме?

Он задумался, потом ответил:

– Конечно, если вам так будет легче. Я загляну в мою записную книжку.

– У вас нет возможности поехать со мной сейчас?

Он нахмурился, посмотрел на часы:

– В четыре мне нужно забрать сына из школы. – Он снова посмотрел на нее, и на его лице тоже отразилась тревога. – Да, давайте сейчас.

* * *

К счастью, недалеко от дома нашлось свободное место. Алекс притормозила.

– Замечательная машина, – сказал Оллсоп.

– Ну, она совсем старая, – откликнулась Алекс и тут же пожалела о своем покровительственном тоне. – Ей больше двадцати лет.

– Боюсь, церковные служители не ездят на «мерседесах», – с ноткой зависти ответил он.

– Вообще-то, владеть такой машиной глупо. Очень дорогое обслуживание.

– Нам всем необходимы какие-то компенсации.

Алекс посмотрела на него. Что компенсировало ему трудности жизни? Бог? Окаменелости?

Мимса уже ушла, оставив одну из своих обычных записок, которые было почти невозможно прочесть. Алекс включила чайник и прошла в коридор. Священник расхаживал по гостиной, посматривал на потолок, хмурился.

– С молоком или черный?

– Черный, пожалуйста. Без сахара.

Она принесла кофе.

– Должна заскочить в туалет. Тут есть еще один под лестницей, если вам…

– Спасибо. – Он вежливо кивнул.

Поднимаясь по лестнице, она вдруг поняла, что в доме до странности жарко, душно, словно весь день работало отопление. Наверху жара усилилась. Алекс потрогала радиатор на площадке – он был холоден как лед. Тревожно огляделась, потом направилась в свою спальню, а из нее – в ванную. Атмосфера там была как в сушильном шкафу.

Она остановилась у раковины, чтобы помыть руки, посмотрела на себя в зеркало. Лицо взмокло от пота. Алекс прижала ладонь ко лбу, но лоб был холоден. Почти как лед. Может, у нее начинается грипп? Осторожно, чтобы не размазать косметику, она промокнула лицо полотенцем, закрыла глаза и промокнула веки.

Неожиданно на нее хлынул поток холодного воздуха, словно распахнули дверь холодильника. Она ощутила чье-то присутствие, чей-то взгляд. Медленно открыла глаза, посмотрела в зеркало.

За ее спиной неподвижно стоял Фабиан.

Сердце бешено дернулось в груди, словно палец коснулся оголенного электропровода. Потом все тело резко закололо, и она чуть не закричала от боли.

Алекс повернулась к нему и в этот момент поняла, что в комнате нет воздуха – ей нечем дышать.

Одетый в белую рубашку и свой любимый мешковатый джемпер, он был настолько реален, что она могла протянуть руку и прикоснуться к нему.

Вот только воздуха не было.

Он улыбался странной, незнакомой ей иронической улыбкой, а в глубине его темных глаз она видела насмешку, нечто такое, чего никогда прежде не замечала у своего сына. Нечто напоминавшее ей о чем-то ужасном.

Она была близка к панике. Колотье стало невыносимым, ее трясло, легкие разрывались, тошнота неотвратимо подступала к горлу.

– Игры разума, – услышала она голос священника. – Ваш разум играет с вами.

Ее покачнуло, она почувствовала, что теряет сознание. Выставила руки назад, ухватилась за раковину.

И тут он исчез.

Пошатываясь и хватая ртом воздух, она зашла в спальню, повела вокруг безумным взглядом. Спотыкаясь, бросилась вниз по лестнице, остановилась в коридоре, тяжело дыша. Ее трясло, все тело зудело. Когда она вошла в гостиную, Оллсоп сосредоточенно вглядывался в свой кофе.

– Я не знал… – он смущенно посмотрел на нее, – что у вас есть еще один сын.

– Что? – Она моргнула, не в силах сказать больше ни слова.

– Молодой человек, который только что поднялся по лестнице.

Почему он улыбается? Что смешного он находит в этом? Потом она поняла, что это на его лице не улыбка, а нервный тик.

– Светловолосый? – с трудом проговорила она.

– Да, – спокойно ответил он.

– В мешковатом джемпере?

Он снова кивнул в ответ.

Она вцепилась в подлокотник кресла, чтобы не упасть, – ноги почти не держали. Села и закрыла глаза. Через несколько секунд открыла и уставилась на него.

– У меня нет другого сына. Это и был Фабиан.

Чашка резко звякнула о блюдце. Потом еще раз. Алекс смотрела, как дрожит ложка в его руке, колотится о стенку чашки, словно играет крохотный музыкальный инструмент. Кофе выплескивался из чашки.

– Понимаю, – сказал он наконец.

Его правый глаз открылся и закрылся. Он с трудом поставил чашку и блюдце, оглядел комнату. Он явно был сильно потрясен и теперь пытался взять себя в руки.

– Так вы это имели в виду?

Алекс почувствовала что-то мягкое в руке, поняла, что до сих пор держит полотенце. Начала складывать его, аккуратно разглаживая.

– Да, это.

– В доме не может быть кто-то еще?

– Кого вы имеете в виду?

– Ну, мойщик окон или водопроводчик? Кто-нибудь такой?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет, – сказал он, несколько раз открыл и закрыл рот.

«Как рыбка в аквариуме», – подумала она.

– Вы теперь понимаете, что я имею в виду?

Он оглядел комнату, потом уставился на нее:

– Насчет экзорцизма?

– Вы можете мне помочь?

Он сложил руки и несколько раз качнулся назад-вперед, посмотрел на пальцы, погруженный в глубокое раздумье.

– Существуют альтернативы… мм… экзорцизму, они оказывают то же воздействие. Экзорцизм редко рекомендуется. К сожалению, в наше время это связано с массой бюрократических препон. Нужно изложить дело епископу, и он уже будет решать. В лучшем случае на это уйдет несколько недель. – Оллсоп робко посмотрел на нее. – Понимаете, в наше время к экзорцизму относятся с сомнением, простым священникам вроде меня не дозволяется к нему прибегать.

– Я не могу ждать несколько недель. Пожалуйста, сделайте что-нибудь.

– В вашем случае при существующих правилах дело может затянуться гораздо дольше.

– Что значит – гораздо дольше?

– Разрешение обычно дается не раньше чем два года спустя после смерти.

Она снова вспомнила ужас, который пережила в ванной. Нахлынуло ощущение беспомощности.

– Два года? – эхом вполголоса проговорила она.

– Боюсь, церковь считает, что человеческий разум после смерти близкого человека долгое время пребывает в разладе. И только если по прошествии этого периода ничего не изменится, тогда может быть рассмотрено применение обряда избавления.

– Избавления?

– По современной терминологии. – Он улыбнулся, и она снова увидела подергивание его лицевой мышцы. – Церковь предпочитает слово «избавление», оно звучит не столь драматично.

– Но наверняка, если это можно доказать… вы ведь сами все видели.

– Церковь уже много веков знает, что состояние одержимости обычно объясняется душевным заболеванием, а не духами. Руководители Англиканской церкви в последнее время усиленно занимаются вопросами психологии. Существует понимание того, что не все проблемы могут быть решены одним только пасторским попечением. Я полагаю, церковь старается измениться, чтобы повысить чувство ответственности. Часто условия, при которых священники устанавливали необходимость обряда экзорцизма и проводили его, как выяснялось, определялись душевным заболеванием, и обряд лишь усугублял положение.

– Вы считаете меня душевнобольной?

Он посмотрел на нее, потом снова оглядел комнату.

– Нет, я думаю, что вы, вероятно, правы. В доме ощущается постороннее присутствие. Некая тревога. Но я не думаю, что этот случай требует экзорцизма. Мы должны попытаться понять, что тревожит этого духа, и тогда нам, возможно, удастся успокоить его.

Оллсоп снова качнулся назад-вперед.

– Я знаю, что его тревожит, – произнесла Алекс.

Священник посмотрел на нее, продолжая покачиваться.

– Вы не хотите сказать мне? – мягким голосом спросил он.

Она взглянула на него, потом затрясла головой:

– Нет. Не могу.

– Если я буду знать причину, это может оказаться полезным.

Она уставилась в окно, потом резко повернула голову в сторону коридора: там что-то промелькнуло. Она напрягла слух, пригляделась – ничего. Обернулась к священнику и выпалила:

– Думаю, у него осталось незаконченное дело.

Он перестал раскачиваться, потом снова начал.

– Боюсь, что большинство из нас уходят из жизни, не подготовившись. Многое из того, что мы планировали, остается незавершенным.

Она кивнула.

– Вы это имели в виду?

– Нет. – Она посмотрела на полотенце, потом на Оллсопа. – Я думаю, он хочет вернуться, чтобы убить кое-кого.

Она снова опустила глаза, не в силах вынести его взгляд. Невыносимой была и мысль, что он считает ее сумасшедшей.

– Я думаю, заупокойная месса может решить проблему, – услышала она его мягкий, тихий голос.

– Вы что имеете в виду?

– Мы могли бы отслужить простую поминальную мессу здесь, в вашем доме. Я думаю, после этого все успокоится.

Она смутилась. Его слова напугали ее.

– Но что… как… я не уверена, что правильно вас поняла.

– Мы можем отслужить мессу сегодня, если хотите. Только сначала мне нужно забрать сына. И придется принести кое-что.

– Что? – Она уставилась на него.

Он посмотрел на часы:

– Часов в шесть. Вас устроит?

Сможет ли он ей помочь, этот печальный молодой человек в идеально чистых джинсах? Неужели он сможет угомонить демонов несколькими молитвами? Или же духи со смехом выгонят его из дома?

– Отлично, – услышала она свой голос. – Спасибо.

– Что вы будете делать до этого времени?

– Делать? – спросил ее голос.

– Я думаю, вам лучше не оставаться пока в доме. Вы могли бы уехать куда-нибудь? К какому-нибудь другу?

– В офис. Я поеду в офис.

– Да. Хорошая мысль. Постарайтесь думать о чем-нибудь другом.

Он встал, нервно огляделся и направился к выходу. Взглянул на лестницу, и глаза его расширились, наполнились сомнением.

Алекс, не оглядываясь, вышла из дома вслед за ним.

28

– На проводе Эндрю Маллинс, хочет обсудить идею пьесы.

– Нет, Джули, – сказала Алекс по интеркому. – Не сегодня.

– Вы с ним вообще не хотите говорить?

– Пусть позвонит на следующей неделе.

Алекс беспомощно уставилась на свой стол. Господи боже, сколько же работы скопилось. Она посмотрела на деревянный календарь. Среда, третье мая. Интерком загудел снова.

– На проводе некто мистер Прайор.

– Мистер Прайор? Я его не знаю.

– Это из крематория, – понизив голос, сочувственно сказала Джули.

– Соединяйте.

Мистер Прайор заговорил почтительным тоном, но сразу же перешел к делу.

– Я хотел узнать, у вас есть сейчас время подумать о том, что вы собираетесь делать с прахом?

Алекс снова посмотрела на календарь: 3 мая. Мороз побежал у нее по коже. «Завтра, – подумала она. – Завтра будет четвертое мая».

– С прахом?

– Мы, конечно, можем развеять его для вас, если вам это предпочтительно.

– Нет.

– Можем предложить несколько превосходных возможностей. Например, розовый куст. Можем развеять прах над розовым кустом. Или же захоронить прах. Но не в урне, конечно, для этого нет места.

– Нет, – рассеянно ответила она. – Совершенно точно нет.

– Нет нужды принимать решение сейчас… мы будем хранить прах для вас в течение трех месяцев.

«Урна, – подумала она. – Маленькая черная пластмассовая емкость. Господи боже, если бы все было так просто. Второе мая. Четвертое мая. Завтра».

– Очень популярна резная табличка на стену, но ее придется обновлять каждые пятнадцать лет.

– Конечно.

– Запись в Книге памяти останется навсегда, а оплачивается она только раз.

Маленькая белая емкость с белым порошком. С ее ребенком.

– Еще остаются места в саду камней, но доступ к ним ограничен. На более популярные места, к сожалению, очередь.

«Четвертое мая».

– Или вы, конечно, сможете получить урну, многие так и поступают. Пепел можно развеять в его любимом месте. Это очень популярно в последнее время. Не требует никаких затрат.

В любимом месте. Развеять прах над озером. Она представила, как держит пластмассовую капсулу, отвинчивает крышку, а ветер швыряет пепел ей в лицо, и ее передернуло.

– Я, пожалуй, подумаю.

– Разумеется. Спешки нет, мы держим прах в течение трех месяцев… после чего… избавляемся от него. Конечно, сначала мы оповещаем клиента.

– Конечно.

«Четвертое мая».

Филип Мейн на линии. Хочет ли она поговорить с ним? А где человек из крематория? Они уже закончили разговор? И о чем договорились?

– Как у тебя дела? – тихим голосом спросил он.

– Нормально.

– Ты…

– Да. Сегодня вечером. – У нее навернулись слезы. – Они отслужат заупокойную мессу. Он сказал, что обряд экзорцизма возможен только по прошествии длительного времени, что они не проводят его сразу после смерти… Господи, Филип, мне так страшно.

– Все будет хорошо.

– Я бы хотела, чтобы и ты пришел.

– Все будет в порядке, девочка моя.

Она высморкалась.

– Позвонить тебе после?

– Да, мы с тобой выпьем.

Она шмыгнула носом, и ей вдруг стало хорошо. Хорошо, что он на другом конце провода. Огромная теплая волна нахлынула на нее, окатила с ног до головы.

– С удовольствием.

* * *

Ей удалось припарковаться прямо напротив своего дома. Часы показывали без четверти шесть. Алекс заглушила двигатель и закрыла глаза. Послышались шаги, и она испуганно посмотрела сквозь стекло – мимо шел человек с лабрадором на поводке. Мужчина окинул ее восхищенным взглядом через лобовое стекло. Она отвернулась, покраснев, и на мгновение воодушевилась. Нормальная жизнь продолжала существовать, была возможна. Она сжала рулевое колесо, уставилась на свой дом. «Как кролик, – подумала она. – Испуганный кролик в клетке. Четвертое мая».

Что это значило, черт побери? Почему это число постоянно всплывает?

Как это может быть, что она сидит в машине в нескольких футах от своей двери и не осмеливается войти? Ее дом? Ее жилище? Она посмотрела на синюю входную дверь, на белую краску стен; они выглядят уже немного обшарпанными, можно бы и перекрасить. Она попыталась вспомнить, когда дом красили в последний раз. Пять лет назад, не меньше. Господи, он казался таким надежным, таким нормальным… станет ли он когда-нибудь снова таким? Сможет ли она когда-нибудь снова жить там?

Ее трясло как в лихорадке. В боковое зеркало она увидела священника и с ним еще одного человека, тоже в черной сутане. Они шли по улице, тащили что-то вдвоем. Когда они приблизились, она разглядела, что это коричневая виниловая сумка.

Спутник был старше Оллсопа – лет сорока с небольшим.

Алекс вышла из машины.

– Как удачно, – сказал Оллсоп, – вы только что приехали. Мы боялись, что опаздываем. Вы, конечно, знакомы, да?

Алекс вежливо улыбнулась его спутнику; у него было вежливое бесстрастное лицо городского священника, не сельского. Будь он облачен в костюм, а не в сутану, его можно было бы принять за адвоката высокого полета.

– Нет, – ответила она.

– Дерек Мэтьюс, – отрывисто представился второй. – Викарий церкви Святой Марии.

Рукопожатие у него оказалось твердое.

– Ах да, – сказала Алекс. – Боюсь, но я в последнее время не часто бывала в церкви.

– Как и большинство людей, миссис Хайтауэр, – без малейшего намека на юмор ответил он.

– Я надеюсь, вы не обиделись… что мы не вас пригласили на похоронную службу… ее вел приятель моего мужа, который знал моего сына… нашего сына. Мы сочли, что это будет уместно.

– Естественно.

– Может быть, мы… – намекнул Оллсоп.

– Да. – Вид Мэтьюса выбил ее из колеи. – Конечно, прошу вас.

Алекс посмотрела на их сумку. По ее виду можно было подумать, что они собрались на пикник и несут сэндвичи.

– Церковь Святой Марии. Красивая.

– Но не для пуриста, – лаконично ответил Мэтьюс. – Это архитектурная катастрофа.

Когда Алекс закрыла за вошедшими дверь, Мэтьюс снисходительно огляделся.

– Может… чаю?

– Я думаю, нам лучше сразу же приступить к делу. – Мэтьюс взглянул на часы. – У меня назначена встреча, и я не должен опаздывать.

Оллсоп хотел уклониться от ее взгляда, но не сумел и залился краской.

– Я… гм… подумал, что присутствие Дерека будет полезно. Он гораздо более опытен в таких делах, чем я.

Его правый глаз бешено задергался.

– Да, конечно. – Алекс нервно посмотрела на Мэтьюса. – В какой комнате?

– В той, в которой имело место явление, – резко бросил Мэтьюс, словно обращался к портье в отеле.

– Явления происходили во всех комнатах, – язвительно произнесла она.

– Вы здесь валяли дурака с оккультистами, миссис Хайтауэр?

– Я ни с кем не валяю дурака, – с невольным гневом ответила она.

– Вы здесь не проводили сеанс или что-нибудь подобное?

«Послушайте, – хотела сказать она, – я вам не школьница». Но сдержалась и кивнула.

– Здесь на прошлой неделе состоялся круг. – Покраснев, она виновато взглянула на Оллсопа, будто подвела его.

– Тогда, я думаю, мы должны провести обряд в той комнате, где это происходило. – Мэтьюс становился все более нетерпеливым.

– Прошу прощения. – Она чувствовала себя глуповатой и беспомощной.

Алекс провела их наверх. Ничего не случится, абсолютно ничего, и Мэтьюс будет считать ее еще большей дурой.

«Господи», – подумала она, открывая дверь. Здесь все еще стояли стулья по кругу, и при виде их ее лицо залила краска.

Она почувствовала недовольство Мэтьюса и не смогла заставить себя посмотреть на него. Кинула взгляд на портрет Фабиана, потом на шторы, липкую ленту, все еще плотно прижимающую шторы к стене.

– Эти практики очень опасны, миссис Хайтауэр, – заметил Мэтьюс.

– Я знаю, – после заминки, словно школьница, ответила она, глядя на обиженное лицо Оллсопа.

Тот поставил сумку на пол. Внутри что-то громко звякнуло. Мэтьюс нагнулся и расстегнул молнию.

– Нам нужен стол и немного соли.

– Соли?

– Да, обычной соли. У вас есть солонка?

– Сейчас принесу.

Алекс взяла солонку на кухне и поднялась в свою спальню. В комнате стоял жуткий холод, и ей было страшно задерживаться даже на секунду. Она схватила маленький столик у кровати и поспешила в спальню Фабиана.

– Спасибо. – Мэтьюс взял у нее столик и солонку, будто это были игрушки, которые он отбирал у ребенка.

Они готовились так, словно репетировали это заранее. Оллсоп отодвинул три стула, а Мэтьюс тем временем вытаскивал предметы из сумки и раскладывал их на столе.

В центре он аккуратно поставил две маленькие свечи, потом потир, бутылку с вином и серебряный поднос. Они действовали молча, не обращая на нее внимания, словно забыли о ее присутствии. Словно, раздраженно подумала Алекс, было вообще не важно, здесь ли она.

Мэтьюс достал чашу для святой воды, налил в нее немного из контейнера, беззвучно, одними губами, произнося при этом молитву. Потом насыпал туда соли, взял чашу, повернулся, посмотрел на Алекс.

– Помилуй нас, Господи, просим Тебя.

Он вытащил из сумки кропило с серебряной ручкой, обмакнул в воду, прошел мимо Алекс, с силой махнул кропилом на стену. Повернулся и торжественно повторил процедуру у каждой из четырех стен. Потом извлек из кармана золотую зажигалку «Данхилл», зажег свечи.

Оллсоп аккуратно вылил оставшуюся воду в контейнер и положил чашу в сумку.

– Начнем? – сказал Мэтьюс.

Алекс села перед двумя священниками.

– Вы проходили конфирмацию, насколько я понимаю? – спросил Мэтьюс.

Алекс кивнула.

– Помолимся, – громко, требовательно сказал он, словно обращаясь к подсудимым.

Молодой священник аккуратно сложил руки, поднес к лицу.

Это больше походило на школьные занятия, чем на религиозную службу. Она безмолвно подражала ему, дрожа от злости и унижения.

– Услышь, Господи, молитвы наши, мы смиренно просим Тебя о милости.

Неужели эти двое знали что-то такое, чего не знали остальные? С их виниловой сумкой и серебряными побрякушками? Неужели они знали нечто большее, чем Морган Форд? Чем Филип? Не были ли всего лишь парой шарлатанов под надежной вывеской христианской веры, пусть и действующих из лучших побуждений? Или они несли в себе авторитет и власть Божественной силы, превосходящей все остальные? Какой силы?

Она наклонилась вперед и закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, ощутить связь с Господом, с которым она говорила маленькой девочкой. С Господом, который слушал, защищал ее и все делал как надо.

– Услышь, Господи, молитвы наши, мы смиренно просим Тебя о милости, просим, чтобы Ты привел душу раба Твоего Фабиана, которого Ты призвал из жизни, в место умиротворения и света, где он мог бы разделить жребий всех святых Твоих. Именем Господа Иисуса Христа.

– Аминь, – сказал Оллсоп.

– Аминь, – эхом отозвалась Алекс, стесняясь звука собственного голоса.

– Мы просим Тебя, Господи, принять душу сего раба Твоего Фабиана, ради которого пролилась кровь Твоя. Помни, Господи, что мы всего лишь прах, что человек подобен траве и цветам полевым.

«Хоть немного чувства вложи в свои слова! – хотелось закричать ей. – Вложи хоть капельку чувства!» Она открыла глаза и сердито посмотрела на священника сквозь сложенные чашечкой пальцы.

– Даруй ему жизнь вечную, Господи. – Мэтьюс сделал паузу, чтобы взглянуть на часы. – И да сияет ему свет вечный. Даруй рабу Твоему Фабиану, Господи, место упокоения и прощения.

Она посмотрела на портрет Фабиана, потом закрыла глаза и снова приложила к ним пальцы. «Что ты думаешь обо всем этом, дорогой? Ты не возражаешь? Ты понимаешь?»

– Господи благой и милосердный, Ты призвал к Себе раба Твоего Фабиана, который верил в Тебя и на Тебя надеялся.

Ничего. Она не чувствовала ничего, кроме недоумения: неужели все это происходит на самом деле? Она посмотрела на Оллсопа: тот набожно сложил ладони, плотно сомкнул веки.

В комнате стало душно, запахло тающим воском. Алекс обливалась потом.

– Господи, в руках Твоих жизнь и судьба всех людей. И хотя мы скорбим, что раб Твой Фабиан пробыл с нами столь краткое время, мы смиренно просим Тебя даровать ему юность вечную в благодати Твоего присутствия.

Свечи подмигивали, бросали тени на лицо Мэтьюса, словно брызгая на него святой водой с отвращением.

– Наш брат вкушал тело Христово, хлеб жизни вечной. Да восстанет он в Судный день. Именем Господа Иисуса Христа.

– Аминь, – сказал Оллсоп.

Алекс не смогла выдавить ни звука.

Последовало долгое молчание.

В комнате стало еще жарче.

– Святый, святый, святый Боже, Господь силы и мощи, небеса и земля полны славы Твоей. Осанна в вышних.

Мэтьюс вперился в нее.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Мэтьюс помолчал, потом перевел взгляд на стену над головой Алекс, будто эти слова были слишком важны, чтобы адресовать их только ей.

– Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Он бесшумно встал и повернулся к столу. Взял хлеб святого причастия и положил кусочек в чашу.

– Агнец Божий, смой все грехи людские, будь к нам милосерден. – Он повернул голову и посмотрел прямо на нее. – Пусть смешение сие тела и крови Христовых принесут жизнь вечную нам, кто примет ее.

Он поманил Алекс пальцем.

Дал ей знак встать на колени, протянул ей облатку.

– Съешьте, – сказал он и, не глядя на нее, положил облатку в ее сложенные чашечкой ладони.

Она ощутила вкус сухой сладости, потом острый холодный край чаши и неожиданную головокружительную влагу вина.

– Это кровь Христова.

Она молча вернулась на свое место, ощущая во рту неясный металлический привкус.

– Господи, Сын Твой дал нам Святые Дары Своего Тела, чтобы поддержать нас в нашем последнем пути. Даруй нашему брату Фабиану место рядом с Христом на вечном празднестве Того, Кто живет и правит вечно.

– Аминь, – прошептала она.

Оллсоп ничего не сказал, а Мэтьюс смерил ее презрительным взглядом: девчонка с мозгами наизнанку, лезет вперед старших. Она закрыла глаза.

– Боже всемогущий, Ты для нас попрал смерть смертью Сына Твоего Иисуса Христа.

Слова начали эхом отдаваться в ее голове, точно удары молота.

– Его пребыванием во гробе и прославленным воскресением из мертвых Ты освятил могилу.

Донесся звук капающей воды – резкие, пронзительные всплески, похожие на выстрелы. Капля упала ей на голову, и это было как удар кулака, потом другая. Они стекали ей на глаза, соленые и обжигающие. Она приложила руку ко лбу. Но там ничего не было, кроме выступившего пота.

– Прими наши молитвы за тех, кто умер со Христом и был с Ним похоронен, они с надеждой, присланной с небес, ожидают воскресения. Мы молим Тебя, Господь живых и мертвых, даруй вечный покой Фабиану. Именем Господа нашего Иисуса Христа. Аминь.

Он снова посмотрел на часы.

– Аминь, – сказал Оллсоп.

Мэтьюс встал на колени, задул свечи, потом начал укладывать вещи в сумку.

Оллсоп открыл глаза, кротко улыбнулся Алекс, потом встал и стал помогать викарию.

Она сидела, наблюдая за ними. И это все, хотелось спросить? Но она сомневалась, что Мэтьюс удостоит ее ответом.

Они спустились в коридор, она открыла для них дверь. Мэтьюс вышел на улицу, потом обернулся к ней:

– Надеюсь, в следующий раз вы дважды подумаете, прежде чем опять валять дурака с оккультистами, миссис Хайтауэр.

Она безропотно кивнула.

Он развернулся и зашагал вниз по ступеням. Оллсоп взял сумку и улыбнулся ей:

– Я вам позвоню денька через два – узнать, как ваши дела.

– Спасибо.

Она тихонько закрыла дверь и развернулась.

Внизу у лестницы стоял Фабиан.

Она внезапно ощутила запах бензина: казалось, весь коридор наполнился его парами. Потом Фабиан двинулся к ней. Он неслышно скользил по полу, не шевеля ногами, и наконец она могла видеть только его глаза. Чьи-то чужие глаза, не ее сына. Холодные, злобные глаза, светящиеся ненавистью.

– Нет! – воскликнула она, зажмурилась, бросилась к двери, принялась возиться с защелкой, наконец открыла ее и выскочила на улицу. – Помогите!

Но кричала она беззвучно.

– Помогите!

Ничего.

– Господи, да остановитесь же, вернитесь, пожалуйста! – Она беспомощно смотрела вслед ушедшим. – Пожалуйста, помогите мне, – прохныкала она.

Но двое священников уже почти дошли до угла, вдвоем волоча свою сумку, словно два Шалтая-Болтая, собравшиеся на пикник.

29

Алекс слишком быстро въехала в ворота на покрытую лужами проселочную дорогу и сразу же попала в колдобину – машина застонала от удара. Грязная вода брызнула на лобовое стекло, Алекс включила «дворники» и, вглядываясь в дорогу, стала объезжать опасные места. Однако капот «мерседеса» снова резко нырнул, потом его приподняло, и он рухнул вниз с такой силой, что отлетел вбок и чуть не впечатался в ограду.

«Дворники» царапали по стеклу, верещали, как рассерженные птицы. Донесся запах свинарника, нечто маленькое и черное метнулось прочь от света тусклых фар. «Мерседес» подпрыгнул еще раз и рухнул на землю. Но она продолжала нажимать на педаль газа.

Впереди слева сквозь грязные подтеки и резиновые когти «дворников» она разглядела озеро, укрытое тонким одеялом тумана. Оно показалось Алекс похожим на саван, и ее передернуло. В темноте озеро всегда приобретало зловещий вид.

«Лендровер» Дэвида был припаркован у дома, она остановилась рядом с ним. Заглушила двигатель, закрыла глаза и чуть не заплакала от облегчения. Двигатель произвел несколько громких щелчков, потом звякнул, выражая протест; запах горячего масла перекрыл вонь свинарника. Двигатель снова щелкнул, звякнул. Где-то в темноте позади проблеяла овца.

Алекс вышла из машины и остановилась, едва держась на ногах. Снова послышалось овечье блеянье, потом далекий всплеск – выпрыгнула на поверхность рыба. Алекс сделала несколько нетвердых шагов к дому, остановилась. Ее качнуло, и она чуть не упала. Снова двинулась вперед, слыша, как чавкает грязь под ногами. Раздался всплеск и хлюпающий звук; неожиданно показалось, будто ее правая нога погрузилась в ледяную полынью.

– Черт!

Алекс осторожно вытащила ногу, стараясь не оставить туфлю в грязи. Дом был погружен в темноту, но за дверью сарая мерцал свет. Она направилась туда через двор.

Дэвид стоял спиной к ней, глядя на портал, который соорудил из стрелы крана. Лебедка со шкивом чуть покачивалась в воздухе над большим новым чаном, который по-прежнему стоял посреди сарая.

– Привет, – не оборачиваясь, сказал он. – Хорошо провела день?

– Нет, – тихо ответила она.

– Ох уж эта хреновина, как же она меня достала!

– Как ты догадался, что это я?

Он так и не повернулся к ней.

– По машине. Я всегда узнаю твою машину… хотя ты ехала чуть быстрее обычного. Ну и хрень… что ты об этом думаешь?

– О чем?

– Я вот думаю, не оставить ли его там, где он стоит… как, по-твоему, не странно будет выглядеть?

Алекс уставилась на трос:

– Похоже на виселицу.

– На виселицу. – Дэвид повернулся, сделал шаг к ней, присмотрелся. – Господи, у тебя просто жуткий вид.

Она опустила голову. Глаза налились слезами, и Алекс шмыгнула носом.

– Ну-ну. – Дэвид приобнял ее за плечи. – Пойдем, тебе нужно выпить.

Они устроились в кухне.

– Я думаю, это мило – персональное богослужение. – Дэвид улыбнулся. – Церковь учится бороться за клиента. Если прихожане не идут в церковь, то церковь идет к прихожанам. Глядишь, так они вытеснят пиццу с доставкой и массажисток на выезд. Предоставление услуг на дому, да? Святое причастие в вашем доме… и забудьте о сборе пожертвований. Насколько я понимаю, служба проводилась бесплатно?

– Да, бесплатно.

– Я бы не удивился, если бы эти говнюки взяли деньги.

– Дэвид!

– Извини.

Он поднял свой бокал за ножку, взболтал вино.

– Оно с каждым днем становится лучше.

Алекс улыбнулась и пригубила виски.

– Хорошо.

– Так это означает, что ты собираешься вернуться?

Она услышала грустную нотку в его голосе и покрепче сжала стакан.

– Я думал… знаешь… – Он покраснел. – Мне казалось, мы неплохо уживаемся. И я решил… может быть…

Она зажмурилась, чувствуя, что слезы опять просятся из глаз. Сжала кулаки, задрожала, раскачивая кресло назад-вперед. Снова пригубила виски, ощутила соленый вкус своих слез. Открыв глаза, посмотрела на него.

– Дэвид, ничего не кончилось. – Судорога прошла по ее телу, сотрясла ее до боли. – Все только начинается.

На ее плечо легла его твердая, сильная рука. Загрубелые пальцы погладили ее по лицу.

– Здесь ты в безопасности, дорогая. Я присмотрю за тобой, не беспокойся. Не возвращайся в Лондон какое-то время… пока ты… пока все не встанет на свои места.

Она кивнула. Громадная слеза покатилась по ее щеке, пока не уперлась в палец Дэвида, как в плотину.

* * *

Ее разбудил звук капающей воды – резкий, пронзительный, словно выстрелы из пневматического ружья. Одна капля упала ей на лоб, она ощутила это, как удар кулака. Потом еще одна. Плюх. Кап. Звук эхом разносился по комнате; она словно находилась в пещере.

Ноги у нее будто лежали в ледяной воде. Холодный ветер обдувал лицо. Кап, услышала она. Подняла руку, чтобы отереть воду.

Но ее лицо было совершенно сухим.

Алекс нахмурилась, ощутила биение сердца и снова вспомнила жалостливый крик Фабиана в кругу. «Мама, помоги мне!»

А потом рычащий голос: «Не слушайте этого маленького ублюдка».

«Что с тобой происходит, дорогой? Пожалуйста, скажи мне. Пожалуйста».

Кап. Сильный удар – по ней словно попали теннисным мячом. Она чувствовала, как вода омывает ее голову, и снова прикоснулась ко лбу. Ничего.

И вдруг она поняла.

Закрыла глаза, вздрогнула. Она знала, что должна сделать, только не была уверена, хватит ли у нее мужества.

Часы в гостиной резко прозвонили два раза. Послышались движение, шорох ткани, потом резкий вдох. Скрипнуло окно, с шумом ворвался ветер, затрепетали шторы.

Сердце ее успокоилось; ветер, это только ветер и шторы. Не больше. Алекс улыбнулась с облегчением, погрузилась в мягкую подушку, почувствовала, как согреваются ноги, расслабляются мышцы, проходит боль.

Резкая, колющая боль пронзила палец, и судорога прошла по всему телу. Снова мучительное колотье и судорога. И опять боль прошла так же неожиданно, как началась. Теперь Алекс лежала, ощущая лишь легкое покалывание во всем теле, словно упала на подушку, из которой торчат перья.

Потом словно ударная волна прошла по ее телу, подняла, усадила спиной к изголовью. Она застонала. Что-то стояло перед ней, в футе от кровати. Тень, более темная, чем темнота.

– Сегодня, мама.

Голос звучал четко. Невероятно четко.

– Что ты имеешь в виду, дорогой?

Покалывание продолжалось.

– Дорогой?

Алекс протянула руку к прикроватному столику в поисках выключателя. Свет загорелся, она моргнула. Глаза болели, их жгло. Она снова моргнула, глядя на темный шкаф в ногах кровати.

Штора трепыхалась на ветру, словно кто-то в гневе размахивал ею. Снова прошумел порыв ветра. Алекс сцепила руки, закрыла глаза. «Господи, помоги мне, пожалуйста. Пожалуйста, дай мне силы справиться с этим. Пожалуйста, защити дух Фабиана и благослови его. И пусть он упокоится в мире. Пожалуйста, Господи, не дай ему…» Она замолчала.

Кто-то смотрел на нее.

Она открыла глаза, но не увидела ничего. Только мебель и колыхание штор. Да шум ветра в ночи.

* * *

Спустившись утром в кухню, к своему удивлению, Алекс увидела за столом Дэвида.

– Как спалось? – спросил он.

– Хорошо. Ветер немного мешал.

– Похоже, ветер прекратился. – Он выглянул в окно. – Денек будет отличный. Ты сегодня останешься?

Она кивнула.

– Хорошо. Хочешь кофе?

– Спасибо.

Он поставил кофейник на плиту.

– Я думала, ты в это время уже работаешь.

– Жду телефонного звонка. Кажется, удалось раздобыть кое-что по-настоящему хорошее. Тут работает всего один аппарат… тот, что в кабинете, я недавно уронил, и там звонок не действует.

– Я останусь здесь и вызову тебя. – Она улыбнулась. – Могу поиграть в твоего секретаря.

– Да ничего. У меня все равно есть кое-какая бумажная работа – буду заниматься ею здесь.

«Черт», – подумала она.

– И вообще – не так уж часто мне удается побыть с тобой в рабочее время.

«Неужели ты не понимаешь? – подумала она. – Господи Исусе, неужели ты не понимаешь?»

Дэвид нахмурился, глядя на нее, и она одобрительно улыбнулась ему в ответ. Потом посмотрела на ржавый ключ на крюке у него за спиной.

– Я, пожалуй, пойду прогуляюсь.

– Прекрасное время для прогулки, – улыбнулся он. – В этом одна из радостей сельской жизни. Кофе будет тебя ждать. Да… мм… Ты не могла бы посмотреть, не забрались ли овцы в виноградник?

Она кивнула и взглянула на часы.

– Я, пожалуй, позвоню в офис, когда вернусь.

– Я сам позвоню. Скажу, что ты неважно себя чувствуешь, дня два тебя не будет.

– В твоей подаче все кажется таким простым. – Алекс заметила, что в ее голосе прозвучало раздражение, и улыбнулась, пытаясь загладить вину. – Вот ты можешь оставить свою работу здесь настолько, насколько тебе вздумается?

Он отрицательно покачал головой.

– И я тоже.

– Случаются ситуации, когда это просто необходимо.

Она вздохнула и вышла на утренний воздух, в застоялый запах свинарника и сладковатый аромат сырой травы. Лучи утреннего солнца придавали прохладному прозрачному воздуху некую эфирную плотность, почти осязаемость.

Алекс прошла по дорожке от дома, свернула направо к озеру. Бетонный остров виднелся как тень сквозь саван тумана на воде. Средневековый пруд… Ее пробрала дрожь, ноздри заполнились запахом застоялой воды. У этого озера даже птицы не щебетали. Она остановилась перед узенькой тропинкой, заросшей ежевикой. Дернула торчащий стебель, стараясь не уколоться, – он остался у нее в руке.

Кто-то его вырвал, а потом воткнул в землю.

Алекс замерла, разглядывая сухой побег. Внимательно осмотрелась по сторонам, оглядела кусты. Позади ощущалось чье-то присутствие. С бьющимся сердцем она оглянулась – никого. Осторожно дернула еще один прут – и он тоже легко вышел из земли.

Кто бы это ни сделал, поработал он неплохо. Тропинка и сухая гниющая дубовая дверь с бетонным косяком были старательно замаскированы.

Алекс нажала ручку, толкнула дверь, но та была заперта. И опять она почувствовала кого-то у себя за спиной; повернулась, дрожа, но никого не увидела. Некоторое время постояла неподвижно, прислушиваясь. Единственными звуками, которые доносились до нее, были треск трактора и блеянье овцы где-то вдали.

Она осторожно вернула прутья на место перед дверью и на тропинке посмотрела на часы: четверть десятого. Слишком рано, еще слишком рано. Алекс вновь уставилась на озеро, потом медленно, неохотно направилась назад к дому.

Дэвид сидел за кухонным столом, держа во рту помятую сигарету, на столе лежали бумаги. На утро, судя по всему, работы ему хватит.

– Ну, тебе звонили?

Он отрицательно покачал головой:

– Я жду звонка позже.

Алекс кивнула, прошла в гостиную, села. Здесь было темно, тихо.

Оставь это, говорил ей инстинкт, оставь, забудь, уйди куда подальше, вернись к священнику, скажи ему.

«Если случилась протечка и один из отсеков затоплен, стоит открыть дверь – и ты утонешь»…

«Не позволяйте ему, миссис Хайтауэр»…

«Мама»…

«Не слушайте этого маленького ублюдка»…

«Четвертого мая»…

«Четвертое мая.

Сегодня».

Алекс беспокойно встала, подошла к пустому камину, взяла фотографию Фабиана на трехколесном велосипеде. С его пухлого улыбчивого лица невинно смотрели маленькие глазки. Увидеть что-то можно было, если смотреть внимательно, очень внимательно. Она медленно, тяжело поставила фотографию на место.

«Четвертое мая.

Сегодня».

«Сегодня, мама»…

«Миссис Хайтауэр, не позволяйте ему»…

Кэрри.

«Они собираются выпустить меня…»

Алекс прошла в кухню. Дэвид улыбнулся ей.

Бога ради, уйди ты в свой сарай, куда-нибудь, куда угодно. Почему ты выбрал именно это утро? Дай мне взять ключ. Я должна его взять.

– Мы могли бы съездить поесть куда-нибудь в паб.

– Поесть? – рассеянно повторила она.

– Настоящий ланч в пабе, как тебе? Мы сто лет не делали этого.

– Не делали?

Она чувствовала на себе его взгляд.

– Алекс? С тобой все в порядке?

Она безучастно смотрела на него. Его слова эхом звучали в ее голове.

«В порядке? В порядке? В порядке?»

Она поняла, что падает, и ухватилась за стену, но та наклонилась. Заскрежетал по полу стул, потом Алекс почувствовала твердую руку Дэвида.

– Сядь.

«Сядь… сядь…»

Чуть скрипнул под ней стул, покачнулась стена. Потом резко обрушился потолок. Вся комната наклонилась набок, а пол ринулся ей навстречу, больно ударил в плечо.

Дэвид стоял рядом с ней на коленях. Она слышала его голос откуда-то из далекого далека.

– Я вызову доктора… доктора… доктора… доктора…

Она отрицательно покачала головой, и потолок, казалось, начал вращаться, словно был привязан к ее голове веревкой. Она чувствовала твердую половую доску у себя под головой.

– Нет. Все нормально. Правда, сейчас все будет в порядке.

Она взглянула ему в лицо, в колючие завитки бороды.

– Все нормально. – Она поднялась на шаткие ноги, огляделась.

Стены оставались на своих местах. Алекс села на стул.

– Вероятно, от напряжения.

– Тебе нужно отдохнуть. Мы могли бы поехать куда-нибудь вместе… взять отдельные номера…

Она улыбнулась:

– Если бы все было так просто.

Телефон звякнул, потом раздался обычный звонок. Дэвид смотрел на аппарат, дал ему прозвониться несколько раз.

– Не хочу, чтобы им казалось, что мне это очень уж нужно, – улыбнулся он ей.

«Да сними уже трубку, бога ради, сними. Это невыносимо. Пожалуйста, сними трубку».

Разговор был короткий, немногословный. Наконец Дэвид повесил трубку.

– Это не то, чего я ожидал. – Он посмотрел на часы.

«Пожалуйста, звоните поскорее. Вы должны позвонить поскорее. Должны».

К полудню Дэвид устал от бумажной работы.

– Я, пожалуй, пойду в винодельню, – сказал он. – Ты присмотри, чтобы все было в порядке.

Сарай с его чанами, странными машинами, кисловатым запахом. Это были его любимые угодья. Он не мог оторваться от них даже на несколько часов.

– Я крикну, – пообещала она.

– Батлер. Его зовут Джеффри Батлер.

– Хорошо.

Алекс проводила Дэвида взглядом, потом вышла в коридор и открыла шкаф с обувью. С верхней полки вытащила большой пластиковый фонарь, включила его, направив свет себе в лицо, моргнула от яркости луча, выключила и положила на место.

Джеффри Батлер позвонил через два часа. Часы показывали пятнадцать минут пятого. Два часа она провела, глядя на ключ, на фонарь на полке близ него, еще два часа ожидания, волнения, потерянного времени. «Четвертое мая…»

– Джеффри Батлер на проводе! – прокричала наконец Алекс в дверь винодельни, потом поспешила назад по двору, опасаясь, как бы Джеффри Батлер не передумал и не повесил трубку. – Мистер Батлер, он ответит вам через минуту, – сказала она, глядя на ключ.

На ключ, который уже был почти что ее.

«Господи боже, да шевелись ты». Но нет – он копался в своих бумагах, делал записи, одни, другие… Она могла бы взять ключ теперь и уйти, пока он занят разговором. Но если он увидит, что ключа нет? Нет, слишком рискованно.

– Карбонат кальция, – сказал Дэвид. – Мел. Да, – хохотнул он, – обычный мел, уменьшает кислотность. Нет-нет, все верно, самый обычный мел. И вообще, все теперь озаботились кальцием, считается, что он полезен для здоровья. Да, конечно, все в пределах предписанных ЕЭС норм.

«Давай, давай!»

Наконец он повесил трубку, потом подошел к ней, обхватил руками ее шею и радостно расцеловал в обе щеки.

– Все есть, – сказал он. – Все есть! Это будет черт – те что!

– Хорошо.

– Джеффри Батлер. Он будет осуществлять поставки постоянно, включит меня в список.

– Очень рада за тебя.

– Я тебе вот что скажу: чтобы ему понравилось, аргументы должны были быть очень весомыми. Мы сегодня выедем куда-нибудь. Отпраздновать. Не против?

– С удовольствием.

– Ты не возражаешь, если я на какое-то время вернусь в винодельню… хочу попробовать кое-что к его… ты не очень будешь против?

– Нет-нет, – сказала она. – Я ничуть не буду против.

Она следила через окно, как он шел по двору в винодельню. И уже собиралась взять ключ, когда услышала шум подъезжающей машины. Клиент или турист? Бесплатные дегустации в любое время. Посетителям всегда рады. «Уезжай, – взмолилась она про себя, – убирайся поскорей, кто бы ты ни был, черт тебя подери!»

Ключ пришлось оставить на месте – Дэвид мог в любую минуту прибежать за штопором, за парой стаканов, за чем угодно!

Алекс сердито прошла в гостиную, села на диван и уставилась на маленького мальчика на трехколесном велосипеде. Пухленький мальчуган с темными задумчивыми глазами.

За окном послышался шум, потом сердитый голос Дэвида:

– Алекс? Алекс? Где ты? Что это за чертовщина? Это ты устроила? Опять эти чертовы психи?

Она посмотрела на каминную полку, и Фабиан усмехнулся ей с велосипеда.

– Дэвид… – Ее зов прозвучал чуть громче шепота.

– Неужели вы не понимаете… – доносился издалека его взволнованный голос. – Она приехала сюда в поисках спасения, а вы хотите притащить сюда все это… уж не знаю, как и назвать. Оставьте ее в покое! Жизнь у нее наладится, она справится, несколько дней на свежем воздухе – вот все, что ей нужно.

– Все не так просто, мистер Хайтауэр. Хотелось бы мне, чтобы дело обстояло так, как вы говорите.

Она сразу же узнала напевный голос Моргана Форда.

– Дэвид…

Долгое молчание.

«Четвертое мая».

Ее лихорадило.

– Дэвид…

– Я думаю, мы должны начать немедленно, – донесся мягкий, но решительный голос Форда.

– Нет, – отрезал Дэвид. – Она этого не хочет.

– Ради вас обоих, – убеждал Форд.

«Нет», – хотела сказать она. Но не могла выдавить ни звука.

– Мистер Хайтауэр, дух вашего сына не находит покоя. Его нельзя оставлять в таком состоянии. Пока мы не поможем этому духу отойти, ваша жена не найдет покоя.

«Не позволяй ему, Дэвид, пожалуйста, не позволяй».

– Не могли бы вы отложить это на другое время? Когда ее состояние улучшится.

– Ее состояние не улучшится, пока он рядом. Он все время использует свою силу, лишает ее энергии.

«Нет, не так. Неужели вы не понимаете? Боже мой, неужели вы не понимаете?»

– Она служит для него батарейкой; он все время подпитывается от нее. Мы должны его изолировать… или освободить их друг от друга.

– Служит батарейкой? Что вы имеете в виду?

– У духов нет собственной энергии, мистер Хайтауэр. Они черпают ее от плотских существ.

– И вы утверждаете, что он черпает энергию от Алекс?

– Привязанные к земле духи обитают в мире тьмы. Так же как люди в темноте идут на любой свет, который видят, так и духи направляются к источнику энергии. Скорбь – сильный источник энергии. Скорбь вашей жены для него как маяк.

Последовала пауза.

– И это ваша теория?

– Нет, мистер Хайтауэр, это не моя теория. Это точные данные.

– И если мы ничего не сделаем, что будет?

– Существует опасность, что он целиком завладеет ею.

– Я бы хотел переговорить с моей женой наедине.

– Да, конечно. Есть одно важное соображение. Понимаете, она должна понять, что она может понести ответственность.

– Ответственность? – резко переспросил Дэвид.

– Мы считаем, что дух вашего сына все еще находится на земном плане, – будничным тоном сказал Форд. – Но мы не знаем, то ли он не покидал земной план, то ли вернулся на него. Понимаете, прежде всего, возможно, миссис Хайтауэр сама потревожила его дух, когда обратилась ко мне. Часто духи не хотят возвращаться… их вызывают против воли, как Саул при помощи волшебницы вызвал дух Самуила.[24] А иногда духов возвращает сила скорби человека, понесшего утрату.

Еще одна пауза.

– Я только хотел, чтобы вы приняли сказанное к сведению, мистер Хайтауэр. Это важно.

– Значит, во всем виновата моя жена?

– Необязательно, мистер Хайтауэр. Совсем необязательно. Но это не исключается.

Новая долгая пауза. Потом Дэвид позвал ее:

– Алекс? Алекс!

Она огляделась.

– Где она, черт побери?

Она услышала шаги, потом снова его голос.

– Вот ты где! Ты не оглохла – я тебя повсюду ищу.

Она ничего не ответила.

Донесся хлопок закрывающейся двери.

– Приехал твой приятель-медиум, черт бы его драл… и еще эта психопатка Санди и вся остальная компания. Ты на кой черт их пригласила?

– Я их не приглашала.

– Что?

– Я их не приглашала.

– Тогда кто же их позвал?

– Фабиан, – просто ответила она.

Раздался щелчок табакерки, шуршание бумаги, потом снова тишина.

– Ты что имеешь в виду?

Она смотрела на ребенка на велосипеде, ее ребенка, которого она принесла в этот мир. Ее младенца, ревевшего по ночам. Ее младенца, ревевшего при свете дня. Ее пробрала дрожь. Улыбающийся ребенок на трехколесном велосипеде находился где-то там, в темноте, сбитый с толку и испуганный. «Помоги мне, мама»… Как?

– Не знаю. Я не знаю, что имею в виду.

– И что ты хочешь делать?

«Помоги мне, мама»…

Она услышала щелчок, увидела вспышку света, потом почувствовала сладковатый запах сигаретного дыма.

– Морган Форд в прошлый раз расстроил тебя.

«Помоги мне, мама»…

– Это моя вина, – сказала она, дрожа. – Моя вина.

– Ничего подобного.

«Четвертое мая».

Дверь открылась.

– Ну что, начнем? – спросил Форд.

Алекс повернулась. В комнату входил молодой человек с золотой сережкой в ухе и с деревянным стулом в руках. При этом он сильно ударил стулом о дверь, посмотрел на Алекс, кивнул. Приглаженные черные волосы, неприятное лицо. «Орм, – вспомнила она. – Его фамилия Орм».

За ним вошел высокий кроткий человек в коричневом костюме, он тоже нес стул. Держал его в руках и смотрел вокруг с виноватым видом, словно дожидаясь разрешения поставить ношу на пол. Почтальон.

Дэвид молча хмурился, его злость поутихла.

Над ней стоял Морган Форд. Серый костюм, серая рубашка, серый галстук – все оттенки идеально подобраны. Он улыбнулся ей уверенной одобрительной улыбкой. Она посмотрела на блестящий камень в его перстне, на его лицо, потом на черную копну волос Санди, на золотую сережку Орма, на коричневый синтетический костюм Милсома. Дэвид неохотно кивнул; в глазах его была тревога.

«Нет. Дэвид, не позволяй им. Боже мой, не позволяй».

– Здесь столько энергии, – сказал Форд. – Столько энергии!

«Не позволяй им, Дэвид…»

– Пусть она останется здесь, – сказал Форд. – Хорошее место. Ей будет удобно.

– Нет. Пожалуйста, нет.

– Процесс изгнания духа иногда бывает немного неприятен, – вкрадчиво сказал Форд, посмотрев сначала на Дэвида, потом на Алекс. – Иногда дух в это время заново переживает последние мгновения своего плотского существования.

Свет погас.

– Возлюбленный Господь наш, мы просим Тебя присмотреть за нашим кругом и не допустить, чтобы кому-то из нас было причинено зло.

«Неужели ты не понимаешь, что сейчас произойдет?»

Раздался щелчок, и Алекс услышала Вивальди – легкую, воздушную, печальную музыку.

– Почувствуйте траву под ногами, мягкую и упругую. По ней приятно идти. Вы видите белые ворота впереди. Войдите в ворота – и вы увидите реку.

«Останови их. Пожалуйста, Дэвид. Останови их».

– Вы видите людей на другом берегу, они стоят там. Это ваши друзья, они ждут вас, хотят обнять. Пройдите к ним по мосту, поздоровайтесь, обнимите их, поговорите с ними. Не бойтесь, идите, радуйтесь, будьте счастливы с ними.

Она смотрела на другой берег реки и видела за старым каменным мостом Форда в его безукоризненном сером костюме: он махал ей, манил к себе. За ним группкой стояли другие, разговаривали, словно на коктейле. Санди, Орм, Милсом, Дэвид.

«Я здесь. Здесь.»

Она поставила ногу на мост, но все они отвернулись, не желая на нее смотреть.

«Я здесь.»

Она попыталась идти дальше по мосту, но две руки ухватили ее, остановили.

«Отпустите меня».

«Ты утонешь. Это ловушка. Мост небезопасен».

«Кто вы?»

Раздался щелчок, потом наступила тишина, полная тишина. Она открыла глаза и в ужасе оглядела темную комнату.

– Началось, – сказал Форд. – Он проявляет нетерпение. Дух не хочет ждать, когда мы закончим медитацию.

Со всех сторон на Алекс хлынул ледяной воздух.

За окном раздалось урчание легковушки, а за ним – рев тяжелого грузовика. Дом задрожал от вибрации. Она бросала испуганные взгляды в разные стороны. Этого не может быть! Тут нет дороги. Нет никакой дороги! Слышал ли этот звук Дэвид? А остальные?

– Мама! – Хриплый, сиплый шепот был едва слышен в тишине.

Он исходил от почтальона.

– Как вас зовут? – спросил Форд бесстрастным деловым тоном, словно говорил в трубку телефона.

Последовала еще одна долгая пауза.

«Это мошенничество. Это не его голос. Неужели ты не понимаешь, что это мошенничество?»

– Назовите нам, пожалуйста, ваше имя. Если не назоветесь, покиньте, пожалуйста, медиума немедленно.

Рядом с собой Алекс услышала дыхание – прерывистое, неровное. Глубокие вдохи, потом долгие паузы.

Донесся резкий запах бензина. Остальные зашмыгали носами – тоже учуяли.

– Вас зовут Фабиан Хайтауэр?

Запах резко усилился, пары начали жечь ей глаза.

– Фабиан, мы поможем вам.

Она не могла дышать.

– Поможем вам перейти на другую сторону.

Ей словно надели маску. Чем больше усилий Алекс прикладывала, чтобы дышать, тем плотнее маска прилипала к ее лицу. Дыхание у того, кто был рядом с ней, выровнялось, стало более ритмичным, как у ныряльщика.

«Нет».

Ее начинало трясти. «Дайте мне хоть немного, не забирайте все; о господи, не забирайте все. О господи, дайте мне немного воздуха».

Она боролась с вакуумом вокруг лица, пыталась оттолкнуть его, поднырнуть под него, отвернуться. Грудь болела.

Пары. Пары впитали в себя воздух.

И тут она сообразила: это дыхание рядом. Ритмичное, удовлетворенное.

«Нет».

Она принялась бешено раскачиваться назад-вперед, при этом ее трясло все сильнее и сильнее.

Пары бензина. Они грозили вспыхнуть.

«Дай мне дышать, дорогой. Дай мне воздуха. Пожалуйста, дай мне воздуха».

Что-то двигалось внутри ее, что-то холодное, мучительно холодное. Холодная рука погладила ее лоб, аккуратно убрала волосы назад, потом руки сжали ее плечи. Она услышала сотрясение дивана, грохот, бряцание в темноте. Алекс судорожно пыталась вдохнуть. Теперь она ощутила что-то холодное у себя в ухе, оно просачивалось ей в голову, как жидкость.

И вдруг она почувствовала в себе силу. Она никогда еще не была такой сильной. Такой сильной, что ей даже больше не нужно было дышать. «Нет. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста».

Еще одна машина пронеслась мимо, умчалась вдаль. Внезапно раздался звук скольжения – отчаянный, пугающий звук, который, казалось, будет длиться вечно. «Нет». Она попыталась встать, но неодолимая сила прижала ее к дивану. Она рванулась еще раз, но рука воспрепятствовала ей. Очень настойчиво. Чья рука? Дэвида? Форда? Алекс скинула ее и встала. Некая сила усаживала ее снова, налегала всей тяжестью, будто падающая стена. Алекс противилась ей всеми своими окрепшими мышцами и вдруг почувствовала, что пол перед ней резко вздыбился. Она опустилась на четвереньки и медленно, дюйм за дюймом, цепляясь пальцами за ворс ковра, добралась до двери. Ухватилась за ручку, налегла на нее всем своим весом, уцепилась, чтобы не свалиться назад в комнату.

Но скользящий пугающий звук не прекращался – машина с заблокированными колесами скользила по мокрой дороге.

Она с трудом открыла дверь, неожиданно выбралась из гостиной, перекатилась раз-другой по полу до кухонной стены, ударилась о раковину с глухим звуком, потрясшим ее.

Ее легкие разрывались. Она жадно глотала воздух долгими глубокими вдохами. Несколько секунд полежала в изнеможении, испуганно глядя на дверь гостиной – дверь, через которую она выбралась оттуда и которая закрылась за ней. Шею сзади покалывало от холода. Алекс неуверенно встала на ноги и прислушалась. Тишина.

Она уставилась на ключ, висящий на стене, на шкаф с фонарем. Время. Оставалось ли еще время? Ключ был в ее руке – холодный, шероховатый, тяжелый. Не поздно ли еще?

* * *

Ключ повернулся легко – замок оказался смазан. Открыть дверь было сложнее – ее перекосило, она провисла на петлях, и Алекс пришлось налечь изо всех сил. Только тогда дверь открылась настолько, что она смогла протиснуться внутрь. Закрыла дверь за собой.

Она повернулась лицом к темноте. Мертвенно пахло сыростью. Алекс слышала эхо своих шаркающих шагов.

– Я здесь, дорогой, – сказала она и услышала, как ее голос безжизненно упал в темноту.

Включив фонарик, она увидела перед собой каменные ступени. В точности как запомнила.

Пока она спускалась, воздух с каждым шагом становился все более влажным и холодным. Внизу обнаружилась герметичная стальная дверь с громадным колесом на ней, как на люке подводной лодки.

«Если случилась протечка и один из отсеков затоплен, стоит открыть дверь – и ты утонешь»…

Алекс попробовала колесо – оно проворачивалось без труда. Совершило шесть полных поворотов и застопорилось. Она проглотила комок в горле, потянула дверь – и та открылась без особых усилий, лишь только застонала петля, и этот звук разнесся по туннелю, как крик раненого животного.

Она пошарила лучом по бетонному полу, потом по округлым стенам. Справа обнаружились ряд клапанов и другое громадное колесо в стене. «Никогда не прикасайтесь к ним, – предупреждал агент по недвижимости, – никто толком не знает, для чего они». Вдали фонарик смутно высветил еще одну дверь вроде той, которую она только что открыла. Алекс снова направила луч фонаря в пол, перед ней сверкнула лужа. Алекс нервно пошарила лучом по потолку. Штукатурка покрылась большими коричневыми пятнами и отслаивалась.

Крохотная капля воды со слабым стоном оторвалась от пятен в центре потолка. Упала, ударилась о бетонный пол. Бульк. Этот звук эхом заполнил пространство вокруг, и Алекс пробрала дрожь. Она повернулась, направила луч фонарика туда, откуда пришла. Услышала тяжелое дыхание и напряглась. Затаила дыхание – звук прекратился. Она снова выдохнула с облегчением и двинулась дальше по туннелю, вглубь, под безмолвные черные воды озера, под туман, прыгающих рыб и тростник, торчащий из воды, как пальцы утопленника.

На полу виднелась слизь, на стенах – плесень. Луч фонарика отбрасывал длинные тени, глухое эхо ее шагов поначалу следовало за ней, потом стало опережать. Дверь приближалась. Это была дверь в танцевальный зал. Если он затоплен… Если…

У двери Алекс остановилась и опасливо оглянулась.

Хлюп. Шлеп. Этот шум эхом звучал вокруг, словно кто-то хлопнул дверью. «Господи, нет». Она направила луч назад – туда, откуда пришла. Луч заплясал на потолке, потом на полу. Дверь оставалась открытой.

Хлюп. Шлеп.

Она принялась крутить колесо. Хорошо смазанное, оно поворачивалось бесшумно. Шесть поворотов, как и на предыдущей двери.

И тут фонарик погас.

Нет. Она встряхнула его. «Нет». Встряхнула еще раз. «Нет!» Алекс пощелкала выключателем. Ничего. Встряхнула. Ничего. «Пожалуйста, – простонала она. – Пожалуйста». Еще раз встряхнула фонарик, услышала тихое позвякивание стекла в отражателе, закрыла глаза, потом открыла. Все то же. Затаила дыхание, прислушалась к темноте. Никогда прежде не слышала она такой тишины.

Хлюп. Шлеп.

И снова тишина.

Алекс открыла дверь. Свет. Там был свет. Такой яркий, что она испугалась. Она удивленно уставилась на купольный потолок, толстые стеклянные панели, покрытые слизью, дряблые плети водорослей. Все точно так, как она помнила. Панели были настолько ярки, словно за ними включили подсветку. Возникало впечатление, что можно протянуть руку и прикоснуться к небу.

Зеленоватый свет на несколько мгновений ослепил ее, так что она поначалу ничего не видела.

Потом в ноздри ей ударило зловоние. Добралось до горла, проникло в желудок. Никогда в жизни Алекс не вдыхала такой вони.

Алекс зажала ноздри; в животе забурлило, возник рвотный позыв. Что-то ударило ее по плечу, и она вскрикнула, но тут же отругала себя за глупость. Просто она, сделав шаг назад, ударилась плечом о стену.

Снова накатило зловоние. Защепив ноздри пальцами, она сделала глубокий вдох через рот.

И тут увидела, что с пола в дальнем конце зала на нее кто-то смотрит.

Алекс замерла.

Ноги начали подкашиваться. Она медленно попятилась, больно ударилась спиной о твердую осклизлую стену. Прижала к стене ладони, стала перемещаться вдоль нее дюйм за дюймом. Где выход? Где он? Где?

Кто-то закрыл дверь.

– Нет. Нет.

Она развернулась и увидела за собой стену. Дверь всего в двух футах справа от нее по-прежнему была открыта, хотя за ней и стояла темень туннеля.

Она оглянулась через плечо. То существо смеялось над ней. Смеялось безмолвно, неподвижно. Зловоние снова наполнило ее ноздри, и она ощутила позыв к рвоте.

«Меня выпустили сегодня»…

«Миссис Хайтауэр, не позволяйте ему»…

«Не слушайте этого маленького ублюдка»…

«Я хочу уйти отсюда, – подумала она, – боже мой, я хочу уйти отсюда». Алекс повернулась, посмотрела в туннель, потом через плечо.

«Кто ты? Чего ты хочешь?»

Хлюп. Шлеп.

«Ты набросишься на меня здесь? Или в темноте туннеля?»

Она схватила фонарик, сжала покрепче. Но она уже знала, кто это. И знала, что нападения можно не опасаться.

Она услышала негромкий всхлип. Ее собственный. Он разнесся по залу и вернулся к ней.

– Какая боль, – сказала она. – Какая боль.

Ощущая безопасность стены, Алекс двинулась по залу. Перед ней мелькнула тень, и она резко повернулась. Ничего. Снова тень. Алекс подняла голову и увидела темный силуэт рыбы, поклевывающей водоросли с той стороны стекла.

Она сделала еще шаг вперед, потом еще один.

«Шевельнись. Пожалуйста, шевельнись. Пожалуйста, скажи что-нибудь».

Зловоние усилилось.

Что-то резко треснуло под ее ногой, и она испуганно вскрикнула. И еще, и еще раз. Потом ее крики перешли в стоны, она опустила глаза и увидела расколотую пополам тарелку.

Она сделала еще один шаг вперед и теперь подошла достаточно близко. Смотрела, дрожа от ужаса, на лицо девушки – сморщенное, словно высушенная кожа. На глаза, безнадежно уставившиеся на дверь, которая открылась слишком поздно. На перекошенный, словно в жуткой ухмылке, рот.

– Нет, – простонала Алекс. – Нет.

На шее девушки была цепь, уходившая к какому-то креплению в темноте.

– Нет…

«Он в последнее время часто приезжал, – зазвучал в ее голове голос Дэвида. – После Рождества. Казалось, у него появился интерес к этому месту. Я смотрел, как он сидит на острове, часами ловит рыбу. И я спрашивал себя, о чем он думает».

– Нет…

Она попятилась – медленно, отчаянно медленно. Дюйм за дюймом, словно противясь какой-то громадной магнетической силе. Она старалась отводить взгляд, смотреть на стены, на потолок, но ее глаза постоянно возвращались к сморщенному лицу.

«Привет, ма. Место здесь и впрямь дружелюбное, много чего происходит, познакомилась со множеством замечательных людей. Скоро напишу еще».

Какая боль… Она произносила слова, но звука не получалось. Какая боль. Какая отчаянная…

За ее спиной раздался какой-то звук.

Алекс замерла, охваченная ужасом. Посмотрела в пол, не в силах повернуться, потом на сморщенное лицо.

Тень шелохнулась. За ее спиной стоял человек.

Она покачала головой. «Пожалуйста, нет».

Проскрежетала по полу подошва.

«Пожалуйста, нет».

Прошуршало пальто.

«Нет».

Она развернулась.

Ничего.

Только черный зев туннеля.

Позади, со стороны девушки, раздался шум.

«Боже, нет. Нет».

Она повернулась – медленно, опасливо.

Девушка ухмылялась. Девушке была смешна Алекс с ее страхами.

«Нет. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста, не делай».

– Восхищаетесь творением вашего сына, миссис Хайтауэр?

Голос пронзил ее, как удар током. Потеряв равновесие, она чуть не упала на девушку. Моргнула, почувствовав приступ тошноты, на мгновение в глазах потемнело.

Отто. Она произнесла его имя беззвучно. Отто.

Он стоял в дверях, с наброшенным на плечо пальто.

Ее начало бешено трясти. В выражении его лица было что-то страшное. Она хотела закричать, но крика не получилось. Она прикрыла рот рукой, уставилась в его глаза, в один и второй насмешливый глаз по очереди.

И тут она поняла. Глаза. То же выражение. Фабиан на трехколесном велосипеде. Портрет на стене. Босли. Отто.

Она подалась назад, наступила на что-то, хрустнувшее под ногой, в страхе подпрыгнула. Развернулась – девушка продолжала смотреть на нее. Алекс сделала еще шаг назад, посмотрела в потолок, окинула взглядом стены, потом перевела его на Отто, стоящего в дверях.

Она хотела заговорить, но, как и прежде, не могла произнести ни слова. Оглянулась на девушку – та, казалось, шевельнулась. Алекс попыталась закричать. Ничего. «Боже, помоги мне». Она снова развернулась. «Двигайся, господи боже, да двигайся ты! Скажи что-нибудь». Ее затрясло: здесь стало холодать. Она вдыхала, ощущая боль в легких, и пар от ее дыхания повисал перед ней облачками.

– Что вам надо? – проговорила она едва слышным, сдавленным, трескучим голосом, прозвучавшим словно из далекого далека.

Он улыбнулся.

«Скажи что-нибудь. Бога ради, скажи что-нибудь».

Отто продолжал улыбаться.

Воздух иссякал, дышать становилось труднее; она стала хватать воздух ртом, как рыба, осматривалась в страхе. У нее началась паника.

– Я… сейчас… хочу… уйти… – сказала она и двинулась в направлении Отто, преодолевая огромную силу, которая пыталась удержать ее.

– Он придет через минуту, миссис Хайтауэр. Вы не хотите его дождаться?

– Отто, выпустите меня, пожалуйста. – Голос ее прозвучал неожиданно спокойно, твердо, нормально.

Продолжая улыбаться, Отто отступил в сторону. Казалось, ей потребовалась целая вечность, чтобы добраться до двери. Она стояла, испуганно глядя на него, опасаясь его резких движений – вот сейчас он схватит ее. Но он только улыбался, не меняясь в лице.

– Он будет очень разочарован, что не застал вас.

Она отвернулась и, спотыкаясь, поплелась по туннелю.

Плюх. Капля воды ударила ее, как кулаком, она пошатнулась.

– Нет!

На нетвердых ногах Алекс пошла дальше.

Еще одна капля ударила ее в лоб, словно молотом. Ее качнуло, она наткнулась на стену, упала лицом в грязь. Другая капля ударила ее сзади по шее, словно кто-то лягнул. Она поднялась и поплелась дальше. Куда она шла? Не в ту сторону. Нет. Она видела свет впереди. Танцевальный зал.

– Господи, помоги.

Очередная капля упала Алекс на переносицу, вызвав слезы. Танцевальный зал исчез, она уперлась в стену. Капля ударила ее по голове, прожгла кожу, словно кислота. Она развернулась и пошла навстречу темноте, которой, казалось, не будет конца.

– Господи, помоги мне, пожалуйста!

Ей в лицо ударил луч света, ослепил. Ее крик разнесся по туннелю и мгновенно отовсюду донеслось эхо.

Она замерла на мгновение, как зверь.

Две руки сомкнулись вокруг нее.

Она ощутила грубую ткань джинсовой куртки Дэвида, вжалась в нее лицом.

– О господи.

Эмоции переполняли ее, рвались наружу, и она начала рыдать. Провела руками по куртке, потом по мягким кудрявым волосам, по затылку.

– Слава богу, слава богу.

Она ощутила под пальцами его шею, густые заросли бороды и безудержно зарыдала. Потом раздался его голос:

– Все в порядке, мама, все в порядке.

Она вздрогнула.

– Все будет хорошо.

– Нет.

Ей показалось, будто ее руки сжали клещами.

«Заковал ее в цепи в подвале?»

– Дэвид?

«И оставил там?»

– Дэвид, пожалуйста, отпусти меня.

– Не волнуйся, мама. – Голос звучал мягко, утешительно.

Она вскрикнула, оттолкнулась от него, споткнулась, упала в грязь, в ужасе перевернулась.

Поднявшись, Алекс увидела проблеск в конце туннеля. Кто-то вдруг перекрыл собой свет. Она повернулась в другую сторону, побежала, поскользнулась, упала. Опираясь на руки, скользя, спотыкаясь, поднялась и помчалась со всех ног. Потом опять споткнулась и упала, больно ушиблась – перехватило дыхание. Дверь. Дверь совсем рядом. Она поднялась на колени, стараясь дышать ровнее, и ударилась головой. Вскрикнула от боли, вскинула руки. Что-то круглое, холодное. Ручка двери.

Она встала, ухватила обеими руками громадное колесо. Но оно не подавалось. «Давай же, давай». Она резко крутанула колесо, вращала его до упора, потом снова попыталась открыть. Пожалуйста, ну откройся же. Она принялась крутить в другую сторону, колесо шло туго, с треском, скрежетом. «Они услышат, услышат. Господи, прежде оно не было таким тугим».

Тонкая струя воды хлынула ей в лицо.

Она снова принялась вращать его, потащила. Струя выстрелила ей в грудь, отшвырнула, ударила обо что-то. О стену. Зловещее шипение воды все усиливалось.

– Мама! – услышала она пронзительный крик Фабиана.

«Никогда не прикасайтесь к ним, никто толком не знает, для чего они»…

Не то колесо, вот почему никакого движения. «Нет, о господи».

Вода жгла ее глаза, как кислота. Она открыла их, моргая от боли. Где был свет? В какой стороне? Струи воды обдавали ее со всех сторон.

Раздался треск – поначалу тихий, потом более громкий, словно расщеплялось дерево. Впечатление возникало такое, будто кто-то открывал гигантский ящик. Шум усиливался, окружал ее, оглушал. Потом вдруг прекратился, и на несколько секунд воцарилась тишина.

Как безумная она крутила головой в темноте, пытаясь сориентироваться, найти выход. Но кругом была только чернота.

Донесся грохот – поначалу слабый, как далекий гром. Он перешел в яростный рев прямо под ней. Она повернулась и на миг увидела свет, танцевальный зал. А потом стену воды.

Вода неслась на нее.

Сначала погас свет. Потом исчез шум. Когда вода подняла ее, подхватила, потащила, воцарилась тишина.

Мертвая тишина.

30

Все вокруг было белым, молочным. Мягкий, рассеянный свет. Белые пальцы беззвучно скользили по ней, оставляя за собой безмолвную рябь. Сознание все еще смутно фиксировало происходящее. «Таблетки», – подумала она; от таблеток ей становилось хорошо, она после таблеток видит хорошие сны, от которых трудно пробуждаться.

Твердый взгляд. Заросли усов. Синие глаза со стальным отливом. Давно ли он здесь?

– Проснулась, девочка моя?

Она слабо улыбнулась.

– Тут чертовски душно… открыть окно?

Она кивнула. С резким треском взлетели жалюзи, комната внезапно наполнилась ярким светом. Иллюзия ушла, и реальность снова вторглась в ее жизнь. Еще один день. Еще один день, который не имеет значения.

– Филип, какое сегодня число?

– Восемнадцатое мая.

«Господи боже». Она неожиданно для себя попыталась сесть, но боль в плече не позволила.

– Никаких перемен?

– Похоже, что дела налаживаются.

Они посидели несколько минут молча. Она смотрела, как Филип курит, как моргает, потом попыталась снова думать, прогнать лекарственную муть, цель которой и состояла в том, чтобы не давать ей думать.

– Я их погубила, – сказала она вдруг.

– Там было небезопасно. В любую минуту все могло обрушиться. Вход туда давно нужно было замуровать.

– Я решила, что Дэвид превратился в Фабиана, что он… что они хотят заковать меня в цепи и оставить там… Я открыла клапан. Я думала, это дверь.

Она уставилась в синеву его глаз. В них мерцали отблески света, словно в прудах. Средневековых прудах. Мороз подрал ее по коже.

– Я их убила.

– Да нет же, господи, ничего подобного.

– Убила.

– Это был несчастный случай, девочка моя. Несчастный случай.

«Я даже не была на его похоронах, – подумала Алекс. – Не пошла на похороны своего мужа».

Она смотрела на Филипа – он встал, подошел к окну. Облокотился на подоконник, уставился в окно.

– И на похороны Отто я должна была пойти – он ведь приходил на похороны Фабиана.

– Его хоронили в Германии, – успокаивающе сказал Филип. – Насколько я знаю, его тело забрали туда.

– Как много похорон…

Снова наступило долгое молчание. Ее пробрала дрожь.

– Я даже не послала цветов Отто… и девушке.

– Девушке?

– Кэрри.

– Кэрри?

– Девушке, которая… – Она помолчала, глядя на него. – Ты же знаешь. Которая была там.

– Кто был где?

– Под озером.

– Девушка под озером?

– Та, которую Фабиан…

Алекс замолчала. Почему он не хочет говорить об этом? Почему отрицает?

Филип вернулся к кровати и сел рядом.

– Озеро осушили. – Он вытащил еще одну сигарету. – Нашли тела только Отто и Дэвида. Больше никого.

– Но… Филип, я… я видела.

Он уверенно покачал головой.

– В танцевальном зале. – Она понизила голос.

– Его завалило. Все завалило. Все это сооружение обрушилось. Удивительное творение инженерной мысли.

Он встал и вернулся к окну.

– Она под завалами, – вполголоса сказала Алекс.

Филип снова уставился в окно:

– Именно это тебя и спасло.

– Ты это о чем?

– Инженерная мысль. Давление увеличивалось посекционно. Тебя, вероятно, выдавило оттуда, как пасту из тюбика.

– Почему же это не спасло их?

Он, не отвечая, смотрел в окно.

– Филип… она была там.

Он продолжал смотреть в окно. Долго смотрел.

– Существует равновесие, – не поворачиваясь, без нажима сказал он. – Всегда существует равновесие. Две пылинки. Одна заряжена положительно, другая отрицательно. Они сталкиваются в пустоте и – бах. Одна без другой была бы бесполезна – никакой тебе жизни, ничего. – Он повернулся, уставился на нее. – Вон там солнце. – Он кивнул в сторону окна. – Ты можешь себе представить путешествие туда? Ад. Инферно. Ад, девочка моя. Но нам оно необходимо – необходимо для существования. Ты понимаешь?

Открылась дверь, и вошла медсестра в белом халате. Подняла руку, посмотрела на часы, потом на Филипа:

– К сожалению, вам пора…

Он, смущаясь, встал и покраснел.

– Хорошо… Я… мм… завтра?

Алекс услышала щелчок дверного затвора. Новый образ жизни. Здесь все стало легко. Порой ей хотелось остаться здесь навсегда.

31

Фургон с грузчиками приехал в девять. Не поднимая глаз, она увидела его: огромную синюю тень за окном. Донеслись стрекотание двигателя, хлопки дверей, голоса.

– Приехали, мисси Айтауа.

– Впусти их, Мимса.

Та неуверенно уставилась на Алекс, широко раскрыв глаза.

– Давай-давай, – кивнула Алекс, улыбнувшись.

Сначала вынесли коробки, потом мебель. Алекс посмотрела на дом, уже оголенный, выпотрошенный. «Очищенный», – подумала она, на всякий случай обходя комнаты. Господи, до чего же они вдруг стали казаться ей маленькими. Просто крохотными.

Стоя на тротуаре, она смотрела, как разворачивается фургон. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет, а она даже не представляла себе, как выглядят ее соседи. Они не будут скучать по ней, улица не будет по ней скучать. Ни она и ни кто другой не прольет ни одной слезинки. Разве что сердце всплакнет.

Садясь в «мерседес», она увидела, как напротив паркуется синий «БМВ» с молодой парой. Мужчина – красив, модно одет, в костюме от Пола Смита, женщина – стройная блондинка. Он вытащил из машины маленького мальчика, поставил его на тротуар. Потом они втроем уставились на дом.

– Я думаю, входную дверь надо сделать красной, – услышала Алекс женский голос.

– Или черной, – сказал мужчина. – Черная дверь – красиво. Вон посмотри – у сорок шестого дверь черная.

О том же когда-то говорили и они с Дэвидом. Слеза медленно скатилась у Алекс по щеке. Восемнадцать лет назад они стояли на этом тротуаре втроем: Дэвид в костюме от Тома Джилби, она и их сын. Фабиан. Приятное волнение. Надежда, мечты, планы. Планы. Она вздохнула и завела двигатель.

С чистой страницы. И день для этого выдался подходящий – яркий, августовский. Поворот руля отозвался болью в плече. Ей сказали, что плечо еще какое-то время поболит. Но оно заживало. Все раны заживали – как физические, так и душевные. Дольше всего будут возвращаться воспоминания. Жаль, что не получается очистить мозг с такой же легкостью, с какой она очистила дом.

* * *

Фургон уже приехал на Чейн-Уок, и грузчики выставляли мебель на тротуар.

Она поднялась по лестнице на последний этаж, обошла огромную пустую квартиру. Вдруг почувствовала себя свободной, свободной от многого. Почти не замечала грузчиков, которые заносили вещи; ничто не требовало от нее ни малейших усилий. Даже громадный букет, присланный Филипом, вызвал у нее лишь мимолетную улыбку.

В эту ночь она спала хорошо и без таблеток. В первый раз с тех пор, как все это началось.

Столько всего произошло. Сколько людей предлагали объяснения. Капеллан из Бродмура. Психиатр в больнице. Но им была известна лишь часть истории. Фабиан не совершил ничего плохого. Если не считать того тела, что похоронено под обломками на дне озера. Если бы не тело, то все можно было бы списать на игру ее воображения. И они поверили, что так оно и было. Все они, кроме Филипа. Он знал.

Именно Филип и помог ей пережить последние месяцы. Филип с его теориями и объяснениями, он помог ей снять все наносное. Именно Филип отвергал ее идею каждый раз, когда она решала заговорить.

– Если они будут искать… и ничего не найдут? Что тогда, девочка моя?

Она знала, что для нее это стало бы самым большим ужасом.

* * *

Она смотрела на Темзу, исполосованную лучами утреннего солнца, на деревья в парке по ту сторону реки, на крыши Баттерси, Клэпхэма, Уондсуорта и дальше.

Вдруг до нее донесся запах Дэвида – несвежий, кисловатый душок его джинсовой куртки. Алекс ощутила тепло его тела, его колючие усы, услышала взывающий к ней изо рта Дэвида голос Фабиана и вздрогнула. Проводники, каналы, рецепторы, специальный жаргон, объяснения, Филип, капеллан, Морган Форд. Создавалось впечатление, что все это связано с электричеством, а не с… Тут она окончательно запуталась.

«Такие вещи, к сожалению, происходят часто при насильственной смерти – в результате несчастного случая или убийства. Духу нужно помочь уйти…Он может не осознавать, что умер».

«…Если умирает одержимый, что случается со злым духом?» – «Он отправляется с ним в ад». – «И никто не может его вернуть?» – «Не исключено, что и может».

«Если обряд экзорцизма проходит успешно, что случается с изгнанным духом, с бесом… или кто уж он там есть?» – «Он должен найти нового хозяина».

«…Филип, это было ужасно. Передо мной стоял Дэвид, но он говорил голосом Фабиана». – «Такое уже случалось». – «На сей раз по-другому». – «Потому что туннель тебя напугал». – «Нет. Это был Фабиан. Он поселился в Дэвиде. Форд ошибался. Он говорил, что Дэвид невосприимчив. А я знала, что восприимчив». – «С чего ты это взяла?» – «Я знала». – «Нет, девочка моя. Если бы Дэвид был восприимчив, ты бы оттуда не выбралась».

«…Зло не войдет в человека, который не приемлет его».

«Ты думаешь, Дэвид спустился туда, чтобы найти меня? Помочь мне?» – «Возможно». – «Духу была нужна я. Но я не принимала его, потому он и попытался войти в Дэвида?» – «Вероятно». – «И Дэвид противился духу?»

«Злые духи бывают очень коварны. Они хорошие имитаторы. Могут выдавать себя за других, подражая голосу, манерам, внешности».

«Круг создает энергию, как маяк. Дух может проникнуть в круг». – «А у зла тоже есть маяки? У Отто мог быть маяк?»

«Миссис Хайтауэр, ни один истинно верующий священник не может исключать дьявольского вмешательства».

Одинокий человек в майке и шортах бежал по мосту Альберта. Бег трусцой. Давно же она не бегала. С завтрашнего утра снова начнет.

Алекс ощущала удивительную безмятежность. Смерть Дэвида освободила ее от чего-то. Она грустила, очень грустила. Иногда ей не хватало его звонков, ликования в его голосе, когда он говорил о своем вине. Но странным образом скорбь освободила ее.

Прошлое словно начало изгонять самое себя.

* * *

Алекс поднялась по лестнице в свой кабинет. Ей снова хотелось работать. Погрузиться в договоры, в горы рукописей. Сосредоточиться на чем-то другом.

– Как дела? – спросила Джули.

– Отлично. Я думала, будет гораздо хуже. Квартира великолепна… вид из окна сегодня утром просто фантастический.

– Мне бы хоть какой-нибудь вид.

Алекс улыбнулась.

– Вчера было что-нибудь?

– Ничего срочного. Филип оставил послание – что-то о театре в четверг. Сказал, что ваш телефон вчера не работал.

Алекс прошла в свой кабинет. После солнечной улицы здесь было прохладно, и она подняла жалюзи, открыла окно, чтобы впустить теплый, пронизанный лучами воздух.

Ее стол был завален письмами, рукописями, записками. Вызовами. Господи, как же она все запустила – недели в больнице, потом этот переезд. Несколько секунд оглядывала кабинет, собиралась с мыслями, составляла в уме расписание на день. Потом снова внутренне улыбнулась. Все кончилось. Она посмотрела на голубое небо. Началось долгое восхождение туда, где она была когда-то, туда, где она никогда не сможет быть прежней. Она протянула руку, включила монитор.

Перед ней ярко высветилась немигающая надпись из двух слов.

ПРИВЕТ, МАМА.

Благодарности

Особая благодарность моему агенту Джону Терли, чья вера, поддержка и советы постоянно придавали мне сил. А также Джоанне Голдсуорси и команде из «Виктор Голланц» за их громадный конструктивный вклад и за то, что им хватило веры и мужества принять подачу…

Давно пора упомянуть Дэвида Саммерскейла, преподавателя английского из Чартерхауза, человека, который (вероятно, сам того не сознавая) дал толчок моей писательской карьере.

Моим исследованиям помогало много людей, делая это как непосредственно, так и опосредованно, главным образом им эта книга и обязана своей достоверностью. Этот список включает много имен, и многие дали мне гораздо больше, чем я рассчитывал: в особенности Кэнон Доминик Уолкер из общества «Молельня доброго пастыря», преподобный Дэвид Гацелл, преподобный Джим Майнорс, персонал Колледжа исследования паранормальных явлений, преподобный Джеральд Шоу, больничный капеллан из Бродмура, доктор Дункан Стюарт, Тим Паркер из винодельни Сент-Катманс, Питер Холл из «Брейки Боттом», Рене-Жан Уилкин, Питер Ли, Джим Ситфорд; моя секретарша Пегги Флетчер и моя жена Джорджина, чье терпение и поддержка безграничны.

Примечания

1

Подонок (фр.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Плата за проезд (фр.).

3

Имеется в виду бумажник-органайзер производства фирмы «Filofax».

4

«Вим» – чистящее средство.

5

Первое послание к Коринфянам, 13: 12.

6

Христианская наука – ряд верований и практик, связанных с одним из метафизических религиозных движений, согласно которому болезнь – это иллюзия и для излечения достаточно молитвы.

7

Махариши Махеш Йоги (1917–2008) – индийский гуру, автор книг по ведической философии.

8

«Корнелия Джеймс» – известная британская фирма, выпускающая перчатки, шарфы и прочие аксессуары.

9

Дорис Стоукс (1920–1987) – британская ясновидящая и медиум, которую неоднократно привлекали к розыску преступников.

10

Резня в Гленко – массовое убийство в 1692 г. членов ветви шотландского клана Макдональд из местечка Гленко в назидание другим нелояльным кланам.

11

Бостонское чаепитие – состоявшаяся в 1773 г. акция протеста против таможенных правил, в ходе которой американские колонисты побросали в воду с кораблей у причала более трехсот ящиков английского чая. Положила начало Американской революции.

12

Быстрая полоса – выделенная полоса для оплаты проезда с помощью транспондеров.

13

«Бруклендс» – гоночная трасса в Англии.

14

Имеется в виду история, описанная поэтом Сэмюэлом Кольриджем в предисловии к незавершенной поэме «Кубла-хан, или Видение во сне». Его занятия были прерваны приходом некоего человека из Порлока, после чего Кольридж так и не смог вспомнить строки, приснившиеся ему ночью. Ссылка на человека из Порлока стала литературной аллюзией, используемой в случаях, когда творческий процесс прерывается какими-то внешними обстоятельствами.

15

Буква «Х» в конце письма обозначает поцелуй.

16

Имеется в виду новозаветный сюжет, описанный в Евангелии от Иоанна, 2: 3–10.

17

Эта фамилия вызывает у Мейна ассоциации с «dead rat» – «дохлая крыса» (англ.).

18

Говорящая доска – доска для спиритических сеансов с нанесенными на нее буквами алфавита, цифрами от 0 до 9, словами «да» и «нет».

19

Эктоплазма – в оккультизме и парапсихологии субстанция загадочного происхождения, которая якобы выделяется через нос, уши, рот медиума и служит затем основой для дальнейшего процесса материализации.

20

Аппорт – в спиритуализме, парапсихологии и оккультизме паранормальное перемещение объектов из одной точки пространства в другую или возникновение их словно из воздуха.

21

На Уимпол-стрит традиционно располагаются частные врачебные кабинеты.

22

ОКВК – Общество Королевского врачебного колледжа, ОККАиГ – Общество Королевского колледжа акушерства и гинекологии.

23

Сомерсет-хаус – королевская резиденция XVI в., позднее общественное здание, в котором долгое время размещалась регистрационная палата по переписи населения.

24

Имеется в виду ветхозаветный сюжет, описанный в Первой книге Царств, 28: 3–15.

Content

Питер Джеймс
Одержимость

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

Благодарности

Примечания