Андре Пьейр де Мандьярг

ОГОНЬ ПОД ПЕПЛОМ

Полине Реаж

Была ли она каменная или восковая или явилась с того света, и думали, что заговаривать с ней бесполезно, или никто не осмеливался?

Полина Реаж

Флорина шла к бразильцам, они давали бал в старинном доме возле церкви святого Сульпиция. Что ей было известно об этих людях? Почти ничего, кроме национальности, вроде наклеенного на обертку ярлычка, и еще того, что они, должно быть, немногих знали в Париже, раз поручили консьержам приглашать казалось, наугад — жителей квартала.

Круглая клетка винтовой лестницы была довольно темной, липкие стены, наверное, больше ста лет не крашены и даже не мыты, однако красный ковер, прикрепленный к ступенькам золочеными прутьями, рдел жаркими отсветами старого вина, и перила были теплыми, словно их грели, готовили к прикосновениям рук. Флорина уже от входа услышала звуки бала, шум усиливался по мере того, как она поднималась с этажа на этаж. Сущая правда: лестница была бесконечной. Флорина хотела бы знать, сколько кругов она сделала в темной клетке, сколько витков спирали пробежала, но не могла ответить на свой вопрос. Наклоняясь, чтобы сосчитать площадки, она видела лишь черный и глубокий, «словно время», колодец, потому что хитроумное реле сначала гасило свет на нижних этажах, потом он загорался выше, а потом еще выше, сопровождая гостя. Лестничная клетка почти устрашающим эхом отражала грохот инструментов (кроме одного скверного пианино, там, казалось, были только трубы, барабаны, тарелки и погремушки). Слышались еще хлопки, топот, пение, смех и уханье, более уместное для лесорубов или кузнецов, чем для танцующих. Перепуганные соседи выглядывали из приоткрытых дверей, задирали головы, но возмущаться не смели. Когда Флорина проходила мимо, они отступали, притворяли немного (не закрывая совсем) двери, снова отворяли у нее за спиной и перешептывались. «Любуются моим платьем или просто любопытные», — думала Флорина.

Платье на ней и правда было красивое, под оранжевым атласом чуть-чуть просвечивал черный эластичный пояс с подвязками. Бледно-розовые чулки были незаметны, очень белые груди обходились без всякой поддержки. По плечам струились волосы с рыжим отливом, как мех выдры. Флорина надменно шествовала мимо этих людей, несомненно, безобразных и неуклюжих, раз их не пригласили на бал, консьерж в собственном доме забыл о них. Она возносилась над ними, шаг за шагом, поступью королевы или породистой кобылы. На самом верху она настолько прониклась сознанием своего великолепия и их убожества, что стала думать о них с легкой жалостью. «Если бы они попросили меня об этом, — решила она, — думаю, я замолвила бы за них словечко перед бразильцами».

Ей открыли, едва она позвонила, потому что за дверью, ожидая гостей, стояли двое слуг — в белых куртках, белых перчатках. Они склонились перед Флориной, готовые принять пальто, но его не было. Бразильцы, несомненно, принадлежали к высшему обществу, и понятно, что они пренебрегали людишками с нижних этажей. Это из прихоти, утонченности, причуды, ради пряного душка, желая порисоваться, из стремления выделиться они предоставили право выбора консьержам. Но указали, что отбор должен быть строгим и приглашать следует лишь знатных особ. Истинные денди, пусть даже родившиеся в тропиках, не откроют дверь первому встречному, раз этим занимаются такие роскошные лакеи.

И ничего странного нет в том, что потолки очень низкие и человек чуть выше среднего роста может без труда до них дотянуться. Надо смириться с этим, не правда ли, если вы хотите жить на самом верху, если вам дурно при одной только мысли о том, что кто-то, пусть даже служанка, будет ходить или спать у вас над головой. Тоже дендизм, конечно. «И я уверена, — подумала Флорина, — что они заколотили чердак или понаставили там ловушек».

Должно быть, квартира сдавалась с мебелью, потому что обстановка была такой же пошлой, как в приемной у педикюрши или у врача в курортном городе. Парами висели убогие хромолитографии с шедевров в богатых рамах. Было, конечно, несколько бесплодных пальм в медных горшках, стоявших на треножниках из светлого дерева, но и у заурядных докторов нет недостатка в подобных вещах, не такая уж это экзотика, хотя они украшают и консульства дальних стран. И все же Флорина не ощутила разочарования, поскольку вовсе и не ожидала увидеть попугаев. Она пришла на бал. Покинув ее, слуги застыли у двери, она предоставила им смотреть друг на друга в упор (или смотреться в блестящие пуговицы курток) и решительно направилась на шум. Она вошла туда, где танцевали, и в уши ей ударил гром.

Вместо гостиной она оказалась в тесной галерее, образовавшейся из двух комнат, некогда разделенных перегородкой: под неряшливо подклеенными яркими обоями был виден след разрушенной стены. Груда сваленных в углу ножками вверх стульев походила на какое-то сельскохозяйственное орудие или древнюю боевую машину. Музыканты забрались на большой комод, стоявший рядом с пианино, и, скорчившись под потолком обезьяньей стаей, изо всех сил лупили по пузатому постаменту, оглушительно дудели и гремели.

К большому удивлению Флорины (и здесь ей пришлось признаться самой себе, что она все же разочарована) мужчин на балу было мало. Уже не первой молодости, они спокойно сидели на брошенных на пол подушках или на свернутых коврах и пили из тошнотворного вида чашек какое-то снадобье вроде настоя трав. Бразильцы? Что-то не походили они на бразильцев в своих пиджаках с подложенными плечами, блеклых рубашках, несвежих галстуках и тупоносых башмаках. Один из них был в домашних тапочках. Хозяин дома? Или одному из гостей, страдавшему мозолями, а может быть, подагрой, позволили явиться в таком виде? Флорина так и не поняла.

Девушки танцевали парами, терлись одна о другую, словно механические щетки, затем под грохот тарелок сталкивались мягкими кеглями. Почти на всех были узкие темно-синие или черные брюки, до того обтягивающие зад, что едва не лопались, и тонкие полосатые свитерки или свободные блузки. Они были совсем или почти не накрашены — и хорошо, потому что по лбу и щекам у них струился пот. Одна из девушек разулась, сняла чулки, засучила штанины; она танцевала в одиночку среди женских пар, в такт вскидывая и роняя голову с темной гривой, снова и снова, подчиняясь ритму. Спереди, как смотрела на нее Флорина, она, со своим удлиненным черепом и близко поставленными, слишком большими глазами, до странности напоминала самку мула. Эта-то, по крайней мере, не могла быть из местных. Ее внешность, поведение, ее босые ступни (и ловкость движений) — признаки, если не доказательства, американского и тропического происхождения. Когда другая девушка приглашала ее танцевать, она недвусмысленно отказывалась, открывая в улыбке крепкие крупные зубы.

— Я боюсь, что вы мне ноги отдавите, — объясняла она всякий раз.

После минутного перерыва в танце музыка загремела еще сильнее, и эта девушка внезапно пригласила Флорину.

— А вдруг я наступлю вам на ногу, — сказала ей Флорина, указав на свои позолоченные туфельки с высоченными острыми каблуками.

— Ничего страшного, перышко мое, — ответила девушка. — Действуй, не робей мне будет даже приятно.

И она обеими руками обняла Флорину за талию и дважды толкнула ее животом в живот, выдохнув «ух! ух!», потому что в эту минуту грянули тарелки.

Она вцепилась в нее мертвой хваткой. Какие бицепсы, что за ноги! Эта девушка положила бы на обе лопатки многих мужчин, а в ее лице — нечего себя обманывать — проглядывало что-то скотское и омерзительное. От ее тела разило овечьим загоном, хлевом или казармой, но хватит привередничать, поджимать губки и морщить носик, раз пришла на бал к бразильцам, а танец был до того разнузданным, что не стоило искать другую причину вони. Лучше было, как сказала та девушка, не робеть и действовать. Флорина прижалась к партнерше, обняла ее, чувствуя выпиравшие под тонким промокшим свитерком мускулы, и тоже принялась ухать, как можно сильнее ударяясь ляжками и животом.

Ее укачало от грохота и тряски, на какое-то время она в упоении забыла обо всем, а потом ей показалось, что блекнут цветущие ветви на обоях, затихает музыка и буйство танца слабеет. Флорину словно окутывало что-то холодное и серое. Не снится ли ей все это, подумала она и испугалась, как бы это не оказалось всего лишь сном; во сне, зная, что спит, она боялась, что вскоре сон закончится, она покинет бразильский бал (и ей даже не покажут этих таинственных бразильцев!). Если она спит, надо попытаться уйти в сон поглубже и поверить в него, надо перестать волноваться. Она с недопустимой на балу яростью выкрикнула «ух! ух!» (девушка ответила тем же) и бешено налетела животом на живот партнерши (до чего же твердый!), надеясь пробиться к безмятежности и душевному покою. «Ух! ух!»… Если только прежде у нее не треснут кости таза, если она не сломает их той девушке, она победит сомнение. Она забудет о том, что, возможно, видит сон.

Лицо напротив нее тоже менялось, оно вытягивалось, делаясь еще более лошадиным с его жирным синеватым блеском кожи, выпуклыми глазными яблоками, жесткой челкой, отвислой губой. Удары словно пробили брешь в теле девушки, ее лицо отступало дрожало, «кренилось», как сказал бы моряк хотя под своими ладонями Флорина чувствовала по-прежнему твердое тело. Потом — словно погасла лампа — девушка закрыла глаза. Флорина увидела, что она в самом деле заснула в ее объятиях, и с этой минуты они перестали существовать в общем пространстве. Против собственного желания, против воли Флорина, не удержавшись, открыла глаза.

Кошмарное пробуждение: кругом была светлая лунная ночь. Она не лежала, как думала, в своей постели, она тряслась с крепко стянутыми за спиной руками, со связанными ногами на дне разболтанной двуколки которая подскакивала на буграх и выбоинах дороги (и дерево стонало: «ух! ух»), а пустые бидоны и ящики сталкивались и грохотали словно барабаны и тарелки. Ветер завывал в ветвях над дорогой. Плотно набитый мешок с известью или гипсом при каждом толчке бил ее по животу. Перед ней чернели мощные плечи двух расположившихся на сиденье мужчин. Один молча правил, и другой к нему не обращался. Как они схватили ее? Вероятно, чем-то одурманили, и потому она спала таким тревожным сном, потому проснулась так поздно и ничего не помнит с том, что с ней случилось. Или это сейчас она видит сон?

Она снова закрыла глаза, по привычке толкнула мешок животом, надеясь выбраться из этого дурного сна и оказаться, наконец, в своей постели или вернуться в бальный сон к бразильцам. Но нет, ей это не удалось, может быть, не хватило времени, ничего не изменилось, и двуколка стала. Они положили ее перед ямой у обочины длинной, прямой и пустынной лесной дороги, рядом с ней положили белый в лунном свете мешок. Они не развязали ее; они не прикасались к ней без необходимости. Должно быть, обо всем условились заранее, потому что не произнесли ни единого слова. Она увидела: каждый достал свой нож и открыл его; она почувствовала: два лезвия разом вонзаются в ее левый и правый бок, выходят, затем ощутила, как воздух вытекает у нее между ребер. «Бразильцы?» — подумала она еще, стиснув зубы, а потом обмякла, и все кончилось.

Content

Андре Пьейр де Мандьярг
ОГОНЬ ПОД ПЕПЛОМ