Натаниэль Филбрик

В сердце моря: трагедия китобойного судна «Эссекс»

Мелиссе

Величием славы Твоей Ты низложил восставших против Тебя. Ты послал гнев Твой, и он попалил их, как солому.

От дуновения Твоего расступились воды, влага стала, как стена, огустели пучины в сердце моря.

Исход, 15:7-8

И больше нет ни океана, ни китов,

Швырнувших кости Нантакета в холм

могильный…

Вот так закончен долгий бег по

волнам,

Мы выплеснуты, как вода, и кто

воспрянет

Из упокоенных погонщиков китов

На этом квакерском кладбище

С могилами, лишенными надгробий?

Роберт Лоуэлл. Кладбище квакеров в Нантакете

Nathaniel Philbrick

IN THE HEART OF THE SEA

© Nathaniel Philbrick, 2000. All rights reserved

Перевод с английского Натальи Болдыревой

Художественное оформление Андрея Старикова

Предисловие

23 февраля 1821 года

Словно гигантская хищная птица, китобойное судно плавно скользило к западному побережью Южной Америки, от одного живого моря жира к другому. Таким был Тихий океан в 1821 году – просторным полем с теплокровными хранилищами жира, кашалотами.

Охота за кашалотами – самыми большими зубатыми китами – была нелегким делом. Шесть человек должны были, спустившись с корабля в маленькую лодку, быстро подгрести к своей добыче, загарпунить ее, а потом попытаться заколоть копьем – это шестидесятитонное существо, способное одним взмахом хвоста уничтожить вельбот, сбросив экипаж в холодную океанскую воду, зачастую очень далеко от корабля.

Затем наступал черед изумительного превращения мертвого кита в груду жира, который резали, рубили на куски и вываривали в высокого качества китовое масло для освещения улиц и смазывания механизмов. И то, что все это происходило на безграничных просторах Тихого океана, делало китобоев XIX века не просто мореходами, охотниками и рабочими. Они были исследователями, все дальше и дальше вторгавшимися в едва изученные просторы, большие, чем все материки, вместе взятые.

Сто с лишним лет главным офисом этого всемирного бизнеса оставался небольшой остров Нантакет, расположенный в двадцати четырех милях к югу от Новой Англии. Главный парадокс заключался в том, что китобои, жившие на острове, были квакерами, религиозными сектантами, проповедовавшими пацифизм, во всяком случае, когда дело касалось человеческой расы. Они умели контролировать себя и четко осознавали свою миссию, одним словом, были теми «одержимыми квакерами», о которых писал Мелвилл.

Нантакетское судно «Дофин» в первые месяцы своего трехгодичного плавания шло курсом к побережью Чили. И однажды февральским утром 1821 года впередсмотрящий увидел нечто необычное – качающуюся на волнах лодку, невероятно маленькую в открытом море. Капитан корабля, тридцатисемилетний Зимри Коффин с острым любопытством вглядывался в загадочный объект через свою подзорную трубу.

Капитан скоро понял, что это вельбот – симметричная лодка примерно двадцати пяти футов длиной, – но вельбот, не похожий на те, что он видел раньше. Борта лодки были надстроены по крайней мере на полфута. Две самодельные мачты превращали гребное судно в примитивное подобие шхуны. Паруса – жесткие от соли и выбеленные солнцем – явно тянули лодку вперед через многие, многие мили. На руле никого не было. Коффин повернулся к рулевому «Дофина» и приказал: «Руль на ветер».

Под чутким руководством Коффина рулевой подвел корабль к неуправляемому судну так близко, как это только было возможно. И хотя они быстро проскочили мимо, те краткие секунды, в которые им удалось заглянуть на борт лодки, запомнились им до конца жизни.

Сперва они увидели кости, человеческие кости, усыпавшие банку и доски настила, будто вельбот служил логовом свирепому чудовищу, пожирающему людей. Потом они заметили двух человек, скорчившихся в противоположных концах лодки. Их кожа была покрыта язвами, глаза выпирали из глазных впадин, бороды затвердели от соли и крови. Они высасывали мозг из костей своих мертвых товарищей.

Вместо того чтобы приветствовать своих спасителей улыбкой облегчения, выжившие – обезумевшие и не способные говорить от жажды и голода – заволновались, выказывая страх. Они жадно сжимали расколотые, обглоданные кости, вцепившись в них с отчаянной силой и не отпуская, словно пара голодных собак, найденных в глубокой яме.

Позже, когда спасенным дали немного еды и воды (и наконец-то отняли у них кости), один из них нашел в себе силы рассказать свою историю. Это была история, сотканная из самых жутких кошмаров китобоя: остаться в лодке далеко от земли, без еды и воды и – самое ужасное – наедине с китом, не уступающим человеку ни в хитрости, ни в мстительности.

Хотя сегодня об этом почти забыли, крушение «Эссекса», пущенного на дно разъяренным кашалотом, было самой знаменитой морской катастрофой XIX века. Почти каждый американский ребенок читал об этом в школе. Это событие вдохновило Германа Мелвилла на создание одного из самых напряженных моментов «Моби Дика».

Но окончание романа Мелвилла – крушение судна – это отправная точка рассказа о настоящей катастрофе «Эссекса». Крушение судна как будто стало началом кошмарного эксперимента, цель которого – выяснить, как долго человеческое существо может противостоять дикому морю. Из двадцати человек, спасшихся с борта затонувшего судна, выжили лишь восемь. Двое, спасенные «Дофином», прошли почти четыре с половиной тысячи морских миль через Тихий океан – это по меньшей мере на пятьсот миль больше, чем знаменитое путешествие капитана Уильяма Блая, брошенного мятежниками с «Баунти» в лодке посреди моря, и более чем в пять раз больше знаменитого перехода сэра Эрнеста Шеклтона к Южной Георгии.

Почти сто восемьдесят лет единственным источником, повествующим о трагедии, оставались сто двадцать восемь страниц «Рассказа о крушении китобойного судна “Эссекс”» Оуэна Чейза, первого помощника капитана. Были и отдельные свидетельства других выживших, но им недоставало полноты и объема записок Чейза, которые были изданы под литературной редакцией неизвестного автора всего через девять месяцев после того, как первый помощник капитана был спасен. Позже, в 1860-м, на чердаке дома в Пенн-Яне, пригороде Нью-Йорка, была найдена записная книжка. И лишь спустя еще двадцать лет она попала в руки специалиста по китобойному промыслу из Нантакета Эдуарду Стэкполу, который понял, что ее владельцем был Томас Никерсон, корабельный юнга с «Эссекса». Спустя много лет после крушения судна Леон Льюис, профессиональный литератор, убедил Никерсона, который был тогда владельцем пансиона на Нантакете, написать отчет о крушении. В 1876 году Никерсон послал Льюису записную книжку с единственным черновиком тех событий. По каким-то причинам Льюис так и не занялся подготовкой рукописи к изданию и в конечном счете отдал записную книжку соседу, тот хранил ее у себя до самой своей смерти. В 1984-м отчет Никерсона был наконец опубликован Нантакетским историческим обществом как малотиражная монография.

С точки зрения литературных достоинств рассказ Никерсона не идет ни в какое сравнение с профессионально отредактированным рассказом Чейза – сбивчивая и неровная любительская работа. Но автор записок был там, у руля «Эссекса», когда корабль был атакован китом. Четырнадцатилетний Никерсон был самым младшим членом экипажа и в своих записках остался наивным ребенком, стоящим на пороге возмужания, сиротой (он потерял обоих родителей, когда ему еще не было и двух лет), ищущим дом и семью. Когда он наконец-то взялся за перо и бумагу, ему был семьдесят один год, но он сумел взглянуть на то далекое время так, как будто это было вчера. Его воспоминания подкреплены тем, что он узнал из бесед с другими выжившими. В истории, рассказанной ниже, воздается должное запискам Чейза, но в то же время впервые спустя сто восемьдесят лет после крушения «Эссекса» им брошен вызов.

Когда я был маленьким, мой отец, Томас Филбрик, преподаватель английского языка в университете Питсбурга и автор нескольких романов о море, часто, сидя вечером у постели, рассказывал нам с братом историю кита, атаковавшего корабль. Мой дядя, покойный Чарльз Филбрик, обладатель поэтической премии Уоллеса Стивенса за 1958 год, написал об «Эссексе» поэму в пятьсот строк, «Тяжелое прошлое», изданную посмертно в 1976 году. Она пробуждала то, что он называл «прошлым, которое мы должны помнить». Десять лет спустя, в 1986-м, я переехал с женой и двумя детьми в порт приписки «Эссекса», на остров Нантакет.

Я скоро узнал, что об «Эссексе» писали не только Оуэн Чейз, Герман Мелвилл и Томас Никерсон. Был и выдающийся нантакетский историк Эдуард Стэкпол, умерший в 1993-м, как раз тогда, когда началось мое собственное исследование. Был и Томас Хеффернан, автор работы «Удар кита: Оуэн Чейз и “Эссекс”» (1981), важного научного труда, завершенного как раз перед тем, как была найдена рукопись Никерсона. Наконец, был Генри Карлайл и его захватывающий роман «Иона» (1984), рассказывающий историю «Эссекса» от лица капитана корабля Джорджа Полларда.

Но даже после прочтения всего этого я хотел знать больше. Я спрашивал себя, почему кит повел себя так, могли ли голод и обезвоживание исказить восприятие людей – что там произошло на самом деле? Я погрузился в документальные свидетельства других китобоев той эпохи, я читал о каннибализме, о выживании в море, о психологии голодающих, о навигации, океанографии, о повадках кашалотов, об устройстве судов – обо всем, что могло помочь мне лучше понять то, что случилось с этими людьми на широких, беспощадных просторах Тихого океана.

Я понял, что крушение «Эссекса» подарило Мелвиллу гораздо больше, чем финал одного из величайших романов в истории Америки. Оно дало ему те самые темы социального статуса, соперничества, лидерства и межчеловеческих отношений, что звучат на всем протяжении «Моби Дика». Оно дало Мелвиллу архетипическое, но настоящее место, из которого «Пекод» отправился в свое воображаемое путешествие: крошечный остров, однажды приковавший внимание целого мира. Бесконечно жадный, технологически развитый, с религиозным ощущением собственного предназначения, Нантакет в 1821 году был тем, чем только собиралась стать Америка. Никто и не думал, что через какое-то поколение остров рухнет, потонет, словно «Эссекс», из-за своей слишком тесной связи с китами.

ЭКИПАЖ «ЭССЕКСА»

КАПИТАН

Джордж Поллард-младший

ПЕРВЫЙ ПОМОЩНИК

Оуэн Чейз

ВТОРОЙ ПОМОЩНИК

Мэтью Джой

ГАРПУНЕРЫ

Бенджамин Лоуренс · Овид Хендрикс

Томас Чаппел

СТЮАРД

Уильям Бонд

МАТРОСЫ

Оуэн Коффин Исаак Коул • Генри де Витт

Ричард Петерсон Чарльз Рэмсделл • Барзилай Рей

Самуэль Рид Исайя Шеппард • Чарльз Шортер

Лоусон Томас Сэт Уикс • Джозеф Вест

Уильям Райт

ЮНГА

Томас Никерсон

Парусная оснастка китобойного судна «Эссекс»

A. Бизань

B. Брамсель

C. Бизань-топсель

D. Грот-брамсель

E. Грот-марсель

F. Грот

G. Фор-брамсель

H. Фор-топсель

I. Фок

J. Фор-стеньга-стаксель

K. Кливер

L. Бом-кливер

Палуба китобойного судна «Эссекс»

A. Брашпиль

B. Люк полубака

C. Фок-мачта

D. Котлы

E. Грот-люк

F. Грот-мачта и насосы

G. Камбуз

H. Запасной вельбот на шлюп-балках

I. Бизань-мачта

J. Кормовой люк

K. Штурвал

L. Запасной вельбот

M. Шлюпка правого борта

N. Шлюпка левого борта

O. Центральная шлюпка

Глава первая

Нантакет

«Это был самый приятный момент моей жизни», – вспоминал он позже. Момент, когда он впервые ступил на палубу китобойного судна «Эссекс». Четырнадцатилетний мальчишка c открытым, целеустремленным лицом. Как любой другой мальчишка из Нантакета, он привык «боготворить саму форму корабля». Возможно, «Эссекс» выглядел не бог весть как, был лишен такелажа и пришвартован к причалу, но для Томаса Никерсона это был корабль-шанс. Наконец-то после, казалось, бесконечного ожидания Никерсон собирался выйти в море.

Жаркое июльское солнце заливало старые, пропитанные маслом шпангоуты так, что температура под ними была адская, но Никерсон исследовал каждую щель, от кирпичного возвышения для котлов, собранного на палубе, до темных глубин пустого трюма. Пространство от палубы до трюма представляло собой разделенный на отсеки мир, живое существо из дуба и сосны, пропахшее маслом, кровью, табачной слюной, едой и солью, плесенью, смолой и дымом. «Такой черный и страшный, – писал Никерсон, – я бы не променял этот корабль даже на дворец».

В июле 1819 года «Эссекс» был одним из более чем семидесяти нантакетских китобойных судов Тихого и Атлантического океанов. Цена на китовый жир постоянно росла, а мировая экономика погрязла в депрессии, так что деревенька Нантакет прямым путем шла к тому, чтобы стать одним из богатейших городов Америки.

На пологом холме, облепленном домами и увенчанном ветряными мельницами и церковными башнями, жили около семи тысяч человек. Как утверждали некоторые, Нантакет напоминал элегантный и респектабельный порт Салем – замечательный комплимент для острова, удаленного от побережья Атлантики и полуострова Кейп-Код более чем на двадцать миль. Но если на вершине холма город излучал почти неземное спокойствие, то ниже, на набережной жизнь била ключом. Беря начало меж длинных приземистых пакгаузов и канатных дворов, четыре монолитных причала тянулись в гавань на сотню ярдов и дальше. Пришвартованные к пристани или бросившие якорь в гавани, там стояли обычно от пятнадцати до двадцати китобойных судов, окруженных кораблями поменьше: десятками шлюпов и шхун, перевозивших товары на остров и обратно. Каждая верфь, лабиринт якорей, котлов, рангоутов и бочек с маслом, была переполнена матросами, грузчиками и ремесленниками.

Двуколки, запряженные лошадьми, прибывали и отъезжали непрестанно.

Эта картина была уже знакома Томасу Никерсону. Дети из Нантакета давно считали набережную площадкой для игр. Они гребли на дряхлых вельботах по заливу и взбирались на суда по такелажу. Для тех, кто прибывал на остров, было ясно, что эти дети – «особый класс подростков, привыкших считать себя прирожденными моряками… Они взбирались по линям как мартышки – малыши десяти-двенадцати лет – и растягивались на реях с безупречной беспечностью». Хотя «Эссекс» и был первым судном Никерсона, к путешествию на нем парнишка готовился всю свою жизнь.

Отправляться в путь в одиночку он не собирался. Его друзья Барзилай Рей, Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл, – все не моложе пятнадцати и не старше восемнадцати лет, тоже прибыли на «Эссекс». Оуэн Коффин был кузеном нового капитана этого судна, и, вероятно, он-то и завлек сюда трех друзей. Никерсон был младше всех.

«Эссекс», старый корабль восьмидесяти семи футов в длину и водоизмещением в двести тридцать восемь тонн, был довольно мал, но славился в Нантакете своей удачливостью. За последние десять-пятнадцать лет он верно служил своим владельцам-квакерам, каждые два года возвращаясь и принося достаточно ворвани, чтобы сделать их богатыми людьми. Даниель Рассел, его предыдущий капитан, весьма удачно провел последние четыре экспедиции и получил под командование новое большое судно, «Аврору». Назначение Рассела позволило бывшему первому помощнику, Джорджу Полларду-младшему, принять командование «Эссексом», а одному из гарпунеров, Оуэну Чейзу, подняться до первого помощника капитана. Еще три члена экипажа стали гарпунерами. Не просто удачливое, но, очевидно, счастливое судно. Никерсон считал, что «Эссекс» – «скорее желанный корабль, чем нежелательный».

Поскольку в Нантакете, как и в любом другом месте, где жили моряки, существовало множество примет и знамений, такая репутация судна имела огромное значение. Тем не менее люди на пристанях поговаривали, что несколько раньше, в начале июля, пока «Эссекс» ремонтировали и загружали всем необходимым, в небе по ночам была видна комета.

Нантакет – город крыш. Практически каждый дом, была ли его черепица выкрашена в красный цвет или оставлена на милость погоды серой, имел установленную на крыше платформу, называемую в народе «дорожкой». Хотя изначально предполагалось, что конструкция поможет гасить возгорание сажи в дымоходе ведрами песка, «дорожка» стала отличной площадкой, чтоб наблюдать за морем в подзорную трубу или искать паруса возвращающихся кораблей. Ночью подзорные трубы Нантакета часто направлены в небо, и в июле 1819-го островитяне смотрели в северо-западную его часть. Торговец-квакер Овид Мейси, ведший дотошный учет всего, что он называл «самыми необычными происшествиями» в жизни этого острова, наблюдал за ночным небом с крыши дома на Плезант-стрит. «Комета (появлявшаяся всякую ясную ночь) должна быть чрезвычайно большой, ведь у нее такой длинный хвост, – писал он. – Хвост этот протягивается вверх, к солнцу, почти перпендикулярно и, направленный на восток, почти указывает на Полярную звезду».

С древнейших времен появление кометы толковалось как предвестие чего-то необычного. «Нью-Бедфорд Меркьюри», газета, которую жители Нантакета читали за неимением собственной, так комментировала это явление: «Правда заключается в том, что появление таких необычных посетителей на небосклоне всегда предшествует выдающимся событиям». Но Мейси воздерживался от подобных теорий: «Философское обоснование мы оставим ученым, но нельзя отрицать, что подобные космические явления все еще изучены крайне мало».

На пристанях и в экспедиторских конторах ходило много толков, и не только по поводу кометы. Всю весну и лето вдоль побережья Новой Англии не раз замечали то, что газета описывала как «необычное морское животное» – змея с черными лошадиными глазами и пятидесятифутовым телом, напоминающим связку бочек, дрейфующих в воде. Любой моряк, особенно если он так же юн и впечатлителен, как Томас Никерсон, задумался бы хоть на секунду, действительно ли это был лучший момент, чтобы отправиться в путешествие вокруг мыса Горн.

В Нантакете поневоле станешь суеверным. Здесь жизнью людей управляет непредсказуемая сила – море. Из-за постоянно меняющейся сетки отмелей, включая нантакетскую банку, расположенную прямо у входа в залив, даже просто подойти к острову или покинуть его становилось изматывающим делом, а зачастую и оканчивалось катастрофой. Особенно зимой, когда штормы крайне жестоки, крушения случались практически еженедельно. По всему острову встречались могилы безымянных моряков, выброшенных на берег бушующими волнами. Нантакет, что в переводе с языка коренных обитателей острова вампаноагов означает «далекий край», представлял собой песчаную насыпь, разрушаемую неумолимым океаном, и все его жители, даже те, что никогда не покидали острова, прекрасно знали, как безжалостно море.

Английские переселенцы, впервые прибывшие на остров в 1659 году, всегда помнили об опасностях моря. Они надеялись прожить свою жизнь не рыбаками, а фермерами и пастухами на этом зеленом, испещренном водоемами и лишенном хищников полумесяце. Но рост поголовья скота и увеличение численности фермерских хозяйств грозили превратить остров в продуваемую ветрами пустошь, и нантакетцам не оставалось ничего другого, кроме как обратить свои взоры к морю. Каждую осень сотни настоящих китов появлялись у южной оконечности острова и оставались там до весны. Названные «настоящими», потому что киты эти годились для промысла, они паслись в водах Нантакета, словно морской скот, цедя богатую пищей воду океана сквозь густые пластины китового уса в своих вечно ухмыляющихся ртах. Когда английские поселенцы в Кейп-Коде и на востоке Лонг-Айленда уже десятилетиями охотились на настоящих китов, в Нантакете еще никто не отваживался преследовать их на лодках. Они оставили китовый промысел в сезон китового дрейфа вампаноагам.

Где-то около 1690 года группа нантакетцев стояла на холме, глядя в океан, где киты играли друг с другом, выплескивая фонтаны воды. Один из наблюдателей кивнул на китов и на водную гладь за ними. «Там, – сказал он, – зеленые пастбища, где наши дети найдут себе пропитание». Словно во исполнение его пророчества, житель Кейп-Кода по имени Ихавод Педдок, привлеченный рассказами о Нантакетском треугольнике, прибыл на остров, чтоб научить его обитателей убивать китов.

Первые лодки были всего лишь двадцати футов длиной, и они отчаливали прямо с пляжей на южном побережье острова. Обычно экипаж вельбота состоял из пяти гребцов-вампаноагов и одного белого нантакетца на руле. Убив кита, они буксировали его к берегу, где снимали жир и варили из него китовое масло. К началу восемнадцатого века английские переселенцы создали систему долговой зависимости, что обеспечило им постоянный приток рабочей силы из племени вампаноагов. Без коренных обитателей острова, значительно превосходивших численностью белое население Нантакета 1720-х годов, остров никогда не смог бы превратиться в успешный китобойный порт.

В 1712 году капитан Хасси, курсируя в своей маленькой лодке вдоль нантакетского берега в поисках настоящих китов, был вынесен в море жестоким северным штормом. Отнесенный на многие мили в сторону, он заметил несколько китов неизвестной ему породы. Дыхательное отверстие этих китов было расположено не вертикально, как у настоящих китов, а смотрело вперед. Несмотря на сильный ветер и шторм, Хасси смог загарпунить и убить одного из этих гигантов. Его кровь и жир успокоили воды, словно библейские пророки. Это существо, как понял Хасси, было кашалотом, точно таким, какого вынесло на юго-западный берег острова всего несколькими годами ранее. Помимо того, что масло, получаемое из жира кашалота, лучше, чем масло настоящего кита, оно горит ярче и не коптит, в голове кашалота есть обширная полость, содержащая масло еще лучшего качества. Его называют спермацет, и черпать его можно, словно из бочки, не обрабатывая. (Спермацет был назван так из-за сильного сходства с семенной жидкостью.) Кашалот был быстрее и гораздо опаснее настоящих китов, но и стоил он гораздо дороже. Не имея других средств к существованию, нантакетцы посвятили себя одной цели – погоне за кашалотами – и вскоре превзошли своих собратьев-китобоев на материке и в Лонг-Айленде.

К 1760-му нантакетцы практически уничтожили местную популяцию китов. Но это уже не имело значения: к тому моменту нантакетцы увеличили число китобойных судов и снабдили их котлами, позволявшими топить жир прямо в открытом океане. Теперь, когда не было нужды так часто возвращаться в порт, чтобы сгружать громоздкую ворвань, их суда могли уходить на более дальнее расстояние. К началу Революции в Америке нантакетцы дошли до границ Полярного круга, до западных берегов Африки, до восточных берегов Южной Америки и до Фолклендских островов на юге.

В своем выступлении перед парламентом в 1775 году британский государственный деятель Эдмунд Берк рассматривал жителей острова как основателей новой Американской породы – «новейших людей», чей успех в китобойном промысле превзошел мощь всей Европы. Живя на острове, отдаленном от материка почти так же, как Англия отдалена от Франции, нантакетцы чувствовали себя особенными и лучшими людьми, привилегированными гражданами Британии – Ральф Уолдо Эмерсон назвал их «нантакетской нацией».

Революция и война 1812 года, когда британский флот разорял суда, оказавшиеся далеко от берега, стали катастрофой для китового промысла.

К счастью, у нантакетцев было достаточно сбережений и опыта, чтоб пережить эти испытания. К 1819 году Нантакет вновь стал подниматься к былым вершинам и, когда китобойный промысел расширился до Тихого океана, даже превзошел свою былую славу. Но начало китового промысла в Тихом океане имело свой неприятный побочный эффект. Вместо рейсов, длившихся когда-то в среднем по девять месяцев, нормой стали двух- и трехлетние походы. Никогда раньше китобои Нантакета не покидали свои дома на такой срок. Давно минули те времена, когда нантакетцы с берега могли наблюдать, как мужское население острова преследует кита. Нантакет стал китобойной столицей мира, но многие островитяне никогда в своей жизни не видели живого кита.

Летом 1819 года люди все еще говорили о том времени, когда девятью годами ранее у северной оконечности острова показалась стая настоящих китов. Туда были быстро отправлены вельботы. Толпа собралась на берегу и зачарованно наблюдала, как пара китов была убита и отбуксирована в порт. Для жителей Нантакета это стало прозрением. Вот наконец-то те самые существа, о которых они столько слышали, те существа, от которых зависела сама их жизнь. Одного из китов втянули на причал, и тысячи людей, включая, вероятно, и пятилетнего Томаса Никерсона, приходили, чтоб посмотреть на него. Можно лишь представить силу любопытства нантакетцев, как они разглядывали гигантское создание, трогали его и говорили себе: «Так вот он какой».

Нантакет больше не зависел от природных ресурсов острова. Почва уже давно была истощена фермерами. Огромное племя вампаноагов чередой эпидемий сократилось до жалкой горстки, и судовладельцы вынуждены были искать людей в экипажи на материке. Киты почти полностью исчезли из местных вод. И все-таки Нантакет процветал. Как заметил один приезжий, остров стал «бесплодною отмелью, удобряемою только китовым жиром».

На протяжении всего семнадцатого века англичане Нантакета сопротивлялись попыткам основать на острове церковь. Отчасти потому, что против этого выступала женщина по имени Мэри Коффин Старбак. Ничего на острове не делалось без разрешения Мэри. Мэри Коффин и Натаниель Старбак были первой английской парой, поженившейся на острове. Это случилось в 1662 году, и тогда же был создан первый поселок для торговли с вампаноагами. Всякий раз, когда странствующий служитель церкви прибывал на Нантакет с надеждой основать приход, Мэри Старбак говорила твердое «нет». Лишь позже, в 1702 году Мэри сдалась обаятельному квакерскому миссионеру Джону Ричардсону. Выступая с речью перед теми, кто собрался в гостиной Старбаков, он сумел довести Мэри до слез. Мэри Старбак была обращена в квакерскую веру, сплав духовности и алчности, что и позволило Нантакету развиться в центр китобойного промысла.

Квакеры, или, точнее, члены Религиозного общества Друзей, полагались больше на собственный опыт ощущения Бога, так называемый «Внутренний Свет», чем на пуританские интерпретации Священного Писания. Но квакеров Нантакета, которых становилось все больше и больше, едва ли можно было назвать свободно мыслящими людьми. Во время ежегодных встреч, призванных сплотить квакерское сообщество, Друзья должны были следовать таким же строгим, как и в любом другом сообществе Новой Англии, правилам поведения. Если и были какие-то отличия, так это вера в пацифизм и сознательное отречение от показной роскоши – два нерушимых принципа, не мешавшие, впрочем, делать деньги. Квакеры острова Нантакет не строили причудливых домов и не покупали модной одежды. Деньги, полученные от китового промысла, они вновь вкладывали в китовый промысел. В результате они пережили те кризисы, которые пустили на дно расточительных предпринимателей с материка, и дети Мэри Старбак, а также их кузены по линии Мейси и Коффин, быстро основали китобойную династию Нантакета.

Нантакетцы не видели противоречий между своей религией и своим укладом. Сам Господь вручил им власть над рыбами в море. Фалек Фолджер, китобой из Нантакета, ставший впоследствии старейшиной квакерской общины, выразил это в стихах:

Создал Господь могучего кита,

Тварь чудную размеров несказанных,

Широк и хвост его, и тело, и глава,

И силой монстр наделен необычайной.

Но повелел Господь в величии своем

Нам, жалким смертным, вызывать на битву

С отвагой воинской ужасное созданье,

Чтоб прокормить себя, детей и жен.

И хотя на острове доминировали квакеры, осталось место и для других конфессий. К началу девятнадцатого века над городом с юга и с севера возвышались две церкви конгрегационалистов. Но все без исключения следовали одной, глубоко укоренившейся в их душах миссии – мирно жить на берегу и творить кровавый разбой в море. Миролюбивые убийцы, скромно одетые миллионеры, нантакетцы просто исполняли волю Господа.

Город, в котором жил Томас Никерсон, производил жалкое впечатление. Достаточно было прогуляться по его узким, занесенным песком улицам, чтобы понять: несмотря на величественные колокольни и случайные особняки, Нантакет далеко не Салем. «Добропорядочные жители Нантакета, кажется, не заботятся об исправности дорог или чистоте тротуаров», – замечал приезжий квакер. Дома, покрытые кровельной дранкой, выглядели непритязательно и частенько были собраны из останков судов. «Из люков получались неплохие мосты для сточных канав… доска, когда-то служившая частью кормы и сохранившая на себе название судна, могла не только стать частью забора, но и сообщить любопытствующим, куда они забрели». Вместо того чтобы называть улицы так, как для удобства налогообложения они были названы в 1798 году, нантакетцы говорили «улица Элиша Банкера» или «улица Капитана Митчела». «Горожане жили вместе как одна большая семья, – писал нантакетец Уолтер Фолджер, совладелец “Эссекса”, – не в одном доме, но в дружбе. Они знали не только своих ближайших соседей, а буквально каждого в городе. Если вам кто-нибудь был нужен, вы могли остановить на улице любого, и он провел бы вас по нужному адресу, рассказал бы во всех мыслимых и немыслимых подробностях и чем занимается тот, кого вы ищете, и как идут у него дела».

Но даже в этом по-семейному сплоченном сообществе существовали свои разграничения, и Томас Никерсон был одним из тех, кто прозябал на его задворках, ища способа подняться выше. Горькая правда заключалась в том, что мать Никерсона, Ребекка Гибсон, была уроженкой Нантакета, а его отец, Томас Никерсон, – выходцем с Кейп-Кода, и Томас-младший родился в 1805 году в Харидже. Лишь шесть месяцев спустя он, его сестры и его родители окончательно переехали в Нантакет. Они опоздали на шесть месяцев. Нантакетцы скептически смотрели на тех, кто родился не на их острове.

Они называли их «чужаками» или даже «придурками» – словечком, предназначавшимся сначала для выходцев с Кейп-Кода, но потом распространившимся на всех, кому не повезло родиться на материке.

Возможно, к Томасу Никерсону относились бы чуть иначе, принадлежи его мать к одной из старых нантакетских фамилий, к Коффинам, Старбакам, Мейси, Фолджерам или Гарднерам. Но увы. Многие на острове могли претендовать на то, чтоб вести свой род от одной из почти двадцати фамилий так называемых «первых поселенцев». Гибсоны и Никерсоны не имели тех многочисленных родственных связей, которые поддерживали большинство нантакетцев. «Может быть, и есть где-то в мире такое же место, – говаривал Овид Мейси, – где жители так же тесно связаны кровным родством, как здесь, и так же привязаны к земле, на которой они живут, и друг к другу». Друзья и корабельные товарищи Никерсона, Оуэн Коффин, Чарльз Рэмсделл и Барзилай Рей, причисляли себя к старожилам. Томас мог играть с ними, ходить с ними в море, но глубоко в душе он знал: как бы сильно он ни старался, он все равно оставался для них «придурком».

От того, кем был человек в китовом промысле, зависело, где он жил. Если он был владельцем корабля или торговцем, то чаще всего он проживал на Плезант-стрит, отодвинутой подальше на холм, прочь от шума и зловония причалов. (В последующие десятилетия, когда их амбиции потребовали большего пространства и большей публичности, они спустились ближе к Мейн-стрит.) Капитаны, напротив, стремились выбрать дом на Орандж-стрит, оттуда открывался лучший вид на гавань. Если дом стоял на восточной оконечности улицы, капитан мог наблюдать, как на причале идет погрузка судна, и видеть все, что творится в гавани. Помощники выбирали место у подножия холма, «под банкой», на Юнион-стрит, в тени домов, владельцами которых они мечтали однажды стать.

На углу Мейн- и Плезант-стрит возвышался огромный Южный Дом встреч Друзей, построенный в 1792 году на останках Большого Дома встреч, некогда царившего над квакерским кладбищем, раскинувшимся в конце Мейн-стрит. Хотя Никерсон и был воспитан как конгрегационалист, он бывал в Домах встреч квакеров на Броад-стрит. Любой подтвердил бы, что половина из тех, кто посещал собрания квакеров, не принадлежали к их религиозной общине.

Немного ранее, двадцать девятого июня того же года, Овид Мейси засвидетельствовал, что публичное собрание квакеров в Южном Доме встреч посетило две тысячи человек – больше четверти всего населения острова.

И хотя многие пришли ради спасения своих душ, подростки и юноши преследовали иные цели. Ни одно другое мероприятие в Нантакете не давало такой возможности повстречаться с представительницами противоположного пола. Нантакетец Чарльз Мерфи описал в стихах, как молодой человек, такой же, как он сам, проводил длинные перерывы между речами, характерными для квакерских собраний. Сидел и, поглощая жадным взором всю красоту, собравшуюся там, рассматривал смешенье лиц и платьев.

Еще одним местом встреч молодых влюбленных была небольшая гряда между холмов за городом, где стояли четыре ветряные мельницы. Здесь пары могли наслаждаться живописным видом города и Нантакетской гавани, с маяком, только что выстроенным на Грейт-Пойнт. Его было видно отовсюду.

Но, что удивительно, нантакетцы, даже самые молодые и отважные, вроде Никерсона и компании, редко выходили за ворота маленького города. «Хотя остров наш мал, – признавался в письме один из торговцев китовым жиром, – а я никогда не был ни на восточной, ни на западной его оконечности, а в последние годы, пожалуй, не отходил от города дальше чем на милю». В мире китов, морских змей и зловещих знаков в ночном небе все нантакетцы, и мореходы, и сухопутные жители, взирали на город как на священное, огражденное место повседневных привычек и бесконечных родственных союзов. Это место было их домом.

Внутри внешне спокойного квакерского сообщества кипели страсти. Глядя на этих людей, каждый четверг посещающих многотысячные собрания, на мужчин в длинных черных пальто и широкополых шляпах, на женщин в платьях в пол и придирчиво выбранных шляпках, можно было бы подумать, что жизнь их размеренна и упорядоченна. Но, помимо общей веры и общего наследия, их души тревожило и кое-что еще – одержимость китобойным промыслом. И, как бы ни старались жители острова скрыть это, каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок разделяли дикую жажду крови, страсть к охоте, передававшуюся из поколения в поколение.

Эту страсть нантакетец впитывал с молоком матери. С первыми словами ребенок учил язык охоты. Например, слово «таунор» – заимствованное у вампаноагов понятие, означавшее, что кита удалось увидеть дважды. Чтобы дети засыпали быстрей, им рассказывали об убийствах китов и о китах-убийцах. Одна мать, смеясь, рассказывала, как ее девятилетний сын привязал к вилке моток хлопковой пряжи и попытался загарпунить кошку. Мать вошла в комнату в ту минуту, когда напуганное животное бросилось бежать. Не понимая, что происходит, мать подхватила упавший клубок. Словно опытный гарпунер, мальчик кричал: «Трави, мама! Трави! Она нырнула в окно!»

Ходили слухи, что на острове существовало тайное общество юных девушек Нантакета, которые клялись выходить замуж только за того, кто убил кита. Чтобы помочь этим юным особам распознать охотников, гарпунеры носили на отворотах булавки в виде дубовых клиньев, какими удерживают гарпунный линь в колодке со свинцовым кипом. Гарпунеры, физически развитые и имеющие шанс когда-нибудь занять место капитана, всегда считались самыми перспективными из нантакетских холостяков.

Вместо того чтобы пить за здоровье, нантакетцы предпочитали гораздо более мрачный тост:

Пусть живое умрет,

Пусть убийца живет,

Богатства женам моряков,

Удачи храбрым китобоям.

Несмотря на браваду этого маленького тоста, со смертью нантакетцы сталкивались очень часто. В 1810 году на острове Нантакет было сорок семь детей-сирот, а почти четверть женщин старше двадцати трех лет (в этом возрасте обычно выходили замуж) были вдовами.

Уже став стариком, Никерсон по-прежнему ходил на могилу родителей на старом Северном кладбище. В 1819-м, незадолго до того, как отправиться в плавание на борту «Эссекса», он, несомненно, также шел по кладбищу, по опаленной солнцем траве, меж покосившихся надгробий.

Первым умер отец Никерсона. Девятого ноября 1806 года. Ему было тридцать три. На его могильном камне выбито:

Раздавленные, словно мотыльки,

Мы обратились в прах,

Судьбе противиться не в силах.

Жизнь кончена.

Мать Никерсона, родившая пятерых детей, умерла меньше чем через месяц. Ей было двадцать восемь. Ее старшей дочери – восемь, а единственному сыну – всего два года. Ее эпитафия гласит:

Как скоротечна жизнь,

Как быстро смерть приходит

К Адаму и всему его потомству.

Все дым. Все тлен.

Никерсон, воспитанный дедушкой и бабушкой, был не единственным сиротой на борту «Эссекса». Его друг, Барзилай Рей, тоже потерял обоих родителей. Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл росли без отцов. И это сближало их сильнее всего. Для них, как и для любого нантакетца, потерявшего отца, капитан корабля был больше, чем просто требовательный начальник. Они питали к нему особое уважение, как к первому в их жизни человеку, которого они обязаны были слушаться.

Пожалуй, ни одно общество до этого никогда не было так разделено работой. Для китобоя и его семьи это было сущим наказанием: два или три года отсутствия и три-четыре месяца дома. Когда мужья уходили так надолго, женщины Нантакета вынуждены были не только растить детей, но и заниматься делами мужа. В основном женщины управляли разветвленной сетью служащих и сложными коммерческими операциями, обеспечивавшими само существование острова. Гектор Сен-Джон де Кревекер, чьи знаменитые «Письма американского фермера» рассказывают о его жизни на острове за несколько лет до начала Революции, писал, что «благоразумие и хорошее управление… справедливо ставит женщин Нантакета выше всех других женщин».

Квакеры поощряли в женщинах силу. Эта религия, подчеркивающая духовное и интеллектуальное равенство полов, поддерживала то, что было видно невооруженным глазом: женщины Нантакета, зачастую гораздо более образованные, чем мужчины, были настолько же умны и настолько же самостоятельны, как и их партнеры.

При необходимости или по зову сердца женщины острова принимали активное участие в жизни общества, «непрерывно», как писал Кревекер, нанося визиты друг другу. Они не только сплетничали. Они решали вопросы, от которых зависела жизнь города. Лукреция Коффин Мотт, феминистка девятнадцатого века, родившаяся и выросшая в Нантакете, вспоминала, как мужчина, вернувшийся из плавания, сопровождал жену на встречи с другими женщинами. Мотт, которая в конце концов перебралась жить в Филадельфию, замечала, насколько странной казалась такая практика любому пришельцу с материка, где оба пола существовали в абсолютно разных мирах.

Некоторые нантакетские жены вполне приспособились к этому ритму трех лет в море и трех месяцев на берегу. Элиза Брок записала в своем дневнике стихи, которые она озаглавила «Песенка девушки из Нантакета».

Поспешу я выйти замуж за матроса,

Отошлю его я далеко в моря,

Жизнь на воле мне вполне по вкусу,

Жизнь на воле – точно для меня.

Но хотела б я увидеть снова

Ласковые темные глаза.

И опять забыться я готова,

И блестит пролитая слеза.

Но когда он скажет: «До свиданья,

Ухожу я снова за моря»,

Я забуду горечь расставанья.

Жизнь на воле – точно для меня.

Мантия власти и ответственности ложилась на плечи нантакетской женщины, едва она выходила замуж. «Как только они выходят из-под венца, – писал Кревекер, – они забывают о радости и веселье. Новое положение в обществе заставляет их думать о вещах более серьезных, чем те, что занимали их раньше… Молодая жена… ведет и направляет домашнее хозяйство, а молодой муж скоро уходит в море. Он оставляет ее управлять новым государством, в которое она только-только вошла».

К неутихающему негодованию многих поклонников Нантакета, Кревекер утверждает, что многие женщины на острове пристрастились к опиуму: «Они переняли этот старый азиатский обычай принимать опиум по утрам и настолько привыкли к нему, что уже не могли жить без этого». Почему они принимали наркотики, уже нельзя сказать, ведь прошло столько времени. Однако вполне можно представить, как тяжело было женщинам переносить одиночество, и тогда приверженность пагубной привычке станет понятнее. Опиум был широко доступен – он входил в перечень обязательных медицинских снадобий на борту каждого китобойного судна, а жители Нантакета были богаты, вот почему наркотик пользовался такой популярностью.

Несомненно, что за то чрезвычайно короткое время, что муж проводил с женой, между ними не возникало ни духовной, ни даже физической привязанности. И островные предания утверждают, что женщины Нантакета справлялись с долгим отсутствием мужей не без помощи некоторых сексуальных инструментов. Их называли «мужчина в доме». И хотя подобные утверждения, а также то, что женщины якобы принимали опиум, бросают вызов сложившейся репутации квакеров, в 1979-м в исторической части города, в дымоходе, был найден шестидюймовый глиняный член (а также целая связка писем девятнадцатого века и бутылка с настойкой опия). Может быть, женщины Нантакета и были «отличными женами», но и у них имелись свои физические потребности. Как и их мужья, нантакетские жены были людьми с обычными человеческими слабостями, пытавшимися приспособиться к необычному укладу жизни.

Томасу Никерсону наверняка понравились его первые минуты на борту «Эссекса», исследование его темных, жарких внутренностей, но задор скоро кончился. Все три последующие недели, недели самого жаркого лета, какое только могли вспомнить старожилы, Никерсон и постепенно разрастающийся экипаж «Эссекса» работали, чтоб подготовить судно к плаванию. Даже зимой нантакетские верфи, заваленные слоем пропитанного жиром песка, воняли так, что поговорка «вы не видите Нантакет, пока не обогнете маяк у Брант-Пойнт, но вы его чувствуете» вполне соответствовала действительности. В то лето вонь, поднимавшаяся от причалов, была такой, что даже бывалые китобои закрывали лица.

В те времена это была обычная практика: новые члены экипажа китобойного судна готовили его к предстоящему путешествию. Нигде больше во всей Новой Англии от матроса не требовали, чтоб он помогал чинить или загружать судно. Для этого существовали рабочие и грузчики. Но на Нантакете, где торговцы-квакеры славились своим умением урезать расходы и увеличивать прибыли, придерживались другой политики. Китобой работал не за какую-то раз установленную плату, а за долю – некоторый процент от всей выручки, полученной по возвращении. А это значило, что любая работа, которую матрос мог сделать для судовладельца, была, в сущности, добровольной или, как считал Никерсон, являлась вкладом в общее дело. Владелец судна мог ссудить моряку немного денег, чтоб он купил одежду и все необходимое для плавания, но по возвращении все это вычиталось с процентами.

Как юнга, Томас Никерсон мог рассчитывать на очень «долгую» или, попросту говоря, скудную долю. Хотя корабельные книги «Эссекса» за 1819 год пропали, мы знаем, что предшественник Никерсона, юнга Джозеф Андервуд из Салема, получил одну сто девяносто восьмую часть от всей выручки за предыдущее плавание. Если учесть, что «Эссекс» может нести на борту до тысячи двухсот баррелей спермацета стоимостью порядка двадцати шести с половиной тысяч долларов, Андервуду после всех вычетов заплатили сто пятьдесят долларов за два года работы. И хотя это была жалкая плата, два года юнга жил на полном обеспечении и получал опыт, достаточный, чтобы начать карьеру китобоя.

В конце июля все работы на палубе «Эссекса» были завершены, вплоть до нового соснового настила и кухни. На какое-то время, вероятно, еще до того, как Никерсон стал членом экипажа, судно положили набок, чтобы заменить медные части. Чтобы накренить корабль, использовались огромные тали, тянувшиеся от мачт к верфи. Обнаженное днище было обито медью, чтоб защитить его от морских моллюсков. Те с легкостью могли бы превратить четырехдюймовый дубовый корпус в мягкую пористую фанеру.

«Эссексу» уже исполнилось двадцать лет – та критическая точка, когда многие суда начинают претерпевать серьезные реконстукции. Китовый жир служил своего рода консервантом, и большинство китобойных судов оставались на плаву дольше, чем обычные торговые суда. Но и здесь существовали свои пределы. Гниль, древоточцы и так называемая «усталость железа», в результате которой металлические крепления судна ослабляли дубовый каркас, – все это создавало потенциальные проблемы.

Другим поводом для раздумий стали все удлиняющиеся рейсы вокруг мыса Горн. «Если корабль слишком долго ходит в море без капитального ремонта, – напишет Овид Мейси в своем журнале, – срок его жизни сокращается». И в самом деле, во время своего последнего рейса у берегов Южной Америки «Эссекс» был вынужден потратить несколько дней на ремонт. Это был старый корабль, подхваченный новой эрой китобойного промысла, и никто не знал, сколько еще он продержится.

Владельцы никогда не вкладывали в ремонт судна больших денег, а это было жизненно необходимо. Они разве что перестраивали надводную часть судна, но оставалась часть ниже ватерлинии, ремонт которой либо откладывался на потом, либо и вовсе игнорировался. Тем летом главные владельцы корабля, Гидеон Фолджер и сыновья, ждали прибытия нового, гораздо большего китобойного судна, «Авроры». Это был не самый лучший момент, чтобы потратить кругленькую сумму на ремонт такого старого корыта, как «Эссекс».

Судовладельцы Нантакета в своей бескровной манере могли быть столь же жестокими, как и любой китобой. Они могли вести себя как квакеры, но это не мешало им с убийственным воодушевлением гнаться за прибылью. В «Моби Дике» один из владельцев «Пекода», Билдад, – набожный квакер, что не мешает ему обирать моряков (он предлагает Измаилу одну семьсот семьдесят седьмую часть выручки). С Библией в одной руке и гроссбухом – в другой Билдад напоминает тощего квакерского Джона Рокфеллера, думающего только о том, во что ему станет отправка судна и сколько он получит по его возвращении.

Некоторые эксперты утверждают, что квакеры не столько привели Нантакет к процветанию и благоденствию, сколько стали корнем всего дурного, что процветало в деловой практике нантакетских судовладельцев. Уильям Комсток написал пространный отчет о своем путешествии в Нантакет в 1820-х годах: «К сожалению, гнев, который квакерам запрещено проявлять внешне, не находя выхода, таится в сердце. И, когда они делают что-то по любви или по доброй воле… злоба и крайняя враждебность отравляют каждый побег человеческой доброты и щедрости».

Гидеон Фолджер и Пол Мейси, два крупнейших владельца «Эссекса», были известными членами высшего общества на квакерском острове. Но если верить Никерсону, Мейси, отвечавший летом 1819 года за снабжение «Эссекса», попытался сократить издержки, недопоставив на судно многое из жизненно необходимых запасов. «Владельцы судов слишком часто забывали снабжать их достаточным количеством провизии, – писал Комсток. – От капитана зависело, урезать ли паек экипажа, сохранив тем самым несколько долларов судовладельцам, а бедные матросы, загруженные тяжелой работой, страдали от постоянного недоедания». И хотя несправедливо упрекать Пола Мейси в том, что случилось потом с экипажем «Эссекса», именно это решение немного сэкономить на говядине и галетах стало первым шагом к несчастью.

В начале XIX века люди Нантакета не вкладывали свои деньги в ценные бумаги или фондовые рынки, они вкладывали их в китобойные суда. Приобретая долю в нескольких кораблях, а не вкладывая все в одно судно, они распределяли риски между всеми членами общества. Такие дельцы, как Мейси и Фолджер, могли ожидать полной компенсации своих инвестиций и от двадцати восьми до сорока четырех процентов прибыли в год.

Такой уровень доходности тем более удивителен, если вспомнить, что творилось в мировой экономике в 1819 году. Пока нантакетцы увеличивали свой флот, добавляя к нему корабль за кораблем, предприятия на материке разорялись одно за другим. Подтверждая, что «дни финансового благополучия позади», газеты в Балтиморе той весной сообщали о «невыплаченных кредитах, оставленном жилье, безлюдных улицах, исчезнувшей торговле и опустевшей казне». Нантакет оставался удивительным исключением. Его географическое положение не только позволяло ему наслаждаться теплым течением Гольфстрима и самым долгим летом в той части земного шара, но и обеспечило благоприятный финансовый климат.

Между четвертым и двадцать третьим июля остров покинули десять китобойных судов. Большинство ушло парами. Рабочие оставались на причалах вплоть до глубокой ночи, все были заняты неистовой подготовкой к отплытию судов. Но Гидеон Фолджер, Пол Мейси и капитан «Эссекса», Джордж Поллард, знали, что их усилия будут тщетны, если им не удастся набрать команду из двадцати одного человека.

Поскольку нантакетцев было не так уж много, судовладельцы рассчитывали на не имеющих опыта чужаков, которых еще называли «зеленорукими». Многие приезжали с близлежащего Кейп-Кода. Судовые агенты поставляли «зеленоруких» из городов, расположенных как выше, так и ниже по восточному побережью. Часто они прибывали группами на пакетботах. Остров редко производил на них приятное впечатление. Мальчишки, слонявшиеся без дела вдоль береговой линии, всегда кричали: «Глядите, “зеленые” явились топить жир». Потом приезжих ожидала прогулка от причала до сборного пункта на Мейн-стрит, где магазин одежды и мануфактура служили «местом встреч мореходов». Здесь мужчины искали себе место или просто убивали время («следили за фарватером», как говорили в Нантакете), целый день просиживая в клубах табачного дыма на скамьях и деревянных ящиках.

На этом вечно пребывающем в движении острове человек, искавший работу, должен был наточить нож. И по тому, как он это делал, люди понимали, на какое место он претендует. Китобой, хоть раз бывавший в рейсе, знал достаточно, чтоб направлять нож от себя. Это значило, что он ищет работу гарпунера.

Гарпунеры, напротив, точили нож к себе, так они давали понять, что готовы попробовать себя в качестве помощника капитана. Не зная секретных кодов Нантакета, «зеленорукие» точили нож как придется.

Многие из них чувствовали себя так, будто попали в другую страну, где люди говорят на другом языке. Все нантакетцы, даже женщины и маленькие дети, разговаривали на морском жаргоне, как будто все они были заправскими матросами. Один из приезжих писал: «Любой ребенок может сказать, что за ветер дует, а любая старуха на улице говорит о рейсах, приветствует моряков и подзывает их к себе так просто, будто она капитан китобойного судна, только-только прибывшего к северо-западному побережью. Указывая путь сухопутному жителю, она измерит расстояние в утлегарях или в штагах». Для «зеленоруких», многие из которых впервые видели море с борта пакетбота по пути в Нантакет, это был ошеломительный опыт. Впечатление усиливалось тем, что многие островитяне обращались к ним на «ты», как это было принято у квакеров. Нантакетский акцент приводил новичков в полное замешательство. Это были не просто отличия в произношении отдельных слов. Многое в речи разительно отличалось от того, что можно было услышать на близлежащем Кейп-Коде или на острове Мартас-Винъярд.

В речи нантакетцев встречались странные обороты. Если работа была сделана плохо, они говорили «фупа», что, очевидно, было искаженным французским выражением faux pas, оставшимся в языке еще со времен Революции, когда нантакетцы вели дела с французским портом Дюнкерк. Нантакетцы не просто выходили на прогулку в воскресный полдень, они «дрейфовали». Если кто-то косил глазом, про него говорили: «Родился в середине недели и теперь смотрит на воскресенье в обе стороны».

«Зеленорукие» проходили то, что один из них называл не иначе как «экзаменовкой» и капитана, и судовладельца. По воспоминаниям другого, «нам задавали вопросы о том, где мы родились, чем занимались. Принимались в расчет и физическая форма, и сложение, и особенно зрение. Зоркий человек для капитана китобойного судна был настоящей жемчужиной». Некоторые «зеленорукие» были так наивны и так мало осведомлены, что пытались выбить долю побольше, полагая, что чем больше число, тем выше плата. Судовладельцы охотно удовлетворяли их пожелания.

Капитаны китобойных судов переманивали людей друг у друга. Но, как и всегда в Нантакете, существовали некоторые правила, обязательные для всех. Так как новопроизведенные капитаны должны были уступать всем прочим, Поллард, капитан «Эссекса», мог рассчитывать только на тех людей, которые больше никого не интересовали.

Четвертого августа Овид Мейси зашел в Морскую страховую компанию на углу Мейн- и Федерал-стрит, чтобы взглянуть на термометр, висящий на ее оштукатуренной стене. Он записал в своем журнале: «93 градуса и очень слабый ветер, солнце палит нещадно».

На следующий день, пятого августа, полностью оснащенный «Эссекс» обошел нантакетскую банку, выйдя на глубокую воду. Теперь начиналась настоящая погрузка, и целая вереница малых судов, лихтеров, доставляла запасы из гавани на борт корабля. Сначала перевезли бочки – огромные, обитые железом емкости, каждая из которых вмещала до двухсот шестидесяти восьми галлонов китового жира. Чтоб они крепко стояли на месте, их заполняли морской водой. Вдобавок к ним шли разных размеров бочки, заполненные пресной водой. Много места занимали дрова и тысячи деталей и связки бочарного леса для корабельного бондаря. Он должен был сделать новые бочки для китового жира. Поверх всего этого, разложенная по мешкам, хранилась еда на два с половиной года. Если экипаж «Эссекса» кормили так же, как экипаж какого-нибудь торгового судна (что маловероятно, раз речь идет о китобойном судне из Нантакета), то на борту должно было быть, по крайней мере, четырнадцать тонн мяса (засоленной говядины и свинины), более восьми тонн хлеба и тысячи галлонов пресной воды. Там были и орудия китобойного промысла (гарпуны, копья и все прочее), а также одежда, карты, паруса (по крайней мере, один запасной комплект), навигационное оборудование, лекарства, ром, джин, строительный лес и многое другое. Вдобавок к трем свежеокрашенным вельботам, закрепленным на шлюп-балках судна, было еще две лодки – одна, перевернутая на кватердеке, и другая, водруженная на шлюп-балках, проброшенных в кормовой части судна.

Через шесть дней, когда матросы закончили погрузку – их работа ненадолго прерывалась сильнейшим ливнем, аккуратно отмеченным в записях Овида Мейси за девятое августа, – корабль нес груз, почти равный по весу китовому жиру, с которым они должны были вернуться в Нантакет.

Как объяснял один из жителей Нантакета, «постепенный расход еды и материалов уравнивался постепенным накоплением жира… Китобойное судно всегда загружено под завязку, ну или почти под завязку». Но кое-что все еще отсутствовало. В носовом кубрике пустовали семь коек. Где-то в это время Гидеон Фолджер связался со своим агентом в Бостоне и запросил столько чернокожих матросов, сколько он сможет найти.

Аддисон Пратт, хотя и не был чернокожим, прибыл в Нантакет при тех же обстоятельствах, что и семеро афроамериканцев, ставших членами экипажа «Эссекса». В 1820 году Пратт очутился в Бостоне. Он искал место на корабле: «Во мне рано проснулась страсть к путешествиям, но времена были не те. Морякам платили всего по десять долларов в месяц, а матросов было больше, чем кораблей в порту, и я решил, что это не лучший момент для новичка. Но, проведя в порту несколько дней, я услышал, что требуются люди, готовые идти в длительный рейс по Тихому океану. Я тут же поспешил в контору, подписал бумаги и получил двенадцать долларов вперед, которые потратил на подходящую одежду. На то же судно отправлялись еще шестеро, и все мы погрузились в пакетбот, следовавший до Нантакета».

По воспоминаниям Пратта, работа на китобойном судне, отправлявшемся в долгий рейс, привлекала лишь самых неопытных моряков. Нантакетцы, такие как Томас Никерсон и его друзья, могли рассматривать это как необходимый шаг в начале долгой и перспективной карьеры. Но для тех, кто имел дело с экспедиторами в таких городах, как Бостон, дело обстояло совсем иначе. Путешествие на китобойном судне зачастую становилось не началом карьеры, а ее бесславным концом.

У тех семерых чернокожих матросов, что подписали контракт и пошли работать на «Эссекс» – их звали Самуэль Рид, Ричард Петерсон, Лоусон Томас, Чарльз Шортер, Исайя Шеппард, Уильям Бонд и Генри де Витт, – выбора вообще не было. Ни одно из этих имен не появлялось в бостонском или нью-йоркском справочнике того времени, а значит, они не были землевладельцами. Откуда бы они ни пришли, большинство из них наверняка провело не одну ночь в ночлежках на побережье у северной окраины города. Все знали, что здесь собираются неприкаянные матросы, и белые, и чернокожие, ищущие места.

Погрузившись в пакетбот до Нантакета, семеро афроамериканцев знали, по крайней мере, одно: им, может, и не дадут хороших денег за работу на борту китобойного судна, но заплатят не меньше, чем белым морякам. С тех пор как вампаноаги стали основной рабочей силой на Нантакете, судовладельцы всегда платили людям по их способностям, не разбирая, какого цвета у них кожа. Отчасти так сложилось потому, что квакеры выступали за отмену рабства, но гораздо большее значение имели суровые реалии корабельной жизни. В трудный момент капитана не заботило, белый у него матрос или черный. Капитан просто хотел знать, что может рассчитывать на него.

Однако «зеленорукие» темнокожие матросы никогда не приравнивались к нантакетцам. В 1807 году путешественник, посетивший остров, писал: «Индейцы исчезли. Теперь их место занимают негры. Цветные матросы послушнее, но, поскольку они склонны к излишествам, бывает трудно доставить их на борт судна перед отправлением и удержать на нем по прибытии. Негры, хотя и ценятся за послушание, не так умны, как индейцы, и ни один из них никогда не станет ни гарпунером, ни помощником капитана».

И черные матросы отправлялись на квакерский остров не ради высоких моральных идеалов, а из страстного желания найти хоть какую-то работу. Чем часто пользовались судовладельцы. «Капитаны судов смотрят на африканцев как на скот», – писал Уильям Комсток. Он многое мог рассказать о злоупотреблениях нантакетских судовладельцев. «Если эти страницы попадут в руки одного из моих цветных братьев, я скажу им: мчитесь прочь от Нантакета, словно это норвежский Мальстрём». Даже Никерсон признавал, что нантакетских капитанов называли «погонщиками негров». Примечательно, что пакетбот, доставлявший из Нью-Йорка «зеленоруких», называли «невольничьим судном».

К вечеру среды одиннадцатого августа все, на чем не смог сэкономить капитан Поллард, было загружено на борт «Эссекса». Рядом, по другую сторону банки, стояло еще одно китобойное судно, «Чили». Оно тоже собиралось отчаливать на следующий день. У экипажей двух кораблей была возможность обменяться визитами. Без присмотра капитанов и с нантакетской банкой, лежащей между ними и городом, матросы наверняка использовали эту возможность, чтоб хорошенько покутить перед тем, как закрутиться в жерновах суровой корабельной дисциплины.

В тот же вечер Томас Никерсон пораньше ушел к своей койке с матрасом, набитым затхлым сеном. Засыпая на чуть покачивающемся судне, Никерсон отчетливо ощущал то, что один молодой китобой описывал как невероятную, с головой захлестывающую «гордость своим плавучим домом».

В ту ночь юнга, вероятно, еще не знал о поползших по городу слухах. О странных делах в палате общин. О тучах саранчи, покрывающих поля репы. «Весь лик земли был испятнан ею… – написал бы Овид Мейси. – Никто из ныне живущих не видел подобного нашествия». Комета в июле, а теперь нашествие саранчи? Как оказалось, для двух кораблей, заякоренных у нантакетской банки вечером одиннадцатого августа 1819 года, все закончилось очень плохо. «Чили» вернулся лишь спустя три с половиной года, и на его борту было всего пятьсот баррелей спермацетового масла, четверть того, что мог бы собрать корабль таких размеров. Для капитана Коффина и его команды это был провальный рейс.

Но ничто не могло сравниться с тем, что случилось с экипажем «Эссекса».

Глава вторая

Сокрушительный удар

В четверг утром, двенадцатого августа 1819 года прибрежное судно доставило капитана Джорджа Полларда на «Эссекс». Двадцать восемь лет – не большой возраст для капитана. Все последние четыре года – за исключением семи месяцев стоянок – он провел на борту «Эссекса» сначала в качестве второго, а потом и в качестве первого помощника капитана. Никто не знал «Эссекс» лучше Джорджа Полларда, разве что его бывший капитан Даниель Рассел.

Поллард получил письмо от основных владельцев «Эссекса», где было четко изложено, чего ждут от нового капитана. Его предшественник, Даниель Рассел, получил точно такое же письмо перед своим первым рейсом на «Эссексе». Оно гласило:

Уважаемый друг,

поскольку ты теперь командуешь судном «Эссекс», снимающимся с якоря и направляющимся в океан, мы приказываем, чтобы с первым попутным ветром ты держал курс в сторону Тихого океана, где смог бы добыть спермацетового масла с тем, чтобы достойно завершить рейс и вернуться обратно. Тебе запрещено вести любую подпольную торговлю. Тебе запрещено торговать самому или принуждать к торговле любого члена экипажа, если только эта торговля не ведется с целью спасения судна или людей на его борту. Пожелаем тебе короткого и прибыльного путешествия, счастливы оставаться твоими друзьями.

Как один из совладельцев судна, наряду с Гидеоном Фолджером и Полом Мейси, Поллард вполне разделял все их чаяния. Однако думал он не только о предстоящем плавании, но и о том, что он оставлял позади. Всего два месяца назад девятнадцатилетняя Мэри Риддел обвенчалась с ним во Второй Конгрегациональной церкви, где ее отец, зажиточный торговец и такелажник, служил диаконом.

Пока капитан Поллард взбирался на борт «Эссекса» и шел по корме к кватердеку, за ним и его экипажем наблюдал весь город. Суда покидали остров все лето, иногда по пять в неделю, но после отплытия «Эссекса» и «Чили» ожидался почти месяц без новых рейсов. Для жителей Нантакета, жадных до развлечений, это было значимое событие перед долгим затишьем.

Отплыть с острова было делом не простым для любого китобойного судна, тем более если экипаж понятия не имел, что делать. Капитан краснел от стыда, глядя на то, как «зеленорукие» беспорядочно снуют по палубе или сведенными пальцами вцепляются в рангоуты. Давило осознание, что старые мореходы и конечно же владельцы судна наблюдают за ними из сени мельниц на Мельничном холме и критикуют каждое действие.

Несколько нервно поглядывая в направлении города, капитан Джордж Поллард приказал поднимать якоря.

Китобойное судно, даже старое маленькое китобойное судно, – это сложный и требующий искусного управления корабль. У «Эссекса» было три мачты и бушприт. К мачтам крепились рангоуты или попросту реи, на которых были установлены прямоугольные паруса. Такелажа, предназначенного либо для поддержки рангоутов, либо для управления парусами, было столько, что «зеленоруким» казалось, будто они попали в гигантскую паутину.

«Зеленорукий» рассмеялся бы, если б ему сказали, что здесь каждый кусок каната имеет свое название. В самом деле, как можно даже после трехлетнего рейса на судне притворяться, будто понимаешь, что здесь куда тянется и чему служит? А для нантакетцев, таких как Никерсон и его друзья, разочарование пришло, когда они поняли, что отправились в путь, воображая, будто знают о кораблях намного больше, чем знали на самом деле. «Суматоха, беспорядок и неловкость, вот что показала команда, – вспоминал Никерсон. – Командиров, умных, деятельных людей, без сомнения, задела эта демонстрация полной некомпетентности на виду у их родного города». Поскольку обычай требовал, чтобы капитан оставался на кватердеке, Поллард ничего не мог сделать с этим неуклюжим представлением.

Оуэн Чейз, обосновавшийся в передней части судна, прилагал некоторые усилия, чтобы упорядочить творящееся на палубе безумие. Он должен был следить за исполнением приказов Полларда, и он то кричал на людей, то умолял их, как будто каждая их ошибка была для него как личное оскорбление.

Поллард и Чейз вместе служили на борту «Эссекса» с 1815 года, когда Чейз, которому тогда было восемнадцать, записался простым матросом. Чейз быстро сделал карьеру. Уже к следующему рейсу он стал гарпунером, а теперь, когда ему исполнился всего лишь двадцать один год, он уже был первым помощником. (Мэтью Джой, второй помощник на «Эссексе», был на четыре года старше, чем Чейз.) Если бы в этом рейсе все прошло хорошо, у Чейза были бы неплохие шансы до своего двадцатипятилетия стать капитаном. Ростом в пять футов десять дюймов, Чейз был довольно высок для начала XIX века. Он возвышался над капитаном Поллардом, маленьким, широким человеком. Отец Полларда также был капитаном. Чейз происходил из фермерской семьи. Возможно, именно потому, что его отец был фермером на острове, где вся слава доставалась морякам, Чейз был так амбициозен и к началу своего третьего рейса не скрывал желания стать капитаном. «Двух рейсов достаточно, чтобы подготовить из молодого человека опытного и разумного командира, – писал он позже. – За это время он усвоит на собственном примере и на примере других все, что ему необходимо знать». Чейз был на шесть лет младше капитана Полларда, но чувствовал, что уже знает достаточно, чтобы занять его место. Эта уверенность мешала Полларду, едва вышедшему из тени своего всеми уважаемого предшественника, утверждать собственный стиль командования.

Пока команда, готовясь к подъему якорей, подбирала свободные концы, Чейз проверял, все ли готово на палубе. Потом он приказал матросам идти к брашпилю – длинному, горизонтально установленному деревянному цилиндру с двойным рядом отверстий на каждом торце. Установленный прямо перед люком, ведущим в кубрик, брашпиль обеспечивал механический подъем тяжелого якоря. Восемь человек становились у каждого конца, четверо спереди, четверо сзади, каждый держал деревянный ганшпуг.

Крутить брашпиль так, чтобы все движения были скоординированы, не только сложно, но и очень утомительно. «Чтобы сделать это… матросы должны толкнуть его одновременно, – было написано в одном свидетельстве, – и это движение координируется песней или просто ритмичными завываниями одного из матросов». Как только якорная цепь натягивалась, а якорь начинал подниматься из-под воды, люди, расположившиеся наверху, должны были ослабить крепления парусов. После этого Поллард приказал Чейзу, к которому, согласно обычаю, обращался «мистер Чейз», поднять якорь и дать знать, когда команда будет исполнена. Теперь начиналась настоящая работа, и неопытному экипажу «Эссекса» понадобилось невероятно много времени, чтобы справиться с ней. Нужно было подтянуть огромный, мокрый и грязный якорь к носу судна. Наконец якорь был выбран к фальшборту за кольцо, расположенное на вершине якорного веретена, и закреплен на поворотной балке, называющейся кат-балкой.

Теперь по-настоящему начинался публичный позор Полларда и Чейза. Чтобы воспользоваться постепенно усиливающимся юго-западным бризом, требовалось установить дополнительные паруса. Первоклассная команда справилась бы с этим в мгновение ока. «Эссексу» пришлось полностью обогнуть Грейт-Пойнт, уйдя от места, где они подняли якорь, больше чем на девять миль. И лишь тогда верхние паруса, или брамсели, были, наконец, установлены и, как писал Никерсон, «наполнены бризом». Все это время и Поллард, и каждый человек в экипаже знали, что город через подзорные трубы наблюдает за каждым их кошмарным движением.

Как юнга, Никерсон обязан был следить за чистотой палубы и убирать любые случайные лини. Когда он замер на секунду, чтоб полюбоваться любимым островом, растворяющимся вдали, первый помощник, шлепнув его по ушам, прорычал: «Эй, ты, мальчишка! Том! Хватай свою щетку и драй тут все дочиста. Побереги свою шкуру, ей достанется, если будешь болтаться без дела, парень».

Никерсон и его нантакетские друзья до того, как отправиться в рейс, должно быть, думали, что знали Чейза, но теперь они поняли, как и все юные нантакетцы до них, что «в море все выглядит иначе». Словно доктор Джекил и мистер Хайд, первый помощник на китобойном судне преображался, сбрасывая мягкую квакерскую оболочку и превращаясь в крикливого, придирчивого начальника. «Можно часто услышать, как нантакетская мать хвастается сыном, вернувшимся с корабля сущим дьяволом, – писал Уильям Комсток, – подразумевая, что для экипажа он стал настоящим тираном. Не было на острове качества, ценившегося выше».

Своими глазами Никерсон увидел, как Оуэн Чейз преобразился из вполне приятного, только что женившегося молодого человека в задиру, не стесняющегося применить силу, чтобы приучить подчиненных к повиновению, и ругающегося так, что мальчики, воспитанные матерями и бабушками, краснели до ушей. «Всего за несколько часов до этого, – вспоминал Никерсон, – я жаждал отправиться в путь. Но после меня охватила печаль. Не очень приятная перспектива: отправляться в долгое плавание с таким суровым надсмотрщиком. Особенно для мальчишки моих лет, который раньше не слышал ни такой брани, ни подобных угроз».

Он вполне осознал, что жизнь китобоя может оказаться совсем другой, чем он представлял себе раньше. Теперь, когда остров исчез за горизонтом, Никерсон начал понимать, как понимает подросток, вступающий во взрослую жизнь, что беспечные дни детства прошли навсегда. «Именно тогда я впервые понял, что остался один в огромном, бесчувственном мире… где ни одна родная душа не скажет мне ни одного доброго слова». Только тогда Никерсон осознал, что «принес он в жертву».

В тот вечер экипаж разделили на две смены, или вахты. За исключением «бездельников», таких как повар, стюард и бондарь, которые днем работали, а ночью спали, все трудились на палубе, сменяясь каждые четыре часа. Словно дети, собирающие команду на игровой площадке, первый и второй помощники выбирали людей, которые будут работать в их вахту. «Первое, что должны сделать командиры, – писал Уильям Комсток, – выяснить, кто родился на острове, а кто нет. Даже честь быть римским гражданином не могла сравниться с честью быть уроженцем кучи песка, именуемой Нантакет». После того как нантакетцы были отобраны, оставалось выбирать между уроженцами Кейп-Кода и чернокожими.

Затем начинался отбор гребцов для вельботов, состязание, в котором принимали участие не только оба помощника, но и капитан, возглавлявший собственную лодку. Поскольку это были люди, с которыми помощники и капитан собирались идти в настоящий бой, то к выбору все относились очень ответственно. «Существовало огромное соперничество между командирами, – вспоминал один китобой, – плохо скрываемый страх, что лучшие достанутся кому-то другому».

И снова каждый командир пытался заполучить в свою лодку как можно больше нантакетцев. Никерсон попал в лодку к Чейзу. Гарпунером был Бенджамин Лоуренс. Друг Никерсона (и кузен капитана), Оуэн Коффин вместе с несколькими другими нантакетцами оказался в лодке Полларда.

Второй помощник, Мэтью Джой, как самый младший по рангу, остался без единого островитянина. Три человека, которых не взяли ни в одну лодку, должны были присматривать за «Эссексом» во время охоты на кита.

В первый день плавания совершался еще один ритуал. Капитан обращался к экипажу с речью. Говорили, что традиция уходит корнями к Ноеву ковчегу. Это было официальное представление капитана. И это было зрелище, одинаково интересное как для «зеленоруких», так и для помощников капитана.

Едва Поллард начал говорить, Никерсон с удивлением отметил разницу между капитаном и его первым помощником. Вместо того чтобы кричать и сыпать проклятиями, Поллард говорил «без нарочитой властности или неподобающих грубостей». Он просто сказал, что успех похода зависит от того, насколько экипаж будет выполнять приказы. Каждый, кто ослушается приказа, сказал им Поллард, должен будет отвечать не только перед помощниками, но и перед самим капитаном. Он распустил людей со словами: «Принимайте вахту, мистер Чейз».

Экипаж «Эссекса» ел и спал в трех разных местах: это были каюты капитана и помощников в кормовой части судна; кубрик прямо перед офицерскими каютами, где жили гарпунеры и юные нантакетцы; и бак, слабо освещенное помещение в носовой части корабля, отделенное от кубрика помещением для хранения ворвани. Разделение между баком и остальными помещениями корабля было не просто пространственным, а расовым. По словам Аддисона Пратта, «зеленорукого», отправившегося в 1820 году в плавание на борту нантакетского судна, бак «был заполнен неграми», в то время как белые матросы жили в кубрике. Разделяя убеждения, общие для всех нантакетских китобоев, Томас Никерсон считал, будто ему «повезло, что все эти негры были так далеко от нас».

Но и у бака были свои преимущества. Его изоляция – а попасть туда можно было только через люк на палубе – позволяла обитателям создать свой маленький мирок. Ричард Генри Дана, автор книги «Два года на палубе», во время своего путешествия на торговом судне, состоявшегося в тридцатых годах, предпочел кубрику бак. Там «ты сразу оказывался под пристальным надзором командиров и не мог танцевать, петь, играть, курить, шуметь и жаловаться или предаваться любым другим матросским удовольствиям». На баке негры рассказывали байки – обменивались историями о разных судах и о своих товарищах по плаванию, вспоминали старые морские легенды. Они танцевали и пели песни, часто подыгрывая себе на скрипке. Молились своему богу и, согласно еще одной морской традиции, передразнивали капитана и его помощников.

Поперечный разрез китобойного судна «Эссекс»

A. Каюты капитана и офицеров

B. Кубрик

C. Ворванная камера

D. Бак

E. Трюм

К следующему утру многие «зеленорукие» мучились от морской болезни, «падая и катаясь по палубе… готовые умереть или выброситься за борт», как вспоминал Никерсон. Нантакетцы знали гарантированный способ избавиться от морской болезни, способ, который некоторые особо чувствительные смертные могли бы счесть еще более тошнотворным. Страдальца заставляли глотать привязанный за веревочку кусок свиного жира, который тут же выдергивали обратно. Если недомогание не прекращалось, эту процедуру повторяли.

Чейз не собирался нянчиться со своей блюющей командой. В то утро, едва склянки прозвонили восемь, он приказал всем драить палубу и готовить судно к китовой охоте. Несмотря на то что численность китов в водах к юго-западу от острова, где краем проходил Гольфстрим, значительно уменьшилась за годы промысла, там все еще можно было наткнуться на косяк кашалотов. И горе команде, не готовой к появлению кита.

А высматривать кита нужно сверху – не самая приятная перспектива для страдающих морской болезнью «зеленоруких». Каждый должен был взбираться на самую верхушку мачты и по два часа пялиться в океан. Некоторые так ослабели от рвоты, что сомневались в своей способности выстоять два часа, держась за мачту. Один из них, вспоминал Никерсон, зашел так далеко, что назвал эту идею «абсурдной и неблагоразумной», добавив, что «лично он не полезет наверх и надеется, что капитан не потребует от него ничего подобного».

Тот факт, что этот неизвестный матрос упомянул капитана, а не его первого помощника, позволяет предположить, что это был кузен Полларда, семнадцатилетний Оуэн Коффин. Отчаявшийся и наверняка опасающийся за свою жизнь, Коффин опрометчиво обратился к капитану, надеясь уйти от карающей руки его первого помощника. Все это было бесполезно. По рассказу Никерсона, написанному не без иронии, несколько «теплых слов» и «поощрений» заставили «зеленоруких» одного за другим лезть на мачту.

Словно лыжник, скользящий по склону горы, нантакетское китобойное судно сложным, непрямым курсом приближалось к мысу Горн, курсом, проложенным преобладающими ветрами Атлантического океана. Сперва, подталкиваемое воздушными потоками с запада, судно двигалось на юг и восток, по направлению к Европе и Африке. Там оно подхватило северо-восточные, «торговые» ветра, снова унесшие его в океан, в сторону Южной Америки. Миновав экватор в тихом, почти безветренном районе, названном «штилевой полосой», судно продолжило свой путь на юго-запад, пересекло юго-восточные торговые пути, войдя в зону непостоянных ветров. Где-то там оно и наткнулось на западный ветер, обещавший сделать переход вокруг мыса Горн чрезвычайно сложной задачей.

На первом этапе этого путешествия вниз по Атлантике они несколько раз останавливались, чтобы пополнить запасы провизии. На Азорских островах и на островах Зеленого Мыса можно было купить овощи и мясо гораздо дешевле, чем на Нантакете. Во время этих остановок китобои также могли отправить попутным судном домой все масло, которое они успели добыть на пути через Атлантику.

Пятнадцатого августа, через три дня после отплытия из Нантакета, «Эссекс» уже прошел значительную часть пути до Азорских островов. Ветер дул с юго-запада, прямо в правый борт, или, как еще говорят, траверз. Покинув Нантакет в конце китобойного сезона, капитан и его помощники надеялись наверстать упущенное время.

Как обычно, три паруса было развернуто на брам-реях, но в тот день на «Эссексе» установили, по крайней мере, еще один лисель, дополнительный прямоугольный парус, крепящийся к специальному рангоуту, временно закрепленному на марса-рее, у четырех марселей.

Китобойные суда редко используют дополнительные паруса, особенно там, где могут повстречаться киты. Жизнь торговых судов зависела от того, насколько быстро доставляли они свой товар, но китобои могли позволить себе неспешность. Дополнительный парус ставился только тогда, когда капитан хотел выжать из судна все до последнего узла. Паруса эти было сложно установить и еще сложнее снять. Особенно если экипаж подобрался неопытный. Поскольку гики были длиннее, чем сам парус, они могли нырнуть в воду, если корабль накренится слишком круто.

И только очень отважный, чтобы не сказать «безрассудный», капитан мог решиться войти в зачастую бурные воды Гольфстрима, установив дополнительные паруса.

Когда площадь парусов увеличилась, «Эссекс» развил приличную скорость в шесть или даже, может быть, восемь узлов, а впередсмотрящий заметил впереди другое судно.

Поллард приказал держаться курса, и вскоре «Эссекс» нагнал китобойное судно «Мидас», всего пять дней назад покинувшее Нью-Бедфорд. Капитан Поллард и капитан «Мидаса» громко обменялись приветствиями, а также координатами, и, к несомненному удовольствию команды, «Эссекс» вскоре обогнал второго китобоя, в очередной раз, как писал Никерсон, доказав, «кто здесь быстрее».

В тот же день к вечеру погода ухудшилась. Небо затянуло тучами, юго-запад подозрительно потемнел. «Море взволновалось, – вспоминал Никерсон, – корабль тяжело перекатывался с волны на волну». Казалось, шторм неизбежен, но «Эссекс» «продолжал свой путь сквозь ночь под всеми парусами, и матросы несли вахты как обычно».

К следующему утру они вошли в Гольфстрим, начался затяжной дождь. Нантакетцы знали это течение лучше, чем кто бы то ни было. В восемнадцатом веке они охотились на кашалотов в его границах от Каролины до Бермуд. В 1786-м Бенджамин Франклин, чья мать, Абиа Фолджер, была родом из Нантакета, создал первую карту Гольфстрима, опираясь лишь на рассказы своего нантакетского «кузена», капитана китобойного судна, Тимоти Фолджера.

На решение убрать часть парусов повлияло много факторов как естественных, так и психологических. Ни один капитан не хотел бы показаться излишне робким, но и понапрасну рисковать в самом начале пути, который мог продлиться до трех лет, тоже не стоило. В какой-то момент погода так разбушевалась, что Поллард решил убрать все паруса с бизани, но оставить основные – те, которые обычно спускали первыми, если погода сильно портилась. Возможно, Поллард хотел посмотреть, как в таких жестких условиях поведет себя «Эссекс». Они продолжали свой путь, не меняя курса.

Если верить Чейзу, они видели ее приближение: большая черная туча мчалась на них с юго-запада. Вне всякого сомнения, пришла пора убрать паруса. Но они вновь помедлили, понадеявшись, что туча не причинит особого вреда. Что они смогут справиться со штормом. Как позже признал Чейз, «неверно рассчитали его размер и силу».

Даже если Поллард промедлил всего секунду и не сразу приказал убрать паруса ввиду приближающегося шквала, он проигнорировал старую морскую мудрость. Офицеры британского флота говорят: «Осторожность при встрече со штормом помогает избежать неприятностей». Всем известно: чем чернее штормовые тучи, чем резче ветер, чем сильнее гром и ближе молнии, тем больше опасность. Поллард начал отдавать приказы, лишь когда молнии засверкали совсем близко, а гром загремел прямо над головой. Но было уже слишком поздно. Перед лицом надвигающегося шквала у них было всего два выхода: направить судно прямо на ветер, ослабив нагрузку на паруса, расположив их с наветренной стороны, или развернуться на сто восемьдесят градусов и позволить шторму увлечь корабль дальше.

Это частично сняло бы нагрузку на паруса в передней части судна – они оказались бы под защитой остального парусного снаряжения. Капитаны торговых судов, чьи экипажи были часто недоукомплектованы, предпочитали идти навстречу ветру отчасти потому, что так обычно и маневрируют при порывистом шквале. Тем не менее большая часть капитанов уходила от ветра. Для этого требовалось предугадывать порывы, а экипаж должен был вовремя убирать верхние и косые паруса. Попытавшись уйти от ветра в последние несколько секунд перед шквалом, Поллард продемонстрировал «то ли плохое понимание погоды, то ли отсутствие осторожности».

Когда шквал приблизился, рулевой получил приказ разворачиваться по ветру. К сожалению, кораблю таких размеров требовалось больше времени на маневр. Когда первый порыв обрушился на судно, оно едва начало разворот, и удар пришелся в борт – худшее из всего, что могло случиться.

Один только звук поверг «зеленоруких» в ужас. Ветер, завывающий в снастях, а потом сумасшедшее хлопанье парусов, скрип мачт и всего каркаса. Под порывами ветра «Эссекс» начал опрокидываться. Сначала медленно, преодолевая сопротивление тяжелого киля и многотонных запасов, спрятанных в трюмах, но постепенно уступая беспощадному давлению воздуха.

Когда корабль опрокидывается на сорок пять градусов или даже больше, его можно сравнить с толстяком на коротком конце качелей. Сколько бы ни весил этот толстяк, если другой конец качелей будет достаточно длинным, он, как только коснется земли, станет рычагом, который подбросит толстяка в воздух. Для «Эссекса» рычагом стали мачты и наполненные ветром паруса. Он накренился так, что уже не мог выправиться, концы рей окунулись в воду. «Эссекс» опрокинулся почти на девяносто градусов, завалившись на борт.

Те, кто был на палубе, вцепились кто во что мог, чтоб не провалиться в погрузившиеся под воду шпигаты. Те, кто оставался на нижних палубах, пытались укрыться от падающих отовсюду вещей. Корабельный кок старался выбраться из камбуза, хлипкие деревянные стены которого грозили треснуть под ударами опрокинувшейся плиты и посыпавшейся посуды. Два вельбота, закрепленные по левому борту «Эссекса», ушли под воду, придавленные весом опрокинувшегося судна.

Если верить Чейзу, «весь экипаж корабля в считаные секунды был охвачен паникой». И все же, несмотря на весь хаос, на верхней палубе «Эссекса» воцарилось спокойствие. Когда корабль переворачивается, корпус защищает его от ветра и дождя. И, несмотря на то что судно опрокинулось, экипаж был укрыт от урагана. Поллард воспользовался этим, чтобы успокоить экипаж. «Капитан был спокоен и хладнокровен, – вспоминал Никерсон, – вскоре все пришли в себя». Был дан приказ отпустить фалы, освободив паруса, но «судно лежало на боку, и все получалось не так, как должно было быть».

Если бы шторм продолжал заваливать корабль набок, «Эссекс» пошел бы на дно, как только вода хлынула бы внутрь через люки. Чем дольше он оставался в таком положении, тем выше был шанс, что груз в его трюмах покатится дальше, окончательно смещая центр тяжести, и тогда уже корабль ничто не спасет. Волны и так уже почти смыли с палубы камбуз. Как последнее средство, можно было попробовать обрубить мачты.

Лил дождь, сверкали молнии, время тянулось, как патока, пока люди пытались двигаться, цепляясь за поручни. Но, прежде чем в дело пошли топоры, корабль вдруг вернулся к жизни. Люди нутром, сквозь подошвы и ладони почувствовали, как ослабла ужасная сила ветра. Они ждали следующего порыва, который вновь опрокинул бы судно. Но нет… вес корабля все тянул его вверх, поднимая три мачты, пока реи полностью не вынырнули из воды. Как только мачты поднялись вертикально, поток воды залил палубу и ушел через шпигаты обратно. Содрогнувшись, «Эссекс» выпрямился, снова став кораблем.

Теперь, когда корпус судна больше не закрывал их от ветра, капитан и его помощники быстро поняли, что шквал миновал. Но ветер все еще оставался очень сильным. Теперь судно было развернуто носом к ветру, паруса вдувало в мачты. Вся оснастка жутко скрипела всякий раз, как корабль поднимался на немного успокоившиеся под дождем волны. Палуба качнулась так, что «зеленорукие» едва устояли на ногах. Теперь корабль не опрокидывался набок. Теперь он заваливался назад. Вода вскипала под кватердеком, когда в волны врезался плоский транец. Вельбот, закрепленный в кормовой части, судорожно бился о доски.

Это движение кормой вперед было опасно. Паруса облепили мачты, свернуть их было практически невозможно. Ветер с невероятной силой давил на рангоуты и оснастку. И поскольку такелаж не был предназначен для подобных нагрузок, все три мачты могли рухнуть одна на другую, словно фишки домино. Вода, бушующая у кормы, грозила проломить окна и затопить каюту капитана. Длинный и узкий руль поворота, бесполезный, когда вода давила на него снизу, также мог сломаться.

Но в конце концов «Эссекс» развернуло по ветру, паруса наполнились, и корабль снова помчался вперед. Теперь экипаж мог сделать то, что следовало сделать еще до шторма, – убрать лишние паруса. Пока матросы боролись с тяжелыми полотнищами, ветер сменился на северо-западный, и небо начало светлеть. Но настроение у всех на «Эссексе» оставалось мрачным. Корабль был серьезно поврежден. Несколько парусов, включая главный парус на брам-стеньге и лисели, превратились в бесполезные тряпки. Камбуз полностью смыло. Два вельбота по левому борту судна оторвались от шлюп-балок, и их унесло в море со всем снаряжением. Запасная лодка на корме была разбита волнами. Оставалось всего два рабочих вельбота, а китобойному судну их требовалось не меньше трех. И еще два должны были оставаться в запасе. Хотя лодку на корме и можно было починить, запасные вельботы взять было неоткуда. Капитан Поллард посмотрел на царящий хаос и объявил, что они возвращаются в Нантакет для ремонта.

Первый помощник выступил против. Чейз настаивал, что они должны двигаться дальше, несмотря на все полученные повреждения. Он был уверен, что они смогут раздобыть нужные вельботы где-нибудь у Азорских островов, куда будут заходить, чтобы пополнить запасы провизии. Джой, второй помощник, согласился с ним. Обычно воля капитана – закон на корабле. Но вместо того чтобы проигнорировать слова своих юных помощников, Поллард задумался над их доводами. Всего за четыре дня он полностью изменил свое мнение. «После некоторых раздумий и совещаний с помощниками, – вспоминал Никерсон, – капитан решил положиться на удачу и продолжить плавание, чтобы возместить весь причиненный ущерб».

Команде было сказано, что ветер сменился на северо-западный и возвращение в Нантакет теперь займет слишком много времени. Никерсон подозревал, что у Чейза и Джоя были свои мотивы. Оба знали, что экипаж и так косо смотрит на них из-за их сурового отношения к матросам. Случившееся несчастье многие приняли как дурной знак и стали еще замкнутее и угрюмее. Если корабль вернется в Нантакет, многие тут же дезертируют. И, несмотря на серьезные потери и отсутствие необходимых вельботов, это был не лучший момент для возвращения в порт.

Неудивительно, что Чейз в своем отчете о происшествии ни разу не упомянул о предложении Полларда вернуться в Нантакет: он ведь знал, что команда была недовольна решением продолжать рейс. В описании Чейза все, что случилось с кораблем во время шторма, преподносилось как мелкая неприятность: «Мы без труда отремонтировали все повреждения и продолжили движение прежним курсом». Но Никерсон знал, насколько все было плохо. Многие в экипаже «Эссекса» были глубоко потрясены происшествием и хотели скорее сойти на берег. Всякий раз, когда «зеленорукие» видели уходящее в сторону дома судно, они принимались причитать: «О, как я хотел бы оказаться там, на его борту, по пути домой, мне уже осточертел этот проклятый поход», а ведь они еще даже не видели ни одного кита.

Глава третья

Первая кровь

После остановки на Азорских островах, где нашлось много свежих овощей, но не оказалось ни одного лишнего вельбота, «Эссекс» направился к островам Зеленого Мыса. Две недели спустя они увидели остров Боавишта. В отличие от зеленых Азорских островов, это были бурые, лысые холмы. На его склонах не росло ни одного дерева, способного дать укрытие от жаркого субтропического солнца. Поллард надеялся раздобыть немного свинины на острове Маю, расположенном в нескольких милях к юго-западу.

На следующее утро после того, как они приблизились к острову, Никерсон заметил, что и Поллард, и его помощники как-то странно оживились. Передавая друг другу подзорную трубу, они тихо, возбужденно переговаривались, изучая что-то на берегу. То, что Никерсон назвал «причиной их ликования», оставалось скрытым от всей остальной команды, пока они не подошли к острову достаточно близко, чтобы увидеть китобойное судно, выброшенное на песок. Здесь им, возможно, удастся найти недостающие вельботы – то, что экипажу «Эссекса» нужно гораздо больше, чем свинина.

Прежде чем Поллард успел отправить одну из лодок к месту крушения, с берега отчалил вельбот и направился прямо к «Эссексу». На борту вельбота находился действующий американский консул Фердинанд Гарднер. Он рассказал, что потерпевший крушение корабль – это «Архимед» из Нью-Йорка. Приближаясь к заливу, он налетел на подводные скалы, и капитан был вынужден срочно направить корабль к берегу, чтобы вода, хлынувшая в пробоину, не затопила его окончательно. Гарднер выкупил останки судна, но на продажу у него был лишь один вельбот.

И хотя это было лучше, чем ничего, «Эссексу» все еще катастрофически не хватало лодок. Даже с этим приобретением (довольно старым и утлым) лодок было всего четыре. В запасе оставался всего один вельбот. В таком опасном деле, как китовая охота, лодки разбивались так часто, что на большинстве китобойных судов было по меньшей мере три запасных вельбота. Это беспокоило всех. Даже «зеленорукие» понимали, что в один прекрасный день их жизни будут зависеть от того, насколько прочны эти хрупкие скорлупки.

Поллард купил вельбот, потом провел «Эссекс» в бухту, которая служила гаванью острова Маю. Острые холмы, покрытые снежно-белой солью – остров изобиловал солеными водоемами, – придавали ему одичалый вид. «Эссекс» бросил якорь рядом с другим судном из Нантакета, «Атлантикой». С корабля сгружали больше трех сотен баррелей масла, чтобы отправить его обратно на остров. В то время как капитан Барзилай Коффин и его экипаж, выйдя из Нантакета четвертого июля, уже успели забить семь китов, «Эссексу» еще только предстояло восстановиться после шторма в Гольфстриме, и на его счету пока не было ни одного кита. Разменной монетой на Маю была белая фасоль, и капитан Поллард с мешком фасоли погрузился в вельбот, чтобы добыть необходимую для экипажа свинину. Никерсон был у руля лодки.

В гавани не было ни доков, ни пирсов, и подвести вельбот к берегу во время сильного волнения оказалось чрезвычайно трудно. И хотя им удалось причалить в одном из самых удобных мест гавани, Поллард и его люди столкнулись с некоторыми трудностями. «Буруны были такие, что лодку просто перевернуло, – вспоминал Никерсон, – выбросило на пляж днищем вверх. Парни не слишком-то беспокоились, поскольку никто не пострадал, но очередной промах капитана неприятно удивил их».

За полтора барреля фасоли Поллард купил тридцать свиней. Их визг, хрюканье и вонь превратили палубу «Эссекса» в хлев. Впечатлительный Никерсон был поражен тем, как выглядели эти животные. «Почти скелеты, – писал он. – Когда они двигались, казалось, что их кости вот-вот проткнут кожу».

Первого кита они увидели, лишь когда «Эссекс» пересек экватор и достиг тридцати градусов южной широты: где-то на полпути между Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айресом. Нужно было острое зрение, чтобы заметить китовый фонтан – едва различимый мгновенный белый всплеск далеко на горизонте. Но и этого было достаточно, чтобы впередсмотрящий закричал: «Кит!»

После почти трех бесплодных месяцев в море командир на палубе был явно обрадован. «Где?» – закричал он возбужденно. Полученный ответ не только позволил дать указания рулевому, но и переполошил всю команду. Всякий раз, увидев выскочившего из воды кита, впередсмотрящий кричал «вон он прыгнул», или «махнул хвостом», если замечал плоский хвостовой плавник. Малейший всплеск или пена сопровождались возгласами, а едва увидев новый фонтан, впередсмотрящий снова закричал: «Кит!»

МАРШРУТ «ЭССЕКСА»

12 августа 1819 – 20 ноября 1820

Под руководством капитана и помощников команда начала готовить вельботы. Туда были сложены бочонки с гарпунными линями. Сами гарпуны были расчехлены и напоследок спешно заточены. «Все кипело и суетилось», – вспоминал один бывший китобой. Поллард командовал единственной сохранившейся на правом борту лодкой. Чейз – лодкой, расположенной по левому борту у кормы. Следом шла лодка Джоя.

Подойдя к стаду китов на расстояние мили, корабль, убрав главные паруса, замер в относительном спокойствии. Помощник капитана пробирался на корму вельбота, а гарпунер, пригнувшись, занимал свое место, пока четверо гребцов с помощью пары талевых блоков спускали шлюп на воду. Как только вельбот закачался на волнах рядом с судном, гребцы, спускаясь либо по фалам, либо просто по борту судна, присоединились к помощнику капитана и гарпунеру. Опытный экипаж мог спустить шлюп на воду меньше чем за минуту. Когда все три вельбота отвалили от судна, присматривать за «Эссексом» осталось всего три человека.

На этом первом этапе охоты помощники капитана или сам капитан сидели у рулевого весла на корме вельбота, а гарпунер работал передним, или, как его еще называют, гарпунерским, веслом. Прямо за гарпунером располагался самый опытный гребец вельбота. Как только удавалось загарпунить кита, он принимал команду над гребцами, натягивавшими китобойный линь. В середине сидел гребец с самыми длинными и тяжелыми веслами. Длина их доходила до восемнадцати футов, а вес – до сорока пяти фунтов. Гребец на корме должен был следить за расположенными там же кадками с линем. Он поливал линь водой из маленького ведерка, чтобы тот оставался влажным.

Так линь не перегорал от трения, когда бежал вокруг лагрета, толстого столба, установленного в кормовой части шлюпа. И наконец, последним был кормовой гребец, самый легкий из команды. Он следил за тем, чтобы линь не запутался, когда его начнут выбирать обратно.

Три весла располагалось по правому борту и два – по левому. Если помощник кричал «три», гребли только гребцы по правому борту. «Два» относилось к гребцу на корме и к переднему гребцу вельбота, чьи весла выходили на левый борт. Гребцы сушили весла по команде «Стой», а по команде «Назад» начинали грести в обратном направлении. С команды «Навались» начиналось собственно преследование. Гребцы подстраивались друг под друга, ориентируясь на ритм, задаваемый передним гребцом. Когда гребли все пятеро, а капитан еще и подгонял их, вельбот несся по вершинам волн, словно выпущенная из лука стрела.

Команды вельботов всегда соревновались друг с другом. Гребцы самого быстрого вельбота получали на судне некоторые привилегии. В этой охоте должно было решиться, какая иерархия воцарится на борту «Эссекса».

Между кораблем и китами было не меньше мили, и у гребцов было достаточно пространства, чтобы посоревноваться в скорости. «Это испытание было одним из самых волнующих, – вспоминал Никерсон, – никто не хотел уступать пальму первенства».

Пока ничего не подозревающие киты шли со скоростью в три-четыре узла, вельботы настигали их на пяти-шести узлах. И хотя успех любого шлюпа принес бы прибыль всей команде, никто не хотел уступать первенство, а экипажи лодок, как могли, мешали друг другу.

Обычно кашалоты погружаются под воду на десять-двадцать минут, но бывает, остаются на глубине и до двух с половиной часов. Опытным путем китобои выяснили, что на каждую минуту, проведенную под водой, кит перед погружением делает один вдох. Они знали также, что, нырнув под воду, кит будет двигаться с той же скоростью и в том же направлении. Опытный китобой мог с поразительной точностью предсказать, где окажется вынырнувший кит.

Никерсон был кормовым гребцом на лодке Чейза. Он сидел прямо перед первым помощником, расположившимся у рулевого весла. Чейз единственный в лодке мог действительно рассмотреть кита со своего места. Хотя у каждого капитана или помощника был свой стиль управления вельботом, все они подбадривали свою команду словами, вызывавшими дикое волнение и почти эротическую жажду крови в погоне за одним из величайших животных планеты. Вдобавок нужно было двигаться как можно тише, чтобы не встревожить кита. Уильям Комсток записал слова, которые шептал помощник капитана с нантакетского судна во время охоты: «Да налегайте же, ради всего святого, на весла. Лодка не двигается. Вы все спите. Смотрите, смотрите! Вот он. Налегай, налегай! Я люблю вас, мои дорогие, как же я вас люблю. Что угодно для вас сделаю. Дам вам выпить своей крови, только поднажмите еще, поднажмите. О, во имя всех святых, до дьявола всего пара гребков. Давайте. Уж я его пощекочу, уж я ткну его под ребра. Вот он, вот он, давайте. О, еще, еще, еще. Вставай, Старбак, и не хватай так гарпун. Берись рукой за швырок. Погоди теперь… Бей, бей!»

В тот день команда Чейза оказалась самой быстрой, и вскоре они подошли к киту на расстояние броска. Теперь все внимание переключилось на гарпунера, который целую милю греб со всем возможным усердием. Руки его ныли, мышцы дрожали от напряжения. Все это время он сидел спиной к существу, которое теперь находилось всего в нескольких футах от них. Его хвост, шириной в двенадцать футов, то поднимался вверх, то загребал вниз, почти доставая до головы. Они слышали гулкий влажный рев работающих легких кита, качающих воздух в его шестидесятитонное тело.

Но для гарпунера Чейза, неопытного двадцатилетнего Бенджамина Лоуренса, помощник капитана был страшнее любого кита. Побывав гарпунером в предыдущем походе «Эссекса», Чейз вполне представлял, как именно нужно загарпунивать кита, и едва слышно бормотал перевитые ругательствами советы. Лоуренс заправил рукоять весла под выступ борта, плотно уперся ногой в банку и взял гарпун. Оно было прямо перед ним, поблескивающее на солнце, черное тело кита. Открылось отверстие на левой передней части головы, и фонтан брызг окутал Лоуренса мерзко пахнущим, пощипывающим кожу туманом.

Швырнув гарпун, Лоуренс превратил бы этого ленивого гиганта в разъяренного напуганного монстра, способного с легкостью отшвырнуть его прочь одним ударом огромного хвоста. Или даже хуже, кит мог развернуться и наброситься на них с распахнутой, усеянной зубами пастью. Гарпунеры-новички, бывало, теряли сознание, впервые оказавшись лицом к лицу с разъяренным кашалотом. Лоуренс стоял у борта раскачивающейся на волнах лодки и знал, что первый помощник зорко следит за каждым его движением. И если он сейчас подведет Чейза, придется поплатиться сполна. «Давай! – подвывал Чейз. – Давай!»

Лоуренс не шевельнулся, даже когда вдруг раздался внезапный треск и сосновые доски заскрипели, а гребцов подбросило в воздух. На поверхность прямо под ними всплыл еще один кит, подбросив лодку хвостом и почти выстрелив ею в небо.

Борт вельбота пробило насквозь, и те, кто не умел плавать, цеплялись за обломки. «Мне кажется, монстр был напуган сильнее, чем мы, – писал Никерсон, – он сразу же нырнул обратно, едва показав кончик огромного хвоста». К всеобщему удивлению, никто не пострадал.

Поллард и Джой остановили преследование и возвратились, чтобы забрать команду Чейза. Это было ужасное окончание охоты. И они вновь потеряли один вельбот, неудача, которая, по словам Никерсона, «могла поставить под угрозу все их путешествие».

Через несколько дней после того, как лодка Чейза была отремонтирована, впередсмотрящий вновь заметил китов. Лодки отвалили от корабля, гарпунеры загарпунили кита, и линь побежал, свистя, пока не задрожал на лагрете, и лодка со всем экипажем пустилась в плавание, увлекаемая китом.

Моряки с торговых кораблей посмеивались над скоростью перегруженных китобойных судов, но на самом деле в начале девятнадцатого века лишь моряки с Нантакета знали, что такое настоящая скорость. Их большие безопасные трехмачтовые корабли действительно были неспешны, а двадцатипятифутовые лодки с полудюжиной гребцов, линем, остро заточенными гарпунами и копьями могли мчаться действительно быстро. Вельбот переваливался с бока на бок, перепрыгивал с волны на волну, пока кит тащил его с такой скоростью, что самый быстроходный фрегат военно-морской флотилии остался бы позади. Если речь шла о голых цифрах, нантакетец – повисший на хвосте у кита, увлекаемый на многие мили от корабля, и без того затерянного посреди океана, – оставался самым быстрым мореходом в мире. Вельбот делал пятнадцать, а то и двадцать зубодробительных узлов в час.

Гарпун не убивает кита. Это просто средство, позволяющее экипажу вельбота не отстать от своей добычи. После того как кит вымотает себя сам – уйдя глубоко под воду или просто пытаясь уйти, скользя по поверхности, – матросы начинают подтягивать лодку ближе. Дюйм за дюймом, на расстояние достаточное, чтобы вонзить копье. К этому моменту гарпунер и помощник меняются местами. Не простая задача на таком маленьком и хрупком шлюпе, как вельбот. Эти двое должны были не только преодолеть прыжки лодки по волнам, порой настолько сильные, что из досок вылетали гвозди, но и держаться подальше от натянутого струной линя. Но в конце концов гарпунер пробирался к корме, а помощник капитана, которому всегда выпадала честь убить кита, занимал его место на носу.

Если кит проявлял излишнее рвение, помощник успокаивал его, перерубая хвостовые сухожилия фленшерной лопатой. Затем он поднимал копье одиннадцати-двенадцати футов длиной, выполненное так, чтобы наверняка достать жизненно важные органы кита. Но добраться до них через толстый слой ворвани было не так-то просто. Иногда помощник наносил до пятнадцати ударов, нащупывая узел крупных артерий, расположенный где-то рядом с легкими, и тогда лодку взбалтывало, и она кружилась в потоках ярко-красной крови.

Когда копье, наконец, достигло цели, кит начал задыхаться в потоках собственной крови. Ее струя ударила фонтаном в пятнадцать-двадцать футов высотой, и помощник закричал: «Дело пошло!»

Как только на них потоком обрушилась кровь, гребцы схватились за весла и отгребли назад, чтоб остановиться и понаблюдать за тем, что называют «китовой яростью». Кит бил хвостом по воде, раскрывал пасть, хватая воздух и отрыгивая непереваренные куски рыбы и кальмаров, кружил на месте. Затем все это прекратилось так же внезапно, как и началось. Кит опал, тихий и неподвижный. Гигантский черный труп в толстой пленке собственной рвоты и крови.

Вероятно, это был первый раз, когда Томас Никерсон принимал участие в убийстве теплокровного животного. В Нантакете самым крупным зверем была серая крыса. Ни оленей, ни даже кроликов для охоты. А как известно каждому охотнику, убийство требует привычки. Даже несмотря на то что это жестокое, кровавое действо было страстной мечтой каждого юноши из Нантакета, «зеленорукий» восемнадцатилетний Энох Клауд писал в своем журнале, который вел во время путешествия на китобойном судне: «Больно видеть смерть даже мельчайшей из божьих тварей, еще больнее смотреть, как умирает такое могучее создание, как кит! Когда я увидел, как дрожит, истекает кровью и умирает это величайшее и ужаснейшее из всех животных, жертва человеческой хитрости, я испытал странные чувства».

Мертвого кита обычно буксировали к судну головой вперед. Даже когда гребли все пять гребцов, а помощник помогал самому слабому гребцу на корме, вельбот, буксирующий кита, делал не больше одного узла в час. К тому моменту, как Чейз и его люди вернулись на корабль, было уже темно.

Теперь нужно было разделывать тушу. Команда закрепила тушу по правому борту, развернув головой к корме. После этого можно было приступать к разделке. Работая, помощники балансировали на узкой доске. Разделывать кита – все равно что снимать кожуру с апельсина, только процесс этот намного более сложный.

Сперва помощники капитана вспарывали бок кита, прямо над плавником, и туда вонзался огромный крюк, идущий от мачты. Тогда требовалась вся мощь корабельной лебедки, чтобы корабль не завалился набок, талевая система начинала скрипеть от напряжения. И помощники начинали отрезать первую полосу ворвани шириной в пять футов с того места, где был воткнут крюк. Под напором лебедки, закрепленной у брашпиля, полоса постепенно отставала от тела кита, медленно разворачивая его вокруг своей оси, пока сочащаяся жиром и кровью лента в двадцать футов длиной не отрывалась полностью. Этот «кусок одеяла» поднимали на борт и переправляли на нижнюю палубу в ворванную камеру, где его должны были разделать на более мелкие куски. А тем временем с туши продолжали срезать новые полосы ворвани.

Как только с кита снимали всю ворвань, его тут же обезглавливали. Голова кашалота – это одна третья всей его длины. В верхней части головы расположен резервуар, впадина, в которой может содержаться до пятисот галлонов спермацета, чистого, высококачественного масла, твердеющего под воздействием воздуха. После того как лебедка поднимает голову на палубу, в своде черепа прорезают дыру и просто вычерпывают масло ведрами. Потом один или два человека забирались внутрь, чтоб убедиться, что весь спермацет вычерпан. Масло неизменно проливалось на палубу, так что доски скоро становились скользкими от жира и крови. Прежде чем сбросить изуродованный остов кита, помощники капитана копьями исследовали его желудок и кишки в поисках пепельно-серого непрозрачного вещества, называемого амброй.

Считалось, что амбра – побочный продукт желудочного расстройства или запора у китов. Эта жирная субстанция использовалась в парфюмерии и стоила больше своего веса в золоте.

После два огромных котла на четыре барреля каждый заполнялись кусками ворвани. Чтобы ускорить процесс топки, ворвань рубили на квадратные куски размером два на два фута. Затем их резали вдоль так, чтоб толщина была не больше дюйма. Получались стопки, похожие на страницы раскрытой книги. Их называли «листами библии». Китовая ворвань не похожа на жировые запасы обычных животных. Она не мягкая и дряблая, а жесткая, почти непроницаемая. Китобоям приходилось постоянно острить свои разделочные инструменты.

Чтобы разжечь огонь под котлами, использовалось дерево, но, как только жир закипал, в дело шли ломкие куски ворвани, плавающие по поверхности, их еще называют «граксой» или «оладьями». И огонь, растапливавший китовую ворвань, горел на китовом жире. Несмотря на всю эффективность такого метода, и у него были свои минусы. От огня поднимался столп черного дыма и невыносимого зловония. «Запах “оладьев” невозможно описать, – вспоминал один китобой. – Как будто все зловоние мира собрали вместе, хорошенько взболтав».

К ночи палуба «Эссекса» была похожа на Дантов Ад. «В варке масла есть что-то дикое и первобытное, – говорил “зеленорукий” из Кентукки, – невольная грубость, которую сложно даже описать. Заляпанная кровью палуба и огромные горы мяса и ворвани, возвышающиеся вокруг. Свирепые взгляды мужчин при свете ярко-красного огня». Такая сцена превосходно соответствовала зловещему художественному замыслу «Моби Дика» Мелвилла. «Жадные языки пламени принимались лизать эту тьму, – говорит нам Измаил, – вырываясь из закопченных печных отверстий и озаряя светом каждый канат, каждую снасть, как будто бы по ним бежал прославленный греческий огонь. А горящий корабль шел все вперед и вперед, словно посланный неумолимой рукой на страшное дело мести».

Выварка могла занять целых три дня. Устанавливались специальные вахты, продолжавшиеся от пяти до шести часов и почти не оставлявшие матросам времени на сон. Опытные китобои спали прямо в том, в чем варили ворвань. Обычно это была старая рубашка без рукавов и пара изношенных шерстяных панталон. Все попытки как-то очиститься откладывались на потом, когда бочки с маслом будут стоять на местах, а весь корабль отдраят сверху донизу. Но Никерсон и его друзья испытывали такое отвращение к покрытой жиром, кровью и дымом одежде, что меняли ее после каждой вахты. После встречи с первым китом они использовали все, что было припасено у них в рундуках.

В итоге они вынуждены были купить себе еще одежды из корабельного рундука – морской разновидности сухопутной лавки для моряков. Цены там были запредельными. Никерсон подсчитал, что если бы «Эссекс» вернулся домой в Нантакет, то он и его «зеленорукие» приятели были бы должны владельцам судна до девяноста процентов всей своей выручки. Но вместо того чтобы предупредить юношей и не позволить им испортить всю свою одежду, командиры корабля предпочитали, чтоб те изучали китобойную экономику самостоятельно, ошибаясь и набивая шишки. «Такого не должно было быть», – считал Никерсон.

Однажды ночью недалеко от Фолклендских островов матросы несли вахту. Они убирали топсель, когда услышали крик. Пронзительный, душераздирающий вопль ужаса, раздавшийся где-то неподалеку от судна. Очевидно, кто-то выпал за борт.

Вахтенный собирался отдать команду лечь в дрейф, когда раздался еще один крик. И лишь тогда, нервно рассмеявшись, кто-то догадался, что это был пингвин, плывший рядом и оравший человеческим голосом. Пингвины! Должно быть, они приблизились к побережью Антарктиды. На следующий день ветер стих, оставив «Эссекс» томиться в полном спокойствии. Вокруг играли тюлени, «ныряя и плавая, словно пытаясь привлечь наше внимание», – вспоминал Никерсон. Китобои видели пингвинов разных пород, чаек и бакланов, кружащих в небе. Все это указывало на то, что «Эссекс» приближался к земле.

И хотя тюлени и птицы послужили некоторым развлечением, моральный дух на «Эссексе» упал до крайней своей отметки. До сих пор они медленно и безуспешно двигались к мысу Горн. Бедствие, настигшее их всего через несколько дней после начала путешествия, сулило неудачу всему походу. Они провели в океане четыре месяца и добыли всего одного кита. Такими темпами, если они планировали вернуться с полным грузом масла, их поход обещал затянуться не на два года, а на несколько лет. С каждым днем становилось все холодней, впереди их ждали легендарные опасности мыса Горн, и напряжение на борту «Эссекса» достигло своего пика.

Ричард Генри Дана на своей шкуре испытал, как подавленное состояние экипажа приводило к тому, что самый незначительный инцидент воспринимался как величайшая несправедливость. Тысячи мелочей, которые случаются ежедневно и ежечасно и которым не придают значения, в долгом и утомительном путешествии могут приобрести особый смысл. Маленькие войны и сплетни, слова, услышанные в офицерских каютах, неверно воспринятый взгляд или фраза, грубые злоупотребления – все действовало на людей самым скверным образом.

На борту «Эссекса» недовольство команды сосредоточилось вокруг провизии. Никогда различия между командирами и матросами не становятся так очевидны, как во время трапезы. Капитан и его помощники ели почти так же, как они ели дома, в Нантакете: на тарелках, с вилками, ножами и ложками. У них было достаточно овощей (если на судне еще оставались овощи), которые разнообразили корабельный паек из солонины. Если на корабле было свежее мясо – вроде тех тридцати свиней с острова Маю, – большая его часть доставалась командирам. Вместо галет, хлебцев, высушенных до твердокаменного состояния, стюард регулярно подавал на стол свежеиспеченный хлеб.

Люди на баке и в рулевом отсеке наслаждались несколько иной пищей. Они ели не за столом, а сидя на своих рундуках, составленных вокруг большого деревянного чана, наполненного кусками свинины или говядины. Мясо, которое называли кониной или даже солониной, было настолько соленым, что, когда повар окунал его на сутки в морскую воду, чтоб хоть немного размягчить, оно не набирало соль, а, наоборот, отдавало ее.

Матросы должны были предоставлять свою собственную посуду. Обычно они ограничивались финкой и ложкой да оловянной кружкой для чая или кофе. Вместо огромных порций, которые подавали капитану и его помощникам, матросы получали гораздо более скромную пайку. Их ежедневная диета ограничивалась галетой и куском солонины. Иногда к ним подавался «вареный пудинг» – мучная запеканка или клецки, отваренные в холщовом мешке. Считалось, что в конце девятнадцатого века дневной рацион матросов составлял около трех тысяч восьмисот калорий. Но едва ли матросы на китобойном судне действительно получали достаточное питание. Один из «зеленоруких», служивших на нантакетском судне, жаловался: «Проклинаю тот день, когда ступил на борт китобойного судна. Зачем человеку все блага земные, если он умирает от голода?»

Однажды, после того как Фолклендские острова уже остались позади, матросы спустились на обед и обнаружили, что их порция мяса стала еще меньше. Завязался спор. Решено было не трогать котел, пока его не покажут капитану Полларду, подав, как полагается, официальную жалобу. Матросы выстроились в передней части палубы, а один из них, с котлом говядины на плече, прошел к кормовой части, к выходам из кают. Никерсон, который должен был смолить сети у главного стакселя, со своего места прекрасно видел все происходящее на палубе.

Едва котел поднесли ко входу в каюты, капитан Поллард сам вышел на палубу. Он бросил взгляд на мясо, и Никерсон увидел, как потемнело его лицо. Вопросы питания всегда были сложными и щекотливыми. А капитан Поллард лучше, чем кто бы то ни было, знал, что скупые владельцы недопоставили на «Эссекс» значительную часть провианта. И если капитан хотел, чтобы еды хватило на несколько лет вперед, он вынужден был снизить пайку уже сейчас. Конечно, ему это не нравилось, но у него не было другого выхода.

Принеся котел в кормовую часть, матросы нарушили священные границы, вторглись на территорию командиров корабля. И хотя гнев экипажа был оправдан, это был вызов власти капитана, и тот не мог спустить это с рук. Это был критический момент для капитана, ему нужны были сильные средства, чтобы вывести команду из разрушающего, катастрофического настроения.

Забыв об обычной своей сдержанности, Поллард взревел: «Кто принес сюда котел? Выходите, будь вы прокляты, и скажите мне в лицо!»

Никто не осмелился сказать ни слова. Матросы несмело подходили ближе, но каждый пытался спрятаться за спиной товарища. Это было как раз то, чего ждал от них капитан.

Поллард в ярости принялся вышагивать по палубе, жуя табак, сплевывая под ноги и бормоча: «Будете еще предъявлять мне тут претензии, чертовы ублюдки?» Наконец он остановился у передней части кватердека, поправил свой жакет и шляпу и набросился на матросов. «Вы – мразь, – рычал Поллард, – разве я не даю вам все, что только может дать этот корабль? Разве я не отношусь к вам по-человечески? Вы что? Голодаете и мучаетесь от жажды? Чего вам еще надо? Хотите, чтоб я уговаривал вас поесть? Или хотите, чтоб я жевал за вас?» Матросы стояли в полном ошеломлении. Взгляд Полларда скользнул туда, где сидел со своею щеткой Никерсон. Указав на него пальцем, капитан взревел: «А ну, иди сюда, щенок. Я убью пачку таких, как ты, а потом с попутным ветром отправлюсь домой».

Не имея ни малейшего представления о том, что последует за этой тирадой, Никерсон сполз на палубу, ожидая если не смерти, то, по крайней мере, порки. Но, к всеобщему облегчению, Поллард разогнал всех, пообещав напоследок, что если услышит еще хоть слово о провизии, то разобьет команду надвое и прикажет им выпороть друг друга, чтобы выбить из них дурь.

Пока команда разбредалась по местам, Поллард еще ворчал, и это ворчание вошло в историю как «монолог», который они спародировали в огромном количестве скверных стишков. Никерсон помнил их и пятьдесят семь лет спустя.

Тридцать хрюшек с острова Маю,

Вареный пудинг через день,

Масло и сыр я уже не считаю,

А им все жаловаться не лень.

Поведение Полларда было довольно типичным для капитанов из Нантакета, которые славились своей способностью переходить от глухого молчания к необузданному гневу. Если верить Никерсону, Поллард был «добр там, где он мог себе это позволить… Это проявление ярости было едва ли не первым за весь поход и прошло с закатом солнца. На следующее утро он был так же благостен, как и всегда». Но все на борту «Эссекса» переменилось. Капитан Поллард доказал, что у него достанет силы воли, чтобы поставить команду на место. И с этого дня больше никто ни на что не жаловался.

Глава четвертая

Огненная земля

Двадцать пятого ноября 1819 года около восьми утра впередсмотрящий крикнул: «Земля!» Вдалеке показался скалистый остров, высоко поднимающийся над водой. Поллард тут же сказал, что это Стейтен-Айленд, остров, лежащий к востоку от мыса Горн. Команда молча взирала на эту легендарную груду камней, как вдруг она растворилась, оставшись позади туманной грядой.

Опасности мыса Горн давно стали притчей во языцех. В 1788 году капитан Уильям Блай и экипаж «Баунти» попытались обогнуть этот мыс. После целого месяца встречных ветров, дождя и снега, ужасающих штормов, грозивших разбить судно о скалы, Блай решил, что единственный разумный способ достичь Тихого океана – повернуть и поискать другой путь. Он бросил безнадежные попытки и направился к берегам Африки, к мысу Доброй Надежды. Двадцать пять лет спустя, во время войны 1812 года, несколько большее судно, американский военный фрегат под командованием капитана Дэвида Портера, также носивший имя «Эссекс», тоже попыталось обогнуть мыс Горн. Капитан Дэвид Портер и его экипаж славились бесстрашием перед лицом превосходящих сил британского флота, но мыс Горн испугал даже их. «За этот короткий переход мы натерпелись такого, что я бы посоветовал любому, кто ищет пути к Тихому океану, даже не пытаться проходить мысом Горн. Если, конечно, у него есть выбор».

У китобоев с Нантакета были другие отношения с мысом Горн. Они регулярно огибали его, начиная с 1791 года, когда капитан Пол Уорт провел свой «Бивер», китобойное судно размером с «Эссекс», к Тихому океану. Джой и Чейз проходили мыс Горн как минимум трижды. А Поллард шел этим маршрутом то ли в четвертый, то ли в пятый раз. И все-таки любой капитан должен был понимать, что мыс Горн – не самый простой участок пути. Особенно если корабль уже крепко потрепало в относительно спокойных водах Гольфстрима.

Вскоре после того, как они увидели мираж острова, им повстречалось нечто настолько ужасное, что экипаж «Эссекса» предпочел бы, чтоб это было еще одним видением. К сожалению, это была реальность: чернильно-черная череда туч мчалась к ним с юго-запада. Невесть откуда взявшийся шквал накатил на судно словно пушечное ядро. В стенающей тьме команда трудилась не покладая рук, убирая паруса. С зарифленными грот-марселями и стакселями «Эссекс» держался вполне неплохо. «Судно перекатывалось с волны на волну, словно чайка, – вспоминал Никерсон, – ни одного ведра воды не пролилось на палубу через борт».

Но поскольку ветер дул с юго-запада, скалы мыса Горн все еще представляли серьезную угрозу. Дни шли за днями, превращаясь в недели, а корабль все боролся с ветром и волнами. Температура упала почти до нуля. В этих широтах солнце почти не садилось. Без смены дня и ночи переход растянулся в бесконечное, сводящее с ума испытание.

Больше месяца понадобилось «Эссексу», чтобы обогнуть мыс Горн. Лишь в январе следующего, 1820 года впередсмотрящий увидел остров Святой Марии, место сбора китобойных судов у побережья Чили. На южной оконечности острова в заливе Арауко они нашли несколько кораблей из Нантакета, в том числе и «Чили», с которым они покидали Нантакет несколько месяцев назад. Вести с западного побережья Южной Америки были не очень-то обнадеживающими. Отношения между Чили и Перу стремительно накалялись. За последние несколько лет война между патриотами, надеявшимися освободить Южную Америку из-под владычества Испании, и роялистами, которые все еще хранили верность своей исторической родине, опустошила города на побережье. Хотя патриоты, не без помощи отчаянного героя британского флота, лорда Кокрейна, одерживали верх, борьба все еще продолжалась, особенно в Перу. И добывать пропитание на этих берегах следовало с осторожностью.

Для большинства судов этот китобойный сезон складывался неудачно. Китов было мало, цена на масло оставалась высокой, и для китобоев Тихого океана наступали суровые времена. Заполнив корабль ценой невероятных усилий экипажа, капитан «Независимости», Джордж Свейн, вернулся в Нантакет в ноябре и предсказал, что «ни один корабль больше не сможет взять груз китового масла в южных морях». Овид Мейси опасался, что предсказание капитана могло сбыться. «Нужно найти новые китовые пастбища, где поголовье китов все еще многочисленно, – написал он в своем журнале, – или дело не будет стоить вложенных в него средств». Экипаж «Эссекса» отправлялся в путь, моля Бога о том, чтобы все эти предсказания не сбылись.

После нескольких неудачных месяцев у побережья Чили, отмеченных лишь остановкой для пополнения припасов в Талькауано, успех улыбнулся «Эссексу» у побережья Перу. Всего за два месяца Поллард и его люди наварили четыреста пятьдесят баррелей масла, убив около одиннадцати китов. Они убивали примерно по одному киту в пять дней. Но такой темп скоро вымотал экипаж. А погода лишь прибавила им работы. Сильный ветер и неспокойное море значительно усложняли охоту. «Эссекс» швыряло по волнам из стороны в сторону. Разделывать китов и вываривать масло на такой неустойчивой платформе было вдвойне сложнее. Волнение было таким, что поднимать и опускать вельботы стало небезопасно. «Наши шлюпки сильно пострадали, когда бились о борта, – вспоминал Никерсон. – Несколько раз они едва не разлетались на части, налетая на судно». Так необходимые в китобойном промысле лодки постоянно ремонтировались.

По мере того как количество бочек в трюме росло, «зеленорукие» привыкали к суровому китобойному промыслу. Рутинная работа – а китобойное судно представляло собой не что иное, как плавучий завод, – в конце концов притупила чувство удивления, возникавшее при столкновениях с китами. И матросы уже не рассматривали свою добычу как пятидесяти-шестидесятитонное создание, чей мозг в шесть раз больше человеческого (и, что должно было впечатлить моряков еще больше, чей член был размером с человека). Теперь они смотрели на кита как на «самоходное хранилище дорогого жира», как писал один из матросов. О китах говорили, прикидывая количество масла, которое можно вытопить из них: кит на пятьдесят баррелей. И хотя китобои много знали о привычках этих животных, они никогда не рассматривали их как нечто большее, чем просто товар, составные части которого – голова, жир, амбра и тому подобное – представляли некоторую ценность. Все остальное – тонны мяса, кости, внутренности – просто выбрасывалось. Эти гниющие плоты потрохов привлекали тучи птиц, рыбу и, конечно, акул. Точно так же, как освежеванные останки бизонов покрывали прерии американского Запада, обезглавленные останки кашалотов замусоривали океанские воды начала XIX века.

Даже самые неприятные моменты китобойного промысла стали проще, как только «зеленорукие» поняли, что это часть процесса, который приведет их к процветанию, – как мытье золота или выращивание пшеницы. Вот почему настоящие китобои так любят процесс выварки, этот заключительный шаг на пути превращения живого, дышащего кашалота в холодные, мертвые деньги. «Это ужасно, – признавал писатель Чарльз Нордхофф, – но старые китобои наслаждаются этим. Они с удовольствием вдыхают зловонный дым. Зловоние становится для них символом будущего богатства». Но дело было не только в деньгах. Каждый кит, каждая бочка с маслом приближали их к Нантакету, к возвращению в свои дома, к своим семьям.

Именно когда китобои вываривали китовый жир, они больше всего тосковали по дому. «В такие моменты с особой теплотой вспоминаешь о женах и детях, – говорил Уильям Мейси, – и каждый чувствует приближение дома и друзей, когда закупоривается очередная бочка и раздается крик “Уноси!”». И в самом деле, старые китобои все как один говорят, что самое приятное в рейсе – это «выварка и возвращение домой».

И именно в эти крайне напряженные и изматывающие месяцы у побережья Перу команда «Эссекса» получила то, что подстегивает энтузиазм любого китобоя, – письма из дома.

В конце мая «Эссекс» пересекся с «Авророй», новеньким кораблем, построенным компанией «Гидеон Фолджер и сыновья» специально для Даниеля Рассела, бывшего капитана «Эссекса». «Аврора» покинула Нантакет на следующий день после Рождества и принесла новости всего лишь пятимесячной давности – совсем свежие, с точки зрения моряка. Когда «Аврора» покидала Нантакет, цена на масло все еще была высока, люди все еще обсуждали пожар в классной комнате Роды Харрис в черной части города, которую называли Новой Гвинеей, а в деревеньке Сиэсконсет ловили треску, набирая до двухсот рыбин в одну лодку.

Но больше всего люди радовались мешочку с письмами, который Даниель Рассел передал капитану Полларду вместе с несколькими газетами. После того как капитан и его помощники разобрали свои письма, мешок был отдан остальным членам экипажа. «Забавно было наблюдать за теми из наших парней, кто разочаровался, не найдя ничего для себя, – вспоминал Никерсон. – Они бродили за нами по палубе, а когда мы читали свои письма, усаживались рядом, как будто могли найти в наших письмах что-то для себя». Отчаявшись узнать что-нибудь о собственной семье, неудачники утешались тем, что Никерсон назвал «просмотром газет по диагонали». Сам он перечитывал эти газеты столько раз, что наизусть выучил каждую строчку.

Встреча «Авроры» и «Эссекса» позволила Полларду пообщаться со своим бывшим капитаном, тридцатичетырехлетним Даниелем Расселом. «Аврора» была гораздо большим, современным судном и возвратилась в Нантакет всего через два года, доверху загруженная маслом. Позже многие говорили, что, уйдя на «Аврору», капитан Рассел забрал с собой и сопутствовавшую «Эссексу» удачу.

Среди всего прочего Поллард и Рассел обсудили новое, недавно открытое китовое пастбище. Словно в опровержение слов капитана Свейна о том, что кашалоты в Тихом океане перевелись, капитан Джордж Вашингтон Гарднер в 1818 году на корабле «Глобус» ушел в воды Тихого океана дальше, чем отваживался кто-либо из китобоев Нантакета. Он отошел от побережья Перу больше чем на тысячу миль и нашел там воды, полные кашалотов. Он возвратился в Нантакет в мае 1820-го, на его борту было свыше двух тысяч баррелей масла. Открытие Гарднера назвали «Дальними пастбищами». Весной и летом двадцатого года это была главная тема для разговоров между китобоями.

Понимая, что на Дальних пастбищах киты появятся лишь к ноябрю, Поллард решил сделать еще одну остановку в Южной Америке и пополнить напоследок запасы провизии, загрузив вдоволь фруктов, овощей и воды. А потом, пройдя Галапагосскими островами, где можно было набрать гигантских черепах, ценившихся благодаря их мясу, он направится к отдаленным океанским водам.

Где-то в сентябре «Эссекс» зашел в Атакамес, маленькое поселение в Эквадоре, к северу от экватора, где проживало порядка трехсот испанцев и индейцев. Там на приколе они нашли «Георг», китобойное судно из Лондона. Все на его борту, за исключением капитана Беннефорда и еще двух человек, слегли с цингой. Слишком уж долго они пробыли в открытом море. Их состояние было настолько серьезным, что капитан Беннефорд снял дом на берегу и превратил его в госпиталь для своих людей. Это было наглядное свидетельство того, как опасно уходить в открытый океан надолго.

Атакамес (китобои называли его «Такам») был городком бедным, но красивым. Некоторым морякам он представлялся садами Эдема. «Не перестаю восхищаться обильной зеленью этого овощного царства, – писал Фрэнсис Олмстед, чей корабль останавливался там в 1830 году. – Перед нами расстилались самые сладкие ананасы, а кокосовые пальмы, платаны и бананы изящно покачивали широкими листьями под порывами утреннего бриза. Тут были и апельсины, и лимоны, и другие фрукты, просто лежавшие повсюду в изобилии. Финики же вообще считались здесь сорным деревом». Тем не менее в лесах, окружавших город, кишели монстры – ягуары и другие опасные твари. Чтобы защититься от хищников, а также москитов и песчаных блох, горожане жили в бамбуковых хижинах, крытых соломой и поднятых над землей на целых двадцать футов. Атакамес был знаменит и своими птицами.

Вскоре у берега бросил якорь и другой корабль из Нантакета – «Люси Адамс». С его капитаном, двадцатисемилетним Шубаелем Хасси, Поллард отправился на «охоту за индейками», как назвал это Никерсон. Готовясь к этому предприятию, оба корабельных повара весь день готовили пироги и другие деликатесы для охотничьей экспедиции в джунгли.

Но охотникам нечем было поднимать добычу. «Я, как самый младший на борту, – вспоминал Никерсон, – был выбран, чтобы сопровождать компанию и выполнять роль охотничьей собаки». Так они и тронулись в путь, «через луга в лес, к охотничьим угодьям». Часа через три они услышали «невообразимо жуткий вой». Всеми силами стараясь не замечать криков, оба капитана пошли быстрее и двигались вперед, пока не стало ясно, что они приближаются к источнику звуков. «Что же это может быть? – спрашивал себя Никерсон. – Кровожадный ягуар?» Все молчали. Наконец два отважных китобоя остановились. Они взглянули друг на друга, будто оба хотели что-то сказать, но не знали, кому начать первому. И, словно сговорившись, развернулись и пошли назад, заметив, что день выдался слишком жарким и что они предпримут еще одну вылазку, как только станет прохладнее. Им не удалось обмануть своего спутника, выполнявшего роль собаки. «Они боялись, что прячущийся в джунглях хищник разорвет их, – писал Никерсон, – а я, молодой и неопытный, не смогу выбраться из чащи и рассказать их женам об участи, постигшей мужей». В свой очередной поход в лес Никерсон разузнал, что же так напугало двух отважных капитанов – крошечная птичка размером не больше синицы.

В Атакамесе случилось нечто, что глубоко повлияло на моральный дух экипажа. Генри де Витт, один из чернокожих матросов с «Эссекса», бежал.

Никто не удивился его поступку. Матросы бежали с китобойных судов постоянно. Как только «зеленорукий» понимал, как мало денег он получит по завершении похода, он, не раздумывая, уходил, едва предоставлялась такая возможность. Тем не менее момент этот был крайне неудачен для капитана Полларда. На каждом вельботе должно было находиться по шесть человек, а значит, теперь во время китовой охоты на корабле будут оставаться всего двое. Два человека не сумели бы толком управиться с кораблем такого размера, как «Эссекс». Если накатит шторм, они никак не смогут убрать паруса. Но Поллард очень хотел попасть на Дальние пастбища к ноябрю, и у него не было выбора, кроме как выходить в море с неполной командой. Лишившись одной шлюпки и одного члена экипажа, «Эссекс» собирался отойти от берегов Южной Америки дальше, чем когда бы то ни было за всю историю своего существования.

Второго октября «Эссекс» взял курс на Галапагосские острова, лежащие примерно в шестистах милях от побережья Эквадора. Большинство моряков называли их Галапагосы, но у них было и другое имя – Зачарованные, или Колдовские, острова. Сильные и непредсказуемые течения вокруг этих вулканических образований порой кипели так, что возникало ощущение, будто это движутся сами острова.

Даже до того, как были открыты Дальние пастбища, китобойные суда часто останавливались на Галапагосах, чтобы пополнить запасы провизии. Достаточно удаленные от материка, острова давали гостеприимное убежище от политических дрязг Южной Америки. А в окрестных водах водились кашалоты. Еще в 1793-м, всего через два года после того, как «Бивер» впервые обогнул мыс Горн, Галапагосы в составе исследовательской экспедиции, призванной разведать китобойные пастбища в Тихом океане, посетил капитан Джеймс Колнетт. Там он нашел и будуар кашалотов, и их детскую. Он и его команда стали свидетелями редкого зрелища – брачных игр кашалотов. Самцы, перевернувшись кверху брюхом, подныривали под самок. Они также увидели огромное количество молодых китов. «Размером не больше дельфина, – писал Колнетт. – Я полагаю, мы увидели гигантское собрание всех кашалотов от побережья Мексики до Перу и Панамского залива, прибывших сюда, чтобы воспроизвести потомство». Он отметил в своем журнале, что из всех убитых ими китов самцом был только один.

Наблюдения Колнетта совпадают с последними исследованиями популяций китов у Галапагосских островов. Один из ведущих мировых экспертов по кашалотам, Хэл Уайтхед начал наблюдать за китами в этом районе еще в 1985 году. Используя скоростной парусный шлюп, оборудованный современными приборами, Уайтхед наблюдал за китами в тех же водах, куда за сотню лет до этого прибыл «Эссекс». Ученый пришел к выводу, что перед ним – типичная стая китов приблизительно в двадцать особей, состоящая преимущественно из взрослых самок и их детенышей. Взрослых самцов в этих водах было не больше двух процентов.

Самки заботились о детенышах сообща. «Телята» переходили от одного кита к другому, так, чтобы всегда находиться под присмотром, пока их мать где-то на глубине охотится на кальмаров. Перед тем как уйти на дно, киты выпускали фонтан, так что малыши понимали, когда им надо отплывать к другой самке. Молодые киты оставляют мать в возрасте шести лет. Они уходят к более холодным водам северных широт. Здесь они живут, сами или с другими самцами, пока им не исполнится двадцать-тридцать лет. Лишь тогда они ненадолго возвращаются в теплые воды, в которых родились. Всего восемь часов кит проводит с самками, примыкая то к одной, то к другой группе, но нигде не задерживаясь надолго, и снова возвращается к северным широтам, где живет дальше, до шестидесяти-семидесяти лет.

Семьи кашалотов, во главе которых стояли самки, до странности напоминали оставшиеся в Нантакете семьи китобоев. И там, и тут мужчины приходили, чтобы снова надолго уйти. В своем стремлении убивать кашалотов нантакетцы выстроили сообщество, копирующее сообщество их жертв.

За время шестидневного перехода к Галапагосским островам экипаж «Эссекса» убил двух китов, и общее количество масла на борту достигло семисот баррелей. Это была примерно половина от того, что им требовалось. Путешествие длилось уже больше года, и, если бы на Дальних пастбищах им улыбнулась удача, они вернулись бы домой через полгода, год. Но, когда китобои достигли острова Худ, самого восточного в цепи Галапагосских островов, они беспокоились не столько о добыче, сколько о том, чтобы «Эссекс» вообще остался на плаву. Судно дало течь.

Окруженные песками залива Стивен, такими белыми, что казалось, будто они светятся по ночам, матросы приступили к починке «Эссекса». Бросив якорь, они накренили судно так, чтобы поврежденная часть показалась над водой. Шесть лет спустя капитан Сет Коффин использовал тот же способ, чтобы заделать течь в «Авроре», судне, которым в первом рейсе командовал Даниель Рассел. Коффин был встревожен, обнаружив, что днище корабля было изъедено, «словно соты», и попытался заделать дыры смесью мела, свинцовых белил и извести – такой смесью натирали рангоуты. У «Эссекса», который был намного старше, ниже ватерлинии были те же проблемы.

Внимание Никерсона скоро переключилось на остров Худ. «Камни казались обожженными, – вспоминал он, – а почва, там, где она была, походила на иссушенную табачную пыль». Поскольку вся поверхность острова была усыпана галькой и камнями, ходить по ней было делом не простым. Вулканические породы металлически звенели под ногами. Герман Мелвилл в 1840-х годах был глубоко впечатлен Галапагосскими островами и сделал ряд набросков, которые назвал «Очарование». Мелвилл находил эти острова ужасающе нечеловеческими. Он говорил о них как о месте, где «ничто не меняется», и отмечал их «полную непригодность для жилья»: рассеченные экватором, Энкантадас не знают осени, не знают весны; они подобны бренным останкам пожранного пламенем, и едва ли можно что-либо прибавить к картине всеобщего опустошения. Ливни освежают пустыни, но на эти острова не было пролито ни капли дождя. Подобно расколотым сирийским тыквам, оставленным вялиться на солнце, они покрылись трещинами под воздействием вечной засухи, посылаемой раскаленными небесами. «Яви милость свою, – взывает страждущий дух Энкантадас, – и ниспошли Лазаря, дабы он увлажнил палец свой в прохладной воде и оросил язык мой, ибо пламень этот мучит меня».

Галапагоссы привлекали путешественников своими гигантскими черепахами. Натуралист Чарльз Дарвин посетил эти острова в 1835 году на борту «Бигля». Всем известно исследование Дарвина, посвященное галапагосским вьюркам, но ученый отметил, что на этих островах различны не только вьюрки, но и черепахи отличаются друг от друга формой и цветом панцирей. Капитану Дэвиду Портеру эти создания были интересны с несколько иной точки зрения. Его фрегат «Эссекс» заходил на острова в 1813 году и вывез огромное количество черепах, что-то порядка четырех тонн. Это был провиант для экипажа на пути к Маркизским островам. Через семь лет, когда к Галапагосам подошло китобойное судно «Эссекс», у матросов уже был выработан метод заготовки черепах. Прихватив с собой парусиновые ремни, моряки разбредались по острову, следуя извилистым черепашьим следам, не всегда заметным на скалистой поверхности. Обычно черепахи весили по восемьдесят фунтов, но несложно было найти черепаху и в четыреста, и в пятьсот фунтов веса.

Если моряку удавалось найти черепаху, слишком большую для одного человека, он звал на помощь, выкрикивая слово «Таунхо!», заимствованное из языка вампаноагов и со временем искаженное. Но чаще всего матрос мог управиться с черепахой и сам. Щелкнув черепаху по панцирю, он придавливал ее камнем, достаточно большим, чтобы та не могла сдвинуться с места. После закреплял ремни на ногах черепахи и вскидывал ее себе на спину. Переход по скалистой поверхности острова Худ по жаре в сорок градусов и с восьмидесятифунтовой черепахой за спиной тянулся порой несколько миль и был не так уж прост. Каждый должен был принести на корабль не менее трех черепах. Никерсон считал, что это собирательство было едва ли не самой сложной и выматывающей работой. Особенно если черепаха проявляла беспокойство и постоянно елозила по вспотевшей спине матроса.

Во время остановки на острове Худ Бенджамин Лоуренс, гарпунер со шлюпа Оуэна Чейза, попал в беду. Он нашел черепаху и отправился назад, к судну, слишком поздно сообразив, что идет в противоположном направлении. В конце концов, он бросил черепаху, вышел к песчаному побережью и пошел к кораблю.

К полудню «Эссекс» так и не показался, а Лоуренс уже чувствовал, что умирает от жажды. Он натолкнулся на другую черепаху и сумел перерезать ее длинную, змееподобную шею. На сорокаградусной жаре ее кровь была освежающе прохладной. Утолив жажду, Лоуренс бросил черепаху на берегу и продолжил поиски судна. Он нашел его только к вечеру, но, опасаясь насмешек, вновь углубился в скалы, чтобы найти другую черепаху и не возвращаться с пустыми руками. Когда он раздобыл черепаху, было уже совсем темно, и на обратном пути его встретила специально снаряженная поисковая группа.

За четыре дня экипаж собрал на острове сто восемьдесят черепах. После этого «Эссекс» отчалил к близлежащему острову Чарльз. В этот короткий переход Никерсон присматривал за черепахами, попросту сваленными, словно камни, в трюме. Некоторые из них, впрочем, бродили по палубе. Галапагосские черепахи ценились в том числе и за то, что целый год могли прожить без воды и пищи, а их мясо оставалось мягким и вкусным. Сохранялось и восемь-десять фунтов черепашьего жира, который Никерсон описал как «чистейшее и прозрачнейшее желтое масло насыщенного аромата».

Некоторые матросы были убеждены, что черепахи не испытывают чувства голода, но Никерсон не был так уж уверен в этом. Во время путешествия он не раз наблюдал, как они вылизывают все, на что натыкаются на палубе. Эта постоянная голодовка заканчивалась, лишь когда черепаху убивали на обед.

На острове Чарльз у китобоев было своеобразное почтовое отделение. Простая коробка или бочка, защищенная черепаховым панцирем. Здесь можно было оставить почту, которую другие суда заберут обратно, в Нантакет. Во время войны двенадцатого года капитан Дэвид Портер читал письма капитанов британских китобойных судов, чтобы обеспечить себе тактическое преимущество на море. Экипаж «Эссекса» просто воспользовался возможностью ответить на письма, которые они получили с борта «Авроры».

Там они набрали еще сотню черепах. По словам Никерсона, эти черепахи, которых им все равно не хватило, были самым сладким воспоминанием о Галапагосах. На острове Чарльз они поймали шестисотфунтового монстра. Понадобилось шесть человек, чтобы отнести эту черепаху на корабль. Никто даже представить не мог, насколько старой была черепаха таких размеров, но на соседнем острове жил «Том из Порт-Рояла», еще одна гигантская черепаха, панцирь которой был испещрен именами и датами. Самая ранняя надпись была выцарапана в 1791 году (и, если верить путешественникам, в 1881-м Том был еще жив).

Никерсон, выказывавший дарвиновский интерес к природе, внес в свой журнал аккуратные записи о многих животных, населявших остров Чарльз, включая описание зеленых черепах, пеликанов и двух видов игуан. Однако в их последний день на острове Никерсон пережил нечто гораздо более соответствующее мрачным воспоминаниям Мелвилла, чем научным изысканиям Дарвина.

Утром двадцать второго октября Томас Чаппел, гарпунер из британского Плимута, решил разыграть экипаж. Никому не сказав о своей идее, этот любитель розыгрышей (по воспоминаниям Никерсона, он был способен «на что угодно ради шутки») взял с собой на берег трутницу. Пока все остальные искали черепах, Чаппел тихонько разжег в подлеске огонь. Сухой сезон был в самом разгаре, и быстро поднявшееся пламя отрезало охотников от корабля. Им не осталось ничего иного, кроме как бежать назад прямо через огонь.

И хотя они подпалили одежду и волосы, серьезно никто не пострадал, по крайней мере, никто из экипажа «Эссекса». Но к моменту, когда они вернулись на корабль, весь остров пылал. Матросы взбесились, узнав, что эту глупую, бессмысленную шутку устроил их же товарищ. Но больше всего расстроился Поллард. «Гнев капитана не знал границ, – вспоминал Никерсон. – Он клялся обрушить на голову поджигателя все кары небесные, как только тот объявится». Опасаясь возможных последствий, Чаппел не признался в содеянном. Никерсон говорил, что тогда на острове погибли тысячи черепах, птиц, ящериц и змей.

Остров не скоро оправился от пожара. Когда Никерсон спустя несколько лет вернулся туда, это все еще была выжженная земля. «Ни деревья, ни трава, ни кусты не росли там, где бушевал огонь», – вспоминал он. Остров Чарльз одним из первых на Галапагосах лишился своей популяции черепах. И хотя команда «Эссекса» внесла свой вклад в истребление кашалотов, их заслуги на этом крошечном острове были гораздо более впечатляющими.

Когда на следующее утро китобои подняли якорь, позади них простирался ад. Даже следующей ночью, через сутки, уйдя уже довольно далеко в море, они все еще видели на горизонте отблески огня. Провожаемые алыми всполохами, двадцать человек покидали горящий остров, чтобы уйти далеко в океан на поиски очередного кита.

Глава пятая

Нападение

Даже сегодня, в век мгновенных сообщений и скоростного транспорта, сложно недооценить размеры Тихого океана. От Панамы на запад, до полуострова Малакка лежит одиннадцать тысяч миль – вчетверо больше, чем расстояние, пройденное Колумбом на пути к Новому Свету. От Берингова пролива до Антарктики – девять тысяч шестьсот миль, немногим меньше. Тихий океан очень глубок. Под его поверхностью скрыты величайшие горные цепи планеты, каньоны глубиной в шесть и более миль. Геологически Тихий океан – самая вулканически активная часть мира. На его просторах то и дело появляются и снова исчезают острова. Герман Мелвилл назвал эту массу воды в шестьдесят четыре миллиона квадратных миль «сердцем земли».

Шестнадцатого ноября 1820 года «Эссекс» ушел от Галапагосских островов больше чем на тысячу миль и двигался вдоль экватора на запад, будто по невидимой тропе, погружаясь все дальше в самый великий океан мира. Китобоям из Нантакета была хорошо известна, по крайней мере, часть Тихого океана. За прошедшие тридцать лет побережье Южной Америки стало их подворьем. Они прекрасно знали и западные воды. К началу века британские суда, большинством из которых командовали выходцы из Нантакета, регулярно огибали мыс Доброй Надежды и охотились на китов в водах Австралии и Новой Зеландии. В 1815 году Иезекия Коффин, отец Оуэна, скончался от лихорадки во время остановки на острове Тимор между Явой и Новой Гвинеей.

Это пространство, от острова Тимор до западного побережья Южной Америки, Оуэн Чейз называл «неисследованным океаном». В навигационном журнале капитана Полларда, может, и были перечислены острова Охевахоа, Марокини, Оухи и Моуи, даны их широта и долгота, но в действительности это было одно сплошное белое пятно. А слухи о зверствах и каннибализме местных жителей лишь давали повод держаться подальше от этих мест.

Все это вскоре должно было измениться. Поллард не знал, что всего несколькими неделями ранее, двадцать девятого сентября два корабля из Нантакета, «Экватор» и «Балаэна», впервые бросили якорь у гавайского острова Оаху. В 1823 году Ричард Мейси стал первым нантакетцем, который запасался провиантом на островах, известных теперь как Полинезийские. Но в 1820-м Поллард и его экипаж имели все основания считать, что они отправляются за край исследованного океана и там их ждут невообразимые опасности. И если они не хотели для себя той же судьбы, что постигла экипаж судна, оставшийся в Атакамесе – смерти от цинги, – они не должны были отвлекаться на лишние исследования. Для того чтобы добраться до цели, им нужен был месяц, чтобы вернуться обратно – еще один. Еще сколько-то месяцев займет охота на китов, и от того, насколько удачной она будет, зависело, как быстро они повернут назад, к берегам Южной Америки, к Нантакету.

До сих пор киты, которые встречались им в этих водах, казались до обидного неуловимыми. «За время этого перехода не случилось ничего, достойного упоминания, – вспоминал Никерсон. – Разве что погоня за косяком китов, окончившаяся ничем». Отношения среди командиров «Эссекса» становились все более напряженными. В результате Оуэн решил провести ротацию на своей шлюпке. Когда его вельбот в очередной раз настиг кита, Чейз приказал гарпунеру Бенджамину Лоуренсу отдать гарпун. Это был неожиданный и оскорбительный для Лоуренса шаг. Но помощник капитана отдал этот приказ только после того, как убедился, что гарпунер не справляется со своей работой. Уильям Комсток рассказывал о двух подобных случаях, когда гарпунеры были настолько плохи, что их место приходилось занимать помощникам капитана. По воспоминаниям Комстока, один из них кричал при этом: «Ты кто такой? Что ты тут делаешь? Нантакетские отбросы, маменькин сынок. Да ты боишься кита, клянусь Нептуном!» В итоге гарпунщик разрыдался, а помощник капитана вырвал гарпун у него из рук и приказал садиться на весла.

С Чейзом на носу и Лоуренсом на рулевом весле вельбот подошел туда, где, по расчетам Чейза, должен был показаться кит. Чейз, по его собственным словам, «крепко стоял на носу, держа гарпун наготове, вглядываясь в воду и готовясь в любой момент ударить в цель». К сожалению, кит вынырнул прямо под ними, подбросив в воздух и Чейза, и всю команду. Все повторилось в точности так, как и в самую первую их охоту за китом. Они все оказались за бортом, цепляясь за остатки разбитой лодки. Учитывая нехватку лодок на борту «Эссекса», все это могло вылиться в серьезный выговор первому помощнику. Тот, впрочем, не обратил на это никакого внимания и не сделал никаких выводов. Осторожность была не в его духе.

Следуя принципу «все или ничего», Чейз упивался риском и опасностями китового промысла. «Это одна большая страсть, – писал он в своих воспоминаниях, – исполненная благородного рвения. Осторожность тут неуместна».

Четыре дня спустя, двадцатого ноября, больше чем в полутора тысячах миль от Галапагосских островов и всего в сорока милях к югу от экватора впередсмотрящий увидел фонтаны. Это случилось около восьми утра, в самом начале солнечного, погожего дня. Дул легкий бриз. Для охоты погода была идеальной. Китобои подошли к стае на полмили, два матроса, которые оставались на корабле, убедились, что главные паруса убраны, и на воду было спущено три вельбота. Не подозревающие о начале охоты киты издавали громкие звуки.

Чейз выбрал точку и приказал матросам грести туда. Там они замерли «в тревожном ожидании», посматривая на воду, чтобы заметить темный силуэт кашалота. В который раз Чейз предупредил всех, что сам будет метать гарпун, и тут же перед ними появился и выпустил фонтан воды небольшой кит. Первый помощник приготовился метнуть гарпун – во второй раз за этот рейс – и вдруг столкнулся с неожиданной проблемой.

Чейз приказал бывшему гарпунеру, Лоуренсу, подвести лодку к киту так близко, насколько это вообще возможно. Лоуренс так и сделал. Он подошел вплотную, и, когда гарпун вонзился в тело кита, испуганное животное ударило уже и так много претерпевшую шлюпку хвостом, пробив дыру в борту. Когда вода хлынула внутрь, Чейз перерубил линь топором и приказал затыкать пробоину одеждой. Пока один вычерпывал воду, другие спешно гребли назад. Потом они вытянули шлюп на палубу «Эссекса».

А в это время и Поллард, и Джой загарпунили китов. Разъяренный тем, что его в очередной раз выбили из охоты, Чейз начал работать над починкой лодки с таким остервенением, как будто надеялся вернуться в строй до того, как уйдет стая. И хотя он мог бы снарядить и спустить на воду запасную лодку (ту, которую они позаимствовали на островах Зеленого Мыса и которая лежала перевернутой на баке), Чейз решил, что быстрее будет подлатать пробоину, заделав дыру куском парусины. Когда с этим было покончено, кормчий – пятнадцатилетний Томас Никерсон – встал за штурвал «Эссекса» и повел судно к Полларду и Джою, которых киты уже утащили на несколько миль вперед. Именно тогда Никерсон заметил что-то слева по борту.

Это был кит. Огромный кашалот, самый большой из всех, что они видели до сих пор. Самец длиною в восемьдесят пять футов и, на первый взгляд, около восьмидесяти тонн весом. Он был от них не более чем в сотне ярдов, так близко, что они видели его гигантскую, покрытую шрамами голову. Голова была обращена к кораблю. Этот кит был не просто огромным. Он и вел себя странно. Вместо того чтобы в страхе бежать, он спокойно плыл по поверхности океана, время от времени выпуская струи воды и как будто наблюдая за ними. После двух-трех фонтанов кит нырнул, затем снова появился меньше чем в тридцати пяти ярдах от судна.

Даже когда до кита уже можно было добросить камнем, Чейз не рассматривал его как угрозу. «Его внешний вид и поведение не внушали тревоги», – писал он. Но внезапно кит пришел в движение. Его широкий двадцатифутовый хвост закачался туда-сюда, кит начал разгоняться, да так, что вода вокруг его большой, бочкообразной головы вспенилась. Он направлялся к «Эссексу». В считаные мгновения он оказался всего в нескольких ярдах от «Эссекса» и «продолжал приближаться, – вспоминал Чейз, – с огромной скоростью». В отчаянной попытке предотвратить прямое столкновение Чейз кричал Никерсону: «Право руля!» Еще несколько матросов в панике закричали. «Едва звук их голосов достиг моих ушей, – вспоминал Никерсон, – как произошла катастрофа».

Кит протаранил корабль прямо у фор-русленя. «Эссекс» содрогнулся, будто налетел на скалу. Все попадали с ног. Галапагосские черепахи покатились по палубе. «Мы смотрели друг на друга в полном недоумении, – вспоминал Чейз, – в один момент лишившись дара речи».

Когда они поднялись на ноги, поводов для удивления прибавилось. Никогда прежде за всю историю китобойного промысла не было случая, чтобы кит напал на корабль. В 1807 году китобойное судно «Юнион» ночью случайно налетело на кашалота и затонуло, но здесь творилось нечто совершенно иное.

После столкновения кит поднырнул под корабль и ударил его в днище так сильно, что выбил фальшкиль – крепкий брус диаметром в шесть-двенадцать дюймов. Кит вынырнул у кормы по правому борту. Существо, по словам Чейза, «казалось, было ошеломлено мощным ударом» и плавало вокруг судна. Его хвост почти задевал корму. Чейз инстинктивно схватился за копье. Один удачный бросок, и первый помощник поразил бы кита, посмевшего атаковать судно. В этом гигантском создании должно было быть больше ворвани, чем в двух или даже трех китах обычного размера. Если бы Полларду и Джою повезло в тот день и они тоже вернулись бы с добычей, то на следующей неделе у них было бы уже сто пятьдесят баррелей масла. Это было бы десять процентов от общей грузоподъемности «Эссекса». И возвращение в Нантакет стало бы вопросом нескольких недель, а не многих месяцев.

Чейз двинулся, чтобы швырнуть копье – кит все еще плыл у самого борта судна, – но заколебался. Он заметил, что плавники кита находятся в опасной близости от руля. Раненый кит мог легко разбить хрупкий рулевой механизм. Китобои были слишком далеко от суши, чтобы Чейз мог пойти на такой риск. Для первого помощника капитана такое проявление осторожности было совсем не типично. «Если б только Чейз мог предвидеть все, что произошло потом, – писал Никерсон, – он убил бы кита, не заботясь о рулевом механизме, и тем самым спас бы судно».

Кашалот удивительно приспособлен к лобовому столкновению с кораблем. Голова его составляет треть от всей длины тела, имеет квадратную форму, и резервуар для жира прекрасно амортизирует удар. Уже через минуту этот восьмидесятитонный самец оправился от тарана.

Стряхнув оцепенение, кит повернул, следуя направлению ветра, отплыл на расстояние в шестьсот ярдов. Там он начал клацать челюстями и бить хвостом, «как будто охваченный гневом и яростью», писал Чейз. Затем кит вновь устремился навстречу ветру. На высокой скорости он мчался наперерез «Эссексу». В паре сотен ярдов перед кораблем он остановился и развернулся в сторону судна. Боясь возможных пробоин в днище, Чейз велел матросам занимать места у насосов. «Пока я был занят этим, – вспоминал первый помощник, – кто-то крикнул в люк: “Он здесь! Он снова таранит нас!”» Чейз обернулся. Это видение «ярости и мести» преследовало его до конца дней.

Огромная, иссеченная шрамами голова, наполовину приподнятая над водой, и хвост, взбивающий океан в белую пену. Не более чем в сорока футах от них мчался кит, двигаясь со скоростью не меньше шести узлов. Чейз, надеясь «проскочить перед ним и избежать удара, который, несомненно, разбил бы корабль», крикнул Никерсону «Право руля!». Но менять курс было уже слишком поздно. С треском ломающегося дуба кит ударил корабль слева, чуть ниже якоря. На этот раз матросы были готовы к столкновению. Но сила удара заставила их содрогнуться с головы до ног, когда судно вдруг замерло, остановленное плоской китовой головой. Хвост существа продолжал работать, толкая двухсоттридцативосьмитонное судно назад, пока вода не покатилась через борт точно так, как это произошло во время крушения в Гольфстриме.

Один из тех, кто оставался на нижних палубах, выбежал наверх с криками: «Вода! Корабль заливает водой!» Одного взгляда в люк было достаточно, чтобы увидеть, что вода уже затопила нижнюю палубу, где хранились масло и провиант.

«Эссекс» прекратил свое движение назад. Теперь он погружался вниз. Кит, продемонстрировав превосходство над противником, прекратил таранить охваченный медью корпус и уплыл, чтобы уже никогда не вернуться.

Сперва затонул нос судна. Затопило каюту, в которой спали чернокожие матросы. Их сундуки и матрасы вынесло вместе с волной. Затем вода хлынула туда, где топили жир, наконец добралась до кают Никерсона и всех остальных членов экипажа. В конце концов под водой оказались даже каюты помощников и капитана.

Поскольку под палубой уже вовсю скрипело и булькало, чернокожий стюард Уильям Бонд сам вызвался несколько раз нырнуть в каюты Полларда и Чейза, чтобы вытащить их вещи, а также – поразительная предусмотрительность – навигационное оборудование. Тем временем Чейз и остальные освободили от креплений запасной вельбот и перенесли его ближе к середине судна.

«Эссекс» начал опасно крениться на левый борт. Бонд в последний раз нырнул под палубу. Чейз и прочие подтянули вельбот к краю палубы. Теперь от поверхности океана их отделяли всего несколько дюймов. Когда сундуки и прочее оборудование погрузили на борт, все, включая Бонда, забрались внутрь. Над ними трещали и раскачивались мачты. Когда «Эссекс» с ужасным всхлипом затонул, китобои едва отплыли на две длины вельбота.

Как раз в тот момент в двух милях впереди Овид Хендрикс, гарпунер на вельботе Полларда, случайно бросил взгляд через плечо. Он не поверил собственным глазам. Со стороны казалось, будто «Эссекс» опрокинулся под мощным ударом ветра – паруса трепало, пока реи погружались в воду.

«Смотрите! – закричал он. – Смотрите, что случилось с кораблем! Он опрокидывается!»

Но когда матросы обернулись на его крик, смотреть уже было не на что. «Общий крик ужаса и отчаяния сорвался с губ каждого, – писал Чейз, – когда они обернулись назад, тщетно ища корабль на просторах океана».

«Эссекс» исчез с линии горизонта. Два гарпунера тут же отпустили добычу, и лодки направились назад, туда, где должен был находиться «Эссекс». Все думали о том, что же случилось с судном. Никому и в голову не могло прийти, что все это «сделал кит». Вскоре они увидели корпус судна, опрокинутый набок и возвышающийся над водой, словно скала.

Когда Поллард и Джой подошли ближе, они увидели, что восемь человек, набившиеся в лодку Чейза, не отрываясь смотрят на затонувшее судно. «Каждый держал себя в руках, но все были очень бледны, – вспоминал Чейз. – Несколько минут прошло в полном молчании. Все, казалось, застыли в страхе».

С того момента, как кит пошел в первую атаку, и до бегства с тонущего корабля прошло не более десяти минут. И только малая часть этого времени понадобилась охваченным паникой людям, чтобы высвободить запасной шлюп из стойки на кватердеке. Обычно на это требовалось гораздо больше времени и работа всего экипажа. Теперь все они были здесь, в этой шлюпке, и у них не было ничего, кроме одежды. Не пробило еще и десяти утра. Только тогда Чейз понял, что за услугу оказал им Бонд. Он вытащил два компаса, две копии «Новой практической американской навигации» Натаниэля Боудича и два квадранта. Позже Чейз назвал все это «верным средством нашего спасения». «Без них, – добавил он, – все было бы совсем мрачно и беспросветно».

Никерсон же был охвачен горем. Он горевал не о себе, а о затонувшем судне. Гигантском черном корабле, который он так хорошо изучил и которому нанесли такой сокрушающий удар. «Перед нами лежал наш прекрасный корабль, поверженный и разбитый, – писал Никерсон, – а ведь всего за несколько минут до этого, преисполненный славы и величия, он был предметом гордости капитана и его помощников, а экипаж его просто боготворил».

Вскоре оба вельбота подошли достаточно близко, чтобы можно было спросить, что случилось. Но никто не произнес ни слова. Первым шел шлюп Полларда. Матросы перестали грести в тридцати футах от места крушения. Поллард стоял, держа рулевое весло и глядя на опрокинутого гиганта, которым он командовал совсем недавно. Капитан не мог говорить. Он сел на свое место в вельботе в таком смятении, что Чейз «едва сдержал себя». Наконец Поллард спросил: «Боже мой, Чейз, что случилось?»

«Нас протаранил кит», – ответил Чейз.

Даже по колоссальным меркам кашалотов, самец в восемьдесят пять футов был огромен. Сегодня самцы кашалотов, которые в три-четыре раза больше самок, никогда не вырастают больше шестидесяти пяти футов. Специалист по кашалотам Хэл Уайтхед не раз выражал сомнение в том, что кит, протаранивший «Эссекс», действительно был настолько большим, как описывали Чейз и Никерсон. Однако судовые журналы и регистрационные книги Нантакета упоминают самцов, из которых было добыто столько масла, что они, вероятно, были не меньше того самого кита. Широко известно, что в XIX – начале XX века китобои уничтожили неисчислимое количество самцов кашалотов. Они были не только больше самок, но и объемы спермацета в их голове тоже были больше. В 1820 году, за полтора века до того, как мир очистили от больших китов, вероятно, действительно можно было столкнуться с кашалотом таких размеров. Самое убедительное доказательство хранится в залах музея на Нантакете. Там, прислоненная к стене, стоит восемнадцатифутовая челюсть самца, который, по оценкам, и был не менее восьмидесяти футов длиной.

Мозг кашалота больше, чем мозг любого животного на Земле. Он больше даже, чем мозг гигантского голубого кита. Размеры его мозга, возможно, связаны со способностью кашалота производить и обрабатывать звуки. Чуть ниже дыхательного отверстия кашалота расположено то, что китобои называют «обезьяньей мордой» – хрящевая система, которая, по убеждению ученых, и производит те щелкающие звуки, какими пользуется кашалот для эхолокации. С помощью этих же сигналов киты могут общаться на расстоянии до пяти миль. Самки используют серии щелчков, напоминающие азбуку Морзе. Самцы издают более протяжные и громкие щелчки. Предполагается, что эти сигналы должны привлекать самок и отпугивать других самцов.

Китобои часто слышали издаваемые кашалотами звуки прямо через переборки своих кораблей. Эти звуки – монотонные щелчки – были настолько похожи на удары молотка, что китобои прозвали кашалотов «рыбой-плотником».

Утром двадцатого ноября 1820 года не только киты издавали свои щелкающие звуки. Оуэн Чейз деловито приколачивал кусок парусины к днищу перевернутого вельбота. С каждым ударом молотка звук уходил вниз, сквозь деревянную основу корабля, в океан. Возможно, киты приняли этот стук за сигналы своего собрата. Во всяком случае, Чейз привлек внимание, по крайней мере, одного.

Чейз утверждал, что, когда кит ударил корабль в первый раз, он шел не быстрее трех узлов – нормальная скорость для кита. Уайтхед, чье исследовательское судно однажды столкнулось с беременной самкой кита, предполагал, что кашалот, возможно, столкнулся с «Эссексом» случайно.

Но, чем бы ни было вызвано столкновение, кит явно не был готов к встрече с твердым и тяжелым китобойным судном, чей вес в двести тридцать восемь тонн почти в три раза превосходил его собственный. «Эссекс», возможно, и был старым, потрепанным кораблем, но его строили на совесть. Он был целиком изготовлен из белого дуба – одной из самых твердых и прочных пород. Его каркас вырезали из цельных стволов, по крайней мере, фут в обхвате. От носа до кормы корабль был обшит дубовыми досками по четыре дюйма толщиной. Поверх дуба шел полудюймовый слой желтой сосны. Ниже ватерлинии – там, куда, согласно Никерсону, ударил кит, – корпус был закрыт медью. Кашалот врезался в жесткий корпус. То, что, возможно, было нечаянным ударом головой, моментально переросло в целенаправленную атаку.

Как и самцы слонов, самцы кашалотов – одиночки. Они примыкают то к одной, то к другой группе самок и молодняка, а если им встречается другой взрослый самец, они бросают ему вызов. Жестокость таких стычек вошла в легенды. Один китобой описал, что случилось, когда самец кашалота попробовал приблизиться к самкам, находившимся в обществе другого самца. Тот перевернулся на спину и напал на пришельца, пустив в ход челюсти. Ему удалось вырвать часть плавника и кусок тела. После чего оба самца отплыли в стороны и снова напали друг на друга. Они разверзли пасть и пытались захватить челюсть противника, оставляя в голове огромные раны.

Едва расцепившись, они снова вгрызались друг в друга. Борьба становилась все более напряженной, и уже ничего нельзя было рассмотреть из-за летящих во все стороны брызг. Самцы сходились и расходились еще два-три раза, и лишь потом, когда волнение улеглось, удалось увидеть, как оба самца плывут голова к голове. Проигравший медленно отплывал подальше и уже не пытался приблизиться к самкам.

Когда схватка окончилась, на воду спустили вельбот, и более крупный самец был загарпунен. Его нижняя челюсть была сломана и висела, держась лишь на кусках плоти. Большинство зубов отсутствовало, на голове зияли многочисленные раны. Вместо того чтобы бить хвостом или кусать челюстями, напавший на «Эссекс» кит протаранил его лбом. Чейз уверял, что о подобном «никогда не слышал ни один из самых опытных и старых китобоев». Но больше всего первого помощника впечатлило то, как разумно использовал кит этот данный ему Богом таран. Оба раза кит приближался к судну так, чтобы «нанести максимальный ущерб, когда скорость кита и скорость корабля умножат силу удара». И несмотря на то что оба раза кит заходил спереди, он не таранил самую укрепленную носовую часть корабля. Форштевень мог бы нанести киту смертельную рану.

По оценке Чейза, во время второй атаки кит шел со скоростью в шесть узлов, скорость «Эссекса» не превышала трех. Чтобы остановить судно, кит должен был двигаться со скоростью, превосходящей скорость корабля, по крайней мере, в три раза, то есть не меньше девяти узлов в час. Один судостроитель рассчитал, что, если бы «Эссекс» был новым кораблем, его дубовый борт мог бы выстоять даже против такого сокрушительного удара. Но, поскольку киту все же удалось пробить дыру в носовой части, очевидно, что старая обшивка «Эссекса» была сильно изъедена гнилью и морскими моллюсками.

Чейз был убежден, что «Эссекс» и его команда стали жертвами «преднамеренной, тщательно спланированной атаки». Для нантакетца сама мысль о подобном была ужасна. Если бы другие кашалоты начали нападать на суда, то всего за несколько лет вся китобойная флотилия превратилась бы в груду обломков. Чейз спрашивал себя, что это было: «необъяснимое стечение обстоятельств или осознанное поведение». Казалось, будто нечто – возможно, сам Бог? – завладел животным на пути к странной, непостижимой цели. Но что бы ни стояло за всем случившимся, Чейз был убежден, что «Эссекс» пошел на дно не случайно.

Выслушав отчет первого помощника, Поллард попытался взять под контроль жуткую ситуацию, в которой они оказались. Их первой задачей стало забрать с затонувшего корабля столько еды и воды, сколько вообще представлялось возможным. Для этого им надо было обрубить мачты, чтобы все еще остающийся на плаву корпус судна мог встать вертикально. Матросы полезли на корабль и начали обрубать реи и мачты топорами и фленшерными лопатами, взятыми из вельботов. Близился полдень, и Поллард отплыл на своем шлюпе, чтобы с помощью квадранта определить их местоположение. Они находились на сорока градусах южной широты и ста девятнадцати – западной долготы. Далеко от земли, в какую сторону ни держи курс.

Через сорок пять минут от мачт остались двадцатифутовые обрубки, и «Эссекс» чуть выправился, поднявшись под углом в сорок пять градусов. Хотя большая часть провизии хранилась на нижних палубах и добраться до нее было невозможно, прямо под палубой в средней части судна хранились две большие корзины хлеба. Оставалась надежда, что они не намокли.

Прорубив палубу, матросы смогли вытащить шестьсот фунтов галет. В другом месте им удалось добраться до бочек с пресной водой. Их оказалось больше, чем можно было погрузить на вельботы. Китобои нашли инструменты и оружие, в том числе два фунта шлюпочных гвоздей, мушкет, два пистолета и небольшой запас пороха. Несколько галапагосских черепах и пара тощих свиней плавали вокруг места крушения.

А потом подул сильный ветер.

Китобоям нужно было какое-то укрытие от крепчающего ветра и высоких волн, однако «Эссекс» мог пойти ко дну в любой момент, и Поллард приказал держаться корабля, но так, чтобы между ним и вельботами оставалось, по крайней мере, сто ярдов линя. Словно утята, вереницей следующие за уткой, они провели ночь на привязи у корабля. Судно содрогалось от удара каждой волны. Чейз без сна лежал в своей шлюпке, глядя на останки «Эссекса» и прокручивая в голове эпизоды крушения. Кто-то спал, кто-то всю ночь провел «в бесплодных стенаниях», – писал Чейз. Он признавался, что и сам плакал в ту ночь.

Он казнил себя за то, что не метнул копье, ведь тогда все могло бы сложиться иначе. (Хотя в своих воспоминаниях Чейз ни словом не обмолвился о том, что у него был шанс убить кита – эпизод, который восполнил в своем рассказе Никерсон.) Но чем больше Чейз думал об этом, тем больше ему казалось, что никто не мог бы предсказать ни первой, ни второй атаки кита. Он вел себя не так, как обычный кит – существо, «никогда прежде не замеченное в умышленном насилии, существо, чья безобидность вошла в пословицы». Этот огромный самец проявлял свойственное скорее людям беспокойство о других китах в стае. «Он появился оттуда, откуда мы только что ушли, – писал первый помощник, – ранив трех его собратьев. Он как будто хотел отомстить нам за их страдания».

Но в тот момент, когда китобои прятались от шторма за обломками корабля, никто не думал о мотивах, толкнувших кита атаковать «Эссекс». Все, что занимало их, – как остаться в живых, оказавшись в такой ситуации.

Глава шестая

План

Всю ночь ветер дул с юго-востока. Волны бились о пробитый корпус судна, ломая перегородки и перекатывая бочки, кроша дерево. В любой момент зазубренные обломки могли вонзиться в борта утлых суденышек, следующих за разбитым кораблем, и командиры на каждом вельботе поставили на нос вахтенного, который должен был следить за плывущими обломками и отпихивать их в сторону прежде, чем они могли бы повредить шлюпку. Это была нелегкая задача – в постоянном напряжении ждать из непроглядной тьмы возможную угрозу. Когда солнце осветило горизонт, матросы, моргая, поднялись на ноги. Почти никто из них не выспался. «Все мы думали, что надо что-то делать, – вспоминал Чейз, – но никто не знал, что».

Все три вельбота вернулись к останкам судна, и большую часть утра матросы блуждали по вымытой волнами палубе «в своего рода свободном безделье». Командиры приказали им собрать все, что поднялось за ночь с нижних палуб и могло пригодиться им в дальнейшем. Но, за исключением еще нескольких черепах, которых у них уже было столько, сколько вообще можно было погрузить в вельботы, матросы не нашли ничего, годного для использования. Очевидно, что теперь они должны были подготовиться к тому, чтобы отчалить от обломков корабля. Но, несмотря на то что корпус судна уже не мог им ничего предложить, никто не хотел даже думать об этом. «Наши мысли вертелись вокруг корабля, – вспоминал Чейз, – и, несмотря на его состояние, мы все еще думали о том, как его спасти».

В конце концов, матросы начали снимать оставшуюся парусину, чтобы сделать паруса для трех вельботов. К счастью, в сундуке у Чейза нашлись нужные иглы и бечева. Матросы принялись за работу. Другим было приказано сделать мачты, использовав оставшиеся на корабле реи. Как только команде поставили четкую цель, ее моральный дух сразу же укрепился. Никерсон отметил «более радостные лица, чем можно было бы ожидать». Пока матросы делали для каждого вельбота по две короткие мачты, по два косых четырехугольных паруса и маленькие паруса, называемые кливерами, на обрубок фок-мачты «Эссекса» отправили впередсмотрящего, чтобы не пропустить проходящий мимо корабль. В полдень место впередсмотрящего занял Чейз. Он вычислил, что сильный юго-восточный ветер и западное течение могли отнести «Эссекс» и его экипаж на пятьдесят миль к северо-западу от той точки, где они потерпели крушение. От побережья Южной Америки их отнесло еще дальше. Первый помощник понял, «им нельзя больше тратить время и силы, надо пользоваться тем, что послал Господь».

За день ветер окреп, и работать на вельботах стало сложней. Особенно когда волны перекатывались через борт, обливая людей с ног до головы. Капитан и его помощники поняли, что шлюпкам необходимы некоторые усовершенствования. Используя жесткие кедровые доски, обломки крушения, матросы приподняли борта больше чем на полфута. Эта простая надстройка – сделанная по наитию – оказалась очень важной. «Без нее в шлюпку лилось бы столько воды, – писал Чейз, – что даже рвения двадцати изморенных голодом человек не хватило бы, чтобы вычерпать ее всю и не дать вельботам уйти на дно».

Стало понятно, что им нужно как-то защитить хлеб от соленой морской воды. На каждом конце вельбота находился небольшой закрытый отсек вроде шкафчика, называемый кабинкой. Обернув хлеб в несколько слоев парусины, матросы, с трудом преодолевая качку, запихнули его в кабинку на кормовой части вельбота. Расположив хлеб там, они могли быть уверены, что распределение хлеба теперь контролируется сидящим на руле командиром. Когда начало темнеть, матросы неохотно отложили в сторону свои молотки и гвозди, иглы и бечеву и вновь выстроились в цепочку за останками судна, держась вместе на одном лине. Ветер все еще был силен, и, по словам Чейза, двадцать человек боялись «ужасов еще одной бурной ночи». В крошечной, непрестанно раскачивающейся лодке практически невозможно было заснуть, но еще сильнее отгонял сон подступающий страх.

Те же люди, что так бодро работали над переделкой вельботов, теперь были придавлены отчаянием. «Бедствие навалилось на них с новой силой, – вспоминал Чейз. – Временами накатывающая слабость была похожа на обморок». И хотя они не ели уже два дня, кусок не лез им в горло. Губы их пересохли от страха, и матросы часто прикладывались к флягам с пресной водой.

Чейз лег на дно шлюпа и начал молиться. Но молитва едва ли утешила его: «Иногда появлялся призрак надежды, но я понимал, как ничтожны шансы на спасение, и от надежды не оставалось и следа». Вместо того чтобы думать над тем, что делать дальше, Чейз вновь и вновь вспоминал все, что им пришлось пережить, и особенно – «таинственное и смертоносное нападение кита».

К семи часам утра палубу судна почти оторвало от корпуса. Словно кит, затихающий в предсмертной агонии, «Эссекс» распадался – мрачное и тревожное зрелище, – казалось, его ребра яростно вздымались в волнах. Корпус кровоточил треснувшими бочками. В океан сочился, затягивая все пленкой, резко пахнущий китовый жир – желтоватая слизь, плескавшаяся о борта лодок и волнами перекатывавшаяся через планшир. Лодки стали такими скользкими, что в них стало опасно передвигаться. Жидкость, которая всего несколько дней до этого была богатством китобоев, их навязчивой идеей, теперь лишь умножала их страдания.

Чейз решил, что нужно что-то делать. Он подгреб к Полларду и сказал, что пришла пора «взять курс к ближайшей земле». Капитан настаивал на том, чтоб они еще раз проверили обломки в поисках провианта, который мог быть недоступен, пока корабль еще оставался целым. Только после этого, заявил он, они проведут еще одно полуденное измерение и обсудят, что делать дальше.

Измерения, сделанные Поллардом в полдень, показали, что потерпевшие крушение отдрейфовали на девятнадцать миль к северу и ночью пересекли экватор. Теперь, когда у них были паруса, а Поллард завершил свои вычисления, настало время для «совета», как назвал его Чейз. Поллард и два его помощника собрались на одном вельботе. Поллард раскрыл обе копии «Навигатора» Боудича и его список координат «гостеприимных и прочих островов Тихого океана», и началось обсуждение дальнейших действий.

Поскольку их парусное снаряжение не позволяло маневрировать, выбор возможных вариантов был не велик. Возвращаться к Галапагосам или побережью Южной Америки значило свыше двух тысяч миль идти против юго-восточных ветров и сильного западного течения. Поллард считал, что это невозможно. Другое дело – западное направление. Маркизские острова были здесь ближе прочих, до них было около тысячи двухсот миль. К сожалению, экипаж «Эссекса» слышал что-то о каннибализме островитян. Несколько путешественников, включая Дэвида Портера, капитана британского фрегата «Эссекс», побывали на этих островах во время войны 1812 года и опубликовали отчеты о частых столкновениях среди местных жителей. «В голодные времена, – утверждал один из путешественников, – мужчины убивают своих жен, детей и пожилых родителей». Георг фон Лангсдорфф, судно которого заходило на Маркизские острова в 1804-м, утверждал, что местные жители считали человечину настолько вкусной, что, «попробовав ее, уже едва ли кто-либо мог удержаться от каннибализма». Лангсдорфф, как и некоторые другие исследователи, отмечал крупные размеры и большую физическую силу островитян. Ходили слухи и о ритуальном гомосексуализме среди местных жителей, что, в отличие от слухов о людоедстве, нашло подтверждение в исследованиях современных антропологов. Капитан и его помощники сошлись на том, что от Маркизских островов стоит держаться подальше. Западнее, в двух тысячах миль лежали Острова Общества. И хотя у Полларда не было никаких достоверных данных, он верил, что эти острова будут безопаснее Маркизских. Если бы им сопутствовала удача, они могли бы добраться туда меньше чем за месяц. Были еще и Гавайские острова, расположенные в двух с половиной тысячах миль к северо-западу, но Поллард боялся штормов, часто случавшихся там в конце осени. Он огласил свое решение: им нужно двигаться к Островам Общества.

Чейз и Джой не согласились. Они указывали на то, что, помимо неопределенных слухов, никакой информации об этих островах у них нет. «Если острова эти были обитаемы, – писал первый помощник капитана, – то, скорее всего, населяли их дикари, и мы боялись их так же, как боялись стихии и даже смерти». Природа уже изменила им однажды – когда они были атакованы своей законной добычей, обычно безобидным кашалотом. И поскольку не было никаких убедительных доказательств обратного, Чейз и Джой были убеждены, что люди с Островов Общества, так же как и обитатели Маркизских островов, творят ужасающие преступления против природы и пожирают себе подобных. Чейз и Джой предложили оптимальный, как им казалось, вариант.

Хотя восточное направление здешних ветров помешало бы им направиться прямиком к побережью Южной Америки, существовал другой вариант. Если бы они направились на юг и прошли примерно полторы тысячи миль, к двадцать шестому градусу южной широты, то они вошли бы в полосу переменных бризов. Те могли бы доставить их к берегам Чили или Перу. Чейз и Джой считали, что вельботы смогут делать по шестьдесят морских миль в день. Весь переход занял бы от двадцати шести до тридцати дней, и они достигли бы побережья Южной Америки. У них было достаточно хлеба и воды, чтобы продержаться, по крайней мере, два месяца, и Джой с Чейзом считали свой план вполне осуществимым. Кроме того, где-нибудь по пути они могли наткнуться на другое китобойное судно.

Оба помощника описали свое предложение всего парой строк. И точно так же, как и после шквала в Гольфстриме, Поллард уступил им. «Не желая противостоять сразу двоим, – вспоминал Никерсон, – капитан Поллард неохотно уступил их доводам». Позже, размышляя об этой фатальной ошибке, юнга «Эссекса» спрашивал: «Сколько добрых сердец остановилось из-за нее?»

Сегодня невежество нантакетцев, бороздивших Тихий океан десятилетиями, но так ничего и не узнавших о нем, кажется невероятным. На рубеже веков китайские торговцы из близлежащих портов Нью-Йорка, Бостона и Салема на пути в Кантон часто останавливались не только на Маркизских островах, но и на Гавайях. И хотя слухи о каннибализме на Маркизах не прекращались, было множество свидетельств, опровергающих их.

В 1819 году, за несколько месяцев до отплытия «Эссекса» из Нантакета, когда и Поллард, и Чейз еще были на острове, в номере нью-бедфордского «Меркурия» от двадцать восьмого апреля появилась статья, сообщавшая последние вести о Маркизских островах. По словам Таусенда, капитана судна «Лайон», только что возвратившегося из Кантона и привезшего трех уроженцев острова Нукахива, там было тихо с тех пор, как капитан Дэвид Портер посетил эти острова во время войны 1812 года. «Память о капитане все еще жива среди местных жителей, которые сосуществуют в большом согласии и мире». «Меркурий» писал: «Враждующие племена прекратили войны, и типи, ранее известные своим людоедством, не раз бывали на борту “Лайона”, пока он стоял у тех островов». К сожалению, ни Поллард, ни его помощники, по всей вероятности, не читали этой статьи.

Их неосведомленность об Островах Общества и особенно об острове Таити кажется еще более странной. Еще с 1797 года на этом острове размещалась большая британская миссия. Огромная королевская часовня этой миссии достигала семисот двенадцати футов в длину и пятидесяти четырех футов в ширину. Она была больше любого квакерского дома на Нантакете. Мелвилл сделал пометку на полях своей копии воспоминаний Чейза: «Всех страданий этих несчастных людей с “Эссекса” можно было бы избежать, если б сразу после крушения они взяли курс на Таити, который в тот момент был к ним ближе всего и в сторону которого дули попутные ветры. Но они боялись каннибалов, и странно, что они не знали, Таити был абсолютно безопасен для моряков. Однако они приняли решение идти навстречу ветру и пройти окольным путем в несколько тысяч миль, чтобы найти цивилизованную гавань у побережья Южной Америки».

Экипаж «Эссекса» стал жертвой особого момента в истории китобойного промысла. Всего год прошел с тех пор, как обнаружили Дальние китовые пастбища. А через несколько лет китобойные суда уже заходили в Тихий океан так далеко, что и Маркизские острова, и Острова Общества были скоро исследованы ими. Но в ноябре 1820 года эти острова все еще оставались за границами познанного.

Нантакетцы с подозрением относились ко всему, что не изведали сами. Их потрясающий успех в китовой охоте был основан не на смелых инженерных решениях и не на рискованных авантюрах. В его основе лежал консерватизм. Опираясь на достижения предшествующих поколений, они целенаправленно и кропотливо расширяли свою империю. Любая информация считалась непроверенной, если только исходила не из уст нантакетца.

Отвергнув Острова Общества и направившись к Южной Америке, командиры «Эссекса» приняли решение бросить вызов стихии, которую они действительно хорошо знали, – морю. «Китобойный промысел – это жизнь в океане, – писал Овид Мейси. – Море для моряка – обычно просто дорога, по которой он следует на чужеземные рынки. Но для китобоев это их мастерская, это их дом». Или, как писал Мелвилл в «Моби Дике», в главе «Нантакет»: «Моряк с Нантакета, он один живет и кормится морем; он один, как сказано в Библии, на кораблях своих спускается по морю, бороздит его вдоль и поперек, точно собственную пашню. Здесь его дом, здесь его дело, которому и Ноев потоп не помешал бы, даже если б и затопил в Китае всех бесчисленных китайцев».

Для этих нантакетцев перспектива длительного путешествия в шлюпах длиною в двадцать пять футов была, конечно, пугающей, но это было дело, к которому они были подготовлены. В конце концов, это были не обычные тяжелые спасательные шлюпы, это были вельботы – высококлассные лодки, специально спроектированные для работы в океане. Сделанный из легких, шириной всего в полдюйма, кедровых досок, вельбот был достаточно плавучим, чтобы скользить по волнам, а не пробиваться через них. «Я не обменял бы свой шлюп, такой старый и разбитый, – вспоминал Чейз, – даже на баркас», крепкую лодку, на которой тремя десятилетиями ранее капитан Блай после мятежа на «Баунти» совершил переход в четыре тысячи миль.

Постоянные лишения китового промысла приучили нантакетцев стойко сносить опасность и страдания. Киты подбрасывали их в воздух ударом хвоста, китобои часами цеплялись за остатки своего разбитого шлюпа посреди открытого океана. «Мы так часто попадаем в подобные переделки, – писал Чейз, – что привыкаем к ним и всегда в момент опасности чувствуем уверенность и не теряем самообладания. Такого рода испытания воспитывают веру и закаляют тело и ум, приручая их терпеть усталость и преодолевать страх». Только нантакетцы образца 1820 года могли быть настолько высокомерны и невежественны, чтобы отказаться от острова, пусть даже и незнакомого, и выбрать открытый океан и путь в тысячи миль.

Решение Полларда было лучшим, но вместо того, чтобы воспользоваться своим положением и настоять на том, чтобы держать курс к Островам Общества, он выбрал более демократичный стиль командования. Современные психологи, изучающие вопросы выживания, сходятся во мнении, что это «следование воле большинства», в отличие от «жесткого руководства», мало подходит для принятия решений во время катастроф, когда должны приниматься быстрые волевые решения. Лишь потом, когда долгие испытания подтачивают моральный дух, командир может позволить себе прислушаться к мнению своих людей, чтобы поддержать их. Китобои девятнадцатого века вполне понимали разницу между этими двумя подходами. Все ждали, что капитан будет требовать выполнения своих приказов, проявит себя волевым человеком. Таким, который любит убивать китов и не занимается самокопанием. Ничто не должно было мешать ему принимать быстрые, четкие решения. «Жесткий» – это была лучшая характеристика, какую мог получить нантакетец. С такой характеристикой он просто обязан был стать капитаном, если только он уже не был им.

От помощников ожидался более гибкий подход. После того как в начале похода они задавали жару «зеленоруким» и получали репутацию скорых на расправу людей, они начинали медленно выстраивать партнерские отношения между членами команды. Для этого требовалось, чтоб они знали все нужды команды и оставались открыты для общения. Нантакетцы признавали разные роли капитана и его помощников, разный стиль их поведения. Не все помощники обладали качествами, необходимыми капитану. И многие потенциальные капитаны не выдерживали работы помощником. На острове говаривали: «Лучше сохранить хорошего помощника, чем делать из него плохого капитана».

Поведение Полларда и после шквала в Гольфстриме, и после атаки кита ясно показывало: ему не хватало решимости противостоять воле своих младших и менее опытных помощников. Проявляя к ним уважение, он действовал не как капитан, а как старый помощник, описанный нантакетцем Уильямом Мейси: «У него не было сил гнуть свою линию, и порой он сомневался в себе, хотя обычно блестяще проявлял себя в любой критической ситуации. Это стремление к абсолютной уверенности иногда заставляло его колебаться там, где другой действовал бы, не раздумывая. За всю свою карьеру он не раз видел, как “сомнительные” молодые люди поднимаются выше на его плечах».

Владельцы судна рассчитывали, что жесткий, властный капитан будет работать с гибким, легко соглашающимся помощником. Но в 1819 году в Нантакете страшно не хватало рабочих рук, и «Эссекс» получил капитана с характером помощника и помощника с амбициями капитана. Вместо того чтобы принять решение и отдать приказ, Поллард, как это свойственно помощникам, прислушивался к мнению большинства. Это позволило Чейзу – тот всегда был уверен в себе – навязать капитану свою волю. Экипаж «Эссекса» шел навстречу судьбе, которая была предопределена ему не капитаном, а его волевым помощником.

Теперь, когда у них был план, пришло время команде разделиться между вельботами. Так как шлюп Чейза был в самом плачевном состоянии, на нем осталось всего шестеро. Теперь на других лодках было по семь человек в каждой. В начале рейса главным критерием при отборе моряка в экипаж вельбота было его происхождение. После крушения родственные связи приобрели еще большее значение. Нантакетцы стремились держаться своих, друзья хотели оказаться в одной шлюпке. Некоторую роль играл и ранг матросов. Из двадцати потерпевших крушение девятеро были с Нантакета, еще пятеро белых происходили с других островов или с Большой земли, остальные шестеро были чернокожими матросами. Капитан Поллард забрал большую часть нантакетцев – пятеро из семи в его лодке были уроженцами острова. Еще два нантакетца и двое белых с мыса Кейп пошли в лодку к Чейзу. К ним присоединился один черный матрос. Второму помощнику, самому младшему из командиров «Эссекса», Мэтью Джою не досталось ни одного нантакетца. Зато ему отдали четверых черных матросов.

Чувствуя личную ответственность за судьбу юных нантакетцев, попавших на борт «Эссекса», Поллард забрал на свой вельбот и своего восемнадцатилетнего кузена Оуэна Коффина и двух его друзей – Чарльза Рэмсделла и Барзилая Рея. Никерсон, будучи кормовым гребцом на шлюпке Чейза, так и остался на самом утлом из всех суденышек. И все-таки, с точки зрения нантакетца, вельбот Чейза был лучше, чем заполненный чернокожими вельбот Джоя.

Хотя семья Джоя происходила из Нантакета, незадолго до рейса они перебрались в большой китобойный порт на Гудзоне, в Нью-Йорке. Чейз упоминал, что еще задолго до крушения Джой страдал от какой-то неизвестной болезни. Возможно, это был туберкулез. Тяжелобольному и «неполноценному» нантакетцу Джою достались одни «придурки». И если выживание в критической ситуации зависело от сильного, решительного руководства, то экипаж Джоя был сразу же поставлен в самые невыгодные условия. Нантакетцы же сделали все возможное, чтобы в первую очередь позаботиться о своих.

Все двадцать человек все еще оставались под командой капитана Полларда, но каждый понимал, что экипаж отдельной лодки может рассчитывать только на себя и в любой момент они могут остаться в полном одиночестве. На каждую лодку выделили по двести фунтов галет, по шестьдесят пять галлонов воды и по две галапагосских черепахи. Поллард дал каждому офицеру пистолет и немного пороха, а мушкет оставил себе.

В двенадцать тридцать – меньше чем через полчаса после того, как командиры решили устроить совет, – потерпевшие крушение тронулись в путь, воспользовавшись попутным бризом. Их вельботы, оснащенные мачтами и парусами, по словам Никерсона, «поначалу выглядели довольно впечатляюще». Но дух экипажа упал окончательно. Глядя на остающийся позади «Эссекс», они едва не впервые оценили «тонкую нить, на которой подвешены наши жизни».

Всех глубоко тронуло расставание с судном. Даже хладнокровный Чейз не без удивления отметил, «с какой нежностью и сожалением мы смотрели на наш затонувший корабль. Казалось, будто, прощаясь с ним, мы прощались с надеждой». Когда обломки стали почти неразличимы, люди посмотрели друг на друга со страхом, «как будто, – писал Никерсон, – корабль мог защитить нас от ждущей впереди участи».

К четырем часам пополудни «Эссекс» окончательно скрылся из виду. И почти мгновенно улучшилось настроение матросов. Никерсон сам почувствовал, что видение затонувшего судна больше не преследует его. «Мы освободились от прошлого, с которым нас связывал корабль. Приготовившись к худшему, мы уже одержали небольшую победу». Когда все концы были обрублены, им не оставалось ничего другого, кроме как придерживаться принятого плана.

Глава седьмая

В море

Наступали сумерки, а ветер все усиливался. Он то подбрасывал шлюпки, то бил их в борт. Вельботы «Эссекса», предназначенные для гребли, теперь обзавелись парусами, и матросы все еще не могли понять, как с ними управляться. Роль рулевого устройства играло весло. Этот восемнадцатифутовый рычаг позволял вельботу легко разворачиваться, но с парусной оснасткой весло уже не было таким удобным. Рулевой должен был теперь наваливаться на него всем весом. На этом первом этапе их путешествия лодки были опасно перегружены. Вместо пятисот фунтов обычного инструмента вельботы несли по тысяче фунтов хлеба, воды и черепах. Волны перехлестывали даже через надстроенные борта и окатывали людей с головы до ног. У лодок не было ни шверта, ни «плавников», с которыми было бы легче скользить по воде, и рулевые вынуждены были то вынимать, то вновь опускать весла, когда вельботы подпрыгивали на волнах.

Экипажи лодок были разделены на две вахты. Пока часть моряков пыталась отдохнуть, свернувшись рядом с галапагосскими черепахами на дне лодки или неловко прислонившись к ее бортам, другие смотрели за парусами и вычерпывали воду. Они также пытались следить за другими вельботами. Те порой пропадали из виду, скрытые волнами. В самом начале китобои решили держаться вместе. Если бы у кого-то случилась беда, остальные могли бы помочь. Вместе они поддерживали бы друг друга, не давая отчаяться.

«Без поддержки, – признавал Чейз, – многие слабые духом были бы раздавлены воспоминаниями о катастрофе. И мало кто мог бы с решительностью и самообладанием заглянуть в будущее, не будь рядом товарищеского плеча».

Была и рациональная причина держаться всем вместе: навигационного оборудования не хватило бы на третью шлюпку. И у Полларда, и у Чейза были компас, квадрант и «Навигатор» Боудича. Но Джой остался без ничего. Если бы его лодка потерялась, они были бы обречены.

С наступлением ночи только паруса едва можно было различить в бледном лунном свете. Тьма сгустилась, зато слух моряков обострился. Обшивка вельбота, с досками, набегающими друг на друга, словно черепица крыши, гремела сильнее, чем гладкие борта обычной лодки. И суетливое журчание воды надолго стало постоянным спутником китобоев.

Даже ночью матросам на вельботах удавалось переговариваться друг с другом. Все конечно же говорили о «средствах и перспективах нашего спасения». Было решено, что их лучший шанс – это встреча с другим китобойным судном. «Эссекс» отдрейфовал от Дальних пастбищ миль на триста. Дней через пять они рассчитывали войти в воды, где их шансы встретить китобойное судно были несколько выше.

В отличие от торговых кораблей, китобойные суда всегда внимательно изучали горизонт во всех направлениях, и это тоже увеличивало шансы на спасение. Но необъятные размеры Дальних пастбищ играли против потерпевших крушение. Это была огромная территория, как два Техаса. Гигантский прямоугольник, простирающийся миль на триста к северу и растянутый почти на две тысячи миль с востока на запад. В это время на пастбищах вели промысел, по крайней мере, семь китобойных судов. Но, даже если бы их было четырнадцать, шансы на то, что три вельбота, вытянувшиеся в цепочку и идущие по прямой, будут замечены за эти несколько дней, оставались ничтожными.

Они могли бы задержаться в районе китовых пастбищ и поискать китобойные суда самостоятельно. Но это была бы слишком рискованная затея. Если б они оставались там и продолжили поиски, то их шансы достигнуть берегов Южной Америки и не умереть с голоду уменьшались бы с каждым днем. К тому же потерпевшим крушение пришлось бы преодолевать сильные встречные ветры. Были и другие соображения, побудившие матросов придерживаться первоначального плана. После такого внезапного и необъяснимого нападения люди чувствовали, что должны хоть как-то взять собственную судьбу в свои руки. Если бы их заметило другое китобойное судно, то это, согласно Чейзу, была бы «воля случая, а не наша собственная воля». Тогда как путь к берегам Южной Америки был «в их руках». С точки зрения Чейза, все это имело огромное значение, и никто не должен был «ни на минуту забывать о Божественном провидении, ведущем нас по пути, который мы обозначили себе сами».

У плана было одно жесткое ограничение: они должны были растянуть запасы еды на два месяца. На каждого приходилось по шесть унций галет и по полпинты пресной воды в день. Галета – простой сухарь из самого пресного, замешанного на воде хлеба. Их высушивали так, что грызть можно было, лишь раскрошив и вымочив в воде. Иначе они рисковали сломать себе зубы.

Ежедневный рацион шесть кусков хлеба – около пятисот калорий. Чейз писал, что это составляло едва ли треть от порции, достаточной для пропитания «обычного человека». Современные диетологи говорят, что для человека ростом в пять футов восемь дюймов и весом в 145 фунтов это была бы всего лишь четверть от суточной нормы. Правда, у экипажа «Эссекса» был не только хлеб, но и черепахи. Каждая черепаха была источником свежего мяса, жира и крови. Она могла бы дать четыре с половиной тысячи калорий каждому. Живой запас галет на девять дней. Но даже с учетом черепах матросы все равно сидели на голодном пайке. Если бы им действительно удалось достичь берегов Южной Америки всего за шестьдесят дней, от них осталась бы лишь кожа да кости.

Но очень скоро все поняли, что беспокоиться им стоит не о еде, а о воде. Человеческое тело на 70 процентов состоит из воды. Для поддержания жизни и выведения отходов ему требуется как минимум пинта в день. Моряки с «Эссекса» вынуждены были обходиться половиной этого объема. И если бы вдруг наступила жара, то воды потребовалось бы еще больше.

В эту первую ночь Чейз, Поллард и Джой сами распределили порции еды и воды. Но уже два дня спустя пропавший было аппетит команды возвратился. Запасы хлеба быстро подошли к концу. Всем остро не хватало табака. Китобой постоянно жует табак. На один рейс ему нужно как минимум семьдесят фунтов. И теперь команда «Эссекса» мучилась от никотинового голода. После скудной пищи те, кто не нес вахты, ложились спать. «После бессонных ночей природа, наконец, взяла свое, – вспоминал Чейз, – и сон принял нас в свои объятия». Но, когда его люди впали в забытье без сновидений, Чейз обнаружил, что не может заснуть.

Оставаясь третью ночь подряд на ногах, он все время прокручивал в голове обстоятельства гибели судна. Кит не шел у него из головы: «Ужасающий вид кита и его ярость совершенно поглотили мои мысли». В своих отчаянных попытках объяснить, как миролюбивое существо вдруг обернулось хищником, Чейз изводил себя воспоминаниями – обычная психологическая реакция на внезапно свалившееся бедствие. Вынужденная вновь и вновь переживать полученную травму, жертва находит все новые, скрытые причины случившегося. Несколько лет спустя нечто подобное пережил философ Уильям Джеймс. После землетрясения в Сан-Франциско 1906 года он писал: «Я понимаю теперь, как появились мифологические версии катастроф, и вижу сам, как искусно человек надстраивает свое непосредственное восприятие, призывая на помощь научные знания». На большинство жертв стихийных бедствий такие воспоминания оказывают благотворный эффект. Страдалец постепенно отрешается от того, что могло стать причиной его смерти.

Но некоторые так и не могут избавиться от воспоминаний. Мелвилл, отталкиваясь от воспоминаний Чейза, создал своего капитана Ахава – человека, не покидавшего глубин подсознания, в которых Чейз корчился уже третью ночь. Точно так же, как и Чейз, решивший, что китом «руководила злая воля», Ахав был одержим идеей белого кита, «его жестокою силой, подкрепленной непостижимой злобой».

Поглощенный собственным ужасом, Ахав решил, что единственный способ спастись – найти и убить Моби Дика. «Как иначе может узник выбраться на волю, если не прорвавшись сквозь стены своей темницы? Белый Кит для меня – это стена, воздвигнутая прямо передо мною». Чейз, затерянный на крошечной лодке в тысячах миль от земли, не мог мстить. Ахав боролся с символом своего страха. Чейз и его товарищи просто пытались выжить.

На следующее утро китобои с облегчением увидели, что все три лодки все еще остаются рядом друг с другом. Ветер за день усилился, и им пришлось убрать паруса. На вельботах управляться с парусами было довольно легко, и вскоре после того, как паруса были зарифлены, «никто, – по словам Чейза, – особо не переживал по поводу крепчающего ветра». Но открытый океан был беспощаден. Непрекращающиеся соленые брызги разъедали кожу до болезненных ран, а постоянно подпрыгивающие лодки только усиливали страдания.

В своем сундучке Чейз нашел массу полезных вещей: складной нож, точильный камень, три рыболовных крючка, кусок мыла, смену белья, карандаш и десять листов писчей бумаги. Теперь, несмотря на ужасающие условия, он мог начать своего рода «морской журнал». «Было очень трудно записать хоть что-либо, – вспоминал Чейз, – лодка постоянно прыгала с волны на волну, отовсюду летели брызги».

Ведение журнала стало для Чейза не просто обязанностью первого помощника. Он и сам нуждался в этом. Акт самовыражения – будь то путевые заметки или письма – часто позволяет дистанцироваться от своих страхов. Как только Чейз начал вести записи, к нему вернулся сон.

Были и другие ежедневные ритуалы. Каждое утро они брились тем же ножом, которым Чейз вострил свой карандаш. Бенджамин Лоуренс изрядную часть дня проводил, сплетая разлохматившиеся концы каната в бесконечную бечевку. Гарпунер поклялся, что если когда-нибудь покинет вельбот, то сохранит эту бечевку как память о выпавшем им испытании.

В полдень они остановились, чтобы сделать измерения. Измерение углов квадрантом на крошечной, волнующейся лодке было не таким простым делом. Предприняв несколько попыток, они наконец остановились на пятидесяти восьми градусах южной широты. Это всех приободрило. Они не только пересекли экватор, но и прошли примерно семьдесят одну морскую милю от точки, где они проводили измерения в последний раз. Получалось, что они перевыполнили свой ежедневный план в шестьдесят морских миль. В полдень ветер чуть стих, позволив снова поднять паруса и просушить на солнце насквозь мокрую одежду.

В этот день Поллард решил, что им не удастся хоть сколько-нибудь верно вычислять долготу. Чтобы точно определять координаты судна, нужно верно рассчитать координаты между севером и югом, то есть широту, и координаты между востоком и западом, то есть долготу. Если бы в 1820-м у них был хронометр, очень точный и приспособленный к суровым морским условиям, то они могли бы сравнивать время зенита над собой со временем в Гринвиче и таким образом вычислять долготу. Но хронометры в эти годы были все еще слишком дороги и не пользовались популярностью на китобойных судах Нантакета.

Еще они могли бы наблюдать за луной. Это было чрезвычайно трудное дело, требовавшее трех часов вычислений. Провернуть подобное на вельботе не представлялось возможным. Кроме того, если верить Никерсону, Поллард еще толком не научился проводить эти вычисления.

Оставалось навигационное счисление. Командиры на каждой шлюпке тщательно следили за курсом, сверяясь по компасу, и считали скорость. Для этого бросали за борт линь с привязанной на конце деревяшкой и считали, как быстро он раскрутится на полную длину. Для учета времени использовали песочные часы. Так можно было определить скорость.

Скорость и направление судна регистрировались и заносились в таблицу, по которой капитан мог рассчитать предполагаемое расположение судна. Люди, пережившие другие морские катастрофы, и прежде всего Блай, капитан «Баунти», находясь в тех же условиях, пользовался теми же методами. Оставшись посреди Тихого океана, капитан Блай сумел сделать лот-линь для определения скорости и научил своих людей точно отсчитывать время. Измерения Блая оказались удивительно точными, что и позволило ему найти остров Тимор. Это один из величайших подвигов в истории навигации.

Чейз утверждал, что «без песочных часов и лот-линя» они никак не могли продолжать следить за долготой. Если неумение Полларда производить лунные измерения хоть что-то значит, то можно предположить, что он был или не очень опытным, или вовсе неумелым навигатором. Множество капитанов, никогда не рассчитывавших оказаться в подобной ситуации, пользовались навигационным счислением. Отказавшись от оценки долготы, Поллард вел свой экипаж вслепую, не представляя, как далеко от берегов Южной Америки они находятся.

Днем лодки окружила стая дельфинов и сопровождала их до захода солнца. Той ночью ветер стал почти штормовым. Чейз и его люди с ужасом наблюдали, как бушует вода меж досок их лодки. Лодка была страшно потрепана, и Никерсон клялся, что больше никогда не чувствовал себя в безопасности в ней, ни через десять, ни через тысячу миль.

К утру пятницы двадцать четвертого ноября, на третий день путешествия в вельботах, волны, если верить Чейзу, стали «просто гигантскими. Наше и без того нелегкое положение ухудшилось». Никерсон отметил, что, если бы они оставались на борту «Эссекса», это был бы самый обычный ветер, но «в вечно подпрыгивающем царстве волн он будто задался целью постоянно окатывать нас водой, не давая ни просохнуть, ни согреться». В тот день огромная волна захлестнула лодку Чейза, едва не потопив ее. Полная воды, лодка чуть не перевернулась, когда бочки, черепахи и сундук Чейза – все откатились к одному борту. Люди отчаянно вычерпывали воду, зная, что следующая волна станет для них последней.

Едва они убедились, что лодка держится на плаву, выяснилось, что часть галет, так бережно обернутых парусиной, напиталась соленой водой. Как могли, они пытались спасти подмоченный хлеб. Все следующие дни они сушили галеты на солнце, но в них все равно осталась соль. По словам Никерсона, это была «катастрофа» для без того обезвоженных членов экипажа. «Все мы очень зависели от хлеба, – вспоминал он, – и теперь впереди вырисовывалась весьма унылая перспектива». Все стало еще хуже, когда они узнали, что и на лодке Полларда часть запасов подмокла. Еще несколько дней назад капитан и его помощники верили в «человеческие силы команды», теперь они вынуждены были признать «нашу крайнюю зависимость от Божественного провидения».

На следующее утро, в восемь часов человек, вычерпывавший воду из лодки Чейза, насторожился. Сколько он ни черпал, а количество воды не уменьшалось. Он тут же предупредил всех остальных, что лодка дала течь. Вскоре все шестеро искали пробоину. Руки шарили по хлюпающему дну, чувствуя, как вода огибает лодку снаружи. Только когда они подняли доски настила, то обнаружили, что одна из досок в носовой части корпуса отошла, и вода поступает оттуда. Щель находилась примерно на шесть дюймов ниже ватерлинии, и если они собирались заделать ее, то нужно было найти способ как-то подобраться к ней снаружи. Течь была по правому борту, с подветренной стороны. Чейз тут же «развернулся», используя рулевое весло. Теперь ветер дул с другой стороны и приподнимал поврежденный борт. Чейз надеялся накренить вельбот так, чтобы щель полностью показалась над водой.

Заметив, что Чейз вдруг развернулся, Поллард и сам развернул свой вельбот и направился к первому помощнику. Убрав паруса, Поллард подошел ближе и спросил, что стряслось. Теперь, когда лодка капитана была рядом, Чейз приказал, чтобы команда переместилась на левый борт и как можно сильнее накренила шлюп. Люди на лодке Полларда попытались закрепить крен и, установив доску на место, прибить ее. Все приходилось делать очень аккуратно. Там, где образовалась течь, уже были отверстия от гвоздей, и нужно было вбить новые гвозди «след в след». Пока их подбрасывало на волнах, Поллард и Чейз «смогли забить несколько гвоздей и, вопреки ожиданиям, поставить доску на место». Вскоре все три лодки снова двигались на юг. «Этот небольшой инцидент, хотя и может показаться незначительным, – вспоминал Никерсон, – необычайно взволновал нас». Окончательно и бесповоротно осознав, что их крохотные суденышки могут в любой момент развалиться на части, люди почувствовали, что «едва верят в собственное спасение». Они знали, что чем дольше они пробудут в море, тем хуже будет состояние лодок, «непрестанно сотрясаемых волнами». Всего одного гвоздя было достаточно, чтобы пустить ко дну любую лодку.

Для людей из лодки Чейза это был особенно мучительный день. Тем вечером Ричард Петерсон, единственный чернокожий в их экипаже, непрестанно молился и распевал гимны. Никерсон вспоминал, как «слова и песни набожного старика отвлекали нас от бед и приносили высшее утешение». Но и этого хватило ненадолго. К утру двадцать шестого ноября тот осторожный оптимизм, с которого начиналось их путешествие, обернулся черным отчаянием.

Все последние четыре дня небо было затянуто тучами, и матросы не могли производить вычисления по солнцу. Если верить компасу, по которому они вынуждены были выверять свой маршрут, паруса надувал юго-восточный ветер, а значит, они не приближались к побережью Южной Америки, а двигались параллельно ему. Также они знали, что лодки без шверта немного заносило по направлению ветра. Из-за этого их должно было отнести гораздо западнее предполагаемого маршрута. И, несмотря на то что лодки продвинулись далеко на юг, они ничуть не приблизились к цели. Разговоры о том, что им может повезти и они натолкнутся на другое китобойное судно, прекратились. «Мы смотрели в будущее, – писал Чейз, – в крайнем страхе и тревоге. Перспективы, открывавшиеся перед нами, были крайне мрачны и повергали в уныние».

В полдень сильный ветер подутих, и они попытались высушить подпорченный водой хлеб. А потом ветер начал потихоньку меняться на северный. Впервые после крушения «Эссекса» у китобоев появилась возможность плыть прямиком к берегам Южной Америки. Все сразу принялись обсуждать, насколько это сократит их предполагаемое путешествие, если им повезет и ветер не стихнет.

Но радость была недолгой. Восточный ветер вернулся уже на следующий день, и «мечты о быстром возвращении домой мгновенно растаяли». Как будто дразня несчастных, на следующий день ветер снова сменился на юго-восточный, унося их дальше от цели. А потом он стал по-настоящему сильным.

Той ночью они убрали паруса. Они боялись, что теперь «потеряют друг друга в темноте». Чтобы не допустить подобного, экипаж «Юниона», китобойного судна из Нантакета, случайно налетевшего на самку кита в 1807 году, на ночь связывал вельботы. Но это сильно ограничило бы скорость и маневренность. Командиры «Эссекса», преисполненные решимости достичь побережья Южной Америки, не хотели рисковать скоростью. Вместо того чтобы связать лодки, они выстроились в ряд: Чейз – впереди, Поллард – посередине, и Джой – замыкающим. Если они держались друг от друга на расстоянии не больше ста футов, то всегда видели впереди белый парус.

Примерно в одиннадцать часов Чейз прилег поспать на дно своей лодки. Только он задремал, как его разбудил крик одного из матросов. Человек сказал, что откуда-то из темноты до них пытался докричаться капитан Поллард. Чейз сидел и слушал. В вое ветра и шуме волн он услышал, как Поллард выкрикивает имя Джоя, чей вельбот был ближе к нему. Чейз развернулся и направил лодку к двум едва заметным в бушующем ночном море вельботам. Он спросил, что стряслось. Если вспомнить все произошедшее с «Эссексом» всего неделю назад, ответ был похож на плохую шутку. Поллард сказал, что на его лодку напал кит.

На этот раз это был не кашалот, а более мелкая, но более агрессивная косатка. Эти зубатые киты весом в восемь-двенадцать тонн питаются теплокровными животными, убивают дельфинов и тюленей. Они охотятся стаями и нередко нападают на кашалотов. Известны даже случаи, когда касатки таранили и топили парусные яхты.

Поллард сказал, что без всякой причины кит головою ударил лодку в борт и вырвал кусок обшивки. А после просто продолжил играть с ней, ударяя то головой, то хвостом, как кошка играет с мышью. Наигравшись, кит напал снова, расколов нос вельбота. Пока кит кружился вокруг, матросы схватили штоки, натягивавшие концы парусов, и принялись бить кита в бок. Чейз подошел как раз в тот момент, когда им удалось отогнать кита прочь. Лодка Полларда начала тонуть, и он приказал перегрузить провиант в другие лодки. Всю ночь три лодки бок о бок качались на волнах, и, слепо вглядываясь в кромешную тьму, люди видели там воплощения своих страхов.

Всю неделю они сражались со встречным ветром, спасали испорченный водой провиант, заделывали течь. Еще одна атака кита стала последней каплей: «казалось, судьба ожесточенно и непрестанно преследует нас, подвергая все более суровым испытаниям». Взгляды людей блуждали по черной водной глади в ожидании возвращения кита. «Мы боялись, что кит атакует нас снова. Нападет на другую лодку и уничтожит нас». Лишившись судна, служившего им убежищем, охотники стали добычей. На следующее утро они на скорую руку отремонтировали вельбот Полларда, прибив тонкие деревянные полосы по внутренней стороне поврежденного участка. Вельботы снова легли на курс. Теперь их гнал сильный юго-восточный ветер. В тот день матросы в лодке Чейза впервые начали страдать от жажды. Пить хотелось так, что невозможно было думать ни о чем другом. И, несмотря на то что губы были пересушены, люди все говорили и говорили о воде. Причину своих страданий они осознали не сразу.

Накануне они ели хлеб, подмоченный в соленой воде. Хлеб, который они тщательно высушили на солнце, сохранил в себе всю соль. И без того обезвоженные люди лишь подливали масло в огонь своей жажды. Чтобы выводить соль, их почки должны были как-то изыскивать в организме лишнюю воду. Началась гипернатримия. Избыточное количество натрия в организме вызывало мышечные судороги. «Жажда справедливо считается одним из самых тяжких страданий, – писал Чейз. – Ничто не сравнится с безумием жажды». Чейз утверждал, что только тогда, на шестой день их плавания, двадцать восьмого ноября, они узнали, «что такое настоящие страдания».

Даже после того, как они поняли, что все их страдания из-за хлеба, экипаж первого помощника решил не отказываться от подпорченной пищи. Хлеб в самое ближайшее время мог стать совсем несъедобным, а они рассчитывали, что провизии хватит на шестьдесят дней. «Мы решили терпеть муки, пока у нас были силы и выносливость, – писал Чейз, – и надеялись, что станет легче, когда испорченная пища, наконец, закончится».

На следующий день стало ясно, что дни и ночи в открытом океане не пошли вельботам на пользу. Швы расходились, и то и дело нужно было чинить то одну, то другую лодку. Самой пугающей была ситуация на борту у Чейза, но первый помощник не сдавался. С молотком в руке он бросался чинить малейшие повреждения. «Активный и предприимчивый, – вспоминал Никерсон, – первый помощник не давал отстать ни одной доске, забивая гвозди, где только было можно». Эта постоянная суета отвлекала экипаж от того бедственного положения, в котором они находились. Их лодка была в худшем состоянии, но у них был лидер, посвятивший себя ее ремонту и делавший все, что было в его силах.

В то утро рядом вновь появилась стая дельфинов, которая сопровождала путешественников большую часть дня. Нанизав на крючок кусок белой тряпки, матросы, по словам Никерсона, «приложили все усилия, чтоб подманить их поближе к борту». Но дельфины проявили не меньшее упорство и не клюнули на приманку.

К следующему дню голод стал почти так же невыносим, как и жажда. Впервые с тех пор, как они покинули «Эссекс», погода была хорошей, и Чейз предложил «успокоить голодное урчание животов», съев одну черепаху. Все охотно согласились, и в час пополудни Чейз начал разделку. Они опрокинули черепаху на спину. Пока матросы держали ее за лапы, Чейз перерезал ей горло, вскрыв вены и артерии по обе стороны позвоночника. Никерсон писал: «Казалось, все только и ждали, когда же можно будет припасть к крови, побежавшей из шеи принесенного в жертву животного». Пить ее нужно было до того, как она загустеет.

Они собрали кровь в ту же оловянную чашку, в которую наливали воду. Несмотря на ужасную жажду, некоторые матросы так и не смогли заставить себя пить кровь. Чейз заставил себя воспринимать кровь как лекарство «для воспаленного нёба». Все, однако, были готовы есть. Чейз вонзил нож в кожистую плоть у основания шеи и сделал надрез по окружности всего панциря. Это далось ему с трудом, но в конце концов они смогли вынуть мясо и внутренности. С помощью трутницы, сохранившейся в одном из бочонков с инструментами, матросы развели огонь прямо в панцире и приготовили черепаху, «и кишки, и все прочее».

Проведя десять дней на одном хлебе, люди жадно набросились на мясо. Их зубы разрывали сочную плоть, а теплый мясной сок бежал по лицам, покрытым слоем соли. Инстинкты подсказывали им, какие самые питательные части у черепахи. Богатые полезными веществами сердце и печень Чейз назвал «невыразимо прекрасной пищей». Голод был так силен, что, начав есть, люди уже не могли остановиться. Средних размеров черепаха предоставила бы каждому в шлюпке около трех фунтов мяса, фунт жира и, по крайней мере, полчашки крови. Все это составляло свыше четырех с половиной тысяч калорий – все равно что хороший ужин в День благодарения. И для оголодавшего человека, за прошедшие десять дней съевшего всего четыре фунта хлеба, это было чрезвычайно много. Общая обезвоженность организма не позволяла желудку выделять достаточно пищеварительного сока. Но ни Чейз, ни Никерсон ни разу не упоминали, чтобы хоть кто-нибудь решил припасти черепашье мясо на следующий день. Изголодавшиеся люди не могли отказаться даже от части этого пиршества.

«Мы, наконец, насытились, – писал Чейз, – и я почувствовал себя намного лучше». Только теперь они поняли, что вместо того, чтобы ограничиваться всего двумя черепахами, им нужно было найти, забить и приготовить любую тварь, выжившую после крушения.

Впервые за несколько дней было достаточно ясно, чтобы произвести вычисления и определить координаты. Калькуляции Полларда показали, что они приближались к восьми градусам южной широты. С момента крушения они прошли почти пятьсот миль и, если судить только по пройденному расстоянию, двигались с опережением планируемых сроков. Тем вечером среди костей и обугленного панциря Ричард Петерсон вновь возносил молитвы Господу.

Следующие три дня погода оставалась тихой и ясной. Ветер сменился на северный, и китобои снова шли прямо к Перу. Полные животы склоняли их к мысли, что «возможно, все было не столь ужасно, как могло показаться поначалу». Никерсон отмечал, что «охватившая их лень и беспечность казались странными для людей в таком отчаянном положении». Только жажда не давала им забыться окончательно. Чейз писал, что, даже наевшись черепахового мяса и выпив крови, они все еще страстно желали сделать хоть глоток прохладной воды. «Если бы не муки жажды, то мы наслаждались бы покоем и прекрасной погодой».

Третьего декабря, в воскресенье они съели последний хлеб. Для людей в лодке Чейза это был поворотный момент. Сначала они не заметили особой разницы, но чем дольше они ели галеты, тем меньше их мучила жажда. Люди все так же были сильно обезвожены, но теперь они не ели пропитанный солью хлеб. Вечером, после того, как в лодке Чейза состоялось «ежедневное молитвенное собрание», сгустились тучи, и стало совсем темно. Где-то в течение этих десяти часов они потеряли лодку Джоя. Ее исчезновение было столь внезапным, что Никерсон боялся, «как бы лодка не пошла ко дну». Поллард сразу же повесил на верхушку мачты фонарь, а вся его команда вглядывалась во тьму в поисках пропавшего вельбота. Где-то через четверть мили они увидели слабый огонек, мерцающий во мраке. Это был фонарь Джоя. Три лодки снова воссоединились.

Еще через две ночи потерялся Чейз. Вместо того чтобы зажечь фонарь, первый помощник выстрелил из пистолета. Вскоре после этого из темноты появились Поллард и Джой. Той ночью капитан и помощники договорились, что, если их снова разбросает в разные стороны, они не будут пытаться найти друг друга. На поиски уходило слишком много времени. А если бы одна из лодок перевернулась или была сильно повреждена, едва ли две другие могли бы ей как-то помочь. Все три лодки были и так перегружены. Они не смогли бы принять на борт хоть что-нибудь еще, не рискуя пойти на дно.

Случись что, и им пришлось бы веслами отталкивать от своих бортов людей с затонувшей лодки. Все это прекрасно понимали и сошлись во мнении, что дальше нужно действовать в одиночку. Но их «небывалая тяга друг к другу», по словам Чейза, была настолько сильной, что никто не решался пуститься в самостоятельное плавание первым. Этот «отчаянный инстинкт» побуждал их «цепляться друг за друга, даже когда сами они едва оставались на плаву».

Восьмого декабря, на семнадцатый день плавания, разбушевался шторм. Ветер стегал дождем, доходя порой до скорости в сорок-пятьдесят узлов. Это была сильнейшая буря за все время путешествия, и матросы не только убрали паруса, но и разобрали мачты. Огромные волны вздымались гигантскими гребнями, и ветер взбивал пену на их вершинах.

Несмотря на ужасающие условия, люди пытались собрать в паруса дождевую воду, но скоро поняли, что паруса насквозь пропитаны солью и собранная вода не отличается на вкус от морской. Среди огромных волн лодки стали полностью неуправляемыми. «Море вскипало до невиданных высот, – вспоминал Чейз, – и каждая набегающая волна казалась последней». Не оставалось ничего другого, как только лечь на дно вельбота и «с твердостью и самообладанием ждать надвигающейся беды». Бурные ветры в Тихом океане могут поднимать волны высотою до сорока футов, но огромные размеры волн на самом деле играли на руку терпящим бедствие людям. Перескочив через гребень, вельботы на какое-то время оказывались под защитой самой волны. Отвесные стены воды за бортом выглядели устрашающе, но ни одна из них не разбила лодку и не пустила ее на дно.

Едва ли кто-то «не испытавший подобного» может представить себе, что такое «непроглядная тьма», писал Никерсон. Темнота эта была тем ужасней, чем ярче сверкали молнии, окутывавшие лодки потрескивающими сполохами огня. Лишь к полудню следующего дня ветер утих настолько, что люди осмелились приподнять головы. Это было невероятно, но все три лодки все еще находились рядом друг с другом. «Лишь по промыслу Божьему мы пережили ту ночь, – писал Чейз. – Нет никакого разумного объяснения тому, что такие крохотные существа, как мы, могли выжить, пройдя сквозь горнило бури».

Они не спали всю ночь. Каждый верил, что не доживет до утра. Когда Чейз приказал устанавливать мачты, чтобы возобновить плавание, люди зароптали. «Моя команда была так подавлена, – вспоминал Чейз, – что даже страх смерти не мог заставить их приняться за работу».

Но Чейз был неумолим. «С большим трудом» еще до восхода солнца он заставил матросов вновь поставить мачты и установить зарифленный грот и кливер. Когда солнце поднялось, все три лодки снова шли под парусами. При свете дня китобои «вновь увидели печальные лица своих компаньонов». Пока они плыли к югу, еще не утихшие после большого шторма волны били в борта, расширяя щели. Приходилось постоянно вычерпывать воду. Для изможденных, мучимых жаждой людей это стало «назойливой и чрезвычайно утомительной задачей». В полдень субботы, девятого декабря они вновь провели ориентировку по солнцу. Согласно вычислениям, они находились на семнадцати градусах сорока минутах южной широты. За семнадцать дней, проведенных в море, они прошли больше, чем рассчитывали, и покрыли уже почти тысячу сто морских миль. Но из-за сильных восточных ветров они теперь были дальше от побережья Южной Америки, чем в самом начале своего путешествия.

Потерпевшим крушение оставалось пройти почти три тысячи миль. Их мучили голод и жажда. Их лодки дали течь. Но выход все еще оставался. На третьей неделе путешествия они прошли мимо Островов Общества. Если бы они взяли курс на запад и держались семнадцати градусов южной широты, то всего через неделю могли бы высадиться на Таити. Еще меньше времени занял бы путь до островов архипелага Туамоту. Вельботы шли бы с попутным ветром, и волны уже не били бы в борта так жестоко. Но, несмотря на все многочисленные неудачи, несмотря на все перенесенные страдания, Поллард, Чейз и Джой все так же держались первоначального плана. И Никерсон никак не мог понять почему.

«Это было либо глубочайшее невежество, либо преступная непредусмотрительность, стоившая жизни многим прекрасным морякам». Перенесенные страдания только укрепили решимость капитана и его помощников. Они должны были «достигнуть побережья» или умереть.

Глава восьмая

Сосредоточение

Четырьмя годами ранее, в тысяча восемьсот шестнадцатом, французский корабль «Медуза» налетел на банку неподалеку от западного побережья Африки. Судно перевозило колонистов из Сенегала, и скоро стало ясно, что лодок для всех недостаточно. Экипаж на скорую руку сколотил плот, использовав палубу и обшивку судна. Сначала капитан и офицеры, командовавшие лодками, начали буксировать плот. Но прошло совсем немного времени, и они решили обрезать буксировочный трос, оставив пассажиров на волю судьбы. На плоту находилось свыше ста пятидесяти человек и всего несколько бочек вина. В считаные часы он превратился в ад. Первая драка вспыхнула между пьяными солдатами и несколько более уравновешенными, но такими же отчаянными поселенцами. Две недели спустя, когда впередсмотрящий брига «Аргус» заметил плот, в живых там оставалось всего пятнадцать человек.

История «Медузы» стала мировой сенсацией. Двое из оставшихся в живых написали воспоминания, которые вдохновили Теодора Жерико на создание монументального полотна. В 1818 году воспоминания были переведены на английский и стали бестселлером. Но вне зависимости от того, знал экипаж «Эссекса» о судьбе «Медузы» или нет, каждый понимал, к чему может привести нарушение дисциплины. Девятого декабря в одиннадцать ночи они потеряли лодку Полларда. Люди на двух других лодках не представляли, что будут делать без своих компаньонов, но, сколько бы они ни кричали, ответа не было. Чейз и Джой устроили совет. Оба знали уговор: если одна из лодок потерялась, остальные две должны следовать прежним курсом и не пытаться искать пропавшую команду. «Но мы решили предпринять кое-что, – вспоминал Чейз, – и если бы наша попытка не дала немедленного результата, мы тут же двинулись бы дальше».

Чейз и Джой убрали паруса и принялись ждать. Минуты тянулись мучительно долго, Чейз зарядил пистолет и выстрелил. Ответа не было. Лишь спустя два часа командиры обеих лодок решили вновь поднять паруса, смирившись с тем, что не увидят больше ни капитана, ни его экипаж. Но на следующее утро милях в двух впереди кто-то заметил парус. Чейз и Джой немедленно поменяли курс, и три команды вскоре воссоединились. В который раз их судьбы, по словам Чейза, «невольно пересеклись». Именно в этот, восемнадцатый день путешествия голод и жажда стали особенно невыносимы. Даже Чейз, стоически переживавший все лишения, признавался, что «испытывал желание нарушить уговор и вскрыть запасы». Но тронуть их было равносильно смертному приговору. «Стоило немного подумать, чтобы понять, как глупо и бессмысленно было тратить еду. Все, что нам оставалось, – печальное удовлетворение собственной выдержкой».

Просто чтобы быть уверенным, что никто не таскает еду тайком, Чейз перепрятал всю еду в свой сундук. Засыпая, он клал на него руку или ногу. Еще он держал рядом заряженный пистолет. Для квакера из Нантакета это была небывалая демонстрация силы. Никерсону казалось, что первый помощник готов был защищать провиант «ценою собственной жизни». Чейз решил, что, если кто-нибудь захочет оспорить установленную норму, он скорее разломит и отдаст всем собственную галету, чем пустит их к запасам. Он готов был даже на такие «убийственные» жертвы.

Тем днем шлюпки окружила стая летучих рыб. Четыре рыбины прыгнули прямо в руки матросов с лодки Чейза. Одна шлепнулась на ноги Чейзу, и, не думая, он тут же сожрал ее целиком, с чешуей и всем прочим. Пока остальной экипаж дрался за три оставшиеся рыбины, Чейз вдруг понял, что впервые с момента крушения «Эссекса» смеется над «отчаянными попытками пятерых моих товарищей заполучить себе рыбину». Первый помощник еще мог настаивать на дисциплине, когда дело касалось рыбы и воды, но когда добыча валилась на них прямо с неба, каждый был сам за себя.

На следующий день ветер стих практически полностью, и Чейз предложил съесть вторую черепаху. Как одиннадцатью днями ранее, «обильная трапеза насытила нас и привела в хорошее расположение духа». Все три следующих дня ветер оставался слабым. Стало жарко, и люди томились под ярким солнцем. «Не было никакой возможности укрыться от палящего солнца, – писал Никерсон, – наши страдания стали совсем невыносимы, а крохотной порции воды едва хватало для поддержания жизни».

В среду тринадцатого декабря вдруг подул северный ветер и «принес некоторое облегчение». Теперь они снова могли держать курс прямо к берегам Южной Америки. В полдень китобои сориентировались по солнцу и выяснили, что достигли двадцати одного градуса южной широты. Они оказались, по крайней мере, на пять градусов, или на триста морских миль, ниже тех ветров, которые должны были гнать их на юго-восток. Но капитан и его помощники предпочитали верить, что им «удалось уйти из зоны пассатов, и теперь с попутными ветрами они достигнут земли раньше, чем ожидали».

Однако, когда на следующий день северный бриз стих, их разочарованию не было предела: «Увы! Все наши надежды испарились как сон, а нас ждало тяжелое пробуждение». После трехдневного штиля мрачные мысли стали еще черней. Солнце пекло и слепило глаза. «Погода, внезапное крушение надежд, подавленное настроение – все это вновь наполнило души мрачными предчувствиями».

К четырнадцатому декабря, на двадцать третий день после крушения «Эссекса», они стремительно приближались к точке невозврата и по-прежнему стояли в штиле за сотни миль до цели. Теперь, если они все еще надеялись достичь побережья, им уже не стоило рассчитывать на шестьдесят дней. Чейз объявил своему экипажу, что урезает ежедневную порцию вполовину, до трех унций галет. Он внимательно смотрел на свою команду, боясь неповиновения. «Но никто не возразил на это условие, – писал Чейз, – все смирились с суровой необходимостью, проявив замечательную силу духа и сдержанность». Однако, даже рискуя остаться без пресной воды, Чейз не мог урезать ежедневную порцию в полпинты. «Жажда становилась страшнее голода, – писал он, – и даже такого количества воды едва хватало, чтоб хоть ненадолго смочить губы».

В 1906 году У. Дж. Макги, директор музея в Сент-Луисе, опубликовал одно из самых детальных исследований о разрушительной силе обезвоживания. Исследование Макги описывало то, что случилось с Пабло Валенсио, сорокалетним моряком, подавшимся в старатели. Семь суток он провел в пустыне Аризоны без капли воды. Все, что он пил в эти дни, – немного жидкости, извлеченной из скорпиона, да собственная моча. Экипаж «Эссекса» был уже на полпути к подобным крайностям. «Ничто не могло облегчить жажду», – вспоминал Чейз. Они знали, что от морской воды им станет только хуже, и все равно некоторые набирали ее в рот, надеясь, что так их тело получит хоть немного жидкости. От этого жажда становилась лишь сильнее. Как и Валенсио, они пили собственную мочу. «Наши страдания во время штиля, – писал Чейз, – почти лишили нас веры».

Моряки с «Эссекса» впали в состояние, которое Макги называл «ватный рот». Слюна стала вязкой и мерзкой на вкус. Язык непрестанно цеплялся за зубы и нёбо. Но, хотя речь причиняла им неимоверные страдания, они все продолжали и продолжали говорить, жалуясь на жажду, пока не отказывали связки. В горле стоял ком, и приходилось постоянно сглатывать в тщетной попытке избавиться от него. Голова трещала, боль отдавалась в шею. Казалось, что кожа туго натянута на лицо. Слух нарушился, у многих начались галлюцинации.

После этого наступает момент, когда прекращается слюноотделение. Язык деревенеет и, по словам Макги, превращается в «бесчувственную колоду, качающуюся на все еще мягком корне и бьющуюся о зубы, словно посторонний предмет». Человек уже не может говорить, только стонет. Потом приходит «кровавый пот», и еще живой организм вступает в фазу «быстрой мумификации». Язык раздувается так, что упирается в нёбо. Веки начинают трескаться, и человек плачет кровавыми слезами. Горло опухает, и человек задыхается. Наконец, поскольку солнце все так же жжет тело, испаряя из него последнюю влагу, человек превращается в «живой труп» – именно в таком состоянии Макги нашел Пабло Валенсио, едва ползущего по пустыне.

Губы его исчезли, как будто их и не было, остались лишь тонкие закраины почерневшей кожи. Зубы и десны обнажились, словно у освежеванного животного, а плоть стала черной и сухой, как кусок вяленого мяса. Нос высох. Осталась едва половина от его прежней длины. Ноздри почернели. Глаза запали в глазницы, словно улитки в раковины, и гноились. Кожа приобрела кошмарный багряный оттенок, а местами стала пепельно-серой, с большими мертвенно-белыми пятнами и полосами. Руки и ноги были сплошь исцарапаны, ведь Валенсио полз по колючкам и острым скалам, но даже самые свежие царапины не кровоточили.

Благодаря ежедневной половине пинты воды люди с «Эссекса» еще не дошли до такого состояния, но двигались к нему верной дорогой. Солнце жарило так, что трое из лодки Чейза решили перегнуться через планшир и обмыть свои покрывшиеся волдырями тела. Но как только первый из моряков перегнулся через борт, он тут же вскрикнул. По его словам, днище их лодки было покрыто крохотными моллюсками. Он тут же схватил одного и съел, и это была «самая чудесная пища в мире».

На самом деле это были не моллюски, а «морские уточки». В отличие от беловатых, конусообразных моллюсков, которых часто можно увидеть на сваях причалов или на днище кораблей, «морские уточки» – длинные моллюски с темно-коричневой раковиной и мясистой, розовато-белой шейкой. В Средние века существовало поверье, что эти «уточки», вырастая до определенных размеров, превращаются в настоящих уток и улетают. Сегодня Береговая охрана использует «морских уточек», чтобы по их размерам определять, сколько времени судно провело в море. Они могут вырасти до половины фута в длину. Но «уточки» на лодке Чейза едва ли были больше нескольких дюймов. И вскоре все шестеро, перегнувшись через борт, общипывали днище лодки, «жадно» запихивая добычу в рот. «Морские уточки» долго считались деликатесом в Марокко, Португалии и Испании. Сегодня в штате Вашингтон налажено их промышленное производство. Ценители, которые едят их, только сняв верхнюю кожицу, сравнивают вкус с крабом, омаром или креветками. Люди с «Эссекса» были не так привередливы и съели все, за исключением раковин.

«Утолив первый голод, – писал Чейз, – мы собрали оставшееся и сделали небольшой запас». Неожиданной проблемой стало само возвращение ныряльщиков на борт. Они были слишком слабы, чтобы подтянуться, опершись о планшир. К счастью, в лодке оставались три матроса, которые не умели плавать. Они перетащили ныряльщиков через борт. Китобои планировали оставить «морских уточек» на следующий день, но уже через полчаса не могли спокойно смотреть на лакомые кусочки и в итоге съели их все. Летучие рыбы да «морские уточки» – это было все, что команде «Эссекса» удалось добыть из океана. Этим людям катастрофически не повезло с рыбалкой, а от этого зависела участь многих переживших крушение. В своих поисках попутного ветра нантакетцы зашли в одну из самых бесплодных частей Тихого океана.

В океане живым организмам нужна питательная среда, в которой мог бы развиваться фитопланктон, основа пищевой цепочки. Источником питательных веществ может служить либо земля, либо реки и течения, несущие органические материалы ко дну океана. Область, в которую направлялась команда «Эссекса», лежала так далеко от Южной Америки, что единственными источниками питательных веществ могли стать только придонные флора и фауна. Холодная вода плотнее теплой, и, когда наступают прохладные зимние месяцы, она опускается, выталкивая на поверхность более теплые и более насыщенные органикой придонные воды. Но в субтропиках в течение года температура колеблется не сильно. В результате теплый верхний слой и холодный нижний никогда не смешиваются, а количество питательных веществ у поверхности всегда остается очень низким.

За несколько последующих десятилетий моряки усвоили, что в этой части Тихого океана почти не встретишь ни птиц, ни рыбу. В середине девятнадцатого века Мэтью Фонтэн Мори собрал полный справочник ветров и течений, основанный преимущественно на тех данных, которые собрали китобои. На его карте Тихого океана обозначено большое овальное пятно, протянувшееся от нижней границы Дальних пастбищ до южной оконечности Чили. Это «пустынные области». Здесь, по словам Мори, «моряки свидетельствуют об отсутствии жизни как в воде, так и в воздухе». И три вельбота были теперь в самом сердце этой пустыни. Как Пабло Валенсио, они шли в собственную долину смерти.

Штиль продлился до пятнадцатого декабря, это был двадцать четвертый день испытания. Несмотря на отсутствие ветра, лодка Чейза все быстрей набирала воду. В поисках течи матросы снова подняли доски настила. На этот раз отстала доска у киля, практически на самом дне. Если бы «Эссекс» был цел, они могли бы просто поднять лодку на палубу, перевернуть ее и прибить доску. Но посреди океана люди никак не могли подобраться к днищу. Даже Чейз, которого Никерсон называл не иначе как «доктором» вельбота, не мог найти решения.

Немного подумав, двадцатиоднолетний гарпунер Бенджамин Лоуренс выдвинул рискованную идею. Он обвяжет веревку вокруг пояса и поднырнет под лодку с топором. Пока Чейз будет забивать гвоздь изнутри, он прислонит топор к доскам снаружи. Как только кончик гвоздя достал бы до топора, он загнулся бы крючком, снова вонзившись в лодку. Чейз последним ударом догнал бы шляпку, и доски снова были бы плотно пригнаны друг к другу. Этот способ был хорошо известен. Обычно его выполняли с помощью специальных инструментов. Но у потерпевших крушение был только топор.

Пока был цел «Эссекс», Чейз ставил под сомнение способности Лоуренса, и гарпунер был вынужден отдать придирчивому первому помощнику свой гарпун. Теперь все поменялось, и в руках Лоуренса было спасение Чейза и всей команды. Чейз охотно одобрил план, и вскоре Лоуренс прыгнул за борт и прижал топор к дну лодки. Как он и предполагал, отошедшая доска плотно встала на место. Даже Чейз вынужден был признать, что «результат превзошел ожидания».

Жара и штиль продолжались и весь следующий день. Спокойное море «невероятно выматывало и угнетало». У многих от жажды начались галлюцинации. «Это доставило нам много неприятных моментов, – вспоминал Чейз. – К унылому виду безветренного моря добавились крики, призывы о помощи и просьбы облегчить непрекращающиеся страдания». Потребность в действии усилилась, когда китобои сориентировались по солнцу и поняли, что за прошедшие сутки отдрейфовали на десять миль назад.

Повсюду, до самого горизонта, словно дно сияющей синей миски, блестела спокойная океанская гладь. Во рту пересохло так, что люди не могли говорить, не то что петь гимны. Молитвенные собрания сами сошли на нет. В то воскресенье люди тихо сидели в лодках, отчаянно желая избавления от страданий и зная, что дома, на Нантакете, тысячи людей сидят на деревянных скамьях, ожидая проявления Божьей воли.

Квакеры всегда стремились к сосредоточению, отсекая все мирское в поисках божественного духа. Когда кто-либо хотел выступить с проповедью, он начинал говорить нараспев, полурыдая и лишь изредка возвращаясь к нормальной речи. Хотя среди команды «Эссекса» было всего несколько по-настоящему религиозных квакеров, каждый, кто родился на Нантакете, хоть раз был на молитвенном собрании. Обычаи таких встреч были частью их общего культурного наследия.

До сих пор только афроамериканцы, и в особенности – шестидесятилетний Ричард Петерсон, проводили время в молитвах. В море это было обычным делом. Белые матросы поглядывали на черных и перенимали их евангелистский стиль, находя в нем источник духовной силы, особенно во время тяжких испытаний. В 1818 году капитан судна, давшего течь в разгар североатлантического шторма, умолял чернокожего повара, прихожанина Баптистской церкви в Нью-Бедфорде, просить Господа о помощи от имени всей команды. Повар бросился на колени посреди палубы и «неистово молил Бога спасти и защитить от ярости шторма». Судно вышло из бури без потерь.

Но в тот день под палящим солнцем именно Поллард начал говорить о Боге. Его голос был едва слышен. Преодолевая спазмы пересушенного горла, капитан прохрипел, что пришла пора самим позаботиться о себе. Он велел дать каждому двойную порцию еды, чтобы ночью матросы могли грести «до тех пор, пока с той или другой стороны не подует ветер».

Все тут же согласились с предложением. Наконец-то, после стольких дней бездействия, когда ничто не могло отвлечь людей от жажды и голода, у них нашлось хоть какое-то занятие. Они съели хлеб и прочувствовали каждую каплю воды, оросившую их иссушенные рты. Они с нетерпением ждали ночи. Обычно умение грести определяло ценность каждого человека на китобойном судне. Любая команда гордилась своей способностью грести легко и быстро по многу часов подряд, и ничто не доставляло такой радости, как соревнования между вельботами. Но той ночью соперничество, если оно вообще было, скоро утихло. Подростки и юноши гребли, как старики, стеная и содрогаясь от каждого удара весел. За прошедшие недели они изглодали себя. Даже сидеть на жестких скамьях было пыткой. Исхудавшие, похожие на палки руки с трудом удерживали весла, люди едва могли грести. После того как один из них упал в обморок, матросы поняли, что не смогут больше выдержать подобного напряжения.

«Мы почти не сдвинулись с места, – вспоминал Чейз. – Голод, жажда и длительное безделье так ослабили нас, что за три часа сдались даже самые стойкие. И мы отказались от принятого плана». Воздух клокотал в горле и легких, когда они легли на дно лодки, пытаясь отдышаться. Людям было невыносимо жарко, но на сухой, истончившейся коже не проступило ни капли пота. Когда дыхание стало тише, они еще раз поразились тишине безветренного и пустого океана. Но на следующее утро что-то изменилось. Послышался шелест воды, и впервые за пять дней они почувствовали ветер на лицах. И хотя ветер им не сопутствовал, а дул на юго-восток, люди приветствовали его «с почти бешеным чувством благодарности и восторга».

К полудню ветер усилился, взял еще южнее, и они снова были вынуждены убрать паруса и мачты. Но к следующему дню ветер стих настолько, что матросы опять подняли паруса. Несмотря на перемену в погоде, та ночь, по воспоминаниям Чейза, стала «одной из самых грустных ночей во всем перечне наших страданий».

Теперь они знали наверняка, что, даже если ветер будет все время дуть на запад, им не хватит пресной воды, чтобы продержаться те тридцать или даже больше дней, необходимых, чтобы добраться до побережья Чили. Мучения становились все нестерпимей. Как будто жажда и голод отравили людей. Рот был полон вязкой и горькой, «невыносимой на вкус» слюны. Волосы начали выпадать клочьями. Кожа была обожжена и покрыта ранами, так что каждая капля морской воды жгла ее словно кислота. И самое странное: когда глаза запали, а скулы выступили четче, все люди стали похожи друг на друга, словно зеркальные отражения, затертые до неузнаваемости голодом и жаждой.

В эту долгую, мрачную неделю китобои пытались поддерживать себя своего рода молитвой: «“страдание и терпение” не сходило с наших губ, – вспоминал Чейз, – и “решимость”, решимость настолько сильная, что ее хватало на то, чтобы цепляться за крупицы надежды, пока мы могли еще дышать». Но к ночи девятнадцатого декабря, почти через месяц после крушения, несколько матросов все же сдались. Чейз видел это «в их слабом духе и поникших плечах» – «крайнее безразличие к собственной судьбе». День, два, и эти люди, возможно, умерли бы.

Следующее утро началось, как и многие другие. Никерсон вспоминал, что часов в семь они «сидели на дне своей небольшой лодки, тихие и удрученные». Девятнадцатилетний Уильям Райт из Кейп-Кода встал, чтобы размять ноги. Он бросил взгляд вперед, потом всмотрелся пристальнее.

«Земля!» – закричал он.

Глава девятая

Остров

Люди в лодке Чейза все как один уставились вперед. Изнуренные голодом и жаждой, ослепленные блеском солнца и моря, они и раньше видели миражи. Матросы боялись, что и эта земля – призрак. Но все они видели вдалеке белый песчаный пляж. «Это было не видение, – писал Никерсон, – это был настоящий остров». Даже те, кто уже совсем пал духом, воспряли к жизни. «Все тут же очнулись, – вспоминал первый помощник, – будто от удара тока. И вновь нами овладел небывалый порыв. Мы очнулись от летаргии чувств и, казалось, родились заново». На первый взгляд остров жутким образом походил на их родной Нантакет: невысокий и песчаный, покрытый зеленью. Чейз назвал его «отрадой для измученного взора». Никерсон тут же решил, что «это конец всем нашим злоключениям и страданиям». «Никогда больше я не видел ничего более красивого», – писал он.

Прошло немного времени, и землю заметили на двух других лодках. С пересушенных губ срывались невольные крики радости. «Нельзя описать словами, – писал Чейз, – что мы чувствовали. Новую надежду, страх, благодарность, удивление и ликование – все пронеслось через нас, придав нам сил». К одиннадцати часам они подошли к острову на четверть мили. Теперь они видели, что это был не песок, а камни, тридцатифутовые отвесные скалы. Если не считать их, поверхность острова была на удивление плоской и покрытой свежей зеленью. Это был добрый знак, свидетельствующий об источниках пресной воды. Поллард и Чейз изучали каждый свою копию «Навигатора» Боудича.

Судя по предыдущим наблюдениям, это должен был быть остров Дюси, расположенный на двадцати четырех градусах двадцати минутах южной широты и ста двадцати четырех градусах сорока минутах западной долготы. Проведя месяц в море, пройдя не меньше полутора тысяч морских миль, китобои оказались дальше от побережья Южной Америки, чем в начале своего путешествия.

Но сейчас люди боялись, что остров может быть населен. «В нашем тогдашнем состоянии, – писал Никерсон, – мы едва ли смогли бы сопротивляться местному населению». Держась в сотне ярдов от берега, они начали огибать остров. «Мы часто стреляли из пистолета, – вспоминал Никерсон, – когда проходили рядом с долиной или леском, чтобы местные жители вышли полюбопытствовать и обнаружили себя. Но никто так и не появился». Остров был неправильной формы, продолговатый, около шести миль в длину и трех – в ширину, обрамленный зубчатыми скальными выступами и коралловыми рифами. Все три лодки медленно приближались к северной его оконечности. И остров укрыл их от юго-восточного ветра. Следуя изгибам береговой линии, путешественники нашли самый большой пляж острова. «Он казался самым многообещающим из всего, что мы видели, – писал Никерсон. – Тут мы могли попытаться пристать к берегу». Но сперва Чейз решил предпринять разведывательную экспедицию, а все три лодки должны были стоять поодаль, на случай, «если дикари засели в засаде».

С мушкетом в руке и в сопровождении двух человек Чейз высадился на большой валун. Добираясь до берега, они выбились из сил. «Когда мы дошли до пляжа, – вспоминал первый помощник, – нам нужна была хоть минута передышки, и мы легли прямо там, чтобы дать отдых своим ослабевшим телам». Они лежали на жестком коралловом песке, упиваясь открывающимся видом, наслаждаясь звуками потрясающе красивого острова. Утесы позади них были усеяны цветами, кустами, травами, лозой. Там порхали птицы. Их ничуть не пугало присутствие людей. После целого месяца лишений и страданий китобоев ждал «роскошный банкет». Чейз был убежден в этом. Но сначала им нужно было найти пресную воду.

Пошатываясь, они разошлись в разные стороны. В небольшой бухточке шомполом своего мушкета Чейз загарпунил восемнадцатидюймовую рыбину. Он тут же сел, чтобы съесть ее. Два его компаньона присоединились и уничтожили рыбу меньше чем за десять минут. Не осталось ничего, «ни костей, ни кожи, ни чешуи».

Теперь путешественники почувствовали в себе силы, чтобы подняться на утесы, где, как им казалось, можно было найти источник пресной воды. Но вместо влажных скал они нашли там лишь мертвый, иссушенный коралл. Пав духом, Чейз понял, что подняться по скалам выше он уже не сможет.

Эйфория первых нескольких часов сменилась трезвым осознанием факта: этот коралловый остров мог существовать и без пресной воды. И если это было действительно так, то с каждой минутой, проведенной здесь, их шансы выжить становились все меньше. И как ни велико было искушение хоть одну ночь провести на твердой земле, Чейз все же предпочел бы немедленно отправиться в дальнейшее плавание к побережью Южной Америки. «Я ни на минуту не забывал о главном шансе на спасение, который, я чувствовал, у нас еще был: или идти к побережью, или натолкнуться на другой корабль».

Когда он вернулся на пляж, один из матросов принес добрые вести. Он нашел расселину в скале, откуда тоненькой струйкой сочилась вода. Ее едва хватало, чтобы омочить губы. Вероятно, им стоило переночевать на острове, а весь следующий день посвятить поискам воды. Чейз и его товарищи вернулись к лодкам, и Чейз изложил Полларду свои соображения. Они решили высаживаться на берег. Лодки затащили на травянистый участок чуть ниже границы леса. «Мы перевернули лодки, – вспоминал Никерсон, – чтобы они защищали нас от возможных ночных опасностей и от утренней росы». Люди разбрелись по берегу и, наловив крабов и рыбы, собрались под лодками, съели свою добычу, а потом впервые за месяц вытянулись на земле во весь рост. Скоро их сморил сон. «Освободившись от трудов и опасностей, – писал Чейз, – мы наконец нашли душевное спокойствие и отдохновение».

Утро наступило быстро, и вместе с ним вернулись муки голода и жажды. Люди уже были так сильно обезвожены, что едва могли говорить. «Если б в самое ближайшее время мы не нашли воду, – писал Чейз, – мы были бы обречены». Они блуждали по пляжу, словно скелеты. Часто останавливались, чтоб отдышаться. Прислонялись то к дереву, то к скале. Пытались жевать зеленые восковые листья кустарников, но те были горькими на вкус. Матросы нашли птиц. Вынимали их прямо из гнезд, и те не боялись людей. В скальных расселинах росла трава, и когда люди жевали ее, та выделяла немного влаги. Но пресной воды нигде не было. Как только они пытались отдалиться от пляжа, то натыкались на горы мертвых кораллов, острых, как стекло. У многих матросов не было обуви, и они не могли уйти далеко от стоянки. Многие просто боялись, что не смогут вернуться до наступления ночи и «станут жертвами диких животных». Тем вечером, по словам Никерсона, люди возвращались в лодочный городок «в горе и отчаянии».

Но Поллард приготовил для них сюрприз. Капитан и его стюард, Уильям Бонд, целый день собирали крабов и птиц и к заходу солнца уже пожарили их. По словам Никерсона, «это была великолепная трапеза». До крушения корабля еда была причиной раздоров между Поллардом и экипажем. Теперь она объединяла их. И на этот раз владелец судна действительно служил своим людям. «Все уселись на мягкой зеленой траве, – вспоминал Никерсон, – и никакой другой банкет никогда не приносил нам такого удовольствия, как этот». В тот день Поллард сделал все, что мог, чтоб поддержать силы и моральный дух своих людей. Чейз же думал лишь о своем «главном шансе», о пути к Южной Америке. Как всегда нетерпеливый, он считал, что они лишь напрасно теряют время на этом острове. «Дела обстояли так, что мы просто не могли убедить себя остаться там подольше, – писал он. – Лишний день или даже час, проведенный там, мог стоить нам жизни». Тем вечером Чейз снова высказал Полларду свою обеспокоенность. «Я изложил капитану суть своих размышлений, и он согласился, что нам нужно предпринять решительные шаги».

Хотя Поллард и соглашался со своим первым помощником, капитан пытался остудить порывистость Чейза. Поллард говорил, что, не пополнив запасов воды, они все равно скоро умрут. И было бы ошибкой сразу же двигаться дальше, не убедившись, что на острове действительно нет источников. «После долгих обсуждений, – писал Чейз, – было наконец решено провести на острове еще один день и, если вода не будет найдена, на следующие сутки отправляться в путь».

Люди с «Эссекса» не знали, что спасение было всего в нескольких сотнях миль. Поллард и Чейз ошиблись. Это был не Дюси, а остров Хендерсон, входящий в ту же группу островов, лежащий на той же самой широте, но на семьдесят миль западнее. Оба острова – часть архипелага Питкерна, названного так по имени самого знаменитого из островов этой группы. Их история неразрывно связана с Нантакетом. В 1808 году капитан Мэйхью Фолджер, занимавшийся охотой на тюленя, наткнулся на эти острова (их местоположение было неверно обозначено во всех существовавших тогда навигаторах) и нашел ответ на загадку, девятнадцать лет занимавшую умы многих, – что же случилось с Флетчером Кристаном и «Баунти».

Мятежники с «Баунти» принялись бороздить просторы Тихого океана, бросив в 1789 году капитана Блая посреди океана. Они взяли на борт нескольких таитянских женщин и мужчин и наконец прибились к необитаемому острову в юго-восточной оконечности Полинезии. В 1820 году немногочисленное сообщество потомков мятежников процветало на острове Питкерн. Стоило пройти четыреста миль на юго-запад, путь занял бы всего несколько дней и потомки мятежников предоставили бы команде «Эссекса» и еду, и воду, в которой те так нуждались. Но Питкерн не был обозначен в «Навигаторе» Боудича. А даже если бы и был, едва ли они смогли бы обнаружить его. Они промахивались почти на сто миль всякий раз, как пытались определить свое местоположение.

Остров Хендерсона возник как коралловый атолл примерно триста семьдесят тысяч лет назад. Двадцать тысяч лет спустя вулканическая активность на Питкерне приподняла этот атолл. Сегодня утесы Хендерсона возвышаются на тридцать, тридцать пять ярдов и представляют собой высохшие окаменелости. Этот крошечный коралл, затерянный в океане, едва ли мог стать спасением для кого бы то ни было. В год на острове выпадает шестьдесят пять дюймов осадков. Не все они испаряются или стекают в океан.

Большая часть воды просачивается в почву и в слои окаменевшего коралла на глубину около фута над уровнем моря. Здесь залегают грунтовые воды. Пресная вода легче морской и собирается в форме купола или линзы в нижней оконечности острова. Но вся эта вода не могла спасти экипаж «Эссекса». На поверхности не было ни источников, ни ключей. Не раз Хендерсон соблазнял и обманывал путешественников. Никто не знал об этом, но в утесах в дальней части острова была пещера, где остались восемь человеческих скелетов. Медицинская экспертиза, проведенная в 1966 году, показала, что это были люди европейского происхождения, а значит, эти неизвестные, как и команда «Эссекса», стали жертвами кораблекрушения. Один из скелетов принадлежал ребенку возрастом от трех до пяти лет. Все эти люди умерли от обезвоживания.

На следующее утро, двадцать второго декабря, на тридцать первый день с начала путешествия, экипаж продолжил поиски воды. Некоторые, как Никерсон, полезли на утесы, другие исследовали скалы вдоль пляжа. Чейз вернулся туда, где за два дня до этого они видели воду. Скала лежала примерно в четверти мили от их лагерной стоянки, и с помощью топора и старого, заржавленного долота Чейз и два его товарища принялись углубляться в песок.

«Камень был очень мягким, – писал Чейз, – и скоро у нас была большая яма, но, увы, это ничего не дало». Пока солнце поднималось выше, Чейз все долбил скалу, надеясь дойти до грунтовых вод. «Но все мои надежды и усилия были тщетны, – вспоминал он, – наконец я бросил этот бесполезный труд и в отчаянии сел рядом». Тут он заметил нечто любопытное. Два матроса что-то тянули к лодкам. Он не мог поверить, что те собираются бежать. «Но вдруг в моей голове мелькнула мысль, – писал Чейз, – наверняка они нашли воду и теперь тащат бочонок, чтобы наполнить его». Никерсон заметил с утеса то же самое и бросился вместе со всеми к пляжу.

И действительно, матросы нашли ключ, бьющий из расселины в большой плоской скале. «Потрясение, которое я испытал, невозможно описать, – вспоминал Чейз, – я хотел и плакать, и смеяться одновременно».

К тому моменту, когда Чейз достиг источника, люди уже пили, торопливо глотая живительный нектар. Помня, что в их состоянии нельзя пить слишком быстро, Чейз приказал пить воду небольшими глотками, делая частые перерывы. Но жажда затмила людям разум, и некоторых пришлось просто держать силой. Несмотря на все старания командиров, некоторые матросы «неосмотрительно глотали воду, пока та не начинала литься обратно». Но мучительных судорог, о которых предупреждал Чейз, не было. «Вода лишь оглушила их, и остаток дня они провели в бездействии».

Когда все, наконец, напились, охватившему их удивлению не было предела. Им действительно невероятно повезло. Скала находилась ниже линии прилива и обнажалась только на полчаса. Во время прилива скала на шесть футов погружалась под воду. Собрав немного рыбы и птиц, матросы занялись ужином. Теперь, когда у них был надежный источник воды и некоторый запас пищи, они решили остаться на острове еще на какое-то время. По крайней мере, они могли восстановить там свои силы и отремонтировать лодки, подготовив их к заключительному переходу к берегам Южной Америки. Той ночью они решили остаться на острове еще дня на четыре и только потом окончательно определиться, «стоит ли оставаться тут дольше». Жажда поутихла, животы были полны, и китобои медленно дрейфовали в «самый приятный и восхитительный сон».

На следующий день в одиннадцать часов они возвратились к источнику. К этому времени скала уже обнажилась. Сперва вода была солоноватой, и они испугались, что источник не так уж надежен, но океан отступал, и вода становилась все чище. Набрав около двадцати галлонов воды, люди отправились на поиски пищи. Вечером охотиться было лучше всего. В это время мясистые белые птицы-фаэтоны размером с курицу возвращались на берег, чтобы накормить птенцов. Подкравшись, матросы просто били их палкой и без труда опустошали гнездо.

Не только люди охотились вечером на фаэтонов. Никерсон заметил птиц, которых назвал «воинственными ястребами». Ястребы не убивали фаэтонов. Они клевали их в спины и били крыльями, пока те не выпускали пойманную рыбу. Схватив рыбу, ястребы улетали прочь, оставляя «птенцов фаэтонов без ужина».

Тем вечером многие члены команды вернулись без добычи. Всего за пять дней двадцать оголодавших мужчин исчерпали потенциал острова. «Мы облазили каждую скалу и опустошили все попавшиеся на глаза птичьи гнезда».

Расположенный глубоко в бесплодной зоне, остров Хендерсон никогда не был богат природными ресурсами. Ученые полагают, что флора и фауна распространялась по островам Тихого океана от изобильных краев Юго-Восточной Азии. Остров Хендерсон удален от этого источника больше чем на десять тысяч миль. Ветры и течения также не благоприятствуют этому заброшенному атоллу. Птицы и рыбы должны были бороться со встречными ветрами и течениями точно так, как это делал экипаж «Эссекса». Кроме того, этот остров лежит к югу от Тропика Козерога – относительно спокойной полосы воды, которая служит барьером для большинства морских организмов. Остров Хендерсон был просто непригоден для колонизации. Люди расселялись по островам Тихого океана точно так же, как птицы и растения. Двигаясь от острова к острову, люди продвигались на восток и на юг. Археологические изыскания на острове Хендерсон показали, что впервые человек прибыл сюда между 800‑м и 1050 годом нашей эры. Эти первые жители основали поселение там же, где устроила стоянку команда «Эссекса». Там, где почва это позволяла, первопоселенцы посадили батат. Они ловили рыбу крючками, сделанными из привезенных с собой жемчужных раковин. Своих умерших первопоселенцы хоронили в скалах, под камнями. Но к 1450 году они ушли. Остров, который называют сегодня «последним нетронутым цивилизацией атоллом», не смог прокормить их.

Еще одного рождественского банкета не получилось. Тем вечером «бесплодные поиски не возместили им трудов целого дня». Осталась только трава, и она, по словам Чейза, «была не слишком приятна на вкус». Матросы поняли, что «не смогут остаться здесь надолго». Меньше чем за неделю команда «Эссекса» добилась того, к чему их полинезийские предшественники шли, по крайней мере, четыре века. 26 декабря наступил седьмой день их пребывания на острове и тридцать пятый день путешествия. В этот день решили плыть дальше. По словам Чейза, «было бы лучше, если бы мы не приставали к берегу. Так мы хотя бы еще продвинулись к цели». Готовясь к отплытию, они принялись чинить лодки. «Мы сделали все, что только можно было сделать, – вспоминал Никерсон, – с тем небольшим количеством гвоздей, что у нас еще оставались, чтобы подготовиться к новому столкновению со стихией».

Побережье Чили все еще оставалось в трех тысячах миль от них. Это было по крайней мере в два раза больше того расстояния, что они уже прошли. Изучив «Навигатор» Боудича, они пришли к выводу, что до острова Пасхи, расположенного на двадцати семи градусах и девяти минутах южной широты и ста девяти градусах и тридцати пяти минутах западной долготы, можно было дойти раза в три быстрее. Они решили держать курс туда, запоздало осознав, что потенциальные опасности неизвестного острова не шли ни в какое сравнение с опасностями, подстерегающими маленькую лодку в открытом океане. По воспоминаниям Никерсона, утром «все собрались для последней беседы перед отплытием». Поллард объявил, что назавтра они отчаливают и что состав команд остается прежним. Именно тогда три человека вышли вперед. Гарпунер Томас Чаппел и два подростка с Кейп-Кода, Сет Уикс и Уильям Райт с лодок Полларда и Чейза. Последние дни эти трое обсуждали «вероятность собственного спасения». И чем больше они говорили об этом, тем больше их пугала перспектива вновь попасть на китобойное судно.

Чаппел, некогда бойкий и назойливый англичанин, устроивший пожар на острове Чарльз, видел, что второй помощник, Мэтью Джой, долго не протянет. Если за неделю на Хендерсоне вся команда восстановила силы и даже немного поправилась, то Джой, всегда «обладавший слабой и болезненной конституцией», оставался ужасно худым. Чаппел знал, что, когда Джой умрет, командиром вельбота станет он. С учетом того, что ждало их впереди, такая перспектива Чаппела не радовала.

Готовясь к переходу, который мог стоить жизни многим, если не всем, члены команды «Эссекса» прошли через то же, через что до них проходили многие и многие терпевшие крушение в Тихом океане. Колонизация многих Полинезийских островов прошла именно по этому сценарию. Только вместо отчаянной решимости достигнуть спасительного материка островитяне южных морей отправлялись в путешествия на восток и юг Тихого океана в надежде найти новую землю. Во время этих долгих слепых поисков голод играл с людьми злую шутку.

Антрополог Стивен Макгарви пришел к выводу, что люди, пережившие подобные путешествия, имели склонность к полноте, а их метаболизм был более эффективен, позволяя обходиться меньшим количеством еды. По его теории, именно поэтому современные полинезийцы так подвержены ожирению. То же самое наблюдалось и среди команды «Эссекса».

Хотя в последний месяц, во время путешествия на вельботах, все они получали одинаковый паек, во время плавания на «Эссексе» дело обстояло совсем иначе. Как было принято на китобойных судах, еда на баке (там, где жили чернокожие матросы) была на порядок хуже, чем хотя бы то, что ели гарпунеры и молодые нантакетцы. Скорее всего, даже до того, как попасть на «Эссекс», черные матросы питались не очень хорошо и не могли похвастаться крепким здоровьем. (Средняя продолжительность жизни афроамериканцев в 1900 году – первые статистические данные – составляла всего тридцать три года. Это было на четырнадцать лет меньше, чем средняя продолжительность жизни белого человека.) Теперь, через тридцать восемь дней после крушения, стало очевидно, что афроамериканцы были в худшем состоянии, чем остальной экипаж, хотя, конечно, и не выглядели так плохо, как Джой. С нантакетцами дело обстояло совсем иначе. На корабле они не только получали лучшую пищу, их поддерживала и духовная общность. Подростки все были друзьями, начиная с самого раннего детства, а командиры, особенно Поллард, проявляли отеческое беспокойство об их дальнейшей судьбе. Мучились ли они от голода и жажды посреди океана, искали ли пищу на пустынном острове, все нантакетцы всегда оказывали друг другу поддержку, которую не предлагали никому другому.

Все они видели, как ястребы отнимали еду у фаэтонов. И, когда обстоятельства стали хуже, можно было только гадать, кто из этих девятерых нантакетцев, шести афроамериканцев и пяти белых выходцев с материка станет фаэтоном, а кто – ястребом. Чаппел, Райт и Уикс решили, что не хотят выяснять это. «Никто не мог ничего им возразить, – писал Чейз, – потому что так загруженность наших лодок становилась меньше, а их часть припасов переходила к нам». Даже первый помощник вынужден был признать, что «шансы выжить на острове были выше наших шансов достигнуть материка». Поллард заверил всех троих, что, если они смогут вернуться в Южную Америку, он сделает все возможное для их спасения. Своими влажными глазами и дрожащими губами эти трое отвлекли остальных от собственных бед. Они уже выбрали место, довольно далеко от первой стоянки, где можно было бы построить укрытие из ветвей. Они уже приступили к работе. Но семнадцать товарищей не хотели оставлять их совсем без средств к существованию, и каждый «предлагал хоть что-то, без чего мог обойтись дальше». Получив подарки, Чаппел и два его компаньона развернулись и побрели вниз по пляжу.

Тем вечером Поллард написал свое последнее письмо домой. Оно было адресовано его жене, Мэри, двадцатилетней дочери такелажника, с которой он провел пятьдесят семь дней супружеской жизни. Он также написал другое, публичное письмо:

«Отчет о крушении судна “Эссекс” из Нантакета, Северная Америка, написанный на острове Дюси двадцатого декабря 1820 года капитаном Поллардом. Кораблекрушение произошло в двадцатый день ноября 1820 года на экваторе, на ста двадцати градусах западной долготы. Огромный кит, ударив корабль в нос, оставил огромную дыру, тут же начавшую заполняться водой. Корабль затонул меньше чем через десять минут. Мы забрали всю еду и воду, которую только могли вместить вельботы, оставили судно двадцать второго ноября и прибыли сюда всем экипажем, за исключением одного чернокожего матроса, который оставил судно на острове Тикамус. Завтра, двадцать шестого декабря (на самом деле это было двадцать седьмое декабря) 1820 года мы отчалим от берега в направлении континента. К этому письму я прилагаю письмо к моей жене, и тот, кто найдет его и будет так добр, чтобы отправить по назначению, обяжет сим несчастного человека и обретет его искренние пожелания всего наилучшего.

Джордж Поллард-младший».

К западу от стоянки китобои нашли большое дерево с вырезанным на нем именем корабля – «Элизабет». Это дерево стало таким же почтовым отделением, как закладка на Галапагосских островах. Прибив к дереву плоскую деревянную коробку, они сложили письма туда.

Двадцать седьмого декабря, в десять часов утра, дождавшись, пока прилив поднимется достаточно высоко, чтобы безопасно пройти над скалами, путешественники начали сборы. В лодке Полларда остались его гарпунер Овид Хендрикс и его товарищи с Нантакета – Барзилай Рей, Оуэн Коффин и Чарльз Рэмсделл, а также афроамериканец Самуэль Рид. Команда Чейза сократилась до пятерых: нантакетца Бенджамина Лоуренса, Томаса Никерсона, Ричарда Петерсона, пожилого негра из Нью-Йорка и Исаака Коула, молодого белого мужчины. В команде Джоя из белых остался только Джозеф Вест. Остальные, Лоусон Томас, Чарльз Шортер, Исайя Шеппард и стюард Уильям Бонд, были чернокожими. Ими командовал тяжелобольной человек, и, после решения Чаппела остаться на острове, у них не стало гарпунера. Теперь некому было помогать Джою управляться с командой. Но ни Поллард, ни Чейз не были готовы расстаться с рожденными на Нантакете гарпунерами.

Вскоре пришла пора покинуть остров. Но нигде не было видно ни Чаппела, ни Райта, ни Уикса. «Они не пришли, – писал Чейз, – ни чтобы помочь нам столкнуть лодки, ни даже чтобы просто попрощаться». Первый помощник пошел к их убежищу и сообщил, что они готовы отплывать. Все трое были в какой-то прострации, Чейз вспоминал, что один из них даже разрыдался. «Они просили, чтобы мы написали их родным, если Провидение приведет нас домой, но больше от них ничего нельзя было добиться». Заметив, что «расставание сильно ранит их», Чейз поспешил попрощаться и пошел к лодкам. «Они провожали меня взглядами, – писал он, – пока я не скрылся из виду. Больше я их никогда не видел».

Прежде чем окончательно покинуть остров, путешественники решили немного возвратиться и осмотреть тот пляж, который они увидели самым первым. Они рассчитывали, что им «повезет найти там что-нибудь полезное», хотя бы еду, которую можно будет забрать с собой. Человек шесть высадились на берег и занялись поисками, остальные принялись ловить рыбу. Они видели нескольких акул, но не поймали ничего крупнее макрели. Поисковая партия возвратилась к вечеру с птицами, и путешественники приготовились к окончательному отплытию.

Остров Хендерсон не спас их, лишь раздразнил, но он, по крайней мере, дал им шанс продолжить борьбу. Двадцатого декабря Чейз видел «саму смерть, глядящую из наших глаз». Теперь они почти неделю восстанавливали свои силы, их бочки снова были полны пресной водой. Лодки больше не протекали. Вдобавок к галетам путешественники раздобыли рыбу и птицу. И три человека выбыли из команды. «Мы снова отправляемся в плавание, – писал Никерсон, – покидая эту землю, так щедро брошенную на нашем пути».

Глава десятая

Шепот нужды

Прежде чем они покинули остров Хендерсон, Чейз загрузил в каждую лодку плоский камень и охапку дров. В тот первый вечер в море, когда солнце село, а остров скрылся за горизонтом, они сделали из камней платформы и развели огни. «Мы поддерживали огонь, – писал Чейз, – готовили рыбу и птицу и чувствовали некоторый комфорт». Целый месяц они шли то на юг, то на запад. Теперь они направились на восток, надеясь достичь острова Пасхи. Для этого им нужны были почти две недели западных бризов. Однако на двадцати четырех градусах южной широты китобои все еще находились в зоне, где ветра почти целый год дуют с юго-востока. Но в ту ночь, будто в ответ на их молитвы, подул северо-западный ветер, и они взяли курс прямо на остров Пасхи.

Если они хотели теперь плыть на восток, то должны были найти способ хотя бы приблизительно оценивать свою долготу. Они не делали этого на всем протяжении первой части своего путешествия. За месяц плавания они поняли, что это жизненно необходимо. Перед тем как оставить Хендерсон, они решили вести то, что Чейз назвал «регулярным счетом». В полдень они могли вычислить свою широту и точно так же, как капитан Блай до них, могли использовать лот-линь, чтобы оценивать скорость, и компас для определения направления. Так они могли узнавать свою долготу. Вельботы с «Эссекса» теперь не блуждали вслепую.

Северо-западный бриз продержался три дня. Тридцатого декабря ветер сменился на восточный, а потом на юго-восточный. В следующие два дня они вынуждены были спуститься южнее острова Пасхи. Но к первому дню нового, 1821 года ветер сменился на северный, и они вновь вернулись на прежний курс.

Третьего января они вошли в шторм. Шквалы налетали с юго-запада. «Волны были такие, – вспоминал Никерсон, – что мы боялись, как бы они не захлестнули лодки. Каждый шквал сопровождался яркими вспышками молний и ужасными громовыми раскатами, от которых содрогался и мрачнел сам океан».

На следующий день капризный ветер вновь сменился на северо-восточный. Они пытались маневрировать, используя площадь паруса по левому борту, но не могли вернуться к нужному курсу. Поллард и Чейз поняли, наконец, что зашли слишком далеко на юг и едва ли сумеют достичь острова. Они изучали свои копии «Навигатора» в поисках любого ближайшего острова, «к которому мог бы принести нас ветер». Примерно в восьмистах милях от побережья Чили находились острова Хуан-Фернандес и Масафуэра. К сожалению, между путешественниками и этими островами лежало две с половиной тысячи миль – больше, чем китобои прошли за сорок четыре дня с момента крушения «Эссекса».

В тот день, когда они оставили надежду добраться до острова Пасхи, закончились рыба и птица. Путешественники снова возвращались к своей ежедневной порции из чашки воды и трех унций галет. В следующие два дня наступил штиль. Солнце палило с той же иссушающей силой, что мучила их до прибытия на Хендерсон. Хуже всего приходилось Мэтью Джою, желудок которого перестал работать. С того дня как они покинули остров, его состояние все ухудшалось, и в мутном, рассредоточенном взгляде можно было видеть подступающую смерть.

Седьмого января с севера подул бриз. Сориентировавшись по солнцу, китобои определили, что теперь они находятся на шесть градусов и почти на триста шестьдесят морских миль южнее. Что касается жизненно важного для них продвижения на восток, то за одиннадцать дней они приблизились к материку всего на шестьсот миль. На следующий день Мэтью Джой обратился к капитану с просьбой. Двадцатисемилетний помощник спрашивал, может ли Поллард взять его в свою лодку. Поллард выполнил его просьбу. «Он считал, что там ему будет удобней, там он получит больше внимания и утешения в своих страданиях». Но все знали настоящую причину этой пересадки. Теперь, когда конец был близок, Джой, все это время плывший в лодке с «придурками», хотел умереть среди своих.

Джой родился в старой квакерской семье. У его деда на Нантакете был большой дом рядом с ратушей. Этот дом все еще существует и известен как ферма Рубена Джоя. В 1800 году, когда Джою было семь лет, его родители переехали в Нью-Йорк, где вскоре после революции нантакетцы основали огромный порт. Мэтью оставался квакером до 1817 года, когда он возвратился на свой родной остров, чтобы жениться на девятнадцатилетней Нэнси Слэйд, принадлежавшей к конгрегационалистам. Как это было принято в таких случаях, на ежемесячной встрече квакеров его вывели из круга Друзей «для бракосочетания».

Джой больше не был квакером, но десятого января, в жаркий, безветренный день, посреди Тихого океана он продемонстрировал чувство долга и преданность Друга. Целых два дня его лодка оставалась без командира, и он решил вернуться обратно. В конце концов его преданность команде оказалась сильнее, чем стремление быть среди нантакетцев. Его снова перенесли с лодки на лодку, и к четырем часам того же дня Мэтью Джой умер. На нантакетском квакерском кладбище нет никаких памятников. И многие сравнивали его гладкую, без единой плиты, поверхность с гладью моря. Как и далекое квакерское кладбище, море тем утром было спокойным и гладким. Ничто не тревожило простора Тихого океана. Все три лодки собрались вместе и, зашив Джоя в его одежде, матросы привязали камень к ногам покойника и «торжественно предали его океану».

Товарищи давно знали, что Джой был тяжело болен, и все равно его смерть тяжело легла на их плечи. «Это событие, – писал Чейз, – омрачило нашу жизнь на многие дни». Команде второго помощника прошедшие две недели дались особенно трудно. Вместо того чтоб заряжаться силой от своего командира, они тратили ее на то, чтоб нянчиться с ним. Все осложнялось отсутствием гарпунера Томаса Чаппела. Чтобы как-то исправить ситуацию, Поллард приказал своему гарпунеру Овиду Хендриксу принять командование экипажем потрясенной и подавленной лодки второго помощника.

Заняв место у рулевого весла, Хендрикс скоро обнаружил ужасное. Болезнь Джоя, очевидно, мешала ему контролировать распределение припасов. Хендрикс подсчитал, что всего оставшегося хватит только на два-три дня.

Утром следующего дня – пятьдесят второго с момента крушения «Эссекса» – ветер подул с северо-запада и к вечеру стал штормовым. Матросы подняли все паруса, и ветер погнал их лодки вперед. В бурю даже без парусов лодки дико прыгали вверх-вниз по волнам. «Молнии сверкали ярко и часто, – писал Чейз, – дождь лил как из ведра». Но вместо того чтоб бояться, люди радовались, зная, что каждый порыв ветра приближает их к месту назначения, по крайней мере, на пятьдесят узлов. «Это было очень опасно, – вспоминал Никерсон, – но никто не боялся бури так, как смерти от голода, и я думаю, никто не променял бы эту невероятную бурю на умеренный встречный ветер или полный штиль».

Ночью при проливном дожде видимость была очень низкой. Они договорились, что если потеряют друг друга из виду, то будут держаться востока, и тогда у них будет шанс снова увидеть друг друга днем. Как всегда, первым шел Чейз. Он ежеминутно оборачивался, чтоб убедиться, что остальные две лодки все еще тут. Но около одиннадцати часов вечера он оглянулся и ничего не увидел. «Ветер дул, а с неба лилась вода, будто наступил великий потоп, – писал он, – и я не знал, что мне делать». Он решил развернуться к ветру и лечь в дрейф. Он ждал около часа, каждую минуту надеясь, «что они появятся». Через час он снова пошел оговоренным курсом, не теряя надежды увидеть другие лодки утром.

«С первыми солнечными лучами, – писал Никерсон, – все в нашей лодке поднялись, обшаривая взглядом океан». Хватаясь за мачты и друг за друга, они стояли, вытянув шеи, пытаясь найти своих потерянных товарищей на обрамленном волнами горизонте. Но те исчезли. «Бессмысленно было жаловаться на судьбу, – вспоминал Чейз, – мы ничего не могли поделать, а наша скорбь не вернула бы их, но мы не могли не скорбеть, чувствуя всю горечь расставания с людьми, с которыми столько испытали вместе и чья судьба так близка была нашей собственной».

Они были на тридцати двух градусах шестнадцати минутах южной широты и ста двенадцати градусах двадцати минутах западной долготы, на шестьсот миль южнее острова Пасхи. Через девятнадцать дней после отплытия с острова, когда им еще оставалось пройти свыше тысячи миль, Чейз и его товарищи остались одни. «Еще много дней после этого несчастного случая наш успех был омрачен потерей, – писал он. – Мы потеряли поддержку дружеских лиц, а что могло быть важнее в наших духовных и физических страданиях?» Ветер и дождь бушевали и весь следующий день. Чейз решил провести инвентаризацию запасов. Благодаря его бдительности у них все еще оставался значительный запас хлеба. Но путешественники провели в море уже пятьдесят четыре дня, а до острова Хуан-Фернандес оставалось еще тысяча двести миль. «Нужда подсказывала нам, – писал Чейз, – что мы должны еще урезать паек, или окончательно отказаться от надежды достигнуть земли, или найти какое-нибудь судно».

У них уже осталась лишь половина запасов, хотя они ели всего по три унции хлеба в день. «Как сократить дневную норму, чтобы не умереть от голода, – это был самый насущный вопрос». Три унции галет давали им двести пятьдесят калорий в день, что составляло меньше пятнадцати процентов ежедневных потребностей. Чейз сказал своим людям, что у них не остается выбора, кроме как еще раз располовинить эти порции – до полутора унций в день. Он знал, что эта мера «скоро снова превратит нас в скелеты». Это была ужасающая дилемма, и решение далось Чейзу не просто. «Мне пришлось приложить огромные усилия, чтобы выбрать один из вариантов в этой ужасной альтернативе, – писал он. – Либо кормить наши тела и наши надежды немного дольше, либо поддаться мукам голода и сожрать наши запасы, чтобы после спокойно ждать смерти». Где-то к северу от них их товарищи готовились столкнуться с последствиями второго «либо».

Люди в лодках Полларда и Хендрикса были так же сильно опечалены случившимся. Но они шли дальше, уверенные, что скоро вновь увидят лодку Чейза. В тот день, четырнадцатого января, на лодке Овида Хендрикса кончился провиант. Для Хендрикса и пяти членов его команды, Джозефа Веста, Лоусона Томаса, Чарльза Шортера, Исайи Шеппарда и Уильяма Бонда, все зависело от того, согласится ли Поллард делиться запасами. Поместив Хендрикса в лодку второго помощника всего за три дня до этого, Поллард не мог отказать своему бывшему гарпунеру в части собственных запасов. Но если он был готов кормить Хендрикса, то должен был позаботиться и об остальных. Поэтому Поллард и его экипаж разделили с товарищами то немногое, что у них оставалось, прекрасно понимая, что через несколько дней у них не останется ничего.

То, что лодка Чейза отстала от прочих, уберегло первого помощника от необходимости становиться перед этим выбором. С самого начала Чейз строго, с одержимостью относился к раздаче пайков. И, с точки зрения Чейза, бросить свои запасы людям с лодки Хендрикса, не нантакетцам, начавшим путь с тем же самым количеством припасов, что и его собственная команда, было равносильно коллективному самоубийству. До этого они уже обсуждали необходимость разделить провиант, если одна из лодок потеряет свои припасы. «Такой поступок, – писал Чейз, – не только лишил бы многих шансов на спасение, но и толкнул бы всех в объятия скорой голодной смерти». Для Чейза в сложившихся обстоятельствах все обернулось наилучшим образом.

В тот же день, когда Чейз сократил дневной рацион своей команды наполовину, ветер постепенно стих до полного штиля. Облака рассеялись, и солнце снова начало беспощадно палить. В отчаянии Чейз и его люди сняли паруса и попытались укрыться под инкрустированным солью полотнищем. Закутавшись в паруса, они легли на дно лодки и «оставили ее на волю волн», как писал Чейз.

Несмотря на палящее солнце, никто не жаловался на жажду. Неделю они напитывали водой обезвоженные тела, и теперь голод мучил их сильнее жажды. Теперь некоторые из матросов страдали от диареи – общего симптома голодания, который Чейз списал на «расслабляющие свойства воды». Как он выразился, «мы быстро чахли».

Человек может быстро восстановиться после обезвоживания, но, чтобы прийти в себя после длительного голодания, требуется много времени. Во время Второй мировой войны Лаборатория физиологии и гигиены в Университете Миннесоты провела исследование голодания, которое до сих пор считается эталонным. Профинансированное частично религиозными сообществами, в том числе и Обществом Друзей, исследование должно было помочь союзникам справиться с освобожденными пленниками концентрационных лагерей, военнопленными и беженцами. Участниками стали молодые люди, отказавшиеся от службы и добровольно решившие за шесть месяцев сбросить двадцать пять процентов своего веса.

Эксперимент проходил под руководством доктора Анселя Киеса (в честь которого назван знаменитый армейский паек K-ration). Волонтеры жили в несколько ограниченных, но вполне комфортных условиях на стадионе в кампусе университета. Их рацион, хотя и скудный, содержал все необходимые витамины и микроэлементы. В него входили тщательно отмеренные порции картошки, репы, брюквы, черного хлеба и макарон (все то, чем могли питаться беженцы во время войны). И все же, несмотря на клинически безопасные условия эксперимента, волонтеры испытали сильнейший физиологический и психологический стресс.

Сбросив вес, мужчины стали апатичнее и одновременно раздражительнее. Им стало трудно концентрировать внимание. Их потрясло, как быстро иссякли их силы и насколько замедлились реакции. У многих темнело в глазах, стоило им просто встать со стула.

Их конечности опухли. Они потеряли всякий интерес к сексу, зато предавались своего рода «желудочной мастурбации», описывая друг другу любимые блюда и часами изучая поваренные книги. Они жаловались, что потеряли способность творить и вообще любое желание что-то делать. «Многие так называемые американские черты, – писал один из наблюдателей эксперимента, – вроде энергичности, великодушия, оптимизма, на поверку оказались общими чертами всех сытых людей». Для многих людей самым трудным стал период восстановления. Даже через неделю после того, как их рацион был увеличен, они все еще чувствовали голод. Фактически через неделю после увеличения рациона они все еще продолжали терять вес. Если применить результаты этого эксперимента к команде «Эссекса», то неделя на острове Хендерсона мало что дала для восстановления мышц и жира. И три недели спустя матросы были как никогда близки к голодной смерти.

Симптомы у людей, дрейфовавших по Тихому океану четырнадцатого января 1821 года, были те же, что и у добровольцев эксперимента в 1945-м. Чейз писал, что им «едва хватало сил, чтобы двигаться, вся необходимая работа выполнялась очень медленно». Тем вечером, когда путешественники сидели на дне лодке, они испытали то же, что и подопытные в университете Миннесоты. «Мы пытались встать, – писал Чейз, – но кровь, ослепляя, приливала к голове, и мы падали на место». Страдания Чейза были так сильны, что он забыл запереть крышку своего рундука, прежде чем провалиться в сон. Той ночью один из членов команды разбудил первого помощника и сказал ему, что Ричард Петерсон, старый негр из Нью-Йорка, который часто молился, украл немного хлеба.

Чейз пришел в ярость. «Я чувствовал тогда высшее негодование, и ярость моя была бы не меньше, если бы это был любой другой член команды, – писал он. – Я выхватил пистолет и приказал ему немедленно отдать хлеб, если он взял его, иначе я вынужден буду стрелять». Петерсон немедленно исполнил приказ, «плача о том, – вспоминал Чейз, – что лишь суровая необходимость заставила его сделать это». Почти в три раза старше любого из них, Петерсон был на пределе своих сил и знал, что без добавочной порции еды скоро умрет. И тем не менее первый помощник чувствовал, что должен преподать урок остальным. «Это было первым нарушением, – писал он, – и наши жизни, наши надежды на избавление от страданий призывали к воздаянию». Но, как заметил Никерсон, Петерсон был старым добрым человеком, и «только жестокие муки голода могли толкнуть его на подобный поступок». Чейз, наконец, решил проявить милосердие. «В своей душе я не мог найти решимости взыскать с него по всей строгости, хотя это, бесспорно, нужно было сделать». Чейз предупредил Петерсона, что следующая попытка будет стоить ему жизни.

Легкий бриз дул и весь следующий день, и следующую ночь. Натянутые отношения в команде Чейза вновь стали более дружескими, но страдания не прекращались ни на минуту. Тела пожирал голод, и ежедневная пайка в полторы унции хлеба ничем не могла помочь. Однако раздача пищи оставалась самым важным событием дня. Некоторые пытались растянуть свою пайку, глодая ее как можно дольше, надгрызая и наслаждаясь каждым крохотным кусочком. Другие проглатывали все сразу, надеясь обмануть желудок кажущимся изобилием. И все без исключения тщательно облизывали пальцы.

Той ночью тихие воды у лодки Чейза вдруг вскипели пеной, когда что-то огромное врезалось в корму. Цепляясь за планширы, путешественники приподнялись и увидели акулу, почти такую же крупную, как та косатка, что атаковала лодку Полларда. «Она плавала вокруг, явно голодная, и все пыталась укусить днище, как будто собиралась попробовать древесины». Монстр клацал пастью у рулевого весла, потом попытался прогрызть киль, словно его мучил голод не меньшей силы, чем тот, что терзал людей.

На дне лодки лежало копье. Точно такое же, каким Чейз хотел поразить кита, потопившего «Эссекс». Если б им удалось убить эту гигантскую акулу, то еды бы хватило на несколько недель. Но когда Чейз попытался ударить монстра, то обнаружил, что у него нет сил даже на то, чтобы пробить его шершавую кожу.

«Она была намного больше обычной акулы, – писал Чейз, – и демонстрировала такую бесстрашную злобу, что мы по-настоящему испугались. И наши попытки убить тварь обернулись попытками как-то защитить себя от нее». Мало что можно было бы сделать, если бы акула расколола их лодку, но в конечном счете ей надоело возиться с ними. «Разочарованная бесплодными попытками, – писал Чейз, – она вскоре ушла».

На следующий день акулу заменила группа дельфинов. Почти час экипаж Чейза пытался поймать хоть одно из этих игривых созданий. Каждый раз, когда дельфин подплывал ближе, матросы старались ударить его копьем. Но, как и в случае с акулой, люди, по словам Никерсона, «не могли собрать достаточно сил, чтобы пробить их толстую шкуру». Если акула – примитивная машина убийства, то дельфины – одни из самых умных млекопитающих на Земле. Сообразительность и ловкость дельфинов скоро стали очевидны для всех изголодавшихся двуногих, собравшихся в лодке. «Они скоро оставили нас, – писал Никерсон, – радостно выпрыгивая из воды и испытывая явное удовольствие. Бедолаги, насколько же они превосходили нас и даже не догадывались об этом».

В следующие два дня, семнадцатого и восемнадцатого января, ветер снова стих. «Мы вновь испугались полного штиля и палящего солнца», – писал Чейз. На шестидесятый день после крушения «Эссекса» даже Чейз решил, что им суждено умереть. «Мы думали, что Божественное провидение наконец оставило нас, – писал первый помощник, – и все наши усилия продлить бренное существование были тщетны». Они спрашивали себя, какой будет их смерть. «Ужасные чувства овладели нами! Мы думали о смерти и о муках, которые мы испытаем, и эти воображаемые мучения угнетали дух и тело не меньше настоящих».

Ночь восемнадцатого января Чейз назвал «отчаянной вехой наших страданий». Два месяца лишений и страха достигли своего пика, люди с ужасом ждали неизбежного. «Мы были на пределе страха и предчувствия смерти, – писал Чейз, – мысли наши были темными, мрачными и путаными». Часов в восемь темнота вдруг наполнилась знакомыми звуками – дыханием кашалотов. Эта черная ночь и звуки, которые раньше разжигали охотничьи инстинкты, теперь испугали китобоев. «Мы четко слышали, как они бьют хвостом по воде, – писал Чейз, – а наши воспаленные умы дорисовывали ужасные подробности». Поскольку киты появились прямо вокруг них, Ричард Петерсон впал в панику и умолял своих товарищей поскорее грести оттуда. Но ни у кого не было сил даже поднять весло. После того как три кита, «издавая ужасные звуки», прошли прямо под ними один за другим, стая исчезла.

Когда Петерсон успокоился, он заговорил с Чейзом о своих религиозных убеждениях. Хотя он знал, что его собственная смерть неизбежна, вера в Бога оставалась такой же сильной. «Он рассуждал очень взвешенно, – писал Чейз, – и с большим самообладанием». У Петерсона в Нью-Йорке оставалась жена, и он попросил Чейза, если тот доберется домой, навестить ее. На следующий день, девятнадцатого января, ветер дул так отчаянно, что путешественники вынуждены были убрать паруса. Сверкала молния, лил дождь, а ветер «крутился, как стрелка компаса». Словно их небольшое суденышко, затерянное в океане, Петерсон лежал на дне лодки «удрученный и подавленный». К вечеру ветер наконец устоялся и подул с северо-востока. Двадцатого января, ровно через два месяца после крушения «Эссекса», Ричард Петерсон объявил, что ему пришла пора умирать. Когда Чейз предложил ему порцию хлеба, он отказался, сказав: «Мне это уже не поможет, зато может помочь вам». Вскоре после этого он потерял способность говорить.

Современные сторонники эвтаназии долго утверждали, что голод и обезвоживание – простая и безболезненная смерть для неизлечимо больных пациентов. На последних этапах пропадают и голодные спазмы, и чувство жажды. Пациент впадает в бессознательное состояние и тихо умирает. Именно так и скончался Ричард Петерсон. «Казалось, его душа покидала тело без боли, – писал Чейз, – и в четыре часа он умер». На следующий день, на тридцати пяти градусах семи минутах южной широты и ста пяти градусах сорока шести минутах западной долготы, в тысяче миль от Хуан-Фернандеса, тело Петерсона присоединилось к Джою в их огромной могиле.

Глава одиннадцатая

Азартная игра

Двадцатого января 1821 года, через восемь дней после того, как они потеряли лодку Чейза, Поллард и Хендрикс остались без еды. В тот день умер Лоусон Томас, один из чернокожих моряков с лодки Хендрикса. У них оставался лишь фунт галет на десятерых, Хендрикс и его команда заговорили о том, что было на уме у всех: стоит ли им съесть тело?

Ровно столько, сколько корабли бороздят морские просторы, голодающие матросы поддерживают себя, питаясь останками умерших товарищей. К началу девятнадцатого века людоедство в море было так распространено, что оставшиеся в живых спешили сообщить своим спасителям, что не ели человечины. Один из исследователей того времени писал, что «не было ничего необычного в том, чтобы подозревать голодающую жертву кораблекрушения в каннибализме». Один из наиболее полно описанных случаев людоедства произошел зимой 1710 года, когда галеон «Ноттингем», британское торговое судно под командой капитана Джона Дина, потерпел крушение на острове Бун, крошечной голой скале недалеко от побережья Мэна. И хотя материк был в пределах видимости, экипаж никак не мог добраться туда. Когда на третьей неделе умер судовой плотник, один из членов команды предложил съесть его тело. Капитан Дин сначала нашел это предложение «прискорбным и отвратительным». Но пока они стояли у тела плотника, обсуждение не стихало. «Поразмыслив и взвесив законность и греховность этого поступка, с одной стороны, и жизненную необходимость – с другой, – писал Дин, – и разум, и совесть были вынуждены подчиниться аргументам желудка».

Сто одиннадцать лет спустя посреди Тихого океана десять человек с «Эссекса» пришли к тому же выводу. Через два месяца после того, как они отвергли Острова Общества, потому что, по словам Полларда, «боялись стать добычей каннибалов», китобои собирались съесть одного из своих собственных товарищей. Сначала они должны были разделать тело. На Нантакете, в дальнем конце старого Северного причала была скотобойня, где любой мальчишка мог увидеть, как коровы и овцы превращаются в вырезки и окорока. На китобойном судне готовкой занимались чернокожие члены команды. На «Эссексе» чернокожим коком были разделаны тридцать с лишним свиней и десятки черепах. И конечно же все двадцать членов команды принимали участие в разделке множества кашалотов. Но это был не кит, не свинья и не черепаха. Это был Лоусон Томас, их товарищ по плаванию, с которым они разделили два адских месяца в открытом океане. Кто бы ни разделывал тело Томаса, он должен был управиться не только с теснотой двадцатипятифутовой лодки, но и с хаосом собственных чувств.

Команда «Ноттингема», галеона, потерпевшего крушение у берегов Мэна, так и не справилась с этой задачей и упросила несчастного капитана Дина взять дело в свои руки. «Их непрерывные просьбы и мольбы, наконец, возымели действие, – писал Дин, – и ночью я все сделал». Дин, как и большинство матросов, вынужденных заниматься каннибализмом, начал с того, что удалил самые очевидные признаки человеческого тела – голову, ладони, ступни и кожу. Все это он выбросил в море.

Если Хендрикс и его люди последовали примеру Дина, то после этого им пришлось вынуть из кровавой корзины ребер сердце, печень и почки. Затем можно было срезать мясо с костей. Как бы там ни было, Поллард писал, что, разведя огонь на плоском камне у основания лодки, они зажарили внутренности и мясо и начали есть.

Вместо того чтобы ослабить спазмы голода, первые куски мяса только усилили их. Слюна текла изо рта, а урчащие животы вырабатывали пищеварительный сок. И чем больше люди ели, тем сильней разгорался голод.

Антропологи и археологи, изучающие людоедство, оценили, что в среднем взрослый человек – это около шестидесяти фунтов съедобного мяса. Но тело Лоусона Томаса не было телом среднего человека. Вскрытия жертв голода показали крайнюю дистрофию мышечной ткани и полное отсутствие жира. Иногда его заменяло белое студенистое вещество. От голодания и обезвоживания усыхают и внутренние органы, включая сердце и печень. Тело чернокожего матроса, скорее всего, содержало не больше тридцати фунтов жилистого мяса. На следующий день, когда на лодке Полларда тоже закончились запасы еды, они «рады были разделить с командой другой лодки их скорбную пищу».

Через два дня, двадцать третьего января, на шестьдесят третий день после крушения, умер и был съеден еще один член команды Хендрикса. Так же как и Лоусон Томас, Чарльз Шортер был чернокожим. Было очевидно, что афроамериканцы сильно пострадали от того, что до крушения их питание было хуже, чем у всех прочих. Но, возможно, сыграл роль и другой фактор. Недавние исследования утверждают, что жировая прослойка афроамериканцев тоньше, чем у белых. Как только тело исчерпывает запасы подкожного жира, оно начинает поглощать мышцы – процесс, нарушающий работу внутренних органов и ведущий к смерти. Имея меньше жира, чернокожие моряки быстрее белых начинали перерабатывать собственные мышцы.

Насколько важна для выживания в условиях голода жировая прослойка, показал пример Отряда Доннера – группы переселенцев, засыпанных снегом в предгорьях Сьерра-Невады зимой 1847 года. Хотя женщин называют слабым полом, их способность к выживанию выше, чем у мужчин. Отчасти благодаря тому, что в среднем уровень жира в их организме на десять процентов выше. То, что чернокожие моряки начали умирать первыми (не считая Джоя, по словам Полларда, скончавшегося от тяжелой болезни, а «не от голода»), не было случайностью. Среди белых преимущество имел двадцатидевятилетний капитан «Эссекса». Небольшого роста, еще до крушения он имел склонность к полноте. Старший из них, он обладал замедленным, по сравнению с остальными, метаболизмом. Из всех двадцати матросов у Полларда были самые высокие шансы пережить голод.

И все же, учитывая сложный ряд факторов, и физиологических, и психологических, невозможно с уверенностью предсказать воздействие голода на того или иного человека, умрет он или останется жив. Пока часть экипажа «Эссекса» ела второе человеческое тело за четыре дня, в сотне миль к югу Оуэн Чейз и его люди дрейфовали в безветренном море. Неделя на скудных полутора унциях хлеба превратила их в людей, «едва способных ползать по лодке, но еще достаточно сильных, чтоб донести до рта крохи еды». Кожа начала покрываться волдырями. Утром двадцать четвертого января ветра все еще не было, и все так же светило солнце. Чейз был уверен, что не все в его команде доживут до вечера. «Не могу сказать, что поддерживало меня посреди всего этого ужаса, – писал Чейз, – Бог знает».

Той ночью первый помощник видел очень яркий сон. Он только что сел за «великолепно накрытый стол, где было все, чего только мог пожелать самый взыскательный гурман». Но как только Чейз поднес пищу ко рту, он проснулся «с ледяным осознанием реальности». Сон вверг его в своего рода безумие. Чейз начал грызть кожаную обмотку весла, но не справился с жестким, затвердевшим от соли материалом. После смерти Петерсона в команде Чейза осталось всего три человека: нантакетец Бенджамин Лоуренс, Томас Никерсон и Исаак Коул из Массачусетса. Чем сильней страдали они от голода, тем сильней уповали на первого помощника. Чейз писал, они «изводили меня вопросами, доберемся ли мы до земли. И я, как мог, успокаивал их».

После всего, что случилось с ними, Чейз изменился. Из резкого педанта, стоявшего на раздаче с пистолетом под рукой, он превратился в добряка, разговаривавшего с матросами, как писал Никерсон, «почти бодрым голосом». Теперь, когда их муки достигли новых высот, Чейз признал, что его команде нужна была не дисциплина, а дружеская поддержка. Все они видели, что случилось с Петерсоном, и только надежда стояла между ними и смертью. То, что Чейз смог ради своей команды забыть о присущем ему авторитарном стиле управления, ставит его в один ряд с сэром Эрнестом Шеклтоном, одним из величайших и самых уважаемых лидеров своего времени. Подвиг Шеклтона, спасшего двадцать семь членов своей Антарктической экспедиции, назвали «высшим проявлением лидерских качеств в невозможных обстоятельствах». В 1916 году, через семнадцать месяцев борьбы с жесточайшими условиями, включая изнурительный переход через паковый лед, два перехода в крошечном, размером с вельбот, шлюпе по штормовому южному океану и ужасающий переход через зубчатые пики Южной Георгии, Шеклтон наконец достиг китобойной станции, а потом вернулся, чтобы спасти тех, кого он оставил на Слоновьем острове.

Забота Шеклтона о своей команде была легендарной. «Его забота была такой, – писал его напарник Фрэнк Уорсли, – что суровые мужчины видели в ней что-то женское, почти нервное». Но Шеклтон не хуже Блая умел поддерживать дисциплину. В одной из предыдущих экспедиций, когда один из путешественников попробовал поднять бунт, Шеклтон подавил назревавшее восстание, просто опрокинув его наземь. Это сочетание решительности и командирских навыков, с одной стороны, и способности к сопереживанию, с другой, редко сочетается в одном человеке. Но Чейз в свои двадцать три года, а это почти вдвое меньше, чем было Шеклтону, смог преодолеть безжалостную жесткость требовательного человека и сделать все, что было в его силах, чтобы поддержать своих людей в отчаянной ситуации.

Никерсон называл Чейза «замечательным человеком» и признавал его заслугу в том, что они не потеряли надежды. Перенеся столько всего, рассуждал Чейз, они обязаны были держаться за жизнь: «Я говорил с ними и убеждал, что мы умрем только после того, как умрет наша надежда». Это было больше чем преданность друг другу. Это был и вопрос веры. «Ужасные жертвы и лишения, которые мы перенесли, охранили нас от смерти, – уверял Чейз товарищей, – мы заплатили слишком высокую цену, чтобы умереть сейчас». К тому же он говорил, что «недостойно мужчины жаловаться понапрасну». «Мы обязаны, – настаивал Чейз, – видеть в наших страданиях высшую волю, и только высшим милосердием мы будем избавлены от них». И хотя за прошедшие два месяца они видели не так уж и много проявлений божьей милости, Чейз уговаривал матросов «крепиться и довериться мудрости Всевышнего, не впадая в отчаяние».

В следующие три дня дул восточный ветер, отгоняя их дальше и дальше на юг. «Невозможно было победить человеческую природу и не роптать, – признавал Чейз. – Это был какой-то рок: не оправдалось ни одно наше ожидание, все наши мольбы пропадали втуне».

Двадцать шестого января, на шестьдесят шестой день после крушения, они сориентировались по солнцу и определили, что находятся на тридцать шестом градусе южной широты – на шестьсот морских миль южнее острова Хендерсона. От лежащего на востоке Вальпараисо их отделяла примерно тысяча восемьсот миль. В тот день на смену жаркому солнцу пришел ледяной дождь. Голод и так понизил температуру тел на несколько градусов, а теперь, когда нечем было укрыться, путешественники и вовсе рисковали умереть от переохлаждения. Им не оставалось ничего другого, кроме как пытаться вернуться назад, на север, к экватору.

Ветер дул с востока, и им приходилось маневрировать, налегая на рулевое весло, чтобы держать лодку правым бортом к ветру. До того как они покинули Хендерсон, подобный маневр не вызывал затруднений. Теперь, даже когда ветер был не слишком сильным, они не могли ни удержать весло, ни убрать паруса. «Мы долго работали, чтоб развернуть нашу лодку, – вспоминал Чейз, – и так устали, что едва нам это удалось, побросали все, предоставив дальнейшее воле волн». Без рулевого и без матросов, следящих за парусами, лодка бесцельно дрейфовала дальше. Люди, дрожа, лежали на дне вельбота. «Ужас нашего положения накатил на нас с новой силой», – писал Чейз. Через два часа они собрались с силами, чтобы поднять паруса. Но теперь их несло на север, параллельно побережью Южной Америки. Чейз невольно задавался вопросом: «На что мы надеялись?»

Пока люди Чейза лежали, парализованные голодом, умер еще один член команды Хендрикса. На сей раз это был Исайя Шеппард, третий за неделю умерший и съеденный афроамериканец. На следующий день, двадцать восьмого января – шестьдесят восьмой день после крушения – умер и был съеден Самуэль Рид, единственный чернокожий в команде Полларда. Уильям Бонд остался последним живым чернокожим в команде «Эссекса». Уже не было сомнений, кто стал фаэтоном, а кто – ястребом.

Мореплаватели признавали, что каннибализм низводил цивилизованных людей до уровня тех жестоких дикарей, которые предавались ему из удовольствия. В 1710 году на острове Бун капитан Дин наблюдал, как страшно преобразилась его команда, как только они начали есть тело плотника. «В несколько дней я увидел, как изменился их обычный характер, – писал он. – Исчезли добрые, миролюбивые люди. Взгляд их стал хищным и диким, поведение – жестоким и варварским».

Но не сам акт людоедства снимает моральные ограничения цивилизованного человека. Скорее, это делает невыносимый голод. Еще до высадки на острове Чейз заметил, что страдания мешали матросам «быть снисходительнее и внимательней друг к другу».

Даже во время управляемого Миннесотского эксперимента 1945 года его участники отмечали изменения в собственном поведении. Большинство волонтеров были членами церкви Братства, и многие надеялись, что лишения сделают их лучше. Все произошло с точностью до наоборот. «Большинство почувствовало, что голод не облагородил, а оскотинил их, и они поняли, как тонок был налет цивилизованности».

В другом печально известном случае людоедства в 1765 году страдал от голода экипаж сильно поврежденного судна «Пэгги», затерянного в бурных водах Атлантики. Хотя на борту было много вина и бренди, восемнадцать дней у людей не было во рту ни крошки. Выпив для храбрости, первый помощник сообщил капитану, что он и остальная часть команды собираются убить и съесть темнокожего раба. Капитан отказался принимать в этом участие и был слишком слаб, чтобы помешать им. Из своей каюты он слышал ужасные звуки их трапезы. Через несколько дней команда снова пришла к капитану в поисках новой жертвы. «Я сказал им, что смерть бедного негра не привела их ни к чему хорошему, – писал он, – голод их ничуть не уменьшился. Они же сказали, что вновь проголодались и им нужно снова поесть».

Как и экипаж «Пэгги», экипаж «Эссекса» больше не руководствовался теми нормами, что управляли их жизнями до крушения. Они стали членами «современного дикого сообщества» – этот термин был введен психологами, изучающими людей, переживших плен в фашистских концентрационных лагерях. Люди в таких сообществах очень быстро начинали руководствоваться инстинктами и напоминали скорее стаи диких животных. Точно так же, как заключенные в лагерях страдали от голода и «чрезвычайного нервного напряжения», экипаж «Эссекса» жил в постоянном страхе перед завтрашним днем, не зная, кто из них умрет первым. В таких обстоятельствах, как свидетельствовал один из узников Освенцима, «чувства притупляются». Другая женщина назвала возникшее состояние «аморальным желанием жить». «Ничто не принималось в расчет. Я просто хотела жить. Я украла бы у мужа, у родителей, у ребенка, только чтобы выжить. И каждый день мне приходилось дисциплинировать себя с изуверской хитростью, только бы не позволить себе сделать что-то, что уберет последние нравственные барьеры».

В таких диких сообществах часто образуются небольшие группы. Это коллективная форма защиты от того безжалостного ужаса, который их окружает. И именно здесь нантакетцы – с их родственными и религиозными связями – имели подавляющее преимущество. Поскольку в живых не осталось ни одного чернокожего, никто не может опровергнуть свидетельства белых. Существует вероятность, что нантакетцы боролись за собственное выживание яростнее, чем утверждали после. Конечно, статистика внушает подозрения: все первые съеденные были черными. Скорее всего, нантакетцы не убивали их, но, вполне возможно, не делились с ними мясом умерших.

Как бы там ни было, единственное свидетельство пренебрежения черными – тот факт, что всех их определили в лодку к умирающему командиру. Что на самом деле отличало экипаж «Эссекса» – это высокая дисциплина и сожаление об ошибках, которое они неизменно демонстрировали во всех испытаниях. Если нужда толкнула их вести себя по-скотски, в глубине души они всегда сожалели об этом.

Уильям Бонд продержался дольше прочих чернокожих матросов, потому что был стюардом при капитане. Это позволяло ему питаться сытнее и разнообразнее, чем его товарищам на баке. Но теперь, когда он остался единственным чернокожим среди белых, он должен был спросить себя о своем будущем.

Жестокая арифметика людоедства не только давала еду живым, но и сокращала число голодных ртов. К моменту смерти Самуэля Рида, к двадцать восьмому января, каждый из семерых получал приблизительно по три тысячи калорий мяса (с момента смерти Лоусона Томаса их пайка увеличилась на треть). И хотя это количество примерно соответствовало количеству мяса одной галапагосской черепахи, люди все еще испытывали недостаток в жире, который жизненно необходим для обменных процессов. Сколько бы мяса они теперь ни ели, без жира оно не имело для них особой энергетической ценности.

Ночь двадцать девятого января была темнее прочих. Двум лодкам стало труднее следить друг за другом, людям не хватало сил, чтобы управлять рулевым веслом и парусами. Той ночью Поллард и его команда обнаружили, что вельбот с Овидом Хендриксом, Уильямом Бондом и Джозефом Вестом исчез. Нантакетцы были слишком слабы, чтобы приниматься за поиски. Им не хватило сил даже поднять фонарь или выстрелить из пистолета. Впервые с момента крушения «Эссекса» Джордж Поллард, Оуэн Коффин, Чарльз Рэмсделл и Барзилай Рей, четыре нантакетца, остались одни. Они были на тридцать пятом градусе южной широты и ста градусах западной долготы, в полутора тысячах миль от побережья Южной Америки. Однако, что бы их ни ждало, они были в лучших условиях, чем люди на лодке Хендрикса. Без компаса или квадранта те были обречены на блуждание в пустом, бескрайнем море.

Шестого февраля, после того, как четверо из лодки Полларда доели «последний кусочек» Самуэля Рида, они, по словам одного из выживших, начали «смотреть друг на друга с темными помыслами». «Но мы молчали». И лишь самый молодой из них, шестнадцатилетний Чарльз Рэмсделл высказал эти мысли вслух. Он предложил бросить жребий, чтобы судьба решила, кто из них будет убит, чтобы другие остались жить.

Подобные жребии в подобных ситуациях были давней морской традицией. Самый ранний из зарегистрированных случаев относится к первой половине семнадцатого века, когда семь англичан, отплывших с одного из островов Карибского моря, были унесены от берега штормом. Через семнадцать дней в открытом море один из них предложил бросить жребий. Случилось так, что жребий выпал тому, кто предложил его кинуть. После другой жребий определил палача. Жертву убили и съели.

В 1765 году, когда команда поврежденного корабля «Пэгги» съела чернокожего раба, матросы начали искать, кто еще может послужить им пищей. Выбор пал на Дэвида Флэтта, одного из самых популярных моряков в команде. «Флэтт был шокирован принятым решением, – писал капитан Харрисон, – еще больше его пугали кошмарные приготовления к казни». Он попросил, чтобы ему дали немного времени приготовиться к смерти, и команда согласилась отложить расправу на одиннадцать часов следующего утра. Страх подобной смерти убил Флэтта. К полуночи он оглох, а к утру обезумел. В восемь утра их увидел другой корабль. Но для Дэвида Флэтта было уже поздно. Даже после того, как команду «Пэгги» доставили в Англию, Харрисон писал, что «несчастный Флэтт так и не вернул рассудок».

Добрый квакер едва ли мог согласиться тянуть подобный жребий. Друзья не могут убивать людей, им также запрещено играть в азартные игры. Чарльз Рэмсделл, сын краснодеревщика, был конгрегационалистом. Однако и Оуэн Коффин, и Барзилай Рей, оба были членами общества Друзей. Хотя Поллард не был квакером, квакерами были его бабушка и дед, а прабабка, Мехитэйбл Поллард, была министром.

В столь же страшных обстоятельствах другие матросы принимали разные решения. В 1811 году стотридцатидевятитонный бриг «Полли» на пути из Бостона в Карибское море во время шторма потерял все мачты, и сто девяносто один день экипаж дрейфовал на полузатопленном корпусе судна. Хотя часть экипажа умерла от голода, оставшиеся в живых не стали есть их тела. Они использовали их в качестве приманки, закрепив на лине и волоча за кораблем. Матросы сумели поймать достаточно акул, чтобы дожить до спасения. Если бы после смерти Мэтью Джоя команда «Эссекса» поступила так же, то, возможно, они никогда не впали бы в ту крайность, которая поставила их перед ужасным выбором.

Сперва Поллард, если верить Никерсону, «и слушать не хотел» юного Рэмсделла «и всем прочим сказал “нет”, позволив тем не менее съесть свое тело, если он умрет раньше». Тогда Оуэн Коффин, кузен Полларда, восемнадцатилетний сын его тети, поддержал требование Рэмсделла бросать жребий.

Поллард посмотрел на трех своих юных товарищей. От голода их глаза, очерченные темными кругами, запали. Было ясно, что они стоят на пороге смерти. И так же ясно было, что все они, включая Барзилая Рея, осиротевшего сына знаменитого нантакетского бондаря, были согласны с предложением Рэмсделла. Как и оба раза до этого – в Гольфстриме после шквала и после того, как «Эссекс» пошел на дно, – Поллард уступил воле большинства. Он согласился бросить жребий. Если сострадание сделало из Чейза сочувствующего, но все-таки жесткого лидера, то перенесенные испытания лишь окончательно разрушили уверенность Полларда в собственной правоте. Он стал абсолютно другим человеком.

Они пометили огрызки бумаги и бросили их в шляпу. Жребий пал на Оуэна Коффина. «Мой мальчик! Мальчик мой! – кричал Поллард. – Если хочешь отказаться от жребия, я выстрелю в первого, кто прикоснется к тебе!» Потом капитан предложил забрать жребий, принеся в жертву себя. «И кто бы усомнился, что Поллард скорее сам тысячу раз принял бы смерть? – спрашивал Никерсон. – Никто из тех, кто знал его». Но Коффин уже смирился со своею судьбой. «Я приму этот жребий, как принял бы любой другой», – мягко ответил он. Они снова тянули жребий, чтобы решить, кто убьет мальчика. Жребий пал на друга Коффина, Чарльза Рэмсделла.

И хотя жребий был его идеей, Рэмсделл отказался доводить дело до конца. «Он долго отпирался, – писал Никерсон, – утверждая, что никогда не сможет сделать этого, но в конце концов все-таки сделал». Перед смертью Коффин оставил устное послание матери, которое Поллард обещал передать, если сможет. Потом Коффин попросил несколько минут тишины. Наконец, заверив всех, что «жребий был честным», он склонил голову на планшир. «Вскоре он был съеден, – вспоминал Поллард, – и ничего от него не осталось».

Глава двенадцатая

Тень орла

А Чейз и его люди лежали на дне лодки под ледяным дождем. Все, что у них было, чтоб защититься от воды, – кусок изодранного, насквозь промокшего холста. «И даже если бы он был сухой, – писал Никерсон, – мы бы не почувствовали разницы».

Двадцать восьмого января 1821 года ветер наконец сменился на западный. Но их это уже мало заботило. «Нам уже было все равно, – писал Чейз, – нас осталась едва ли четверть». До земли еще было слишком далеко, а у них уже не было припасов, чтобы протянуть столько. Единственный их шанс – натолкнуться на какое-нибудь судно. «Это была последняя надежда, – писал Чейз, – все, что удерживало меня от того, чтобы просто лечь и умереть». Галет у них оставалось еще на четырнадцать дней, но это значило лишь, что еще две недели им пришлось бы довольствоваться всего полутора унциями в день. «Мы были так слабы, – писал Никерсон, – что едва могли ползать по лодке на четвереньках». Чейз понял, что, если он не увеличит рацион, через пять дней все они будут мертвы. Пришлось забыть о строгом режиме экономии, позволившем им продержаться так долго, и дать людям «столько еды, сколько требовалось для поддержания жизни».

Успех выживания в долгосрочном кризисе зависит от способности человека занимать «активно-пассивную позицию» по отношению к медленному, мучительному развитию событий. «Важно понять, – пишет психолог Джон Лич, – что пассивность – это тоже продуманный “действенный акт”. Пассивность также может быть силой». Через два месяца наблюдений за своими людьми Чейз инстинктивно понял, что пришло время «окончательно вручить нас в руки Создателя». Они съели столько хлеба, сколько было нужно, чтобы не умереть, и отдались на волю западного ветра. К шестому февраля они были все еще живы, хотя жизнь в них едва-едва теплилась. «Наши страдания приближались к концу, – писал первый помощник, – казалось, вскоре нас ждала ужасная смерть». Стоило чуть увеличить ежедневную порцию еды, и вернулись мучительные голодные спазмы. Людям стало трудно думать и ясно излагать свои мысли. Их продолжали мучить мечты о еде и воде. «Часто мы вспоминали какие-то богатые пиршества», – писал Никерсон. Но его фантазии всегда оканчивались одинаково – «стоном разочарования».

Той ночью дождевые шквалы вынудили нантакетцев убрать паруса. Исаак Коул стоял на вахте и попытался сделать это сам, не поднимая спящих товарищей. Но он не смог справиться в одиночку. Чейз и Никерсон проснулись утром и увидели, что мрачный Коул сидит на дне лодки. Он объявил, что «оставил надежду и уже не ждет ничего, кроме смерти». Как и Ричард Петерсон, он сдался, утверждая, что «было сущим безумием сопротивляться судьбе, так ясно указанной им».

МАРШРУТ ВЕЛЬБОТОВ «ЭССЕКСА»

22 ноября 1820 – 23 февраля 1821

И хотя едва хватало сил, чтобы говорить, Чейз сделал все, чтобы попытаться переубедить Коула. «Я протестовал настолько яростно, насколько позволяли истощенное тело и разум». Вдруг Коул воспрял и пополз на нос, где поднял кливер, который с таким трудом спускал прошлой ночью. Он крикнул, что не сдастся, пока жив хоть один из них. «Этот мощный порыв, – писал Чейз, – кончился так же внезапно, как и возник». Коул скоро снова сполз на дно лодки, где и провел в отчаянии остаток дня и ночь. Но Коулу не удалось умереть тихо и с достоинством.

Утром восьмого февраля, на семьдесят девятый день после крушения «Эссекса», Коул начал бессвязно бормотать, явив своим испуганным товарищам «самое несчастное зрелище безумия». По его телу пробегали судороги, он требовал то воду, то салфетку, потом вдруг замертво падал на дно лодки, чтобы тут же вскочить, словно чертик из табакерки. К десяти утра он уже не мог говорить. Чейз с товарищами положили его на доску, которую оперли на скамьи гребцов, и укрыли несчастного несколькими слоями одежды. Следующие шесть часов Коул хныкал и стонал от боли, и наконец начались «самые неприятные и ужасные конвульсии», какие Чейз когда-либо видел. Вдобавок к обезвоживанию и избытку соли в организме Коул, возможно, страдал от дефицита магния. К четырем дня Исаак Коул умер.

Прошло сорок три дня с тех пор, как они оставили остров Хендерсон, и семьдесят восемь дней после крушения «Эссекса», но никто не предложил – по крайней мере, в тот день – съесть тело Коула. Всю ночь тело пролежало рядом с ними, и все держали свои мысли при себе. Когда в 1765 году команда «Пэгги» убила темнокожего раба, один из матросов не смог дождаться, пока мясо будет приготовлено. «Алчно-нетерпеливый» матрос погрузил руку в распотрошенное тело раба, отщипнул кусок печени и съел ее сырой. «Несчастный дорого заплатил за свое нетерпение, – писал капитан Харрисон, – дня через три он умер в бреду». Команда, «побоявшись разделить его судьбу», не стала есть его тело, а выбросила его за борт. Никто не рисковал есть плоть того, кто умер в безумии.

Следующим утром девятого февраля Лоуренс и Никерсон начали готовиться к погребению тела. Чейз остановил их. Всю ночь он думал о том, что нужно сделать.

Галет осталось на три дня, и он знал, что после этого им, возможно, придется бросать жребий. Лучше уж съесть мертвого товарища – пусть даже умершего в безумии, – чем быть вынужденными убить человека. «Я обратился к ним, – писал Чейз, – с болезненным вопросом о сохранении тела для пищи». Лоуренс и Никерсон не высказали возражений, и, боясь, что мясо уже начало тухнуть, «мы рьяно принялись за работу». Отделив конечности и вырезав сердце, они зашили все, что осталось, «настолько прилично, насколько это было возможно», и предали останки морю. Потом они начали есть. Они «нетерпеливо сожрали сердце», даже не разводя огонь. Затем «взяли немного от других кусков плоти». Оставшееся они нарезали длинными кусками. Часть пожарили, часть разложили сушиться на солнце.

Чейз писал, что «невозможно описать наши мучения перед этим ужасным выбором». И хуже того, каждый понимал, что может стать следующим. «Тогда мы не знали, – писал Чейз, – то ли это будет смерть от голода, то ли убийство от рук собственных товарищей, но знали, что будем съедены точно так же, как бедолага, которого мы только что похоронили». Следующим утром они увидели, что полоски мяса стали прогоркло-зелеными. Они тут же зажарили полоски, которых могло бы хватить на пять-шесть дней и которые позволили бы им сохранить запасы хлеба, каковой они, по словам Чейза, «оставили на самый последний момент наших испытаний».

Одиннадцатого февраля, всего через пять дней после казни Оуэна Коффина, в лодке капитана Полларда умер Барзилай Рей. Рею, библейское имя которого значило «выкованный из железа, крепкий, верный», было девятнадцать лет. Это была седьмая смерть, которую Джордж Поллард и Чарльз Рэмсделл увидели за месяц, прошедший с момента их отплытия с острова Хендерсон. Психологи, изучавшие неврозы во время Второй мировой войны, установили, что любые солдаты, как бы ни был силен их боевой дух, не могли больше драться, если их отделение несло потери в семьдесят пять и более процентов. Поллард и Рэмсделл долго страдали от двойного бремени: они не только увидели смерть семерых своих товарищей (а один из них даже стал убийцей), они вынуждены были съесть их тела. Словно Пип, темнокожий юнга из «Моби Дика», сошедший с ума после нескольких часов в одиночестве в открытом море, Поллард и Рэмсделл «неслись вниз, в глубины подсознательного, где дрожали призраки реальности». Теперь они были совсем одни, и никто, кроме трупа Барзилая Рея и костей Коффина и Рида, не мог поддержать их.

Через три дня, четырнадцатого февраля, на восемьдесят пятый день плавания, Оуэн Чейз, Бенджамин Лоуренс и Томас Никерсон доели последние остатки Исаака Коула. Неделя на человечине и увеличенная пайка галет, и они снова смогли управлять рулевым веслом. Но вместе с силами вернулась боль. Как будто волдырей, покрывавших их кожу, было недостаточно, начали ужасно опухать конечности. Такой уродливый отек – один из симптомов длительного голодания. Западный ветер дул несколько дней, и нантакетцы были уже в трехстах милях от островов Масафуэра и Хуан-Фернандес. Если бы им двигаться по шестьдесят миль в час в том же направлении, то они были бы в безопасности дней через пять. К сожалению, галет у них оставалось лишь на три дня. «Это был вопрос жизни и смерти, – писал Чейз. – Мы все уповали на бриз и, дрожа, ждали, чем же все кончится». Люди были убеждены, что после двух с половиной месяцев страданий они все погибнут на пороге спасения.

Той ночью Оуэн Чейз лег спать, «почти равнодушный к тому, увижу ли я свет завтрашнего дня». Ему снилось, будто он увидел корабль всего в нескольких милях от них, но, даже «прилагая все усилия, чтобы добраться до него», они потеряли судно из виду. Чейз проснулся, «подавленный безумным видением, уязвленный жестокостью больного, воспаленного разума». На следующий день Чейз увидел на северо-востоке плотное облако – верный признак земли. Это должен был быть остров Масафуэра, по крайней мере, так Чейз сказал Лоуренсу и Никерсону. В два дня он сумел убедить их, что скоро они будут на суше. Сначала товарищи отказывались верить ему. Однако постепенно, после «многократных заверений, что все будет хорошо, их настроение поднялось на удивительную высоту». Всю ночь ветер был попутным – на парусах и с вахтенным у рулевого весла, они шли очень быстро.

Следующим утром облако все еще оставалось размытым. Было очевидно, что до земли еще несколько дней ходу. Но для пятнадцатилетнего Томаса Никерсона ожидание оказалось слишком напряженным. Выполнив свою работу, он вдруг лег на дно, закутавшись, как в саван, в заплесневелый кусок холста, и заявил, что «хочет умереть немедленно». «Я видел, что он сдался, – писал Чейз, – и пытался, как мог, ободрить его». Но все аргументы, которые поддерживали первого помощника, не проникали сквозь мрак, затопивший разум Никерсона. «Глубочайшее отчаяние читалось в его лице, – писал Чейз. – Он лежал тихо, угрюмо и печально. Я видел, что смерть его близка».

Для Чейза было очевидно, что у мальчика помутился рассудок. Чейз уже видел, как в такое же безумие впал Исаак Коул, и спрашивал себя, не ждет ли то же и остальных. «Он был необычайно серьезен, – писал Чейз, – и это встревожило меня, я боялся, что и сам могу вдруг поддаться подобной слабости, лишившись и надежды, и жизни». Была ли тому причиной воспаленная плоть Коула, но Чейз и сам чувствовал желание умереть, столь же темное и явственное, как облако впереди.

На следующее утро, в семь часов восемнадцатого февраля Чейз спал на дне лодки. Бенджамин Лоуренс стоял у руля. Во время всех злоключений двадцатиоднолетний гарпунер демонстрировал исключительную силу духа. Именно он за два месяца до этого добровольно вызвался поднырнуть под лодку, чтобы забить на место доску. Лоуренс видел, как сдались Петерсон, Коул, а теперь и Никерсон, и цеплялся за жизнь, как только мог.

Цепляться за жизнь. Его измученная заботами семья умела цепляться за жизнь. Его дед, Джордж Лоуренс, женился на Джудит Коффин, дочери зажиточного торговца. Много лет Лоуренс был частью привилегированного нантакетского общества, но к моменту рождения Бенджамина его дед уже несколько раз становился банкротом. Гордый старик решил переехать в Александрию, в Вирджинию. Как он сказал одному приятелю, там «он скромно жил бы среди незнакомцев, вместо того чтобы оставаться на острове, где все напоминало о его былом процветании». Когда Бенджамину было десять лет, его отец умер на пути в Александрию, оставив жену и семерых детей.

В кармане Лоуренса хранилась бечевка, которую он плел с того момента, как они покинули «Эссекс». В ней было уже почти двенадцать дюймов. Он наклонился над рулевым веслом, всматриваясь в горизонт, и закричал: «Парус!»

Чейз немедленно поднялся. На горизонте едва виднелось пятнышко бледно-коричневого цвета, которое Лоуренс принял за парус. Чейз вглядывался несколько минут, прежде чем уверился, это действительно парус – грот-брамсель корабля, находившегося примерно в семи милях от них. «Невозможно представить, – писал Чейз, – охватившую меня радость и благодарность». Вскоре даже Никерсон поднялся на ноги и пристально всматривался вперед. Теперь встал вопрос, сумеют ли они догнать намного большее по размерам судно. Корабль находился в нескольких милях, ветер был попутным. Легкая лодка имела все шансы догнать тяжелый корабль. Чейз молился только, чтоб не повторился его кошмар об ускользающем корабле. «В тот момент, – писал Чейз, – я хотел ринуться к нему вплавь».

Следующие три часа они провели в отчаянной гонке. Их старый, избитый вельбот скользил по волнам, делая от четырех до шести узлов в час. Парус впереди продолжал медленно прорисовываться, становясь четче и ближе. Показались топсели, грот и фок. Теперь нантакетцы были уверены, что гонятся за кораблем, а не за тенью.

На верхушке мачты не было видно впередсмотрящего, но кто-то на палубе заметил их. В напряженном восхищении Чейз и его люди смотрели, как засуетились матросы, убирая паруса. Расстояние между вельботом и кораблем уменьшалось, и наконец над ними навис корпус, а Чейз смог прочесть на корме название. Это был торговый корабль «Индиан» из Лондона.

Чейз слышал крики и воспаленными, слезящимися глазами видел человека на корме. Тот кричал в рупор, спрашивая, кто они. Чейз собрался с силами и хотел крикнуть в ответ, но его вялый язык с трудом произносил слова: «“Эссекс”… китобои… Нантакет».

Рассказы переживших кораблекрушение переполнены свидетельствами того, что капитаны судов часто отказывались брать на борт терпящих бедствие. Иногда они боялись за собственные скромные запасы продовольствия, в других случаях опасались болезней. Но, как только Чейз объяснил, что они потерпели крушение, капитан «Индиана» тут же потребовал, чтобы они подошли к борту.

Когда Чейз, Лоуренс и Никерсон попробовали подняться на борт, выяснилось, что у них нет сил. Эти трое смотрели на матросов. Глаза их запали и казались огромными в провалах глазниц. Воспаленная кожа висела на костях, как грязная тряпка. Посмотрев с кормы вниз, капитан Уильям Крозир прослезился, увидев «самую прискорбную и трогательную картину лишений и страданий». Английские матросы вытащили китобоев из лодки и отнесли их в каюту капитана. Капитан приказал, чтобы повар приготовил им нормальную еду, первую за много дней – пудинг с тапиокой. Тапиока – еда высококалорийная, легкоусвояемая, богатая белками и углеводами, которые были так необходимы нантакетцам.

Их спасли на тридцать третьем градусе сорока пяти минутах южной широты и восьмидесяти одном градусе трех минутах западной долготы. Это был восемьдесят девятый день их путешествия. В полдень они были уже у острова Масафуэра. Чейз с удивительной точностью сумел провести их через две с половиной тысячи миль океана. Хотя порой матросы были так слабы, что не могли управлять лодкой, они достигли места назначения. Еще через несколько дней «Индиан» прибыл в чилийский порт Вальпараисо.

За ним на буксире шел вельбот, который так верно прослужил нантакетцам. Капитан Крозир надеялся продать вельбот в Вальпараисо и отдать деньги спасенным. Но на следующую ночь ветер усилился, и лодка, впервые за много дней оставшаяся без экипажа, потерялась в волнах.

В трехстах милях к югу на другом вельботе плыли Поллард и Рэмсделл. За последние пять дней они продвинулись на восток и к двадцать третьему февраля, девяносто четвертому дню с момента крушения, они были недалеко от побережья Чили, рядом с островом Святой Марии. Больше года назад «Эссекс» останавливался там после того, как обогнул мыс Горн. Поллард и Рэмсделл готовились замкнуть неправильное кольцо диаметром свыше трех тысяч миль. Двенадцать дней прошло с момента смерти Барзилая Рея. Они давно съели последние куски его плоти. Двое оголодавших теперь взламывали кости своих умерших товарищей, разбивая их камнем и топором, и ели костный мозг, содержавший жир, так необходимый живым.

Позднее Поллард называл эти дни «днями ужаса и отчаяния». Оба они так ослабели, что едва могли поднять руки. Сознание покидало их. Часто потерпевшие крушение после многих дней в море, на грани физического и эмоционального истощения начинают говорить друг с другом, формируя некий общий вымышленный мир. Им может мерещиться дом. В случае с Поллардом и Рэмсделлом это могла быть квакерская община на Нантакете. Оставшиеся в живых теряют чувство времени и могут начать говорить с умершими или с членами своей семьи. Для Полларда и Рэмсделла идеей фикс стали кости – немногое, оставшееся от их товарищей. Они забили карманы костяшками пальцев, высосали мозг из раздробленных берцовых костей и ребер. И плыли, и плыли на восток.

Внезапно они услышали звук: мужские и женские крики. А потом, словно тень, пала тишина. Остался только шелест ветра в парусах да скрип дерева. Они подняли взгляд и увидели лица.

В экипаже «Дофина» по крайней мере трое – Даймон Питерс, Аснонкитс и Джозеф Скуибб – были вампаноагами из Кейп-Кода и Мартас-Винъярда. Когда они были детьми, то слышали легенду об огромном орле, пролетевшем над селением вампаноагов в Кейп-Коде перед появлением там белых людей. Орел схватил младенцев и унес их на юг, в океан. Жители деревни попросили доброго великана Маушопа узнать, куда орел забрал их детей. Маушоп прямо по дну моря пошел на юг и дошел до острова, о котором прежде никогда не знал. Он искал по всему острову и нашел под большим деревом их кости.

Утром двадцать третьего февраля экипаж «Дофина» повторил такое же открытие. Глядя вниз с леса мачт и парусов, матросы увидели двух человек в вельботе, заполненном костями. Да и от самих выживших остались одни скелеты. И еще много месяцев от судна к судну передавалась история о том, как их нашли «сосущими кости своих умерших товарищей посреди хаоса, от которого они даже не пытались избавиться». Капитан «Дофина» Цимри Коффин приказал, чтобы на воду спустили шлюп, и его люди подошли к этой странной лодке. Как Чейз, Лоуренс и Никерсон, Поллард и Рэмсделл были слишком слабы, чтобы держаться на ногах, и их пришлось вытаскивать из вельбота. По словам очевидца, оба были «в ужасном состоянии». Но когда им дали немного еды, Поллард вдруг воспрял. В пять часов вечера капитан «Дофина» встретился за ужином с Аароном Пэддоком, капитаном «Дианы» из Нью-Йорка. За столом к ним присоединился Поллард-младший, бывший капитан «Эссекса».

Как это часто бывает со многими пережившими крушение, Поллард страстно желал излить душу. Точно так же как старый мореход из поэмы Кольриджа в мельчайших деталях рассказывал свою историю, так и Поллард выложил им все: и как его судно «умышленно разбил огромный кашалот», и как они направились в вельботах на юг, и как «неизвестная рыба» напала на его лодку еще раз, и как они нашли остров, «где многочисленные птицы и рыбы были единственным средством пропитания».

Он поведал им, что три человека остались на острове. Рассказал, как остальные решили отправиться к острову Пасхи и что Мэтью Джой умер первым. Он сообщил, как они потеряли Чейза и как четверо негров стали «пищей для оставшихся». Он объяснил, как они потеряли лодку второго помощника и после этого были вынуждены бросать жребий. Он рассказал о жребии, выпавшем на долю Оуэна Коффина, и о «самообладании, с каким тот принял свою судьбу». Наконец, он поведал о смерти Барзилая Рея и о том, как его тело служило им пропитанием.

Позже, вернувшись на «Диану», капитан Пэддок записал все это, назвав рассказ Полларда «самой печальной историей, какую я когда-либо слышал». Теперь оставшимся в живых предстояло как-то жить дальше в мрачной тени всего случившегося.

Глава тринадцатая

Возвращение домой

Двадцать пятого февраля 1821 года Чейз, Лоуренс и Никерсон прибыли в Вальпараисо, самый большой порт Чили, расположенный на крутом холме к северу от широкого залива. В любое другое время история «Эссекса» захватила бы город, но в феврале – марте того года жители Вальпараисо ждали вестей с севера.

Революционные войска, уже освободив Чили от владычества Испании, теснили роялистов в Лиме. В Перу было немало беженцев, и жители Вальпараисо не могли уделить команде «Эссекса» должного внимания. Они восстанавливали свои силы в относительном спокойствии. С самого начала Чейз и его люди открыто говорили, что им пришлось прибегнуть к людоедству. В день их прибытия в порт была сделана официальная запись, в которой говорилось, что капитан «Индиана» подобрал трех человек, «выживших благодаря небольшому количеству галет и телу их умершего товарища, которого хватило на восемь дней».

Американский фрегат «Констелейшн» бросил якорь в Вальпараисо, и действующий американский консул пригласил к себе Чейза, Лоуренса и Никерсона. Хотя с момента их спасения прошла уже неделя, они все еще выглядели очень плохо. «На них было больно смотреть, – писал коммодор Чарльз Гудвин Ридджели, капитан «Констелейшн», – кости просвечивали сквозь кожу, руки и ноги были как палки, а кожа вся покрыта язвами». Ридджели поручил спасенных своему хирургу Леонарду Осборну, который следил за их выздоровлением в изоляторе фрегата, расположенном в дальней носовой части на третьей палубе. Там было несколько жарко и душно, но для троих нантакетцев, проведших восемьдесят девять дней под открытым небом, это была чудесная перемена. Команда «Констелейшн» была так тронута страданиями Чейза и его товарищей, что каждый матрос пожертвовал доллар в их пользу. Когда эти деньги сложили с деньгами, собранными американскими и британскими жителями Вальпараисо, набралось свыше пятисот долларов, и это вполне окупило затраты на лечение.

Но страдания этих людей еще не закончились. Как и для участников эксперимента 1945 года в Миннесоте, период восстановления стал самым мучительным из всего пережитого. Даже через три месяца после эксперимента волонтеры из Миннесоты не могли вернуться к своему обычному весу, несмотря на то что некоторые потребляли по пять тысяч калорий в день. Они ели, сколько могли, и все равно оставались постоянно голодными. Многие ели все время, не прекращая. И только через полгода такой интенсивной кормежки они вернулись к своей норме.

Люди с «Эссекса» были в гораздо худшей форме. Через три месяца жестокой голодовки их желудки физически не могли потреблять большое количество пищи. Та же проблема в 1765 году была у капитана «Пэгги» Дэвида Харрисона. После спасения Харрисону дали немного куриного бульона. До этого капитан не испражнялся тридцать семь дней, и вскоре после нескольких глотков его скрутило от боли в желудке. «В конце концов наступило облегчение, – писал Харрисон. – Организм исторг кусок кала размером с куриное яйцо, и я насладился спокойствием, воцарившимся в желудке». На следующий день после прибытия в Вальпараисо Чейза и его людей посетил губернатор, который слышал, будто бы первый помощник Чейз и его люди подняли мятеж и убили капитана «Эссекса». «Говорили, – писал Никерсон, – будто мы нарушили все мыслимые и немыслимые законы моря». Рассказ Чейза развеял эти слухи, и губернатор разрешил им свободно перемещаться по городу, как только они будут в состоянии сделать это.

Через полторы недели, девятого марта, в Вальпараисо прибыл «Хироу», китобойное судно из Нантакета. Когда они разделывали кита у острова Святой Марии, на них напали испанские пираты. Испанцы забрали на берег капитана и юнгу, а остальную часть команды заперли на нижней палубе и принялись рыскать по кораблю. Когда в гавани вдруг появился другой корабль, пираты ненадолго вернулись на берег, за это время первый помощник Овид Старбак сумел сломать дверь, и команда вновь захватила судно. Старбак приказал немедленно отчаливать, и, хотя пираты гнались за ними, им удалось уйти от преследования.

Старбак принес и другие, не менее потрясающие новости. Взяв на себя роль капитана, Старбак столкнулся с тремя кораблями, идущими группой: «Дофином», «Дианой» и «Ту Бразерз». Капитан Цимри Коффин с «Дофина» рассказал Старбаку, что у него на борту побывали капитан «Эссекса» и один член его команды, которых потом передали на борт «Ту Бразерз», направлявшегося в Вальпараисо.

Семнадцатого марта судно прибыло в порт. Пятеро выживших впервые встретились после двенадцатого января, когда их лодки разметало в бушующем шторме после двух с лишним тысяч миль совместного плавания. С того момента умерли двое из команды Чейза, четверо – из команды Полларда и трое – из лодки Джоя, которую вел Хендрикс, а еще трое пропали без вести. Из всего экипажа в живых остались одни нантакетцы. Они все ужасно пострадали, но Поллард и Рэмсделл, найденные в обнимку с костями их мертвых товарищей, ближе других подошли к смерти. Вероятно, муки Полларда были сильнее. Полтора года назад тетка вручила ему своего сына Оуэна. Поллард не только не уберег своего кузена, но и съел его плоть. Один из летописцев всемирного людоедства назвал подобные случаи «гастрономическим кровосмешением».

Сразу после спасения Поллард продемонстрировал поразительную стойкость, но его желание непременно, как можно быстрей рассказать всем свою историю почти убило его. После той первой исповеди вскоре последовала еще одна. Когда Уильям Коффин, капитан китобойного судна из Нантакета, предложил отвезти их домой, Поллард был еще слишком слаб для путешествия вокруг мыса Горн. Двадцать третьего марта Чейз, Лоуренс, Никерсон и Рэмсделл попрощались со своим капитаном, отбыв в Нантакет. В мае, после двух месяцев лечения и уединения, Поллард отправился за ними на борту «Ту Бразерз».

Тем временем коммодор Ридджели, командующий «Констелейшн», принимал меры для спасения Чаппела, Уикса и Райта с острова Дюси. В Вальпараисо стоял на якоре недавно прибывший «Сюрри», австралийское торговое судно, груженное пятнадцатью тысячами бушелей пшеницы. Капитан Томас Рэйн согласился сделать остановку на острове Дюси по пути в Сидней и забрать трех человек с «Эссекса», если те еще будут живы.

Десятого марта «Сюрри» покинуло берега Южной Америки. Капитан Рэйн и его команда прибыли на Дюси почти через месяц, но никого не нашли на этом крошечном коралловом атолле. Берег был так усыпан гнездами птиц, что шагу нельзя было ступить, чтоб не раздавить яйцо. Капитан решил, что на этот остров уже много лет никто не высаживался. Он изучил свои навигационные дневники и задался вопросом, не мог ли капитан «Эссекса» ошибиться и дать координаты острова, лежащего двумя сотнями миль западнее. Через несколько дней, девятого апреля, на горизонте показался остров Хендерсон. Они подошли к нему с востока и проследовали вдоль береговой линии на север. Обогнув скалистый мыс, они нашли «просторный залив» в западной оконечности острова. Рэйн приказал, чтоб один из матросов выстрелил из мушкета.

В этот момент Чаппел, Уикс и Райт только-только сели, чтобы есть фаэтона. Если не считать ягод и моллюсков, птицы и яйца были единственной пищей, оставшейся на Хендерсоне. Морские крабы куда-то пропали.

За несколько месяцев до этого матросам удалось поймать пять зеленых черепах, но китобои съели только одну из них. Мясо других не годилось в пищу. В прошедшие четыре месяца они с трудом находили фаэтонов, и птица, которую они поймали в тот день, была настоящим пиршеством. Но больше всего им не хватало воды. После того как их семнадцать товарищей отправились к острову Пасхи, источник пресной воды пересох. Иногда во время отлива они видели пресную воду, выступающую между скал, но большую часть времени скалы были покрыты солью.

В отчаянии Чаппел, Уикс и Райт вырыли несколько колодцев, но не смогли добраться до грунтовых вод. Когда шел дождь, матросы жадно пили воду, скапливающуюся в скальных впадинах. От обезвоживания языки китобоев раздулись, а губы потрескались. Проведя пять дней без воды, они неохотно пили кровь фаэтона, им казалось, что от нее «становится только хуже». Обыскивая пещеры и расселины, они нашли останки восьмерых человек и боялись, что их постигнет та же участь. Скелеты лежали рядом, будто люди решили лечь и умереть друг возле друга. Для Чаппела, самого безответственного и необразованного матроса из всей команды «Эссекса», этот день изменил многое. С тех пор он обратился к Богу. «Я решил, – писал он, – что только вера поможет мне выстоять в этих кошмарных обстоятельствах».

Когда Чаппел, Уикс и Райт собрались вокруг фаэтона, они услышали отдаленный гул. Матросы решили было, что это гром, но один из них все-таки захотел выйти на пляж и посмотреть. Когда он увидел корабль, то потерял дар речи. «Бедолагу, – вспоминал один из членов экипажа “Сюрри”, – так захлестнули эмоции, что он не мог даже вернуться к своим товарищам, чтоб передать им радостную весть». В конце концов оставшимся стало интересно, куда он пропал, и они тоже вышли на пляж.

Прилив скрыл опасные коралловые рифы. Несколько раз команда «Сюрри» пыталась подойти к берегу. Три отчаявшихся человека стояли на пляже, боясь, что их спасители бросят попытки. Наконец, Чаппел, самый сильный из них и единственный, кто умел плавать, бросился в воду. Руки его были – кожа да кости, но выброс адреналина был такой, что скоро его уже поднимали на борт лодки.

Команда «Сюрри» собралась, чтоб обсудить, что делать дальше. Они могли вернуться за двумя оставшимися на следующий день, но Чаппел ни на минуту не хотел оставлять своих товарищей. Обвязавшись веревкой, он прыгнул за борт и поплыл обратно. Так, одного за другим, всех троих подтащили к лодке. Их сильно побило о рифы, но все они живыми взошли на борт «Сюрри».

Капитан Рэйн писал, что еще месяц на острове, и они были бы мертвы. Одеждой им служили тряпки, на всех троих осталась лишь одна пара штанов. Сохранился также какой-то бумажный документ, на котором они отмечали дни, проведенные на Хендерсоне. Они сказали Рэйну, что капитан Поллард оставил в коробке, прибитой к дереву, несколько писем, и на следующий день Рэйн смог высадиться на остров и забрать эти письма.

Единственными пропавшими без вести моряками «Эссекса» стали трое: Овид Хендрикс, Джозеф Вест и Уильям Бонд, затерявшиеся посреди океана на лодке второго помощника в ночь на двадцать девятое января.

Через много месяцев после того, как капитан Рэйн посетил остров Дюси, аттол к востоку от Хендерсона, там бросил якорь другой корабль. Экипаж обнаружил вельбот, вынесенный на берег. Внутри они нашли четыре скелета. В 1825 году британский капитан Фредерик Уильям Бичи посетил оба острова и предположил возможную связь между этим вельботом и пропавшей лодкой с «Эссекса». Если это действительно был вельбот второго помощника, а скелеты принадлежали Хендриксу, Весту, Бонду и, возможно, Исайе Шеппарду, который умер незадолго до того, как они потеряли лодку Полларда, то этот вельбот дрейфовал больше двух тысяч миль, прежде чем причалить к земле, которую покинул двадцать седьмого декабря 1820 года.

В 1820–1821 годах, пока экипаж «Эссекса» шел под палящим солнцем на восток, их семьи в Нантакете переживали одну из самых суровых зим в истории острова. В день, когда три лодки ушли с острова Хендерсон, Овид Мейси, летописец Нантакета, отметил в своем журнале, что гавань была покрыта ледяной кашей. К седьмому января она схватилась льдом. Лед простирался на север, к материку, насколько хватало глаз. Запасы еды, а особенно дров, подходили к концу. Снегопад отрезал отдаленные районы острова, завалил овечьи пастбища. По прикидкам Мейси, двести тысяч овец, половина всего поголовья в Нантакете, не дотянули бы до весны и умерли от голода.

Тринадцатого января шесть человек с Мартас-Винъярда оказались запертыми на Нантакете. В отчаянной попытке добраться домой они отчалили на вельботе от южного берега, где благодаря приливу оставалась полоска свободной воды. Ветер в тот день был не слишком сильным, и люди были уверены, что безопасно доберутся до места. Точных записей погоды не осталось, или жители просто не сделали их. Двадцать пятого января температура упала до минус двенадцати градусов. Никогда раньше на острове не было так холодно. «Многие люди, особенно старики, – писал Мейси, – едва могли согреться даже в собственной постели». В ночной дозор, патрулировавший город, добавили четырех человек. Поскольку все жители собрались у каминов, вовсю гудевших в старых деревянных домах, пожар мог вспыхнуть где угодно. Вдобавок той зимой на складах хранилось небывалое количество спермацетового масла. Мейси отмечал, что «торговцы всячески уберегали масло от огня».

Наконец, в начале февраля температура поднялась выше нуля, и пошли дожди. «Лед и снег быстро тают, – писал Мейси, – и, кажется, жизнь налаживается. Суда и люди, застрявшие здесь, постепенно приходят в движение и скоро смогут покинуть остров. Те, кто должен срочно отправиться в путь, вырубают изо льда почтовое судно». Утром четвертого февраля из Нантакета вышел самый тяжелогруженый почтовый корабль за всю историю острова. Семнадцатого февраля, за день до спасения Чейза, пришло несколько торговых судов, груженных зерном, клюквой, сеном, свежей свининой, говядиной, индейкой, сидром, сухой рыбой и яблоками. Кризис миновал. Родные моряков с «Эссекса» в эту зиму не имели причин для беспокойства. Письма, отправленные в конце октября с острова Чарльз на Галапагосских островах, не дошли бы до Нантакета вплоть до марта. А если бы и дошли, то рассказали бы об обычном долгом переходе, половина которого уже позади, а впереди – надежда на удачный сезон на Дальних китовых пастбищах, который позволит им возвратиться домой летом 1822 года.

Жители острова не знали о волне ужаса, захлестнувшей китобоев в конце февраля, когда от корабля к кораблю, вокруг мыса Горн и через Атлантику к Нантакету передавалась история «Эссекса».

На гребне этой волны шел «Игл» с Чейзом, Лоуренсом, Никерсоном и Рэмсделлом на борту. Но перед прибытием «Игла» на Нантакет пришло письмо, сообщившее о крушении. Почтовое отделение города располагалось на Мейн-стрит, и как только письмо пришло, его прочли перед растущей толпой. Островитянин Фредерик Сэнфорд был ровесником подростков, служивших на борту «Эссекса». Он запомнил тот день на всю жизнь. «В письме, – вспоминал Сэнфорд, – рассказывалось об их страданиях и о том, что мои старые школьные приятели съели друг друга!»

Хотя нантакетцы всегда считались по-квакерски сдержанными, в тот день на улице перед почтовым отделением они не могли скрыть своих эмоций. «Каждый был потрясен деталями, описанными в письме, – писал Сэнфорд, – и все плакали». В письме содержался полный отчет обо всем случившемся. Лодку Полларда нашли спустя неделю после лодки Чейза, но именно рассказ Полларда дошел до Нантакета первым. В письме упоминались те трое, что остались на острове, но на спасение прочих оставалось мало надежды. Все считали, что в живых остались только Поллард и Рэмсделл. Одиннадцатого июня «Игл» подошел к нантакетской банке. «Моя семья получила печальные вести о случившемся, – писал Чейз, – и считала меня мертвым». Но вместо Полларда в Нантакет вместе с Рэмсделлом вернулись три призрака: Оуэн Чейз, Бенджамин Лоуренс и Томас Никерсон. За слезами горя последовали изумление и слезы радости. «Мое возвращение, – вспоминал Чейз, – приветствовали хвалами Господу, который провел меня сквозь тьму, страдания и смерть, вернув в лоно семьи и друзей».

Чейз узнал, что он стал отцом и его дочери Фиби Энн уже четырнадцать месяцев. Для его жены Пэгги это было ошеломляющее зрелище: муж, которого она уже успела похоронить, держит на костлявых, покрытых струпьями руках свою пухлощекую дочь.

Все нантакетское сообщество было поражено. Овид Мейси, дотошный летописец Нантакета, решил не писать об этом в своем журнале. Хотя статьи об «Эссексе» быстро появились в нью-бедфордском «Меркурии», лишь недавно учрежденная нантакетская газета «Энквайрер» не упоминала тем летом о крушении. Как будто нантакетцы отказывались выносить какие-либо суждения до того, как свое слово скажет капитан «Эссекса», Джордж Поллард-младший.

Им пришлось ждать почти два месяца, до пятого августа, когда Поллард вернулся на остров на борту «Ту Бразерз». Судно заметил наблюдатель на башне церкви конгрегационалистов. Как только весть побежала вниз по переулкам, к магазинам и складам, в канатные дворы и к причалам, начала собираться толпа, двинувшаяся к утесу у северного берега. Оттуда они смотрели на черное, потрепанное штормами судно, груженное маслом. Убрав паруса, оно стало у нантакетской банки. Двухсотдвадцатидвухтонный «Ту Бразерз» был еще меньше, чем «Эссекс». Как только с корабля сгрузили масло, он легко вошел в гавань. Толпа потянулась назад, к берегу, и скоро у причалов собралось свыше полутора тысяч человек.

Возвращение китобойного судна – любого китобойного судна – один нантакетец назвал «значительной вехой в нашей жизни». Это был шанс узнать что-нибудь о родных – сыновьях, отцах, мужьях, просто о друзьях и хороших знакомых, вынужденных работать на другом конце мира. Никто не знал, какие вести принесет очередной корабль, и островитяне привыкли скрывать свои чувства за маской торжественности. «Мы чувствуем странную смесь радости и печали, – писал один нантакетец, – мы не знаем, то ли нам улыбаться, то ли плакать. И следим за своими эмоциями. Мы не смеем выражать радость, чтобы не доставить боль тем, кому судно принесло дурные вести. Мы спокойны, хотя внутри нас рвется наружу море эмоций». Когда Поллард ступил на причал, окруженный полуторатысячной толпой, воцарилась гробовая тишина. Фредерик Сэнфорд, школьный приятель Никерсона и Рэмсделла, написал: «Толпа стихла, преисполнившись благоговейного страха». Поллард пошел к своему дому, и люди расступались, чтобы дать ему пройти. Никто не сказал ни слова.

Все всегда соглашались, что на капитане китобойного судна лежит более тяжкий груз ответственности, чем на капитане торговца. Он не только должен был дважды обогнуть опасный мыс Горн, но и обучить свою команду искусству охоты на китов. Вдобавок ко всему он отвечал перед владельцами судна, которые ожидали от него полный груз масла. Неудивительно, что капитан китобойного судна получал плату, по крайней мере, в три раза превышающую жалованье торговцев. Пока Джордж Поллард был помощником на борту «Эссекса», ему сопутствовал успех. Когда он стал капитаном, его постигла неудача. Поскольку все китобои получали жалованье в конце похода, Полларду, как и всем прочим выжившим, не заплатили ничего, что хоть частично компенсировало бы им два года страданий и лишений. Капитан Амасо Делано знал, что значит вернуться домой после неудачного похода. «Никогда раньше я не смотрел на родной город с таким отвращением, как после возвращения туда после крушения всех моих планов и надежд, – писал Делано в 1817 году в своем рассказе о путешествиях по Тихому океану. – Берег, к которому я раньше так стремился, теперь был покрыт мраком, и мне было больно смотреть на него. Я замечал малейшие проявления пренебрежения или жалости по отношению ко мне».

Конечно же Поллард имел продолжительную беседу с владельцами судна: Гидеоном Фолджером и Полом Мейси – мучительную беседу, в ходе которой капитан вынужден был оправдываться. «Бесспорно, бедный, потерпевший неудачу человек становится крайне щепетилен, когда речь заходит о деньгах и успехе, – писал Делано. – Ему кажется, что на него все нападают». Но Поллард должен был отчитаться не только перед владельцами «Эссекса». Оставалась еще и его тетка – мать Оуэна Коффина.

Нэнси Банкер Коффин, тетка Полларда, была сестрой его матери Тамэр. Ей было пятьдесят семь лет. Нэнси вышла замуж за представителя одной из самых старых и гордых семей Нантакета, той, которая вела начало от Тристрама Коффина, патриарха первого английского поселения, основанного на Нантакете еще в XVII веке. Тесть Нэнси, Иезекия Коффин-старший, был капитаном одного из судов, участвовавших в Бостонском чаепитии 1773 года. Если верить семейной легенде, именно Иезекия первым бросил чай в бостонскую гавань. В семье хранилась миниатюра с его портретом. У него были широко посаженные глаза, острый нос и мягкая, чуть смущенная улыбка.

Хотя его сын, Иезекия-младший, был Другом по праву рождения, он сменил веру, когда в 1799 году женился на Нэнси Банкер. Позже, в 1812-м, когда Оуэну Коффину было десять, Иезекия-младший вернулся в Общество Друзей вместе с женой и детьми.

В тот день, когда Джордж Поллард ступил на ее порог, вера Нэнси претерпела жестокое испытание. «Как и хотел ее сын, капитан пришел к его матери, чтобы передать ей его последние слова. Она приняла его плохо. Мысль, что человек, которому она поручила своего мальчика, жив только потому, что ее сын умер, приводила Нэнси в бешенство, – писал Никерсон, – и я слышал, что она так и не простила капитана».

Суд общества был не так строг. Действия Полларда признали правомерными для той ситуации, в которой он оказался. Было решено, что Поллард «не нарушал законов и вел себя достойно», писал Никерсон. Что-то подобное произошло в Уругвае в 1972 году. Все началось, когда в заснеженных Андах разбился самолет, на котором из Монтевидео в Сантьяго летела команда игроков в регби. Десять недель шестнадцать выживших питались замерзшими трупами погибших. То же случилось и в Нантакете за сто пятьдесят лет до этого. Жители Монтевидео не осудили молодых людей. Вскоре после их возвращения католический епископ объявил, что, поскольку это был вопрос жизни и смерти, на них нет греха. «Нужно довольствоваться тем, что есть, как бы отвратительно это ни было», – добавил он.

Нет свидетельств того, что религиозные лидеры Нантакета выступали в защиту команды «Эссекса». Но факт остается фактом: каннибализм настолько табуирован, что широкой общественности всегда трудней принять подобный акт, чем тем, кто был вынужден обратиться к нему, чтобы выжить. Со своей стороны, Поллард не позволил пережитому ужасу довлеть над собой, честно признал свой поступок и его последствия и с этим осознанием собственных действий прожил всю свою жизнь.

Капитан «Ту Бразерз» Джордж Уорт за два с половиной месяца их путешествия из Вальпараисо на Нантакет был так впечатлен общением с Поллардом, что порекомендовал его как свою замену. И вскоре после возвращения Полларду официально предложили командование этим судном.

К тому моменту, как Поллард возвратился на Нантакет, Оуэн Чейз уже работал над книгой. Чейз сохранил записи, которые вел в лодке. Он также, кажется, получил копию письма, написанного капитаном «Дианы» Аароном Пэддоком в ночь после исповеди Полларда, и оттуда почерпнул все детали того, что случилось с двумя другими вельботами. Но Оуэн Чейз был китобоем, а не писателем. «Едва ли Оуэн Чейз сам писал свой “Рассказ”, – напишет Герман Мелвилл на полях своей копии книги Чейза. – Очевидно, кто-то писал для него. Но в то же время детали свидетельствуют, что этот кто-то добросовестно трудился под руководством Оуэна».

Чейз с детства дружил с мальчиком, который вместо того, чтобы стать китобоем в Тихом океане, учился в Гарварде. Уильям Коффин-младший был двадцатитрехлетним сыном успешного торговца ворванью, который также исполнял обязанности начальника почтового отделения на Нантакете. По окончании Гарварда Уильям-младший прошел краткий курс медицины, а потом, по словам его друга, «занялся другим делом, более соответствующим его страсти к литературе». Возможно, именно он стал тем неизвестным писателем, который обработал историю Нантакета для Овида Мейси. Есть свидетельства, что он помогал писать историю о печально известном мятеже на корабле «Глоуб». Но его писательская карьера, скорее всего, началась с публикации «Рассказа о крушении “Эссекса”».

Коффин идеально подходил Чейзу. Хорошо образованный и опытный писатель, Коффин прекрасно знал и Нантакет, и китобойный промысел. Одного возраста с Чейзом, он мог сопереживать молодому первому помощнику, так что создавалось впечатление, «будто Оуэн писал все сам», – как отметил на полях Герман Мелвилл. Эти двое работали быстро и хорошо. К началу осени рукопись была закончена. А двадцать второго ноября, почти через год после крушения, книга уже появилась в магазинах Нантакета.

В обращении к читателям Чейз пишет, что, потеряв после крушения все, он отчаянно пытается заработать немного денег, чтобы поддержать свою молодую семью. «Надежда на некоторое вознаграждение, – писал Чейз, – заставила меня изложить краткую историю моих страданий и представить ее вниманию публики». Но у него были и другие мотивы. Он получил возможность выставить себя, молодого офицера, в максимально выгодном свете.

Рассказ Чейза естественным образом сосредоточен на том, что происходило в его лодке. Однако большинство смертей – девять из одиннадцати – случилось на двух других лодках. Чейз просто кратко перечисляет их в самом конце своего рассказа. Любой, кто читал одну только книгу Чейза, не сможет оценить истинный масштаб трагедии. Например, Чейз никогда не акцентировал тот факт, что пятеро из первых шести умерших были черными. За кулисами остались и многие другие тревожные и симптоматичные аспекты бедствия. Чейз сделал из истории «Эссекса» историю личных испытаний и личного триумфа.

Он тщательно скрывает тот факт, что все его поступки, предшествовавшие крушению, были расчетливы и глубоко корыстны. Он молчит о том, что именно он на пару с Мэтью Джоем убедил Полларда продолжить поход после шквала в Гольфстриме, хотя шквал унес несколько вельботов. Решение идти к берегам Южной Америки он выставляет как общее, хотя, согласно Никерсону, Поллард предлагал плыть к Островам Общества. И главное – Чейз скрыл, что после первой атаки кита у него была возможность убить его. Факт этот всплывет на поверхность лишь через сто шестьдесят три года после публикации рассказа Никерсона.

Товарищи Чейза, оставшиеся в живых нантакетцы, и особенно капитан Поллард, несомненно, чувствовали, что в рассказе Чейза их несправедливо обошли. (Герман Мелвилл выяснил, что позже Поллард «вынужден был написать свой собственный отчет, подписанный его именем, но он так и не увидел свет».) И даже члены команды Чейза чувствовали, что Чейз пренебрег ими в своем «Рассказе»… Ральф Уолдо Эмерсон, посетив остров в 1847 году, писал: «Нантакетцы болезненно относятся ко всему, что позорит остров, потому что это бьет по репутации каждого». Последнее, чего они желали бы, – поведать всему миру о том, как были съедены их собственные товарищи. Рассказ Чейза не акцентировал эту проблему. Во фразе о предложении съесть Исаака Коула он обошелся двумя восклицательными знаками. И как бы Чейз ни нуждался в деньгах, он не стал делать сенсацию из страданий собственных людей. Интересен тот факт, что в следующий рейс Чейз ушел не на нантакетском судне. В декабре того же года он поехал в Нью-Бедфорд и оттуда ушел первым помощником на «Флориде», китобойном судне, на котором не было ни одного нантакетца. И хотя его семья оставалась на острове, Чейз еще одиннадцать лет уходил в море на судах других портов.

А Джорджу Полларду выдали окончательный вотум доверия. Двадцать шестого ноября 1821 года, через три с лишним месяца после возвращения в Нантакет и спустя несколько дней после выхода книги Чейза, он отправился в Тихий океан капитаном «Ту Бразерз». Но, возможно, самое необычное признание его заслуг выказали два члена его команды. Двое пожелали и дальше служить под его командой на борту «Ту Бразерз» – Томас Никерсон и Чарльз Рэмсделл, юноша, девяносто четыре дня проживший с ним в одной лодке. Если кто-то и знал капитана Полларда, так это был Чарльз Рэмсделл.

Глава четырнадцатая

Последствия

Свое второе судно Джордж Поллард принял с удивительным, в свете того, что случилось с первым кораблем, оптимизмом. Зимой 1822 года он успешно провел судно мысом Горн, затем направился к западному побережью Южной Америки и запасся провиантом в перуанском порту Пайта. В середине августа «Ту Бразерз» пересекся с американской шхуной «Уотервитч». На ее борту был четырнадцатилетний гардемарин Чарльз Уилкс. Случилось так, что Чарльз как раз окончил чтение чейзовского «Рассказа». Он спросил капитана «Ту Бразерз», не имеет ли он отношения к знаменитому Джорджу Полларду из Нантакета.

Поллард подтвердил, что это он. «Эта встреча произвела на меня огромное впечатление», – много лет спустя писал Уилкс. И хотя Уилкс только что прочел отчет Чейза, капитан Поллард настоял на том, чтоб гардемарин выслушал его версию событий. «Можно было ожидать, что все случившееся с ним найдет какое-то отражение в его поведении или словах, – вспоминал Уилкс, – но он, напротив, был весел и скромен». Юный гардемарин пришел к выводу, что Поллард – «герой, который даже не понимает, что преодолел то, что сломало бы девяносто девять человек из ста».

Но перенесенные испытания все-таки оставили свой след. Уилкс заметил в каюте капитана необычную особенность. К потолку была подвешена сеть, в которой хранилась еда. Много картофеля и свежие овощи. Капитан Поллард, человек, за год до этого едва не умерший от голода, теперь мог просто потянуться и взять что-нибудь съестное. Уилкс спросил капитана, как после всего, что с ним случилось, он решился снова выйти в море. «Он ответил старой пословицей, – писал Уилкс, – молния никогда не бьет дважды в одно и то же место». Но в данном случае Поллард ошибался.

«Ту Бразерз» и «Марта» были в нескольких сотнях миль от Гавайских островов и направлялись в сторону Японии, когда начался штормовой ветер. Поллард приказал своим людям убрать паруса. Начался проливной дождь, сильное волнение, и стало ясно, что в такую погоду «Ту Бразерз» не очень хорошо слушается руля. «Марта» была быстрее и маневреннее, и к вечеру впередсмотрящий уже едва различал ее на горизонте.

Они были на той же широте, что и Френч-Фригат-Шолс – смертельный лабиринт скал и коралловых рифов к северо-западу от Гавайев. Однако и Поллард, и капитан «Марты» Джон Пис считали, что опасный участок лежит к востоку от них. Поллард успел изучить, как определять долготу по лунным наблюдениям. Но небо уже десятый день было затянуто тучами, и Поллард вынужден был полагаться на точный расчет скорости судна и направления ветра.

Ветер был такой, что вельботы срывало со шлюп-балок, и они бились о палубу. Той ночью один из офицеров заметил, что «вода рядом кажется белее, чем обычно». Томас Никерсон собирался спуститься вниз, чтобы взять куртку, когда заметил, что Поллард стоит у борта судна, напряженно вглядываясь в воду. Пока Никерсон был внизу, судно с «ужасным звуком» тряхнуло, и он упал на пол. Никерсон подумал, что они столкнулись с другим кораблем. «Каково же было мое удивление, когда я увидел, что мы посреди огромных, высотою с дом, волн, и корабль кренится набок и трясется так, что едва ли можно было устоять на ногах». Судно разваливалось на части, налетев на коралловые рифы. «Капитан Поллард стоял словно громом пораженный», – вспоминал Никерсон.

Первый помощник Эбен Гарднер прыгнул в брешь. Он приказал матросам рубить мачты, надеясь так спасти корабль. Поняв, что упавшие мачты разобьют вельботы, капитан Поллард, наконец, очнулся. Он приказал, чтобы команда убрала топоры и начала готовить лодки. «Если б мы срубили эти мачты, – писал Никерсон, – то я бы не рассказывал сейчас эту историю».

Но к тому моменту, как люди начали грузиться в лодки, Поллард снова впал в прострацию. «Его способность рассуждать здраво изменила ему», – вспоминал Никерсон. Капитан отказывался покидать судно. Волны едва не разбили лодки о корпус, пока матросы умоляли капитана спуститься к ним. «Капитан Поллард неохотно сел в лодку, – писал Никерсон, – когда мы уже собирались отчаливать». Никерсон, который в свои семнадцать лет уже был гарпунером, стоял у рулевого весла, когда волна смыла его за борт. Но один из помощников капитана протянул ему весло, и Никерсона вытащили обратно.

Два вельбота быстро потеряли друг друга в темноте. «Казалось, наша лодка идет прямо по рифам, – вспоминал Никерсон. – Не видя выхода, мы гребли между ними всю ночь». Утром они увидели корабль, стоявший на якоре у скалы в пятьдесят футов высотой. Это была «Марта», которая едва не врезалась в эту скалу прошлой ночью. Вскоре люди с обеих лодок поднялись на борт, и «Марта» продолжила свой путь к Оаху.

Два месяца спустя в гавани Раиатеа, одного из островов Общества, миссионер по имени Джордж Беннет погрузился на американский бриг «Перл», шедший в Бостон. Среди пассажиров был Джордж Поллард. Тридцатиоднолетний капитан сильно изменился с тех пор, как он беседовал с Чарльзом Уилкисом, а ведь с того момента прошел всего год. Исчезла его прежняя жизнерадостность. И в гавани острова, на котором он когда-то предлагал искать спасения и который его люди отвергли из страха быть съеденными, Поллард попросил Беннета выслушать историю «Эссекса» во всех болезненных деталях. Но в этот раз, когда речь зашла об убийстве Оуэна Коффина, Поллард вдруг оборвал себя. «Больше я ничего не могу вам сказать, – разрыдался он, – моя голова горит от воспоминаний. Я едва понимаю, что говорю».

Поллард закончил разговор рассказом о том, как недавно потерял свое второе китобойное судно в коралловых рифах у Гавайских островов. Затем «каким-то отчаянным голосом, который я никогда не забуду, – писал Беннет, – Поллард признался, что считает себя конченым человеком. «Ни один судовладелец никогда не доверит мне судно. Все знают, что я неудачник». Как Поллард и предсказывал, его капитанская карьера была закончена. Остров, который встал на его защиту после крушения «Эссекса», теперь повернулся к нему спиной. Он стал Неудачником – капитан, дважды потерявший свой корабль, и никто не собирался давать ему третий. После возвращения к своей жене Мэри Поллард всего раз выходил в море. Один раз он провел торговое судно в Нью-Йорк. «Я никогда не любил торговлю, – писал Никерсон, – и после возвратился в Нантакет». Поллард стал сторожем – самая низкая ступень на социальной лестнице Нантакета.

По улицам города пролетел тревожный слух, слух, который в Нантакете повторяли и сто лет спустя. Будто не Оуэн Коффин вытянул жребий, а Джордж Поллард. И его кузен убедил всех, что не продержится еще одну ночь, и настоял на том, чтоб занять место капитана. Если слух этот верен, то Поллард был не только неудачником, но и трусом, и судьба настигла его.

В английском языке слово «поллард» имеет два значения. «Подстриженное дерево» – животное, овца или вол, которому подпилили рога. И садоводческий термин – обрезать дерево так, чтобы сформировать пышную крону. Неудача подрезала Джорджа Полларда, ограничив его возможности, но зато он обрел счастливую, исполненную смысла жизнь в родном городе.

У Джорджа и Мэри Поллард никогда не было собственных детей, но можно было сказать, что они присматривали за самой большой нантакетской семьей. Как сторож города, Поллард следил за исполнением девятичасового комендатского часа и был знаком с каждым молодым человеком на острове. Вместо того чтобы стать мрачным и озлобленным, как можно было ожидать после всего случившегося, Поллард славился своим добрым и веселым нравом. Джозеф Уоррен Финни был частью «семьи» Полларда. Когда мать и отец Финни умерли, он приехал в Нантакет, чтобы жить с бабушкой и дедушкой. Первая жена его отца была сестрой Мэри Поллард, и на закате своей жизни Финни написал о Полларде.

«Он был маленьким толстеньким человеком, – писал Финни, – веселым и любившим всяческие удовольствия». Финни с теплом вспоминал, как Мэри Поллард укладывала мужа на кухонном столе и измеряла его, чтобы сшить новые брюки. Вместо гарпуна этот бывший китобой носил с собой по улицам «длинный посох из гикори с железным крюком на конце». Этот посох не только помогал ему управляться с масляными лампами на улицах города, но и пригождался, когда он разгонял по домам молодежь после наступления комендантского часа. Поллард так серьезно относился к своим обязанностям, что его прозвали «калошей» – сыщиком, посвященным во все тайны города, который всего за два десятилетия успел разрастись от семи до десяти тысяч жителей.

Финни, как и любой нантакетец, знал историю «Эссекса» и даже слышал слух о том, «как место человека, вытянувшего жребий, занял мальчишка». Финни и все, кто знал Полларда, представить себе не могли, чтоб он был способен на такое. (Если верить Финни, то ему рассказывали, будто у этого человека были жена и ребенок, а все знали, что у Поллардов детей не было.) Был и другой слух о капитане Полларде. Будто какой-то человек с материка как-то спросил Полларда, знал ли он Оуэна Коффина, и тот беспечно ответил: «Да, ведь я съел его!» Друзья Полларда не верили и этим слухам. Они знали, что он не мог смеяться над участью людей, которые умерли тогда в вельботе. Даже сумев перешагнуть через случившееся, он всегда чтил память умерших. «Один раз в год, – писал Финни, – в день гибели “Эссекса”, он запирался в своей комнате и постился».

Китобой Оуэн Чейз наслаждался успехом, который ускользнул от Полларда. Его личная жизнь сложилась не так удачно.

После крушения «Эссекса» Чейз стал первым помощником на борту нью-бедфордского китобойного судна «Флорида». Рейс продлился меньше двух лет и принес две тысячи баррелей масла. Когда Чейз возвратился в Нантакет в 1823-м, у него уже была вторая дочь, Лидия. Ее старшая сестра Фиби Энн уже учила ее ходить. Чейз принял решение остаться на острове, пока не родится еще один ребенок. Сына назвали Уильямом Генри. Жена Оуэна, Пэгги, не оправилась после родов. Она умерла через две недели. Оуэн стал двадцатисемилетним вдовцом с тремя детьми, о которых нужно было заботиться.

Осенью и зимой 1824–1825 годов он сошелся с женщиной, с которой его уже кое-что связывало. Нэнси Слайд Джой была вдовой Мэтью Джоя, второго помощника «Эссекса». Она и Мэтью были женаты два года, прежде чем он отправился в свой последний рейс. В июне 1825 года, через девять месяцев после смерти Пэгги Чейз, вдова и вдовец поженились, и Нэнси стала мачехой троим детям Оуэна. Три недели спустя Чейз купил у своего отца дом недалеко от Орандж-стрит. В начале августа Чейз отбыл в Нью-Бедфорд, где стал капитаном своего первого судна «Уинслоу». Ему было двадцать семь лет, столько же, сколько было Полларду, когда он принял «Эссекс».

«Уинслоу» был маленьким китобойным судном, всего на пятнадцать человек экипажа. Двадцатого июля 1827 года, после почти двухгодичного рейса, оно возвратилось в Нью-Бедфорд, принеся на борту около полутора тысячи баррелей масла. Чейз вернулся на Нантакет, оплатил пятьсот долларов долга за дом и приехал в Нью-Бедфорд во вторую неделю августа. Можно лишь гадать, что чувствовала Нэнси Чейз, прожившая с мужем меньше двух месяцев и не видевшая его два года, когда узнала, что он собирается сразу же идти в очередной рейс. Вскоре после начала похода «Уинслоу» получил во время шторма тяжелые повреждения и к октябрю едва добрался назад в Бедфорд. Владельцы решили воспользоваться шансом увеличить судно до двухсот шестидесяти трех тонн. И Чейз девять месяцев провел на острове с женой и детьми. Снова отбыв в июле 1828 года, он за два года набил свое недавно переделанное судно маслом и вернулся на Нантакет летом 1830 года.

Было бы заманчиво найти в карьере Чейза ахавовскую жажду мести. И есть даже некоторые свидетельства, подтверждающие, что если не Чейз, то, по крайней мере, другой китобой с «Эссекса» действительно хотел найти и убить кита, потопившего корабль. В 1834-м, за семнадцать лет до публикации «Моби Дика», поэт и эссеист Ральф Уолдо Эмерсон делил койку с матросом, который рассказал о ките (это был белый кит), знаменитом разрушителе кораблей. Моряк утверждал, что было даже специально нанято китобойное судно из Нью-Бедфорда, то ли «Уинслоу», то ли «Эссекс», чтобы найти и убить этого кита, и что возмездие свершилось у берегов Южной Америки. Можно только гадать, была ли эта история искаженным пересказом того, как Оуэн Чейз, новый капитан «Уинслоу», мстил киту, принесшему столько бед, убивая его собратьев.

Как бы там ни было, почти десятилетнее непризнание Чейза на его собственном острове кончилось после его второго рейса на «Уинслоу». В тридцать три года ему предложили командовать, наверное, самым большим китобойным судном в истории Нантакета. До этого почти все китобойные суда Нантакета строили на стапелях Большой земли – в Ротчестере и Ганновере. Но рыболовный промысел принес острову баснословные богатства. Теперь прибыли хватало, чтобы строить суда на верфях Брант-Пойнта. И это несмотря на то, что весь строительный материал доставлялся через нантакетский пролив. В следующие два года трехсотсемидесятишеститонное, обмедненное китобойное судно «Чарльз Кэрролл» строилось под пристальным наблюдением Оуэна Коффина, а инвестировав в строительство шестьсот двадцать пять долларов, он получил одну тридцать вторую пая и стал совладельцем судна.

Первый рейс Чейза в качестве капитана «Чарльза Кэрролла» был более чем успешен. Через три с половиной года он возвратился в Нантакет в марте 1836 года и привез 2610 баррелей масла – почти вдвое больше, чем добыл в своем первом рейсе на «Уинслоу». Но этот рейс дорого стоил ему лично. Через девять месяцев после того, как Чейз ушел в плавание, его жена родила дочь Аделайн, а еще несколько недель спустя Нэнси умерла. Весной 1836 года Чейза встречали на причале его шестнадцатилетняя дочь Фиби Энн, тринадцатилетняя Лидия, Уильям Генри одиннадцати лет и Аделайн, малютка двух с половиной лет, не помнившая матери и никогда не видевшая отца.

Чейз не пробыл дома и месяца, как снова женился. Юнис Чедвик было всего двадцать семь лет, и у нее теперь оказалось четыре пасынка. К концу августа, меньше чем через пять месяцев после брака, она уже прощалась с мужем. Это должен был быть последний рейс Чейза. Ему уже исполнилось сорок лет, и, если бы все прошло хорошо, он мог бы уйти на отдых, в свой дом на Орандж-стрит.

В то же время в Тихом океане только начиналась карьера одного молодого человека. В 1840 году Германа Мелвилла сначала наняли матросом на борт нью-бедфордского «Акушета». И где-то в Тихом океане он познакомился с нантакетцем по имени Уильям Генри Чейз – несовершеннолетним сыном Оуэна Чейза. Мелвилл на борту «Акушета» уже слышал рассказы об «Эссексе» и подробно расспросил мальчика о случившемся с его отцом. На следующее утро Уильям вытащил из своего рундука копию «Рассказа» и одолжил ее Мелвиллу. «Чтение этой поразительной истории, произошедшей в бескрайнем океане, – вспоминал Мелвилл, – да еще находясь так близко от места крушения, подействовало на меня странным образом». Позже, пересекшись с другим китобойным судном, Мелвилл мельком увидел капитана из Нантакета, и ему сказали, что это был сам Оуэн Чейз. «Он был крупным, внушительным, ладно скроенным человеком, – позже напишет Мелвилл на последних страницах своей копии «Рассказа», – довольно высокий, лет сорока пяти, с красивым для янки лицом и выражением крайней честности, уравновешенным спокойной, неброской отвагой. Вся его внешность произвела на меня приятное впечатление. Наверное, это был самый симпатичный китобой из всех, кого я видел». Хотя, скорее всего, Мелвилл принял за Чейза другого капитана, но это описание удивительно соответствует портрету Чейза. Уверенный, высокомерный человек, непринужденно берущий на себя бремя командования. Но весь профессионализм Чейза не мог подготовить его к тому, что он услышал на полпути из своего последнего рейса.

Через шестнадцать месяцев после того, как ее супруг отбыл на борту «Чарльза Кэрролла», Юнис Чейз, третья жена Оуэна Чейза, родила сына, Чарльза Фредерика. Герману Мелвиллу рассказали о том, как Чейз воспринял новость, и будущий автор «Моби Дика» конечно же сравнил тяжелое положение бывшего первого помощника капитана «Эссекса» и Джорджа Полларда. «Неудача, по пятам следовавшая за капитаном Поллардом и настигшая его во время второго, не менее знаменитого крушения, перекинулась на бедного Оуэна, – писал Мелвилл. – Она лишь немного задержалась». Мелвиллу рассказали, что Чейз получил письма, «сообщавшие о некоторой неверности его жены. Говорили, что эти письма подкосили Оуэна, и он впал в черное отчаяние». Через несколько дней после возвращения на Нантакет зимой 1840 года Чейз потребовал развода. Седьмого июля развод был дан, а Чейз получил опеку над Чарльзом Фредериком. Два месяца спустя Чейз женился в четвертый раз, на Сьюзен Коффин Гвинн. Прошел двадцать один год, и только пять из этих лет Чейз провел дома. Теперь он обосновался в Нантакете навсегда.

В море возвратились и прочие выжившие члены команды «Эссекса». Прибыв после крушения «Ту Бразерз» в Оаху, Томас Никерсон и Чарльз Рэмсделл быстро нашли место на другом китобойном судне. В 1840-х Рэмсделл служил капитаном у генерала Джексона из Бристоля, Род-Айленд. Рэмсделл был дважды женат, и у него родилось шестеро детей от обеих жен. Никерсон, устав от китобойного промысла, стал капитаном торгового судна, переехав в Бруклин, Нью-Йорк, где он и его жена Маргарет жили многие годы. Детей у них не было. Бенджамин Лоуренс служил капитаном на китобойных судах «Дромо» и «Гурон». «Гурон» был кораблем из Гудзона – родного порта Мэтью Джоя, второго помощника капитана. У Лоуренса было семеро детей, один из которых погиб в море. В начале 1840-х Лоуренс, как и Чейз, ушел из китобойного промысла и купил небольшую ферму в Сисконсете, на восточной оконечности Нантакета.

Меньше известно о троих спасенных с острова Хендерсона. Двое с мыса Кейп-Код, Сэт Уикс и Уильям Райт, стали членами команды «Сюрри» и ходили по Тихому океану, пока не попали в Британию, а оттуда уже вернулись в США. Райт пропал без вести во время урагана у берегов Вест-Индии. Уикс в конце концов вернулся на Кейп-Код, где прожил очень долгую жизнь, пережив всех оставшихся членов экипажа «Эссекса». Англичанин Томас Чаппел возвратился в Лондон в июне 1823 года. Там он принял участие в написании религиозного трактата, в котором изложил все духовные уроки, полученные в результате крушения «Эссекса». Позже Никерсон слышал, что Чаппел умер во время эпидемии лихорадки на острове Тимор.

Хотя и в двадцатом веке горожане продолжали перешептываться об «Эссексе», эта тема никогда широко не обсуждалась. Когда дочь Бенджамина Лоуренса спросили о крушении, она ответила: «Мы не говорим об этом».

И дело было не только в том, что китобои обратились к каннибализму. Для нантакетцев было очень трудно объяснить, почему первыми четырьмя жертвами стали афроамериканцы: Нантакет считался цитаделью аболиционизма, что делало эту тему особенно щекотливой. Поэт Джон Гринлиф называл его «убежищем свободы». Вместо «Эссекса» квакеры предпочитали обсуждать афроамериканское поселение, известное как «Новая Гвинея» и стремительно развивающееся в южной части острова. В 1830 году капитан Овид Старбак возвратился со своею черной командой, пробыв в рейсе только четырнадцать с половиной месяцев и привезя свыше двух тысяч баррелей масла. Заголовок нантакетского «Инвайрера» гласил: «Величайший рейс в истории». Дух был настолько высок, что темнокожие матросы гордо выставили на главной улице свои гарпуны и копья. Меньше чем через десять лет беглый раб, живуший в Нью-Бедфорде, был приглашен на встречу аболиционистов, прошедшую на острове в библиотеке Атенея. Афроамериканца звали Фредерик Дуглас, и впервые на Нантакете черный выступал перед белой аудиторией. Консервативное квакерское сообщество хотело, чтобы мир забыл обо всем, что было связано с крушением «Эссекса».

И на какое-то время мир, казалось, забыл о трагедии. В 1824 году Самуэль Комсток поднял кровавый бунт на китобойном судне «Глоуб», и внимание общественности было направлено на него. Но интерес возвратился десять лет спустя, когда в северо-американском «Ревью» была опубликована статья о крушении. В следующие два десятилетия появились многочисленные отчеты о крушении. Одна из самых полных версий была включена в популярную детскую книгу-хрестоматию Уильяма Х. Макгаффи. Невозможно было родиться в Америке и не знать историю «Эссекса».

В 1834 году Ральф Уолдо Эмерсон записал в своем дневнике разговор с моряком о белом ките и «Эссексе». В 1847 году он посетил Нантакет и встретился с капитаном Поллардом. В письме к своей дочери он рассказал о крушении «Эссекса»: «…они увидели огромного кашалота, идущего к судну на огромной скорости. Через минуту он с ужасной силой ударил, пробив обшивку и вызвав течь. Потом он отошел и снова двинулся обратно. Он шел так быстро, что вспенилась вода. Второй удар был сокрушительным».

В 1837 году Эдгар Аллан По использовал самые мерзкие части чейзовского «Рассказа» в своей «Повести о приключениях Артура Гордона Пима»: жребий брошен, жертва съедена, и один из матросов умирает в ужасных конвульсиях. За десятилетия до того, как Отряд Доннера оказался засыпан снегом в Андах, «Эссекс» открыл американской общественности скандальную тему людоедства. Но Герман Мелвилл использовал историю крушения наиболее полно. «Моби Дик» содержит явные отсылки на крушение «Эссекса», но особенно – кульминационный момент романа, основанный на «Рассказе» Чейза. «Расплата, скорое возмездие, извечная злоба были в его облике» – так описывает Мелвилл нападение белого кита на «Пекод». По рассказу Чейза, кит поднырнул под судно, «ударив его в киль». Но вместо того чтобы напасть на тонущий корабль во второй раз, Моби Дик переключает внимание на вельбот капитана Ахава.

«Моби Дик» не принес автору ни славы, ни успеха. В 1852 году, через год после выхода романа, Мелвилл, наконец, посетил Нантакет. Он поехал на остров в июле, со своим тестем, судьей Лемуэлем Шоу, тем самым судьей, который двенадцатью годами ранее вел дело о разводе Оуэна Чейза. Как до него Эмерсон, Мелвилл искал не Чейза, отставного капитана китобойного судна, живущего на доходы от вложений, а Джорджа Полларда, обыкновенного сторожа. Мелвилл останавливался в «Оушн Хауз» на углу Централ и Броад-стрит. Наискосок стоял дом, в котором Джордж и Мэри Поллард прожили долгие годы. Мелвилл описал капитана «Эссекса» на закате его жизни. «Для местных он был никем, для меня – самым потрясающим человеком, которого я когда-либо видел, хотя держался он скромно и даже немного униженно».

Писательская карьера Мелвилла была подобна китобойной карьере Полларда. Никто не читал «Моби Дика», и Мелвилл был вынужден устроиться на работу в нью-йоркский порт таможенным инспектором. Он больше не писал романов, но писал стихи. Есть длинное мрачное стихотворение «Кларел», где выведен персонаж, похожий на Полларда. В нем после двух неудачных рейсов капитан становится «ночным сторожем на причале, сторожа до утра грузы».

Мелвилл чувствовал сильное сходство с капитаном «Эссекса», и это стихотворение отчасти описывает и самого автора. В нем есть и описание человека, которого Мелвилл встретил однажды на улицах Нантакета: он никогда не улыбался, не откликался, когда его звали. Он был не уныл, но кроток и сдержан. Терпеливый, он никому не возражал. Он как будто думал о чем-то тайном.

К 1835 году, когда Овид Мейси с помощью Уильяма Коффина-младшего издал свою «Историю Нантакета», Нью-Бедфорд уже перехватил у Нантакета лидерство в китобойном промысле. Нантакетская банка – досадная неприятность в ранние годы истории острова – стала настолько большим препятствием на пути развития китобойного промысла, что Нантакет проиграл в конкурентной борьбе. Китобойные суда стали настолько большими, что разгружать их у банки было слишком дорого и долго. В 1842 году Питер Фолджер Юэр спроектировал и построил два стотридцатипятифутовых «верблюда». Гигантские деревянные плавучие платформы, сухой док, позволявший легко разгружать корабли, минуя нантакетскую банку. Но факт оставался фактом: гавань в Нью-Бедфорде была намного удобнее и ближе к растущей сети железных дорог, по которым торговцы отправляли спермацетовое масло на рынки Америки.

Нантакетцы и сами были виноваты в том резком обвале бизнеса, который захлестнул остров в 1840‑х. Когда китобои из Нью-Бедфорда, Нью-Лондона и Сэг-Харбора открывали в Тихом океане новые китовые пастбища, нантакетцы все цеплялись за свои старые, давно опустошенные маршруты.

Не все благополучно было и на острове. Квакеры, когда-то ведущая культурная и духовная сила сообщества, разбились на несколько соперничающих сект. В 1830—1840-х на острове открылось огромное множество молитвенных домов. Устои религии соблюдались уже не так строго, и нантакетцы принялись демонстрировать богатство, которое раньше старались скрыть. Мейн-стрит украсилась новыми кирпичными домами и гигантскими особняками. Даже несмотря на то что обороты от китобойного промысла с каждым годом уменьшались, это, казалось, никого не беспокоило. А потом жаркой июльской ночью 1846 года кто-то крикнул страшное слово «Пожар!».

Если верить записям, это было крайне жаркое лето. Деревянные здания были сухие, как трут. В несколько коротких минут огонь перекинулся со шляпной фабрики на Мейн-стрит к соседним домам. Тогда в Нантакете не было городской пожарной бригады, лишь несколько частных контор занимались тушением пожаров. Огонь распространялся по Мейн-стрит с пугающей скоростью, и некоторые домовладельцы начали торговаться с частными конторами, чтобы защитить свои дома. Но вместо того чтобы действовать всем вместе, отдельные пожарные бригады бросались туда, где им платили больше, и позволили пожару распространяться беспрепятственно и бесконтрольно. Раскаленный воздух создал воздушные потоки, разбушевался ветер, который понес огонь по узким улицам во всех направлениях. Куски горящих обломков летели в воздух и приземлялись на крыши зданий, стоящих далеко от пламени. Пытаясь сдержать огонь, пожарные бригады взрывали дома, внося еще большую сумятицу. Орандж-стрит, на которой жил Оуэн Чейз, была расположена далеко в южной части города. Но дом Полларда на главной улице оказался в эпицентре пожара. К счастью, огонь повернул на восток, к гаваням, прежде чем занялся дом Полларда. И, хотя все здания в Ист-Сайде сгорели, Полларду на этот раз повезло.

Вскоре огонь достиг берега. Масляные склады затянуло черным дымом, а потом они вспыхнули. Когда рванули бочки, река жидкого огня потекла по причалам в гавань. Одна команда пожарных установила на отмели насосы и качала воду оттуда. Они слишком поздно поняли, что их окружает быстро распространяющийся огонь. Оставался единственный способ спастись – нырнуть и под ревущим пламенем плыть к чистой воде. Их деревянная пожарная машина сгорела дотла, но людям удалось спастись. К утру почти треть города, весь деловой район превратился в выжженную пустошь. Но сильнее всего пострадали причалы. Масло горело так жарко, что не осталось даже пепла. В городе говорили, что киты, наконец, дождались возмездия. Но Нантакет быстро отстроился. На этот раз в кирпиче.

Нантакетцы пытались убедить себя, что тревожный спад в китобойном промысле – временное явление. Но всего через два года, в 1848-м, в Калифорнии нашли золото. Сотни нантакетцев попались на удочку легкой наживы. Оставив китобойный промысел, они отправились в Сан-Франциско пассажирами на тех же самых судах, на которых когда-то выходили на китовую охоту. Золотые ворота стали кладбищем бесчисленных нантакетских вельботов. Нантакетцы бросали их гнить на берегу. Судьба Нантакета была решена задолго до того, как в 1859‑м Эдвин Дрейк нашел в Титузвилле, Пенсильвания, нефть. В следующие десять лет население острова стремительно уменьшилось с десяти до трех тысяч человек. «Нантакет теперь похож на мертвый город, – рассказывал один писатель. – Такое не часто увидишь в Новой Англии: обветшалые дома с пыльным налетом аристократизма. Жители смотрят мечтательно, словно живут воспоминаниями о прошлом». И хотя китобойный промысел вплоть до 1920-х годов развивался в порту Нью-Бедфорда, остров, название которого когда-то было синонимом китобойного дела, всего через сорок лет после крушения «Эссекса» был сброшен со счетов. Шестнадцатого ноября 1869 года последнее китобойное судно «Оак» покинуло гавань, чтобы уже никогда не вернуться.

Популяция кашалотов оказалась удивительно стойкой к тому, что Мелвилл назвал «безжалостным истреблением». Считается, что нантакетцы и их коллеги-янки с 1804-го по 1876 год убили свыше двухсот двадцати пяти тысяч кашалотов. В 1837 году, самом удачном году за историю китобойного промысла в XIX веке, было убито шесть тысяч семьсот шестьдесят семь кашалотов. Для сравнения – в 1964 году, самом удачном году в веке XX, было убито двадцать девять тысяч двести пятьдесят пять кашалотов. Пугающая статистика. Некоторые исследователи полагают, что китовая охота сократила популяцию кашалотов на 75 процентов. Другие говорят лишь о 8—18 процентах. Кто бы ни был прав, кашалоты преуспели больше, чем любые другие животные семейства китовых, на которых охотится человек. Сегодня в мире насчитывается от полутора до двух миллионов кашалотов, и это самая большая популяция китовых.

Уже в 1845 году китобои были уверены, что кашалоты неистребимы. Но моряки отмечали, что поведение китов изменилось. «Они действительно стали более дикими, – писал один наблюдатель, – или, как говорят некоторые китобои, “более страшными”, и охотиться на них стало труднее». Росло число агрессивных кашалотов, нападавших на корабли.

Известно, что в 1835 году китобойное судно «Пьюзи Холл» было вынуждено отступить перед «сражающимся китом». Разогнав четыре вельбота, кит направился к судну. Пришлось «швырнуть в кита несколько копий, прежде чем он оставил нас». В 1836-м кашалотом было затоплено нантакетское китобойное судно «Лидия». То же случилось и с кораблем «Ту Дженералз» два года спустя. В 1850-м «Пакахонтас» из Мартас-Винъярда был протаранен китом, но смог вернуться в порт на ремонт. В 1851-м, в год издания «Моби Дика», кашалот напал на китобойное судно там же, где за тридцать один год до этого затонул «Эссекс».

«Энн Александр», китобойное судно из Нью-Бедфорда, ходило под командованием одного из самых опытных капитанов, Джона Деблойса. Однажды в письме он похвастался, что убил каждого загарпуненного им кита. Но в августе 1851 года к югу от экватора и примерно в пятистах милях к востоку от Галапагосских островов капитану был брошен вызов.

Это был большой самец-одиночка, Деблойс называл таких «благородными отшельниками». Два вельбота были спущены на воду, и началась борьба. Почти сразу же кит атаковал лодку помощника капитана. «В один момент лодка, словно бумажная, была разорвана мощными челюстями», – писал Деблойс. Вытащив команду первого помощника, к Деблойсу присоединился второй помощник в другом вельботе. Они продолжили преследование. И тут же кит напал на лодку второго помощника, точно так же разбив ее. Деблойс был вынужден остановить погоню, подобрать людей и вернуться на борт судна.

Но, очутившись на борту, он передумал. «Моя кровь кипела, я был полон решимости убить этого кита, чего бы мне это ни стоило». Стоя на носу китобойного судна с копьем в руке, он подсказывал рулевому, куда править. «Кит был ловок», заставив всех попотеть, прежде чем капитан смог бросить копье.

Кит внезапно нырнул, повернулся под водой и показался прямо перед кораблем. Деблойс швырнул копье, но было уже слишком поздно. Голова кита ударила в борт, сбив капитана с ног. Убежденный, что корабль поврежден, капитан кинулся на нижние палубы, но все было в порядке.

Деблойс приказал матросам спустить на воду еще один вельбот. Помощник возразил, заявив, что это будет самоубийством. Темнело, и капитан неохотно согласился подождать утра. «Когда я отдавал приказы, – вспоминал Деблойс, – мне показалось, будто я мельком увидел тень». Это был кит, мчавшийся к кораблю. Он ударил судно так сильно, что то «содрогнулось от основания до мачт».

Даже не спускаясь вниз, капитан слышал, как вода хлещет в пробоину. Он помчался к своей каюте за навигационным оборудованием. Пока помощники готовили вельботы, Деблойс еще раз спустился в каюту, но там уже было полно воды. Когда он выбрался на палубу, вельботы отошли от судна. Он прыгнул в воду и поплыл к лодке первого помощника. Но матросы кричали: «Капитан! Вы нас всех подставили под удар!» Он умолял их быть снисходительнее, заверяя, что «он только хотел убить кита и представить себе не мог, что тот нападет на судно».

Они вернулись к месту крушения следующим утром. Когда Деблойс вскарабкался на опрокинутый борт, он увидел на меди «следы зубов кашалота». Дыра была размером с китовую голову. Пока Деблойс рубил мачты, чтобы поставить судно вертикально, «рында звенела от каждой набегающей волны. Никогда я не слышал более жалобных звуков, – вспоминал он. – Будто по нам звонил колокол».

Корабль затонул почти полностью, и волны перехлестывали через голову капитана. В конце концов к капитану присоединился помощник, и они попытались прорубить палубу, чтобы найти еду и пресную воду. К полудню почти половина команды набралась храбрости и присоединилась к ним в поисках.

Некоторые ворчали, что им нужно немедленно отправляться к Маркизским островам, лежащим в двух тысячах миль на запад. Деблойс приказал людям собраться у борта и спросил, «хотят ли они его совета». Большинство закивало. И хотя капитан знал, что услышанное им не понравится, он сообщил, что еды на такой переход не хватит и что они должны оснастить лодки парусами и идти назад к экватору, чтобы их подобрало какое-нибудь судно, идущее в Калифорнию.

Экипаж неохотно согласился. Прежде чем тронуться в путь, Деблойс нацарапал на останках корабля: «Спасите нас, в двух лодках мы отправились на север». У помощника в лодке было двенадцать человек, у капитана – тринадцать. Команда хотела держаться вместе, но капитан снова сказал «нет». «Мы должны плыть так быстро, как только можем, – говорил он, – чтобы тот, кто первым найдет спасение, подсказал, где искать остальных».

«Мы прощались торжественно, – писал он. – Никто не рассчитывал увидеться вновь. Сильные мужчины, видевшие много опасностей, плакали как дети». Лодка помощника скоро вырвалась далеко вперед. Это было задолго до того, как люди Деблойса оголодали. Сутки у них не было ни еды, ни воды. Но капитан чувствовал, что рано трогать их скудные запасы. «Я вспоминал все истории кораблекрушений, которые слышал, – писал он, – и в них всегда оголодавшие люди ели собственных товарищей по несчастью». Конечно же он знал и историю «Эссекса», и то, как тянули жребий. «Одних мыслей об этом было достаточно, чтобы потерять душевное равновесие».

В сумерках Деблойс встал на корме вельбота, чтобы еще раз бросить взгляд вокруг, пока совсем не стемнело, и вдруг увидел парус китобойного судна недалеко от лодки первого помощника. «Я попытался крикнуть им, – вспоминал он, – но не мог вымолвить ни слова». К ночи вся команда была в безопасности на борту судна из Нантакета. Пять месяцев спустя команда «Ребекки Симс» сумела убить кита, потопившего «Энн Александра». К тому моменту кит казался «старым, усталым и больным». Его бока были посечены гарпунами и копьями, голова была полна огромных осколков.

Кит был на семьдесять-восемьдесят баррелей масла. Когда Герман Мелвилл услышал о крушении «Энн Александра», он невольно спросил себя, не он ли своим романом вызвал к жизни этих китов-убийц. «Боги! – писал он своему другу. – Что за история с этим китом. Интересно, не мое ли злое искусство породило этого монстра?»

К тому моменту, как начали умирать оставшиеся в живых члены экипажа «Эссекса», Нантакет, некогда столица китобойного промысла, превратился в город-призрак. Первым, в 1866 году, умер Чарльз Рэмсделл. Никогда в жизни он не говорил о том, что с ним случилось, частично потому, признавал один из островитян, что он выступил палачом Оуэна Коффина.

Старость оказалась сурова к Оуэну Чейзу. Воспоминания о перенесенных страданиях так и не оставили его, и в преклонные годы он начал прятать еду на чердаке своего дома на Орандж-стрит. К 1868 году Чейз окончательно сошел с ума. Головные боли, начавшиеся еще во время путешествия по Тихому океану, стали невыносимыми. Сжимая руку врача, он рыдал: «Моя голова, о моя голова!» В 1869-м смерть положила конец его страданиям.

Джордж Поллард последовал за своим первым помощником через год. В некрологе старались отметить, что Поллард стал для Нантакета кем-то большим, чем бывшим капитаном печально известного «Эссекса»: «Больше сорока лет он постоянно жил среди нас, и мы запомним его как доброго и достойного человека».

В 1870-х Томас Никерсон вернулся в Нантакет и переехал в дом своих родителей на Норт-Уотер-стрит, недалеко от северного кладбища, где они были похоронены. На Нантакет часто приезжали отдыхающие, и Никерсон скоро прославился как хозяин одного из лучших пансионов острова. Одним из его гостей стал писатель Леон Льюис. Наслушавшись историй об «Эссексе», он предложил Никерсону совместно поработать над книгой.

Никерсон говорил о случившемся и с Чарльзом Рэмсделлом, и с Сэтом Уиксом, он знал, что происходило в лодке Полларда и как жилось трем матросам на острове Хендерсон. В результате в отчете Никерсона есть то, чего нет в «Рассказе» Чейза. В нем также есть важные детали о походе «Эссекса». Но Никерсон, как и Чейз до него, не смог удержаться от того, чтобы не исказить события. Не желая признаваться в людоедстве, он пишет, что они не ели тело Исаака Коула. Он настаивает, что до спасения им позволили продержаться галеты Коула и Петерсона. Никерсон умолчал и о том, что к концу путешествия он совсем отчаялся и хотел умереть.

В апреле 1879 года умер последний товарищ Никерсона, Бенджамин Лоуренс. Всю свою жизнь Лоуренс хранил бечеву, сплетенную в вельботе. Скоро она попала к Александру Старбаку, новому летописцу Нантакета, сменившему Овида Мейси. В 1914 году Старбак передал ее нантакетскому музею. Четырежды свернутая в крошечную катушку, она была помещена под стекло рядом с надписью «они провели в лодках 93 дня».

Восемнадцатью годами ранее Нантакетская историческая ассоциация получила другой экспонат, связанный с «Эссексом». Вскоре после крушения 1820 года был найден небольшой сундучок, плавающий по волнам. Обитый кожей и скрепленный медными гвоздями, возможно, это был сундучок капитана Полларда. Его поднял экипаж проходившего мимо судна и продал Джону Тэберу, китобою, направлявшемуся на Род-Айленд. В 1896-м дочь Тэбера, которая успела переехать в Гарретсвилл, Огайо, решила, что сундучок этот по праву принадлежит Нантакету, и передала его в музей.

Это было все, что осталось от «Эссекса», – старый сундук да истрепанная веревка.

Эпилог

Кости

Рано утром тридцатого декабря 1997 года Эдди Рей, координатор нантакетской Команды по защите морских млекопитающих, получила телефонный звонок. Кит выбросился на берег в восточной оконечности острова в Сисконсете, недалеко от низкой песчаной равнины, известной как Кодфиш-парк. Кит был еще жив, из дыхательного отверстия вырывались брызги воды. Рей села в машину и скоро уже ехала вниз по Милестоун-Роуд, прямой асфальтированной дороге протяженностью в семь миль, соединяющей город с восточной оконечностью острова. Было очень холодно, дул сильный ветер, машину едва не сметало с дороги.

Рей знала, что в Кодфиш-парке будет еще хуже. За последние десять лет холодные зимние шторма уничтожили там почти пятьдесят ярдов земли, она ушла под воду. Волны, такие сильные, что могли бы достичь берегов Португалии, лежащей в трех тысячах миль восточнее, обрушивались на пляж, и всего за шесть лет морем были смыты шестнадцать зданий. Но в этот раз волны не унесли, а принесли кое-что с собой.

Рей скоро увидела кита. Огромную черную тушу у северной оконечности парка. Это был кашалот, кит, редкий в этих водах. Он лежал на мелководье ярдах в ста пятидесяти от пляжа. Голова его смотрела на берег. О тело бились волны. Кашалот с каждой волной бил хвостом. Высокая вода мешала киту дышать.

Позже было установлено, что задолго до того, как кита выбросило на берег, он сломал несколько ребер в стычке с судном или с другим китом. Больной, слабый и дезориентированный, этот сорокашестифутовый взрослый самец – размером в половину того кита, который потопил «Эссекс», – не мог бороться с волнами. Рей с грустью смотрела на это. Она могла бы помочь дельфину или тюленю, но ни она, ни ее команда ничего не могли сделать для этого гигантского создания.

Город быстро узнал, что на берег Кодфиш-парка был выброшен кашалот. К полудню, несмотря на холодную погоду, собралась толпа. Многие были расстроены тем, что кит оставался без помощи. У рта и глаз животного были видны раны, и вода вокруг была черной от крови. Рей и ее команда объясняли, что огромные размеры кита и сильное волнение не позволяли ничего сделать.

К полудню из Бостона прилетели сотрудники Аквариума Новой Англии, отслеживавшие передвижения китов на две с половиной тысячи миль от побережья. С приливом кит ушел с отмели, но волны несли его обратно. Каждый раз, оказавшись на свободе, кит устремлялся на юг, и толпа следовала за ним, подбадривая криками. Перед закатом кит, наконец, справился с волнами и вышел в открытое море. Рей и несколько человек из Аквариума сели в машину и помчались к «Голове Тома Невера», отвесной скале на юге, куда направился кит. Они всматривались в море, но кита не было видно.

На следующее утро, тридцать первого декабря, кита нашли на Лоу-Бич, пляже между Кодфиш-парком и «Головой Тома Невера». Ветер стих настолько, что команда Рей и сотрудники Аквариума смогли подойти к киту, который был еще жив. К полудню он умер.

Нантакетский музей китового промысла, расположившийся в здании бывшей фабрики спермацетовых свечей, к тому моменту уже содержал самую большую коллекцию инструментов китового промысла. Там был даже скелет кита-полосатика, выброшенного на берег в 1960-х. Со скелетом кашалота – кита, благодаря которому остров стал всемирно известен, – коллекция музея была бы полной. Что еще важнее, скелет кашалота позволил бы нантакетцам оценить его силу и изящество, воздав должное существу, охоте на которое их предки посвящали жизнь.

Второго января команда ученых, большинство из которых были сотрудниками Аквариума, приступили к вскрытию тела. Они измеряли и фотографировали останки, собирали образцы крови и тканей, чтобы определить, от чего умер кит. Кит разлагался намного быстрее, чем обычно, а значит, он был болен.

Используя скальпели, щипцы и ножи, команда взяла образцы легких, всех трех желудков, сердца размером с шар для боулинга, печени, селезенки и спрятанных глубоко в голове ушей. Пока одна группа работала со средней частью кита, один из сотрудников Аквариума взобрался ему на спину. Специальным инструментом на длинной ручке он сделал разрез на стенке кишечника, вскрыв вздувшийся кровавый пузырь. Хлынувшая кровь смыла ученого на пол и окатила всех, кто стоял рядом. Еще несколько минут кровь толчками выплескивалась из разреза. Хотя кит был мертв уже несколько дней, а температура вокруг была ниже ноля, из тела, защищенного толстым слоем ворвани, валил пар.

Вскрытие было закончено к трем часам дня. Теперь нужно было убрать сорок тонн разлагающейся ворвани, мяса, кишок. С этого момента в дело включились Джереми Слэвиц и Рик Морком, два сотрудника нантакетского исторического общества, заведующие огромным музеем острова. Морком одолжил несколько инструментов из огромной коллекции музея, и вскоре ножи и фленшерные лопаты, потемневшие от времени и долгого безделья, вновь заблестели.

Теперь у них был нужный инструмент, но это оказался каторжный труд. Хотя бы отчасти они поняли, каких усилий требовала китовая охота в девятнадцатом веке. Ворвань не только с трудом поддавалась даже остро заточенным инструментом. Она была очень тяжелой. Одна плита в четыре квадратных фута и толщиной в восемь дюймов весила целых четыреста фунтов. По словам Морка и Слэвица, запах был невыносимым. Их глаза постоянно слезились. Работая, они завязывали рот. Каждую ночь они оставляли одежду на улице, а когда, наконец, все было кончено, просто выбросили ее. Даже хорошенько вымывшись, они все еще чувствовали запах гниющей плоти. Жена Моркома, зная, что муж работал весь день, приготовила ему стейк, но запах жареного мяса вызывал у Моркома рвотные позывы.

Третьего января они раскололи выпуклую голову кита, и оттуда потек спермацет. Сперва он был «чистый, как водка», – вспоминал Морком. Потом, на воздухе, удивительным образом застыл, превратившись в похожее на воск вещество. За несколько коротких часов спермацетом были заполнены все доступные емкости, и оставались еще сотни галлонов. У одного рыбака нашлась на пикапе шлюпка, и он предложил лить спермацет туда. Скоро шлюпка была полна по планшир. В конечном счете они собрали сто галлонов и еще триста просто оставили на пляже. К концу дня они освободили от плоти и ворвани большую часть скелета. Потроха свалили в ямы на пляже и закопали, кости накрыли брезентом. Работа, которая в других местах обычно занимала до трех недель, на Нантакете была закончена в три дня.

Кости закопали в яму, расположение которой было известно только нескольким сотрудникам музея. Челюсть и зубы Морком закопал у себя на заднем дворе после того, как его жена и дети поклялись хранить место в тайне. Посоветовавшись с экспертами, нантакетцы решили весной опустить кости в море в специальных клетках, чтобы морские животные очистили их от остатков плоти. В марте Морком, Слэвиц и их помощники выкопали кости, от которых теперь несло еще хуже, чем в январе, когда их закопали. Команда погрузила их в клетки и опустила в воду у Брант-Пойнта – довольно спокойную гавань, где крабы могли спокойно предаваться трапезе. Шесть месяцев спустя кости были абсолютно чистыми.

Сегодня эти кости лежат на складе экспонатов Нантакетского исторического общества. В центре комнаты, где хранятся всякие любопытные вещи, вроде старых санок или первой швейной машинки, привезенной на Нантакет, лежат сероватые части китового скелета: челюсть, позвонки, гнутые ребра и похожие на суставы косточки плавников. Самая большая кость, череп – весом свыше тонны – лежит снаружи, в специальном трейлере.

Кости пропитаны маслом. Скелет кашалота, установленный в Университете Гарварда больше века назад, все еще сочится жиром. Морком, обязанностей у которого теперь прибавилось, вымачивает кости из Нантакета в гидроокиси амония и перекиси водорода. Смесь постепенно вымывает масло. Нантакетское историческое общество уже разработало план нового музея, в котором скелет кашалота станет центром экспозиции.

За последние десятилетия остров сильно изменился. Всего поколение назад это было ветхое рыбацкое поселение с великим прошлым. Теперь это летний курорт. После векового запустения был восстановлен старый Нантакет. Но теперь там расположены не цирюльни и лавочки, а картинные галереи, магазины дизайнерской одежды и сувенирные лавки, которые привели бы в ужас квакеров старой закалки. Отвергнув холеную элегантность главных улиц, современные миллионеры Нантакета строят свои дома рядом с пляжем.

Заплатив два доллара и преодолев девяносто четыре ступени, люди все еще взбираются на башню конгрегационалистской церкви, но они уже не видят китобойные суда у горизонта, только паромы, груженные экскурсантами из Кейп-Кода.

Сто пятьдесят лет назад, на пике своего влияния, Нантакет шел во главе своей страны по пути к мировому господству. «Пусть Америка присоединяет Мексику к Техасу, пусть хватает за Канадой Кубу; пусть англичане кишат в Индии и водружают свое ослепительное знамя хоть на самом Солнце, – все равно две трети земного шара принадлежат Нантакету» – писал автор «Моби Дика». Но если раньше островитяне пускались в плавание во все уголки мира, то теперь, кажется, весь мир спешит к ним. Конечно, туристов привлекает не китобойный промысел, а легенды о нем – тот вид мифов, который в расчете на прибыль по всей Америке отшлифовывается до зеркального блеска. И хотя современный Нантакет превратился в тематический парк аттракционов, история «Эссекса» слишком неудобна, чтобы помещать ее в туристическую брошюрку. В отличие от, скажем, сэра Эрнеста Шеклтона и его людей, продемонстрировавших беспримерный товарищеский дух и героизм, капитан Поллард и его команда просто пытались заработать на жизнь, а когда восьмидесятипятифутовый кит пустил на дно все их надежды, они сделали все, чтобы выжить.

Ошибки были неизбежны. Капитану Полларду недостало силы воли противостоять двум своим помощникам, хотя его понимание ситуации было верным. Вместо того чтобы держать курс на Таити, они отправились в невероятное путешествие, избороздив половину Тихого океана, пока не потеряли часть команды. Как Отряд Доннера, китобои «Эссекса» могли бы выбрать другой путь и избежать несчастий, но это не умаляет ни их страданий, ни храбрости, ни потрясающей дисциплины.

Некоторые восхищались навигационными способностями командиров «Эссекса», но были и другие моряки, чье умение держаться курса в открытом океане на протяжении трех месяцев еще удивительнее. Капитан Блай и его люди проделали сопоставимый по длине путь, но они шли к побережью Австралии, на их пути был целый ряд островов, и им сопутствовал ветер. Путешествие Блая продлилось сорок восемь дней. Вельботы с «Эссекса» блуждали почти вдове дольше.

Сперва нантакетцы поддерживали друг друга, мало заботясь об остальных. Хотя порции у всех были одинаковы, нантакетцы как будто были защищены невидимой сферой, поскольку первыми умерли все остальные члены команды, сначала черные, а потом – белый. И лишь когда не осталось выбора, как это случилось на лодке Полларда, нантакетцы были вынуждены убить одного из своих. Крушение «Эссекса» – не приключенческий рассказ. Это трагедия. Одна из самых великих и правдивых историй.

Свидетельства крушения и следы экипажа все еще можно найти на улицах Нантакета. Крытый красной черепицей дом капитана Полларда на главной улице давно стал сувенирной лавкой. На углу есть маленькая мемориальная доска: «Дом построен капитаном Уильямом Броком в 1760 году. Позже принадлежал Джорджу Полларду-младшему, капитану китобойного судна “Эссекс”. Герман Мелвилл встречался здесь с капитаном Поллардом, история которого легла в основу “Моби Дика”».

Когда большинство исторических зданий Нантакета уже несколько раз было отремонтировано, дом Оуэна Чейза оставался одним из последних нетронутых строений на Орандж-стрит. В его темно-зеленых, заляпанных брызгами воды стенах прошли последние мрачные годы жизни капитана. Пансион, где Томас Никерсон когда-то развлекал постояльцев рассказами об «Эссексе», все еще стоит на Норт-Уотер-стрит – это одно из зданий, принадлежащих теперь большому отелю.

В музее китобойного промысла есть экспозиция, посвященная крушению судна. Там хранится список команды предпоследнего рейса «Эссекса» с подписями Джорджа Полларда, Оуэна Чейза, Овида Хендрикса, Бенджамина Лоуренса и Томаса Чаппела. Есть учетная книга Овида Мейси, в которой торговец и историк вел записи о продаже масла, привезенного «Эссексом» в 1819 году. Почему-то найденный на месте крушения сундучок там не выставлен. Зато там можно увидеть крошечный моток бечевки, свитой Бенджамином Лоуренсом.

Но громче всего о трагедии «Эссекса» говорит скелет кашалота, истекающий маслом в запасниках музея. Кости товарищей – то, за что отчаянно цеплялись Поллард и Рэмсделл, даже очутившись на борту спасительного корабля. И этот скелет – другие кости, за которые теперь цепляются нантакетцы в надежде сохранить память о том времени, когда на острове процветал китобойный промысел.

В «Моби Дике» Измаил говорит, увидев скелет кашалота в пальмовой роще южного тихоокеанского острова: «Как же безнадежно и глупо со стороны робкого, неискушенного человека пытаться постичь этого чудесного кита посредством разглядывания его мертвого, куцего остова, лежащего в этой мирной роще. Нет. Только в гуще смертельных опасностей; только в водовороте, поднятом яростными ударами его хвоста; только в море, бездонном, безбрежном, можно познать живую истину о великом ките во всем великолепии его облачения». Но, как поняли те, кто пережил крушение «Эссекса», когда конец близок и нет больше ни надежды, ни сил, кости могут стать последним спасением.

Примечания

Для любого, кто хочет больше узнать о трагедии «Эссекса», нет лучшего источника, чем книга Томаса Хеффернана «Удар кита: Оуэн Чейз и “Эссекс”». Там есть не только полный текст «Рассказа» Чейза, но и все свидетельства выживших (за исключением свидетельств Никерсона). Анализ, проведенный автором, включая беседы с выжившими и местными жителями, академичен и занимателен.

Брошюра Эдуарда Стэкпола «Крушение “Эссекса”, затопленного китом посреди океана» дает довольно полный перечень событий, его также можно найти в книге «Морские охотники» – ценном источнике для любого, кто хочет ближе узнать Нантакет и китовый промысел.

Предисловие Стэкпола к запискам Томаса Никерсона «Крушение “Эссекса”, затопленного китом», опубликованным Нантакетским историческим обществом (НИО), не менее важно. Новая редакция записок Никерсона опубликована издательством «Пингвин». Роман Генри Карлайла «Иона» тасует некоторые факты в угоду художественному замыслу автора (так, например, Поллард выведен в нем фермерским сыном, тогда как сыном фермера на самом деле был Чейз), но рисует убедительную картину как самого происшествия, так и нантакетского сообщества.

Коллекция Нантакетского исторического общества содержит бессчетное количество документов, относящихся к «Эссексу». В дополнение к учетной книге Овида Мейси, в которой он сделал запись, сколько денег принесла продажа масла после возвращения судна в 1819 году и как эти деньги были разделены между владельцами и командой, есть документы, подробно описывающие остатки припасов, которые сразу же продали с аукциона. Там есть и записи о суммах, потраченных на ремонт судна в Южной Америке. Из документов в коллекции Эдуарда Стэкпола можно восстановить состав команд «Эссекса» в каждом рейсе.

Я также хотел бы обратить внимание читателя на работы двух недооцененных авторов, пишущих о китобойном деле. Поскольку он часто критиковал китобоев-квакеров с Нантакета, то нантакетские историки игнорируют Уильяма Комстока. Но его «Жизнь и путешествия в Тихом океане Самуэля Комстока: описание условий, обычаев и страданий на китобойных судах Нантакета» содержит одни из лучших отчетов о китовой охоте XIX века (Самуэль Комсток – брат Уильяма и бесславный лидер кровавого восстания на судне «Глоуб»).

Уильям Хасси Мейси был одним из умнейших и красноречивейших китобоев Нантакета. К сожалению, книга Мейси «Кит!» была забыта, хотя некоторые авторы ссылаются на нее как на источник собственных исследований. Первоначально задуманная как книга для детей, это яркий рассказ от лица маленького мальчика, подробно описывающий и Нантакет, и жизнь на борту китобойного судна.

Предисловие: 23 февраля 1821 года

Мой отчет о спасении второго вельбота по большей части основан на описании, данном в стихотворении Чарльза Мерфи, опубликованном в 1877 году, копия которого хранится в НИО. Мерфи был третьим помощником на «Дофине» и утверждал, что лодку заметили прямо по курсу корабля.

В журнале коммодора Чарльза Гудвина Ридджели говорится, что двое спасенных с вельбота были «в самом несчастном состоянии, они были неспособны двигаться и сосали кости своих мертвых товарищей посреди хаоса, от которого они не желали избавиться» (цитата из Хеффернана, стр. 99). То, как была найдена рукопись Никерсона, подробно описано в предисловии Эдуарда Стэкпола, в издании НИО 1984 года (стр. 7), а также у Брюса Чедвика в «Крушении “Эссекса”» в журнале «Парус». Краткую биографию Леона Льюиса можно найти во втором томе «Семьи Бидла и Адамса» Альберта Йоханнсена. Стихотворение Чарльза Филбрика «Тяжелое прошлое» можно найти в книге «Никто не смеется, никто не плачет» (стр. 111–127).

Глава первая: Нантакет

Заметки Томаса Никерсона взяты из его оригинальной рукописи «Крушение судна “Эссекс”, затопленного китом» (НИО, коллекция 106, папка 1). В некоторых случаях правописание и пунктуация были адаптированы для современной аудитории.

Согласно Уолтеру Фолджеру-младшему, совладельцу «Эссекса», и в Атлантическом, и в Тихом океане было всего 77 «судов из Нантакета, используемых в китовой охоте в 1819 году». В 1820 году 75 судов было в одном только Тихом океане (НИО, коллекция 118, папка 71). В «Журнале самых замечательных событий» Овида Мейси (НИО, коллекция 96, журнал 3, 13 ноября 1814 – 27 апреля 1822) Мейси, работавший учетчиком в августе 1820 года, пишет, что на острове проживало 7266 человек.

Джозия Куинси сравнивает Нантакет с Салемом в 1801 году (Кросби, стр. 114). Джозеф Сэнсом описывает береговую линию Нантакета в 1811 году (Кросби, стр. 140). Еще одно хорошее описание присутствует в книге «Кит!» Уильяма Мейси (стр. 12–15, 19–21). «Путешествие по Тихому океану» Уильяма Комстока описывает поход, проходивший одновременно с походом «Эссекса». Описание нантакетских мальчишек на берегу взято у Мейси (стр. 20).

Технические характеристики «Эссекса» изложены в его регистрационной записи от 1799 года. «Две палубы, три мачты, длина восемьдесят семь футов семь дюймов, ширина – двадцать пять футов, высота бортов – двенадцать футов шесть дюймов, водоизмещение – двести тридцать восемь тонн. Квадратная корма. Галерея и носовые украшения отсутствуют» (Хеффернан, стр. 10). В списке судов Нантакета, которые выходили в 1815 году, «Эссекс» внесен как покидавший остров 13 июля, с Даниелем Расселом в качестве владельца судна, Джорджем Поллардом-младшим в качестве второго помощника и Оуэном Чейзом в качестве члена команды; судно вернулось 27 ноября 1816-го и снова отбыло 8 июня 1817‑го (НИО, коллекция 335, папка 976). Полный список команды 1817 года находится в НИО, коллекция 15, папка 57. В своих неоценимых «Нантакетских черновиках» (которые многим обязаны Уильяму Х. Мейси и его «Киту!») Уильям Ф. Мейси так описывает смотровые площадки: «Высокая платформа на крыше многих старых зданий Нантакета, с которой можно смотреть в море». Он ни разу не назвал эту площадку ни «вдовьей», ни «капитанской», ни «китовой», как их часто называют в наше время [в 1916], он всегда пишет просто «площадка». Писатели и прочие, пожалуйста, отметьте: Овид Мейси упоминает комету в своем журнале от 7 и 14 июля 1819-го. Нью-бедфордский «Меркурий» говорит о комете в выпусках от 9 июля и 23 июля. Совладелец «Эссекса» упомянут в связи с кометой в письме (датированном 16 июля) от инвестора в Плимуте. «Г-н Уолтер Фолджер из Нантакета был здесь на этой неделе при исполнении служебных обязанностей в суде как свидетель и продолжил свои наблюдения относительно кометы, которые были начаты дома. Он принес с собой секстант и маленький телескоп». Морская змея упомянута в выпусках «Меркурия» от 18 июня и 6 августа.

Я говорю о развитии индейского долгового рабства на Нантакете в «Глазах Авраама» (стр. 157—60). См. также Дэниела Викера «Первый китобой Нантакета: Уильям и Мэри Куартерли».

Что касается речи Берка об американском китобойном промысле, смотрите мою работу «Каждая волна – удача: остров Нантакет и создание американского символа» в ежеквартальнике «Новая Англия». Уильям Комсток начинает свое описание рейса на китобойном судне из Нантакета с резкой дискуссии, посвященной тому, как острова формируют уникальное культурное отношение: «Острова, как говорят, это колыбели гениев. Утверждение, которое было бы истинно верным, если мы могли доказать, что Греция и Рим когда-то были двумя островками, расположенными посреди Средиземного моря; а Германия – реинкарнацией Атлантиды. Я скорее склонен приписать это мнение зазнавшемуся патриотизму нашего соседа, Джона Булла, чей омываемый морем остров производит лучшие товары, чем вся остальная часть мира в состоянии предоставить; хотя, пожалуй, Америка может конкурировать с ним в метании громов и молний» (Путешествие в Тихий океан, стр. 3). Ральф Уолдо Эмерсон побывал на Нантакете в 1847 году; он также отметил в своем журнале «сильное национальное чувство» (издание X, стр. 63) на острове.

В своей «Истории» Овид Мейси говорит о большом пророчестве и появлении Ихавода Паддока (стр. 45), об убийстве Хасси первого кашалота (стp. 48) и о паломничестве к мертвому киту на берегу Нантакета в 1810 году (стр. 151). Дж. Гектор Сент-Джон де Кревекер описал Нантакет как оплодотворенную маслом песчаную отмель в «Письмах американского фермера» (стр. 142). Чтобы понять, как отрекаются от квакеризма в Нантакете, смотрите мою работу «Далеко от берега» (стр. 78–87), а также «Квакер Нантакета» Роберта Лича и Питера Гоу (стр. 13–30). Стихотворение Пелега Фолджера цитируется в «Истории» Овида Мейси (стр. 279–281).

Уэлком Грин был квакером, посетившим Нантакет в 1821 году. Он сделал пренебрежительное замечание о состоянии улиц и видел, как строят заборы из обшивки старых кораблей. Джозеф Сэнсом написал об обозначении улиц города (Кросби, стр. 142). Сравнение Уолтером Фолджером квакерского сообщества с семьей можно найти у Кросби (стр. 97); замечания Овида Мейси относительно «кровного родства» нантакетцев даны в его «Истории» (стр. 66). Для более подробного описания центра города Нантакет смотрите мою работу «Далеко от берега» (стр. 7—10); см. также Эдуарда Стэкпола «Прогулки по улицам и переулкам Нантакета».

Согласно статье в нантакетских «Энквайрер» и «Миррор» (14 февраля 1931), всего 134 морских капитана жили на Орандж-стрит.

В 1807-м Джеймс Фримен отметил, что «не больше половины мужчин и две трети женщин, которые посещают встречи Друзей, являются членами общества» (Кросби, стр. 132). Чарльз Мерфи (тот же самый человек, который был на «Дофине», когда нашли второй вельбот) написал стихотворение о женщинах на встречах квакеров; его можно найти в журнале путешествия Мерфи на судне «Мария», 1832–1836, микрофильм НИО. В том же самом стихотворении Мерфи говорит о прогулках у Мельничных холмов. Нантакетец Уильям Коффин, отец человека, который, вероятно, редактировал «Рассказ» Оуэна Чейза, упоминал о том, как редко он выходил из города в 1793 году (НИО, коллекция 150, папка 78).

О детях Нантакета, изучающих вампаноагские китобойные термины, «едва научатся говорить», упоминает Уолтер Фолджер (Кросби, стр. 97); анекдот о мальчике, загарпунившем кошку, есть в «Черновиках» Уильяма Ф. Мейси – «Черновики» (стр. 23); о секретном женском обществе Нантакета смотрите «Мириам Коффин» Джозефа Харта, где он заявляет: «Дочь китобоя теряет привилегии и падает в глазах окружения, если она связывает свою судьбу не с китобоем» (стр. 251).

Хотя стихотворение, которое начинается со строк «Пусть живое умрет», было широко известно и раньше, оно появляется среди тостов, произнесенных на банкете в честь празднования возвращения судна «Лопер» в 1830 году (нантакетский «Энквайрер», 25 сентября). Статистические данные относительно вдов и детей-сирот есть в «Стране» нантакетца Эдварда Байерса (стр. 257). Надписи могильного камня для родителей Никерсона зарегистрированы в НИО, коллекция 115, коробка II. Вся генеалогическая информация относительно нантакетцев – членов команды «Эссекса» взята из недавно оцифрованной «Генеалогии» Элизы Барни НИО; информация о Никерсоне – из «Семьи Никерсонов» (Семейная Ассоциация Никерсонов, 1974).

В «Письмах американского фермера» Кревекер говорит о «замечательных женах Нантакета» и их «постоянных визитах» (стр. 157), а также об их пристрастии к опиуму (стр. 160) и отношении к браку (стр. 158).

Комментарии Лукреции Мотт относительно социализации мужей и жен на Нантакете приведены в «Отважном Друге» Маргарет Хоуп Бекон (стр. 17). Дневник Элизы Брок, содержащий «Песню нантакетской девушки», хранится в НИО; она вела дневник во время похода своего мужа, с мая 1853-го по 1856 год. В «Письмах американского фермера», опубликованных в ежеквартальнике «Новая Англия», я ставлю под сомнение справедливость замечаний Кревекера об употреблении опиума. Мое мнение по этому вопросу смотрите в «Далеко от берега» (стр. 257); о находке глиняного члена в дымоходе дома на Нантакете смотрите «Утешение г-жи Коффин» Томаса Конгдона, «Форбс». Слова Кревекера: «Я был очень удивлен неприятным запахом, который бил в нос во многих частях города; это масло. Опрятность, характерная для этих людей, не может ни удалить, ни предотвратить его» (стр. 111). Запах, очевидно, исходил от масла настоящего кита, а не кашалота; смотрите Клиффорда Эшли «Китобойное судно янки» (стр. 56). Оуэн Чейз в своем «Рассказе» утверждает, что верхние палубы «Эссекса» были полностью перестроены до отбытия судна летом 1819 года. Уильям Х. Мейси описывает, как обивали медью суда, стоявшие в гавани Нантакета (стр. 14). О продолжительности жизни китобойного судна смотрите «Погоня за левиафаном», Дэвис и др. (стр. 240). Роджер Хэмбидж, судомонтажник в Музее истории Америки и моря, рассказывал мне о железной болезни на китобойных судах и заявлял, что двадцать лет – средний срок жизни судна, заявление, подтвержденное статистическим анализом у Дэвиса и др. (стр. 231). Опасения Овида Мейси по поводу запасов китобойного судна можно найти в его журнале в записях за начало января 1822 года. В списке судов Нантакета и их владельцев в 1820 году есть «Гидеон Фолджер и сыновья» как владельцы «Эссекса» и «Авроры» (НИО, коллекция 335, папка 976).

Уильям Комсток делает уничижительное замечание относительно квакеров Нантакета в «Жизни Самуэля Комстока» (стр. 39–40), где также говорит о склонности судовладельцев к недопоставкам провизии (стр. 73). Дэвис и др. подсчитали размер прибылей от инвестиций. В основном те, которые выплачивали в Нью-Бедфорде («Погоня за левиафаном», стр. 411); владельцы Нантакета в удачном 1819 году, несомненно, получили сопоставимую, если не большую, прибыль. Описание сложного экономического положения на материке есть в «Меркурии» Нью-Бедфорда (4 июня 1819), там цитируют статьи федерального республиканца из Балтимора. Прибытие и отплытие кораблей громадного флота Нантакета может быть прослежено в «Истории» нантакетца Александра Старбака (стр. 428–433).

О «великой площади Нантакета» (стр. 15) пишет Уильям Х. Мейси, оттуда же взято и то, как мальчики острова насмехались над «зеленорукими» (стр. 21). Уильям Ф. Мейси описывает «дрейф» (стр. 140); он также вводит слово «фупа» (стр. 126) и идиому, обозначающую косоглазие (стр. 121). Уильям Комсток упоминает о привычке нантакетцев строгать («Путешествие в Тихий океан», стр. 68). Пятьюдесятью годами ранее Кревекер заметил почти навязчивую потребность нантакетцев выстругивать что-то: «Они никогда не сидят без дела. Даже если они идут на рынок, который одновременно служит (если можно так выразиться) и городским рестораном, или заключают сделку, или навещают друзей, у них всегда есть в руках кусок кедра, и во время разговора они, не задумываясь, вырезают из него что-нибудь полезное. Пробку или другую нужную вещь» (стр. 156). Джозеф Сэнсом рассказывает о том, как все на острове используют морской жаргон (Кросби, стр. 143). Уникальное произношение нантакетцев зарегистрировано в «Словаре английских слов с примечаниями о том, как говорят китобои» в «Жизни Самуэля Комстока» (стр. 57).

«Зеленорукий» Аддисон Пратт рассказывает о том, как он был экзаменован судовладельцем и капитаном (стр. 12). О том, как владельцы и капитаны оценивали матросов по глазам и поведению, рассказывает Уильям Х. Мейси (стр. 19).

Уильям Комсток приводит случай, когда невежество «зеленоруких» принудило их настаивать на самой большой доле («Путешествие в Тихий океан», стр. 11–12).

Почему новые капитаны были в глазах команды ниже помощников, объясняет Уильям Х. Мейси (стр. 19).

Я использовал период времени, описанный Никерсоном, чтобы вычислить, когда «Эссекс» обогнул нантакетскую банку. Пратт предоставляет подробное описание погрузки нантакетского китобойного судна на этом этапе (стр. 13). Согласно Ричарду Генри Дане, «средняя пайка на торговых судах составляет шесть фунтов хлеба в неделю, три кварты воды, полтора фунта говядины или один фунт с четвертью свинины в день каждому» («Друг моряка», стр. 135). О том, что китобойное судно оказывалось всегда полным, были ли это запасы или масло, говорит Уильям Х. Мейси (стр. 33–34).

Трудно определить точно, сколько вельботов было на «Эссексе» первоначально, так как Никерсон и Чейз, кажется, не сходятся в цифрах. На корабле было минимум две запасные лодки; то, что это было обычным делом для судна того времени, написано у Комстока. «Две запасные лодки, помещенные в стойки на носу, занимали четверть палубы, в то время как другие, размещенные на шлюп-балках у кормы, в любой момент могли быть спущены на воду» («Путешествие в Тихий океан», стр. 14).

Пратт описывает, как от Бостона до Нантакета ходил пакетбот (стр. 11).

Согласно Джеймсу и Лоис Хортон, в это время в Бостоне было три афроамериканские общины: «черный» район Бикон-Хилла в Западном Бостоне (где теперь расположен Музей афроамериканской истории); на севере, в области, теперь занятой Центральной больницей Массачусетса; и около причалов Северного Конца. Хортоны говорят, что район Северного Конца «когда-то был самым большим темнокожим районом в городе», но потом, с 1830 года, уступил позиции (стр. 4–5). В книге Дана «Два года на палубе» есть темнокожий кок, жена которого живет в переулке Робинсона (между улицами Ганновера и Единства) в Северном Конце (стр. 179—80). Для итогового заключения относительного равенства, на которое могут рассчитывать черные на борту судна, смотрите «Пиратские флаги» У. Джеффри Болстера (стр. 1–6). Джеймс Фримен в 1807 году описал, как черные заменили индейцев, став рабочей силой китобойного промысла Нантакета (Кросби, стр. 135).

Комсток говорит о жестоком обращении с афроамериканцами в «Жизни Самуэля Комстока» (стр. 37–38). Уильям Х. Мейси утверждает, что пакетбот, привозивший «зеленоруких» из Нью-Йорка в Нантакет, называли не иначе как «невольничье судно» (стр. 9, 17).

Уильям Ф. Мейси говорит о визитах на другие суда как об «обмене любезностями и новостями». Первоначально этот термин применялся к китовым стаям, и его использование китобоями, несомненно, пошло оттуда. Китобойные суда часто пересекались в море, и капитаны посещали корабли друг друга. При определенных условиях визиты разрешались и для членов команд» (стр. 126). В начале путешествия «зеленорукий» герой книги Уильяма Х. Мейси «Кит!» чувствует, что «гордится своим новым положением и новым домом на борту корабля» (стр. 36). Согласно Эшли, матрас матроса, заполненный или сеном, или соломой, назвали «ослиным завтраком» (стр. 54). 16 августа 1819 года (спустя четыре дня после того, как «Эссекс» отбыл из Нантакета) Овид Мейси записал: «Саранча сожрала большую часть репы»; он также упоминает ее в сентябре. Информация относительно судна «Чили» дана по материалам Старбака (стр. 432).

Глава вторая: Сокрушительный удар

Письмо, написанное судовладельцами «Эссекса» капитану Даниелю Расселу, хранится в НИО. Брак Джорджа Полларда и Мэри Риддел (17 июня 1819) зарегистрирован в Церковных записях конгрегационалистской Южной церкви на Нантакете, как и браки Оуэна Чейза (первый помощник на «Эссексе») и Пегги Гарднер (28 апреля 1819), Мэтью Джоя (второй помощник) и Нэнси Слэйд (7 августа 1817). Любопытно, что министру заплатили 2.00$ за бракосочетание Джоя, 1.50$ за Чейза и 1.25$ за Полларда.

Для подробного описания разделения обязанностей среди командиров судна, снимающегося с якоря, смотрите «Друга моряка» Ричарда Генри Даны (стр. 139–140). Информация о внешности капитана Полларда почерпнута из работы «Нантакет, далекий и давний» Джозефа Уоррена Финни, размещенной в «Историческом Нантакете» (стр. 29), с примечаниями его внучки Дианы Тейлор Браун, которой я благодарен за ознакомление с копией оригинальной рукописи Финни. Внешность Оуэна Чейза основана на информации, данной в списке команды «Флориды» (его первое судно после «Эссекса»): «пять футов десять дюймов ростом, смуглокожий шатен» (Хеффернан, стр. 120). В 22-м томе «Регистрационной книги Нантакета» (стр. 262) отец Оуэна Чейза, Иуда, записан как «фермер». Замечания Оуэна Чейза относительно количества походов, необходимых, чтобы стать капитаном, взяты из его «Рассказа», как и все последующие цитаты, приписанные ему. В то время как Чейз утверждал, что требовалось всего два путешествия, чтобы стать капитаном, данные свидетельствуют, что обычно требовалось как минимум четыре рейса (Стюарт Франк, личная переписка, 25 октября 1999). Клиффорд Эшли в «Китобойном судне янки» описывает, как используют на китобойном судне брашпили (стр. 49–50), такое же описание можно найти у Фальконера в его «Морском словаре».

Реубен Делано в «Скитаниях и приключениях Реубена Делано» рассказывает о резких изменениях, которые претерпевали командиры, как только китобойное судно покидало остров (стр. 14). Уильям Комсток описывает «вспыльчивого человека» в «Жизни Самуэля Комстока» (стр. 71); он также говорит о том, как нантакетцы сплачивались на борту китобойного судна (стр. 37). Уильям Х. Мейси описывает соревнование среди командиров, когда дело доходило до выбора команд для вельботов (стр. 39); он также утверждает, что Ной, возможно, был первым капитаном, который обратится к своей команде с речью (стр. 40).

Комментарии Пратта о черных, отселяемых к баку нантакетского китобойного судна, можно найти в его «Дневниках» (стр. 14–15). Ричард Генри Дана рассказывает о своей любви к баку в книге «Два года на палубе» (стр. 95). У. Джеффри Болстер говорит о «передразнивании» и других развлечениях на баке в «Пиратских флагах» (стр. 88–89).

Лечение морской болезни, распространенное среди нантакетцев, описывает Уильям Х. Мейси (стр. 19). Приношу мою благодарность Дону Расселу, потомку Даниеля Рассела, капитана «Эссекса», который упомянул о семейной традиции, касающейся того же самого лечения. Согласно Эшли, впередсмотрящие стояли в обручах, укрепленных на грот-мачте (стр. 49). Однако в этом относительно раннем периоде китобойного промысла нет никаких свидетельств о существовании обручей, установленных на мачтах нантакетских китобойных судов. В «Путешествии в Тихий океан» Комсток пишет: «Два деревянных гнезда были сделаны капитаном и размещены на мачтах над парусами, одно – на фок-мачте, другое – на грот-мачте. В каждом сидело по одному человеку, чтобы высматривать китов. Впередсмотрящие сменялись каждые два часа. Один из гарпунеров все время дежурил с одним и тем же матросом, потому что они договорились, что, пока один будет дежурить, другой будет тайком спать» (стр. 20).

Мое описание опрокинувшегося судна основано преимущественно на бесценном «Судовождении в веке паруса» Джона Харлэнда. Согласно Харлэнду, опасность окунуться в воду существовала даже для брамселей. «Ключ к оснастке судна и практическому судовождению» Дарси Левера 1819 года предоставляет подробное и иллюстрированное описание подобного явления (стр. 82–83); у него также есть раздел, названный «Корабль на кончиках рей» (стр. 96–97). «Карты Гольфстрима» Бенджамина Франклина можно найти в работе Эверетта Кросби «Нантакет в печати» (стр. 88–89).

Согласно Харлэнду, сокращая паруса, «нужно сперва приниматься за самый высокий и самый тяжелый парус, в идеале – до первого шквала. Лисели представляли особую опасность, если судно было застигнуто врасплох» (стр. 222). Военно-морское наименование шквалов можно найти у Харлэнда (стр. 221) и в других компетентных источниках.

Эффект рычага, возникающий, когда кренящееся судно приближается к точке невозврата, описывает Харлэнд (стр. 43). В своем «Морском словаре» Фальконер дает определение «концов реи»: «Судно, как говорят, становится на кончики рей, когда сильно кренится на одну сторону; точно так же, когда человек ложится, о нем говорят: «встал на кончики рей». Аддисон Пратт рассказывает о сокрушительном шквале у мыса Горн: «Мы были опрокинуты набок тяжелым шквалистым ветром. Все бросились убирать паруса… мы стояли почти перпендикулярно бортам, по колено в воде. Чтобы добраться от носа до кормы, нужно было держаться за что-то, судно накренилось очень сильно, и ночь была очень темной» (стр. 17). Приношу благодарность Чаку Гигу, который поделился со мной своим личным опытом сокрушительного шквала на учебном судне «Альбатрос» в 1960-х (история легла в основу фильма «Белый шквал»). Харлэнд рассматривает риски судна, вернувшегося назад (стр. 70, 222).

Глава третья: Первая кровь

Американский консул на Маю, острове Зеленого Мыса, возможно, знал второго помощника «Эссекса». И Фердинанд Гарднер, и Мэтью Джой были из семей, которые переехали из Нантакета в Гудзон, Нью-Йорк, развитие этого порта началось после Революции.

Мое описание китовой охоты основано на многих отчетах, но прежде всего на отчетах Уильяма Х. Мейси, Клиффорда Эшли, Уиллитса Анселя, опубликованных в «Вельботе», а также на замечательном резюме, представленном в «Руководстве китобойного судна» Музея истории Америки и моря. Выражаю благодарность Мэри К. Беркоу за предоставление доступа к руководству. Описание того, как замеченный кит «оживлял» команду, взято из «Охоты на китов и рыбалки» Чарльза Нордхоффа (стр. 100). О значении различных гребцов (p. 26) и о скорости вельбота и кашалота (стр. 16–17) рассказывает Ансель. Эшли говорит о привычке команд вельботов к «охоте на китов для славы»: «Они мчались наперегонки и всеми средствами добивались выгодного положения, в конце концов, лодки сбивались в кучу позади кита и сознательно мешали друг другу: бросали гарпуны через лодки, подвергая опасности и лодки, и жизни товарищей, а затем беспечно мчались за китом, размахивая руками или показывая нос своим неудачливым товарищам, барахтающимся в воде» (стр. 110).

Комсток приводит призывы помощника к своей команде в «Путешествии в Тихий океан» (стр. 23–24). В «Поведении кашалота» Колдуэлл и Райс приводят заметку о наблюдениях китобоев, о том, что струя кита «зловонно» пахла и жгла кожу (стр. 699). Рассказ Чарльза Битла, начинающего гарпунера, о том, как слабеет загарпуненный кит, приводит Ансель (стр. 21).

Согласно Клиффорду Эшли, который ходил в рейс в начале XIX века, кашалоты были способны тащить вельботы по волнам со скоростью до двадцати пяти миль в час. Он добавляет: «Я катался на скоростных моторных лодках, делавших сорок пять миль в час, и скажу, что после “нантакетских санок” это не впечатляет» (стр. 80).

Фрэнсис Олмстед описывает использование фленшерной лопаты, чтобы поразить ускользающего кашалота (стр. 22). К копью крепили линь, чтоб его можно было вытянуть после каждого броска (Эшли, стр. 87).

Колдуэлл и др. упоминают непереваренные «части кальмара размером с вельбот» (стp. 700), когда говорят об умирающих китах. Описание смерти кита было сделано Энохом Клаудом во время похода 1850‑х годов и помещено в «Путешествии Эноха» (стр. 53). О мертвых китах, буксируемых к судну головой вперед, рассказывает Ансель (стp. 23).

В своей «Истории» Овид Мейси дает поэтапное описание разделки (включая удаление головы) и выварки кита (стр. 220–224). Согласно Клиффорду Эшли, первые разрезы делались с нескольких досок, размещенных на носу, у кормы и в средней части судна («Китобойное судно янки», стр. 97). О том, какой жирной могла стать палуба китобойного судна, рассказывает Чарльз Нордхофф: «Масло разливается повсюду, поскольку корабль качает на волнах, и самый безопасный способ передвижения – скользить с места на место, сев на задницу» (стр. 129); Нордхофф также описывает зловоние дыма от котлов. Дэвис и др. рассказывают об амбре (в «Погоне за левиафаном», стр. 29–30). Согласно Овиду Мейси, «амбру обычно ищут, исследуя кишечник длинным шестом» (стp. 224). Хотя китобои скоро создали целый промысел, вырезая картины на зубах кашалотов, очень маловероятно, чтобы члены команды «Эссекса» в 1819 году хранили зубы китов (Стюарт Франк, личная переписка, июль 1999). Дж. Росс Браун рассказывает об «убийственном явлении» ночного китобойного судна (стр. 63). Уильям Х. Мейси дает описание одежды, в которой велась выварка (стр. 80).

Ричард Генри Дана в книге «Два года на палубе» повествует о том, как может упасть моральный дух команды (стр. 94). Для сведений о различии в корабельной плате матросам, живущим в кубрике и на баке, смотрите «Морское снабжение» Сандры Оливер (стр. 97–99, 113). Оливер также приводит данные о среднем потреблении матросом калорий в девятнадцатом веке (стр. 94). «Зеленорукий», жаловавшийся на постоянный голод на борту нантакетского судна, – Моисей Моррелл; его журнал хранится в НИО. Если кажется, что Поллард слишком остро реагировал на жалобы своих людей на еду, то это ничто по сравнению с ответом капитана Уорта экипажу «Глоуба»: «Если кто-нибудь жаловался капитану Уорту, что страдал от голода, он приказывал ему есть железные обручи; и рты жалобщиков перетягивали металлическими винтами» («Жизнь Самуэля Комстока», стр. 73).

Глава четвертая: Огненная земля

Капитан Блай оставил свои попытки обойти мыс Горн через тридцать дней («Эссекс» обогнул мыс за то же время); то, что решение было принято в чрезвычайных обстоятельствах, ясно из слов сэра Джона Барроу: «Судно начало стонать, и каждый час нужно было качать воду; палубы текли так, что капитан был вынужден выделить большую каюту тем, у кого были мокрые койки» (стр. 41). Дэвид Портер говорит о переходе вокруг мыса Горн в своем «Журнале» (стр. 84). Хотя «Бивер» было первым нантакетским китобойным судном, вошедшим в Тихий океан, «Эмилия», британское судно, которым командовал Джеймс Шилд, стало первым китобойным судном, обогнувшим мыс Горн в 1788 году (Слевин, стр. 52).

Слова капитана Суэйна о малом числе китов процитированы у Эдуарда Стэкпола в «Морских охотниках» (стр. 266). 28 сентября 1819-го Овидом Мейси была сделана запись о необходимости в новых китовых пастбищах; его журнал также показывает, что он пристально следил за политической ситуацией в Южной Америке.

Роберт Макналли характеризует отношение китобоев к китам как к «коробкам с салом» в «Таком безжалостном истреблении» (стp. 172). О чувствах старого китобоя при выварке рассказывает Чарльз Нордхофф (стр. 131), в то время как Уильям Х. Мейси говорит, что выварка навевала мысли о доме (стр. 87). События, которые произошли на Нантакете в декабре 1819-го, описаны на основании журнала Овида Мейси. Уильям Х. Мейси зарегистрировал, сколько времени требовалось, чтобы письма достигли Тихого океана: «Новости из дома даже годичной давности сердечно приветствовались; в то время как появление китобойного судна с письмами пяти- или шестимесячной давности было настоящей удачей» (стр. 154). Для сведений об открытии Дальних пастбищ смотрите Стэкпола (стр. 266–267).

В описании Фрэнсисом Олмстедом Атакамеса (стр. 161–163) есть интересный фрагмент о часовне: «Внизу, у алтаря, ряды спермацетовых свечей, используемых во время служб, казались сталактитами какой-то подземной пещеры» (стр. 171).

Насколько я знаю, это – первый раз, когда имя дезертира, Генри де Витта, появилось в печати. Имя зарегистрировано в списке команды, который, кажется, был составлен вскоре после того, как Поллард ушел в свой последующий рейс осенью 1821 года (Поллард записан как «капитан “Ту Бразерз”»). Список включает все двадцать ранее известных имен членов команды «Эссекса» плюс «Генри де Витт – беглец» (НИО, коллекция 64, альбом для вырезок 20). В своем описании числа дежурных на борту «Бивера» в 1791-м Клиффорд Эшли говорит, что «двух матросов было бы недостаточно, чтобы управлять» судном в 240 тонн (стр. 60).

Запись уникального галапагосского произношения сделана Уильямом Х. Мейси (стр. 167). Отчет Колнетта о его исследованиях в Тихом океане включает схему разделки кашалота, которую Овид Мейси использовал в своей «Истории»; Колнетт в своем «Путешествии» описывает Галапагос как китовые ясли (стр. 147). Выводы из наблюдений Хэла Уайтхеда за сообществом кашалотов составлены мною из его статей «Социальные самки и самцы-отшельники» и «Поведение взрослых самцов кашалотов на китовых пастбищах у Галапагосских островов». Уайтхед не замечал, чтобы киты совокуплялись рядом с Галапагосами. «То, что мы никогда этого не видели, не удивительно», – пишет он.

«Хотя есть отчеты, свидетельствующие об обратном, эти отчеты немногочисленные, несколько противоречивые и не всегда убедительные» (стр. 696). Уайтхед цитирует описание, сделанное А. А. Берзиным, – самцы заходят под самку (стр. 694).

Рассказ о течи на «Авроре» есть в «Морских охотниках» Стэкпола (стр. 305–306). Согласно Реджиналду Хегарти, «морские черви не могли проникнуть через металл, но если бы маленький кусок меди случайно оторвался, то прилегающий кусок корпуса скоро был бы так изъеден, что просто выпал бы, обнажив другие, еще целые участки» (стр. 60). Для исчерпывающего описания того, как заделывали течь на деревянных судах, смотрите Харлэнда (стр. 303–304).

Описание Галапагос Германом Мелвиллом есть в «Очарованных островах» (стр. 126). О температуре тела черепахи смотрите Чарльза Таунсенда «Галапагосская черепаха» (стр. 93); Таунсенд также рассказывает о Томе Порт-Рояле (стр. 86). Краткая история почтового отделения на острове Чарльз дана у Слевина в «Галапагосских островах» (стр. 108–111). Чарльз Таунсенд свидетельствует, что «морская черепаха на острове Чарльз была истреблена очень давно» (стр. 89).

Глава пятая: Нападение

Мое описание масштабов Тихого океана базируется в основном на «Островах и империях» Эрнеста Доджа (стр. 7); см. также Чарльза Олсона «Зовите меня Измаэль», особенно заключительную главу «Тихоокеанский человек» (стр. 113–119). Описания действий китобойных судов на западе Тихого океана в начале девятнадцатого века смотрите в «Морских охотниках» Стэкпола (стр. 254–256). Смерть Иезекии Коффина около Тимора упомянута в рейсовом журнале Мэри Хайден Рассел; после упоминания острова Эбона она пишет: «Здесь вашего доброго отца постигла неудача, ему пришлось похоронить своего помощника, Иезекию Коффина, и он сам едва избежал смерти» (НИО, коллекция 83). Острова, перечисленные в копии «Навигатора» Боудича, которая была у Полларда, вы найдете в «Ударе кита» Хеффернана (стр. 243–246). Стэкпол говорит о первых китобойных судах на Гавайях и островах Общества в «Морских охотниках» (стр. 275–289).

Описание помощника, отнявшего гарпун у своего гарпунера, есть в «Путешествии в Тихий океан» Уильяма Комстока (стр. 24–25).

Рассказ Никерсона утверждает, что Чейз был на рулевом весле. А Чейз пишет, что во время последних двух попыток загарпунить кита он находился с гарпуном на носу. В этом случае я решил доверять отчету Чейза, хотя существует возможность, что он на самом деле был на руле и что литературный редактор допустил ошибку.

Ясности не добавляет и более раннее заявление, которое Чейз делает в своем рассказе: «Есть гребцы, рулевой и гарпунер: последний из них – самый благородный и важный. Именно здесь выявляются все способности молодого матроса; в искусном владении гарпуном, линем и копьем и в позах, которые он занимает рядом со своим врагом, от них почти зависит полностью успех атаки» (стр. 17). Противоречие состоит в том, что Чейз заявляет, будто гарпунер, которого считали «самым благородным и важным», бросил гарпун, а не рулевой, в то время как в другом месте говорится, что гарпун бросал Чейз, сидевший на руле. Это, возможно, как раз тот случай, когда редактор спутал роли матросов на китобойном судне, но для своего рассказа я придерживался следующей версии: помощник прогнал гарпунера с его места и сам бросал гарпун.

Д. В. Райс в «Кашалоте» (стр. 203–204) описывает, как ныряют кашалоты, и упоминает выведенное опытным путем правило китобойного судна, используемое для оценки времени, сколько кашалот будет оставаться под водой. Овид Мейси рассказывает о крушении «Юниона» в своей «Истории» (стр. 230–235). У Чейза и Никерсона даны совсем разные версии того, что произошло после первого нападения кита. Чейз утверждает, что судно начало тонуть практически немедленно.

Никерсон не говорит, что «Эссекс» дал течь после первого столкновения, и старается указать, что у Чейза была возможность швырнуть копье в кита, о чем Чейз решил не упоминать. Я придерживаюсь версии Никерсона, который в своем собственном рассказе чувствовал себя обязанным исправить отчет первого помощника. Оба, и Чейз (стр. 31), и Герман Мелвилл в главе «Моби Дика» «Таран», описывают, как хорошо кашалот приспособлен к нападению на судно. Статья в «Сидней Газетт», очевидно, основана на информации, предоставленной тремя выжившими матросами «Эссекса», оставшимися на острове Хендерсон и позже доставленными в Австралию. Утверждение «Судно шло по курсу со скоростью 5 узлов, но сила удара была такова, что корабль сбросил скорость до 3 или 4 узлов; в результате вода захлестнула окна каюты, все, кто был на палубе, упали, и, что самое худшее, борт был пробит» (Хеффернан, стр. 240). В брошюре, изданной гарпунером Томасом Чаппелом, также говорится, что судно пошло задом; Чаппел заявляет, что кит «разбил большую часть киля», когда ударил судно спиной (Хеффернан, стр. 218).

Хотя нигде не говорится о хвосте кита, который бил по воде после второго столкновения – что позволило бы киту толкать судно назад, – это, кажется, единственный способ соотнести скорости судна и кита, приведенные Чейзом.

Хэл Уайтхед в «Поведении взрослых самцов кашалотов» рассказывает, как китобойные суда преследовали самцов (стр. 696). Относительно размеров, которых достигают самцы кашалотов, пишет Александр Старбак в своей «Истории американского китобойного промысла»: «Кашалотов на 100 баррелей считают очень большими, но даже эта цифра иногда превышается» (стр. 155). Он также цитирует работу Дэвиса «Нимрод океана», в которой упомянут кит размером в девяносто футов на 137 баррелей; Дэвис также утверждал, что нью-бедфордское китобойное судно на Дальних пастбищах загарпунило кашалота, который дал 145 баррелей масла. Старбак утверждает, что в 1876 году барк «Вейв» из Нью-Бедфорда загарпунил кашалота, который дал 162 барреля и 5 галлонов масла (стр. 155). Из этого ясно, что самец кашалота в восемьдесят пять футов вполне мог существовать.

Детальное описание размеров мозга и эхолокации кашалотов смотрите у Карла Циммера «На краю воды» (стр. 219–226). Ричард Эллис в «Мужчинах и китах» также красноречиво говорит о мозге кашалота (стр. 29). Хэл Уайтхед и Линда Вейлгарт в книге «Язык Моби» говорят о том, какие звуки используют киты и для эхолокации, и для общения; они упоминают прозвище кашалотов – «рыба-плотник» (стр. 64). Линда Вейлгарт, Хэл Уайтхед и Кэтрин Пэйн в «Колоссальном сходстве» пишут о замечательном сходстве между кашалотами и слонами. Описание сражения между двумя самцами кашалотов есть у Колдуэлла и др. (стр. 692–693). В романе Генри Карлайла «Иона» Поллард думает, что кит слышал в воздухе стук Чейза: «Дул восточный ветер, грохот молотков можно было услышать больше чем на милю к западу» (стр. 106). Но, как Уайтхед подтверждает в личной переписке по электронной почте, кашалот, скорее всего, услышал стук через воду, среду, к которой лучше всего адаптированы его уши и которая передает звуки с намного большей четкостью, чем воздух. Фактически кит, который напал на «Эссекс», также слышал звуки охоты, которую в нескольких милях от него вели Поллард и Джой. С одной стороны, это аргумент в пользу Чейза, уверенного, что китом двигала «месть за их страдания», но Уайтхед подчеркивает: «Важно понять, теперь мы знаем, что отношения между большими кашалотами мужского пола и группами самок – краткие и непостоянные. Таким образом… очень маловероятно, что у самца было какое-либо сочувствие к умирающим самкам» (личная переписка, 5 августа 1998).

Уайтхед выдвигает теорию, что кит, возможно, сначала ударил «Эссекс» по ошибке и что «этот контакт значительно потревожил животное и вынудил ко второй атаке, которую действительно можно считать нападением» (личная переписка, 5 августа 1998). Многие китобои в XIX веке, очевидно, согласились бы с Уайтхедом. Согласно заметке относительно «Эссекса» (из североамериканского «Ревью»), процитированной Фрэнсисом Олмстедом в «Инцидентах рейса», «нет примеров, чтобы кашалот намеренно атаковал корабль, и самые опытные китобои полагают, что столкновение было случайным» (стр. 145). Другой китобой, однако, думал иначе.

Старый капитан из Нантакета в книге «Кит!» Уильяма Х. Мейси говорит: «Мы все слышали об “Эссексе”… Я хорошо помню его, поскольку ходил в то время на “Чили”, и из заявлений оставшихся в живых достаточно ясно, что кит атаковал сознательно и с преднамеренным преступным намерением, как сказали бы адвокаты, чтобы уничтожить судно» (стр. 133).

Мое описание того, как был построен «Эссекс», основано на нескольких источниках. Джон Керрир в «Историческом очерке судостроения на реке Мерримак» утверждает, что суда, построенные в Эмесбери в то же время, что и «Эссекс», были «почти полностью из дуба; одни только палубы были из местной сосны. Ребра, настил, потолок, реи были вырезаны из дуба, сплавленного по реке или притащенного людьми из ближайших вырубок» (стр. 34). Благодарю Роджера Хэмбиджа и Теда Кэя из Музея истории Америки и моря за предоставление списка технических требований к китобойному судну «Гектор» в «Церковных китобойных судах и китобойном промысле» Альберта Кука (стр. 174–179). Спасибо также Марку Старру за ознакомление с техническими требованиями Чарльза В. Моргана. Я также полагался на «Рождение китобойного судна» Реджиналда Хегарти.

Благодарю профессора Теда Дукаса с Физического факультета в Колледже Уэллсли за беседу о движении китов в целом и о крушении «Эссекса» – в частности. Спасибо Питеру Смиту, военно-морскому конструктору, который вычислил потенциальные силы, вовлеченные в столкновение между 80-тонным китом и 238-тонным судном (личная переписка, 18 и 23 декабря 1998).

Глава шестая: План

В «Психологии выживания» Джон Лич пишет об апатии, которая обычно охватывает оставшихся в живых вскоре после бедствия, она известна как «период отдачи» (стр. 24–37, 129–134). В работе «Катастрофы: эффекты психического и физического состояния» Уоррен Кинстон и Рэйчел Россер описывают нежелание оставшихся в живых покидать зону бедствия (стр. 444). Что касается китобойных судов в начале XIX века, Эрик Роннберг-младший утверждает: «Изображения лодок этого периода на картинах, литографиях и эскизах вахтенных журналов проясняют, что гребля была обычным, если не исключительным, способом привести лодку в движение. Те источники, которые изображают вельботы под парусом, указывают, что чаще всего на них устанавливали шприты, и лодки управлялись рулевым веслом. Поскольку у лодок не было шверта, они не могли идти навстречу ветру; действительно, установка парусов имела бы смысл, только если бы погоня за китами всегда шла при попутном ветре» («Как построить вельбот», стр. 1).

Роннберг также указывает, что эти первые лодки делались с наборной обшивкой, обшивка стык в стык появилась гораздо позже. Скорее всего, лодки «Эссекса» были не белыми (как почти все вельботы к середине девятнадцатого века), а темно-синими и красными, в цвет флага судна; смотрите Анселя (стр. 95).

Работа Калеба Крейна «Любители человеческой плоти: гомосексуализм и людоедство в романах Мелвилла» содержит превосходную выжимку из отчетов начала девятнадцатого века о людоедстве и гомосексуализме на Маркизских островах (стр. 30). Чтобы подробнее узнать истории кровосмесительного людоедства, рассказаные моряками того времени, смотрите работу Гэнэнэта Обеиезекера «Каннибальские банкеты в XIX веке. Фиджи: свидетельства моряков и выдумки этнографов», опубликованную в книге «Людоедство и колониальный мир», под редакцией Фрэнсиса Баркера, Питера Хьюма и Маргарет Иверсен. У слухов о людоедстве был также расовый аспект, будто матросы на баке китобойного судна страдали чаще. Вождь маори из Новой Зеландии, привезенный в Лондон в 1818 году, заявлял, что «темнокожие люди пахнут намного приятнее, чем белые» («Плоть» Таннахила и Блада, стр. 151). Есть предположение, что это было известно и среди нантакетских китобоев, оно основано на опыте капитана Бенджамина Уорта. Уорт рассказал о том, как недалеко от берега Новой Зеландии в 1805 году, когда буря угрожала выбросить его судно на берег, черные в команде просили его делать все, чтобы не допустить этого, так как «местные жители предпочитали негритянскую плоть» (Стэкпол, «Морские охотники», стр. 399–400). Командиры «Эссекса» были на Нантакете, когда в нью-бедфордском «Меркурии» появилась история о мирном государстве острова Нукахива (28 апреля 1819). Заявление Мелвилла о решении команды «Эссекса» идти в «цивилизованную гавань» является частью комментариев, которые он оставил на последних страницах собственной копии рассказа Чейза, расшифровка стенограммы которых включена в северо-западное издание «Моби Дика», Ньюберри (стр. 978—95). Эрнест Додж в «Островах и империях» рассказывает о гигантской королевской часовне в миссии на Таити, построенной в 1819 году, в том же самом году, в который «Эссекс» покинул Нантакет (стр. 91).

Замечания Овида Мейси о глубоких морских познаниях нантакетцев можно найти в его «Истории» (стр. 213). Но, очевидно, нантакетцы совсем не знали сушу. Уильям Комсток описывает случай, который показывает, как плохо некоторые нантакетцы знали географию. Однажды офицер с китобойного судна из Нантакета «очень искренно хотел, чтоб ему ответили, расположена Англия на континенте или на острове, а другой офицер сказал, что Англия – графство Великобритании, и чтобы ответить на вопрос, надо знать, как далеко от Лондона она расположена» («Жизнь Самуэля Комстока», стр. 57). Если китобой так мало знал об острове, с которым у Нантакета всегда была тесная торговая связь, неудивительно, что экипаж «Эссекса» понятия не имел об островах центральной части Тихого океана. Для подробного описания путешествия Блая к острову Тимор см. издание A. Ричарда Мансира «Судовой журнал капитана Блая».

Различия между авторитарными и социальными лидерами (стр. 140) описывает Лич в «Психологии выживания», в то время как Глин Беннет в книге «За гранью терпения: выживание в чрезвычайных ситуациях» рассказывает о различных типах личности, востребованных сразу после катастрофы (стр. 210–211). Анализ должности первого помощника основан на словах Уильяма Х. Мейси о первом помощнике Графтоне, которого Мейси описывает как «человека довольно вдумчивого склада ума, пытливого и много знающего, с привычкой к обобщению и четкостью в выражении, что легко позволяло ему договариваться со всеми. Хороший китобой, Графтон [первый помощник] не был придирой» (стр. 44–45). Джон Лич в «Психологии выживания» пишет о важности семейных связей, которая лишь возрастает во время бедствия (стр. 156), а также о том, насколько выживание зависит от умелого руководства (стр. 139).

Глава седьмая: В море

Роннберг в книге «Как построить вельбот» дает превосходный анализ трудностей плавания на вельботе начала девятнадцатого века (стр. 1–4). Относительно звука, издаваемого вельботом с наборной обшивкой, Клиффорд Эшли пишет в «Китобойном судне янки»: «Название родилось благодаря звуку, который издает лодка, идя по волнам. Я часто обращал внимание на этот звук в лодках с наборной обшивкой. Поскольку кит стал осторожным [позже, в девятнадцатом веке], шум сочли нежелательным и начали строить лодки с гладким бортом, чтобы тише скользить к ничего не подозревающему животному» (стр. 61).

Эшли обозначает местоположение Дальних пастбищ – 5° – 10° южной широты и 105° – 125° западной долготы (стр. 41). Томас Хеффернан перечислил, по крайней мере, семь китобойных судов, которые были в районе крушения «Эссекса»: три из Нантакета («Говернор Стронг», «Томас» и «Глоуб»); три из Нью-Бедфорда («Балаэна», «Персия», «Голконда»); и один из Англии («Кокетка») (стр. 77).

Чтобы подробнее прочитать о галетах, смотрите «Морское снабжение» Сандры Оливер (стр. 107). Пищевая ценность порции галет и галапагосских черепах, а также оценка того, сколько веса потерял бы матрос за шестьдесят дней, была проведена с помощью Бет Торновиш и доктора Тимоти Лепора с Нантакета.

Статистические данные, касающиеся потребности тела в воде, взяты из «Основ нормального и медицинского питания» Элинор Уитни и др. (стр. 272–275).

Как пример для сравнения, капитан Блай установил для своих людей ежедневную норму в одну унцию хлеба (в противоположность шести унциям для матросов «Эссекса») и четверть пинты (по сравнению с половиной пинты) воды («Бунт на “Баунти”», стр. 36). Фрэнсис Олмстед заметил, что многие члены команды на борту китобойного судна, на котором он путешествовал, «получили от пятидесяти до семидесяти фунтов табака и должны будут, вероятно, получить от капитана новую порцию, прежде чем они возвратятся домой» (стр. 83–84).

Уоррен Кинстон и Рэйчел Россер говорят об эффектах «мучительной памяти» и цитируют ссылку Уильяма Джеймса на землетрясение в Сан-Франциско в книге «Катастрофы: влияние на психическое и физическое состояние» (стр. 443–444). Хилда Блум в работе «Как они выживали? Механизмы защиты в нацистских концентрационных лагерях» говорит о значении самовыражения в успехе выживания в чрезвычайных условиях (стр. 10).

Джон Лич в «Психологии выживания» упоминает о занятиях, таких как плетение Лоуренсом бечевки, и говорит, что они служат «управлению задачами», когда «жизнь человека или его цели трансформируются в простые задачи так, чтобы каждая задача решалась в один шаг за один раз» (стр. 152); в пример он приводит ситуацию, когда человек пережил тяжелый кризис во многом благодаря тому, что занимался изготовлением «простейшего комплекта клюшек для гольфа и деревянных шаров» (стр. 153).

Мое представление о навигации базируется в основном на работе Дж. Б. Хюсона «История практической навигации», особенно на главе о навигации по широте и точным расчетам (стр. 178–225). Фрэнсис Олмстед в «Инцидентах рейса» также дает интересное описание навигации на китобойном судне (стр. 43–44). Благодарю Дональда Треуорджи из Музея истории Америки и моря за экспертную оценку; согласно личной переписке с ним: «Если Поллард до следующего своего путешествия не умел делать расчеты по луне, то кажется очень маловероятным, чтоб в 1819 году у него был хронометр для того, чтобы вести отсчет времени. Морские хронометры в 1819 году были еще ручной работы, дорогостоящими и не всегда надежными». Согласно Овиду Мейси и его «Истории», к 1830-м годам китобойные суда острова «обычно снабжались хронометрами» (стр. 218). О замечательном подвиге капитана Блая и о навигации в лодке смотрите «Бунт на “Баунти”» (стр. 24, 60–61).

В своей «Истории» Овид Мейси рассказывает, как команда «Юниона» связала два своих вельбота (стр. 233). В «Выжить в открытом море» Дугал Робертсон описывает, как его деревянную парусную яхту неоднократно таранили и топили косатки. Роберт Питмен и Сьюзен Чиверс описывают, как стая косаток напала на кашалота и убила его («Черно-белый ужас», «Естествознание», декабрь 1998 (стр. 26–28). Описание разделки черепахи основано частично на подробном отчете Дугала Робертсона (стр. 109).

Чейз называет шторм, в который они попали 8 декабря, «прекрасной бурей». Кинг Дин в «Море слов» определяет бурю как «ветер между сильным бризом и штормом». В XIX веке было дано более точное определение: ветер, дующий со скоростью между 28 и 55 морскими милями в час. Во время бури гребни на высоких волнах пенятся, в то время как в сильную бурю гребни сваливаются и катятся вниз, а ветер сдувает пену (стр. 202). Ричард Хаббард, «Навигатор Боудича: Практический навигатор небольшого американского судна» содержит таблицу, в которой дан теоретический максимум волн с неограниченным усилием при силе 9 (41–47 узлов) и высоте 40 футов (стр. 312).

«Океанография и судовождение» Уильяма Ван Дорна также включает полезную таблицу, которая рассчитывает темп роста волнения моря как функцию скорости и продолжительности ветра (стр. 189).

Джон Лич говорит о «перцептивном сужении», которое происходит после крушения (стр. 124), фактор, который, несомненно, способствовал непоколебимой приверженности выживших с «Эссекса» первоначальному плану, даже при том, что еще целый месяц после крушения можно было достигнуть Островов Общества.

Глава восьмая: Сосредоточение

Лучшие отчеты о страданиях людей на борту плота «Медузы» даны двумя выжившими, Дж. Б. Генри Сэвигном и Александром Коррирдой в «Описании путешествия в Сенегал»; см. также «Смертельный плот» Александра Макки. Анализ страданий Пабло Валенсиа в юго-западной Аризонской пустыне дан в известной статье У. Дж. Макги «Жажда как болезнь».

Мое описание морских уточек основано на данных, представленных Джеймсом Карлтоном, директором морской программы в Музее истории Америки и моря (личная переписка, октябрь 1998). Чтобы узнать, как обычно едят ракообразных, см. «Словарь эпикурейца» (http://www2.condenet.com). Благодарю Джеймса Маккенни, сотрудника Музея истории Америки и моря, за объяснение, почему некоторые части Тихого океана беднее жизнью, чем другие (личная переписка, 23 марта 1999). Карта М. Ф. Мори с обозначением бесплодной области приведена на пятой вкладке в работе «Карты ветров и течений».

Как прибить выскочивший гвоздь, рассказывает Ансель Уиллитс, в «Китобойном судне» (стр. 88–89). У. Джеффри Болстер описывает духовное лидерство «черных» в «Пиратских флагах» (стр. 125); он также рассказывает историю о молитве темнокожего повара. Мое описание того, как квакеры «сосредоточивались» и замыкались в себе, основано на работе «Квакеры на колониальном северо-востоке» Артура Уоррала (стр. 91–95). Превосходное описание последствий голодания у жертв стихийных бедствий найдете в «Психологии выживания» Джона Лича (стр. 87–99). И Чейз, и Никерсон в своих рассказах противоречат себе и друг другу относительно количества воды и особенно порций хлеба. В этой и других главах я предположил, что ежедневные порции хлеба постепенно уменьшались с шести унций до трех унций, и, наконец (после отъезда с острова Хендерсон), они скатились к полутора унциям, в то время как ежедневная водная порция осталась в половину пинты.

Глава девятая: Остров

Чтобы узнать, как нантакетец Мэйхью Фолджер «открыл» остров Питкерн, смотрите «Сквернословие г-на Блая» Грега Дэнинга (стр. 307–338) и «Капитан из Нантакета» и «Мятеж на “Баунти”» Уолтера Хейза (стр. 41–47). По сей день жители острова Питкерн добывают на Хендерсоне дерево, чтобы вырезать из него суверниры, которые они продают туристам; описание современного путешествия за древесиной от Питкерна до Хендерсона дает Дэя Биркет в работе «Змей в раю» (стр. 81–96). С 1991-го по 1992-й команда ученых под руководством сэра Питера Скотта стояла лагерем на северном пляже острова Хендерсон – почти точно там, где высадились больше чем 170 годами ранее выжившие матросы «Эссекса». Ученые прибыли на Таити, а затем на яхте прошли под парусом две тысячи миль к Хендерсону. Запасы еды и воды каждые три месяца пополнялись из Окленда, Новая Зеландия. Я в значительной степени отталкивался от книги, ставшей итогом этой экспедиции, «Остров Питкерн: биогеография, экология и предыстория», под редакцией Тима Бентона и Тома Спенсера, когда искал данные об острове Хендерсон.

«Линза пресной воды», образующаяся ниже кораллового атолла, описана у Уильяма Томаса в «Разнообразии физических сред на тихоокеанских островах» в книге «Место человека в островной экосистеме: симпозиум», под редакцией Ф. Р. Фосберга (стр. 26–27). Томас Хеффернан цитирует отчет медицинского обследования скелетов на острове Хендерсон, сделанный Робертом Маклолином, в «Ударе кита» (стр. 84–85). Взаимоотношения ястребов и фаэтонов на острове Хендерсон остались неизменными. Смотрите Дж. А. Викери и М. Де Эль Брук «Клептомания среди больших фрегатов и голубоногих олуш на острове Хендерсон, Южный Тихий океан», «Кондор». Хотя большой фрегат и голубоногая олуша – не те птицы, которых Никерсон видел на Хендерсоне. Т. Г. Бентон и T. Спенсер описывают, как флора и фауна распространялась по тихоокеанским островам в «Биогеографических процессах на западе Тихого океана», книга «Остров Питкерн» (стр. 243—44). Описание человеческого жилья на Хендерсоне взято из Т. Спенсера и Т. Г. Бентона «Воздействие человека на остров Питкерн» (стр. 375–376) и Хендерсона Маршалла Вейслера «Островная предыстория: колонизация и вымирание на отдаленном полинезийском острове», книга «Остров Питкерн» (стр. 377–404). В статье «Ожирение самоанцев и взгляд на его этиологию в полинезийцах» («Журнал медицинского питания») Стивен Макгарви пишет: «Полинезийское поселение потребовало долгих океанских путешествий через пассаты и неизвестные воды. Матросы на этих ранних этапах морских путешествий с неопределенным сроком и неясным местом назначения, возможно, голодали и умирали, когда кончались запасы продовольствия. Грузные люди и/или люди с эффективным метаболизмом, вероятно, лучше пережили такие путешествия из-за своего большого энергетического потенциала в форме жировой ткани… Они оставались в живых и расселялись на новые земли. Таким образом, первые поселенцы, вероятно, обладали соответствующим генотипом» (стр. 1592). Макгарви выдвигает теорию, что именно по этой причине самоанцы отличаются «большой тучностью и высоким распространением ожирения».

См. также его статью «Концепция сберегающего гена и изучение ожирения в биологической антропологии». Когда речь заходит о членах экипажа «Эссекса», Макгарви в личной переписке заявляет (11 мая 1999), что здоровье и пища людей перед нападением кита, какой бы расы или генотипа они ни были, являлись первичными факторами, влияющими на их способность выжить. Статистические данные относительно средней продолжительности жизни темнокожих и белых младенцев даны из работы «Хорошее здоровья» Барбары М. Диксон (стр. 27).

Публичное письмо Полларда, оставленное на Хендерсоне, цитировалось по «Сидней Газетт» (9 июня 1821). Другие отчеты утверждают, что Оуэн Чейз также оставил письмо; один источник говорит, что оно было адресовано жене, другой – брату. Для дополнительной защиты Поллард прежде, чем поместить письма в деревянную коробку, прибитую к дереву, уложил их в маленький свинцовый патрон.

Глава десятая: Шепот нужды

Статистическая информация о направлении ветра в зонах пассата взята из работы Уильяма Томаса «Разнообразие физических сред на тихоокеанских островах», книга «Место человека в островной экосистеме», под редакцией Ф. Р. Фосберга (стр. 31). Благодарю эксперта по квакерам Нантакета Роберта Лича, снабдившего меня информацией об образовании Мэтью Джоя (личная переписка, 28 мая 1998). Согласно письму Аарона Пэддока (отчет Полларда, НИО): «Мэтью П. Джой (второй помощник) умер от запора». Результаты Миннесотского эксперимента изложены в двух томах «Биологии человеческого голода» Анселем Кеисом и др. Удобочитаемые выводы и анализ результатов даны в работе Гарольда Гецкова и Пола Боумена «Люди и голод: психологическое руководство для спасателей», это руководство используется по сей день. Термин «желудочная мастурбация» использует Хилда Блум в работе «Как они выживали?» (стр. 20). Гецков и Боумен рассуждают о голоде и «так называемых американских чертах» в работе «Люди и голод» (стр. 9).

Пример, когда обезвоживание и голодание называли «естественным и довольно терпимым» способом умереть, можно найти на веб-сайте http://www.asap-care.com/fluids.htm: «Обезвоживание и голодание, оказалось, были безболезненны для умирающих. Тысячи лет люди спокойно умирали без искусственного питания и внутривенных инъекций… [Это] естественные процессы, которым не нужно препятствовать, когда смерть неизбежна, и не стоит продолжать борьбу, невзирая на возможную цену».

Глава одиннадцатая: Азартная игра

Рассказ Чейза и письмо Аарона Пэддока немного не совпадают в том, что касается времени событий на лодках Полларда и Хендрикса после того, как они потеряли Чейза. Так как Пэддок написал свое письмо в ночь спасения Полларда, выслушав отчет самого капитана, я взял его как более надежный источник.

Упоминания людоедства в море очень широко распространены в XIX веке, начиная от «Людоедства» Брайана Симпсона и до «Общего права» (стр. 121). Вторая песнь «Дон Жуана» Байрона, изданного летом 1819 года, иллюстрирует отношения и предположения того времени:

LXVI

В открытом море эта жажда жить

Обуревает нас: ни сила шквала,

Ни буря не способны победить

Сердца пловцов, упорные, как скалы.

С опасностью и случаем шутить —

Удел матросов; так всегда бывало —

И аргонавты, и библейский Ной

Спасались этой жаждою одной!

LXVII

Но люди плотоядны от рожденья,

Как тигр или акула; с юных лет

Желудки их привыкли, к сожаленью,

Иметь мясное блюдо на обед.

Конечно, аппарат пищеваренья

И овощной приемлет винегрет,

Но трудовой народ привык, признаться,

Свининой и говядиной питаться[1].

Самый всесторонний анализ событий на галеоне «Ноттингем» содержится в академическом издании романа «Остров Бун» Кеннета Робертса. Я использовал самое первое издание рассказа капитана Дина, вышедшее в 1711 году, переизданное Дональдом Уортоном в книге «Морские лоханки: избранные американские рассказы о кораблекрушениях, 1610–1766 годы» (стр. 153–155). «Отчаянные путешествия, заброшенные души: правдивые истории потерпевших кораблекрушение и других оставшихся в живых» Эдварда Лесли содержат превосходное описание крушения галеона «Ноттингем», а также другие знаменитые случаи морского людоедства, включая крушение «Эссекса». Также см. главу 5, «Обычай моря», в «Людоедстве» Симпсона и «Общем праве» (стр. 95—145).

Кристи Тернер и Жаклин Тернер в работе «Зерно человека: людоедство и насилие на доисторическом американском юго-западе» дают подробный анализ того, сколько мяса содержится в среднем человеке (стр. 34–35), такой же анализ дан у Стэнли Гарна и Уолтера Блока в работе «Ограниченная пищевая ценность людоедства», «Антрополог» (стр. 106). В «Биологии человеческого голода» Ансель Кейз и др. цитируют результаты вскрытия жертв голодания, в которых «жировые ткани были истощены» (стр. 170); они также цитируют данные о процентных потерях веса органов жертв голодания (стр. 190). Благодарю Бет Торновиш и Тима Лепора за их оценку количества мяса и калорий, которые можно было бы извлечь из умерших членов экипажа «Эссекса». В книге Шигуро Такады «Людоедство в чрезвычайных ситуациях: грязная тайна кошмарного выживания» можно найти «Справочник современного экстремала» (вместе с диаграммой человеческого тела, схемой расчленения и даже списком рецептов).

Согласно П. Дойренбергу и др. («Таблица массы тела и жировой прослойки, процентное соотношение: метаанализ различных этнических групп», работа опубликована в Международном журнале «Ожирение»): «У черных наблюдается более низкая жировая прослойка для индекса массы тела (BMI) по сравнению с белыми» (стр. 1168–1169).

Отчеты по Отряду Доннера и сведения о коэффициенте выживаемости женщин и мужчин можно прочесть в «Испытании голодом» Джорджа Стюарта и «Провокации» Джозефа Кинга. Другой пример, когда женщины переживали мужчин в ситуации голода, найден в отчете Энн Сондерс. В 1826 году она была одной из двух женщин-пассажиров на потерпевшем крушение судне. После двадцати двух дней на останках затопленного судна в живых осталось лишь шестеро (все они обратились к людоедству), и среди них были обе эти женщины. В дополнение к физиологическому преимуществу преимуществом мог стать и возраст Полларда. Согласно Джону Личу, «люди до двадцати пяти лет страдают больше, потому что они еще не научились сберегать силы. Им сложней подготовить себя к долгим испытаниям… Пассивность неестественна для молодежи» («Психология выживания», стр. 172).

Оба, и Глин Беннет в книге «За гранью терпения» (стр. 205–209), и Джон Лич в «Психологии выживания», говорят об уникальной способности Шеклтона прибегать к различным стилям лидерства. Согласно Личу, Шеклтон был «редким человеком, который был способен к обоим типам лидерства. Он был явно доминантной личностью, способной к решительному руководству с невероятной степенью настойчивости» (стр. 141). Фрэнк Уорсли отмечает чуткость Шеклтона к своим людям в «Путешествии на лодке Шеклтона» (стр. 169–170).

В «Биологии человеческого голода» Кейз дает описание физиологических эффектов голодания, которое включает высокую восприимчивость к холоду и потемнение кожи, особенно на лице (стр. 827–828). Брайан Симпсон в «Людоедстве и общем праве» упоминает о «вере в то, что людоедство может легко войти в привычку» (стр. 149). Гецков и Боумен рассказывают о том, как полуголодное существование «огрубило» людей в Миннесотском эксперименте (стр. 32). Отчет Дэвида Харрисона о страданиях на борту «Пэгги» можно найти у Дональда Уортона в «Морских лоханках» (стр. 259–277); хотя матросы утверждали, что темнокожий раб был выбран согласно жребию, у капитана Харрисона были «сильные подозрения, что бедного эфиопа просто поставили перед фактом; думая потом об этом, я почти поверил, что они все-таки тянули жребий» (стр. 269). Герберт Блох описывает «современные дикие сообщества» в работе «Личность заключенных концентрационных лагерей» (стp. 335). Хилда Блум в книге «Как они выживали?» рассказывает о заключенном, который говорил о «смерти» чувств (стр. 8); там же есть история заключенной, которая шла на «изощренную хитрость», чтобы выжить в концлагере (стр. 22). Живя с группой индейцев на Северо-Западной территории, Фарли Моуэтт доказал огромную важность жира для людей, живущих на исключительно мясной диете. Он пишет, что у «Людей Оленя» есть «вечная тяга к жиру – часть цены за исключительно мясную диету» (стр. 85).

Первый зарегистрированный случай вытягивания жребия после кораблекрушения был описан в 1641 году; смотрите работу Симпсона «Людоедство и общее право» (стр. 122–123). Описание реакции Дэвида Флэтта на свой смертный приговор на борту «Пэгги» изложено Харрисоном (Уортон, стр. 271–276). См. также Х. Блюстоун и К. Л. Макгэхи «Реакция на чрезвычайное напряжение: страх неминуемой смерти». Благодарю Друзей Роберта Лича и Майкла Ройстона за их пояснения о квакерской вере, азартных играх и убийстве (личная переписка, 3 июня 1998). Лич также предоставил данные об отношении Джорджа Полларда к квакерской вере (личная переписка, 22 мая 1998). Р. Б. Форбс в брошюре «Крушение “Эссекса”, разрушенного китом» рассказывает о том, как матросы на борту «Полли» приманивали акул частями тел своих товарищей (стр. 13–14). Описание жребия и казни Оуэна Коффина основано не только на свидетельствах Полларда (в том числе и записанных Джорджем Беннетом, см. Хеффернан [стр. 215]), Чейза и Никерсона, но также и на письме Никерсона Леону Льюису, датированном 27 октября 1876 года (НИО). В письме Никерсон утверждает, что Поллард был палачом Коффина, что противоречит его собственным словам в рассказе, где он говорит, что в Коффина стрелял Рэмсделл. Поскольку все другие источники также утверждают, что это был Рэмсделл, я полагаю, что в письме Никерсон ошибся.

Глава двенадцатая: Тень орла

Об активно-пассивном подходе к долгосрочной кризисной ситуации говорит Джон Лич в «Психологии выживания» (стр. 167). Элинор Уитни и др. в «Основах нормального и медицинского питания» описывают последствия крайнего дефицита магния: «конвульсии, причудливые мышечные движения (особенно глазных и лицевых мышц), галлюцинации и трудность при глотании» (стр. 302). Рассказ капитана Харрисона о матросе, который умер в безумии, попробовав сырой печени темнокожего раба, есть у Дональда Уортона в «Морских лоханках» (стр. 269). Версия этой истории, очевидно, нашла отклик в слухах, окружавших крушение «Эссекса». В своей брошюре «Крушение “Эссекса”» Р. Б. Форбс, который полагался на информацию, предоставленную часто ошибавшимся Фредериком Сэнфордом, утверждал, что, «когда в одной из лодок умер темнокожий матрос, другой съел его печень, стал безумным и выпрыгнул за борт» (стр. 11).

Значение имени «Барзилай» взято у Альфреда Джонса «Список имен собственных в Старом и Новом Завете», «Полный алфавитный перечень» Крудена (стр. 791). Уоррен Кинстон и Рэйчел Россер описывают психологические эффекты высоких потерь в работе «Катастрофы: влияние на психическое и физическое состояние» (стр. 445–446). Ансель Кейз и др. обсуждают то, что они называют «проблемой отека» в «Биологии человеческого голода» (стр. 935—1014).

Роберт Лич предоставил мне информацию относительно воспитания квакера Бенджамина Лоуренса (личная переписка, 22 мая 1998). Джозия Куинси изложил свою беседу с обнищавшим капитаном Лоуренсом (дедушкой Бенджамина) в 1801 году: «Лоуренс знавал лучшие дни и был не беднее других жителей острова. Но неудачи окружили его старость, и он собирался увозить свою семью в Александрию» (Кросби, стр. 119). Лич говорит, что отец Бенджамина умер во время путешествия в Александрию в 1809 году.

Относительно скорости вельбота Уиллитс Ансель пишет в «Китобойном судне»: «4–6 узлов – хорошая средняя скорость лодки, идущей по волнам» (стр. 17). В 1765 году команда «Пэгги» беспомощно смотрела, как от них уплывает спасительный корабль. Капитан не захотел брать людей на борт (Уортон, стр. 265). Эдвард Лесли пишет в «Отчаянных путешествиях, заброшенных душах»: «Спасение потерпевших кораблекрушение повлекло за собой риски и не предполагало материальных вознаграждений; действительно, спасение оставшихся в живых еще больше ограничило бы не бесконечные запасы еды и воды» (стр. 218). Согласно Бет Торновиш, пудинг из тапиоки – «мягкая еда, которая легко переваривается. Она калорийна, в ней много белка… богатые белками, высококалорийные продукты рекомендуются послеоперационным пациентам, так как способствуют исцелению и компенсируют потерю веса, возможную до и после операции» (личная переписка, 28 марта 1999).

Кристи Тернер и Жаклин Тернер описывают в «Зерне человека» методы извлечения мозга из человеческих костей (стр. 33–38).

Макдональд Кричли в работе «Пережившие кораблекрушение: медицинское исследование» описывает коллективный бред среди потерпевших кораблекрушение, который, «фактически разный по содержанию, порождает своего рода коллективную беседу» (стр. 81). Чарльз Мерфи, третий помощник на «Дофине», рассказывал, как была обнаружена лодка Полларда, в своем стихотворении в 220 строф, изданном в 1877 году; Мерфи также предоставляет список команды, где перечислены индейцы, которые были на борту «Дофина». Описание индейской легенды о том, как гигант Маушоп следовал за огромным орлом в Нантакет, есть в моей книге «Глаза Авраама: индейское наследие острова Нантакет» (стр. 35). Мелвилл пересказывает версию этой легенды в главе 14 «Моби Дика».

Коммодор Чарльз Ридджели, капитан «Констелейшн», в своей записи о том, как были найдены Поллард и Рэмсделл, говорит, что они сосали кости своих товарищей по плаванию (Хеффернан, стр. 99). Как указывает Хеффернан, Ридджели мог услышать эту историю от нантакетца Овида Старбака, первого помощника на «Хиро» (стр. 101). Репортаж в «Сидней Газетт» (9 июня 1821) утверждал, что «пальцы и другие фрагменты их умерших компаньонов были найдены в карманах капитана и мальчика, когда их забрали с вельбота». Неполная фотокопия письма Аарона Пэддока, описывающего рассказ Полларда о крушении «Эссекса», находится в НИО, коллекция 15, папка 57. В письме Пэддок пишет: «Капитан Поллард, хотя был очень слаб, восстановился, едва его подняли на борт. К сожалению, молодой Рэмсделл долго оставался в том же состоянии». Клод Росон и профессор Йельского университета Мэйнард Мэк беседовали со мной о склонности тех, кто был вынужден прибегнуть к людоедству, открыто говорить об этом – часто к ужасу их слушателей (личная переписка, 13 ноября 1998). Болтливость шестнадцати оставшихся в живых после крушения самолета в Андах в 1972 дала материалы Пирсу Полу Риду для его известной работы «Живые: история выживших в Андах».

Глава тринадцатая: Возвращение домой

В «Ударе кита» Томаса Хеффернана есть подробный отчет о политической ситуации в Чили на тот момент, когда спасенных доставили в Вальпараисо (стр. 89–91). В НИО, «Эссекс», синий файл, есть расшифровка стенограммы из Национального архива Чили от 25 февраля, описывающего путешествие Чейза, Лоуренса и Никерсона. Никерсон упоминает о помощи действующего американского консула Генри Хилла. Отчет коммодора Ридджели о внешности оставшихся в живых и об их лечении доктором Осборном процитирован Хеффернаном (стр. 100–101).

Ридджели утверждает, что матросы на борту «Констелейшн» первоначально предложили пожертвовать месячную плату в пользу спасенных с «Эссекса» (что составило бы от двух до трех тысяч долларов), но, понимая, что американские и английские жители Вальпараисо также создадут фонд, Ридджели ограничил своих людей, взяв доллар с каждого (Хеффернан, стр. 100).

Ансель Кейз и др. в «Биологии человеческого голода» рассказывают о том, как болезненно набирали вес участники Миннесотского эксперимента (стр. 828). Отчет капитана Харрисона о затруднениях, которые он испытал при восстановлении работы пищеварительного тракта, описан в его рассказе о крушении «Пэгги» (Уортон, стр. 275).

Никерсон дает подробный отчет о проблемах, с которыми столкнулся «Хиро» у острова Св. Марии; также смотрите мою книгу «Далеко от берега» (стр. 161–162). Описание того, как Поллард и Рэмсделл попали в Вальпараисо, основано на «Ударе кита» Хеффернана (стр. 95—109), как и описание спасения трех матросов с острова Хендерсон (стр. 109–115). Брайан Симпсон вводит термин «гастрономического кровосмешения» в «Людоедстве и общем праве» (стр. 141).

Чаппел рассказывает об их тяжелом труде на Хендерсоне в брошюре, названной «Крушение “Эссекса”», она была переиздана у Хеффернана (стр. 218–224). Никерсон говорил с Сетом Уиксом о времени, проведенном на острове, и Уикс подтвердил, что пресноводный источник больше никогда не появлялся. Согласно океанографу Джеймсу Маккенне, более чем вероятно, что исключительно высокое весеннее половодье, объединенное с другими факторами, такими как фаза Луны, предоставило команде «Эссекса» временный доступ к источнику в конце декабря 1820-го (личная переписка, 10 мая 1999 года). Капитан Бичи писал о пропавшей лодке: «О третьем [вельботе] никогда не слышали; но весьма вероятно, что останки лодки и четырех скелетов, которые были найдены на острове Дюси торговым судном, и были им» («Рассказ», издание первое, стр. 59–61). Хеффернан, который цитирует ссылку Бичи, сомневается, что упомянутый вельбот мог принадлежать «Эссексу» («Удар кита», стр. 88).

Отчет Овида Мейси о том, что произошло на Нантакете в течение зимы и весны 1821 года, есть в третьем томе его журнала в НИО, коллекция 96. Рассказ Фредерика Сэнфорда о письме, прочитанном «перед почтой», есть в краткой статье «История кита», опубликованной в газетах на материке приблизительно в 1872 году. Недатированная копия статьи есть в файле в НИО; благодарю Элизабет Олдхэм за то, что она обратила мое внимание на эту историю. Сэнфорд также написал несколько эмоциональный пересказ атаки на судно: «Большой кашалот натолкнулся на судно, и с такой силой, что судно замерло и задрожало, как осиновый лист. Кит отошел на две мили в сторону, повернулся, ринулся на судно и нанес ему смертельный удар в борт, оно накренилось, дало течь и затонуло!»

Нью-бедфордский «Меркурий» (15 июня 1821 года) публикует две истории об «Эссексе». Первая – рассказ Вуда, капитана «Тритона», который услышал о бедствии от Пэддока, капитана «Дианы», и сообщал, что «Дофин» подобрал Полларда и Рэмсделла; вторая история рассказывает о письме, полученном из Нантакета и сообщающем о прибытии «Игла» с Чейзом, Лоуренсом, Никерсоном и Рэмсделлом на борту. Собственная газета Нантакета, «Энквайрер», ничего не публиковала до 23 июня 1821 года, выждав почти две недели после прибытия первой группы спасенных. Письмо, в котором упоминается, что Чейз не может говорить о бедствии, датировано 17 июня 1821 года и принадлежит Розмари Химен, одной из потомков Варнавы Сирса, которому было адресовано это письмо. Благодарю г-жу Химен за то, что она обратила мое внимание на письмо. Упоминание о приеме Полларда ограничено единственным предложением: «Капитан Поллард, бывший владелец судна “Эссекс”, прибыл сюда на борту “Ту Бразерз” в прошлое воскресенье» (9 августа 1821 года).

Отчет Фредерика Сэнфорда о прибытии Полларда есть у Густава Коббе в статье «Опасности и романтика китовой охоты», журнал «Сенчри», август 1890 (стр. 521); он также пишет о возвращения Полларда в Нантакет в «Энквайрере» (28 марта 1879). Хотя многие писатели по ошибке приписали отчет Сэнфорда прибытию Чейза и компании, это было именно возвращение Полларда. Описание реакции нантакетцев на прибытие китобойного судна дано в нантакетском «Энквайрере» (14 мая 1842).

О бóльших обязанностях и плате капитана китобойного судна по сравнению с торговым капитаном говорят Ланс Дэвис и др. в «Погоне за Левиафаном», стр. 175–185. Воспоминания Амасы Делано о его возвращении после неудачного путешествия можно найти в его «Истории путешествий и приключений» (стр. 252—53). Эдуард Стэкпол пишет в «Китах и судьбе» о деде Оуэна Коффина Иезекии и его участии в Бостонском чаепитии (стр. 38). Информацию о семье Коффина предоставил мне Роберт Лич (личная переписка, 20 мая 1998). Рассказ Томаса Никерсона об ответе Нэнси Коффин Джорджу Полларду можно найти в его письме Леону Льюису.

Пирс Пол Рид рассказывает в «Живых» об обращении архиепископа Монтевидео к выжившим в Андах (стр. 308). Другой католический священник, однако, действительно настаивал, что вопреки заявлению одного из выживших поедание человеческой плоти в этих обстоятельствах не было эквивалентно Святому причастию (стр. 309). Документы, касающиеся развития квакерского сообщества на Нантакете, упоминают и религиозную дискуссию, в которой есть интригующая ссылка на людоедство и общину. Весной 1698 года, за несколько лет до того, как на острове утвердилась квакерская религия, странствующий Друг по имени Томас Чалкли посетил Нантакет и сделал запись своего разговора с одним из первых поселенцев сообщества, Стивеном Хасси. Хасси когда-то жил на Барбадосе, где услышал, что квакеры утверждали: «Мы должны съесть духовную плоть и выпить духовную кровь Христа». Хасси спросил: «Разве это не противоречие природе, что плоть и кровь должны быть духовными?» Тогда Чалкли указал, что Христос выражался фигурально, когда сказал апостолам: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную», Хасси с негодованием ответил: «Я не думаю, что они должны были грызть его руки и плечи» (Старбак, «История Нантакета», стр. 518).

Можно только задаваться вопросом, как Чалкли и Хасси отреагировали бы на слишком буквальную историю «Эссекса». Клод Росон называет людоедство «табу» в обзоре книги Брайана Симпсона «Людоедство и общее право», опубликованном в «Лондон Ревью оф Букс» (24 января 1985, стр. 21). Что касается переживших катастрофу и прибегнувших к каннибализму, Джон Лич пишет: «Если оно может быть принято как оправданное, тогда акт вынужденного людоедства наносит минимальную психологическую травму» («Психология выживания», стр. 98).

Томас Хеффернан указал на общие черты между рассказом Чейза о том, что произошло на лодке Полларда и Джоя, и тем, что описано в письме Аарона Пэддока («Удар кита», стр. 231).

Герман Мелвилл написал об авторстве Оуэна Чейза на последних страницах собственной копии книги (см. «Моби Дик», Северо-западное издание – Ньюберри, стр. 984). Еще один аспект бедствия, не упомянутый Чейзом, – выполнил ли он последнее желание Ричарда Петерсона и связался ли с вдовой матроса в Нью-Йорке. В семье Уильяма Коффина-младшего издание скандальных публикаций стало чем-то вроде традиции. Пятью годами ранее его отец, который за двадцать лет до этого был несправедливо обвинен в ограблении Банка Нантакета, написал красноречивое слово в защиту, в котором доказал, что преступление было совершено не жителем острова; смотрите мою книгу «Далеко от берега» (стр. 156–159). Там я также рассказываю о профессионализме Уильяма Коффина-младшего как литературного редактора рассказа Чейза (стр. 158, 249). Заявление относительно «восторженной любви Уильяма Коффина к литературе» впервые появилось в некрологе в нантакетском «Энквайрере» (2 мая 1838 года). Объявление о публикации «Рассказа» Чейза появилось в «Энквайрере» 22 ноября 1821 года.

Мелвилл записал услышанный рассказ о капитане Полларде на последних страницах своей копии книги Чейза («Моби Дик», Северо-западный издание, Ньюберри, стр. 985). Замечания Ральфа Уолдо Эмерсона относительно чувствительности нантакетцев ко «всему, что позорит остров», появляются в его дневниковых записях 1847 года (стр. 63). В 1822 году в Бостонской газете было опубликовано анонимное письмо, подвергающее сомнению религиозный характер жителей острова. Разгневанный нантакетец ответил в словах, которые, возможно, относились к Оуэну Чейзу: «У нас есть шпион, который, как и другие шпионы, посылает за границу свои трусливые отчеты и думает, что их никто не опровергнет» («Энквайрер» [18 апреля 1822]). Согласно списку рейсов в «Истории Нантакета» Александра Старбака, «Ту Бразерз» покинул Нантакет 26 ноября 1821 года. Никерсон упоминает о том, что он пошел служить на это судно вместе с Чарльзом Рэмсделлом, в стихотворении, названном «Судно “Ту Бразерз”» (НИО, коллекция 106, папка 3½).

Глава четырнадцатая: Последствия

Мой отчет о последнем путешествии и крушении «Ту Бразерз» основан прежде всего на стихотворении Никерсона «Судно “Ту Бразерз”» и его же прозаическом рассказе «Крушение нантакетского судна “Ту Бразерз”», хранящемся в НИО, коллекция 106, папка 3½. Первый помощник «Ту Бразерз», Эбен Гарднер, также оставил отчет об аварии, который хранится в НИО. Чарльз Уилкес, гардемарин с «Уотервич», записавший свой разговор с Джорджем Поллардом, возглавил позже Экспедицию Исследования Соединенных Штатов. Как указывает Хеффернан, есть возможность, что Уилкес также встречался с Оуэном Чейзом в 1839 году, когда четыре корабля экспедиции, наряду с «Чарльзом Кэролом», несколько недель стояли на якоре на Таити (стр. 130–131). Рассказ Уилкеса о его встрече с капитаном Поллардом включен в «Автобиографию контр-адмирала американского военно-морского флота Чарльза Уилкеса, 1798–1877» и подробно изложен у Хеффернана (стр. 146—48).

Эдуард Стэкпол рассказывает в «Морских охотниках» об открытии Фредериком Коффином японских китовых пастбищ (стр. 268); не все ученые, занимающиеся этим вопросом, убеждены, что Коффин был первооткрывателем. Вероятно, выполнять лунные наблюдения Джорджа Полларда научил бывший капитан «Ту Бразерз», Джордж Уорт, во время путешествия на Нантакет из Вальпараисо весной и летом 1821 года. Хотя и Поллард, и капитан «Марты» Пис были убеждены, что они столкнулись с неизвестной отмелью, Никерсон пишет в своем письме Леону Льюису, что и он, и первый помощник с «Марты», Томас Деррик, полагали, что это была отмель Френч Фрегат, известная отмель к западу от Гавайских островов.

Отчет Джорджа Беннета о его встрече с Джорджем Поллардом первоначально появился в «Журнале путешествий и приключений». Относительно характера, прототипом которого стал Поллард, Мелвилл пишет в стихотворении «Кларел»:

Неудачник – он? – И слушают рассказ.

И никто, кто слышал хоть полслова,

Не доверится бедняге в третий раз.

Никерсон говорит о единственном путешествии Полларда на торговом судне в своем рассказе «Крушение нантакетского судна “Ту Бразерз”». Слух о жребии Джорджа Полларда, который взял на себя Оуэн Коффин, зарегистрирован Сайрусом Таунсендом Брэди в статье «Слухи о китобойном судне “Эссекс”, опубликованной в «Космополитен» (ноябрь 1904, стр. 72). Брэди написал, что хотя сплетня была «все еще актуальна на Нантакете», он сомневался в ее правдивости.

Благодарю Диану Браун, внучку Джозефа Уоррена Финни, за ознакомление с копией соответствующих частей оригинальной расшифровки стенограммы воспоминаний Финни, зарегистрированных его дочерью, Рут Пирс. Г-жа Браун издала избранные воспоминания своего дедушки под заголовком «Нантакет, далекий и давний» в «Историческом Нантакете» (стр. 23–30). В личной переписке (9 августа 1998 года) она объясняет отношение Финни к капитану Полларду: «Капитан Уоррен Финни, его отец, женился на Валиной Уорт, дочери Джозефа Т. Уорта и Софронии Риддел (6 июня 1834 года). Софрония Риддел была, я уверена, сестрой Мэри Риддел, которая вышла замуж за капитана Полларда. Она умерла в 1843 году после рождения трех дочерей. Вскоре после этого он женился на Хенриетте Смит, которая умерла в конце 1845 года, когда родился Джозеф Уоррен. Его отец умер спустя приблизительно пять лет при крушении судна на одном из Великих озер, таким образом, он тогда воспитывался бабушкой и дедушкой Смит».

Он, конечно, не был близким родственником Поллардам, но они были частью его большой семьи. Слух о шутке Джорджа Полларда по поводу съеденного Оуэна Коффина зарегистрирован в книге Горация Бека «Фольклор и море» (стр. 379). Даже в 1960-х этот слух все еще повторялся на Нантакете; благодарю Томаса Макглинна, который учился в школе на острове и поделился со мной воспоминанием об этом анекдоте.

Информация о жизни Оуэна Чейза после крушения «Эссекса» почерпнута мной у Хеффернана в «Ударе кита» (стр. 119–145). Эмерсон сделал запись своего разговора с матросом о белом ките и китобойном судне 19 февраля 1834 года («Дневники», изд. 4, стр. 265).

Воспоминания Мелвилла о встрече с сыном Чейза и самим Чейзом находятся на последних страницах его копии «Рассказа» («Моби Дик». Северо-западное издание – Ньюберри, стр. 981–983). Хотя Мелвилл, очевидно, действительно встречал сына Оуэна Чейза, который пошел служить после того, как Оуэн уволился с должности капитана китобойного судна, но принял кого-то другого за бывшего первого помощника капитана «Эссекса». Даже если Мелвилл в действительности не видел Чейза, писатель думал, что видел. Впечатлительность Мелвилла определила то, как будущие поколения смотрят на трагедию «Эссекса»: через линзу «Моби Дика». Замечания Мелвилла о том, как Чейз узнал о неверности жены, также зарегистрированы в его копии рассказа («Моби Дик». Северо-западное издание – Ньюберри, стр. 995).

В «Крушении нантакетского судна “Ту Бразерз”» Никерсон говорит о том, что произошло после того, как команда была поднята на «Марту»: «Все члены команды “Ту Бразерз” были безопасно высажены на остров, так как в это время в том порту было много китобойных судов, каждый взял собственный курс и присоединился к отдельным судам, где нужны были люди». Хеффернан в «Ударе кита» говорит о том, что Рэмсделл стал капитаном «Генерала Джексона» (стр. 152); компьютеризированные генеалогические отчеты в НИО показывают, что первая жена Рэмсделла, Мерси Фишер, родила четырех детей и умерла в 1846 году и что у его второй жены, Элизы Лэмб, было два ребенка. Справочник Бруклин-Сити перечисляет Томаса Г. Никерсона, капитана, проживающего на 293 Хьюз уже в 1872 году. Некролог на смерть Бенджамина Лоуренса появился в нантакетских «Энквайрер» и «Миррор» 5 апреля 1879-го.

В своем рассказе Никерсон пишет о судьбах Уильяма Райта и Томаса Чаппела. Некролог Сета Уикса появился в нантакетских «Энквайрер» и «Миррор» (24 сентября 1887); там сказано: «В последние годы он ослеп и закончил свою жизнь в сладкой тишине и покое среди семьи, уважаемый и чтимый всеми».

Эдуард Стэкпол пересказывает анекдот о нантакетце, не говорящем об «Эссексе», в издании рассказа Никерсона НИО (стр. 78). Чтобы подробнее узнать о репутации острова как цитадели аболиционистов, смотрите мою книгу «Каждая волна – удача: остров Нантакет и создание американского символа»; Уиттиер пишет о Нантакете и о путешествии Томаса Мейси к острову в 1659 году в своей балладе «Изгнанники». Я рассказываю об успехе черной команды «Лупера» в книге «Далеко от берега» (стр. 162–163).

Фредерик Дугласс заканчивает первое издание истории своей жизни своей речью в Нантакете, «Атеней». Томас Хеффернан прослеживает литературную интерпретацию истории «Эссекса» в главе «Рассказанные истории» (стр. 155–182). Автор статьи о возвращении сундука с борта «Эссекса» на Нантакет, опубликованной в «Гарреттсвилл Джорнал» (Огайо, 3 сентября 1896), представляет убедительные свидетельства влияния, которое история «Эссекса» имела на молодых людей Америки: «Мы раньше читали эту историю в старой хрестоматии Макгаффи.

В ней рассказывалось о вельботах, затерянных в двух тысячах миль от земли… Такие рассказы, как этот, производят сильное впечатление на умы детей». Свидетельство того, насколько известна была история «Эссекса», – баллада, названная «Крушение “Эссекса”», записанная в Корнуолле, Англия. Баллада смело обращается с фактами бедствия, утверждая, например, что жребии были брошены не менее чем восемь раз, еще в то время как матросы пребывали на острове Дюси (см. работу Симпсона «Людоедство и общее право», стр. 316–317). Письмо Эмерсона к дочери есть в его избранных письмах, отредактированных Ральфом Раском, издание 3 (стр. 398–399). Чтобы больше узнать о единственном визите Мелвилла на Нантакет, смотрите работу Сьюзен Бигл «Герман Мелвилл: первый турист Нантакета». Мелвилл сделал запись своих впечатлений о Джордже Полларде на страницах «Рассказа» Чейза («Моби Дик». Северо-западное издание – Ньюберри, стр. 987—88).

Об упадке Нантакета как портового города и о большом пожаре 1846 года смотрите мою книгу «Далеко от берега» (стр. 195–198, 203–204, 209–210). О том, как горящая пленка нефти окружила пожарных на отмели в гавани, пишет Кристофер Хасси в «Беседах о старом Нантакете» (стр. 61); см. также превосходный рассказ Уильяма К. Мейси в III части «Истории» Овида Мейси (стр. 287–289). Об «Оаке», последнем китобойном судне Нантакета, пишет Александр Старбак: «Продан в Панаме в 1872 году; отослано домой 60 баррелей спермацетового масла и 450 баррелей масла настоящего кита. Последнее китобойное судно Нантакета» (стр. 483).

Статистические данные относительно числа кашалотов, убитых в XIX и XX веках, взяты из «Кашалота» Дэйла Райса (стр. 191); см. также Дэвиса и др. «Погоня за левиафаном» (стр. 135) и Хэла Уайтхеда «Поведение взрослых самцов кашалотов на китовых пастбищах Галапагосских островов» (стр. 696). Чарльз Уилкес (тот же самый Уилкес, который гардемарином говорил с Джорджем Поллардом) отмечал, что кашалоты «стали более дикими», в пятом издании «Истории Экспедиции исследования Соединенных Штатов» (стр. 493).

Александр Старбак собрал рассказы о нападениях китов на суда в «Истории американского китобойного промысла» (стр. 114–125). Рассказ капитана Деблойса о его столкновении с китом, потопившем «Энн Александр», можно найти у Клемента Соэтелла в работе «Судно “Энн Александр” из Нью-Бедфорда, 1805–1851» (стр. 61–84). Мелвилл упоминает о «ките Энн Александр» в письме Эверту Дуикинку, датированном 7 ноября 1851 года, «Письма» (стр. 139–140).

В письме Уинфреду Бэтти, датированном 15 ноября 1868 года, Фиби Чейз говорит о встрече с Оуэном Чейзом: «Он назвал меня кузина Сьюзен (принимая меня за сестру Уорт), держал мою руку и рыдал, как ребенок, повторяя “O, моя голова, моя голова” [.] Так жалко было видеть, как сломался сильный человек, как он изменился внешне и внутренне. Он не позволял себе достойную одежду, боясь нужды» (НИО, коллекция 105, папка 15). Чтобы больше узнать о Никерсоне, см. предисловие Эдуарда Стэкпола к изданию «Рассказа» Никерсона Нантакетским историческим обществом (стр. 8—11). Благодарю Эйми Ньюэлл, хранительницу коллекций в НИО, за информацию о мотке бечевки Бенджамина Лоуренса и сундуке с «Эссексса». См. «Останки китобойного судна “Эссекса”» в нантакетских «Энквайрер» и «Миррор» (22 августа 1986) и «Сохраненная реликвия» в «Гарреттсвилл джорнал» (3 сентября 1896).

Эпилог: Кости

Информация о кашалоте, которого выбросило на берег на Нантакете в конце 1997-го, почерпнута из следующих источников: статьи Дайониса Говина и Криса Уорнера в нантакетском «Энквайрер» и «Миррор» (8 января 1998 года); статьи Дж. К. Гэмбла в «Маяке Нантакета» (6 января 1998 года); «История Нантакетского кашалота» Сесила Баррона Йенсена, опубликованная в «Историческом Нантакете» (лето 1998, стр. 5–8); и интервью с Эди Рэем, Трейси Плот, Трейси Санделл, Джереми Слэвицем, Риком Моркомом и доктором Карлином Кеттеном, взятые в мае и июне 1999 года. Об эрозии в Кодфиш-парке со мной говорил доктор Уэсли Тиффни, директор бостонской станции Массачусетского университета (личная переписка, июнь 1999).

Вскрытие трупа кита контролировалось Конни Мэриго и Говардом Крумом из Аквариума Новой Англии. Разделка кита осуществлялась Томом Френчем из Массачусетского Подразделения рыболовства и дикой природы. С Френчем работал Дэвид Тейлор, учитель естественных наук в Тритоне, Региональная средняя школа Ньюберипорта, Массачусетс, и трое студентов Тейлора. Тейлор и его студенты были родом из Ньюберипорта, города, из которого в XVII веке произошли многие первые поселенцы Нантакета. Национальная служба морского рыболовства официально передала скелет кита Нантакетскому историческому обществу зимой 1998 года.

Если верить «Праздничному острову» Клея Ланкастера, Томас Никерсон управлял небольшой гостиницей на Норт-Уотер-стрит в середине 1870-х (когда он встретил писателя Леона Льюиса), но переехал на Норт-стрит (теперь Клифф-Роуд) к 1882 году (стр. 55). Реклама в «Энквайрер» и «Миррор» (26 июня 1875) объявляет о том, что Никерсон открывает «семейный пансион [с] несколькими большими светлыми и просторными комнатами со всеми удобствами». Благодарю Элизабет Олдхэм за то, что она обратила мое внимание на это объявление.

Избранная библиография

Ансель, Уиллитс Д. Китобойное судно: исследование дизайна, строительства и использования, 1850–1970. Мистик, Конн: Музей истории Америки и моря, 1978.

Ашкенази, Ханс. Людоедство: от жертвы до выживания. Амхерст, Нью-Йорк: Прометеус Букс, 1994.

Байерс, Эдвард. Страна Нантакет: общество и политика в раннем американском коммерческом центре, 1660–1820. Бостон: Изд-во Северо-Американского университета, 1987.

Баллен, Франк Т. Путешествие Кашалота: Вокруг света за кашалотами. Нью-Йорк: Эплтон, 1899.

Баркер, Фрэнсис, Питер Хьюм, под ред. Маргарет Иверсен. Людоедство и колониальный мир. Кембридж, Нью-Йорк, Мельбурн: Изд-во Кембриджского университета, 1998.

Барроу, сэр Джон. Мятеж на «Баунти». Бостон: Дэвид Р. Годайн, 1980.

Бартон, Аллен Х. Сообщества в бедствии: социологический анализ коллективных чрезвычайных ситуаций. Нью-Йорк: Дабллэди, 1969.

Бекон, Маргарет Хоуп. Отважный друг: жизнь Лукреции Мотт. Нью-Йорк: Уокер, 1980.

Беннет, Глин. За гранью терпения: выживание в чрезвычайных ситуациях. Нью-Йорк: Св. Мартинс, 1983.

Бигл, Сьюзен. Герман Мелвилл: первый турист Нантакета. Исторический Нантакет (Осень 1991 года), стр. 41–44.

Биркет, Дэя. Змей в раю. Нью-Йорк: Дабллэди, 1997.

Бичи, Фредерик Уильям. История путешествий в Тихий океан… в годах 1825, 26, 27, 28. 2-е изд. Лондон: Генри Колберн и Ричард Бентли, 1831.

Блай, Уильям. Судовой журнал «Баунти». Редактор А. Ричард Мансир. Лос-Анджелес: Киттиуэйк, 1989.

Блох, Г. A. Личность заключенных концентрационных лагерей. Американский журнал социологии (1947), стр. 335–341.

Блум, Хилда О. Как они выживали?. Американский журнал психотерапии 2, № 1 (1948), стр. 3—32.

Блюстоун Х. и К. Л. Макгэхи. Реакция на чрезвычайное напряжение: страх неминуемой смерти. Американский журнал психиатрии 119 (1962), стр. 393—96.

Болстер, У. Джеффри. Пиратские флаги: афроамериканские моряки в веке паруса. Кембридж, Массачусетс, Лондон, Англия: изд-во Гарвардского университета, 1997.

Браун, Дж. Росс. Гравюры китобойного промысла. Под ред. Джона Силая. 1846. Перепечатка, Кембридж, Массачусетс: Изд-во Гарвардского университета, 1968.

Брэди, Сайрус Таунсенд. Год «Эссекса», Китобойное судно. Космополитен (ноябрь 1904), стр 71–72.

Брэди, Уильям. Стоп-анкер, или Помощник молодых матросов, 5-е изд. Нью-Йорк: Тейлор и Клемент, 1850.

Буш, Брайтон Купер. Китов никогда не бывает много: американский китобой в девятнадцатом веке. Лексингтон: Издательство Университета Кентукки, 1994.

Бэк, Гораций. Фольклор и море. Мидлтаун, Коннектикут: Изд-во Уэслианского университета, 1973.

Ван Дорн, Уильям Г. Океанография и судовождение. Сентервилль, Мэриленд: Корнел Мэритайм-пресс, 1993.

Вард, Р. Джерард. Американцы в Центральном Тихом океане, 1790–1870, 2, 3-е изд. Аппер Сэддл, Нью-Джерси: Грег-пресс, 1967.

Вейлрайт, Линда; Хэл Уайтхед; и Кэтрин Пэйн. «Колоссальное сходство». Американский ученый (май – июнь 1996), стр. 278–287.

Гарн, С. М. и Н. Д. Блок. Ограниченная пищевая ценность людоедства. Американский антрополог 72, № 106. (1970), стр. 106–107.

Гецков, Гарольд Стир и Пол Боумен. Люди и голод: психологическое руководство для спасателей. Элгин, Иллинойс: Брезерен Паблишинг, 1946.

Грин, Лоренсо. Негр в колониальной Новой Англии. 1942. Нью-Йорк: Атеней, 1969.

Грин, Уэлком. Воспоминания о случаях во время посещения Нантакета, 1821. Бумаги Говарда Грина, государственное историческое общество Висконсина.

Гринхил, Бэзил. Открытие Тихого океана: Изображение и действительность. Морские монографии и отчет, № 2. Лондон: Национальный морской музей, 1971.

Губа, Эмиль. Нантакетская одиссея. Лексингтон, Массачусетс: Лексингтон-пресс, 1965.

Дана, Ричард Генри. Два года на палубе. Нью-Йорк: Викинг Пингвин, 1981.

Дана, Ричард Генри. Друг моряка. Бостон: жених Томаса, 1845.

Дарвин, Чарльз. Путешествие «Бигля». Нью-Йорк: Дабллэди, 1963.

Делано, Амаса. Рассказ путешествий и приключений. Бостон: И. Дж. Наус, 1817.

Делано, Реубен. Скитания и приключения Реубена Делано, рассказ о двенадцати годах жизни на китобойном судне. Вустер и Бостон: Томас Дрю, 1846.

Джексон, Майкл. Галапагосы: естествознание. Калгари, Альберта: Издательство Университета Калгари, 1993.

Джонсон, Джеймс Уэлдон. Черный Манхэттен. Нью-Йорк: Атеней, 1972.

Джонстон, Дж. «Преследуемый воспоминаниями». Беривмент кэр 9, № 1 (1990), стр. 10–11.

Джохэннсен, Альберт. Семья Бидл и Адамс, 2-е изд. Нормандец: Изд-тво Университета Оклахомы, 1950.

Диксон, Барбара М. Хорошее здоровье для афроамериканцев. Нью-Йорк: Фри риверз-пресс, 1994.

Додж, Эрнест С. За мысами: тихоокеанское исследование капитана Кука для интересующихся (1776–1877). Бостон: Литл, Браун, 1971.

Додж, Эрнест С. Острова и империи: западное воздействие на тихоокеанскую и Восточную Азию. Миннеаполис: Изд-во Миннесотского университета, 1976.

Дойренберг, П.; M. Йап; и У. А. ван Стэверн. «Таблица массы тела и жировой прослойки, процентное соотношение: метаанализ различных этнических групп». Международный журнал «Ожирение» 22 (1998), стр. 1164–1171.

Дэвис, Ланс Э.; Роберт Э. Галлмен; и Кэрин Глейтер. Погоня за левиафаном: технология, учреждения, производительность и прибыль в американской охоте на китов, 1816–1906. Чикаго и Лондон: Изд-во Чикагского университета, 1997.

Дэнинг, Грег. Острова и пляжи, беседа на тихой земле: Маркизы, 1774–1880. Чикаго: Дорси Пресс, 1980.

Дэнинг, Грег. Сквернословие г-на Блая: страсть, власть и театр на «Баунти». Кембридж, Нью-Йорк, Мельбурн: Изд-во Кембриджского университета, 1992.

Йенсен, Сесил Баррон. «История Нантакетского кашалота». Исторический Нантакет (Лето 1998 года), стр. 5–8.

Каллахан, Стивен. По течению: семьдесят шесть дней, потерянных в море. Нью-Йорк: Баллентайн букс, 1986.

Карлайл, Генри. Иона. Нью-Йорк: Кнопф, 1984.

Кейз, Ансель; Джозеф Брозек; Остин Хеншель; Олаф Майкельсон и Генри Лонгстрит Тейлор. Биология человеческого голода (2 издания). Миннеаполис: Изд-во Университета Миннесоты, 1950.

Кинг, Джозеф А. Снежная ловушка: новый взгляд на Отряд Доннера. Лафайетт, Калифорния: публикации K&K, 1992.

Кинстон, Уоррен и Рэйчел Россер. Катастрофы: влияние на психическое и физическое состояние. Журнал психосоматических исследований 18 (1974), стр. 437–456.

Клауд, Энох. Путешествие Эноха: жизнь на китобойном судне, 1851–1854.

Коббэ, Густав. Опасности и романтика охоты на китов. Сенчери Джорнал XL, № 4 (август 1890), стр. 509–525.

Колдуэлл, Д. К.; M. K. Колдуэлл; и Д. В. Райс. Поведение кашалота / Киты, дельфины и морские свиньи. Под ред. К. С. Норриса. Беркли и Лос-Анджелес: Изд-во Калифорнийского университета, 1966.

Колнетт, Джеймс. Путешествие в Южную Атлантику и вокруг мыса Горн в Тихий океан. 1798. Перепечатка, Нью-Йорк: Да Капо-Пресс, 1968.

Комсток, Уильям. Жизнь и путешествия в Тихом океане Самуэля Комстока: описание условий, обычаев и страданий на китобойных судах Нантакета. Бостон: Оливер Л. Перкинс, 1838.

Комсток, Уильям. Жизнь Самуэля Комстока. Бостон: Джеймс Фишер, 1840.

Конгдон, Томас. «Утешение г-жи Коффин». Форбс (Осень 1997 года), стр. 69–76.

Кревекер, Дж. Гектор Сент-Джон де. Письма американского фермера и эскизы Америки XVIII века. Под ред. Альберта Э. Стоуна. 1782. Перепечатка, Нью-Йорк: Пингвин, 1981.

Крейн, Калеб. Любители человеческой плоти: гомосексуализм и людоедство в романах Мелвилла. Американская литература 66, № 1 (март 1994), стр. 25–53.

Крейтон, Маргарет С. Деньги и ритуалы: опыт американской охоты на китов, 1830–1870. Кембридж и Нью-Йорк: изд-во Кембриджского университета, 1995.

Крейтон, Маргарет С. Полувахта и дни свободы: мореходная жизнь в девятнадцатом веке. Салем, Массачусетс: Музей Пибоди в Салеме, 1982.

Кричли, Макдональд. Пережившие кораблекрушение: медицинское исследование. Лондон: Дж и Черчилль, 1943.

Кросби, Эверетт У. Нантакет в печати. Нантакет, Массачусетс: Tetaukimmo Press, 1946.

Крэйгхэд, Франк К. младший и Джон Дж. Крэйгхэд. Как выжить на земле и море. 1943. Перепечатка, Аннаполис, Мэриленд: Изд-во военно-морского института, 1984.

Курьер, Джон Дж. Исторический эскиз судостроения на реке Мерримака. Ньюберипорт, Массачусетс: n. p., 1877.

Кэри, Уильям С. Потерпевший крушение на Фиджи. Фэрфилд, Вашингтон: Галлеон-Пресс, 1928.

Ланкастер, Клэй. Праздничный остров: театрализованное представление гостиниц Нантакета и летней жизни от ее начала до середины двадцатого века. Нантакет, Массачусетс: Нантакетское историческое общество, 1993.

Левер, Дарси. Листовой якорь юного офицера, или Ключ к оснастке судна и практическому судовождению. 1819. Перепечатка, Бостон: Чарльз Э. Лориэт, 1938.

Лесли, Эдвард Э. Отчаянные путешествия, заброшенные души: правдивые истории потерпевших кораблекрушение и других выживших. Бостон и Нью-Йорк: Хотон Миффлин, 1988.

Лестрингант, Франк. Каннибалы: открытие и представление о каннибалах от Колумба до Жюля Верна. Беркли и Лос-Анджелес: Изд-во Университета Калифорнии, 1997.

Лэнгсдорф, Джордж Генрих. Замечания и наблюдения относительно кругосветных путешествий от 1803–1807. Отредактированный Ричардом А Прайсом. Кингстон, Онтарио, и Фэрбанкс, Аляска: Лаймстоун-пресс, 1993.

Людтке, Джен. Беглый взгляд на Атлантику: этнографический справочник по португалоговорящим островам. Ганновер, Массачусетс: Изд-во Кристофера, 1989.

Макгарви, Стивен. Концепция сберегающего гена и изучение ожирения в биологической антропологии. Журнал Полинезийского общества (март 1994), стр. 29–42.

Макгарви, Стивен. Ожирение самоанцев и взгляд на его этиологию в полинезийцах. Американский журнал медицинского питания 53, № 1 (1991), 1586S—94S стр.

Макги. У. Дж. «Жажда как болезнь». Межгосударственный медицинский журнал (март 1906), стр. 279–300.

Макки, Александр. Смертельный плот: человеческая драма крушения «Медузы». Нью-Йорк: Скрибнер, 1975.

Маклолин, Роберт. Законность и правопорядок на острове Питкерн. Правительство Питкерна, Хендерсон, Дюси и остров Оэно, 1971.

Макналли, Роберт. Такое безжалостное истребление: дельфины, киты и люди. Бостон: Литл, Браун, 1981.

Маури, Мэтью Фонтейн. Карты ветров и течений. Вашингтон: Американская гидрографическая служба, 1858.

Мелвилл, Герман. Кларел, стихотворение и паломничество к Святой земле. 1876.

Мелвилл, Герман. Моби Дик, или Кит. 1851. Эванстон и Чикаго: Изд-во Северо-Западного университета и библиотека Ньюбери, 1988.

Мелвилл, Герман. Письма. Под ред. Линн Хорт. Эванстон и Чикаго: Изд-во Северо-Западного университета и библиотека Ньюбери, 1993.

Мелвилл, Герман. Рассказы на веранде и другие избранные произведения, 1839–1860. Эванстон и Чикаго: Изд-во Северо-Западного университета и библиотека Ньюбери, 1987.

Мерфи, Чарльз. Дневник путешествия на борту судна «Дофин», Нантакет. Маттапойсет, Массачусетс: Атлантик паблишинг ко., 1877.

Моват, Фарли. Люди Оленя. Торонто: МакКлеланд-боксер-в-легчайшем-весе, 1975.

Морисон, Сэмюэль Элиот. Морская история Массачусетса, 1783–1860. Бостон: Хотон Миффлин, 1921.

Мейси, Овид. Журнал самых замечательных событий, начатый и продолженный Овидом Мейси, изд. 3 (13 ноября 1814 – 27 апреля 1822). Коллекция НИО, 96.

Мейси, Овид. История Нантакета. 1835. Перепечатка, Мейси Эллинвуда: Эллинвуд, Канзас, 1985.

Мейси, Уильям Ф. Черновики Нантакета. 1916. Перепечатка, Мейси Эллинвуда: Эллинвуд, Канзас, 1984.

Мейси, Уильям Х. Кит! Или охота на китов. Бостон: Ли и Шепард, 1877.

Нантакет, Массачусетс: Милл Хилл пресс, 1994.

Недоедание и голод в Западных Нидерландах, сентябрь 1944 – июль 1945, I и II части, под ред. Бургер, Дж. К.Э., Дж. К. Драммонд, и Х. Р. Сэндстид. Гаага, Нидерланды: Дженерал Стейт Принтиг Оффис, 1948.

Никерсон, Томас. Крушение судна «Эссекс», затопленного китом, и испытания команды в открытом море. Нантакет, Массачусетс: Нантакетское историческое общество, 1984.

Нордхофф, Чарльз. Охота на китов и рыбалка. Нью-Йорк: Додд Мид, 1895.

Оливер, Сандра Л. Морское снабжение: жители Новой Англии и их еда, в море и на берегу, в девятнадцатом веке. Мистик, Коннектикут: Музей истории Америки и моря, 1995.

Олмстед, Фрэнсис Аллин. Инциденты рейса. 1841. Перепечатка, Ратленд, Вермонт, и Токио, Япония: Чарльз Э. Таттл, 1969.

Олсон, Чарльз. Зовите меня Измаэль. Сан-Франциско: Сити Лайтс Букс, 1947.

Олтмен, И. и У. Хейторн. «Экология изолированных групп», Бихевиоризм 12 (1967), с. 169–182.

Острова Питкерн: Биогеография, Экология и Предыстория, под редакцией Бентона Тима и Тома Спенсера. Сан-Диего и Лондон: Академическое издание, 1995.

Патни, Марта С. Темнокожие матросы: афроамериканские торговые моряки и китобои до гражданской войны. Нью-Йорк, Уэстпорт, Коннектикут, Лондон: Greenwood Press, 1987.

По, Эдгар Аллан. Избранная переписка Эдгара Аллана По. Под ред. Эдварда Х. Дэвидсона. Бостон: Хотон Мифлин, 1956.

Поммер, Генри Ф. Герман Мелвилл и след «Эссекса». Американская литература (ноябрь 1948), с. 290–304.

Портер, Дэвид. Журнал путешествия в Тихий океан американского фрегата «Эссекс». Нью-Йорк: Вайли и Хэлстед, 1822.

Пратт, Аддисон. Дневники. Под ред. С. Джорджа Эллсуорта. Солт-Лейк-Сити: Издательство Университета Юты, 1990.

Райс, Д. У. «Кашалот». Под ред. В С. Х. Ридгвее и Р. Харрисоне, Учебник морских млекопитающих, изд. 4. Лондон, Сан-Диего: Академическое издание, 1989.

Рапа, Джон. Психология выживания. Нью-Йорк: Изд-во Нью-Йоркского университета, 1994.

Рапа, Роберт и Питер Гоу. Квакеры Нантакета: религиозная община позади громадной империи. Нантакет, Массачусетс: Милл Хилл пресс, 1997.

Редикер, Маркус. Между дьяволом и глубоким синим морем: торговые моряки, пираты и англо-американский морской мир, 1700–1750. Кембридж, Нью-Йорк, порт Честер, Мельбурн, Сидней: Изд-во Кембриджского университета, 1987.

Рид, Пирс Пол. Живые: история выживших в Андах. Нью-Йорк: Эйвон, 1975.

Риз, Абрахам. Военно-морское строительство, 1819–1820. Аннаполис: Изд-во военно-морского института, 1970.

Робертс, Кеннет. Остров Бун и современный анализ крушения галлеона «Ноттингем». Под ред. Джека Бэйлса и Ричарда Уорнера. Ганновер и Лондон: университетское изд-во Новой Англии, 1996.

Робертсон, Дугал. Выжить в открытом в море: руководство. Лондон: Пол Элек, 1975.

Робертсон, Дугал. Выжить в открытом море. Нью-Йорк, Вашингтон: Приджер, 1974.

Роннберг, Эрик А. Р. младший. Как построить вельбот: исторические очерки и гид судомоделиста. Нью-Бедфорд, Массачусетс: Олд Дармут хисторикал сосайти, 1985.

Росон, Клауд. Людоеды. Обзор в Лондон ревью оф букс (24 января 1985), стр. 20–22.

Росон, Клауд. «Ужас, Святой Ужас: отвращение, обвинение и евхаристия в истории людоедства». Обзор в Литературном приложении Тайм (31 октября 1997), стр. 3–5.

Рэдил-Вайс, T. Человек в критических условиях: некоторые медицинские и психологические аспекты концентрационного лагеря Освенцим. Психиатрия, 46 (1983), стр. 259–269.

Савиньи, Дж.-Б. Генри и Александр Коррирд. Рассказ о путешествии в Сенегал. Мальборо, Вермонт: Мальборо пресс, 1986.

Саган, Ила. Людоедство: человеческая агрессия и культурная форма. Нью-Йорк: Харпер энд Роу, 1974.

Симпсон, А. В. Брайан. Людоедство и общее право: викторианская парусная трагедия. Лондон и Рио-Гранде: Хамблдон-пресс, 1994.

Слевин, Джозеф Ричард. Галапагосские острова: история их исследования. Сан-Франциско: Калифорнийская Академия наук, 1959.

Сондерс, Энн. Рассказ о страданиях мисс Энн Сондерс, жертве кораблекрушения. Провиденс: З. С. Кроссмен, 1827.

Соэтелл, Клемент Кливленд. Судно «Энн Александр» из Нью-Бедфорда, 1805–1851. Мистик, Коннектикут: Музей истории Америки и моря, № 40, 1962.

Старбак, Александр. История американского китобойного промысла. Уолтхэм, Массачусетс, не датировано, 1878.

Старбак, Александр. История Нантакета. 1924. Перепечатка, Ратленд, Вермонт: Чарльз Э. Таттл, 1969.

Стэкпол, Эдуард А. Прогулки по улицам и переулкам Нантакета. Нантакет, Массачусетс: Энквайрер и Миррор-пресс, 1947.

Стэкпол, Эдуард А. Крушение «Эссекса», затопленного китом посреди океана. Фалмут, Массачусетс: Кендалл принтинг, 1977.

Стэкпол, Эдуард А. Морские охотники: великий век китовой охоты. Филадельфия: Дж. Б. Липпинкотт: 1953.

Стюарт, Джордж Р. Испытание голодом: история стороны Donner. Бостон, Нью-Йорк: Houghton Mifflin, 1988.

Тайермен, Дэниел и Джордж Беннет. Дневник путешествий. Лондон: Фредерик Вестли, 1831.

Такада, Шигуро. Людоедство в чрезвычайных ситуациях: грязная тайна кошмарного выживания. Баулдер Ко: Паладин-пресс, 1999.

Таннахил, Рэй. Плоть и кровь: история каннибализма. Нью-Йорк: Стерн энд Дэй, 1975.

Таунсенд, C. H. Галапагосская черепаха и ее роль в китобойном промысле: исследование старых вахтенных журналов. Зоолоджика 4, № 3 (1925), стр. 55—135.

Тернер, Кристи Г. и Жаклин А. Тернер. Зерно человека: людоедство и насилие на доисторическом американском юго-западе. Солт-Лейк-Сити: Издательство Университета Юты, 1998.

Уайтхед, Хэл и Линда С. Вейлгарт. Социальные самки и самцы-отшельники. Вейл сосайти, под ред. Дж. Манна, Р. К. Коннора, П. Тьяка и Х. Уайтхеда. Чикаго: Изд-во Чикагского университета, готовится к изданию.

Уайтхед, Хэл и Линда С. Вейлгарт. Язык Моби: подводные звуки кашалотов, симфония под куполом моря. Естествознание (март 1991), стр. 64–66.

Уайтхед, Хэл. Поведение взрослых самцов кашалотов на китовых пастбищах у Галапагосских островов. Канадский журнал зоологии 71 (1993), стр. 689–699.

Уайтхед, Хэл. Тихоокеанская группа кашалотов перед современным китовым промыслом. Переиздание, Вейл коммьюнити 45 (1995), стр. 407–412.

Уайтхед, Хэл. Царство неуловимого кашалота. Нэшнл Джеографик (ноябрь 1995), стр. 56–73.

Уайтхед, Хэл. Путешествие к китам. Пост миллс, Вермонт: Челси Грин паблишинг, 1991.

Уикери, Дж. A., и Брук, М. Де Л. Клептомания среди больших фрегатов и голуболицых олуш на Острове Хендерсона, Южный Тихий океан. Кондор 96 (1994), стр. 331—40.

Уикерс, Дэниел. Первый китобой Нантакета. Уильям и Мэри Куартерли, октябрь 1983, стр. 560–583.

Уилкес, Чарльз. Автобиография контр-адмирала американского военно-морского флота Чарльза Уилкеса, 1798–1877. Вашингтон: военно-морское министерство, 1978.

Уилкес, Чарльз. История Экспедиции исследования Соединенных Штатов, 5-е издание. Филадельфия: Леа и Блэнчард, 1845.

Уитни, Элинор Носс; Корин Балог Катальдо и Шарон Рэди Рольфес. Основы нормального и медицинского питания. Св. Павел, Нью-Йорк, Лос-Анджелес, Сан-Франциско: Уэст паблишинг, 1991.

Уорралл, Артур Дж. Квакеры на колониальном северо-востоке. Ганновер и Лондон: Изд-во Университета Новой Англии, 1980.

Уорсли. Путешествие на лодке Ф. А. Шеклтона. Нью-Йорк, Лондон: Нортон, 1977.

Уортон, Дональд П., редактор. Морские лоханки: избранные американские рассказы о кораблекрушениях, 1610–1766. Уэстпорт, Коннектикут, Лондон: Гринвуд-пресс, 1979.

Уэйкфилд, Род-Айленд и Лондон: Мойер и Белл, 1994.

Фальконер, В. А. Морской словарь. 1815. Перепечатка, Лондон: Макдональд и Джейн, 1974.

Филбрик, Натаниэль. Каждая волна – удача: остров Нантакет и создание американского символа. Новая Англия, Куотерли (сентябрь 1994), стр. 434–447.

Филбрик, Натаниэль. История Нантакета в Письмах американского фермера Кревекера. Новая Англия, Куотерли (сентябрь 1991), стр. 414–432.

Филбрик, Натаниэль. Глаза Авраама: индейское наследство острова Нантакет. Нантакет, Массачусетс: Милл Хилл пресс, 1998.

Филбрик, Натаниэль. Далеко от берега: остров Нантакет и его люди, 1602–1890.

Филбрик, Чарльз. Никто не смеется, никто не плачет. Нью-Йорк, Лондон: Смит, 1976.

Финни, Джозеф Уоррен. Нантакет, далекий и давний. Исторический Нантакет (октябрь 1985), стр. 17–20.

Форбс, Роберт Беннет. Крушение «Эссекса», разрушенного китом. Кембридж, Массачусетс: Джон Уилсон и сын, 1884.

Фосберг, Ф. Р. Место человека в островной экосистеме: симпозиум. Гонолулу: Бишоп мьюзиэм-пресс, 1965.

Хаббард, Ричард К. Навигатор Боудича: Практический навигатор небольшого американского судна. Камден, Мэн: Международный морской пехотинец, 1998.

Хаверстик, Айола, и Бетти Шепард, редакторы. Крушение китобойного судна «Эссекс»: анализ «Рассказа» Оуэна Чейза. Нью-Йорк: Харкурт, Скоба, 1965.

Харлэнд, Джон. Судовождение в веке паруса: руководство по управлению парусным военным кораблем, 1600–1860. Аннаполис: Издательство военно-морского института, 1984.

Харт, Джозефа К. Мириам Коффин, или Китобой: рассказ. 1834. Перепечатка, Нантакет, Массачусетс: Милл Хилл пресс, 1995.

Хасси, Кристофер Коффин. Беседы о старом Нантакете. Нантакет, Массачусетс: не датировано, 1901.

Хегарти, Реджиналд Б. Рождение китобойного судна. Нью-Бедфорд, Массачусетс: Нью-бедфордская публичная библиотека, 1964.

Хейз, Уолтер. Капитан из Нантакета и Мятеж на «Баунти». Анн-Арбор: библиотека Клементса, 1996.

Хендерсон, С. и Босток Т. Компенсирующее поведение после кораблекрушения. Британский журнал психиатрии, 5 (1977), стр. 543–562.

Хеффернан, Томас Фэрель. Удар кита: Оуэн Чейз и «Эссекс». Ганновер и Лондон: университетское изд-во Новой Англии, 1981.

Хортон, Джеймс Оливер и Лоис Э. Хортон. Темнокожие бостонцы: семейная жизнь и борьба сообщества на довоенном севере. Нью-Йорк, Лондон: Холмс и Мейер, 1979.

Хохмен, Элмо П. Американский китобой: исследование жизни и труда в китобойном промысле. Нью-Йорк: Лонгманз, Грин и Ко, 1928.

Хюсон, Дж. У. История практической навигации. Глазго: Браун, Фергюсон и сын, 1951.

Циммер, Карл. На краю воды: макроразвитие и преобразование жизни. Нью-Йорк: Фри пресс, 1998.

Чедвик, Брюс. Крушение «Эссекса». Парус (январь 1982), стр. 165–167. Чаппел, Томас. Отчет о крушении «Эссекса». Лондон: Релиджиоз тракт сосайти, не датировано, приблизительно 1824.

Чейз, Карл А. Введение в навигационную науку. Нью-Йорк: Нортон, 1991.

Чейз, Оуэн. Повествование о китобойце «Эссекс», Нантакет; Нью-Йорк: У. Б. Джилли, 1821.

Черч, Альберт Кук. Вельботы и охота на китов. Нью-Йорк: Бонанза букс, 1975.

Шарп, Эндрю. Открытие тихоокеанских островов. Нью-Йорк, Лондон: Гринвуд-пресс, 1960.

Эванстон и Чикаго: Изд-во Северо-Западного университета и библиотека Ньюбери, 1991.

Эйбл-Эйбесфельдт, Иренеус. Галапагосы: Ноев ковчег Тихого океана. Нью-Йорк: Дабллэди, 1961.

Эллис, Ричард. В поисках гигантского кальмара. Нью-Йорк: Лайонз-пресс, 1998.

Эллис, Ричард. Мужчины и киты. Нью-Йорк: Нопф, 1991.

Эмерсон, Ральф Уолдо. Журналы и записные книжки, 4-е изд. (под ред. Альфреда Р. Фергюсона) и 5-е изд. Под ред. Мертона М. Силтсом-младшего. Кембридж: Изд-во Гарвардского университета, 1964 и 1973.

Эмерсон, Ральф Уолдо. Письма, 3-е изд. Под ред. Ральфа Л. Раска. Нью-Йорк: Изд-во Колумбийского университета, 1939.

Эндрюс, Дебора К. Нападения китов на суда: контрольный список. Избранные труды общества Мелвилла (май 1974), стр. 3—17.

Эпштейн, И. Критические ситуации и человеческое поведение. / Экологические угрозы. Под ред. Г. Эванса. Кембридж, Нью-Йорк, Мельбурн: Изд-во Кембриджского университета, 1982, стр. 133–148.

Эшли, Клиффорд В. Китобойное судно янки. Бостон: Хаутон Миффлин, 1926.

Благодарности

Искреннее спасибо Альберту Ф. Игэну-младшему и Дороти Х. Игэн; без их поддержки через Фонд Игэна и Институт морских исследований Игэна в прошлые семь лет я никогда не смог бы написать эту книгу. Спасибо также Маргарет Мур Букер, которая поддерживала процветание Института во время моего годичного отпуска.

Больше десятилетия штат Нантакетского исторического общества помогал мне в исследовании истории острова. Благодарю Джин Вебер, Бетси Лауэнштейн, Элизабет Олдхэм, Эйми Ньюэлл, Сесилу Баррону Йенсену, Рику Моркому, Джереми Славцу, Мэри Вудрафф и всех остальных в НИО. Нантакетский Атеней – еще одно островное учреждение, обеспечившее мне живое общение с библиотеками штата и страны; особая благодарность Шарлотте Мэйсон, Бетси Тайлер, Шарону Карли и Крису Тюррантину. Пэтти Хэнли, библиотекарь в Научной Библиотеке Марии Митчелл, оказала огромную помощь. Я также обязан владелице книжного магазина Мими Бемен, которая неустанно поддерживала мою работу. Сотрудники Музея истории Америки и моря и руководители Программы Уильямса были постоянным источником знаний и опыта в процессе написания этой книги; благодарю Джеймса Карлтона, Мэри К. Беркоу Эдвардс, Джеймса Маккенну, Катрину Беркоу, Дональда Треуорджи, Гленн Гординир, Гленн Грэссо и Дона Синетти. Стюарт Франк, директор Музея Кендалла Вэлинга, не только говорил со мной на различные темы, от песен китобоев до резьбы по кости, но и любезно предложил помощь четверти сотрудников музея. Благодарю Майкла Дайера, направлявшего мою работу в библиотеке и по первому требованию предоставлявшего мне копии нужных статей. Майкл Джехл и Джудит Дауни из Нью-Бедфорда, Музей Вэлинга, были также чрезвычайно полезны.

Нантакетцы Чак Гиг и Дэвид Кокер помогли мне разобраться в навигационных вопросах и вопросах, связанных с историей; им я обязан правдоподобию в своем описании крушения «Эссекса». Чак и сам был свидетелем подобной катастрофы. Благодарю Диану Браун за то, что поделилась со мной воспоминаниями о своем дедушке капитане Полларде. Доктор Тим Лепор и особенно Бет Торновиш предоставили бесчисленные статьи для понимания физиологии голодания и обезвоживания. Роберт Лич щедро поделился со мной своими исследованиями о сообществе квакеров острова Нантакет. Томас Хеффернан, эксперт по Мелвиллу и «Эссексу» из Университета Адельфи, терпеливо выслушал мои размышления о личности Полларда и Чейза. Хэл Уайтхед из Университета Далхаузи помог мне лучше понять поведение кашалотов. Тед Дукас из Колледжа Уэллсли говорил со мной о движениях китов и прокомментировал пятую главу моей книги. Судостроитель Марк Сазерленд и морской художник Лен Тантилло поделились знаниями о китобойных судах начала XIX века, в то время как военно-морской конструктор Питер Смит обеспечил математический анализ столкновения кита и судна. Клод Росон из Йельского университета говорил со мной о людоедстве. Стивен Макгарви из Университета Брауна познакомил меня с областью эволюционной биологии. Стивен Джонс помог разобраться в нескольких проблемах экономики китовой охоты, в то время как Уэс Тиффни с Бостонской станции Массачусетского университета говорил со мной о природе острова Нантакет. Мои кузены Стив Филбрик и Бен Филбрик учили меня овцеводству и строительству лодки соответственно. Островной историк Роберт Муни и эксперт по нантакетской прессе Ли Рэнд Берн указали мне несколько важных статей из нантакетского «Энквайрера». Целое лето на Галапагосских островах Нед Клафлин направлял мои исследования, указывая ценные источники, так же как и эксперт по Галапагосам Рихард Кремер. Мэри Сиччио в Библиотеке Колледжа Кейп-Кода помогла мне разобраться в генеалогии семьи Никерсона. Ламонт Томас в Университете Бриджпорта обеспечил помощь в исследовании, так же как и Салли О'Нил, которая делала изыскания в архивах Англии и Австралии. Натаниэль Клэпп нашел для меня материалы на Род-Айленде. Джон Террентайн поделился своей копией чрезвычайно редкого отчета о крушении «Эссекса», написанного Томасом Чаппелом. Джейми Джонс объяснил специфику островного сообщества, в то время как Эди Рей, Трейси Плот и Трейси Санделл поделились своими воспоминаниями о кашалоте, выброшенном на нантакетский пляж.

Особая благодарность моему нантакетскому другу и соседу Тому Конгдону, энтузиазм и острое критическое суждение которого стали огромной помощью, особенно на ранних стадиях проекта. Грегори Уайтхед сделал существенный вклад на первом этапе проекта. Марк Уортмен помог мне с несколькими медицинскими вопросами, а также прочел некоторые части рукописи. Среди прочих, кто читал и комментировал рукопись, мои родители, Томас и Мэриэнн Филбрик, Сьюзен Бигель, Мэри К. Беркоу Эдвардс, Гленн Грэссо, Томас Хеффернан, Стюарт Франк, Майкл Джехл, Чак Гиг, Бет Торновиш, Тим Лепор, Сесил Баррон Йенсен, Бетси Лауэнштейн, Хоуи Сандерс, Ричард Грин, Рик Джеффа, Ричард Джонсон, Питер Гоу и Ричард Эллис. Все ошибки, тем не менее, принадлежат только мне.

В «Викинге» мой редактор Венди Уолф всегда ставил книгу на первое место. В течение целого лета переделок она непрерывно бросала мне вызов, требуя соответствовать потенциалу материала. Сердечное спасибо, Венди. Комментарии Криса Пуополо к первой трети рукописи были бесценны, в то время как Хэл Фессенден комментировал заключительную часть, чем значительно улучшил книгу. Спасибо также и Бенне Камлани за ее дотошную и вдумчивую работу над рукописью.

Особая благодарность моему агенту Стюарту Кричевскому, который поддерживал меня в течение этих трудных и захватывающих полутора лет.

Наконец, моя любовь, восхищение и благодарность моей жене Мелиссе (которой посвящена эта книга) и нашим маленьким детям, Дженни и Этану, которые радостно слушали черновики каждой главы, даже когда у них не была сделана домашняя работа.

Примечания

1

Перевод Т. Гнедич.

Content

Натаниэль Филбрик
В сердце моря: трагедия китобойного судна «Эссекс»

Предисловие 23 февраля 1821 года

Глава первая Нантакет

Глава вторая Сокрушительный удар

Глава третья Первая кровь

Глава четвертая Огненная земля

Глава пятая Нападение

Глава шестая План

Глава седьмая В море

Глава восьмая Сосредоточение

Глава девятая Остров

Глава десятая Шепот нужды

Глава одиннадцатая Азартная игра

Глава двенадцатая Тень орла

Глава тринадцатая Возвращение домой

Глава четырнадцатая Последствия

Эпилог Кости

Примечания

Избранная библиография

Благодарности

Примечания