Жан Маркаль

Монсегюр и загадка катаров

Часть первая

МЕСТА

Глава I

ДОЛГИЙ ПУТЬ К МОНСЕГЮРУ

Название «Монсегюр» памятно всем с того момента, как в 1244 году на склонах горы, которую называют священной, запылал костер, испепеливший двести пять нечестивцев, уличенных в ереси и упорствовавших в своих заблуждениях. Но пламя этого костра как будто озаряет по-прежнему не только глубокие долины Арьежских Пиренеев, но и извивы нечистой совести человечества. То, что в царствование доброго короля Людовика IX, ставшего святым Людовиком, могло считаться просто полицейской операцией (и действительно было таковой) или прискорбным и непредвиденным случаем, приобрело всечеловеческое измерение, сурово напоминая о нетерпимости, фанатизме и несправедливости людей. Прежде всего о несправедливости, хоть с религиозной точки зрения, хоть с политической: ведь мы больше не признаем — по крайней мере, когда событие относится к прошлому, — что народ можно лишать его глубинных верований и одновременно политической независимости. Ведь никто уже не может сомневаться, что альбигойский крестовый поход имел в равной степени как политический, так и религиозный характер, и оба этих мотива превосходно сочетались и дополняли друг друга в экономическом смысле. «Несправедливость» Монсегюра стала преступлением. А преступления забываются не так быстро: они даже имеют неминуемое свойство возвышать тех, кто стал их злополучной жертвой. Кровь христианских мучеников навсегда запятнала почву римских цирков, и на Голгофе все еще стоит крест Иисуса. Но не тот же самый: крест, на котором распяли Иисуса, имел форму буквы «тау», а тот, который показывают нам, — солярный символ, унаследованный из глубины времен.

В самом деле, порой, когда «событие», достойное сохранности в памяти людской, проходит, через фильтр времени, оно не то чтобы лишается первоначального значения — это значение изменяют и обогащают новые нюансы. Иногда даже бывает, что место, где совершилось «событие», воспринимается как существенный элемент памяти о нем, придает событию символическое значение, расширяя его и одновременно деформируя. Так случилось с Монсегюром — очагом катарского сопротивления Церкви и капетингской власти. Двести пять совершенных, которые бросились в костер, были бы очень удивлены, если бы их спросили, где они спрятали Грааль. Хотя это слово — Грааль — окситанского происхождения, не факт, что катары знали о нем или связывали с ним те смутные представления, в которые облекаем его сегодня мы. Только с конца XIX века, особенно после «Парсифаля» Рихарда Вагнера, Монсегюр стал ассоциироваться с Граалем. Надо еще сказать, что Рихард Вагнер бурно возмутился бы, узнав о такой ассоциации: ведь он был глубоко убежден — и могло ли быть иначе? — что замок Грааля находится в Баварии или на берегах Рейна. Правда, Вагнер излишне грешил германизмом и забывал отчасти о приоритете кельтских и окситанских текстов на тему Грааля. Как бы то ни было, напрашивается констатация: Монсегюр — это катарская крепость или храм, а также — возможно — замок, где Король-Рыбак бережно хранил то, что Кретьен де Труа, первый заговоривший об этом, осторожно называет un graal (некий грааль), не уточняя, впрочем, о чем идет речь. Это лишь усугубило таинственность, и Монсегюр, орлиное гнездо, куда стекаются все облака в мире, приобрел бесспорно легендарную ауру.

В моей памяти Монсегюр — это прежде всего несколько строчек и рисунок в резко антиальбигойском школьном учебнике, на страницах которого возникала фигура Симона де Монфора — неусыпного стража ортодоксии, наделенного чертами героя. В те времена я не мог усомниться в том, что пытались мне внушить. К тому же Монсегюр и катары — это было очень далеко, как во времени, так и в пространстве: мой мир тогда ограничивался Парижем и Бретанью. Только позже, в 1942 году, когда я учился в третьем классе[1], тень Монсегюра вновь сгустилась благодаря образу Броселиандского леса, который, с одной стороны, был для меня реальностью как край моего детства, а с другой — снова напомнил о себе потому, что я стал изучать литературу французского Средневековья. В самом деле, наш преподаватель литературы, Жан Ани, с тех пор написавший замечательные произведения, был страстно влюблен в романы Круглого Стола и в современную поэзию. Тогда у меня появилась возможность ближе познакомиться с легендой о Тристане и Изольде, с легендой о Мерлине, которую я уже отчасти знал, и с легендой о Персевале, который ищет Святой Грааль. Но одновременно с этим погружением в прошлое я знакомился и с поэтами XX века, в том числе с Морисом Магром. А ведь Морис Магр — это не только открытие современной литературы, это еще и Грааль в Монсегюре.

Конечно, я не имел об этом определенного мнения. Грааль для меня был чем-то абстрактным, равно как и крепость Монсегюр; однако я удивлялся, что рыцарские приключения, которые, как я полагал, бывали только в Бретани, происходят на территории Пиренеев. Это был мрачный период оккупации. По радио, находившемуся под контролем немцев, часто передавали «Прелюдию и смерть Изольды» Вагнера, как и прелюдию к «Парсифалю», или «Восхваление страстной пятницы»; я любил эту музыку и люблю до сих пор, потому что слушал ее, когда сочинял сценарии на артуровские мотивы. Я уже видел фильм Марселя Карне «Вечерние посетители», который привел меня в восторг и окончательно убедил забраться в самые глубины Средневековья, чтобы найти то, чего, должно быть, не заметили другие. Немного позже я видел «Вечное возвращение» Жана Деланнуа, где миф о Тристане так великолепно — и так верно — изложен Жаном Кокто. Кино, музыка, средневековая литература, современная поэзия — этот причудливый альянс сделал из меня то, чем я стал: рыцаря без возраста, ведущего поиски некоего Грааля, который ускользал от меня каждый раз, когда мне казалось, что я могу его обрести: на повороте дороги, в темных лесах, которые мое воображение населяло сказочными существами, странными женщинами, которые появляются из холмов, чтобы указать путнику направление — может быть, и ложное.

Во всем этом Монсегюр играл роль маяка, но такого маяка, которого достигать было незачем, поскольку для меня замок Грааля мог находиться только в Бретани, даже в Великобритании: ведь я знал, что истоки артуровских романов следует искать за Ла-Маншем. Конечно, я читал комментарии, указывающие на сходство между названиями «Монсегюр» и «Монсальваж»: так назывался замок, где раненый король Амфортас ждал прибытия Парсифаля. Я даже сверился с текстом Вольфрама фон Эшенбаха, который Вагнер использовал для создания либретто своей оперы, но нашел мало связи между Muntsalvasche (Вольфрам использует это слово), то есть «Горой Спасения», и Монсегюром, то есть «Надежной Горой». А когда я направлялся в Монсюр, что в Майенне, я знал, что это название, как и название арьежского замка, означает то же самое Mons Securus. Впрочем, во французских романах замок Грааля — это Корбеник, и по своему утробному антигерманизму — в то время это было скорее хорошо — я решительно исключал Монсальваж из круга легенд, находившегося в поле моего зрения. Оставался, вполне понятно, Монсегюр.

Но это была альбигойская цитадель: слова «катары» я еще не знал. Альбигойцы тогда в моем представлении были отщепенцами, людьми со странными идеями, которые верили в бога зла, противопоставленного богу добра. Во всяком случае, я не видел ничего общего между этими еретиками из иного мира и кельтами, которых я уже в те времена подозревал в неприятной склонности к ереси. Но одной и той же ересью это быть не могло. И когда я, читая поэмы трубадуров, задавался вопросом, что это за таинственная Дама, недоступная и никогда не виданная, которую они воспевают с такой любовью, мне ни на секунду не приходило в голову, что это могло быть иносказание, означающее церковь верующих и совершенных. Поскольку мои склонности тогда были глубоко «монистическими» и я решительно отвергал абсолютное противопоставление добра и зла, для меня тогда было невозможно ощутить близость с этими еретиками-дуалистами. Впрочем, Окситания была очень далека, и силовые линии моего воображения в основном проходили по побережьям Арморики.

С тех пор Монсегюр ушел в самые глубины моей памяти и всплыл из них только в конце шестидесятых годов. Поводом стал переданный по Французскому телевидению драматический очерк Стеллио Лоренци о катарах, не лишенный занимательности и честно рассказавший самой широкой публике об основных событиях трагедии, пережитой населением Окситании в XIII веке, — обо всем, чего не говорили школьные учебники. И прежде всего поразили меня вступительные кадры этой серии, роскошные и величественные: вид — вероятно, с вертолета — на крепость, вознесенную на внешне неприступную гору и при движении камеры буквально вращавшуюся, словно комета, ищущая место посадки в центре взбаламученного мира. А благодаря музыкальному сопровождению, взятому из «Александра Невского» Сергея Прокофьева, эта картина приобретала нечто от чуда, что-то граничащее с галлюцинацией. Я испытал головокружительное впечатление, которое с тех пор меня не покидало.

Я почувствовал, что передо мной пробел, пустота, и это чувство вызвал у меня не только поэтический образ, очень сильный сам по себе, но еще и подоплека этого образа. Заполнить ту пустоту, которую я ощутил, могли только таинственные катары, о которых я ничего не знал и которые вошли в историю на манер кельтов — через посредство легенды. Но как отыскать их следы, как разглядеть в творениях духа, произведениях литературы, изобразительных искусств, архитектуры те черты, которые инквизиторы, остервенело их искавшие, фатально истребили? Я прочитал некоторые работы Рене Нелли; но катарское мышление, которое он воскресил, было столь далеким от моих собственных интересов, что в направлении, которое можно было бы назвать «теологическим», дальше я не пошел. Зато меня околдовывала поэтика трубадуров, и у некоторых из них я пытался найти путь, который привел бы меня в Монсегюр — настоящий Монсегюр, находящийся нигде, но повсюду, идеальное и тайное хранилище воображаемого мною Грааля.

Я многим обязан Рене Нелли. Он познакомил меня с одним из важнейших текстов окситанского Средневековья — «Романом о Джауфре», великолепный перевод которого он опубликовал. Эта архаическая артуровская эпопея, созданная гениальным писателем, дала мне почти все ключи, открывающие тайны легенды об Артуре и Граале. Это фундаментальный текст, замысел которого относится к более раннему времени, чем ставшие ныне классикой повествования Кретьена де Труа и «Ланселота в прозе». Он показал мне тонкие связи между средневековой окситанской культурой и кельтскими традициями. И я признаю, что не раз замечал в этом тексте тени верующих и совершенных.

Но на путь, с которого я уже не мог сойти, Рене Нелли вывел меня прежде всего своим очерком об эротике трубадуров. Я отчаянно пытался установить прочные связи между кельтскими представлениями о любви, воплощенными в легенде о Тристане и в ирландских эпопеях, и знаменитой «куртуазной любовью», которую я предпочитаю называть fine amor [тонкая, утонченная любовь (прованс.)] — такое выражение кажется мне более подходящим по глубинному смыслу. В свете этого очерка то, что раньше казалось мне просто изощренной куртуазной игрой, не противоречащей правилам христианской морали, становилось переплетением архаических ритуалов, мало согласующихся с обычными нормами христианской ортодоксии. Fine amor вдруг приняла странный облик, и от нее отчетливо потянуло запахом серы. Я много раз читал, что на поэзию трубадуров оказал влияние ислам, но то, что я обнаружил в ней, не было, конечно, арабской культурой. По всей очевидности это был дохристианский и доисламский путь посвящения, и я начал думать, что катары были чем-то обязаны ему. Как мы увидим, эта догадка была вовсе не далека от реальности. И этот путь посвящения неоспоримо вел в крепость Монсегюр. Проблема состояла в том, чтобы спроецировать историю катаров на выделенную таким образом схему. Монсегюр казался мне еще очень далеким.

Были и другие знаки, причем один из них очень мне не нравился: это было странное произведение Отто Рана «Крестовый поход против Грааля». Смущало меня не содержание книги: я уже читал и о кельтах в целом, и о Граале в частности куда более невероятные измышления, чем бредни Отто Рана, впрочем, лишь повторявшие бредни более загадочного персонажа — Антонена Гадаля. И не тот факт, что проблемой Грааля или катаров заинтересовался немец: об Отто Ране я по существу не знал ничего, а изыскания, сделанные об этом человеке Кристианом Бернадаком, еще не были опубликованы. Зато легко было понять, что, значит, в тридцатые годы, во времена подъема нацизма, немецкие интеллектуалы, не инакомыслящие, но «официальные», а следовательно, ведущие себя в соответствии с идеологией национал-социализма, что-то искали в Пиренеях, у катаров, а точнее — в Монсегюре. Опять то же самое сближение Монсегюр — Монсальваж. И я знал, что Адольф Гитлер намеревался отметить окончательную победу Третьего рейха исключительной и грандиозной постановкой «Парсифаля» Вагнера. Я также знал, что при рождении нацизма в Германии присутствовали странные феи — более или менее тайные ассоциации с отчетливо оккультными устремлениями, вроде так называемой группы «Туле», ассоциации, которые называли «Полярными» и которые все претендовали на восстановление нордического арийского порядка в противовес средиземноморскому и семитскому космополитизму. Я превосходно сознавал, что Грааль, Грааль Вагнера и Вольфрама фон Эшенбаха, но не кельтский, мог быть символом расовой чистоты: двусмысленность средневекового немецкого текста давала возможность для самых безумных толкований. Но при чем тут катары? Слово «катар» означает «чистый»; …Будьте бдительны…

В этих обстоятельствах, видя, что любое изыскание на тему катаров побудило бы меня рассматривать гипотезы, которые мне противны, так как я по глубокому убеждению резко не приемлю идеологии национал-социализма, я решил покинуть путь Монсегюра. Я не отправлюсь в Пиренеи, которых я не знаю и которые меня не привлекают. Я оставлю в покое катаров, и какое мне дело, что с ними можно связать Грааль. Мой Грааль был в другом месте, и я изо всех сил демонстрировал его — хотя бы в виде загадочной резьбы на затерянной гранитной опоре внутри холма на острове Гавринис в заливе Морбиан. Впрочем, я едва скрывал раздражение всякий раз, когда мне говорили о Монсегюре и о Граале, и вступал в научную дискуссию, доказывая несовместимость дуалистического мышления катаров и монистической системы кельтов. Катары были всего-навсего еретиками, как множество других, только им не посчастливилось найти защиту у столь могущественных государей, какие помогли Лютеру или Кальвину. А Монсегюр — не более чем крепость, взгроможденная на вершину скалы, и во Франции, а именно в Пиренеях и Центральном массиве, таких множество. В Бретани, хоть бретонцы и называют свои холмы «горами», крепостей на вершинах нет. Но есть святилища, часто весьма скромные часовни. Они и привлекли мое внимание, именно на их фундаментах я стал находить следы друидов. А слово «друиды», надо сказать, говорило мне гораздо больше, чем слово совершенные.

В 1978 году я вел цикл радиопередач, который назвал «Маленькая антология народных верований», суть которых была в том, чтобы давать слово последним очевидцам проявления этих верований в разных областях Франции. Я только что закончил передачу о Бретани вместе со своими старыми соратниками Пьером-Жакезом Элиасом и Шарлем Ле Кентреком и решил перейти к Лангедоку. Собеседник для меня нашелся сразу же: Рене Нелли. Но поскольку время поджимало, а Нелли был занят, мне пришлось в последнюю минуту поменять планы. Так же как, приехав в Бельгию, я провел передачу с ходу, и на сей раз я прибыл с утра в Тулузу, где меня ждал техник ФР-3, чтобы сопровождать меня и записывать, что я буду говорить. Для начала я завязал интересный диалог с Даниэлем Фабром, одним из лучших специалистов по устным окситанским преданиям, который тогда преподавал в университете Мирайя.

Потом мы выехали в Верниоль, небольшой городок в окрестностях Памье, где я встретился с Аделеном Мулисом, примечательным человеком, одним из самых искренних творцов окситанского интеллектуального ренессанса, начавшегося после войны. Тогда-то впервые в жизни я на самом деле ступил на землю катаров. Дорога на Фуа вела к вершинам, наполовину скрытым облаками, и я различал на них снег. Пиренеи предстали передо мной чем-то вроде затерянного мира, и мысль о том, чтобы углубиться в них, вызывала едва ли не страх. Чувство головокружения, которое я испытал на вступительных кадрах телефильма о катарах, вновь охватило меня. Но, проезжая Саверден, я при своей маниакальной склонности к этимологии не мог не вспомнить, что все-таки нахожусь на кельтской земле: в это название бесспорно входило галльское слово duno — «крепость». Что за крепость? Образ Монсегюра вновь замаячил передо мной.

Мы записали многочасовой разговор с Аделеном Мулисом. Он говорил обо всем и часто отвлекался, поддаваясь страсти, которую испытывал к своему краю и к «уставам», которые обнаружил в нем. Когда он говорил об Эсклармонде де Фуа, у меня возникало впечатление, что он был с ней хорошо знаком и не раз встречал на извилистых тропках, у места слияния двух горных рек. Однако в маленьком особняке, где обитал Аделен Мулис, все было спокойным, мирным. Катаров там вовсе не было, но они находились очень близко. Я ощущал их присутствие, как знакомых теней, подающих мне знаки. Мы устроили странную трапезу в одном ресторане Памье. Аделен Мулис был агностиком. Техник — иудеем. Я — тем же, кем и всегда: христианином по рождению, попавшим в ловушки друидизма. Мы много спорили. Там я понял, что нахожусь в другом месте, в стране, которая содержит все зародыши ереси, в стране, которая не такова, как другие, и где все еще живут катары, пусть никто об этом не знает, не говорит и даже не думает. Любой камень казался мне реликвией. Под любой крышей прятались тайны. Я бы хотел пойти дальше. На сей раз я знал, что дошел бы до Монсегюра. Аделен Мулис проводил меня до границы; остальное зависело от меня.

Но я приехал туда с очень четкой задачей, не позволявшей отвлекаться на что-то другое. В последний раз поблуждав по улицам Тулузы в попытке распутать запутанные узлы отношений графа Раймунда VII с королем Франции, я вернулся в Париж, где с большим трудом «смонтировал» слова Аделина Мулиса, чтобы включить их в свои передачи. Однако катарский яд уже просочился мне в жилы. То, что открылось мне, было уже не далеким и несколько абстрактным миром, а чем-то упрямым, как обнаруженная истина, которую принимаешь, потому что не можешь найти аргументов против.

Прежде всего пришлось констатировать, что катары были и есть. Учение такого рода, когда его приверженцы без колебаний предпочитают лучше умереть, чем отречься, достойно интереса, даже если его не разделяешь. И кроме того, немыслимо, чтобы, несмотря на преследования и упорное стремление уничтожить эту доктрину, она исчезла полностью. Я ощущал, что катары рядом, хотя не мог опознать лиц, под которым они действуют в южнофранцузском обществе XX века. Я чувствовал, что этот край проникнут иным духом. Так я пришел ко второй констатации: я ничего не знаю о катаризме, кроме тех банальных общих мест, которые приводятся в школьных учебниках и туристических путеводителях. Может быть, в конце концов, в этом учении было что-то сверх примитивного дуализма, согласно которому зло и добро ведут беспощадную борьбу меж собой в образах дьявола и Доброго Бога. Здесь явно крылось нечто куда более богатое оттенками и оригинальное. Но готов ли я к встрече с ним?

Ответ был отрицательным. Я не освободился до конца от своего инстинктивного недоверия. Отправиться в Монсегюр означало, возможно, утолить любопытство, открыть нечто, но означало также и погрузиться во что-то немного пугающее. Я слишком хорошо знал свое пристрастие к фантазиям на темы кельтов и, в частности, друидизма, чтобы не опасаться открыть еще что-нибудь связанное с этим в Монсегюре. И тень Отто Рана не говорила мне ничего утешительного. Если в кельтской мифологии нет рагнарека, «сумерек богов», то германская эсхатология, которую я различал за историей, рассказанной Отто Раном, отталкивала меня, исключая всякую мысль о фундаментальном исследовании. Я также говорил себе, что край катаров находится в вестготской Септимании, оставившей много следов на окситанской земле. Вестготы пришли из Швеции. Грааль Монсегюра был Граалем Вольфрама фон Эшенбаха: это был германо-иранский Грааль, хранимый рыцарями с повадками эсэсовцев. У меня не было ни малейшего желания писать историю Третьего рейха, пусть даже в символической форме.

Однако 1978 год был для меня ознаменован маневрами, направленными на сближение с цитаделью катаров, и этим я был обязан Мари Мон. Немного бретонка, немного каталонка, но прежде всего уроженка Лангедока и к тому же гугенотка, она обладала всем необходимым, чтобы ввести меня в самое сердце ереси. Она погружалась в холодную и бурлящую воду источника Барантон и утверждала, как я думаю, с полным основанием, что кальвинисты Окситании — отдаленные потомки «Добрых людей», которых преследовала инквизиция. Она в одиночестве предавалась созерцанию за стенами Монсегюра, укрытая от холодного ветра, который, угодив в долину, отдавался в окружающих горах подобно долгому тоскливому крику, донесшемуся из глубины веков. Однако она чувствовала, что это место совсем не однозначно, что в нем нет ничего ни ясного, ни определенного и что на закате солнца в купах худосочных деревьев и по краям растрескавшихся скал иногда вырисовываются жутковатые тени.

Именно Мари Мон привела меня на пог Монсегюр. Приехав из Тулузы, где я еще раз упомянул «проклятое золото», по легенде происходившее из Дельф, привезенное галлом Бренном и оскверненное римским проконсулом, я вернулся в Саверден и под платаны площади Памье. Но на сей раз я зашел дальше. Успокоенный зрелищем надежной громады замка Фуа, бдительного стража страны, которая смущала и завораживала меня, я увидел поднимающиеся вершины Пиренеев, название которых напоминало мне об «огне» и «чистоте». Говорили, что здесь заблудился Геракл и встретил юную Пирену. Эта история известна во многих вариантах; другая версия утверждает, что означенный Геракл, блуждая на другом конце Галлии, влюбился в юную царевну по имени Галатея, воспользовался ей, чтобы основать Алезию, и имел от нее сына по имени Галат, предка галатов и галлов. Известно, что этот Геракл, имеющий мало отношения к греческому полубогу, — в то же время и Гаргантюа, ставший фольклорным персонажем, а в того, в свою очередь, перевоплотился кельтский бог Огмий или Огма, великан, охраняющий дороги и сковывающий людей чарами своего слова. Пиренеи достойны подобного великана, и следовало бы выяснить, почему недалеко от Монсегюра, с другой стороны перевала Ла-Фро, открывается вход в ущелье Ла-Гаргант. Впрочем, к югу от Монсегюра над местностью доминирует скала Ла-Гург высотой в 1619 м, как будто защищающая и пог, где возведен катарский замок. А ведь название «Ла-Гург» бесспорно родственно имени Гаргантюа.

Таким образом, мое приближение к Монсегюру происходило в особо сложной мифологической атмосфере, где смешивались чисто катарские элементы, германские недомолвки и кельтские реалии. Мне было позволено задаваться вопросами и пытаться ответить на них, не распаляя воображение до крайности.

Мы прибыли по дороге, идущей через Монферье и петляющей между отрогов Ольмских гор. Дальше внизу, на одной вершине из многих, были видны руины. Но в самом ли деле это были руины? В этом краю, где скалы трескаются от зимнего мороза и палящего летнего солнца, уже не поймешь, кто виновник разрушений — люди, время или вечно переменчивая природа. Земля покрыта зубцами, словно для защиты от вторжений из других мест. Но стражники, некогда ходившие дозором вдоль этих извилистых линий укреплений, сейчас исчезли. И на склоны гор теперь врываются дороги, проходя через пихтовые леса, через ровные пространства, где растет лишь самшит, зелень которого порой сливается с цветом эродированных камней. Растительность здесь странная, потому что похожа одновременно на растения гор и пустошей. Однако я нашел кое-что знакомое — ту же грандиозность, какую встречаешь иногда в ландах Бретани, вдалеке от людского мира, где как будто часто витает память о загадочных, сверхъестественных обитателях, которые некогда опустошили их. В Бретани ланды — это владения корриганов, ночных существ, сбивающих с дороги путников, у которых нет опознавательного знака, дающего право на пересечение запретных зон. А кто был здесь? Кто прятался за кустами, ожидая с моей стороны знака, чтобы принять или отвергнуть меня?

Так мы достигли подножия пога. Снизу он представлял собой фантастическое зрелище, какого я не ожидал. Он был больше, выше, неприступней, чем на фотографиях или гравюрах. Еще более диким, хоть и в том же ландшафте, который умело сняли кинематографисты для кадров, оказавших на меня такое впечатление. Теперь я был готов. Мне нужно было пойти на штурм вершины, ибо именно там я должен был обрести свет.

Думаю, я никогда не карабкался по склону горы ни так быстро, ни с такой легкостью. Пусть под ногами раскатывались камни, пусть из-под подошв исчезала трава — я поднимался и поднимался. Я вспомнил тот эпизод из «Конца Сатаны» Виктора Гюго, где поэт изображает, как охотник Нимрод взлетает в небо в клетке, сбитой из обломков Ноева ковчега, которую несут четыре орла. И орлы поднимались… Почему я, собственно, подумал об орлах? Утверждение, что Монсегюр — орлиное гнездо, будет общим местом, вопиющей банальностью: конечно, крепость, вознесенная на горный пик, называется орлиным гнездом, ну и что? Орлы поднимаются выше, чем могут дойти люди в своих попытках выведать у Неба его тайны.

Так я добрался до стен. Не раздумывая больше, я прошел через них южными воротами, отметив только под плитой, служащей порогом, странный рисунок в форме пентаграммы, неумело сплетенной с гибкой веточкой. В конце концов, почему бы нет? Мне же говорили, что пентаграмма была у катаров распространенным символом: видимо, посетители этого места делали символический жест, чтобы проникнуть в «святая святых». Проводя ночь на бретонской ланде, нужно, чтобы заклясть корриганов, взять в руку раздвоенную палку. В Монсегюре золотая ветвь вполне могла иметь пятиугольную форму. Я не должен был ничему удивляться.

Внутри стен свистел ветер, словно негодуя на мое вторжение. Я слышал, как он завывает вдоль валов, стараясь проникнуть в мельчайшее отверстие, в самый затаенный уголок. Куда же я попал?

Правду сказать, у меня возникло чувство, что я в тюрьме, расположенной между небом и землей. Я очень испугался, что уже не смогу выйти и буду вынужден остаться здесь навечно. Это мимолетное впечатление, мелькнувшее на десятые доли секунды, показалось мне необъяснимым. Вспомнил ли я многочисленные народные сказки, где речь идет о замке, висящем в воздухе и загадочным образом подвешенном на четырех золотых цепях к чему-то, о чем не говорится, но что находится выше и невидимо? Или я подумал о той «Хрустальной палате», куда в очень красивом средневековом тексте «Безумие Тристана» герой собирался увезти королеву Изольду, как он под видом сумасшедшего заявлял королю Марку? А эта «Хрустальная палата» — не то же ли самое, что «Солнечная палата» ирландских легенд, где всякий, кто туда попадет, будет возвращен к жизни небесным светом? И в то же время, может быть, это еще и «Невидимый замок», «воздушная тюрьма», куда фея Вивиана заточила чародея Мерлина? Éplumoir Merlin, как сказано в одном тексте XIII века?

Все эти мысли мелькали в моей голове, и я никак не мог навести в них какой-то порядок. Они приходили мне на ум в ритме порывов ветра. Воображение — вещь прекрасная. Главное — уметь им пользоваться, а для этого надо его обуздывать. Я по-прежнему считаю, что это были не более чем мимолетные образы, и, входя в крепость Монсегюр, я отнюдь не проводил параллелей между знакомыми мне легендами и многократно высказанной гипотезой, что это строение — на самом деле солярный храм. Я довольствовался тем, что переживал этот миг.

И я прожил его плохо.

На дворе два человека проводили измерения с помощью мерной цепи. Они лихорадочно записывали цифры на плане. Еще один шел вдоль стен и пытался определить их красную линию. На восточной платформе, куда можно было забраться по лестнице, кто-то декламировал стихи по-немецки. В свою очередь поднялся и я. Вдалеке внизу — вершины, ничего, кроме вершин. Голос чтеца уносил ветер.

И я посмотрел вниз.

Я никогда не испытывал столь сильного, столь мучительного головокружения, как в тот раз. Смотря на эти искромсанные склоны, на эти ущелья, открывшиеся подо мной, словно адская бездна, я не мог победить в себе чувства неясного ужаса. Тщетно я уговаривал себя — ничего не помогало. Паскаль где-то рассказал или, вернее, предположил, что, если между обеими башнями собора Парижской Богоматери положить очень прочную, но очень узкую доску и обязать самого смелого в мире философа пройти по ней от одной башни к другой, того охватит такой страх, что он откажется идти. Паскаль хотел продемонстрировать, что рассудочная уверенность бессильна перед могуществом воображения и что последнее — наше врожденное свойство. Правда, у Паскаля не закружилась голова, когда он проводил свой знаменитый опыт со ртутным столбиком на горе Ле-Пюи-де-Дом. Я же испытал головокружение, и столь жестокое, что был вынужден отойти от стен. Там, по крайней мере, я хоть и чувствовал себя в тюрьме, но ощущал иллюзию безопасности.

Но когда надо было спускаться обратно, это было гораздо хуже. Думаю, я никогда не испытывал чувства такой пустоты внутри. И это чувство было вызвано видом склона, на который я и внимания не обратил, когда весело поднимался, но который теперь предстал моим глазам во всей безмерности. Мне пришлось ползти, продираться на четвереньках сквозь колючки, потому что я совершенно не доверял камням тропинки, которые непременно покатятся у меня из-под ног и вызовут гигантскую лавину, а она обязательно унесет и меня. Жан-Жак Руссо, которому страдание доставляло определенное удовольствие, проводил целые часы, склонившись над опасными пропастями, и даже бросал в них камушки, воображая, что это он сам низвергается в самую темную бездну страха. Всякая бездна — это открытое материнское чрево. Если мы боимся, что она нас поглотит, не значит ли это, что мы боимся обратного пути, боимся прервать непрерывную линию становления и раствориться в первичном океане несуществования? Мне хотелось бы ответить «да». Но только ли это присутствовало здесь?

Мысль человека, похоже, быстрее ее словесного выражения. Что значило это непреодолимое головокружение? Подо мной простиралось воображаемое, и я мог его воспринимать; значит, оно не было ирреальным, и не материальная пустота мучила меня в то послеполуденное время, когда я с грехом пополам спускался по склону пога Монсегюра. Я задаюсь вопросом, не промелькнуло ли передо мной на миг видение трагедии, которая произошла в этом месте в 1244 году, когда в пламени у подножия пога погибло двести пять совершенных. И за пределами этого жертвоприношения, дым от которого не развеялся, я думаю, также была громадная пустота, составляющая загадку катаров. Тайна всегда пугает. Но она влечет. Страдая от головокружения, испытываешь и некое наслаждение: погружение в бездны мрака столь же волнует, столь же возбуждает, как и взлет к пламени солнца. Это, несомненно, потому, что мрак и свет — две внешне противоположных стороны единой по существу реальности.

Был ли дуализм катаров ложным дуализмом?

Четыре года спустя я вернулся в Монсегюр. У меня не было ни малейших оснований не возвращаться и не карабкаться вверх. Но на этот раз, поднимаясь, я делал это медленно, осторожно, останавливаясь на каждой площадке, в любом особом месте, чтобы оглянуться и осмотреть только что пройденный путь — как он выглядит, расстояние, отделявшее меня от земли.

В замке ветра не было. И не было никого. Этим осенним утром солнце светило кротко, ласково, привычно. На севере струилась легкая дымка. На юге огромная масса Пиренеев таяла в очень пока еще бледном небе. Камень стен имел прежний цвет, а наверху, на платформе, я мог смотреть на горизонт и на гигантские ущелья, ничуть не опасаясь, что они меня поглотят. Пространство, простиравшееся подо мной, было моим. И деревня Монсегюр показывала мне свои красные крыши, словно приглашая к отдыху и спокойной мирной жизни, очень далекой от бурь и ураганов, сотрясающих мир. Я знал, что в этих горах есть мирная гавань, где я, как путник, мог бы найти приют.

Но я также понял, что, пускаясь в путь по неведомым тропам, всегда надо оглядываться назад: тщательно отмечая пройденный путь, извлечешь пользу из любого поиска, потому что в конечном счете главное — не таинственный объект, поблескивающий за туманной завесой, а сам поиск…

Глава II

ЗАМОК МОНСЕГЮР

Чары Монсегюра, какой бы ни была сила их воздействия, вызваны двумя главными причинами: с одной стороны, крепость, носящая это имя, имеет крайне примечательное положение, с другой — здесь разыгралась историческая трагедия, отбрасывающая тень достаточно далеко, чтобы провоцировать самые бредовые выдумки. К этому, впрочем, следовало бы добавить особые мотивы всех, кто интересуется Монсегюром и катарами и кто, очень вероятно, ищет совсем не одно и то же.

Крепость Монсегюр стоит на поге (pog), то есть возвышенности (pech или puig) — считают, что это слово происходит от латинского podium (возвышенное место), но на самом деле его корни уходят значительно дальше, похоже, в докельтские эпохи, и их можно найти также во французском pic.

При этом крепость занимает не весь пог Монсегюр. Сам пог — это колоссальная глыба известняковых горных пород длиной около километра и шириной от трехсот до пятисот метров. Максимальная высота — 1218 метров. Эта скальная глыба отделена от массива Таб (который некоторые непременно желают называть Фавором — Thabor), массива, образованного Ольмскими горами, горами Ла-Фро (1925 м), пиками Сен-Бартелеми (2348 м) и Суларак (2368 м). С этой вершины панорама открывается во все стороны, и понятно, почему эта местность была заселена с самой глубокой древности: это даже не столько «надежная гора», сколько настоящий «прекрасный обзор», великолепный наблюдательный пост, благодаря которому можно было господствовать над всем краем.

Но высота была не единственным достоинством этого места. Его расположение, совершенно исключительное, делает пог настоящей природной крепостью, в которой замок был только одним из элементов. На самом деле эта глыба почти неприступна, кроме как с юга: там она имеет более пологий склон, соединенный с подстилающим пластом, который окружает вершину кольцом неправильной формы примерно в ста пятидесяти метрах ниже нее. В остальных местах отвесные стены высотой от шестидесяти до восьмидесяти метров образуют столь же надежные укрепления, какими были бы возведенные крепостные стены. К востоку от крепости, со стороны, где гора представляет собой наиболее впечатляющее зрелище, платформа вершины переходит в очень узкий гребень, шириной всего несколько метров, который не было нужды укреплять, потому что природа защитила его грозными отвесными скалами высотой метров по сто. На оконечности этого гребня и находился передовой пост обороны Монсегюра, знаменитый барбакан, который во время осады 1244 года был захвачен посреди ночи — причем не обошлось без страшных потерь — баскскими наемниками на службе инквизиции. Из этого-то барбакана они и обстреливали из камнемета стены и внутреннюю территорию замка, отчего вскорости гарнизон сдался и произошла известная трагедия.

Лучше всего помнят именно катарскую историю. Однако тем самым забывают, что первоначально это место не имело никакого отношения к еретикам и что катарский Монсегюр просуществовал всего лет сорок. Раскопки, регулярно проводившиеся на поге с начала века, а особенно с 1956 года, показали, что это место было обитаемым в самые разные эпохи. Прежде всего надо развеять общее заблуждение: те развалины, какие можно видеть сейчас, остались не от того замка, который был осажден инквизиторами, — по крайней мере, некоторые. На самом деле после осады 1244 года крепость занимал королевский гарнизон, и в конце XIII века ее переоборудовали, как все так называемые катарские замки этих краев. Они представляли собой те стратегически важные пункты на ненадежных территориях и близ каталонской границы, которые немыслимо было бы не использовать, даже если придется их перестроить, чтобы они стали еще крепче.

Далее надо сказать, что общий план крепости датируется самым началом XIII века, и это бесспорно, даже если в нем можно заметить некоторые аномалии, дающие повод для различных спекуляций. Но определить, как выглядело здание до 1200 года, абсолютно невозможно. И в этой связи у нас есть небезынтересная информация: в XII веке Монсегюр не входил в список крепостей фьефа Мирпуа, который в то время зависел от графа де Фуа. Это доказывает, что до водворения здесь катаров в 1206 году на поге Монсегюр были разве что развалины.

Ведь населена эта местность была с очень давних времен. Раскопки позволили обнаружить к северу от крепости, но на той же платформе, развалины настоящей деревни. Но так как места было мало, освоение территории происходило вертикально: разные культуры возводили свои постройки над прежними строениями. А поскольку средневековая застройка значительно преобладала над прочими, точно определить, что относится к той или иной эпохе, нелегко.

Тем не менее найдены доисторические предметы, точнее, эпохи неолита: режущий наконечник стрелы типа позднего Шассе (от 3000 до 2000 гг. до н. э.), а также маленькие ножи, отбойник и колющий наконечник стрелы халколитического типа (от 2000 до 1800 гг. до н. э.). Во всяком случае, доисторические племена часто бывали в районе Монсегюра. Большое число культурных следов найдено, в частности, в пещерах Лас-Мортс, Ле-Тютей или на отроге Моранси, не говоря уже о группе пещер в высокогорной долине Арьежа, в окрестностях Юсса-ле-Бен, очень популярной местности благодаря источникам горячей воды, важном центре заселения. Что касается бронзового века и кельтского железного века, они также дают о себе знать остатками жилищ или погребений, довольно многочисленными поблизости.

Римские поселения в районе Монсегюра возможны, но, кроме одной бронзовой монеты III века н. э., никаких доказательств их существования нет; правда, римляне почти не селились на возвышенных местах, предпочитая размещать свои лагеря и сторожевые заставы в долинах, где им было легче контролировать дороги, которые в горах были большой редкостью. Фактически район Монсегюра, похоже, приобрел определенное значение только к концу Римской империи, с приходом вестготов.

Известно, что вестготы оставили неизгладимый отпечаток в культуре большей части Окситании. Они заселили большую территорию между Нарбонном и Аженом, Руэргом и Перигором, Пиренеи, не доходя до Сердани и Комменжа. Эти вестготы, пришедшие из Швеции несколькими волнами нашествия, были далеко не такими «варварами», как хотят нам внушить: прежде всего они не отличались большей жестокостью, чем все остальные народы того времени, и, далее, если они иногда разрушали города, то отстраивали другие и создали блистательную культуру, свидетельства которой приводит археология. Так, благодаря им возникла знаменитая Септимания, позже ставшая Разе, вскорости разделенная на три графства — Каркассон, Нарбонн и собственно Разе, то есть Ренн-ле-Шато, или Ренн-ле-Бен. В рамках вестготского административного устройства уже начинает вырисовываться сеньория Мирпуа, включающая в себя район Монсегюра. После мусульманских вторжений и отвоевания этих земель франками сформировалась феодальная структура; тогда появилось графство Фуа, в зависимость от которого попала сеньория Мирпуа, а значит, и Монсегюр.

В Раннее средневековье жизнь обитателей Монсегюра, должно быть, походила на жизнь всех остальных горцев: чем, кроме скотоводства и скудного ремесла, они могли заниматься в этом бедном, но не сказать чтобы негостеприимном краю, где, по правде говоря, удобнее было скрываться, чем вести доходный промысел? Если бы на поге не поселилась катарская община, то ли чтобы укрыться там, то ли чтобы в уединении медитировать и совершать обряды, сегодня бы никто не говорил о Монсегюре, и развалины замка не возносили бы к небесам загадочный призыв на языке, которого мы даже не понимаем.

Итак, в начале XIII века катары начали посещать пог Монсегюр. У северного фаса стали строиться маленькие домики, образовав настоящую деревню. Один из этих домиков принадлежал лично некой Форнейре, матери местного сеньора Рамона де Переллы, одного из вассалов Рамона-Рожера, графа де Фуа. Это были времена, когда под покровительством графа Тулузского Раймунда VI ересь распространялась по всему Лангедоку. Но катары ощущали угрозу, надвигающуюся с севера: притязания короля Франции на окситанские земли становились все явственней, а катары знали, что Филипп Август воспользуется малейшим предлогом, чтобы ввести войска и аннексировать территорию страны, которая неудобна для капетингской монархии. Этот предлог был налицо — альбигойская ересь, яростно обличающая официальные проповеди и прежде всего наносящая ущерб местным церковникам, лишая их паствы. Филипп Август пытался добиться от папы разрешения на крестовый поход, чтобы пресечь распространение ереси.

Тогда вожди катаров попросили Рамона де Переллу укрепить руины Монсегюра. Рамон перестроил крепость, также зная, что конфронтация неизбежна. В 1206 году Эсклармонда, сестра графа де Фуа, получила consolamentum — высшее причастие, правду сказать, единственное причастие катаров, тем самым войдя в число совершенных среди верующих. В то же самое время один испанец, Доминик де Гусман, который станет знаменитым святым Домиником, поселился в Фанжо, в самом сердце страны, приняв на себя миссию вернуть ее к ортодоксальному учению. Потом в 1206 году произошло убийство Петра де Кастельно, папского легата, которое стало для папы Иннокентия III предлогом, чтобы провозгласить крестовый поход. Жребий был брошен. Симон де Монфор во главе королевских войск разорил страну и добился бесспорных успехов. Но если казалось, что Окситания потеряна для катаров, крепость Монсегюр не подверглась нападению, и в ней поселялось все больше верующих. Поражение при Мюре в 1213 году возвестило конец свободной Окситании и в то же время спокойной жизни катаров. Отныне, чтобы выжить, им надо было прятаться и избегать грозных агентов инквизиции, этой огромной машины для подавления умов и сжигания тел, предоставленной в распоряжение монахов святого Доминика под ответственность Святого Престола. Симон де Монфор умер в 1218 году, святой Доминик — в 1221 году, Раймунд VI Тулузский — в 1222 году. Сын последнего, Раймунд VII, в 1226 году был отлучен, потому что проявлял слишком большую терпимость в отношении катаров и выражал желание отвоевать все домены, которые начали прибирать к рукам северные крестоносцы. Но в 1229 году граф Тулузский был вынужден покориться, согласно договору в Mo между ним и Людовиком IX, на самом деле между ним и Бланкой Кастильской, в чьих руках находились бразды правления королевством до совершеннолетия сына.

Договор в Mo нанес катаризму очень жестокий удар; даже если Раймунд VII вел очевидную двойную игру, он вынужден был пожертвовать некоторыми слишком видными еретиками, чтобы спасти других. Катарам, которых в основном очень хорошо принимало даже католическое население, потому что они оказывали сопротивление французской оккупации, пришлось создать собственную организацию. В 1232 году по предложению диакона Гиллаберта из Кастра они созвали внушительный собор. В ходе этого собрания они официально попросили Рамона де Переллу, который не принадлежал к их числу, но покровительствовал им, согласиться на поселение в деревню всех катаров, которые захотят там укрыться, а также попросили усилить замок. Рамон де Перелла колебался: он знал, что, соглашаясь на просьбу катаров, он ставит себя вне закона и против него могут подняться Церковь и французский король. Но он понадеялся на положение пога Монсегюр, считавшегося неприступным. Наконец он согласился и велел укрепить крепость и гарнизон.

Надо сказать, у катаров были средства, чтобы внести свою лепту в эти приготовления к обороне. Они владели громадной казной, происхождение которой все еще остается несколько загадочным, и поместили ее в подземельях замка. Они щедро платили Перелле и вносили свой вклад в содержание гарнизона.

Монсегюр тогда стал настоящим светочем катаризма, «синагогой Сатаны», как писали некоторые хронисты той эпохи. Многочисленные паломники стекались сюда со всей Окситании, чтобы послушать проповеди «добрых людей». Удивительно, что сенешали короля не сделали ни одной попытки захватить Монсегюр до того, как его укрепления были усилены, и ничего всерьез не предпринимали также против паломников. Похоже, Бланка Кастильская по причинам, которые нам неизвестны, на практике щадила катаров, при этом громко провозглашая, что их необходимо уничтожить. Позиция регентши по отношению к Раймунду VII далеко не была ясной[2].

Однако Раймунд VII, находясь в неудобной позиции, должен был предоставлять свидетельства благонамеренности по отношению как к королевской власти, так и к папе. Конечно, он регулярно заявлял протесты против действий инквизиции в его доменах: он очень хорошо знал, что местные епископы и священники куда менее сурово, чем братья святого Доминика, борются с еретиками, и тем самым помогал последним. Впрочем, он добился временной приостановки действий инквизиции в своих владениях на четыре года, с 1237 по 1241 год, и это было относительным успехом. Но в качестве компенсации ему самому приходилось демонстрировать суровость по отношению к некоторым слишком видным «добрым людям»: так, он должен был забрать из Монсегюра альбигойского диакона Жоана Камбитора и еще трех еретиков и сжечь их на костре в Тулузе.

Именно тогда, в 1240 году, умер Гиллаберт из Кастра. Эта яркая фигура катаризма стала легендарной: рассказывали, что он давал consolamentum и проповедовал в нескольких сотнях населенных пунктов под носом у инквизиции, несомненно пользуясь защитой со стороны графа Тулузского. На смену Гиллаберту из Кастра, настоящему главе катарской религии, пришел Бертран из эн-Марти. А через год, чувствуя себя все более затравленным, Раймунд VII был вынужден пообещать королю Людовику IX разрушить замок Монсегюр. Он осадил замок, но, разумеется, это не повлекло никаких последствий: осада была чистой формальностью, да и крепость считалась неприступной.

Представление о том, как в то время мог выглядеть Монсегюр, можно составить на основе письменных документов, в частности рассказов хронистов, а прежде всего благодаря систематическому изучению территории в свете данных последних раскопок.

Сам по себе замок составляет лишь часть оборонительной системы: он имеет небольшую площадь по сравнению с погом в целом. Это только важная часть очень обширного комплекса, соответствующего скальному отрогу, стены которого по всему периметру более или менее отвесны. Если внимательно посмотреть на этот отрог с высоты стен, можно заметить, что освоено было все плато. Очевидно, что проще всего разглядеть военные сооружения. За пределами замка, самой возвышенной точки, можно увидеть укрепления на южном склоне, наиболее уязвимом из-за относительной простоты доступа, как можно проверить сегодня. Передовые укрепления есть и на северном склоне, где их едва можно различить, потому что сейчас они скрыты под растительностью. На востоке аванпост, позволяющий контролировать выход из ущелья Карруле, был усилен расположенным чуть северней наблюдательным постом на Рок-де-ла-Тур, дающим возможность контроля над входом в то же ущелье.

Деревня располагалась на северном склоне между замком и сквозниками, прикрывавшими подступы к ней. Чтобы изолировать поселение с востока и запада, достаточно было самой горы. В этой-то деревне и проживала община верующих и совершенных. На самом деле немыслимо, чтобы эти люди, занятые медитациями и интеллектуальными построениями, могли жить внутри крепости: там располагались солдаты-наемники Рамона де Переллы, и только в случае опасности катары укрывались за стенами.

Площадь замка составляет почти семьсот квадратных метров. В центре находился маленький открытый мощеный двор размером около ста квадратных метров. Вокруг него в три яруса размещались постройки разного назначения — казармы, мастерские, арсеналы и склады. На дозорный путь и к входным укреплениям можно было пройти по трем лестницам. Именно в этой части замка жили воины, которых набрал Рамон де Перелла и которыми в момент осады командовал Пьер-Рожер де Мирпуа. Обычно их количество оценивают в сто пятьдесят человек, но большинство из них, как это было принято, взяло с собой семьи, что заметно увеличило численность населения. Были также конюшни, потому что специально оборудованной дорогой в замок можно было провести лошадей и мулов. Известно, что лошади были очень небольшого роста и превосходно подходили для использования на крутых горных дорогах. Раскопки показали, что гарнизон располагал очень обширным арсеналом: копьями, дротиками, кинжалами и дагами, снарядами для пращи и стрелами. Обнаружили также большие каменные шары, весом от 60 до 80 кг, которые хранились в крепости и использовались в качестве снарядов к метательным орудиям типа требюше.

Занятия этих воинов были достаточно разнообразны. Они обеспечивали охрану укреплений, приводили в порядок или ремонтировали оружие, сопровождали провиантские обозы или охраняли ту или иную особу, покидавшую эти места либо возвращавшуюся в них. Внеслужебное время они, должно быть, проводили за игрой в кости: ведь при раскопках нашли множество костяшек из обычной и слоновой кости.

Восточную платформу замка окружают самые толстые стены — в 4,2 м, что составляет значительную величину. Это место, полностью обнесенное деревянными галереями, лучше всего подходило как для наблюдения, так и для руководства обороной.

На западе, в действительности на северо-западе, находились донжон и обширная цистерна. В последнюю набирали воду, стекавшую с крыш по каменным или терракотовым желобам; переливной желоб позволял обеспечивать деревню, располагавшуюся на террасе ниже донжона. Емкость этой цистерны оценивают в пятьдесят кубометров воды.

В нижнем зале донжона для освещения было проделано пять окон. Четыре из этих окон расположены попарно на противоположных стенах и ориентированы на восход солнца в день летнего солнцестояния. Эта особенность, можно предполагать, дает весомый аргумент тем, кто желает видеть в крепости Монсегюр солярный храм, однако это не более чем один аргумент: мало ли построек, в архитектуре которых принят во внимание восход солнца в день солнцестояния, но не дающих никаких оснований искать в этом религиозную мотивацию. Но поскольку в данном здании учтен и восход солнца в день зимнего солнцестояния, нельзя полностью исключать гипотезу солярного храма, сочетающегося с очень эффективной системой обороны.

Одна дверь нижнего зала выходит на винтовую лестницу, которая ведет на этаж, освещенный четырьмя большими окнами. Именно там находилось жилище сеньора. Этот этаж был снабжен большим камином у южной стены, и только через этот этаж можно было пройти в жилой корпус. Все было прикрыто галереями и черепицей. Но в этой изощренной архитектуре ничего по-настоящему специфического нет. Постройка прежде всего учитывает особенности местности, а работы, предпринятые после осады 1244 года, исказили облик собственно катарского замка.

На южном склоне на пути, по которому можно было пройти в замок, было устроено три сквозника. Этот путь, проделанный в нескольких метрах от крепости, был вырублен в скале и представлял собой нечто вроде короткой лестницы с парой десятков широких ступеней. Южные ворота особо велики — 1,95 × 3,25 м — и были защищены деревянными галереями (hourds) на высоте стен, где могли располагаться защитники ворот. Галереи держались на «воронах», то есть на консольных выступающих камнях, поддерживавших концы балок. Этих «воронов» можно видеть и теперь. До порога можно было дойти через ряд деревянных клетей, отчасти выдвижных, что доказывает: эти ворота, самые уязвимые, были наилучшим образом приспособлены для обороны.

Под защитой этого внушительного массива обитатели Монсегюра, катары, жили в поселении, простиравшемся под стенами замка и на части пога. В первой половине XIII века самый крупный квартал деревни располагался вокруг донжона. Недавние раскопки обнаружили на площади в шестьсот квадратных метров и на пяти уровнях три жилища с пристройками и сетью коммуникаций. Рядом с одним из этих домов находилась цистерна для снабжения водой. Эти деревянные и каменные постройки сообщались между собой узкими лестницами. Они наслаивались друг на друга, как черепица, и, похоже, использовалась любая горизонтальная поверхность. Может быть, чтобы получать горизонтальные плоскости для постройки жилищ, даже насыпали грунт или долбили скалу. В бывшей деревне Монсегюр имеется с полсотни жилищ такого типа. После осады 1244 года немногие оставшиеся жители и, возможно, новые пришельцы поселились ниже, у подножья пога, в месте под названием Пра-де-ла-Глейзо, под нынешней автостоянкой, и только после религиозных войн люди начали селиться в том месте, где деревня Монсегюр находится сегодня, ниже ущелья Карруле, под прикрытием от северных ветров и ближе к плодородным землям равнины.

Ведь на поге Монсегюр надо было выживать. Зимой жилища обогревались простыми очагами, горящими среди камней, причем дым выходил через отверстие в крыше или через дверь. Стенной камин, появившийся не ранее XI века, распространился еще не повсюду, и в Монсегюре им пользовались только в главном зале донжона.

Мебель в жилищах была самой элементарной и состояла из убогого ложа, сундуков, табуретов и скамей. Закрывать комнаты позволяли деревянные двери с железными засовами. Освещали дома свечами и железными масляными лампами типа «калей» (calèlh), то есть с четырьмя горелками. В состав посуды входили кувшины, различные терракотовые сосуды, стаканы для питья и ножи. При каждом жилище был хотя бы маленький водоем.

Можно задаться вопросом, за счет чего жили эти люди, отрезанные от мира на бесплодной горе и не имевшие природных ресурсов. Фактически выжить можно было только за счет скотоводства, которым могли заниматься на склонах, и скудного земледелия. Нельзя исключать и охоту, а также ловлю рыбы в соседних горных реках. Кроме того, никогда, даже в самые трудные периоды осады, не прекращалось снабжение Монсегюра извне: сообщение с внешним миром всегда было возможным. Оставалась проблема воды, и именно эта проблема стала причиной сдачи.

Согласно открытиям археологов, основой питания здесь были злаки, пшеница и рожь. Были обнаружены многочисленные бычьи, бараньи, косульи, кабаньи кости, а также остатки рыбьих костей. Вероятно, мясо хранили здесь в соленом и копченом виде, и его запасы всегда были в изобилии. Пусть питание было не первоклассным, но его вполне хватало, и хроники, повествующие об осаде, не упоминают о голоде.

Жившие здесь катары проводили время не только в медитациях или религиозных упражнениях. В дополнение к пастушеской и земледельческой жизни они были вынуждены активно заниматься материальными делами. Они изготовляли одежды из шерсти баранов, из шкур животных и производили также растительные или минеральные краски, необходимые для окраски этих одежд. Они пряли шерсть на веретенах. Они резали ее железными ножницами и сшивали, используя бронзовые наперстки. Они делали поясные пряжки и шпеньки. Не забывали и о декоративных элементах, подвесках, кольцах и нагрудных крестах, а также о туалетных принадлежностях: пинцеты для выщипывания волос были необходимы для удаления заноз и колючек. И разумеется, они не могли забывать о собственно религиозных или просто символических предметах, таких как знаменитые свинцовые жетоны (méreaux), выполнявшие, вероятно, роль пропусков на тайные собрания, или загадочные пентаграммы, точное значение которых еще далеко не известно.

Можно было бы рассматривать Монсегюр как подобие монашеского поселения: под защитой крепости и занимавшего ее гарнизона катары в деревне как таковой якобы вели жизнь, аналогичную жизни ортодоксальных католических монахов. Но это представление далеко от реальности. Прежде всего надо проводить различие между двумя категориями катаров, совершенными и верующими. Совершенные дошли до высшей степени не только посвящения, но и «чистоты» жизни. Получив по своей просьбе consolamentum, только они могли считаться истинными катарами. Практикуя строгость, сексуальное воздержание, вегетарианство, они, согласно катарским верованиям, были готовы вернуться в Царство Божье, не претерпев нового воплощения с целью очиститься и избавиться от порабощенности материей — созданием Сатаны. Они не могли ни носить оружия, ни заниматься работой, которая считалась унизительной, их делом были медитация, проповеди и отправление культа. Для верующих подобная строгость была не обязательна, потому что они еще не достигли той же степени мудрости и «чистоты». Они знали, что им придется переродиться, чтобы завершить инициацию и полностью очиститься. Поэтому упомянутые запреты, особенно в сфере питания и сексуальных отношений, на них не распространялись. Но из благоговения перед жизнью ни один катар — теоретически — не имел права носить оружия и вести войну.

Так вот, бесспорная военная окраска жизни в Монсегюре заставляет предположить, что его жители в большинстве не были катарами. Кроме того, обнаружение костей животных наводит на мысль, что не все жители были вегетарианцами. К тому же верующие и совершенные вели активный образ жизни, и в повседневной деятельности тех и других принципиальных различий не было. Все это показывает, что в начале XIII века в Монсегюре существовала разнородная катарская община, более близкая к кельтским христианским монастырям Ирландии, чем к цистерцианским аббатствам того времени. К тому же ее религиозное значение было тесно связано с политическим. Возможно, что около 1240 года Монсегюр воспринимали как катарскую столицу, и совершенно определенно, что в нем видели оплот, настоящий символ окситанского сопротивления капетингской оккупации. Результатом этого стали события, которые привели к трагедии 1244 года.

Известно, что в 1241 году Раймунд VII Тулузский был вынужден вновь подтвердить королю Франции свою верность монархии и свою волю продолжать борьбу с ересью. Он даже осадил пог, не слишком усердствуя, что позволяло ему уверять посланцев короля и инквизиторов, что попытки захватить Монсегюр тщетны. Раймунд VII превосходно вел двойную игру. Он ждал лишь удобного случая, чтобы изгнать французские войска и восстановить целостность своих доменов. К тому же, не имея наследника мужского пола, он всеми силами пытался расторгнуть брак с Санчей Арагонской, которая была бесплодна, чтобы жениться на женщине, которая родит ему сына. Но Людовик IX и Бланка Кастильская предпринимали всевозможные маневры, чтобы помешать ему вступить в новый брак; их план был намечен заранее — дочь Раймунда, Жанна Тулузская, выйдет за Альфонса де Пуатье, брата святого Людовика, и в результате графство Тулузское рано или поздно станет ленным владением королевского рода.

В этих условиях Раймунд VII хотел выиграть время. Бесспорно, он пользовался услугами катаров, покровительствуя им, потому что они были врагами короля Франции, а в глазах населения, по преимуществу католического, — представителями сопротивления северным угнетателям. Раймунд VII поддержал бы любую еретическую секту, выскажи она несогласие с королевской политикой. И в 1242 году он стал душой обширного заговора, в который вступили всегдашний противник Бланки Кастильской — Гуго де Лузиньян, граф Маршский, Генрих III Плантагенет — король Англии и герцог Аквитанский, графы Фуа, Комменжа, Арманьяка и Родеза, а также виконты Нарбонна и Безье. Почти вся Окситания объединилась в эту пока что тайную коалицию, и император Фридрих II, радуясь возможности создать проблемы для капетингской монархии, оказывал заговорщикам осторожную поддержку.

К несчастью для окситанцев и, разумеется, для самих катаров, восстание вспыхнуло слишком рано вследствие драмы, которая имела вид мелкого инцидента, но была, возможно, результатом намеренной провокации со стороны королевской власти. На самом деле у Людовика IX и Бланки Кастильской во всем графстве Тулузском были свои осведомители, чтобы не сказать — шпионы. Они не преминули предупредить своих хозяев, что затевается что-то серьезное. Можно выдвинуть следующую гипотезу: Париж был заинтересован, чтобы восстание разразилось как можно раньше, прежде чем заговорщики по-настоящему подготовятся, — это бы оправдало быстрый ввод королевских войск и сделало последний эффективнее из-за неготовности противника. Доказательств этого нет, но гипотеза продолжает существовать, поскольку ее, похоже, подтверждают последующие события.

Шел май 1242 года. В Авиньонне, местечке в земле Лораге, относящейся к землям графа Тулузского, разместились со своим судом два инквизитора — брат Арнольд Гильем из Монпелье и брат Стефан из Нарбонна. Они поселились в замке Авиньонне, гарнизоном которого командовал Рамон д’Альфаро, байле (то есть бальи) Раймунда VII. Рамон д’Альфаро отправил гонца к Пьеру-Рожеру де Мирпуа, командиру гарнизона Монсегюра, предупреждая о присутствии двух инквизиторов, которые прославились фанатизмом и жестокостью. Реакция в Монсегюре не заставила себя ждать: у многих катаров и солдат гарнизона были родственники, которых истязали или сожгли упомянутые инквизиторы. Полсотни рыцарей и воинов собрались и направились в Авиньонне. По мере их проезда по стране их ряды пополнялись сочувствующими, которые также желали отомстить за близких. Вылазка была далеко не тайной: что этот отряд намерен перебить инквизиторов, знали все. Но, что любопытно, не нашлось никого, чтобы предупредить об этом будущих жертв. Это только укрепляет гипотезу о провокации.

Заговорщиков ждал сам Рамой д’Альфаро и проводил их в замок, прямо в комнаты, где спали брат Арнольд и его сотоварищи. Началась резня, и каждый желал принять участие в этой «чистке». Все члены суда, включая нотария и привратников, были убиты. В случае если бы инквизиторам удалось уйти, на дорогах, выходивших из Авиньонне, их ждали отряды всадников. Так что те не могли избежать катарского «правосудия». Люди из Монсегюра вернулись к себе в крепость, и едва новость распространилась, как восстала вся Окситания. И Раймунд VII занял Альби, землю, которой его незаконно лишил король Франции.

Реакция королевской власти была крайне резкой. Папа потребовал примерного наказания, и следовало воспользоваться ситуацией, чтобы окончательно покончить со всеми, кто мешал аннексии графства Тулузского. Ряд плохо подготовленных сражений показал, что окситанцы чрезмерно поспешили. К тому же в результате каких-то темных сделок граф де Фуа изменил, и вскоре Раймунду VII, побежденному на поле боя и оставленному союзниками, пришлось еще раз просить пощады у короля Людовика IX. Тот не поверил ни одному из покаянных слов, произносимых графом Тулузским, но Раймунд старался обращаться не непосредственно к нему, а к королеве-матери Бланке Кастильской. Та, хоть и раздраженная поведением окситанского кузена, обязала Людовика IX договориться с ним, оставив ему графство, которое ее сын хотел конфисковать.

Такая позиция Бланки Кастильской остается необъяснимой и вызывает много вопросов. Можно задуматься, не было ли у Раймунда VII тайных средств давления, позволявших добиваться королевского снисхождения при том, что он был закоренелым мятежником и отлученным, то есть его домены подлежали конфискации. Во всяком случае известно, что королева Бланка оставила по себе любопытную память в народе на катарских землях, а именно в Разе, где ей приписывают одно загадочное сокровище. Правда, имя королевы — Бланка — наложилось здесь на очень распространенную в Пиренеях веру в существование «белых дам» (dames blanches), то есть фей, царствующих над подземным миром пещер, очень многочисленных в этих краях.

Как бы то ни было, убийство инквизиторов в Авиньонне вызвало кровавые репрессии. Монсегюр, откуда вышли убийцы, на самом деле стал «синагогой Сатаны», и очень похоже, что с того момента как католическое духовенство, так и королевская власть пустили в ход все средства, чтобы захватить крепость и уничтожить, физически и символично, все, что она олицетворяла. Людовик IX надеялся «возвратить» Раймунда VII, тем более что ему были нужны храбрые и опытные рыцари для похода в Святую землю; он присоединился к мнению Бланки Кастильской, желавшей пощадить графа Тулузского. Но если король мог прощать или по крайней мере демонстрировать великодушие, у Церкви не было никаких причин забывать избиение инквизиторов. Она считала, что Монсегюр надо разрушить. Но на Раймунда VII для этого не рассчитывали. Его предпочли отправить в Рим, чтобы он мог отстоять свое дело перед папой и добиться отмены приговоров о своем отлучении. Его отсутствие было выгодным: им воспользовались, чтобы подыскать надежного человека, который бы «отрубил дракону голову», и выбор пал на Гуго дез Арси, сенешаля Каркассона.

По Лоррисскому договору от января 1243 года Раймунд VII Тулузский должен был полностью признать свое поражение и поражение всей Окситании. Он был прощен, но на очень суровых условиях: в частности, ему пришлось дать письменное обязательство покарать виновников убийства в Авиньонне, прекратить всякие сношения с императором и осадить все крепости, где укрываются катары. Граф Тулузский подписал это обязательство.

В мае 1243 года армия в десять тысяч человек, поразительно большая для того времени и с учетом гористого рельефа местности, под командованием сенешаля Каркассонского и теоретически под духовным водительством Петра Амьеля, архиепископа Нарбоннского, заняла исходные позиции вокруг Монсегюра. Началась долгая осада, растянувшаяся на год.

Армия не торопилась и оборудовала для себя квартиры, которые образовали нечто вроде эллипса, окружавшего почти всю гору, кроме ее восточной стороны, где очень глубокое ущелье, проделанное текущей с массива Таб горной рекой, делало склоны слишком крутыми для использования. Лагеря отдельных частей неравномерно распределились на разных уровнях, и разница по высоте между лагерями юго-восточного и противоположного склоне могла достигать четырехсот-пятисот метров. Перед позициями всех отрядов были вертикальные горные стены, позволявшие осажденным не опасаться никакого приступа и в то же время дававшие им возможность для неожиданных атак. Наверху, на поге, вся крепость и катарская деревня были обнесены по краю пропастей прочным деревянным палисадом, имевшим проход, которым в течение всей осады будут пользоваться самые опытные из осажденных для сношения с внешним миром. Ведь фронт королевских войск никогда не был непроходимым, и в той разнородной, сильно пересеченной и вообще не поддававшейся изучению местности иначе быть не могло.

На поге бесспорным господином был Бертран из эн-Марти, катарский епископ, наследовавший Гиллаберту из Кастра. Но был и Пьер-Рожер де Мирпуа, не принадлежавший к катарам, но руководивший всеми оборонительными операциями. Гарнизон состоял из рыцарей и воинов, а последние взяли с собой семьи. Вероятно, во время осады население пога Монсегюр составляло человек пятьсот, куда входили полсотни совершенных женщин, столько же мужчин и почти двести верующих.

Поначалу осада представлялась совершенно бесполезной. Она началась в мае 1243 году, и за полгода осаждающие ничуть не продвинулись. На наименее крутых склонах произошло несколько столкновений, не принесших никакого результата: природа местности позволяла горстке людей успешно противостоять силам, имевшим огромное численное превосходство. Через полгода осаждающие получили подкрепление в лице Дуранда, епископа Альбигойского, и группы стратегов, имевших опыт в использовании боевых машин. Но, с другой стороны, и осажденный гарнизон пополнился ценным бойцом — Бертраном де ла Беккалариа, который тоже был знатоком машин, происходил из Капденака и поставил свои знания на службу делу катаров. В общем, обе стороны оказались в равном положении. Но осаждающие, убедившись, что штурм возможен лишь в случае, если он будет подготовлен специалистами и людьми, которым знакомы все тайны гор, призвали на помощь баскских наемников.

В ноябре 1243 года группе этих басков удалось закрепиться на южном склоне, на сто пятьдесят метров ниже крепости. Эта позиция была не слишком удобной, но она позволяла проводить другие операции, тем более что утвердиться здесь баски сумели прочно. В боевое положение поставили требюше, из которого, хотя и снизу, несколько каменных ядер удалось забросить в восточный барбакан замка. Кстати, на этом направлении осаждающие в дальнейшем и сосредоточили все усилия. Однажды ночью в конце декабря группа легко вооруженных добровольцев направилась в южные скалы, под отрог, которым пог заканчивался с восточной стороны. Их вел проводник, знавший тайные тропы, — по всей вероятности, катар-ренегат. Они взобрались на гребень и перебили охрану барбакана. Баски, ожидавшие на защищенных позициях, в свою очередь вступили в бой, ворвались в барбакан и, несмотря на ожесточенное сопротивление его защитников, сумели захватить его. Рассказывают, что, когда наступил день, добровольцы из ночной экспедиции затрепетали от ужаса при виде бездны, над которой они карабкались, не замечая опасности, которой подвергаются. Добавляют, что они уверяли товарищей: мол, никогда бы не пошли на такой риск, если бы знали о трудности похода или могли увидеть пропасть.

Взятие восточного барбакана переломило ход сражения и значительно сократило длительность осады. Действительно, на этой позиции, позволявшей наблюдать за противником почти на уровне крепости, люди епископа Альбигойского начали собирать огромный камнемет, и это в двадцати четырех метрах от стен замка. Этот камнемет позволил метать за укрепления каменные ядра весом от шестидесяти до восьмидесяти фунтов, наносившие большой ущерб как крышам, так и стенам. Ситуация, которая до тех пор была благоприятной скорей для осажденных, готовых годами сдерживать королевские силы, изменилась в пользу осаждающих.

Пьер-Рожер де Мирпуа, командир гарнизона Монсегюра, не питал иллюзий по поводу будущего. Ему удалось убедить епископа Бертрана из эн-Марти вывезти катарскую казну. Благодаря пособничеству нескольких часовых из королевской армии, которых просто-напросто подкупили, появилась возможность переправить большое количество золота и серебра в укрепленную пещеру в высокогорной долине Арьежа, а потом — в замок Юссон в Доннезане. Там хранители казны попытались нанять отборный отряд, чтобы он напал на крестоносцев, смял их ряды и по восточному гребню прорвался в Монсегюр, уничтожив камнемет или обратив его против осаждающих. Договорились с одним каталонским вождем, в большей или меньшей мере бандитом с большой дороги, неким Корбарио, который взялся осуществить эти операции. Попытка провалилась — прежде всего потому, что люди Корбарио темной ночью заблудились в ущелье Лассе, не сумев занять нужную позицию. И камнемет епископа Альбигойского продолжал наносить значительный урон крепости.

В первый день марта 1244 года осажденные, хорошо подготовившись, предприняли вылазку. Их отбросили. Пьер-Рожер де Мирпуа понял, что долго так продолжаться не может. Не то чтобы не хватало провизии или возможностей для связи с внешним миром. Ночью отряды воинов прорывали блокаду, установленную королевской армией, и под руководством надежных людей добирались до крепости. Другие приносили сообщения епископу Бертрану из эн-Марти. Таким образом можно было получать оружие и даже провизию. Но тревогу стала вызывать проблема воды: цистерны загрязнились, потому что в них упало множество крыс. Впрочем, полагали, что это не случайность, а измена и что для этого специально подкупили кого-то в гарнизоне. Следовательно, нужно было срочно принимать решения, чтобы избежать самого худшего.

Всем дали понять, какова реальная ситуация; катары положились на Рамона де Переллу и Пьера-Рожера де Мирпуа, предоставив им все полномочия для ведения переговоров о почетной сдаче. Оба командира отправили гонца к сенешалю Каркассонскому с запросом, на каких условиях они могут сдать Монсегюр.

Осада длилась уже почти год. Командиры королевских войск были измучены. Они также понимали, что никогда не смогут взять крепость приступом. Гуго дез Арси, архиепископ Петр Амьель и инквизитор Ферьер приняли большую часть условий, выдвинутых осажденными. Все, кто сдастся, сохранят жизнь и не будут потревожены, если согласятся искренне признаться в своих провинностях. Они уйдут с оружием и пожитками, и против них не будет предпринято никаких санкций за участие в убийстве, совершенном в Авиньонне. Осажденным давали срок в пятнадцать часов, и 16 марта они должны были сдаться.

Назначение этого срока вызывает вопрос: с чем связана такая снисходительность? Была выдвинута гипотеза: может, хотели позволить катарам в последний раз отметить солярный праздник, вероятно, манихейского происхождения, в день весеннего равноденствия. Но казалось удивительным, что победители, столь непримиримые к ереси, способны на подобную терпимость. Впрочем, второе проявление снисхождения, заключавшееся в том, что всех признавших свою вину отпускали, на самом деле было грозной ловушкой: победители очень хорошо знали, что настоящие катары, особенно совершенные, не отрекутся от своей веры и предпочтут умереть на костре.

В ночь, предшествующую сдаче, Пьер-Рожер де Мирпуа организовал побег четырех совершенных, которых предварительно отделил от остальных и спрятал в подземельях замка. Он дал им возможность спуститься по канатам вдоль высокой восточной стены горы. Что это были за четыре человека? Вероятно, катары, знакомые с определенными тайнами, возможно — с местоположением казны, или, по меньшей мере, «миссионеры», которым было поручено распространять учение дальше. Если только они не забрали какие-то документы, чтобы поместить их в надежное место. Понятно, во всяком случае, что этот побег в последний момент, при невероятных условиях и при всей таинственности, которую предполагает подобное событие, вызвал к жизни множество гипотез и столько же бездоказательных истолкований. Говорят и о подземном леднике на горе напротив Монсегюра: беглецы якобы спрятали документы или казну в этот ледник, а высота ледника с каждым годом убывает: достаточно набраться терпения и дождаться момента, когда лед возвратит доверенное ему. Но есть риск, что ждать придется долго.

Тогда, 16 марта 1244 года, обитатели Монсегюра покинули вершину пога. Двести пять катаров отказались признавать свои заблуждения и изъявили упорное желание сохранить свою веру. Среди них, разумеется, был епископ Бертран из эн-Марти, но были и женщины, в частности, Эсклармонда де Перелла, дочь местного сеньора, ее мать Корба де Перелла и бабка Маркезия де Лантар. Немедленно возвели костер — возможно, на месте, которое называется Прат дель Краматс (Луг Сожженных) и где находится памятник. Но точное его место неизвестно. Во всяком случае, костер был зажжен, и «еретики» бросились в него с пением, убежденные, что возвращаются к первоначальной чистоте тех времен, когда Зло еще не извратило движение мира.

Через несколько недель в Париже король Людовик IX, которого мы называем святым Людовиком, был извещен о взятии Монсегюра и об аутодафе, которое за этим последовало. Говорят также, что именем короля крепость принял во владение Ги II де Леви, разместив там гарнизон из верных людей. Для Людовика IX важным было именно это: владеть в самом сердце ненадежных земель неприступной крепостью, где могла бы проявлять себя его власть. Остальное, то есть сожжение еретиков, было не более чем полицейской операцией, и такое происходило уже не в первый раз. Впрочем, его совесть была спокойна: еретикам дали возможность выбрать свою судьбу, и если они предпочли умереть, ответственность за это несут они сами. Таков был суровый закон того времени, и никто не возмущался им, даже катары, для которых презрение к миру было правилом жизни.

Об этом аспекте проблемы несколько забывают. В то время было нормальным сжигать людей за их религиозные убеждения, поскольку действовало золотое правило: устранять все, что неортодоксально, во имя величайшего блага большинства верующих. Тем самым лишь воплощались в жизнь слова Евангелия: когда ветка сгнила, ее отрубают и сжигают, чтобы остальное дерево выжило. Никогда инквизиторы, кроме отдельных фанатиков, не имевших больше возможности проявить свои неврозы и садизм, не испытывали чувства, что совершают несправедливость, когда отправляли мужчин и женщин на костер, прежде подвергнув их пыткам. Иные времена, иные нравы. Впрочем, если бы власть в Окситании взяли катары, вероятно, они бы так же повели себя по отношению к католикам, которые бы не пожелали отречься от своей веры. К чему может вести такая позиция, показали войны между протестантами и католиками: терпимости не было ни с одной, ни с другой стороны. Зато в обоих лагерях присутствовало насилие.

Костер Монсегюра кажется нам низостью. Но обычно забывают сказать, что катары, погибавшие в нем, были счастливы, пламя позволило им достичь Совершенства, которого они искали всю жизнь. Это замечание шокирует?

Правда, костер все еще горит, как сказал Андре Бретон в одной из своих поэм. И нет признаков, что он затухнет в наших закопченных душах.

Именно благодаря ему Монсегюр вошел в историю. И в легенду. Но где различие между историей и легендой?

Глава III

ЗАМОК КЕРИБЮС

Монсегюр был не единственной цитаделью катаров, и даже если костер 16 марта 1244 года нанес очень жестокий удар катарскому сопротивлению, он не означал конца катаризма. К тому же другая из таких крепостей держалась еще одиннадцать лет после взятия Монсегюра, и это была столь же важная и внушительная крепость — Керибюс, расположенный намного восточней, на границе Окситании и Каталонии, то есть в пограничной области, история которой всегда была столь же бурной, сколь ее рельеф — пересеченным.

Здесь уже не Пиренеи, а Корбьеры. Это бесплодный горный массив, ограниченный с севера долиной реки Од, с юга — долиной реки Альи и образующий нечто вроде переходной области между Центральным массивом и Пиренеями. Климат здесь средиземноморский, что не исключает отдельных суровых зим. Здесь выращивают виноград, по крайней мере на наиболее удобных склонах, защищенных от трамонтаны, и все-таки это «дурная земля» (gaste terre), если воспользоваться выражением, каким в «Поисках Святого Грааля» называют унылые земли вокруг замка Короля-Рыбака: здесь преобладают галечник и низкие кусты, словно ветер и солнце, сговорившись, долго и терпеливо изводили эти надменные возвышенности, невыносимые для небес.

Именно на вершине одного из известковых выступов южного барьера массива Корбьер поднимается замок Керибюс, словно окаменевший призрак, наблюдающий одновременно за горами и морем. Скальный гребень, на котором он стоит, отмечая границу департаментов Од и Восточные Пиренеи, тянется с востока на запад от Тотавеля до Бюгараша в графстве Разе, еще одного странного места, где живет память о самых ранних катарах. В настоящее время этот гребень можно пересечь по трем перевалам, в том числе по Гро-де-Мори, когда-то называвшемуся Гро-де-Керибюс, над которым с одной стороны возвышается скала Рок-де-ла-Пукатьер, поднимаясь на 770 м, а с другой — скала Рок-дю-Курбас высотой 939 м с массивной громадой замка, ранее охранявшего проход. Ведь этот южный барьер Корбьер трудно пересечь с севера на юг, и по этой причине он долго был границей между Лангедоком и Каталонией — между Францией и Руссильоном, как пишут в исторических книгах.

К северу вдоль склонов этого скального гребня, где преобладает то выжженный солнцем или растрескавшийся от мороза камень, совершенно лишенный растительности, то пустошь, поросшая соснами, тимьяном и розмарином, течет ручей Кюкюньян, приток Вердубля. Здесь-то на самом деле и находится деревня Кюкюньян, которую прославил Альфонс Доде — или, скорее, его «негр» Поль Арен, написавший для него «Письма с моей мельницы», — и которую то и дело помещают в Прованс, забывая, что Доде был лангедокцем. В конце концов, разве знаменитая проповедь кюкюньянского кюре не выдержана в духе инквизиторов и доминиканцев, суливших ад сектантам — приверженцам дуалистской ереси?

К югу — утес, напоминающий отвесные склоны Монсегюра. Здесь ощущаешь такое же головокружение. Склон резко обрывается к реке Мори, притоку Альи, давшей свое имя деревне и территории, где производят известные вина. Пейзаж величественный — может быть, менее внушительный, чем окрестности Монсегюра, может быть, эти места не столь подняты к небу, не так близки к снегам, но все-таки вид здесь впечатляет, во всяком случае, все здесь более беспорядочно, более раздроблено и фактически намного более таинственно. Прогуливаясь по горам, можно там и сям, в лощинах или на защищенных склонах, обнаружить заброшенные или разрушенные овчарни, свидетельствующие о том, что в прошлые века здесь активно пасли скот. Есть и виноградники, карабкающиеся вверх так высоко, как только можно, — единственное нынешнее богатство этого обездоленного края.

Однако человек всегда обитал в массиве Корбьер. Археологические раскопки обнаружили остатки поселений времен верхнего палеолита вдоль долины Вердубля, в Тотавеле и в пещерах Гро-де-Падерн, очень близко от того места, где находится Керибюс. Селились здесь и в мегалитическую эпоху, о чем напоминали кое-какие следы, например менгир близ Кюкюньяна, ныне исчезнувший, как и многие другие памятники. А в кельтский железный век эту область заселил галльский народ вольков-тектосагов, от которых, вероятно, происходит знаменитый окситанский крест, перенятый позже катарами, а после них гугенотами.

В римскую эпоху, когда этот край стал провинцией — Нарбоннской Галлией, вершины Корбьер сделались превосходными пунктами наблюдения за тем, что происходит на побережье: нельзя забывать, что по лангедокскому берегу происходили активные миграции. Здесь прошли Ганнибал и его карфагеняне, которые двигались с юга Иберийского полуострова и направились в Италию. Римляне создали здесь Домицианову дорогу, обеспечившую им господство над всем Иберийским полуостровом. Когда они открыли в Корбьерах залежи руд металлов, были проложены многочисленные вспомогательные дороги, чтобы обеспечить разработку рудников. Вдоль этих путей, один из которых проходил через Кюкюньян и вел из Тюшана в Бюгараш, построили немало галло-римских вилл, от которых остались заметные развалины.

Потом по этой Домициановой дороге вторглись вестготы, вытеснившие в 419 году римлян. Отсюда вестготы распространялись по территории, которая станет Септиманией, пока в 507 году их не победили франки. С тех пор Корбьеры стали северной границей королевства вестготов. Но вскоре Септимания попала в руки мусульман, которых только в 759 году выбил отсюда Пипин Короткий; в начале IX века земля Пейрепертюз, включавшая место, где будет построен Керибюс, составляла часть обширной территории, которую Карл Великий передал своему кузену Гильему в награду за победы над сарацинами.

Но этот край плохо переносил каролингское владычество. На самом деле здешнее население было очень разношерстным, и каждый народ, поселявшийся здесь, оставлял глубокий след. В некоторых местах витала тень Меровингов и вспыхивали мятежи, что побудило Карла Лысого расколоть Септиманию надвое, чтобы легче было властвовать над ней. И в 865 году она была разделена на собственно Готию и Испанскую марку. Эта марка в 874 году стала апанажем Вильфрида Мохнатого, графа Барселонского, имевшего с сеньором Каркассона общий сюзеренитет над землей Со, Доннезаном, землей Фенуйед, землей Пейрепертюз и графством Разе.

В 1020 году название «Керибюс» впервые было упомянуто в письменном документе, а в 1066 году Беренгар, виконт Нарбоннский, принес оммаж Гильему, графу Бесалу, за замок Керибюс, доходы от которого его супруга Гарсинда получила в приданое от своего отца Бернара Тайефера. В XII веке вследствие хитросплетения наследований и союзов замок Керибюс вошел в состав большой территории, зависимой от четырех графских домов — графов Бесалу, Сердани, Барселоны и Прованса. Но из-за особого положения этой земли, которая постоянно была спорной и на которую претендовали то одни, то другие, здесь появлялось все больше руин и от былого величия не осталось почти ничего. Поэтому на территории, покинутой жителями и лишившейся ресурсов, в конце XII века нашли убежище многочисленные катары, бежавшие от начинавшихся преследований.

Но только в 1209 году начался знаменитый альбигойский крестовый поход. 22 июля этого года были перебиты все жители Безье. Крепости, занятые восставшими еретиками, падали одна за другой под натиском войск, которыми командовал Симон де Монфор. В августе капитулировал Каркассон. В следующем году, в июле 1210 года, в Минерве было истреблено сто пятьдесят катаров. В ноябре после четырехмесячной осады был взят замок Терм. В 1211 году настал черед крепости Лавор; избиения вошли в систему. Поражение при Мюре 12 сентября 1213 года ознаменовало конец первого крестового похода: вся земля катаров была оккупирована, за исключением Фенуйеда и Пейрепертюза, куда входил и Керибюс. Все здешние мелкие сеньоры сочувствовали катарам, но за это были официально лишены своих фьефов: они стали так называемыми файдитами.

Однако окончательно военный крестовый поход завершился договором в Mo, подписанным в 1229 году. Отныне задачу борьбы с ересью — и сохранения французского господства над Окситанией, причем обе задачи были неразделимы, — доверили инквизиторам, а те в любой момент могли обратиться за помощью к королевским войскам и к вассалам, по видимости примкнувшим к королю Франции. В Корбьерах тогда применяли тактику терпеливого изматывания гарнизонов последних крепостей, занятых катарами или их сторонниками.

Керибюсом тогда командовал рыцарь Шабер де Барбера, раньше занимавшийся постройкой военных машин для арагонского короля, а со смертью виконта Пьера де Фенуйе в 1242 году облеченный всей военной властью над еще независимыми замками региона. Это был человек, преданный идеям катаров, который стремился защитить всех, кто избежал костров и уцелел после сражений крестового похода. В 1230 году в Керибюсе поселился катарский епископ Разе — Бенедикт де Терм. В 1241 году он здесь умер. Один документ того времени уточняет, что в Керибюсе можно было встретить высокопоставленных представителей ереси, в частности, диакона Петра Парера, некоего Раймунда из Нарбонна и другого еретика по имени Бюгарег: похоже, что это имя связано с одним из самых странных мест в Разе — Бюгарашем, как называется и западная вершина южного гребня Корбьер; как предполагается, это место хранит память о болгарах, или «буграх», вероятных предшественниках катаров Окситании.

Разумеется, после падения Монсегюра Керибюс, также неприступная крепость, получил огромное значение и стал выглядеть второй «синагогой Сатаны». Но против Керибюса ничего не предпринималось. Сенешали Каркассона довольствовались тем, что захватывали хуже защищенные и менее удачно расположенные замки, как Падерн и Молье в 1248 году или же Пюилоран и Сен-Поль-де-Фенуйе в 1250 году. Однако тиски с двух сторон Керибюса неумолимо сжимались.

Вернувшись в 1255 году из крестового похода, Людовик IX, желавший создать в Каркассоне первоклассный пояс обороны, решил сделать все возможное, чтобы Керибюс попал под королевскую власть. Он назначил сенешалем Каркассона Пьера д’Отея и поручил ему осуществить эту операцию.

Дальнейшие события известны плохо и остаются довольно темными: тексты, касающиеся осады и падения Керибюса, весьма невнятны и часто противоречат друг другу. Однако бесспорно одно: в мае 1255 года Пьер д’Отей начал окружение замка Керибюс.

Это сделать было не проще, чем окружить Монсегюр. Керибюс построен на чем-то вроде скального зубца, в свою очередь возвышающегося над обрывистым гребнем. Его естественные укрепления впечатляют: он окружен пропастями, с наименее крутой стороны гребня его эффективно защищал массивный донжон, так что крепость могла долго не бояться любых действий многочисленной армии. К тому же у сенешаля были трудности с набором контингента, необходимого для военных действий. Похоже, прелаты Лангедока отказали ему в помощи — несомненно, просто из шантажа: тогда местное духовенство пребывало в конфликте с сенешалями короля по корыстным причинам материального характера. Тогда Пьер д’Отей попросил поддержки у архиепископа Нарбоннского. Тот не ответил. Пьер д’Отей направил послание Людовику IX, заявив протест, но король не мог ничего сделать, кроме как приказать сенешалю Бокера прийти на помощь каркассонскому коллеге. Просьбы о помощи со стороны Пьера д’Отея объяснялись не самой по себе осадой, для которой требовалось не более тысячи правильно расставленных воинов, а угрозами со стороны короля Арагона, дававшего понять, что он без колебаний пройдет со своей армией через Лангедок, чтобы достичь Монпелье, где взбунтовались его подданные. А ведь арагонский король всегда поддерживал превосходные отношения с защитником Керибюса — Шабером де Барбера. Наконец после многих проволочек архиепископ Нарбоннский прислал подкрепление, «потому что замок Керибюс — прибежище еретиков и разбойников и тем самым оное дело касается Церкви».

Но условия, в которых происходила осада, не были благоприятны для каркассонского сенешаля. С одной стороны, он понимал, что никогда не сможет сломить сопротивление Шабера де Барбера в его крепости, потому что к ней нельзя было даже приблизиться, как к Монсегюру, чтобы установить камнемет; с другой стороны, его беспокоило происходящее по ту сторону каталонской границы — сковав свои силы под Керибюсом, он предоставлял свободу действий арагонскому королю. Поскольку главная опасность грозила из другого места, Пьер д’Отей в сентябре 1255 года снял осаду Керибюса, твердо решив больше не предпринимать этой бесполезной авантюры. Однако в конце года крепость Керибюс была официально возвращена королю Франции, который — теоретически — купил ее у ее владельца Нуньо Санча в 1239 году. Так что же случилось?

Все шансы представить корректную версию фактов имеет одна гипотеза, выводящая на сцену Оливье де Терма, одного из тех, кто в обществе Раймунда Транкавеля развязал в 1239 году восстание файдитов с целью вернуть конфискованные земли. Из-за нерешительности Раймунда VII Тулузского восстание было подавлено: Транкавелю и Оливье де Терму пришлось сдаться. И Оливье, окончательно примирившись с королем Франции, после сопровождал его в крестовый поход и вел себя геройски. Пользуясь милостями Людовика IX и, вероятно, получая хорошую плату, он слегка подзабыл, что был сыном того Раймунда де Терма, который умер в темницах старого города в Каркассоне после взятия его замка в 1211 году, во время первого из альбигойских крестовых походов. В равной мере он забыл, что приходился племянником катарскому епископу Бенедикту де Терму, укрывшемуся в Керибюсе и умершему там в 1241 году.

По всей вероятности, Оливье де Терм, очень хорошо знавший Корбьерские горы, потому что часто наносил там ущерб королевским войскам, заманил Шабера де Барбера в ловушку. Попав в плен, Шабер де Барбера в обмен на свободу и жизнь сдал крепость. Один документ уточняет, что он обещал выполнять условия, которые были ему продиктованы, «едва за тысячу марок серебра под поручительство Филиппа де Монфора и Пьера Вуазена». Впоследствии имя Шабера де Барбера трижды упоминается в официальных актах, в частности, 12 сентября 1278 года он участвовал в подписании договора о разделе Андорры между епископом Урхельским и графом де Фуа. Это доказывает, что он снова попал в милость.

Что касается катаров, нашедших убежище в Керибюсе, — что с ними сталось, неизвестно: ни один документ ни словом не сообщает о их судьбе. Однако вероятно, что, коль скоро крепость Керибюс не была ни взята, ни сдана под давлением осады, катары, как говорится, исчезли в неизвестном направлении, постаравшись, чтобы о них забыли, и, может быть, эмигрировав в Северную Италию. «Последний оплот независимости Юга» пал — бесславно, но и без ненужных избиений. Может быть, поэтому Керибюс не получил такой репутации, как Монсегюр. Для этого ему недостало сожжения еретиков.

Впоследствии эта крепость под властью короля Франции стала становой осью всей системы обороны, расположенной между Руссильоном и Францией. В 1258 году были проведены масштабные работы, что, как и в Монсегюре, значительно исказило тот облик, какой могло иметь катарское строение. В 1260 году малочисленный, но энергичный гарнизон включал шателена и десять сержантов. В 1321 году стены были снова дополнены и усилены. В 1473 году замок был взят войсками арагонского короля, пришедшими освободить Руссильон от французской оккупации, но в 1475 году французы вернули себе эту крепость. А в 1659 году после подписания Пиренейского договора, подтверждавшего аннексию Руссильона Францией, Керибюс утратил всякое стратегическое значение. По 1789 год в крепости проживал род Кастерас Сурния, а потом она стала добычей ветров и воспоминаний.

Однако надо признать: Керибюс не только производит сильное впечатление благодаря своему положению, не менее удивительному, чем у Монсегюра, — он еще и столь же загадочен. Может быть, катаров здесь, как и в Монсегюре, привлекала не только «неприступность». Конечно, как и в отношении Монсегюра, никаких точных выводов сделать невозможно как из-за нехватки письменных документов, так и из-за трансформаций, которым подвергся первоначальный замок, но некоторые вопросы возникают. А безумное желание катаров находиться на вершине, в самых сложных жизненных условиях, но в контакте с небом, особенно вдохновляет на выдвижение спорных гипотез об их «солярных храмах».

Керибюс — конечно, «орлиное гнездо» и, как сказано, «сокол, крепко сжатый в кулаке скалы». Это выражение, принадлежащее Гастону Мули, совершенно верно и, кроме того, остроумно. Когда смотришь на крепость снизу, тем больше чувствуешь мощь и смелость замысла, что архитектура, насколько ее можно оценить с первого взгляда, отличается образцовой сдержанностью. Широкая тропа равномерно поднимается по северному склону, наименее крутому, до насыпной площадки, которую ограничивает с северо-запада срезанная ныне стена. Отсюда лестница, одни ступени которой вырублены в скале, другие сложены из тесаного камня, через остатки первого порога и через сквозники ведет ко входу в крепость. А в этой крепости, в отличие от Монсегюра, имеется три кольца стен, расположенных ступенчато и увенчанных донжоном.

Нижнее кольцо состоит из трех частей. Первая предназначена для защиты входной лестницы и образована стеной, ориентированной с севера на юг. Вторая, идущая с востока на запад, защищает вход посредством «ловушки» (assommoir), сделанной в наружной поверхности внутренней стены и имеющей круглый арочный свод. Третья стена поднимается к востоку и окружает первое кольцо. Внутри — лестница, ведущая от пропасти и выводящая ко второму кольцу, представляющему собой гигантскую стену, за которой еще видны остатки большого прямоугольного здания — вероятно, поста охраны, напротив которого находилась цистерна, чьи внутренние стенки были герметизированы розовым слоем «раствора из осколков черепицы»

Таким образом мы достигаем третьего кольца, которое издалека выглядит самым мощным, построено из известкового камня и заключает в себе несколько строений и внушительный массив донжона. Войдя внутрь этого кольца, налево обнаружим длинный сводчатый зал, который с южной стороны освещен бойницей, а с северо-западной к нему пристроена угловая башня, вероятно защищавшая первую цистерну. Направо можно увидеть трехэтажный жилой корпус, обильно освещавшийся с южной стороны через многочисленные окна. Внутри — два двора, расположенных на разных уровнях, и вторая цистерна под маленьким строением. В глубине, к югу, — донжон, одно из самых примечательных сооружений этого рода во всей Окситании.

Действительно, в этом донжоне можно найти все для обеспечения успешной защиты замка, как и всего восточного склона горы. Но удивительно то, что в самом сердце этого здания обнаруживается архитектурный ансамбль совершенной красоты — знаменитый «зал колонны», по поводу которого выдвигались столь же смелые, сколь и разнообразные гипотезы.

Первое впечатление: ты находишься внутри святилища. То есть это зал, который сегодня выглядит выше, чем прежде, потому что тогда он делился на два этажа. Но поражает здесь единственная огромная колонна, возносящаяся к потолку, где она переходит в четыре малых свода со стрельчатыми оконными переплетами, — такая архитектура необычна для этих суровых мест. Внешний свет проходит сквозь своеобразные двойные оконные проемы, фактически сквозь единственный проем, крестообразный средник которого разделяет два нижних прямоугольных окна и два верхних окна в форме угловых арок. Этот проем проделан в углублении, а вдоль стен идут две каменные скамьи, называемые «кусьежами» (coussièges). Длина стен зала составляет здесь семь метров с каждой стороны.

Неизвестно, служил ли этот зал капеллой. Величественность этого места, эта колонна, чрезвычайно напоминающая пальму с асимметричными ветвями, как будто наводят на эту мысль. Но где находился алтарь? Или это катарское святилище? Может быть, здесь отправляли эзотерический культ? Все эти вопросы остаются без ответа. Но бесспорно надо сказать, что повсюду, где побывали катары, они оставили по себе странную память и, во всяком случае, элементы достаточно неоднозначные, чтобы разжечь воображение…

Однако к катарским замкам или, по крайней мере, к замкам, которые называют катарскими, относятся не только Монсегюр и Керибюс. Недалеко от Керибюса, в тех же Корбьерах, но далее в глубину, по другую сторону от Кюкюньяна, находится Пейрепертюз. Само название этого замка свидетельствует, что здешняя пустошь имеет необычный характер, изобилуя впадинами и буграми: слово «Пейрепертюз» означает «Дырявый Камень». Ведущая к этой крепости дорога — узкая и трудная, и перед идущим по ней возникает странный памятник, в котором даже не сразу опознаешь замок: скорей это похоже на природное укрепление, изваянное из камня переменчивой погодой. Но по мере приближения понимаешь, что различать творения природы и человека не всегда легко, тем более что Пейрепертюз, в отличие от более компактного Керибюса, раскинулся так широко, что теряется в продолжающих его острых скальных гребнях. На самом деле это уже не постройка с одним двором, как Керибюс и также Монсегюр, а настоящая деревня, «небесный Каркассон», по выражению Мишеля Рокебера, которому не давали покоя «цитадели Головокружения». Собственно замок — не более чем центр обширного ансамбля, построенный на огромной скале, которая возвышается надо всей местностью.

Пейрепертюз производит впечатление своим положением, очень отличаясь в этом плане от других замков того же типа. Но история здесь почти не оставила действительно заметных следов. И даже нельзя исключать, что катары вовсе не селились здесь и окситанское сопротивление не нашло здесь никакой поддержки. Очень плохо подготовленный к восстанию 1239 года, Пейрепертюз пал сразу же, после нескольких дней осады, под напором французов, когда королевские войска, одержав победу над Транкавелем, хлынули в Корбьеры. Фактически единственное известное лицо, побывавшее в Пейрепертюзе, — это знаменитый Энрике Трастамарский, испанский гранд и претендент на кастильский трон. Он нашел убежище в Пейрепертюзе в 1367 году, прежде чем добился успеха в своем предприятии и стал Энрике Великодушным. Но к тому времени здесь давно забыли о катарах.

Все в тех же Корбьерах, над Тюшаном, возносит свои слегка романтические руины замок Агилар. Правду сказать, здесь сохранились лишь остатки большого кольца стен и донжона с римской капеллой. Очень вероятно, что в начале альбигойского крестового похода многочисленные катары, бежавшие из соседних деревень или уцелевшие после побоищ, некоторое время укрывались в замке Агилар. Но документов на этот счет нет.

Лучше нам известен замок Терм, расположенный тоже в Корбьерах, но северо-западнее, по соседству с Разе. Терм — один из крупнейших замков в окрестности, и он дал имя всему здешнему краю — Терменес. Во время первого крестового похода его защитники оказали ожесточенное сопротивление королевским войскам. В 1210 году крепость выдержала четыре месяца непрерывного обстрела из камнеметов. Наконец Симон де Монфор сломил это отчаянное сопротивление и захватил в плен здешнего сеньора — Раймунда де Терма. Тот, не будучи катаром, всегда проявлял снисхождение к еретикам и, во всяком случае, не мог стерпеть вторжения в Окситанию людей с Севера. Симон де Монфор заточил его в темницу в Каркассоне, где тот и умер. Его брат был катарским епископом. Что касается его сына, Оливье де Терма, он принял активное участие в восстании 1239 году, после чего был вынужден сдать свои крепости Агилар и Терм, принести публичное покаяние и, как известно, выдать последнего защитника Керибюса. Название «Терм» бесспорно связано с катаризмом. Но от самого замка осталась только груда руин.

Руины можно увидеть и в Пюилоране, на полпути между Кийяном и Сен-Поль-де-Фенуйе. Но здесь руины роскошные, они поднимаются среди лесистых гор, и пейзаж более напоминает Монсегюр, чем Керибюс. Тропа, ведущая к крепости, сначала представляет собой не более чем проход между двумя огромными живыми изгородями из дрока, а потом буквально вклинивается в просвет, перерезанный несколькими защитными стенами. Войдя в ворота, попадаешь в ловушку: фактически это ложный вход, углубление в стенах без перекрытия, где невозможно избежать стрел из направленных в одну точку бойниц настоящего входа и камней, метаемых с верха куртины. Двор низкий: это просто небольшое пространство, огороженное высокими стенами, поднимающимися на отрог. Похоже, чтобы защищать замок, хватило бы дозорного пути — настолько глубока и отвесна пропасть, открывающаяся под самыми стенами. В дополнение к стенам сделано всего две башни. Донжон относится к XII веку.

В Пюилоране все маленькое, даже сводчатый зал со стрельчатыми оконными переплетами, занимающий внутреннюю часть башни. Но эти малые размеры, отнюдь не исключающие удлиненности в небо, придают всему ансамблю странный, почти тревожный вид. Окрестности, поросшие лесом, превращают эту крепость в некое логово призраков или даже вампиров, как в Карпатах.

Но частыми гостями Пюилорана были вовсе не вампиры. На самом деле в первой половине XIII века здесь бывали многочисленные катары. Правда, некоторые северные католики считали еретиков демонами, жаждущими крови! К несчастью, документов об этом периоде нет, и никто точно не знает, был ли Пюилоран одним из последних прибежищ катаров, как Монсегюр или Керибюс, как ничего не известно ни о событиях, которые привели к его сдаче, ни об обстоятельствах, при которых она произошла. Что касается находившихся здесь катаров, они тоже исчезли. После себя они оставили только легенды, прежде всего, легенду о Белой даме, в которой иные опять-таки узнают королеву Бланку Кастильскую. Но в 1880 году в эту Белую даму еще верили, как напоминает Луи Федье, дотошный историк графства Разе и диоцеза Алет: «Белая дама — все еще живое воспоминание галло-кельтской эпохи, воплощение жриц друидического культа, две тысячи лет назад проводивших таинства своего дикого обряда, воспоминание, по сей день живущее в этих краях. Белая дама замка Пюилоран появляется в некоторые эпохи, зимними ночами при свете растущей луны, и, влача за собой свои призрачные вуали, обходит столь впечатляющие развалины башен и укреплений старинной крепости».

Мы в Пиренеях, напротив Корбьер. Белые дамы, как хорошо известно, посещают все долины Пиренеев до самого атлантического склона. Одну как-то видели даже в Лурде, в пещере Массабьель. Впрочем, эти Белые дамы осмеливаются заглядывать и в Корбьеры, особенно в графство Разе, где их якобы неоднократно встречали. Конечно, вспоминать шатобриановский образ Велледы несколько излишне, потому что с точки зрения исторической нет никаких доказательств, чтобы это были друидессы. А вот феи имеют кельтское происхождение — галло-кельтское, как сказал бы Луи Федье. Правда, в 1880 году в тех краях о катарах столько не говорили, зато самый расцвет переживала кельтомания. Повсюду находили друидические памятники, возникшие самое меньшее за две тысячи лет до друидизма. Утверждали, что бретонский язык — древнейший язык в мире и на нем говорили в земном раю. Утверждали, что Иисус не был евреем, потому что был галилеянином, а значит, «галлом».

Эти подробности о состоянии умов в регионе Пюилорана, Монсегюра и графства Разе в конце XIX века небесполезны. Они представляют собой данность, которую надо иметь в виду, изучая открытие катаризма заново в последующие десятилетия. Вновь возникли странные предания, касающиеся Иисуса и Марии Магдалины — она же Белая дама — и связанные с Разе. Катаров причудливым образом связывали с тамплиерами — хранителями Грааля и наследниками древних друидов — жертвами римско-католических репрессий. А в те же времена, в безвестности, некий аббат Буде, который станет кюре Ренн-ле-Шато, готовил книгу о «подлинном галльском языке», книгу столь же экстравагантную, сколь и очаровательную, но возникшую, конечно же, неслучайно.

Глава IV

ВЫСОКОГОРНАЯ ДОЛИНА АРЬЕЖА

В нашем представлении земля катаров — это Окситания. Это неверно: катаризм имел отношение лишь к очень определенным районам Южной Франции, а с другой стороны, забывают, что он в равной мере спорадически проявлялся и на севере, прежде всего в Шампани, не говоря уже о Северной Италии — зоне, где он, похоже, возник впервые. Надо также напомнить, что люди того времени не называли этих еретиков катарами: это название иногда употребляли только последние в разговорах меж собой. Они были известны под богословским названием «дуалисты», под разговорным названием «патарены» — по всей очевидности, этот термин представляет собой искаженное слово «катар», а в целом, особенно с 1209 года, под родовым названием «альбигойцы». Значит ли это, что центром ереси был город Альби и его ближайшие окрестности?

Конечно, нет: в Альби было не больше катаров, чем в других городах Лангедока. Даже похоже, что Альби был менее затронут ересью, чем другие города, и очень многие из его жителей вступили в ополчение для участия в вооруженной борьбе с еретиками. Возможно, это название связано с памятью об одном характерном случае: в начале XII века епископ Альбигойский Сикард попытался сжечь нескольких еретиков, но население, чтя свободу мнений, их освободило. Можно видеть в этом названии и память о теологических дискуссиях, которые в 1176 году в Альби вел с еретиками сам архиепископ Нарбоннский; эти дискуссии в основном представляли собой диалог глухих и закончились провалом. На самом деле народ в Окситании обыкновенно называл катаров «добрыми людьми», что было формой признания их нравственных достоинств, но не имело никакого дополнительного географического смысла.

Точно описать расселение катаров в средневековой Окситании трудно, поскольку оно было очень неравномерным, часто зависело от социальных или экономических условий, часто — от присутствия катарских «диаконов», которые более или менее успешно проповедовали или подавали пример собственной жизнью. Эту трудность усугубляет тот факт, что ересь поражала все классы населения без всякого различия. Бенедикт де Терм и Раймунд де Мирпуа были, например, наследниками знатных и богатых семейств. Эсклармонда де Фуа была виконтессой. Но с ними соседствовали бюргеры — богатые и бедные, крестьяне, ремесленники, профессиональные солдаты, — оставившие свое ремесло как несовместимое с доктриной об уважении к жизни, бродяги, разумеется, клирики-отступники, короче, разношерстная и разнородная масса. В некоторых деревнях катарами были все. В других не было ни одного катара или их было совсем мало и порой им приходилось скрываться. Точно так же встречались деревни, где преобладали ортодоксальные католики. Но тем не менее Тулуза с ее университетом, с ее концентрацией населения была глубоко и более или менее тайно проникнута катарским духом. Наконец, имелись сочувствующие, которые, не обращаясь в катаризм, вполне допускали рядом с собой присутствие катаров и при надобности помогали им, насколько это было в их силах. Скольких катаров спасли таким образом от тюрьмы или костра инквизиции правоверные католики!

Однако катарскую зону можно совместить с областью, находившейся в ленной зависимости от графов Тулузских: прежде всего это само графство Тулузское, одно из наиболее организованных и самых процветающих государств того времени. Перед крестовым походом 1209 года это графство распространялось на полтора десятка наших нынешних департаментов, включая Верхний Лангедок, Арманьяк, Ажене, Керси, Руэрг, Жеводан, Конта-Венессен, Виваре и Прованс, причем последний зависел от Священной Римской империи. К этому надо добавить владения вассалов графов Тулузских, то есть виконтов «Каркассона, Безье, Альби и Разе» (династии Транкавелей), очень небольшие владения виконтов Нарбоннских и прежде всего земли графа де Фуа на юге. Распределение ереси по этой обширной территории было, очевидно, очень неравномерным: очень слабо представленная в Провансе и Виваре, она достигала максимальной концентрации в собственно Тулузской области, в Разе и в графстве Фуа.

Можно задаться вопросом, почему в зоне влияния графов Тулузских катаризм имел такой успех, и этот вопрос будет связан с проблемой окситанской цивилизации.

В целом все окситанское проникнуто латинским, средиземноморским духом. Графство Тулузское было страной письменного права в отличие от северных государств, где существовало обычное право. Римское влияние представлялось очевидным, как и в лингвистической сфере: окситанский язык или, скорее, разные окситанские диалекты якобы ближе к латыни, чем диалекты языка «ойль». Но это неправда. Окситанский язык развивался параллельно языку «ойль», но забывают сказать, что этот язык претерпел меньше влияний других языков, чем язык севера. Он остался чище, то есть в общем стал результатом эволюции поздней латыни, на которой говорило население, первоначально использовавшее галльский язык, что происходило сравнительно долго. В диалекты языка «ок» в значительном количестве вошли кельтские основы, намного в более значительном, чем в диалекты языка «ойль». Что касается права, то, если оно и было писаным и проявляло явные следы римского влияния, неменьшую роль играли местные обычаи, очень отличающиеся от северных, сильно отмеченных германским духом.

Фактически в конце XII века Окситания графов Тулузских являла собой гармонический синтез латинской и кельтской цивилизаций, была ретортой, где развивались зародыши иной цивилизации, которая могла бы заполонить Западную Европу, если бы не была сломлена, раздавлена, уничтожена, систематически и сознательно, королевской властью Капетингов и сеньорами Севера при соучастии Римской церкви и под прикрытием лозунга крестового похода в защиту правой веры.

Окситания не представляла собой монолитный блок, совсем наоборот. Многие сеньоры, в большей или меньшей степени зависевшие от Тулузского дома, воспринимали эту зависимость как очень растяжимое понятие: форма вассалитета определялась доброй волей каждого сеньора. Даже в пределах своих доменов крупные феодалы должны были платить взаимностью своим вассалам, в большинстве обладателям неприступных крепостей, практически распоряжавшимся этими замками по собственному разумению. Отношения между сеньорами были прежде всего отношениями человека с человеком и не определялись иерархическими правилами, диктуемыми из одного абсолютного центра, как в римской модели. Напротив, окситанское общество отличалось чисто горизонтальным типом связей, как это было в ранних кельтских обществах[3]. И хотя урбанизация, феномен по преимуществу средиземноморский, а не кельтский, достиг очень высокого уровня, реальная жизнь демонстрировала все признаки некоего подобия федерации, созданной по доброй воле всех в духе демократических тенденций.

Города Юга в то время были очень населенными и очень богатыми. Тулуза считалась третьим городом Европы после Венеции и Рима. Эти города сохраняли чувство независимости и свободы, и уже возводились первые «бастиды», которыми распоряжались сами жители, что будет способствовать социально-экономическому перевороту. Консулы или «капитулы», избираемые жителями, правили ими в демократическом духе и в конечном счете навязывали сеньорам свою волю. И если общественные классы существовали — эта структура была основой общества, — между ними не было непроницаемых перегородок, потому что серв легко мог освободиться и стать бюргером, а сын последнего мог надеяться однажды вступить в ряды рыцарства. В этой разнородной среде существовал обычай общаться друг с другом, знать друг друга, а к инакомыслящим проявляли больше снисходительности. Речь, конечно, не идет о терпимости, но люди прилагали значительные усилия, чтобы уживаться вместе.

Все эти условия способствовали как торговому, так и культурному обмену. Тому свидетельство — окситанская литература, представляющая собой результат синтеза разных традиций. И именно в Тулузу во время восстания студентов и профессоров Парижского университета, вспыхнувшего в 1229 году из-за негибкости Бланки Кастильской, стекутся самые блистательные интеллектуалы того времени, привлеченные духом свободы, который царил на университетских занятиях. Все это могло только способствовать развитию в этих краях дуалистической религии, заслугой которой была постановка фундаментальных проблем, даже если ей было очень трудно пытаться их решить. Во всяком случае, это объясняет укоренение здесь катаризма.

После 1244 года, то есть после сдачи Монсегюра, катаризм стал еще более скрытным, чем был первоначально. Конечно, инквизиция нанесла роковой удар его развитию. Но религии живучи, и при помощи новых законов или аутодафе их окончательно не уничтожишь: преследуемая религия уходит в подполье, увековечивает память о своих мучениках, сохраняет свою доктрину и иногда модифицирует ее, приспосабливаясь к обстоятельствам, которые могут быть новыми, даже рискуя впоследствии исчезнуть из-за нехватки новых последователей и настоящего обучения. Это происходило с друидизмом в течение всего периода поздней Римской империи: он умер прекрасной смертью или был поглощен нарождающимся христианством. Это произойдет и с катаризмом. Но ему понадобится не меньше века, чтобы исчезнуть.

Известно, что осажденные в Монсегюре сумели вынести свою казну и что в ночь перед сдачей четверо совершенных бежало, взяв с собой «секреты». В других местах, в Керибюсе и других логовах дуалистов, были выжившие — люди, выполнявшие миссию спасения и сохранения катаризма. Надо думать, они сумели воссоздать какую-никакую катарскую церковь. Вопрос в том, чтобы выяснить, куда могли укрыться эти последние «добрые люди» и как некоторые из них могли не побояться инквизиции и победить безразличие, с которым окситанское население относилось к ним.

Между 1150 и 1240 годами, в последний период развития этой ереси, катары, видимо, создали солидную, так сказать, церковную организацию. Она почти не напоминала церковь по традициям и целям, потому что катаризм исключал всякое священство и иерархию, но перед лицом преследований пришлось организовать некую контрцерковь. Так, были диоцезы с епископом во главе каждого. Правду сказать, эти диоцезы были не более чем условными территориями, а епископ — одним из совершенных, но его выбирали исходя из того, что он лучше всех сможет сохранять доктрину и распространять ее.

Судя по всем источникам, имеющимся в нашем распоряжении, можно допустить, что семь катарских епископств было в Италии и семь во Франции. Один огромный диоцез был на севере Франции, резиденция епископа которого, вероятно, находилась в Шампани, а шесть остальных — в Окситании, что доказывает ограниченный ареал распространения ереси. Это были диоцезы Альбигойский, Тулузский, Каркассонский, Комменжский, Разеский и Аженский — как видно, они приблизительно совпадали с доменами Тулузского графства.

Но после 1244 года сохранить эту организацию стало трудно. В ходе репрессий она развалилась, и катаризм, полностью уйдя в подполье, должен был сосредотачиваться в отдаленных местах, таких как высокогорная долина Арьежа в окрестностях Тараскона. Большое количество совершенных и верующих, покинув Окситанию, бежало от доминиканского террора в Ломбардию, где они надеялись раствориться среди населения городов и их предместий. Другие остались и создали то, что можно назвать последней катарской церковью — нечто вроде диоцеза Сабарте: так называется местность, окружающая высокогорную долину Арьежа.

Почему Сабарте? Прежде всего потому, что это малопосещаемое место, укрытое Пиренейскими горами, которые не являются непроходимыми лишь для тех, кто знает тайные тропы, и защищенное также массивом Таб. С другой стороны, это недалеко от Монсегюра, и, вероятно, сокровище Монсегюра, если таковое было, спрятали в одной из многочисленных пещер этой местности. Во всяком случае, почти бесспорно, что во второй половине XIII века Сабарте был прибежищем последних катаров. И именно там епископ Петр Отье, прибывший из Ломбардии, в конце века лет десять осуществлял настоящую апостольскую миссию и обходил все ловушки инквизиторов. Те пытались любыми способами заполучить его и подкупили одного верующего, чтобы он выдал им Петра Отье. Но предатель был вовремя разоблачен, и другие катары бросили его в пропасть.

Петр Отье, похоже, организовал диоцез Сабарте на особый манер. Его учение как будто не во всем походило на учение начала века; правда, Петр Отье испытал влияние итальянских катаров, и, как бы то ни было, дуалистское учение, которое никогда не было зафиксировано письменно, в течение полувека тоже изменялось. Во всяком случае, именно в те времена возникла знаменитая практика endura, породившая бесчисленные комментарии и столь же бесчисленные легенды. Речь идет о чем-то вроде мистического самоубийства, состоявшего в том, чтобы уморить себя голодом или холодом, и в конечном счете похожего на религиозную форму мирской практики эскимосов.

Но в 1320 году Петр Отье, его родственники и друзья были схвачены в результате удачной облавы. Их сожгли. Так кончил жизнь последний из известных истории катарских епископов. Однако нескольким верующим во главе с совершенным Гильомом Белибаста удалось ускользнуть, и они бежали в Северную Испанию. Но Гильом Белибаста был не слишком достоин тех, кого сожгли в Монсегюре: он назывался совершенным и получил consolamentum, что по идее исключало для него всякую сексуальную жизнь, однако это не мешало ему пренебрегать духовностью ради своей наложницы и ее ребенка. В конечном счете Белибаста не смог долго скрываться: в 1321 году агенты инквизиции заманили его в ловушку в окрестностях Тулузы, он был схвачен и возведен на костер.

В высокогорной долине Арьежа особое внимание привлекает территория Юсса, потому что на ней находится много пещер, в которых обнаружили некрополи и на стенках которых нашли странные рисунки, вырезанные или сделанные краской. Отсюда всего один шаг до утверждения, что эти гроты Сабарте служили последним катарам тайниками или даже храмами. И в XIX веке этот шаг с легкостью сделали некоторые лица, заинтересованные в том, чтобы извлечь доход из местности за счет туризма. Факел еще ярче разгорелся в XX веке прежде всего благодаря Антонену Гадалю, бывшему учителю, влюбленному в свой родной Сабарте, и, что многое объясняет, председателю объединения по обслуживанию туристов в Юсса-ле-Бен.

Юсса-ле-Бен — маленький курорт с минеральными водами, место, вероятно, известное галлам и римлянам, вошедшее в моду в XV веке благодаря целительным свойствам, которые приписывали теплой воде его многочисленных источников, а в конце XIX века во многом утратившее популярность. Видимо, этот «город вод» нуждался в новой молодости. И в нем «нашли» катаров, мало того — даже Святой Грааль. А чего стесняться? Ведь так же поступили, чтобы получать доход, с местечком Ализ-Сент-Рен в департаменте Кот д’Ор, поместив в нем, вопреки всем латинским и греческим текстам, Алезию Верцингеторига, тогда как настоящая Алезия может находиться только в горах Юры. Но в Ализ-Сент-Рен ее поместила официальная история, Верцингеториг же — праотец всех французов, как знает всякий, и уверенность в этом опирается на императорский декрет Наполеона III, поддержанный официальными археологами Республики и выгодный объединениям по обслуживанию туристов, а также нам коммерсантов. Так что это неискоренимо. Но в Сабарте память о катарах не связана с официальной археологией, и утверждения об их присутствии уже даже не имеют серьезной поддержки. Это не значит, что здесь нельзя найти следов «добрых людей». Надо только считаться с реальностью и не впадать в истолковательский бред.

Территория Юсса усеяна пещерами и источниками. Подземная вулканическая активность здесь очевидна, что должно было вызывать у доисторических народов одновременно мирской и религиозный интерес: теплые воды, текущие из недр земли, неизбежно имеют божественное происхождение, — вероятно, вся местность была огромным святилищем, посвященной теллурическому божеству, которое питает людей и покровительствует им. Из вертикальной стены, где открывается вход в пещеру Рамплок, время от времени вырывается пар, свидетельствуя о жизни внутри. Эта «дымящая дыра» через пропасть сообщается с подземным озером теплой воды, куда поступает вода термального источника. Пятнадцать-двадцать тысяч лет назад вода, должно быть, уходила в луга, окаймляющие теперь Арьеж, и образовала теплые ручьи, болота и топи. Эта теплая вода должна была привлекать охотничьи, а потом пастушеские племена, селившиеся близ Ньо. Впрочем, из Ньо в Юсса можно пройти знаменитой пещерой Ломбрив, одной из самых обширных в Европе. И теплые грязи излечивали раны, облегчали некоторые болезни. Так вот, хорошо известно, что в древние времена источники целебных рек и вод всегда вызывали религиозное почитание, поскольку медицина и религия были интимно связаны. Не идут ли и по сей день в Лурд скорей по медицинским причинам, чем из-за внезапного всплеска религиозности?

Конечно, пещера Ломбрив вызывает любопытство и восхищение. Она огромна. Различные скальные залы, следующие один за другим, демонстрируют редкое разнообразие известковых отложений, сталактитов и сталагмитов. Кроме того, здесь можно в изобилии увидеть загадочные рисунки, распаляющие воображение самого рационалистичного посетителя, и собрать богатый археологический «урожай». В течение всего XIX века этим широко пользовались искатели, бывавшие здесь из любопытства или в корыстных целях.

В 1877 году археолог Гюстав Марти так описал результаты осмотра пещеры Ломбрив: «Когда строили лестницы, ведущие на дно „Большого зала“, для установки ступеней удалили сталагмитическое перекрытие этих помещений, нечто вроде объемистых плит, и нашли в большом количестве человеческие останки. Я достиг этого места… Кладбище находится в самом конце коридора. Вошел в этот скорбный зал, где было погребено более пятисот человек и чьи останки были покрыты сталагмитными слоями. Эта комната имеет 82 м длины, ее средняя ширина составляет 18 м, включая большую нишу, находящуюся справа, высота колеблется от 8 до 15 м, зал полностью перекрытый. В этом месте нашли в большом количестве человеческие останки, чем и объясняется название, которое дали ему проводники… Отсюда в большом количестве извлекли бронзовые изделия тех времен, очень примечательные, топоры из шлифованного камня, бронзовые рыболовные крючки, волчьи, собачьи и лисьи зубы с проделанными отверстиями; некоторые из этих изделий помещены в музеи естественной истории в Тулузе и в Бордо.

В конце кладбища есть проход под названием Пустыня Сахара, названный так проводниками… Немного дальше проход делает небольшой изгиб, очень малозаметный; в центре этой дуги есть небольшое углубление, тоже присыпанное песком; покопавшись в нем, я нашел человеческие останки и волчьи и лисьи зубы с проделанными отверстиями. В этом помещении я обнаружил человеческие останки, очаги с углями, четыре сланцевых литейных формы: одна — для шпилек, вторая — для наконечников шнурков, третья формовала нечто вроде большой булавки или игольницы, четвертая — для литья копейных наконечников, прекрасной работы и очень хорошо сохранившаяся. Внутренняя часть этой формы состоит из двух частей, между которыми заключался бронзовый сердечник, предназначенный для формования полости втулки; я нашел также несколько черепков глиняной посуды»[4].

Похоже, уже общепризнано, что захоронения и мастерские, открытые в пещере Ломбрив, бесспорно относятся к протоисторическим, если не к доисторическим временам. Журналист Жюль Метман, никогда не претендовавший на знание археологии и не озабоченный научной историей, собирался только поупражняться в сочинительстве милых историй на фоне природных декораций, чтобы растрогать читателей. В газете «Мозаика Юга» в 1892 году он писал:

«Вход в пещеру Ломбрив открывается со склона горы, почти напротив водолечебницы; в прошлом году я посетил эту пещеру с большим удовольствием: я никогда не видел соборов, своды которых были бы более дерзкими, а нефы — более просторными; я не знаю дворцов, галереи которых были бы более широкими, более гулкими, более правильно проложенными. Я до сих пор с волнением вспоминаю момент, когда мы вчетвером достигли крупнейшего зала этой чудесной пещеры, каждый держал тусклую свечку, бледные отсветы огонька которой наполовину освещали белые сталактиты, свисавшие со свода или возносившие от земли свои фантастические формы, и мы затянули глухим и заунывным голосом первые строфы „Dies irae“, а потом во все горло спели восхитительную партию хора из третьего действия „Роберта-Дьявола“»[5].

Тон был задан. И Жюль Метман использовал его, чтобы рассказать о событии, якобы случившемся в 1802 году в области Юсса и в пещере Ломбрив. Мол, контрабандисты, ставшие матерыми разбойниками, использовали эту пещеру как логово, и поскольку их бесчинства стали невыносимыми, пришлось вызвать войска. Солдаты вступили с разбойниками в страшный бой, и прямо внутри пещеры началась ужасная сеча между разбойниками и солдатами. И Жюль Метман, рассказав об этом в энергичном стиле, можно сказать, даже с эпическим размахом и подлинным литературным талантом, закончил так: «Пещера и по сей день хранит в некоторых местах следы побоища, только что описанного нами, и множество человеческих черепов и остовов, кое-где словно втоптанных в землю, доказывают: как бы ни старались собрать и вынести наружу останки жертв этой кровавой экспедиции, их число было настолько значительным, что для многих, несмотря на все эти старания, могилой служит то же место, где они расстались с жизнью».

Вполне возможно, что разбойники использовали пещеры Юсса как логово или как склад, особенно во времена, когда народная вера помещала в недра земли переходные, даже пугающие миры, где бывает только нечистая сила. Во время оледенений доисторической эпохи в этих пещерах жили, потому что они представляли собой единственное возможное убежище, а в эпохи, когда можно было жить на поверхности, эти пещеры, прежде всего глубокие и мрачные, вызывали особый ужас, и народное воображение населяло их разнообразными чудовищами. Может быть, в эти каверны дьявола люди входили только в случае крайней необходимости, кроме отдельных смельчаков, якобы открывавших там сокровища иного мира или предававшихся непристойным обрядам. Сборники легенд всех местностей, и особенно Пиренеев, обязательно сообщают о странных явлениях близ пещер такого рода; здесь, разумеется, обитает знаменитая Белая дама, и именно сюда она уводит детей, которых похищает в деревнях; здесь собираются людоеды, весело угощаясь человеческим мясом, и проводят свой шабаш черти в обществе ведьм — только последние и не боятся туда проникать. Пещеры — это запретный мир.

Но потому этот мир и влечет к себе.

В том же конце XIX века, когда эрудиты центра кантона, как их изящно называли, собирали все устные народные предания, какие могли найти, чтобы заполнить страницы бюллетеней научных обществ, один окситанский писатель, Наполеон Пейра, очень влюбленный в свой край, опубликовал «Историю альбигойцев» в трех томах. В третьем томе можно прочесть такие строки, посвященные пещере Ломбрив:

«Как пролить свет на эту мрачную драму, произошедшую более пятисот лет назад, на глубине 2000 метров под землей, от которой не осталось иного свидетельства, кроме немой груды наполовину окаменевших костей?» И нас резко вталкивают в мир катаров 1244 года: «После того как благочестивый Луп из Фуа пришел молиться в пещеру Орнолак, пять-шесть сотен горцев, бежавших из своих селений, мужчин, женщин, детей, поселилось в этом мраке и образовало вокруг катарского пастыря нечто среднее между мистической колонией и станом дикарей. Организовался новый Монсегюр — уже не рыцарский, как тот, и не вознесенный к облакам, а, наоборот, мужицкий и затерянный в полости горы, в бездне, проделанной дилювиальным потоком».

Допустим. Но это не все: пещеру Ломбрив обнаружила инквизиция и окружили королевские войска с благословения недавно обратившегося в ортодоксальный католицизм сеньора де Кастельвердена, владельца территории Орнолак, на которой находится пещера. «Сенешаль проник под обширный портик, вломился во внутреннее горло и полагал, что захватит всех разом, как выводок диких животных в глубине логова, под ротондой Лупа из Фуа, выхода из которой не было. Но это двойная пещера — точнее, так: восточный коридор протяженностью четверть лье, который он как раз миновал, представляет собой только преддверие верхней галереи, втрое более глубокой, чем основная пещера.

На эту галерею можно было влезть по перпендикулярной стене высотой в двадцать четыре фута, вертикальной, но разделенной пятью-шестью выступами, на которые были положены деревянные ступени. Катары, убрав за собой эти ступени, тотчас стали недостижимыми во мраке их подземного навеса. Католическое войско, рассчитывавшее загнать их в ротонде в тупик, само было пронзено, раздавлено, поражено градом свистящих стрел и скачущих каменных глыб, а также дикими завываниями, прокатывающимися по этому темному зеву, которые, по мнению геологов, изрыгает океанский поток».

Эпический стиль этого описания безупречен. Беда в том, что Наполеон Пейра желает быть не писателем, а историком. Он продолжает так: «Сенешаль отступил, собрал убитых, заделал камнем узкое восточное горло и замуровал катаров-победителей в их укреплении, ставшем их могилой. Он еще несколько дней простоял лагерем у входа в пещеру, над Арьежем, а потом, когда в недрах скалы уже не слышалось никаких движений, он, сочтя, что все кончено, спокойно спустился и вернулся в Тулузу».

Все это как будто отмечено неумолимой логичностью. Во всяком случае, такое событие — в духе непримиримой борьбы той эпохи. Проблема состоит в том, что эту историю рассказал один только Наполеон Пейра, не сославшись ни на какой источник. Он даже подробно описывает агонию замурованных катаров:

«Они кротко покорились судьбе и печально улыбались в своей могиле. Плодоядные, привыкшие к долгим постам, охотно идущие на endura, возможность которой они приберегали для последних страданий, они спокойно приняли эту казнь голодом, обычное и соответствующее их религии самоубийство… Некоторое время они еще прожили: у них были глиняные горшки, кучки овощей в углублениях скалы и недалеко оттуда — озерцо чистой воды. Но однажды у них все кончилось… Тогда они собрались вместе со своими семьями… Несколько мгновений благочестивое бормотание молитв перекрывалось голосом катарского пастыря, проповедовавшего Слово, которое было у Бога и было Богом. Верный диакон дал умирающим поцелуй мира и в свою очередь уснул. Все погрузились в сон, и только капли воды, медленно падавшие со сводов, веками нарушали гробовое безмолвие».

Конечно, это превосходный репортаж. Но Наполеон Пейра несомненно опасался, что его рассказу не поверят. И, не упомянув в подтверждение своих слов ни одного документа того времени, он сразу же перешел к гугенотской эпохе: «Жак де Кастельверден был сеньором Орнолака и его мрачной пещеры, уже два с половиной века как замурованной. Теперь времена вновь открыли эту великую альбигойскую костницу. Протестанты, может быть искавшие в горных пещерах своих предков, ведомые смутными и трагическими воспоминаниями, проникли в эти склепы. Они вошли, они вступили в молельню Лупа из Фуа, поднялись по еще лежащим ступеням в верхнюю пещеру и обнаружили — о, ужасное чудо! — целое множество спящих и лежащих людей, уже почти окаменевших и превратившихся в подобие своих же надгробных статуй». Надо отметить, что Наполеон Пейра забыл одну деталь, которую так хорошо описал раньше: ступени, которые катары убрали, прежде чем их замуровали в пещере, теперь оказались еще лежащими, и это по меньшей мере удивительно. Конечно, протестанты во время религиозных войн вполне могли забраться в пещеру Ломбрив — не в поисках гипотетических предков, а просто затем, чтобы спрятаться. А войдя в центральную пещеру, они неминуемо обнаружили бы кости, поскольку последние лежали здесь с доисторических времен. Но о подобном открытии в XVI веке не говорит ни один документ, и Наполеон Пейра очевидным образом не упоминает источников.

Мало того. Этот рассказ об открытии протестантами скелетов катарских мучеников завершается описанием фантастического видения: «Гора, три века оплакивавшая своих детей, из своих замерзших слез построила им сталагмитовые гробницы. Более того, она как бы возвела им триумфальный монумент и преобразила ужасную пещеру в базилику, чудесно украшенную лепкой и символическими скульптурами. Здесь можно было увидеть церковный престол, канделябры, урны; далее — священнические облачения, паллии, тиары; еще далее — фрукты, рассыпанные вокруг мертвых, дыни, грибы, символы жизни; и, наконец, бронзовый колокол, огромная чаша которого, словно упавшая со свода, лежала на земле символом вечного безмолвия и в то же время знаком победы, одержанной этими мучениками над князем Воздуха, безмолвный рожок которого украшал их склеп».

Хотя не очень понятно, какое отношение тиары и богатые священнические облачения — даже как результат оптического обмана — имеют к совершенным, отрекшимся от мира и от суетных богатств Сатаны, в этом бредовом видении есть что-то трогательное. И его можно счесть символичным. Ошибка автора в том, что он выдает это за исторические сведения.

А в краткой работе, изданной в 1963 году в Юсса-ле-Бен, где имя автора не указано, но воспроизводятся фрагменты текстов Антонена Гадаля — председателя объединения по обслуживанию туристов в Юсса, можно прочесть: «Катары с тысячного года жили в пещерах — огромных жилищах, надежных и приятных; некоторые пещеры они укрепили, сделав из них настоящие замки. Последние назывались спульгами (spoulgas), или укрепленными пещерами. Так, буанская спульга, резиденция епископа, стала буанской церковью». И в другом месте, о залах пещеры Ломбрив: «Эти стены покрыты загадочными символами и надписями всех веков. Здесь находится грандиозное сердце всей пещеры — „Собор катаров“ (в 1244 году, после падения Монсегюра, эта пещера стала резиденцией катарского епископа Амьеля Экара). С давних пор долины Арьежа и Со были связаны пещерами Ломбрив и Ньо. Благодаря этому прихожане храма духа имели путь сообщения между собой — совершенно безопасный и тайный». В другой же книжечке, также изданной в Юсса-ле-Бен, однако на сей раз от имени Антонена Гадаля, можно прочесть искаженную версию рассказа о замурованных катарах — вероятно, пересказ истории Наполеона Пейра. Здесь можно найти также всевозможные сведения о «пещерной республике Сабарте», сопровождаемые изъявлениями горячей признательности Наполеону Пейра, называемому «рожком Аквитании», и некоему аббату Видалю, якобы нашедшему в Ватиканской библиотеке документ «первостепенной важности», который пока что могли пролистать «руки немногих, еще не очень сведущих» людей. Публикация этого документа все еще заставляет себя ждать.

К тому же Антонен Гадаль, председатель объединения по обслуживанию туристов в Юсса, был другом, идейным наставником и вдохновителем загадочного Отто Рана. Он помог тому открыть не только убежища и соборы катаров в Сабарте, но и символические знаки, находящиеся в пещерах, прежде всего в Ломбриве. Этому мы обязаны великолепной страницей из «Двора Люцифера» Отто Рана: «Разумеется, особенно взволновали меня свидетельства альбигойской эпохи. Их там много, но обнаружить их очень трудно. Я ходил целый год, не замечая, мимо рисунка, который рука катара нанесла углем на мраморной стенке в вечной ночи пещеры семь столетий тому назад: он изображает корабль мертвых, у которого вместо паруса — солнце, солнце, распространяющее жизнь и возрождающееся каждую зиму!.. Видел я и дерево — древо жизни, — тоже нарисованное углем; а в самом укромном месте, в очень загадочном углублении, на камне вырезан контур голубя, в отношении которого считают, что он был символом Бога-духа и изображался на гербе рыцарей Грааля».

Приехали: Грааль — уже в Сабарте, хотя другие утверждают, что он находится в Монсегюре. Это тем более возбуждает воображение, что в параллельной долине Викдессо есть замок Монреаль-сюр-Со, где находится загадочный рисунок, который даже иные ученые якобы признают изображением Грааля. Но этот рисунок датируется концом Средних веков или, может быть, даже XVII или XVIII веком и не имеет никакого отношения к катарам. Что же касается голубя, древа жизни и барки мертвых, их, вероятно, видели только Антонен Гадаль и Отто Ран — не считая тех, кто поверил их словам. Однако тем самым Гадаль — ведь это он нашел все — связал катаров с солярным культом и с легендой о Граале в немецкой версии.

Естественно, в пещерах Сабарте много граффити, и притом разных эпох. Есть даже многочисленные рисунки, вырезанные и нанесенные краской, которые восходят к верхнему палеолиту и бесспорно подлинные: в этом отношении особенно богата и интересна пещера Ньо. Но при чем тут катары? Фантастические утверждения Антонена Гадаля переходят в настоящие романы: пещеры Юсса становятся святилищами, где катары — а также рыцари Грааля — принимали посвящение. А поскольку граффити не особенно четкие, кое-кто рисует другие или делает с них подправленные копии[6]. Кристиан Бернадак, который родился в Юсса и хорошо знал Антонена Гадаля, воздал должное всем этим утверждениям, предприняв тщательное их расследование, которое описал в книге «Тайна Отто Рана». Он напомнил, что историки первобытного общества, интересовавшиеся настенными изображениями в пещерах Сабарте, давно пролили свет на иное происхождение этих рисунков: ни один из них не датируется эпохой катаров.

Катары в Сабарте жили, это очевидно. Высокогорная долина Арьежа на некоторое время дала им довольно надежное убежище, чтобы скрыться от инквизиторов. Но у нас нет доказательств этого и, во всяком случае, ни одного доказательства их проживания в пресловутых пещерах, которые называют местами посвящения и тайными святилищами. Кристиан Бернадак в этом отношении категоричен. «Катары, — пишет он, — никогда не жили в пещерах. Катары никогда не получали посвящение в пещерах. Катары не оставили ни единого знака на стенах Ломбрива, Вифлеема или Эрмита (две другие пещеры в Юсса). Катары никогда не укрепляли ни одного входа в пещеру. Катаров никогда не преследовали в „темных коридорах“. Катары никогда не отправляли никакого культа в каменных соборах в самой глубине Ломбрива… Единственный раз в книгах записей инквизиции обвиняемый признается, что прятался у входа в пещеру Бедейяк несколько часов, чтобы скрыться от преследователей. Сегодня прекрасно известно, где находились „дружеские дома“, „семинарии“, „хижины“, „поляны“ в лесу, дававшие кров преследуемым. В каждом показании перед инквизицией точно указывались маршруты движения и центры приема».

Словом, если хочешь остаться объективным, нельзя считать, что пещеры высокогорной долины Арьежа служили катарам прибежищами или святилищами. Может быть, это обидно для любителей тайн и живописной эзотерики, но это так. Во всяком случае, жалеть об этом нечего: тайна есть в другом месте.

Глава V

ГРАФСТВО РАЗЕ

Разе, конечно, — один из самых странных краев, какие только бывают, по красоте его каменистых местностей, опять-таки напоминающих о Дурной земле вокруг замка Грааля, и его широких горизонтов, открывающих вид и на море, и на пиренейские вершины, и на расплывчатые очертания Центрального массива. Когда находишься в этом краю, возникает чувство, что ты замечтался, примерно как на ландах, окружающих Броселиандский лес в Бретани. Впрочем, это не единственная ниточка, объединяющая Разе с армориканской Бретанью.

Прежде всего есть само название «Разе» — слово, произошедшее от древнего Rhedae, засвидетельствованного многочисленными старинными документами. Поскольку вестготское население в этой местности было многочисленным, предположили, что это название имеет германское происхождение. Якобы это вестготы основали крепость Ренн-ле-Шато в сердце Редезия, или Редденского пога. От последнего и происходят современные названия Ренн-ле-Шато и Ренн-ле-Бен. Надо отметить, что Ренном называется и столица Бретани, которая сначала именовалась Кондате (слияние рек), а потом получила имя от обитавшего в ней галльского народа — редонов. Корень слов «Реда» и «редоны» бесспорно один и тот же, но к вестготам он не имеет никакого отношения: слова с этим корнем встречаются у Цезаря (Rhedis equitibus comprehensis, VI, 30) и других латинских авторов, когда речь идет об очень быстроходных боевых колесницах. Первоначально эти слова, видимо, означали «быстро бежать», и тот же корень обнаруживается в названиях «Рейн» и «Рона» — рек с «быстрым течением», а также в современном бретонском глаголе redek (бежать). В этом не может быть никаких сомнений, хотя некоторые и впадают в истолковательский бред, выводя это название от имени «Реда, бога молнии и гроз, чьи храмы были подземными», — наверно усматривая здесь английское red (красный). Откуда в этой местности взяться английскому языку? Но вершины нелепости достигли другие люди, претендующие на звание писателей и прежде всего «посвященных» (во что?), чьи сочинения широко распространяют местные объединения по обслуживанию туристов: включая в свои измышления мешанину столь же различных, сколь и неожиданных языков, они производят слово «Разе» от некоего «Аэр-Реда, змеи с ногами, или мистической Вуивры». Конечно, этимология — кельтская, легенда о Вуивре — ставшей в Пуату Мелюзиной — тоже, а aer действительно означает «змея», но в современном бретонском. Откуда в Разе мог взяться бретонский язык, к тому же современный? Нам возразят, что связи между Разе и Арморикой безусловно существовали. Да, но тут есть одна тонкость: народ редонов никогда не говорил по-бретонски, их язык был галльским, язык этот исчез, потому что друиды запрещали использование письма, и изучающие его лингвисты, как Жорж Доттен, в период между мировыми войнами с большим трудом восстановили его основной словарь. Скажут также, что одно селение в Разе называется «Ла-Серпан»[7]. И что это доказывает? В Разе есть гадюки, как и в других местах, и иногда это слово имело женский род; почему здесь непременно надо видеть запечатленный образ некоего древнего божества в образе змеи? К тому же найти в слове Rhedae слово aer очень трудно. Бредовые интерпретации такового рода, претендуя на разрешение проблем, только сильнее сгущают мрак. И проблем они отнюдь не снимают. Напротив, лишь обостряют. Ведь любые легенды, любое фантастические расшифровки, с каким бы упорством их ни сочиняли, ничего не объяснят без глубокого постижения реальности, которая кроется за этими легендами. Эту-то реальность мы и должны уловить.

В отношении Разе бесспорно одно: народ, давший этому краю его название, был галльским народом, редонами, которых мы вновь обнаружим а Арморике, в бассейне Вилены. На первый взгляд может показаться странным, что один народ, таким образом, поселился в двух столь удаленных одно от другого местах. Но это далеко не исключительный случай — миграции всегда происходили подобным образом. Если говорить о галлах, то атребатов можно найти в Аррасе — которому они оставили свое имя — и в Великобритании, бойев — в Богемии (в названии которой можно узнать название народа) и в Ла-Тест-де-Бюш близ Аркашона, где они в равной мере оставили свое имя, битуригов-вивисков — в Веве на берегах Женевского озера, в месте, которому они также дали свое имя, и в Медоке, осисмиев — в северном Финистере и в Эксме (деп. Орн), носящем их имя. Что касается габалов, обосновавшихся в Севеннах, то они заложили свое поселение в Гаводене (Габалодуно), в современном департаменте Лот и Гаронна, прямо посреди территории, занятой народом нитиоброгов, и на границе земли петрокориев (Периге). Этот процесс хорошо известен. Все галлы пришли с Гарца. Во втором железном веке, в так называемую латенскую эпоху, около 400 года до н. э., они все пересекли Рейн. Среди них был и народ редонов, разделившийся на две группы: одна двинулась на запад, в Арморику, другая — на юг, в Корбьеры. Разве что можно еще допустить позднейшую миграцию в 56 году до н. э. из бассейна Вилены вследствие того, что Цезарь нанес поражение армориканской конфедерации, которую возглавляли венеты Ванна и в которой участвовали редоны. Тогда последние, возможно, поселились в самых неудобных местностях огромной территории, занятой вольками-тектосагами, в краю, уже испытавшем сильное римское влияние.

Впрочем, топонимика Разе изобилует кельтскими элементами, особенно в окрестностях Ренн-ле-Шато. Здесь можно отметить слово bec, то есть «острие», в названиях Сент-Жюлиа-де-Бек и Ла-Кум-де-Бек. Слово coume — галльское, означает «впадина» и обнаруживается также в названии Ла-Комм-де-Адрас. Ле-Безю (le Bézu) означает либо «береза», либо «могила» и встречается во многих местах. Название «Алет», похоже, раньше носил и Сен-Сервен (деп. Иль и Вилена) на земле армориканских редонов, словно бы случайно. «Артиг» происходит от корня arto — «медведь». Название пика Шалабр происходит от основы calo, означающей «твердый». Название горной реки Вердубль происходит от древнего Vernoduhrum, то есть «водный поток ольховых деревьев». Кассень — производное галльского слова cassano, «дуб». Названия «Бельвиан» и «Белеста», как и другие сложные слова, включающие «Bel», происходят скорее от имени галльского солярного божества Беленоса, «Сияющего», чем от прилагательного, означающего красоту, хотя старинное французское «bel», означающее блистательную красоту и не имеющее ничего общего с латинским bellum, происходит от того же корня. Если уж говорить о солнечном божестве, то в названии деревни Гранес можно обнаружить имя галльского Аполлона — Гранноса; но галльский Граннос (в Ирландии — Дианкехт) гораздо в большей степени бог-воитель, чем солнечный бог. Что касается Лиму, самого знаменитого города Разе из-за его прославленного пенистого белого вина (blanquette) и его карнавала, его название, как и название Лимур в Иль-де-Франсе, основано на галльском названии вяза, которое можно найти также в названиях Женевского озера (Léman) и Лиможа — города лемовиков. Примеры можно было бы продолжать и дальше: они показали бы, что кельтов в этом крае жило немало, хотя южный тип этой местности не вызывает никаких сомнений, во всяком случае по видимости.

Таким образом, не без оснований аббат Анри Буде, который на рубеже XIX–XX веков занимал должность кюре Ренн-ле-Бена, написал и опубликовал в 1886 году книгу под заглавием «Подлинный кельтский язык и кромлех в Ренн-ле-Бене»[8]. Этот достойный служитель церкви, ведший мудрую и уединенную жизнь, утверждал, что обнаружил утраченный галльский язык при помощи камней в своей местности. Для его воссоздания он смело использовал многочисленные языки, прежде всего английский, опять-таки непонятно почему, и свидетельства авторов, которые, как Шатобриан, ничего толком не понимали в лингвистике.

Так, названия «Ренн» и «Реда» аббат Буде трактовал скорее оригинально: по его утверждению, народ редонов, как армориканских, так и корбьерских, якобы представлял собой «племя ученых камней: read (red) — ученый, hone — резной камень. Знание и наука были необходимы, чтобы узнать цель воздвижения мегалитов, а только те обладали разумом и смыслом, который узнали непосредственно из уст друидов». Это было признанием, что друиды обладали большими познаниями, что единодушно подтверждают все авторы греческой и латинской античности. Но, увы, мегалитические памятники принадлежат совсем иной цивилизации, нежели кельтская, и были возведены самое меньшее за две тысячи лет до прихода друидов. Для тезиса аббата Буде это некстати. И возникает вопрос, почему объяснение дается при помощи корявого английского языка. Вероятно, автору для объяснения своего поступка были абсолютно необходимы ученые камни. Но ведь беда не приходит одна, поэтому можно отметить, что в окрестностях Ренн-ле-Бена кромлехов нет и никогда не было.

Ну и что — аббат Буде за аргументами в карман не лезет. «Можно было бы задаться вопросом, почему наш курорт получил имя Ренн; причину этого легко найти, изучив эту странную местность поближе: на самом деле, ее горы, увенчанные скалами, образуют гигантский Кромлек с окружностью шестнадцать-восемнадцать километров». Все просто, достаточно лишь подумать. Коли так, не вызывает сомнений, что при ближайшем осмотре в горной цепи Ле-Пюи в Оверни можно обнаружить еще более впечатляющий кромлех, возведенный, вероятно, в честь бога Луга-Меркурия: я обеими руками за то, чтобы исследователь, столь же одаренный, как аббат Буде, — один из его многочисленных последователей, ведь они есть! — соблаговолил рассмотреть эту ситуацию поближе. Однако когда речь идет о народе, никогда не пользовавшемся письмом, эта одержимость резными камнями довольно удивительна. При ближайшем осмотре для «скопища больших камней, носящего имя Кюгюйу» можно найти интересное толкование: «Эта масса отнюдь не целиком имеет естественное происхождение; работа кельтов (sic) ясно заметна в восьми или десяти больших круглых камнях, принесенных и положенных на вершину мегалита». В конце концов, слово «мегалит» означает «большой камень» и может быть применено к горе, но мимоходом можно отметить, что неточность наблюдателя, не знающего даже, восемь или десять больших круглых камней находится на месте, представляющем собой один из ключей к его системе, вызывает недоумение. «К счастью, на этот предмет проливает свет само название Кюгюйу (Cugulhou). Эти скалы — настоящие менгиры (допустим…), но безобразные и отнюдь не имеющие обычной формы других возведенных камней: to cock — поднимать, выпрямлять, ugly (eugly) — безобразный, уродливый, мерзкий, to hew (hiou) — резать». Вот уж этимология поистине акробатическая, разумеется, полностью английская, и к тому же с игрой слов, которой достойный служитель церкви, конечно, не желал и не заметил: ведь to cock в просторечном английском означает то же, что и «bander» в столь же просторечном французском, — «вставать».

С лингвистической или топонимической, как и с исторической, точки зрения произведение аббата Буде — даже не шутка: это невероятное переплетение лжи, недопустимых грубых приближений, нелепых и наивных утверждений, которые никак нельзя оправдать даже при крайней снисходительности. Впрочем, это поняли и некоторые «герметисты» или журналисты, которых привлекали тайны Ренн-ле-Шато и окрестностей: не слишком зная, как поступить с текстом, которому они некогда пели дифирамбы, они наконец распознали в нем гениальную и изощренную криптограмму[9]. Аббат Буде одним махом сделался предшественником Жака Лакана, а его книга — закодированным планом отыскания «сокровища», спрятанного в Разе, возможно, даже сокровища катаров. Пожелаем же удовольствия любителям этого жанра. А таких, похоже, немало.

Но все же нам придется задаться принципиальным вопросом: если произведение аббата Буде представляет собой столь чудовищный вздор, можно ли быть уверенным, что так не было задумано? Очень хорошо известно, что великие классические тексты Средневековья, прежде всего сочинения Кретьена де Труа и те, что посвящены поискам Грааля, нашпигованы ловушками, несообразностями, парадоксами, тупиками, ложными свидетельствами и намеренными преувеличениями, и все это по воле авторов. Эти тексты действительно закодированы, и требуется терпение, чтобы распутать клубок, который они образуют все вместе. Так вот, очень похоже, что книга аббата Буде имеет ту же природу и составляет часть чего-то. Значит, ее следует рассматривать не в плане лингвистики, истории или даже игры слов и даже не в плане акрофонической перестановки букв, а в составе некоего целого.

Потому что Разе, если он и образует нечто особое, специфический край, не может быть отделен от остального, то есть от катарской области, которая включает Сабарте и район Монсегюра и для которой он бесспорно является центром. Разыскивать кельтские компоненты Разе — дело хорошее, но они представляют собой нечто вроде зеркала, сквозь которое просвечивают другие образы. Упорно замечая только надводную часть айсберга, рискуешь пойти ко дну, натолкнувшись на подводную часть, куда более значительную. Ведь у Разе есть история.

Началась эта история давно. Раскопки, предпринятые в 1930 году под отрогом Ренн-ле-Шато, позволили обнаружить солютрейские захоронения, то есть захоронения времен верхнего палеолита, возраст которых — около 30 000 лет до н. э. Перерывов в проживании людей здесь не прослеживается, есть следы магдаленской эпохи, конца палеолита, а с четвертого тысячелетия до н. э. земля Разе ощетинилась мегалитическими памятниками, из которых сохранилось несколько экземпляров, в том числе менгир в Пейроле под названием Пейро Дрейто — «правый камень».

Настал железный век, и эти места заселили вольки-тектосаги и редоны. Культ воды, засвидетельствованный в Ренн-ле-Бене и в Алете, позволяет думать, что на территории Разе, достаточно изолированной и богатой лесами, должны были находиться многочисленные места отправления культа, знаменитые неметоны (nemetons) — святилища или поляны, посвященные божествам — хранителям или воителям, как Граннос.

В 121 году до н. э. территорию, которая станет называться Gallia Togata или «Нарбоннской Галлией», заняли римляне. След римлян еще заметен в Алете или Ренн-ле-Бене, где они использовали источники и благоустроили их, как делали почти повсюду в Галлии. Нашли также остатки римского пути из Алета в Ренн-ле-Бен — фрагмент большой дороги, которая должна была соединять Каркассон с каталонским побережьем и проходить через то, что нынче называется перевалом Святого Людовика. Но в Ренн-ле-Шато нет и следа римской оккупации, что вполне объясняется привычками римлян селиться в долинах, чтобы лучше контролировать и содержать в порядке пути сообщения — жизненно важную систему для администрации, ответственной за обширную и разбросанную территорию.

Особое значение Разе приобрел при вестготах. В этом краю была крупная крепость под названием Реда, которую упорно, без доказательств, отождествляют с Ренн-ле-Шато. И в 507 году, после того как Хлодвиг выиграл сражение при Вуйе и франки продвинулись до Пиренеев, крепость Реда, похоже, осталась в руках вестготов. Похоже также, что в те времена этот край извлек пользу от появления переселенцев еврейского происхождения, вероятно, действительно евреев диаспоры, бежавших из местностей, которым грозила война, или желавших уйти от возможных гонений.

К моменту, когда власть захватили Каролинги, в Редском графстве несомненно проживал изгнанный меровингский принц Сигеберт IV (676–758), вероятно, сын Дагоберта II, убитого по приказу Пипина Геристальского. И полагают, что потомки Сигеберта IV должны были скрываться в горах Разе, избегая опасности, грозившей им со стороны Каролингов, прежде чем переселились в армориканскую Бретань, никогда не подчинявшуюся Каролингам, и продолжили там свой род. В XIII веке, например, среди их возможных потомков числятся Гуго де Лузиньян, граф Маршский, и Алиса, номинальная герцогиня Бретонская.

Этот период — самый спорный в истории Разе, но также самый богатый всевозможными событиями. Этой местностью очень интересовался Карл Великий и, чтобы находиться в курсе того, что там происходит, послал туда епископа Орлеанского, некоего Теодульфа. Тот сочинил о своей поездке поэму, указав, что Реда находится недалеко от Каркассона. Несомненно, это первое официальное упоминание этого названия. И текст дает понять, что в то время Реда имела не меньшее значение, чем Каркассон. Согласно южному преданию, в городе Реда было 30 тысяч жителей и семь мясных лавок, а также монастырь, оборудованный средствами для обороны. Все это вызывает сомнения. Конечно, южное предание преувеличивает, но значение Реды подтверждают и позднейшие документы. Так вот, населенный пункт такого размера никак не мог находиться на месте Ренн-ле-Шато, занимающего слишком ограниченную и небольшую территорию на своем отроге, чтобы когда-либо считаться большим городом. И в фундаментах Ренн-ле-Шато ничто не подтверждает подобной идентификации. Ренн-ле-Шато был в лучшем случае наблюдательным пунктом со слабым гарнизоном, и более чем вероятно, что изначальная Реда находилась на месте Лиму.

Как бы то ни было, Карл Великий интересовался этой местностью. Чтобы защитить Септиманию, постоянно подвергавшуюся набегам сарацин, за эту марку он назначил ответственным человека по имени Гильем Желлонский. Тот, совершив множество подвигов, закончил жизнь в монастыре Сен-Гильем-де-Дезер (Сан-Гильемская пустынь), который сам и основал. А этот Гильем Желлонский несомненно был Меровингом, потомком Сигеберта IV. К тому же его имя вошло в легенду: ведь это он стал Гильомом Оранжским, героем жест из цикла о Гарене де Монглане, доблестным истребителем сарацин и покровителем Людовика Благочестивого.

В 813 году граф Редский Бера IV основал аббатство Алет — по крайней мере, если верить дарственной, сильно смахивающей на фальшивку. Бесспорно лишь то, что в конце X века аббатство Алет, весьма населенное, входило в состав некоего подобия конгрегации, которую возглавлял аббат монастыря Сен-Мишель-де-Кюкса. А веком позже, в 1096 году, в Алете останавливался папа Урбан II, что свидетельствует о значении, какое приобрело это аббатство. Период упадка для Алета начался с конца XII века, когда в Разе стало появляться все больше катаров. В 1317 году папа Иоанн XXII создал диоцез Лиму, но вследствие распрей по поводу доходов от Лиму, которые получали монахи, резиденция епископа в 1318 году была перенесена в Алет; тогда церковь аббатства стала кафедральной.

Но в 870 году графство Разе перешло к Каркассонскому дому. Город Реда, чем бы он ни был, Лиму или Ренн-ле-Шато, стал предметом сеньориальных ссор между графами Каркассонскими и графами Барселонскими и переходил из рук в руки, пока в 1067 году графиня Эрменгарда не продала за тысячу сто унций золота свой суверенитет над Каркассоном и Разе своему родственнику Раймунду Беренгеру, графу Барселонскому.

Настала эпоха катаров. Разе оказался под знаменем Раймунда-Рожера Транкавеля, виконта Каркассона и Безье, признанного покровителя еретиков и защитника окситанской независимости. Во время крестового похода 1209 года Раймунд-Рожер был захвачен в плен Симоном де Монфором и умер в каркассонской тюрьме. Его сын был передан графу де Фуа и воспитан при его дворе, где, что ни для кого не было тайной, кишели еретики из всех краев, которых, однако, объединяло кое-что общее — ненависть к французам. И юный Транкавель во всеуслышание заявлял, что цель его жизни — отвоевание наследства, которого он лишен, то есть графств Каркассонского, Альбигойского и Разе.

Этот Транкавель — фигура любопытная. Именно он стал душой восстания «файдитов» (сеньоров, лишенных владений) в 1239–1240 годах вместе с Оливье де Термом, одним из своих вассалов, который держал также Корбьеры, Терменес и крепости Керибюс и Пейрепертюз. Транкавель добился молниеносных успехов, которых не использовал, и похоже, в этот самый момент ему не помог Раймунд VII Тулузский, слишком долго колебавшийся. После решительного контрнаступления французов Оливье де Терм покорился королю и — несомненно, подкупленный Капетингами, — предал дело Транкавеля. Восстание закончилось провалом, и Разе заняли королевские войска, преследовавшие еретиков. Последние — очень многочисленные, судя по тому, что в 1225 году в графстве был создан катарский диоцез, — были вынуждены скрываться в недоступных местах. А в Разе таких хватало. Транкавель официально покорился королю, но не получил своих владений обратно и решил поселиться в Арагоне.

Бесспорно одно: Транкавель отчаянно пытался отвоевать Разе, похоже имевший для него исключительное значение. И точно так же Людовик IX и Бланка Кастильская делали все, чтобы сохранить свое владычество над Разе и вытеснить Транкавеля. Именно эта решимость обеих сторон привлекла к фигуре Транкавеля внимание историков и комментаторов: может быть, он знал какую-то тайну, связанную с Разе, или был в курсе того, что в этом краю находится огромное сокровище? Возникло множество толкований, столь же разнообразных, сколь и неожиданных. Утверждали даже, что Транкавель был прообразом Персеваля-Парцифаля (опять же Антонен Гадаль!..), добавляя ономастический довод: «Транкавель» означает «хорошо режет» (tranche bien), а «Персеваль» — «хорошо пронзает» (perce bien). Однако между обоими этими именами никакой связи нет, и слово «Персеваль» в равной мере может означать «Пронзи-Долину» (Perce-Val) или «Потеряй-эту-Долину» (Perd-ce-Val), причем в контексте вторая гипотеза выглядит более предпочтительной. Что касается этой идентификации, к которой в большой мере подталкивает биография Транкавеля, то ее абсурдность очевидна: когда Кретьен де Труа около 1190 года написал «Повесть о Граале», где впервые в истории литературы вывел персонажа по имени Персеваль, юный Транкавель еще не родился. Может быть, тогда это был его отец, Раймунд-Рожер? Но жертва Симона де Монфора умерла в 1209 году, и такая идентификация тоже несостоятельна.

Надо отметить, что в Разе очень часто бывали и тамплиеры, основавшие здесь, в Безю, свое командорство. Очень похоже, что во время альбигойского крестового похода они играли весьма двусмысленную роль. Они не приняли в нем участия, по видимости оставшись в стороне. К тому же в 1209 году они якобы заключили соглашение с родом Аниоров, владевших местностью вокруг Ренн-ле-Шато. Считается, что это соглашение предполагало фиктивную уступку тамплиерам владений, которые принадлежали семье Аниоров и могли быть захвачены королевской властью, в частности Лавальдье и Кум-Сурд, а это означает, что тамплиеры согласились помочь разеским катарам. Веком раньше они почти так же поступили в отношении евреев: один документ указывает, что в 1142 году некоторые разеские евреи, владевшие землями, сдали их в аренду тамплиерам.

В 1156 году великим магистром ордена Храма был избран Бертран де Бланшефор[10]. Именно тогда тамплиеры, обосновавшиеся в Безю, привели туда настоящую колонию немецких работников, точнее, литейщиков для работы на окрестных рудниках. Эти рудники, свинцовые, серебряные, медные и золотые, правду сказать, малозначительные, разрабатывались еще в римские времена. Но удивительно то, что они привели туда не рудокопов, что казалось бы логичным, а литейщиков. Какая же работа имелась в виду? К тому же это были не местные люди и даже не французы — все выглядит так, как будто здесь хотели использовать таких работников, которые говорят на иностранном языке и которых не сможет понять местное население. Теперь понятно, почему столь многочисленны местные предания о сокровище, спрятанном в окрестностях Ренн-ле-Шато. Иногда говорится о волшебном золоте, которое дьявол охраняет в пещере под замком Бланшефор. Иногда о проклятом золоте Тулузы. Иногда о сокровище Иерусалимского храма. Иногда о сокровище тамплиеров. Иногда говорят даже о Граале. Но чаще всего говорится о сокровище катаров.

Все это очевидным образом связано с Монсегюром. Теперь установлено, что сделки между инквизиторами и защитниками Монсегюра — Пьером-Рожером де Мирпуа и Рамоном де Переллой — были заключены под ручательство Рамона д’Аниора, сеньора Ренн-ле-Шато и Ренн-ле-Бена. Известно также, что после побега четырех совершенных, выделенных сопровождать «сокровище» (чем бы оно ни было), на вершине Бидорты был зажжен костер, чтобы оповестить осажденных в Монсегюре, что операция прошла успешно. Так вот, этот костер разжег некий Эско из Белькера, специальный посланник Рамона д’Аниора. И очень вероятно, что четверо беглецов были приняты и спрятаны в Разе.

Впрочем, семья д’Аниоров, похоже, играла в альбигойских делах роль неброскую, но существенную и весьма настораживающую. По всей видимости, во время крестового похода 1209 года они находились на стороне катаров. Четверо братьев д’Аниор — Жеро, Отон, Бертран и Рамон, — к которым примкнули две из их кузин, оказали вооруженное сопротивление Симону де Монфору и, разумеется, были отлучены от Церкви. Замки их конфисковали, но любопытно, что через очень недолгое время отлучение было снято и им даже вернули часть их владений. Замок Аниор надлежало снести, но в последний момент Людовик IX прислал специального гонца, чтобы отменить эту операцию. К тому же известно, что Рамон д’Аниор был принят при дворе Людовиком IX, проявившим по отношению к нему любезность просто удивительную, если учесть, что это был мятежник и союзник еретиков. Возникают некоторые вопросы, ответов на которые, очень возможно, получено не будет никогда. Но они позволяют выдвинуть гипотезу, подкрепляющую другую гипотезу — по поводу снисходительности Бланки Кастильской к Раймунду VII Тулузскому: возможно, Рамон д’Аниор имел во владении (или по меньшей мере знал, где находится) «сокровище», в данном случае — документы, доказывающие существование и сохранение некой ветви Меровингов, легитимной династии, которую ввергли в забвение и изгнали узурпаторы Каролинги и их преемники Капетинги. Это лишь гипотеза, не более того. Она выглядит логичной, и в ее пользу можно было бы сказать, что она объяснила бы двусмысленную позицию Людовика IX и Бланки Кастильской в отношении некоторых катарских вождей и некоторых их союзников, равно как и их отчаянное стремление захватить окситанские территории. Эта гипотеза объяснила бы и историю загадочного аббата Беранже Соньера, кюре Ренн-ле-Шато с 1885 по 1917 год. Желая реставрировать свою церковь, в то время как его приход был очень бедным и сам он очень нуждался, он якобы обнаружил в одной колонне «сокровище», позволившее ему провести эту реставрацию и даже очень странным образом украсить святилище и его окрестности. Каким бы «сокровище» в действительности ни было, аббат Соньер внезапно очень разбогател, но никогда не открыл, откуда он получил это состояние[11]. Может быть, он продал какие-то документы или, по крайней мере, пообещал за вознаграждение держать их в секрете? Это еще одна гипотеза, похожая на правду, но только гипотеза; достоверны лишь богатство аббата Соньера и сооружения, построенные им.

Как бы то ни было, семья д’Аниоров покровительствовала катарам и тамплиерам Разе. Семья де Вуазенов, которую король назначил «хранительницей» Разе, также находилась с тамплиерами в очень хороших отношениях, и во время, когда Филипп Красивый спровоцировал осуждение тамплиеров, один из членов этой семьи помог нескольким из них спастись, укрывшись в Испании.

Как раз Филипп Красивый и побывал в Разе в 1283 году. Он сопровождал своего отца, короля Филиппа Смелого, сына святого Людовика, во время поездки в Лангедок. Король остановился у Пьера де Вуазена, сеньора Ренна, державшего также от имени королевской власти весь Разе. Целью Филиппа Смелого было добиться нейтралитета местных сеньоров, кое-кто из которых был вассалом арагонского короля, в задуманной войне с Арагоном. Этим объясняется его визит к Пьеру де Вуазену. Но король направился также к Рамону д’Аниору и был очень хорошо принят как Рамоном, так и его женой Алисой де Бланшефор и его младшим братом Удо д’Аниором, которого Филипп Красивый с удовольствием сделал бы своим соратником по оружию, но который предпочел стать тамплиером.

Чем объясняется этот визит в подозрительное, да еще какое подозрительное семейство? Двое из дядьев Рамона были заведомыми катарами, а Алиса де Бланшефор, его жена, — дочерью сеньора — файдита и еретика, заклятого врага Симона де Монфора. Возможно, речь шла о заключении брака: на самом деле впоследствии овдовевший Пьер III де Вуазен женился на Жордане д’Аниор, кузине Рамона. Так породнились обе этих семьи. Но зачем был нужен подобный брак, совершенный, вне всякого сомнения, по решению короля и некоторым образом реабилитировавший д’Аниоров?

Позже, в 1422 году, наследница Вуазенов Маркафава вышла за Пьера-Раймунда д’Отпуля, наследника одной из старейших и самых славных семей Окситании. Основателей этого рода называли «королями Черной горы». Во время альбигойского крестового похода они были лишены земель и замков за покровительство еретикам. А в 1732 году Франсуа д’Отпуль женился на Мари де Негри д’Абль, единственной наследнице владений семьи д’Аниоров. У них было три дочери: Элизабет, жившая и умершая незамужней в Ренн-ле-Бене, Мари, вышедшая за своего кузена д’Отпуль-Фелина, и Габриэль, ставшая женой маркиза де Флери.

Так вот, Элизабет д’Отпуль имела разногласия с сестрами по поводу раздела владений. И в связи с этим она отказалась передать им семейные бумаги и документы под предлогом, что наводить справки по этим документам опасно и что следует «разобрать и разделить, что относится к фамильным документам, а что нет». Похоже, это значит, что в архивах д’Отпулей, наследников д’Аниоров, были документы, которые относились не к их семье и которые было бы лучше не слишком пристально рассматривать. Что это были за таинственные бумаги? Вероятно, этого мы никогда не узнаем. Рассказывают, что в 1870 году нотариус, у которого хранились семейные бумаги, отказался передать их Пьеру д’Отпулю под предлогом, что не может выпустить из рук столь важные документы: это было бы крайне неосмотрительно. И добавляют, что среди этих документов числились генеалогии, заверенные печатью Бланки Кастильской и доказывавшие существование линии Меровингов. Как это можно знать, если нотариус не пожелал передать документы? Но все это интригует: совпадение на совпадении, и все глубже погружаешься в тайну. И когда аббат Соньер сделал свою находку в церкви Ренн-ле-Шато — ведь он действительно что-то нашел, — утверждают, что это было сокровище Бланки Кастильской.

Таким образом, во всем этом деле обнаруживается активное и очевидное сотрудничество катаров и тамплиеров. Не наводит ли это, не без оснований, на мысль, что тамплиеры, похоже, были «светской рукой» катаров, которым запрещалось носить оружие? Во всяком случае, в Разе сговор между ними действовал в полную силу.

Они построили грозную крепость в Безю, руины которой можно еще видеть и сегодня. На плоскогорье Лозе, юго-восточнее Ренн-ле-Шато и северо-восточней Безю, находится место, именуемое «Замок тамплиеров». Это недавнее название, потому что в 1830 году на карте генерального штаба еще написано «руины Альбедена». Название это кельтское: albo-duno, и любопытно, что в нескольких километрах от Ренн-ле-Шато и Ренн-ле-Бена оно встречается в переводе на франко-окситанский: там расположен замок Бланшефор, родовой замок семьи Бланшефоров. Это в самом деле «blanque fort», «белая крепость»[12]. Надо отметить, что на территории бывшей Галлии места постройки крепостей, укрепленных лагерей и даже городов очень часто называются Виль-Бланш — Белый город. И Вьенн в Изере когда-то именовался Виндобона — «белая ограда»: это название сложено из двух других галльских слов — vindo, белый, и bona, укрепленное огороженное пространство.

«Так вот, на плоскогорье Лозе я обнаружил следы трех концентрических стен, окружавших обширное пространство, и сделал с них выразительные снимки. Эти стены бесспорно носят отпечаток вестготских времен, о чем можно заключить по нескольким причинам: прежде всего здесь заметны так называемые циклопические блоки, весом по три-четыре тонны каждый, так что построенные из них стены нельзя перепутать с „низкими стенками“ (muret); далее, остатки стен имеют фактуру „рыбья кость“, характерную для вестготской эпохи и позже уже не применявшуюся. Следовательно, более вероятно, что Реда когда-то находилась здесь, чем на месте деревни Ренн-ле-Шато как таковой»[13].

На самом деле, возможно, древняя Реда находилась и на месте Альбедена. Но в той же мере возможно, что последний был лишь одной крепостью из многих в этом краю, очень подходящем для строительства укреплений на многочисленных вершинах, чтобы лучше контролировать окрестности. Во всяком случае, это говорит о том, что Разе — идеальное место, чтобы скрываться и скрывать беглецов и тайны. Не было сомнений, что скрыты они будут надежно.

В конце концов, почему «сокровище» катаров не могло быть спрятано в церкви Ренн-ле-Шато? В делах такого рода возможно все: доказательств в пользу этого довода нет, но нет и доказательств, позволяющих утверждать обратное. Притом было бы полезно изучить планировку, которую аббат Соньер придал своей церкви и ее окрестностям после пресловутой находки, какими бы реальными мотивами этот служитель церкви ни руководствовался, и, главное, не углубляясь в поиски и толкования этого странного случая, столь же разнообразные, сколь и бредовые, которые начались после Второй мировой войны.

Эта церковь перенесла много перестроек, но ее апсида построена в XII веке. Это самая старая часть, из чего, правда, не следует, что прежде не существовало другого храма. Она посвящена святой Марии Магдалине, что сразу же отсылает к Востоку: по преданию, Мария Магдалина высадилась в Провансе, чтобы нести благую весть западному миру. Но «при злополучной встрече со сверкающим уродством, которое неправильно называют „сульпицианским“[14], не один посетитель испытал в этом маленьком храме, где слишком много искусственного мрамора, тягостное чувство, весьма неожиданное в освященном месте. Средство же от этого — сосредоточиться и помолиться перед этими изображениями, утрированными до вульгарности, этими статуями, достойными проклятий Гюисманса из его „Собора“»[15]. Все это начинается снаружи, когда видишь надпись над портиком: terribilis est locus iste, то есть «это место ужасно», причем надо заметить, что латинское слово iste может либо иметь уничижительный оттенок, либо быть притяжательным местоимением второго лица. Следует ли понимать: «ужасно это дурное место» или «ужасно твое место»? Любители тайн и дешифровщики фонетической каббалы оценят ситуацию и сделают выбор в соответствии с собственными убеждениями.

Помню солнечный, почти жаркий сентябрьский день, когда я подошел к Ренн-ле-Шато. Выйдя из Куизы, мы, Мари Мон и я, прошли по дороге, которая поднимается по склону горы и проходит с другой ее стороны, направляясь к новому горизонту. У меня в самом деле было чувство, что я перехожу некую границу, один из тех перевалов, где, согласно старинным легендам, путника подстерегают таинственные существа, чтобы в зависимости от их нрава указать ему дорогу или сбить с нее. И мы вошли в это селение, залитое солнцем, в этот закрытый город, в этот город, который казался мертвым, словно его охватило оцепенение, поднимающееся из недр земли. На оконечности отрога в небо агрессивно вонзалась башня Магдала, и, казалось, в унылом каменистом ландшафте, который на западе венчали синеватые спереди горы, она стоит над бездной. Зрелище, может, и было грандиозным, но слегка тревожным: кто мог прятаться в долине или за эрратическими валунами, которые можно было принять за воинов, обращенных в камень каким-нибудь святым чародеем вроде святого Корнелия в моем краю? А позади нас, за защитной полосой зеленых насаждений, находилась церковь, немногим выше домов, едва различимая среди этой сонной массы.

В Монсегюре я испытывал головокружение, панический страх пустоты. Здесь пустоты не было. И я чувствовал, что она населена. Несомненно, призраками всех тех таинственных персон, которые заблудились в этом краю в течение веков. Они неминуемо должны были оставить следы, которые я и пытался разглядеть, не слишком веря в успех. Эти призраки, вне всякого сомнения, ожидали от меня некоего знака. Но я не хотел подавать этого знака, потому что не знал подлинной природы этих существ. Разумеется, эта предосторожность была излишней, но она объяснялась ощущением, что за мной наблюдают другие существа, совершенно реальные, знавшие, кто я, и не понимавшие, почему я покинул броселиандские чащи, чтобы затеряться в лабиринте, куда не должен был иметь доступа[16]. Но в тот день в Ренн-ле-Шато погода была такой хорошей, что я забывал читать туманные литании. Мы хотели увидеть церковь; она была закрыта, и следовало дождаться полудня, чтобы посетить ее. Мы позавтракали под деревьями, спокойно, мирно, в полном сознании, что переживаем особый момент. Меж столов и меж деревьев порхала дерзкая девчонка, как порхала по улицам деревни. Странная девчонка: ее звали Моргана. Такие вещи не придумывают, и должен сознаться, что, если с детства близко знаком с Мерлином и броселиандскими феями, последние тоже никогда не упускают случая напомнить мне, что они — мои проводники в мире темных реальностей.

Потом мы пошли к церкви. Сама церковь, маленький парк, находящийся к югу от апсиды, и кладбище составляют странный ансамбль, несколько напоминающий знаменитые «приходские участки» Леона в северном Финистере, но не столь величественный и красивый. Ведь в первую очередь здесь поражает посредственность всего, что попадается на глаза. В портале кладбища с черепом, смеющимся в свои двадцать два зуба, есть что-то мерзкое: где сдержанное и мрачное величие бретонских «триумфальных портиков», которым этот портал грубо подражает? Конечно, есть любопытные объекты: водоем, холм с крестом, вписанным в круг, как у древних египтян, искусственный грот, временный алтарь для отпевания, опять-таки сделанный в подражание бретонскому погребальному искусству (знаменитой костнице), и прежде всего статуя Богоматери на постаменте времен Каролингов, повторно использованном, с выбитой заново надписью, распиленном и перевернутом. Возникает законный вопрос — почему. Говорят, все это имеет символический смысл. Понятно, что имеет, потому что можно распознать символы, принадлежащие к разным традициям. Но разнородная мешанина символов не обязательно что-то означает: синкретизм — всегда вырождение, которое начинается, когда уже не знают точного значения символов и когда за них хватаются, чтобы сфабриковать тайну. Тем хуже, если на кладбище есть масонская могила: в конце концов тот, кто там покоится, имел полное право заказать себе склеп согласно личным убеждениям, и ничего удивительного в этом нет.

Едва я вошел в церковь, как ощутил дурноту. Все здесь выглядело нездоровым с первого же взгляда, начиная с безобразной статуи дьявола Асмодея, стоящей у входа. Его выпученные глаза устремлены вниз и уставились в черно-белые плитки пола. Одно колено у него согнуто, разумеется, левое, и он держит тяжелую кропильницу. Пальцы его правой руки образуют кольцо и когда-то держали вилы: очень традиционный образ черта. Над ним четыре ангела, каждый из которых совершает часть крестного знамения, а на постаменте написаны слова: par ce signe tu le vaincras[17], и в кружке — буквы B. S., инициалы кюре Беранже Соньера.

На задней стене сверху — фреска, изображающая Христа на цветущей горе, окруженного многочисленными фигурами, под горой — что-то вроде мешка, из прорехи которого как будто сыплются пшеничные зерна, на заднем плане — пейзаж, в котором угадывается несколько деревень. Был сделан вывод, что это изображены окрестности Ренн-ле-Шато, а пшеничные зерна символизируют легендарное «сокровище», спрятанное здесь. С каждой стороны хора — гипсовые статуи в худшей довоенной сульпицианской традиции, изображающие Иосифа и Марию, оба держат младенца Иисуса, что выглядит странно. Можно обнаружить также статую и живописное изображение Марии Магдалины, покровительницы церкви; у ее ног — человеческий череп, лежащий на открытой книге. Что касается крестного пути, в нем сразу же замечаешь аномалию: на самом деле он идет в обратном направлении, чем обычно принято во всех церквах. Среди прочих статуй, некрасивых и неинтересных, можно отметить двух святых Антониев — Падуанского и Отшельника, последний держит закрытую книгу.

Что во всем этом катарского или, по крайней мере, выдержано в катарском духе? На самом деле немногое. Может быть, особое положение дьявола напоминает, что катары верили в существование злого начала, воплощенного в Сатане, почти бога Зла, противостоящего богу Добра. Эту дуалистическую концепции иллюстрируют и два святых Антония, а прежде всего два младенца Иисуса. Можно было сказать: младенец, которого держит Иосиф, олицетворяет мужское начало, то есть то, что явственно, а младенец, которого держит Мария, — женское начало, тонкое, то есть то, что скрыто. Почему бы нет? Это также могло бы иллюстрировать верование, которое выражено в некоторых катарских текстах: Иисус и Сатана — два сына Бога-Отца, два проявления божества, одновременно доброго и злого. Эта сторона катарского учения, которую комментаторы обычно игнорируют и которая как будто показывает, что катаризм — на самом деле ложный дуализм и подлинный монизм, словно была в этой церкви намеренно подчеркнута введением этой необычной пары.

Но весь смысл меняется из-за обратного порядка, отмеченного уже снаружи в перевернутом каролингском постаменте. Если смотреть на алтарь, Иосиф находится слева, на мрачной стороне: некогда на этой мрачной стороне во время церемоний было место женщин, а дьявол и «дьявольские» сцены, столь распространенные в Средние века в скульптуре соборов, изображались на северном фасаде. Здесь, в этой церкви Святой Марии Магдалины, Иосиф, явственное, мужчина, находится слева; получается, что младенец, которого держит он, — Сатана? А младенец, которого держит Мария, справа, то есть скрытая реальность, — евангельский Иисус? Но тогда почему гротескная статуя Сатаны находится справа, а крестный путь повернут в обратную сторону? Посещение этой церкви оставляет странное впечатление, вызывает нездоровое чувство: этот храм как будто больше подходит для черной мессы, чем для «нормальной».

Есть только одна церковь тех же размеров, которую можно сравнить с Сент-Мари-Мадлен в Ренн-ле-Шато: это церковь Сент-Оненн в Треорентеке (Морбиан), в Броселиандском лесу. Я ее хорошо знаю, потому что принял определенное участие в ее реставрации и украшении, которые имели место совсем недавно и происходили в других обстоятельствах, чем в Ренн-ле-Шато, но процесс был очень похож. Однако в Треорентеке, даже если художественные достоинства церкви остаются спорными, все ясно: о дуализме, тем более о «сокровище» нет и речи, и в символике убранства нет никакой двусмысленности.

Что на самом деле поражает в Ренн-ле-Шато — это скопление деталей, которые кажутся логически связанными, а по рассмотрении оказывается, что они не стыкуются и даже противоречат друг другу. К тому же заметны заимствования из масонских и розенкрейцерских формул. По всей очевидности пол, изображающий шахматную доску с белыми и черными клетками, ориентированную по четырем странам света, воспроизводит «мозаичный пол» франкмасонов. В этом, правда, можно усмотреть еще один намек на дуализм: шахматная партия — это столкновение сынов Света с сынами Тьмы. Почему бы нет? Во всяком случае, манихейство запечатлено здесь в топонимии: напротив разрушенной цитадели Бланшефор возвышается зазубренный гребень Роко-Негро[18]. Но есть и другие намеки на масонство: восьмой этап крестного пути, где женщина во вдовьем покрывале держит за руку мальчика, одетого в шотландку, и девятый этап, изображающий всадника, которому нечего здесь делать, но фигура которого напоминает о степени Благотворного рыцаря Святого града в Исправленном шотландском уставе. К тому же розы и кресты, украшающие каждый этап крестного пути, — не случайные элементы. Впрочем, надо отметить, что один из самых знаменитых представителей семьи д’Отпулей, Франсуа, в XIX веке был досточтимым мастером ложи «Карбонари» в Лиму. С другой стороны, надо знать, что, согласно измышлениям Антонена Гадаля о сабартеском Граале, одна розенкрейцерская секта основала в Юсса-ле-Бен поселение и даже воздвигла памятник Галахаду, сыну Ланселота Озерного, первооткрывателю цистерцианского Грааля. В Монсегюре находят катаров, легенду о Граале и «северян», чтобы не сказать — нацистов. В Сабарте — катаров, легенду о Граале и розенкрейцеров. В Разе находят все: катаров, тамплиеров, франкмасонов, розенкрейцеров, легенду о Граале, Меровингов и, разумеется, «северян», но намного более британских — несомненно, из-за шотландского происхождения масонства. Надо добавить еще друидов — как же без них, — которые, как я считаю, исчезли самое меньшее тысячу сто лет тому назад.

«Од всегда был землей, радушно принимавшей чародеев и колдунов, и не в резиденции епископа Каркассонского опровергнут нас, если мы станем утверждать, что о запретных обрядах (которые, во всяком случае, были таковыми, когда свирепствовала инквизиция) здесь, несомненно, можно говорить с большим правом, чем где-либо в другом месте. Аббат Соньер, местный уроженец и к тому же, как говорили, очень близкий к народу, не мог не знать, что большинство колдовских обрядов — не более чем религиозные обряды, проделанные в обратном порядке, и у всех фольклористов, за неимением экзорцистов, есть большие подборки молитв, читаемых задом наперед, и историй о старухах, которые пятятся по крестному пути, произнося неразборчивые угрозы»[19].

К тому же мы знаем, что аббат Соньер ездил в Париж, якобы затем, чтобы отдать найденные в своей церкви документы на проверку аббату Бьею, директору Сен-Сюльпис, что он встретил там будущего священника Эмиля Оффе, склонного к эзотеризму, что он посетил певицу Эмму Кальве, которая стала его любовницей, и побывал в кружке визионеров и герметистов, группировавшемся вокруг настоящих деятелей искусства — Клода Дебюсси, Стефана Малларме, Мориса Метерлинка, то есть в символистской и декадентской среде, связи которой с членами Теософского общества, с франкмасонами (шотландского устава) и розенкрейцерами хорошо известны. Эта очень парижская среда только что открыла Вагнера и прежде всего «Парцифаля». И это были времена, когда переводили и публиковали средневековые тексты, как «Поиски Святого Грааля» или «Тристан и Изольда», а также до тех пор неизвестные тексты из древней кельтской, галльской или ирландской литературы. Ни для кого не секрет, что «Пеллеас» Метерлинка и Дебюсси (чье название — имя Короля-Рыбака) — инициационная опера, написанная на основе германско-кельтских преданий. В общем, аббат Беранже Соньер был мостиком, соединявшим светский и интеллектуальный оккультизм Парижа с оперативным колдовством Разе. Способен ли был он на это?

Если внимательно присмотреться к тому, что сделано из церкви в Ренн-ле-Шато, ответ может быть только отрицательным. Аббат Соньер всего лишь воспроизвел в буквальном смысле и с дурным вкусом, воистину редкостным, разговоры, которые он услышал. Если только это не сделано лишь затем, чтобы сбить с толку.

Ведь такое нагромождение уродств, разнородных символов, наивных искажений слишком примечательно, чтобы быть случайным. Церковь Сент-Мари-Мадлен в Ренн-ле-Шато не более чем грубая приманка, рассчитанная на то, чтобы отвлечь внимание. «Сокровище» катаров неизбежно находится в другом месте, и искать план, ведущий в эту церковь, настоящую «синагогу Сатаны», — значит терять время.

Но Ренн-ле-Шато — еще не весь Разе. Это даже не древняя Реда. В этом странном и великолепном краю есть и другие места. Нет одного-единственного Ренна, их два. Зачем забывать о Ренн-ле-Бене, который по всей видимости был местом отправления культа во времена галлов и который хранит много тайн, пусть даже для них свойственно характерное качество тайн — безмолвие? Правда, по публичной известности аббат Соньер, кюре Ренн-ле-Шато, полностью затмил аббата Буде, кюре Ренн-ле-Бена, своего собрата и все-таки друга, который напрасно вел простую жизнь, исключающую всякую скандальность.

Было бы ошибкой пренебречь Ренн-ле-Беном. Это удивительный маленький курорт, источенный временем, который медленно разваливается при безразличии нескольких курортников, еще приезжающих «лечиться на водах»[20]. Это маленькое селение, укрытое в долине, в зеленой ложбине, контрастирующей с бесплодностью соседнего плато, наделено странным очарованием, совершенно устарелым, во вкусе былого времени, по которому испытываешь ностальгию, не лишенную приятности. Там чувствуешь себя в другом мире, в другом веке, в уютной тишине, которую нарушает единственно шум водопадов Сальса: река протекает через весь город, кстати напоминая нам о существовании многочисленных соленых источников.

В Ренн-ле-Бене действительно есть теплый источник, называемый «Ванна королевы», и предание утверждает, что он назван так в честь королевы Бланки Кастильской, приезжавшей сюда лечиться. Эта вода с температурой 41° имеет явственно соленый вкус, и анализ показывает довольно высокое содержание хлористого натрия. Немного дальше, в источнике Магдалины, или Годы, к соли добавляется серный компонент. Известно, что в окрестностях источников соленых вод в галльскую эпоху были важные места отправления культа, о чем свидетельствуют Соленые источники в Сен-Пер-су-Везле в Бургундии или Саленс («солончаки») в Юре, недалеко от подлинной Алезии, которая была крепостью-святилищем. Это подтверждает, что Ренн-ле-Бен играл роль настоящего религиозного центра всего Разе. Память этих мест хранит странные образы: опять-таки Бланки Кастильской, за которой возникает тень Белой дамы, некогда называемой Феей вод и жившей в пещере, — фольклорный образ древней богини друидских времен; образ Марии Магдалины, совершенно неясного персонажа, легенда о которой дает повод к комментариям, способным увести очень далеко; наконец, образ божества, известного благодаря Цезарю, который назвал его Аполлоном, а на самом деле это не солнечный бог, а Аполлон Граннос (его имя отражено в названии «Гранес»), соответствующий ирландскому богу Дианкехту, который для исцеления раненых и воскрешения мертвых создал, согласно эпическому рассказу на гэльском языке, «Источник здоровья»[21].

И потом, церковь тоже заслуживает, чтобы в нее заглянули. Войдя под ее свод, ощущаешь, что находишься действительно в месте сосредоточения и молитвы, а не на дешевом базаре, как в Ренн-ле-Шато. Эта церковь отличается простотой, которая граничит с янсенистской строгостью. В основном отреставрированная, поддерживаемая в хорошем состоянии и не связанная со множеством измышлений, она кое-что говорит тем, кто умеет ее слушать. И тем, кто умеет смотреть. Ведь здесь есть очень странная картина, достаточно старинная, которая изображает «Христа с зайцем»[22]. Это живописное изображение, подаренное церкви Полем-Юрбеном де Флери: подобных произведений дарители преподнесли храмам немало. Но «Христос с зайцем» едва ли был случайным подарком. К тому же отмечено, что это немного измененная и, главное, обращенная в другую сторону копия полотна Ван Дейка 1636 года, хранящегося в Музее изящных искусств в Антверпене.

Что касается кладбища, то на нем есть курьезная могила, вернее, двойная могила: на самом деле здесь обнаружили две гробницы, приписываемые одному и тому же лицу — донатору картины Полю-Юрбену де Флери, причем даты его рождения и смерти, выбитые на памятниках, совершенно не совпадают, а надпись гласит: «Il est passé en faisant le bien» («Он прошел, творя добро») — здесь бесспорно чувствуется розенкрейцерское влияние. Чем объясняется это умышленное несовпадение дат? Чем объясняется существование двух могил одного и того же человека? Которая из них настоящая? Все эти вопросы должны бы задать себе те, кто ищет «сокровище».

Северней, на дороге из Куизы в Арк, на территории Пейроля, есть одинокая могила, которая также вызывает много споров. Похоже, ее облик художник XVII века Никола Пуссен использовал для картины «Аркадские пастухи», хранящейся в парижском Лувре. На ней виден тот же пейзаж, та же форма памятника, и пастухи у художника расшифровывают ту же надпись: Et in Arcadia ego, что буквально значит: «Я родился в Аркадии». Та же надпись якобы находилась на одной могиле в Ренн-ле-Шато — могиле маркизы д’Отпуль, но аббат Соньер якобы уничтожил ее, соскребя с камня. Все это очень запутано. Любители тайн объясняют, что Никола Пуссен, который был посвященным (во что?), намеренно изобразил эту могилу. Но анализ показывает, что скорее произошло обратное: могила на аркской дороге была сфабрикована в соответствии с картиной Пуссена. Это подделка. Но этот вывод ничего не дает, потому что можно спросить: зачем была нужна эта подделка? Тем более что существует картина Пуссена, что она очень загадочна и в ее происхождении много неясного.

В 1656 году Никола Фуке, тогда супериндентант финансов Людовика XIV, поручил аббату Луи Фуке, своему младшему брату, связаться в Риме с художником Никола Пуссеном, которому тогда было шестьдесят два года, и заказать ему картину. В ответе суперинтенданту аббат сообщил, что Пуссен согласился, но задумал кое-что, чего нельзя открыть в письме. И выражения в этом письме, если только это не фальшивка (в истории Разе столько фальшивок, что доверять нельзя ничему), довольно любопытны. На самом деле аббат пишет о «вещах, о которых я вскоре смогу рассказать Вам подробно, которые, согласно г-ну Пуссену, дадут Вам преимущества, каковых с великим трудом добивались от него короли и которых, по его словам, может быть, никто в мире не обретет в грядущие века…» А ведь, как известно, в 1661 году Никола Фуке по приказу короля будет арестован и заменен Кольбером — по причинам, которые никогда не были по-настоящему выяснены.

О чем же идет речь? Что это за вещи, благодаря которым Фуке мог бы получить преимущества над королем Людовиком XIV? Следите за моими рассуждениями: генеалогии, заверенные печатью Бланки Кастильской и подтверждающие существование меровингской линии, недалеко. Это и есть «сокровище»? Мы явно ходим по кругу. К тому же известно, что Кольбер приказал провести определенные разыскания в местных архивах, а также произвести раскопки. В таком случае не слишком важно, появилась ли могила до или после картины Пуссена: в проблеме это ничего не меняет.

Еще есть церковь в Безю. В целом ничего интересного в ней нет, но все-таки там обнаруживаешь изображение, которое невольно ожидаешь увидеть в Разе: Грааль. Датировка этого рисунка неопределенна, но он не может быть старше XVI века. Значит, он не катарский. Однако странность этой чаши, которую, может быть, и неправомерно квалифицировать как Грааль, состоит в том, что она выглядит как «Босеан» тамплиеров — черно-белая. Правда, на территории Безю было тамплиерское командорство. И известно, что тамплиеры или, по крайней мере их преемники считаются зачинателями масонского движения. Здесь мы опять-таки ходим по кругу.

И наконец, Бюгараш. Это название горной вершины высотой 1230 м и деревни; обе расположены к юго-востоку от Ренн-ле-Бена, и, вероятно, гора обязана своим названием деревне. Но здесь мы напрямую возвращаемся к истории катаров.

На самом деле деревня, похоже, получила свое название в IX веке, если верить одной грамоте 889 года, подтверждающей владения аббатов обители Сен-Поликарп (деп. Од), где это название написано в латинизированной форме — burgaragio. В 1231 году обнаруживается форма Bugaaragium, в 1500 году — Bigarach, в 1594 году — Bugaroïch, в 1647 году — Beugarach, а современная форма зафиксирована в 1781 году.

Каков же смысл этого топонима, который не уникален, потому что к югу от Тулузы он встречается в форме «Бугарош» (Bougaroche), а под Бордо — в форме «Бугараш» (Bougarach)? Корнем здесь мог бы быть германский корень burg, означающий «крепость» (эквивалентный кельтскому duno), но в древние времена в Окситании этот корень никогда не использовался. Более вероятно, что здесь надо искать слово, происходящее от этнонима, давшего в Средние века, в частности, слова bulgari, bugares, burgars, bougres, a также современное французское bulgare (болгарский). Хроники VIII века сообщают о столкновениях между франками, аварами и болгарами. А в 1201 году один монах из аббатства Сен-Мариан в Осере упоминает «ересь, именуемую болгарской» и «еретиков, именуемых болгарами». В 1207 году тот же монах пишет, что «ересь болгар разрослась». В отношении этих болгарских еретиков не может быть никакого сомнения: это катары, которые, что теперь определенно доказано, были преемниками еретиков-богомилов, происходивших из Болгарии и прошедших через Византию, прежде чем расселиться в Западной Европе.

Таким образом, название «Бюгараш» вполне могло бы напоминать о первоначальном расселении «бугров» (это слово, приобретя уничижительный оттенок, осталось во французском языке) в Разе. Это логичное объяснение, у которого есть все шансы соответствовать истине. К тому же, похоже, между Бюгарашем и Монсегюром существовала связь, и на этот счет Фернан Ньель выдвигает соблазнительную гипотезу. Он предполагает, что строители — или восстановители — катарского Монсегюра, то есть люди, строившие замок около 1200 года, намеренно ориентировали крепость по средней точке восхода солнца. А ведь «на этой линии запад — восток оказывается Пеш-де-Бюгараш, высшая точка Корбьер, у которой не только высота — 1231 м — очень близка к высоте Монсегюра, но еще и та же самая широта — 42°52′… Точно определив направление запад — восток, они увидели, что в этом направлении вырисовывается вершина Бюгараш. Получив такой толчок, они, видимо, окончательно приняли этот ориентир, предложенный природой»[23].

Если принять эту гипотезу и учесть вероятную этимологию названия, можно счесть, что пеш Бюгараш был чем-то вроде дубликата Монсегюра. Если только не наоборот; но, во всяком случае, между двумя этими вершинами есть очевидная и особая связь, так же как между буграми и катарами. Теперь это уже не гипотеза, а бесспорная констатация: вполне можно утверждать, что Бюгараш — гора и деревня — сыграли решающую роль в насаждении катаризма не только в Разе, но и во всей Окситании. Если Бюгараш появился раньше Монсегюра, может быть — новая гипотеза, — в нем следует видеть центральное святилище, нечто вроде первоначального омфала [пупа (греч.)], от которого концентрически распространялась ересь. Значит, это не тайник для предполагаемого «сокровища» катаров, а священная гора, аналогичная знаменитой горе Меру, настоящий полюс, вокруг которого обращался дуалистический мир, почти как в Ирландии вокруг священного холма Тары формировались не только великие религиозные выборы, сначала друидский, потом христианский, но и структуры гэльского общества и его разделение на множество королевств, специфика которых предполагала абсолютный идеальный центр.

Одно странное произведение, очень малоизвестный роман, хоть и принадлежащий всемирно известному автору, может помочь нам понять эту роль омфала, которую, вероятно, играл Бюгараш. Речь идет о романе Жюля Верна под названием «Кловис Дардантор». Жюль Верн, бретонец из Нанта, помимо бесспорного литературного таланта и блестящего воображения, был известен как человек, страстно увлеченный параллельными, или тайными, науками. Это постоянно проявляется во всех его произведениях, даже самых «простых», самых популярных, и в квадрате — в его более «мудреных» романах, как «Двадцать тысяч лье под водой», инициационном описании кругосветного путешествия на манер знаменитых «плаваний» из ирландской мифологии, «Таинственный остров», отсылающий к мифу об Авалоне, или «Черная Индия», масонские истоки которой уже очевидны. Жюль Верн сам, по всей вероятности, был одним из «детей вдовы», или, если угодно, «сынов Света». И даже если он не был посвящен, он знался со многими франкмасонами, в числе которых были его издатель Этцель, очень любопытный персонаж — Жан Масе, а также его друг Иньяр, вместе с которым он совершил путешествие в Шотландию. И он очень хорошо знал учения и обряды розенкрейцеров, чему свидетельство — его роман «Робур-завоеватель» (Robur le Conquérant), хотя бы сами инициалы его героя — R. C.

Притом в романе «Кловис Дардантор» происходят странные приключения: речь идет о поисках сокровища, и занимаются этим персонажи, сами имена которых уже красноречивы[24]. Этот поиск ведется на море и на суше, в краях, которые названы Северной Африкой, а на самом деле описан Разе — окрестности Ренн-ле-Шато. Откуда Жюль Верн знал Разе? Вероятно, от своих друзей — масонов и розенкрейцеров, а также от некоего Жюля Дуанеля, главного хранителя архивов департамента Од, который опубликовал под псевдонимом описание ритуала посвящения в степень БРСГ (Благотворного рыцаря Святого града), высшую степень в Исправленном шотландском уставе, и который для аббата Беранже Соньера играл немаловажную роль вдохновителя. Кстати, Жюль Дуанель был епископом некой агностической секты, вызывающей некоторые подозрения в склонности к люциферианству. В общем, все одно и то же. Мы ходим по кругу вокруг церкви в Ренн-ле-Шато.

Но Жюль Верн не довольствовался тем, что поместил Разе на землю Орана, отправив своих героев из Сета и проведя через Балеарские острова. В Оране, название которого очевидно отсылает к or (золоту) и который он называет «Гуараном арабов», что наводит на мысль о деревне Гург д’Оран в коммуне Кийян, герои оказываются в Старом замке, в квартале Бланки. Упоминается «Ванна королевы» близ Мерс-эль-Кебира, воды которой имеют «явственно соленый» вкус, «слегка припахивая серой» Перечень аллюзий такого рода можно продолжить.

Важнее всего в этом романе образ капитана судна, на котором едут герои этой истории. Его особенность в том, что он никогда не покидает своего судна и, однако, он — распорядитель, тот, кто, похоже, руководит всем и направляет остальных. Все стараются занять «хорошее место за столом», то есть близ капитана. И Жюль Верн уточняет, что под его командованием «нечего бояться. Попутный ветер — в его шляпе, и ему достаточно обнажить голову, чтобы подул полный бакштаг». Эти слова очень ясны: именно капитан знает направление, и он — хозяин ветров. Может быть, вы удивитесь, узнав, что зовут этого странного капитана Бюгараш.

Что из всего этого можно заключить? Ничего определенного, если мало-мальски считаться с исторической правдой и не раздувать любой ценой значимость вещей, которые, может быть, и не стоят того. Но все-таки совпадений слишком много, чтобы они были совершенно случайными, это точно.

Разе, особенно в пределах четырехугольника, образованного Куизой, Арком, Гранесом и Бюгарашем, — местность, которая задает загадки. Все лживо, или почти все, совсем как в Броселиандском лесу армориканской Бретани: апокрифические документы, позаимствованные задним числом легенды, подделанные, воссозданные или нарочно сфабрикованные памятники, бредовые комментарии — все. Да, все лживо. Кроме одной вещи. В Броселиандском лесу единственное, что не подделка, — это, бесспорно, источник Барантон. А здесь что?

Как в Броселианде, все рассчитано, чтобы привлечь внимание к очень широким тропам, которые полностью теряются в чаще. В некоторых версиях «Поисков Святого Грааля» рыцарей, которые ищут священный предмет, иногда принимают в замках, имеющих полное сходство с Замком Грааля. Но вскоре герои замечают, что идут по заколдованным владениям Клингзора. Или Мерлина, повелителя иллюзии, но того, кто знает, потому что это образ верховного друида. Если бы надо было охарактеризовать Разе одним словом, я бы сказал, что это страна заблуждения.

Что это — последняя ловушка катаров?

Местная легенда в Ренн-ле-Бен утверждает, что, когда скалы Лаваль-Дье повернутся, настанет конец времен. Впрочем, эсхатологические предания такого типа существуют почти повсюду. Но в краю, который несомненно видел последних катаров Окситании, конец времен может наступить лишь тогда, когда будет спасена последняя человеческая душа: тогда человечество вернет себе ангельский облик, который утратило в начале времен, и камни, освобожденные от тяжести отныне немыслимого Сатаны, обратятся к новой заре.

Часть вторая

КЕМ БЫЛИ КАТАРЫ?

Глава I

ДУАЛИЗМ

Катаризм — не из тех религий, которые возникли внезапно благодаря проповеди пророка, объединившего вокруг себя первое ядро последователей, которые воплотят указания учителя на практике. Катаризм — не то, что называют религией «откровения». Это результат долгого вызревания неких мыслей, не специфичных для христианства. Впрочем, даже если катаров считали еретиками, то есть христианскими уклонистами, и поборники ортодоксии относились к ним как к таковым, еще не факт, что в катаризме объективно можно видеть религию христианского толка. Из христианства он позаимствовал многие элементы, определенную традицию, тексты, которые прочел заново, но трудно утверждать, что это настоящее отклонение от христианской доктрины.

Ход мыслей, завершением которого стал катаризм, встречается во всех религиозных системах со времен самой поздней античности: это дуализм, то есть взгляды, согласно которым мир и все, что имеет к нему то или иное отношение, возникли в результате столкновения двух антагонистических начал. Эта формулировка очевидно упрощена: на самом деле все намного сложнее, хотя бы из-за оттенков, вносимых в саму концепцию двух начал и в суждения по поводу взаимодействия двух этих начал. Умозрительные построения в этой сфере бесчисленны и иногда противоречивы. И сами катары, особенно в XIII веке, судя по всем свидетельствам, не избежали этих противоречий.

Ведь катаризм не представлял собой жестко оформленную религию с признанными и окончательными догматами, которые бы считались официальными. Впрочем, у катаров не было и абсолютной иерархии, как в Римской церкви. Не существовало и катарских «церквей», и часто сколько было несхожих спекуляций, столько же и церквей. Прежде всего имеется фундаментальное различие между теми, кто исповедует абсолютный дуализм, и теми, кто склонен к относительному дуализму, — различие, которое можно заметить, только обратившись к проблеме наиболее вероятного его истока.

Возможно, эта проблема начала проявляться, когда люди, избавившись от трех «биологических» забот (как пропитаться, защититься и размножиться), задумались о своей судьбе. Это неминуемо вело к рассуждению, которое уже можно характеризовать как метафизическое, потому что констатация существования смерти делала очевидным наличие злого по определению начала, а значит, наводила на мысль о борьбе с этим началом и вызывала тревожный вопрос, что будет после. В буквальном смысле смерть не оправдывали — жизнь и смерть еще не рассматривали как два лица одной и той же реальности: констатировали только, что есть жизнь и смерть и что два этих состояния явно противоположны одно другому, как ночь противоположна дню, холод — теплу, страдание — удовольствию.

Отголоском этих первых метафизических рассуждений в большей или меньшей степени являются все мифологии. Последние, какую бы форму они ни имели, эпическую или изобразительную, преобразуют абстрактные данности, относящиеся к традиции, то есть к совокупности верований, воспоминаний, наблюдений и социальных структур, в образы, которые легко передавать. Конечно, в мифологических рассказах, которые чаще всего дошли до нас в литературной форме, а значит, переработанной, мудреной, закодированной и, может быть, измененной, очень трудно отличить старое от нового. Когда, например, говорят о греческой мифологии, имеется ли в виду мифология эллинистической эпохи или архаического периода? Даже у Гесиода, хотя тот первым по времени «вывел на сцену» отношения богов между собой и богов с людьми, но уже был наследником долгой традиции, дозволительно усомниться в самой структуре воспроизведенных мифов. Правду сказать, это только интерпретация мифа, а не миф сам по себе. То есть миф непостижим? Конечно, потому, что он представляет собой абстрактную сущность, которую, если надо ее передать, требуется материализовать в форме исторических событий. Так, например, во всех мифологических рассказах фигурируют конфликты, яростные войны, преступления, катастрофы, которые нельзя воспринимать буквально, но которые дают много ориентиров, свидетельствующих о ходе мысли их создателей.

В греческой мифологии, по крайней мере, в той, которая известна нам по Гесиоду, обнаруживаются следы изначального дуализма — он проявляется в противостоянии Крона и Зевса. Сын, Зевс, восстает против отца, Крона. Он занимает место отца и оскопляет его, причем кастрация является символическим эквивалентом смерти. Но в латентном состоянии конфликт существует и в самом образе Крона: сюжет об отце, дающем жизнь детям и пожирающем их, когда они родились, достаточно двусмыслен сам по себе. Этот-то сюжет по-настоящему и ставит проблему.

На самом деле у Крона есть две противоречивые привычки, пусть даже сказано, что глотает детей, то есть загоняет их в себя самого, в свое бессознательное, он из-за предсказания, что один из детей его свергнет. Таким образом, он способен давать жизнь и приносить смерть, и это происходит даже помимо его сознательной воли: закон самый скрытый, менее всего доступный для выражения навязывает его сознанию этот парадоксальный образ действия, откуда возникает понятие Необходимости, Судьбы, которой подвластны боги, как и люди. Следовательно, Крон не всемогущ, потому что внутри него действуют противоположные силы. То есть образ верховного бога (Крон в теогонии — не верховный бог, но исполняет его роль) включает одновременно жизнь и смерть? Есть искушение считать, что так.

Во всяком случае, противостояние гораздо в большей мере основано на этой амбивалентной стороне образа Крона, чем на войне олимпийцев с восставшими титанами или с гигантами, взбирающимися на Олимп, чтобы штурмовать его. Эта война не более чем одно из следствий двойственности Крона, распределенной по наследству между его потомками или природой — между единосущными ему существами (Крон сам — титан). То же самое будет в германской мифологии, судя по поздним, но имеющим архаический вид текстам, обнаруженным у исландцев: борьба между богами-асами и богами-ванами — только следствие конфликта, выявляющего внутренние противоречия божества, противоречия, которые будут вновь актуализованы в скрытном и почти бессознательном соперничестве между Одином-Вотаном и загадочным Локи, что, впрочем, великолепно ощутил Вагнер в своей «Тетралогии». И хотя кельтская мифология, собственно говоря, не содержит теогонии, в ней тоже встречаются войны между двумя соперничающими партиями богов, хотя бы те войны, во время которых в ирландской эпопее сталкиваются племена богини Дану и племена Фир Болг, один за другим захватившие остров Ирландию.

На самом деле эти впечатляющие битвы не более чем очень второстепенные проявления сущности. По греческой мифологии уже нельзя понять — видимо, потому, что какие-то элементы ее утрачены, — истинный конфликт, который существовал между двумя антагонистическими силами. Зато это точно можно выявить по мифологическим эпопеям германцев и кельтов, менее литературным, может быть, менее искусным и более близким к повседневной традиции.

У германцев мир существует лишь потому, что боги, построив крепость Асгард, изгнали гигантов, силы тьмы, которые ждут только удобного момента, чтобы броситься на приступ божественной твердыни, разрушить ее и тем самым уничтожить мир. Вот почему Один-Вотан посылает своих валькирий на поля сражений людей, чтобы забирать души самых доблестных воинов и отводить их в Вальгаллу (Valhöll), представляющую собой резерв бойцов, оплот, необходимый для сохранения как мира, так и равновесия в нем. А это равновесие нестабильно, и на него то и дело посягают.

У кельтов, согласно ирландским преданиям, боги, какими бы они ни были, вынуждены постоянно бороться с таинственным народом фоморов, о котором известно очень немногое, который живет где-то за морем и постоянно угрожает равновесию в мире. Несколько раз разбитые в мифологической истории, фоморы снова появляются в различные эпохи: они постоянно присутствуют в тени, в бессознательном, чтобы возникнуть, едва противник хоть чуть-чуть ослабнет. Их чудовищный облик уподобляет их гигантам, но они воплощают и другое — силу отрицания, живущего в самих богах, которые без угрозы с их стороны не имели бы возможности утверждать свое существование.

Однако в гипотетических последствиях конфликта заметно различие между кельтской и германской традициями. У германцев Один-Вотан знает, что битва изначально проиграна, и его действия направлены только на то, чтобы как можно дальше оттянуть поражение, выиграть время. И германская эсхатология выглядит скорей зловещей: мир гибнет в огне, и существует одна надежда — может быть, введенная в традицию позже, — что родится новый мир, где воцарится загадочный сын Одина-Вотана, юный Бальдр, который был убит из-за коварства Локи, но воскреснет. У кельтов, напротив, как будто нет эсхатологии: финальной битвы удается избежать благодаря появлению божества, никак не классифицированного и не имеющего функции, Луга — Ремесленника, Искусного Во Многих Ремеслах, который одновременно фомор и представитель племен богини Дану и, следовательно, причастен к обеим враждебным сущностям.

Во всяком случае, скрытое соперничество Локи и Одина-Вотана, как и двойная природа кельта Луга, под анекдотической внешностью ставят фундаментальную проблему. Почему божество, которое по определению может быть только совершенным, иногда совершает действия, которые выглядят несовершенными? Иными словами, как бог может быть одновременно добрым и злым, коль скоро предполагается, что Добро, сакрализованное и помещенное на высшую ступень шкалы достоинств, представляет собой самую сущность бога? Все религии, все теологические системы постулировали существование бесконечно разумного, бесконечно доброго божества, и непонятно, почему этот добрый бог вдруг может совершать зло или, по крайней мере, позволять одновременно существовать в себе или рядом с собой существу, конечно, бесконечно умному, но и бесконечно злому.

Все теологи, все идеологи всех прежних, нынешних (и будущих) религий столкнулись (или столкнутся) с фундаментальной проблемой, не дающей покоя людям с тех пор, как они осознали свое состояние: проблемой существования зла. В Книге Бытия есть сюжет о древе познания добра и зла, и этот миф очень показателен. Адам и Ева до того, как съели плод этого дерева, счастливо жили в земном раю. Съев этот плод, они обнаружили, что несчастны, и были вынуждены покинуть земной рай.

Если перевести все это в план психологии, грехопадение, какими бы ни были его мотивации и какой бы ни была причина запрета, — это осознание. Можно понять, что раньше люди жили в состоянии совершенной невинности, не умея различать, что было добрым и что — злым. Произошло событие: человеческое существо задумалось о своей судьбе и внезапно осознало некую дихотомию, — и все переменилось: оставаться дальше в райском саду стало невозможно. Нам говорят, что Адам и Ева устыдились, увидев друг друга голыми, то есть в реальности своего существования. Невыносимое зрелище: пробудившись от золотого сна, они заметили, что несовершенны в совершенном мире. Им ничего не оставалось, кроме как удалиться в изгнание. Пламенный меч ангела — не что иное, как осознание ими своей недостойности.

Но оценить эту недостойность они могли только путем сравнения с некой высшей ценностью. Оценочное поведение всегда основано на каких-то критериях. Адам и Ева, какими бы ни были элементы, которые содержат эти символические образы, произвели оценку. А чтобы оценить, надо осознать. Если раньше они не были способны оценивать — это потому, что они не сознавали. Во время этого резкого разрыва с прежним душевным покоем они открыли несчастье, страдание, смерть, Зло в общем виде. Но, открыв Зло, они открыли и Добро: это было воспоминание о их прежнем состоянии, теперь спроецированное в прошлое как идеал, к которому следует стремиться, надежда, которою можно жить, то есть абсолютная ценность по сравнению с относительной, которую они приписывали себе. Пойдем дальше: до «грехопадения» Адам был один, после «грехопадения» оказалось, что его два. И однако эти два были в одном. Словно он, как в одном фантастическом рассказе, извлек из себя двойника, и этот двойник зажил независимой, параллельной жизнью, но при этом как его антагонист. Вспоминается сказка «Человек, потерявший свою тень»: с момента, когда тень начинает жить самостоятельно, у нее больше нет никаких причин следовать за человеком, чьей тенью она была. Но однако тень не стала отдельным цельным существом, а человек утратил важную часть того, что составляло его сущность. Больше ни у одного, ни у другой ничего не получается.

Текст Книги Бытия, хотя и вызывает многочисленные комментарии и множество толкований, в глубине остается темным: он ограничивается констатацией, что в какой-то момент истории людей они внезапно перешли из состояния беззаботности в состояние озабоченности. Люди почувствовали себя виновными. Виновными в чем? Об этом мы ничего не знаем. Но кто говорит о виновности, говорит об изъяне, а этот изъян — несомненно нехватка чего-то, нехватка некой высшей реальности.

Сюжет о древе познания добра и зла не единственное темное место в библейском тексте, касающемся «грехопадения». Когда говорят, что ангелы, соблазненные красотой женщин, спустились на землю и соединились с ними, породив тем самым исполинов, которые населили мир до потопа, ввергнув его в разврат, — можно задаться вопросом: помимо всевозможных объяснений рационалистического типа с участием «инопланетян», нельзя ли предположить, что этот вымысел символизирует пленение небесных душ материей, идею, которая занимает видное место в учениях Платона, Пифагора и в катарских постулатах?

Впрочем, ангелы, «познавшие» человеческих дочерей, так и называются этим словом: в тексте говорится о «сынах Божиих», и в стихе 6:2 вовсе нет речи о херувимах, которые в стихе 3:24 охраняют путь к древу жизни. Ангелология Библии путаная, особенно в Книге Бытия, где Враг даже не упоминается. Это не змей-искуситель: о нем говорится только, что он был «хитрее всех зверей полевых, которых создал Господь Бог» (3:1). Если же отождествлять змея с Сатаной, придется признать, что последний — существо, исходящее от Бога. Действительно, как получилось, что Бог мог создать злое существо?

Официальные тексты умалчивают о мятеже Сатаны, величайшего и прекраснейшего из архангелов. Впрочем, об этих высших существах они вообще говорят очень невнятно. Херувимы появляются внезапно, без объяснения, кто они такие. Разве что — исходя из знаменитого понятия Элохим в стихе 1:2, которое стараются переводить как «Дух Божий», тогда как на самом деле это слово множественного числа, означающее «господа», — истолковать дело так, что Всевышний древнееврейской Библии только первый — primus inter pares [первый среди равных (лат.)] — в загадочной когорте высших существ: архангелов, херувимов и серафимов. Разве змей не говорит Адаму и Еве: «Когда вы вкусите их [эти плоды] …вы будете, как боги, знающие добро и зло» (3:5)? А после грехопадения Всевышний произносит двусмысленные слова: «Вот, Адам стал как один из Нас, зная добро и зло» (3:22). Ответственным за грех никоим образом не называют Сатану, и грех этот состоит, похоже, не в чем ином, как в нахождении доступа к познанию добра и зла — уделу Элохим, который они ревниво охраняли.

Но запрет был наложен не только на древо познания добра и зла. В саду Эдема, в очень точно указанном месте, росло древо жизни, и, если мы правильно поняли, получить доступ к древу жизни было можно, только съев плод с древа познания добра и зла. Ведь в своем проклятии Всевышний, выразив сожаление, что человек «похитил» познание добра и зла, заявляет: «Теперь как бы не простер он руки своей, и не взял также от дерева жизни, и не вкусил, и не стал жить вечно» (3:22). Прежде всего надо отметить, что Всевышний имеет дурной характер, что он, не желая делиться своей вечной жизнью с другими, безобразно жаден и ведет себя как обеспеченный капиталист. Что за удовольствие, если все люди будут такими, как я?

Эти стихи Книги Бытия связаны с ранними верованиями евреев: действительно, для них человеческая душа не была бессмертной, и единственная польза от религии состояла в том, что последняя позволяла установить особые связи между Богом и человеком, обеспечивая как можно более долгую и счастливую жизнь. Догмат о бессмертии души пришел к евреям лишь довольно поздно и был еще спорным: во времена Иисуса его признавали только фарисеи и ессеи. Его исток, очевидно, надо искать в греческой философии, которая сама испытала восточные влияния.

То есть в Библии проблема Зла упрощена до крайности. С одной стороны — евреи, верные завету, который они заключили с Всевышним: это Добро; с другой — евреи, не верные завету, а также другие народы, — это Зло. Тогда им было не очень важно точно знать, кто такой Сатана, или обсуждать его происхождение. Фигура Сатаны, под каким бы именем он ни появлялся, — результат иранского влияния, а легенда о Люцифере, «Светоносце», павшем и погрузившемся во Тьму, появилась только в христианских глоссах. Метафизический масштаб Врага у евреев затмевало его прагматическое и утилитарное значение. Делать зло значило, в аллегорической форме, следовать наущениям Врага и навлекать на себя отмщение Всевышнего.

Правда, в формировании понятия Сатаны, воплощения абсолютного Зла, немаловажную роль сыграли социологические компоненты. Ведь в повседневной жизни Зло присутствует в разнообразных аспектах. Бедность, страдание, болезнь и смерть могут быть только внешними проявлениями этого абстрактного начала, которое будет все более и более стремиться обрести плоть — ужасную плоть — в воображении.

Но если согласиться, что огромное большинство народов живет в социальных условиях, при которых властвует Зло, можно понять, что эти народы задаются кое-какими вопросами. Им сказали, что мир, живые существа созданы богами. Но при своей пассивности эти народы все-таки сознавали некую несправедливость: удел был не у всех одинаков, и некоторые привилегированные лица жили на широкую ногу, тогда как другие, подавляющее большинство, работали и страдали исключительно на благо первых. Они понимали, что живут в злом мире, то есть в мире, где господствуют злые люди. Почему боги, о которых говорили, что они бессмертны (первая несправедливость) и всемогущи, так решили? Превосходный пример постановки такого вопроса — греческая трагедия: почему случается, что боги так беспощадно крушат человеческие существа, даже когда те исполнены доброй воли? К тому же эти боги как будто даже испытывают удовольствие, причиняя людям страдание, вроде как зрители римского амфитеатра, аплодирующие обреченным, которые убивают друг друга или которых пожирают львы. Недалеко от этого ушел янсенизм, утверждающий, что Бог может отказать в благодати даже праведникам, потому что замыслы Бога неисповедимы. Тогда что же такое Зло и почему боги терпят существование Зла?

Известно, что провозглашение принципа абсолютного Добра ведет к немедленному провозглашению противоположного принципа: принцип Добра в нашей логике невозможно представить, не уравновесив его принципом Зла. Вся проблема в том, чтобы выяснить, какое из начал подчинено другому. Или что оба этих начала равны. Так вырисовывается доктрина, которую можно определить как дуализм и которая в течение веков будет заимствовать аргументы из различных мифологических традиций и из самых разных религиозных спекуляций.

К этому очевидно приложила руку и философия. Предлагались разные решения, часто интересные, но обыкновенно противоречивые и в любом случае чисто теоретические. Повседневная религиозная жизнь нуждается в четких утверждениях, а не в гипотезах, будь они даже самыми логичными и наиболее удовлетворительными для разума. В некоторых случаях Зло принимали как неизбежность и заботу о решении этой проблемы возлагали на богов, цели которых непостижимы: это традиционная система греков до появления философии. Люди довольствовались констатацией существования Зла, оправдывая его необходимостью наказать человеческие существа за грех, совершенный в начале времен: в результате возникли мифы о дерзости Прометея, ящике Пандоры, древе познания добра и зла, конце золотого века и т. д.

Но с момента, когда в дело вмешалась философская рефлексия, принимать, несмотря ни на что, концепцию Бога — распространителя Добра и Зла стало трудно, тем более что в то же время начала формироваться система логики, которой, точно изложив ее, дал свое имя Аристотель: в силу принципа исключенного третьего Добро антиномично Злу, и наоборот. Тогда люди отказались верить, что Зло проистекает из божественной природы, по крайней мере непосредственно. Зло стало самостоятельной сущностью, и злые силы, порождающие Зло, противопоставили добрым силам, от которых исходит истинное Добро. Речь шла не собственно о двух божествах, одновременно существующих и равно всемогущих, а о двух началах, точное происхождение которых не определено. То есть о дуализме ложном — постольку, поскольку допускалось, что оба начала созданы одним Богом, который единствен. Но фактически в конечном счете стали верить в персонализированное существование двух этих сущностей, то есть возник настоящий дуализм. Народ не очень разбирался в различиях между сущностью и существом: это философские тонкости.

Пришло, однако, время, когда объяснение мира при помощи дуализма стало неудовлетворительным: вернулись к той же проблеме — невозможности поверить, что совершенное божество может терпеть существование несовершенства. Как добрый бог может, даже опосредованно, порождать Зло? Ответить, что он не хотел этого, означало признать, что он не всесилен, как утверждалось. Он может взять на себя ответственность только сам. Поэтому люди провели тонкое различие между видимым Добром и реальным Добром, отчего появилась знаменитая формула: «Ад вымощен добрыми намерениями». И главное, успокоили себя выводом, что Бог, будучи совершенен, мог создать только несовершенный мир: иначе человеческие существа сами были бы богами, и единственного Бога уже бы не было. Это подводит нас к гегелевской формулировке об абсолютном боге, который то же самое, что ничто, потому что не знает, что он существует. Он может это узнать лишь постольку, поскольку перед ним находятся другие. А чтобы этих других он воспринял как других, они должны быть иными. Согласно логике, они не могут быть иными в смысле превосходства, потому что иначе Бог — уже не всемогущее, бесконечное и совершенное божество. Значит, эти другие должны быть иными в смысле «худшими». Что и требовалось доказать.

Таким образом приходят к отождествлению несовершенства и Зла. А поскольку это понятия абстрактные, которые все еще невозможно выразить, их конкретизируют в форме некоего объекта. В данном случае это Дьявол. Демон, Сатана. Люцифер или как его еще называют. Он — призма, в которой сходятся все лучи черного солнца. И мир становится полем битвы, в которой сталкиваются орды Сатаны и ангельские легионы Бога. Во всем этом человеческое существо уже должно лишь выбрать свой лагерь. Но действительно ли оно может это сделать?

Тогда-то и возникает вопрос о свободе воли. Если человек полностью свободен, он способен к действенному выбору, как всегда утверждал Пелагий. Но если он свободен только по видимости, этот выбор ему навязывает слепая судьба, как в греческой трагедии. А если человек несвободен, на самом ли деле он ответствен? В случае когда эта ответственность сводится к нулю, мы впадаем в абсолютный детерминизм, представляющий собой другую форму фатализма. И это возвращает нас к исходной проблеме, потому что можно было бы сказать: творить зло по необходимости не значит творить зло. Но можно было бы выдвинуть другое мнение: если некоторые люди обречены — может быть, предопределены — творить зло, значит, они принадлежат к многочисленной когорте «проклятых». У этой когорты должен быть вождь — отсюда представление о дьяволе в самом ужасающем облике, противостоящем «богу сил». Мы ходим по кругу, потому что возвращаемся к проблематике Библии, где «жестокий и ревнивый» Бог ведет свой избранный народ к завоеванию земли обетованной, уничтожая всех, кто оказывается на его пути. Зло это? Никоим образом, потому что, с точки зрения древних евреев, избранный народ должен придерживаться тайного плана Всевышнего. Это другие — воплощения Зла, а священная война — добро, и ее можно обнаружить и в проповедях Мухаммеда, и в различных крестовых походах, в том числе альбигойских. «Убивайте их всех! Бог узнает своих!» Это признание римского католического прелата, что человек несвободен и, делая выбор, должен положиться на Бога. Но это противоречит официальной доктрине Римской церкви и в конечном счете ближе к катарским идеям. На самом деле для катаров свободы воли не существовало. Но они вводили новое понятие — перевоплощений, необходимых, чтобы очиститься через посредство материи и вернуться к истокам, к древу жизни или в мир Сущностей, столь дорогой Платону. В конце концов это означает отрицание Зла как абсолютной сущности, потому что в конце времен последняя душа неминуемо очистится от материи и достигнет высшего мира, которого уже не покинет. Не является ли катаризм ложным дуализмом?

Эти многочисленные и переплетающиеся проблемы показывают, как сложен вопрос дуализма. К тому же учения, имеющие дуалистическую окраску, противоречат друг другу в разные времена и в ходе защиты от разных противников. Их уже не распознать.

Чтобы распутать этот клубок, лучше всего рассмотреть некоторые дуалистические концепции, проявившиеся в течение веков в разные культурные эпохи. Можно отметить, что религии, называемые политеистическими — впрочем, проблему политеизма надо бы пересмотреть с учетом социальных функций, воплощенных в так называемых богах, — намного меньше затронуты дуализмом из-за дробления функций божества, чем религии монотеистического типа, постоянно путающиеся в противоречиях, связанных с единством божественных функций. Таким образом, дуалистов и, следовательно, предшественников катаров надо искать в древней Персии и в иудеохристианской традиции.

Глава II

МАЗДЕИЗМ

Маздеизм — древняя религия индоевропейских персов, существовавшая, вероятно, с третьего тысячелетия до Рождества Христова и до эллинистической эпохи. Эта религия сформировалась на севере Ирана, включив в себя автохтонные верования и многочисленные традиции, пришедшие из долины Инда. Название маздеизм — позднее и дано по имени Ахурамазды, который, по персидским верованиям, был богом света. Впрочем, эта религия никогда полностью не исчезала: она смешалась с другими религиями, оказала длительное влияние на зарождающееся христианство, особенно на еретические секты, и местами сохранилась, как, например, у бомбейских парсов в Индии, само название которых показательно и которые являются маздеистами, религия которых прошла длительное созревание. Это учение отличается высокой духовностью, в нем гармонично сочетаются архаичные ритуалы первобытных индоевропейцев, наличие класса жрецов, аналогичных брахманам, фламинам и друидам, — магов и чрезвычайно изощренная философская система, особенно после реформы Заратуштры, иначе называемого Зороастром. Священная книга маздеистов, эквивалентная Библии или индийской Ригведе. — «Авеста», сборник религиозных и моральных предписаний, более или менее магических, мифологических рассказов и различных пророчеств. Не забудем, что единственные представители священства, которые посетили младенца Иисуса, согласно христианскому преданию, — это маги[25], которые, как говорят, пришли в Вифлеем, ведомые звездой. Было это или не было, нам не очень важно: этот визит магов к основателю будущей христианской религии — символичный жест, красноречиво свидетельствующий, насколько первые христиане были обязаны иранской религии.

Фундаментальные понятия маздеизма выглядят триумфом дуализма. На самом деле все основано на перманентном конфликте между двумя началами: Добра, от имени которого выступает бог Ахурамазда, или Ормузд, и Зла, от имени которого выступает бог Ахриман, или Ангро-Майнью. Это беспощадная борьба, в ходе которой верх берет то один, то другой противник, чему соответствуют определенные периоды всемирной истории, одни из которых проходят под знаком Зла, другие — под знаком Добра. В целом жизнь представляет собой результат этого противостояния двух начал. Но в конце времен Ахриман будет побежден и уничтожен, уступив победу Ахурамазде. Таким образом, дуализм здесь только временный, и в финале он превратится в монизм.

Маздеистская концепция, в мифологической форме представленная в виде борьбы двух богов, что встречается и во многих других традициях, упрощает проблему, но не решает ее окончательно, поскольку существование Ахримана оправдано лишь зыбкими постулатами. Впрочем, похоже, образ Ахримана — наследие древней религии индоевропейцев до их рассеяния и прежде всего до их поселения в долине Инда, на Иранском нагорье и в Северной Европе. Действительно, Ахриман — это родовой бог ариев, то есть того ядра народов, которое мы теперь называем индоевропейцами и которых объединяют языки, происходящие от единой основы, социальные структуры (знаменитая трехчастность) и определенные технические навыки. В некоторых преданиях индийского континента его имя встречается в форме «Ариаман».

То есть в том виде, в каком он изображен, Ахриман — это божество специфической социальной группы, класса завоевателей, которые пытаются сохранить свою первоначальную чистоту и занимают позицию господ по отношению к другим классам, которые в свою очередь соответствуют покоренным народам. Если вдуматься в этот образ глубже и выйти за пределы расового контекста, можно понять, что это бог человеческого действия, бог внешнего проявления. Он воплощает относительность в сравнении с Ахурамаздой, который символизирует абсолютное. В целом маздеистская теология двойственна. С точки зрения публичной, в некотором роде экзотерической, она изложена в форме конкретного мифа: борьба двух божеств-антагонистов объясняет беспокойный характер мира и нестабильность всего. Но с эзотерической точки зрения она соответствует очень замысловатой онтологии: если бы Ахурамазда был один, не только мира не существовало бы, но и Ахурамазда не сознавал бы своего существования. Это уже гегельянская формулировка абсолютного и относительного. Ахриман, представлявший сначала ариев, потом — всех тварей в совокупности, есть явленный Ахурамазда, и именно поэтому существует мир. Но, конечно, с учетом ненадежности существования, жизненных бурь, несправедливостей и несчастий, Ахримана наделили более «скандальными» чертами, и он стал ответственным за все, что представляется Злом. В результате эта теология начинает выражать усталость от трудностей жизни, а следствием этой усталости становится желание вернуться туда, откуда все пришли, — в мир Сущностей, или Идей. В крайнем выражении из этого можно вывести буддийскую концепцию бытия и небытия. Но имейте в виду: бытие — это Ахриман, а небытие — Ахурамазда в своей вечной нирване. Эта концепция обратна западной. Главное — знать, хочешь ли ты быть или не быть. А в таком случае маздеизм гораздо более созвучен системе идей Дальнего Востока, чем дальнего Запада.

Об этом надо помнить, чтобы понять катаризм. Ведь совершенно очевидно, что именно Ахриман послужил прообразом иудеохристианского Сатаны. Но катары не довольствовались заимствованием этого представления, они добрались до эзотерического значения образа Ахримана и сделали последнего творцом материи, тем, кто рассеял первоначальную энергию божества в иллюзорном мире, который надлежит разоблачить, чтобы получить возможность вернуться в мир высших реальностей, мир духовного Света, символом которого является Ахурамазда.

При такой постановке вопроса нельзя с определенностью сказать, что маздеизм — это дуализм. Это утверждение относительно верно, но верховный бог — все-таки Ахурамазда, имя которого означает «Господь-Мудрость». Этого верховного бога, по маздеистским верованиям, окружают светящиеся существа, Благодетельные бессмертные, которые представлены в точности как иудеохристианские архангелы и которым даны характерные имена, например: Бессмертие, Совершенная Добродетель, Благодетельное Благочестие. Символическая стихия этого верховного бога — Свет; таким образом, все, что дает свет, в первую очередь огонь, причисляется к лагерю абсолютного Добра.

С другой стороны, Ахриман представлен как несовершенное отражение Ахурамазды. Он имеет карикатурный вид, оставивший следы и в народной христианской традиции: на самом деле Дьявол в его гротескном, чудовищном, отталкивающем виде, с его желанием создать иной мир, с его репутацией (в народных сказках) строителя мостов, которым всегда чего-то не хватает, пусть даже одного камня, — это новый облик Ахримана. И этот образ как будто соответствует представлениям катаров: если душа имеет божественную сущность и создана Богом, то материя и тело — творения Сатаны, но эти творения несовершенны, тленны, потому что Дьявол не может создавать вечного.

Так в наброске, но с примечательной отчетливостью вырисовывается теория, которую называют дуалистической и которая в скрытом виде обнаружится в большинстве религий и приобретет исключительное значение, вытеснив все остальное, в западном катаризме. Дьявол — это карикатура Бога. И Ахримана тоже окружают существа уже не светящиеся, а темные, которым дали такие имена, как Жестокость, Заблуждение и Дурная Мысль. Все они — явные черти, которые вновь появятся в средневековом бессознательном.

Все это ведет к определению жизненных норм. Мораль необходима, потому что всякое доброе дело способствует будущей победе Ахурамазды, тогда как всякое дурное дело, усиливая значимость Ахримана, отсрочивает эту победу. Выбор ясен; именно поэтому совершенные катаризма будут столь непреклонны. Обязанности верующего маздеиста описываются тройственной формулой: иметь добрые мысли, произносить добрые слова и совершать добрые дела. Можно отметить, что эта формулировка учитывает три основных плана: Мысль принадлежит к сфере Духа, Слово — к сфере Души, Дело — к сфере Материи и Тела. Эта «триада», хорошо известная раннему христианскому богословию, но подзабытая официальной Римской церковью, вновь отчетливо появится в учении катаров.

Таким образом, в маздеизме есть четкая эсхатология. После окончательного падения Ахримана, то есть когда у него уже не будет причин существовать (он существует только благодаря тварям, которые следуют за ним, то есть не творят добро или творят его несовершенно), Ахурамазда свершит Страшный Суд. Он откроет Книгу, где записано поведение каждого. Те, кто соблюдал заповеди «Авесты», то есть, по сути, все человечество, наконец примирившееся с собой самим, будут приняты в Рай Света, в царство Ахурамазды. Нельзя не заметить параллелей с христианской эсхатологией.

Впрочем, есть и другие. Окончательное поражение Ахримана и сил Зла предвестят пророки и прежде всего мессия, Саошьянт, то есть Спаситель. Он придет, чтобы провозгласить, что близко время и что каждый должен готовиться, посредством молитвы и очистительных ритуалов, ко дню Страшного Суда. Это не имеет ничего общего с древнееврейской традицией, и тем, кто продолжает внушать себе, будто Новый Завет является продолжением Ветхого, следовало бы изучить «Авесту», чтобы понять, в чем состоят настоящие истоки христианства. Недаром же основатель христианской религии — это святой Павел, представитель эллинистической греческой культуры, а не святой Петр, закоренелый иудей, низведенный всего лишь до олицетворения постоянства.

Как и большинство древних религий, маздеизм включал некоторое количество обрядов жертвоприношения, что предполагает некую тенденцию к аристократизму: только богатые могли позволить себе приносить животных в жертву. Но пророк и реформатор Зороастр отменил эти жертвоприношения, справедливо рассудив, что этот жестокий обычай только укрепляет силы Зла. Это очевидно привело к определенной демократизации религии, потому что отныне богатые и бедные имели равные возможности для отправления культа. Кроме того, Зороастр свел это отправление к его простейшему выражению, и этот упрощенный вариант мы обнаружим во всех религиозных сектах, причисляющих себя к дуалистическим, и в частности у катаров.

Не слишком хорошо известно, были ли у маздеистов храмы. Этот вопрос остается спорным, но если они и были, речь идет не более чем о каких-то местах на горах, на возвышенностях, где, согласно Геродоту, персы предпочитали приносить жертвы. Похоже, маздеисты думали так же, как и друиды: божество не может быть заключено в построенных святилищах, и лучший способ почтить божество и войти с ним в контакт — выйти под открытое небо, а лучше — взойти на вершину, потому что вершины символически соединяют Небо и Землю. То же было у кельтов, чей неметон представлял собой либо поляну в лесу, либо вершину холма, но безо всякой крытой постройки.

Есть доказательства существования культа Огня. На самом деле Огонь был символом светлого сияния Ахурамазды, а также очищения, через которое должна пройти всякая тварь, прежде чем обретет изначальный свет. Греческое слово, обозначающее «огонь», любопытным образом связано с понятием «чистоты». Этот огонь зажигали на открытом воздухе, на алтарях, имеющих очень любопытную архитектуру, и в наши дни эти места называют Atech-gah, то есть «места огня». Чаще всего эти алтари были двойными, один чуть выше другого, оба кубической формы, с углублением, проделанным на верхней плоскости. Впрочем, в этих алтарях-близнецах можно увидеть иллюстрацию главной догмы маздеизма — о существовании двух начал, которые борются меж собой. Греческий писатель и географ Страбон утверждает, что видел подобные памятники в Каппадокии и маги поддерживали на них священный огонь.

Очевидно, что Зороастр, который был прежде всего философом, несколько модифицировал первоначальный маздеизм. Точно неизвестно, в какую эпоху жил этот очень важный персонаж интеллектуального приключения человечества — вероятно, благодаря репутации его сделали героем легенды, но все-таки сквозь нее можно различить некоторые черты реального человека, жившего, несомненно, в конце VII или в начале VI века до н. э. Это эпоха исторического Будды в Индии. Это начало блистательной афинской цивилизации. Геродот, похоже, ничего не знал о Зороастре, но Платон упоминает его в своем «Алкивиаде», а Пифагор, другой полулегендарный персонаж, согласно святому Клименту Александрийскому, входил в число его лучших учеников. Полагают, что он родился в Мидии и был убит в Бактриане во время одного из тех коллективных побоищ, которых, к сожалению, очень много в истории древнего мира, но легенда утверждает, что его убило молнией — такая смерть, очевидно, более соответствует представлению, сложившемуся об этом вдохновенном пророке. Его имя Заратуштра на зендском языке, возможно, означает «Золотое светило» или «Сияющее светило», что наводит на мысль о прозвище, хотя современная этимологическая наука более склоняется к толкованию «Человек со старыми верблюдами» на авестийском языке. Но Зороастр якобы принадлежал к знатному роду, носившему имя Спитама, что значит «Белые». Нельзя не вспомнить о родовом названии ваннских венетов, очень древнего народа, спорного происхождения, но полностью кельтизированного, наименование которого тоже значит «белые», но в то же время «принадлежащие к чистой расе». Как бы то ни было, эта идея «белизны», «света», «чистоты» полностью соответствует маздеистскому учению, как и катарским верованиям.

Все согласны, что Зороастр внес свой вклад в освобождение маздеизма от самых «фольклорных» элементов и что он постарался сделать более интеллектуальными и духовными старые мифы, почитавшиеся традицией. Так, Солнце как таковое первоначально входило в число «благодетельных бессмертных», иначе говоря, рассматривалось как совершенно отдельный архангел, в некотором роде прямой заместитель Ахурамазды; под влиянием Зороастра оно стало простым символом, олицетворением духовного Света и божественной чистоты, которой должно достичь всякое человеческое существо. К тому же заслуга Зороастра состоит в том, что он систематизировал и упорядочил древние традиции маздеизма и сделал из них связную и логичную цельность. После его смерти написали «Авесту», которую поместили под его покровительство и которая якобы излагает слова пророка, продиктованные, по утверждению Зороастра, «Великим светом». Итак, маздеизм, пересмотренный и скорректированный Зороастром, выглядит типичной религией откровения, и в иконографии Ахурамазда, первоначально чисто духовное невыразимое существо, становится антропоморфным, более понятным божеством, приобретая облик персонажа, возникающего из крылатого солнечного диска. На его вид определенное влияние оказали изображение Ашшура, бога халдеев, и культ солнечного диска у египтян.

Ведь если на Древнем Востоке имели место контакты и смешение народов, происходило и взаимодействие различных традиций. Особенно это заметно по вкладу маздеизма в иудаизм времен Иисуса. И хоть после смерти пророка зороастрийский маздеизм с бесспорным успехом развивался прежде всего в Персии, он вышел далеко за пределы Иранского нагорья. На самом деле можно заметить, что он сохранился вплоть до мусульманских нашествий VII века, то есть просуществовал веков двенадцать, что немало. Знаменитые евангельские волхвы — это жрецы зороастрийского маздеизма. Это предание символично: часть доктрины распространилась на весь Ближний Восток, оказывая существенное и длительное влияние на сменявшие друг друга, начиная с нее, религиозные системы.

Эта одновременно грандиозная и драматичная концепция борьбы Добра и Зла связна и логична; люди неминуемо должны были принимать такую веру, пусть даже с вариациями. К тому же идея финальной победы принципа Света давала надежду, как и религии мистерий, которые перевернули первоначальную греческую систему идей и проникли даже в Рим перед самым введением христианства, подготовив, впрочем, тем самым триумф последнего. Отделив злые силы от доброго и совершенного Бога, создатели этой религии сумели объяснить мир, который прежде выглядел если не противоречивым, то, по крайней мере, подчиненным влиянию одних только демонов. Кроме того, сделав окончательным итогом победу Ахурамазды над Ахриманом, жизнь наделили смыслом: отныне человек должен был служить светлым силам, чтобы ускорить победу и тем самым способствовать установлению вечного блаженства.

За несколько веков до христианской эры Ближний Восток полностью впал в застой вследствие ассирийской экспансии. Но этот застой заключал в себе нечто вроде питательной среды: под покровом глубочайшей тайны, особенно в Вавилоне или в Ниневии, между собой сообщались разные учения. Вавилонское пленение евреев произошло около 600 года до н. э., то есть в момент, когда начало распространяться учение Зороастра. Известно, что изгнание ознаменовалось временным прекращением политической жизни Израиля. Но в то же время произошла настоящая религиозная реформа. В древнееврейскую традицию вошли новые концепции. В умы евреев, доселе представлявших себе гипотетического спасителя очень смутно, проникла идея мессии, который придет провозгласить конец времен. Образ древнееврейского Шатама, сформулированный очень неясно, начал уточняться, заимствуя облик маздеистского Ахримана. В священных текстах появились ангелология и демонология, в то же время произошло определенное упрощение религиозного ритуала, крайне сложного и очень формализованного, притом этот ритуал приобрел логический смысл. Короче говоря, вавилонское пленение евреев благодаря их контактам с другими традициями и прежде всего с маздеистской позволило отточить их мышление и в первую очередь развить мистику, которой, похоже, в первые времена у них напрочь не было.

Но столь же действенное влияние маздеизм оказал и на Юго-Восточную Европу, особенно на греков. Это была эпоха, когда в Греции в религиозные обычаи и даже в менталитет стал проникать образ бога фракийского происхождения, но уже наполовину эллинизированного — Диониса. Последователи дионисийского культа, самыми выдающимися из которых были жрецы и бродячие проповедники орфических сект, ходили по греческому миру и утверждали, что зло неотъемлемо от плотского тела человека и что тело — это тюрьма для души, вечной странницы, попавшей в ловушку — в ту юдоль слез, которой является внешний мир. Значит, единственный способ избежать этой беды и не попасть в ловушки Зла — подготовить избавление для этой души, практикуя аскезу и проводя мистерии. Непосредственно из этих проповедей возник орфизм одновременно с инициационной легендой об Орфее, который сам был уроженцем Фракии — страны, где позже появятся еретики, известные под названием богомилов, которые станут прямыми предшественниками катаров.

Это не говоря уже о том, что греческая философия не избежала влияния маздеистской мысли. Пифагор, был он учеником Зороастра или не был, высказывает ту же концепцию о теле как «тюрьме души» и предается рассуждениям, близким к рассуждениям магов. Платон, хорошо знавший, что происходит в Персии и Северной Индии, излагал миф о заблудившейся душе, спустившуюся из царства Духа, из таинственной, но светлой области Высших сущностей и мечтающую только вернуться туда, откуда она пришла. В эллинистическом мире, вскоре попавшем под власть Рима, это становится общим местом: мир болен, он подчинен злым силам, материя — низшее творение, но душа имеет божественную сущность, принадлежащую иному миру, который благ. Превратившись из самой изощренной онтологии в реалистическую философию, представление о главнейшем конфликте двух определяющих начал мира стало дуалистической доктриной в буквальном смысле, позволившей честным людям найти смысл в жизни. Но объяснения, как это произошло, найти не удается. Какими бы интеллектуальными они ни были, маздеистские подходы, применяясь ко времени и к интересам людей, стали набором практических советов, как возродиться через посредство литургии, аскезы и лишений, чего у Зороастра нет.

Этот дуализм обнаруживается в религиозной системе, которая к концу периода античности приобрела большую популярность и распространилась в Западной Европе, разнесенная в основном легионерами восточного происхождения, — в культе Митры. В первые времена христианства культ Митры был столь влиятелен, что едва не вытеснил христианский культ. Между евангельским учением и учением почитателей Митры на самом деле имелся определенный параллелизм, и их основные принципы были почти идентичны.

Митра позаимствовал свое имя из первичной индийской, арийской теогонии. Известно, например, что структура архаичного индоевропейского общества выстраивалась вокруг божественной пары, образованной богами Митрой и Варуной: второй представлял духовную и магическую власть, первый — светскую, военную и судебную. Это соответствует идеальному образу социальной структуры, представленному в кельтском мире парой друид — царь и спроецированному на мир богов в качестве чего-то вроде архетипической модели. Нечто общее с этой мифологической парой имеет Янус, бог латинян, бог с двумя лицами, но в то же время бог начал.

Но не из этого можно заключить, что митраизм включает элементы дуализма. Между Митрой и Варуной никогда не было антагонизма или борьбы: это два лица одной и той же реальности, и идеи Добра и Зла тут ни при чем. Митра и Варуна просто используют разные средства для достижения одной цели. Впрочем, малоазиатский Митра уже имеет мало общего с индийским богом: он гораздо ближе к Дионису или Орфею, гораздо ближе к Ахурамазде, а также к Иисусу Христу.

На самом деле культ Митры символизирует физическое и психическое возрождение через посредство энергии крови, проливаемой во время ритуального жертвоприношения Быка, потом — через посредство солнечной энергии, которая представляет собой высший видимый Свет, и, наконец, тонкой и неопределимой божественной энергии. Это возрождение предполагает, что был упадок, вырождение; действительно, существа суть пленники нечистой или несовершенной материи, и долг людей — способствовать совершенствованию всего, что существует. Таким образом, вернуть равновесие миру, в котором нарушено равновесие и который стал жертвой физического и нравственного страдания, может постоянная борьба Сынов Света с силами Мрака. Верующий призван всеми средствами бороться с этими силами Мрака, то есть со Злом, чтобы восторжествовали истина, духовная чистота, самопожертвование и великое всемирное братство существ и вещей.

Следовательно, Митра выглядит легендарной фигурой, которая становится абсолютной моделью человеческого действия. Он — распространитель жизненной энергии, повелитель армий, гарант чистоты дня. Он — Sol invictus, то есть Непобедимое солнце, тот, кто умирает каждый вечер и воскресает каждое утро. Он находится у истока всего живущего и также играет роль демиурга. Его изображают в виде героя — который вскоре станет героем солярным, или культурным, — который зарезает быка: тот символизирует первое живое существо, а из разлившейся крови быка рождаются растения и животные. Иногда Митра приобретает гераклейский облик — человека со львиной мордой, чье тело обвито змеей, которая символизирует непрерывное возрождение. Говорили, что он родился из скалы 25 декабря, в день, когда после зимнего солнцестояния уже несколько дней праздновали возрождение солнца. Сразу понятно, почему христиане после долгих колебаний назначили дату рождения Иисуса на 25 декабря и заявили, что родился он в пещере. Митра — сын Матери-Земли, как и все живые существа; значит, имея ту же природу, что и они, он легко может увлечь их за собой для того, чтобы отвоевать Свет. Но митраизм почти ничего не говорит о силах, препятствующих этому отвоеванию; понятно, что это прежде всего нечто, держащее человека в плену завзятого эгоизма, отчего он остается слепым, то есть лишенным Света. Можно отметить, что митраизм, в отличие от маздеизма, не ставит проблемы дуализма в онтологическом плане, а только в плане материальном и психологическом, что приводит к созданию довольно суровой системы моральных предписаний. Но это безусловно дуализм, который также разрешается победой Света над Тьмой.

Существовала также вариация маздеизма, развивавшаяся одновременно с митраизмом, — зерванизм, названный по персидскому имени греческого Крона, по имени бога Зервана. В зерванизме можно видеть результат эволюции раннего маздеизма, если бы тот не испытал влияния Зороастра. Во всяком случае, это попытка разрешить проблему двойственности, которая в зороастрийском мышлении не всегда очень отчетлива из-за безусловного признания превосходства Ахурамазды.

По зерванистским представлениям, Ахурамазда и Ахриман равны, по крайней мере изначально. Один из них — начало Добра и Света, другой — Зла и Тьмы. Оба этих божественных персонажа пребывают в постоянном конфликте, почему в мире и нет покоя. Но Ахурамазда и Ахриман — не верховные боги: это эманации высшего начала, Зервана, что на зендском языке означает «время», точнее — Зерван Аканара, «Бесконечное время». Между персидским Зерваном и греческим Кроном есть определенное сходство: они оба — боги-творцы и пожиратели. Но случай Зервана интересен в том отношении, что он порождает оба начала, Добра и Зла. Таким образом, он содержит в себе то и другое: Зерван — бог Добра и (или) Зла, все зависит от выбора, который делаешь, обращаясь к нему. Проблема дуализма здесь разрешается гармоническим синтезом обоих антагонистических начал.

Действительно, в абсолюте, то есть когда верховный бог, в данном случае Зерван, еще ничего не сотворил, никак не проявив себя, Добро и Зло сосуществуют в нем в некоем подобии нирваны, где нет действия, а только пассивное созерцание. Но в мире относительности, то есть начиная с момента, когда мир, сотворенный Зерваном, начинает действовать, это действие возможно только, если оба этих начала разделяются и сталкиваются, приблизительно как электричество существует только в случае столкновения положительного и отрицательного тока: до их столкновения есть лишь потенциальная возможность появления электричества.

Абсолютный Зерван, до сотворения мира, был, конечно, верховным богом, так как ему ничто не противостояло, но прежде всего — потенциальным богом. И его потенциал не дает ничего, в соответствии с гегелевским принципом. Но когда потенциал становится действием, обе составляющие приходят в движение и производят исторические события. Эти две составляющие — явно Добро и Зло, потому что ничего более антагонистического быть не может. Но мир существует только благодаря этой непрерывной борьбе двух начал. Видно, что в зерванизме проблема дуализма разрешается диалектическим рассуждением высшей пробы. На самом деле это даже не дуализм, потому что силы Добра и Зла сами по себе не более чем проявления некой Единой всеобщности. Додумались ли почитатели Зервана до онтологических выводов, какие можно сделать из их системы?

Зерванизм распространился в какой-то части эллинистического мира. Плутарх, делая намек на маздеизм, воспроизводит его в форме зерванизма. Впрочем, это учение отмечено сильным влиянием митраизма, как и другие наследовавшие ему религии, включая христианство. С него начинается то, что позже назовут умеренным дуализмом, в котором оба начала, Добра и Зла, по сути не существуют, потому что не являются независимыми, проистекая от одного высшего начала, предшествующего им и единого. Но с точки зрения всех, кто исповедовал умеренный дуализм, ощутимый мир, материя и физические существа всегда являются порождением злого начала, иначе говоря, Сатаны. Это мы и обнаружим в катаризме. Но надо признать, что зерванистская доктрина была очень искусным компромиссом между монизмом и дуализмом как таковым, а в конечном итоге — признанием абсолютного монизма, приведшим к появлению относительного дуализма.

Глава III

МАНИХЕЙСТВО

Первые времена христианства были отмечены удивительным размножением сект разной природы, разного происхождения и разных воззрений. Прежде всего потому, что в тот период в средиземноморском мире прежние ценности рушились и народы начинали испытывать глубинную метафизическую тревогу. Официальная религия Рима уже представляла собой не более чем набор ритуалов политического характера, и никто больше не верил в богов с некоего Олимпа, который избытком своего рационализма пошатнул и Прометей. Греческая религия растворилась в религиях мистерий, практикуемых на обоих берегах Эгейского моря. Митраизм, привезенный в багаже легионов, захватил берега Рейна. Друидизм укрывался в лесах, в стороне от больших римских дорог, на которых его уже в некотором роде начинали преследовать. Дионис наводнял улицы Рима поддельными вакханалиями. В этом невероятном смешении народов и идей уже никто не мог разобраться.

Именно тогда распространилась христианская благая весть. Проникать в души было трудно, и надо откровенно сказать, что в самом своем начале христианство представляло собой не более чем маленькую секту среди многих других, не намного более многочисленных, чем она, и скорее меньших, чем секта последователей Исиды и Осириса. К тому же глупо было бы представлять раннее христианство религией организованной и имеющей доктрину. Христианство в I веке н. э. сводилось к очень ограниченному проникновению в массы благой вести. И эта весть воспринималась очень по-разному в зависимости от конкретного случая, общественного класса, места и местных обычаев. Догмат был еще далеко не зафиксирован. Ритуал оставался очень зыбким, структуры не существовало; тут и там, но чаще всего в Малой Азии вокруг миссионера, необязательно ученика Иисуса, или «старца», иначе говоря, «пресвитера» (греческое слово presbutos означает «древний, старый»), формировались местные церкви. Евреи уже рассеялись в виде «диаспоры», которая исчезнет не скоро, а власти проявляли тенденцию рассматривать христиан как инакомыслящих иудеев. Впрочем, разграничение между иудаизмом и христианством было тогда не очень отчетливым, и такие апостолы, как святой Павел, энергично боролись с идеей иудейства, которую по-прежнему поддерживал святой Петр, утверждавший даже, что нельзя сделаться христианином, если ты до того не был иудеем. Все это являет такую путаницу, какой еще не знавало человечество.

В результате разные люди истолковывали христианскую благую весть очень по-разному. В результате даже в пределах того, что начали называть христианским населением, возникло множество сект, которые по мере организации становились отдельными группами, иногда не имевшими прямых связей с другими. Первое следствие — это географическая разбросанность. Второе, не менее важное, состояло в том, что благую весть комментировали, обрабатывали и в конечном счете искажали самыми разными способами. Это продолжалось несколько веков, в течение которых после официального признания Константином христианской религии, а потом после Миланского эдикта, сделавшего ее государственной религией империи, тех, чьи взгляды не совпадали со взглядами Рима, начали рассматривать как уклонистов и еретиков. Инквизиции еще не было, но зародыши преследования уже появлялись. Они нашли благоприятную почву для развития.

Среди разных течений мысли, которые все или обращались к прежним представлениям, происходящим из так называемых языческих религий, или откровенно заимствовали философские идеи, значительное место заняли системы гностиков.

То, что сегодня называют гностицизмом, от греческого слова gnosis, означающего «познание», — результат встречи, порой бурной, трех основных традиций: христианства, разумеется, зороастрийского маздеизма и греческой философии последователей платонизма или неоплатонизма. Сам по себе гностицизм — не религия и еще в меньшей степени монолитный блок: можно перечислить от шестидесяти до восьмидесяти школ, причислявших себя к этому течению мысли. Конечно, между этими школами существуют различия в методах и деталях, но для всех характерно идейное направление, делающее из них совершенно особую систему.

Тенденция, утвердившаяся здесь, — отказ приписывать Богу создание материального мира, который является первопричиной существования Зла. То есть гностики были христианами, которые вспомнили наставления греческих философов и, поскольку Бог может быть только совершенным, отсекли Зло от божественного творения. Они предположили, что между нематериальным миром, обиталищем и царством доброго Бога — стало быть, напоминающим мир архетипов Платона, — и материальным, ощутимым миром, несовершенным творением Сатаны, есть еще один или несколько миров. Этот промежуточный мир был населен полубогами, которых они называли эонами: это были существа, причастные одновременно к божественной и к человеческой природе. Так вот, Иисус был одним из таких эонов, что очевидно является еретическим утверждением; но в те времена ожесточенно спорили, был ли Иисус человеком, возведенным в ранг бога, или воплощенным богом, и официального ответа на этот вопрос еще не поступило.

Позиция гностиков прежде всего синтетична: они отказывались признавать пропасть между евангельской доброй вестью и гуманистической мыслью греческих философов и утверждали, что человеческий дух эволюционирует непрерывно. Они выражали сильное недоверие библейским книгам Ветхого Завета, целиком или частично отвергая его. В плане внешней стороны религии наблюдалось большое разнообразие практик. Некоторые секты рекомендовали самый суровый аскетизм, чтобы достичь полного очищения бытия. Другие, наоборот, исходя из утверждения, что плоть — творение сатанинское, желали некоторым образом сжечь ее, доведя до предела ее возможностей, чтобы полностью уничтожить. Последняя концепция породила целый ряд более или менее магических практик сексуального характера, доходивших до разврата, что больше всего возмущало современников, не понимавших точного смысла этих занятий. Действительно, эта категория гностиков зашла в этой сфере очень далеко, но под внешней распущенностью скрывались глубинные мотивации, оправдывавшие ее.

Во всяком случае, это была революция, позволившая освободить мысль от истории, как прежде понимали последнюю — от ветхозаветной истории, воспринимаемой как наследие исключительно еврейского народа и поэтому вызывавшей подозрения в подлогах или искажении, и, наконец, от холодной греческой космологии, претендовавшей на научное объяснение мира. Эта форма мышления, столь разнообразная в своих проявлениях, распространилась по всему Ближнему Востоку и прочно воцарилась в Александрии, которая была настоящей ее столицей, так же как в Вавилоне и большинстве крупных городов. Гностические общины объединяли ученых и эрудитов, которые были настоящей интеллектуальной элитой того времени. Отсюда эта смесь магии, философии и символической мифологии, которую встречают во всех доктринах, причисляющих себя к гностическим.

Гностические тенденции вскоре отразились и на других философских школах, как на неоплатониках, так и на пифагорейцах, не принадлежавших к христианскому миру. Но под их влияние подпали и христианские церкви, вследствие чего сформировались группы, которые можно назвать еретическими, будь то даже новациане Северной Африки, требовавшие от своих священников абсолютной чистоты и полного отрешения от земных уз вплоть до немыслимого развоплощения. Богословы того времени, которых назовут «отцами церкви», начали резко реагировать на это, и вскоре дуализм стал рассматриваться не иначе как ересь в числе прочих, но как ересь главная и непростительная.

Именно разновидность гностицизма, манихейство, представляет собой наиболее совершенный пример дуалистической ереси, ставшей настоящей религией со специфическими ритуалами и догмами. Это название приобрело известность, и в конечном счете так стали называть все, что исходит из фундаментального противостояния двух начал: например, о детективном фильме или классическом вестерне нередко приходится слышать, что сюжет этого произведения манихейский, хоть оно не имеет никакого отношения ни к религии, ни к метафизике и повествует только о борьбе добросердечного поборника справедливости с ужасным извергом, стоящим вне закона. В конце концов этот термин стали применять ко всему, что расколото, разделено, пусть даже самым примитивным образом, на две внешне различные категории.

Названия «манихей» и «манихейство» происходят от имени иранца Мани, или Манеса, родившегося в 217 году н. э. в одном городке Центральной Вавилонии. Он был сыном некоего Патека, а мать его звали Мариам. Оба они имели персидское происхождение и, по всей вероятности, принадлежали к знатному роду — Аршакидов, династии, которая тогда правила Ираном. Известно, что его отец, официально исповедуя маздеистскую религию, пребывал, как говорится, «в духовном поиске». Он примкнул к гностической секте. Итак, Мани вырос в среде, которую волновали духовные проблемы, и, во всяком случае, испытал влияние гностицизма.

Биография Мани достаточно запутана, потому что в ней смешаны элементы предания и реальные факты его жизни. В двенадцать лет он получил божью весть. Ему якобы явился в видении ангел, посланный «Царем Рая Света» и сказавший ему: «Оставь этих людей (из гностической секты). Ты принадлежишь не им. Ты предназначен исправлять нравы, но ты слишком юн, и время еще не пришло». Через двенадцать лет ангел якобы передал ему второе послание: «Теперь время пришло. Изложи и провозгласи во всеуслышанье свое учение». Это предполагает, что в течение этих двенадцати лет тот погрузился в изучение религии или теологии. Тогда он совершил поездку в Индию, а по возвращении из нее направился ко двору Шапура из династии Сасанидов, только что сменившей на персидском троне династию Аршакидов. Похоже, Мани был очень хорошо принят при этом дворе, где было много образованных людей, потому что нашел последователей в окружении царя и получил разрешение проповедовать свою доктрину как сочтет нужным и где захочет. Рассказывают даже, что он обратил царя Шапура, и легенда добавляет, что Мани увлек царя на небо, где оба некоторое время висели в воздухе.

Как бы то ни было, с 242 по 273 год Мани ходил по Персидской империи, которая еще была проникнута старой маздеистской религией, и находил, похоже, все больше и больше последователей. Но в 273 году умер Шапур — Мани лишился своей главной опоры. Конечно, сын Шапура, Ормазд, также покровительствовал пророку, но он процарствовал всего год, а на смену ему пришел его брат Бахрам, полностью преданный маздеистской религии и не желавший терпеть, чтобы в его царстве проповедовали какую-то другую религию. Маги, очевидно ненавидевшие Мани, воспользовались этим, чтобы добиться его осуждения. Заключенный в тюрьму и прикованный к стене камеры, Мани в 277 году умер. После его смерти ученики продолжили его проповедь и разнесли ее по всему Среднему Востоку. Они сумели создать подобие церкви, очень хорошо организованной, которая долго выдерживала нападки противников — маздеистов или ортодоксальных христиан.

Однако христианством это не было. Мани притязал на то, чтобы основать универсальную религию, попытавшись найти общий знаменатель всех существовавших великих религий. Его доктрина хорошо нам известна благодаря документам первостепенной важности, найденным в китайском Туркестане и в Египте. Мани объявил себя преемником Будды, Зороастра и Иисуса. Если эти трое были пророками, говорившими соответственно для своих народов, Мани обращался ко всем народам земли. Он также утверждал, что Будда, Зороастр и Иисус несли только неполное учение — каждый из них владел лишь частью истины и знания, полным же знанием владеет он, Мани, потому что он — последнее звено длинной цепи, последний посланник Бога. И чтобы распространить это знание, Мани, в отличие от других пророков, довольствовавшихся обращением к своим ученикам, должен был сам записать то, что открыл ему Бог.

Однако манихейство — не только гармоничный синтез маздеизма, буддизма и христианства: это еще и гнозис, потому что все основано на Знании. Нельзя обрести спасение, не познав. Нельзя «умереть дураком». Вот «волшебное слово» этой доктрины, претендующей на высокую интеллектуальность. К тому же единственная настоящая проблема, вместе с тем самая трудная для решения, — это проблема соединения божественной частицы, иначе говоря — души, с телом, каковое представляет собой порождение земного мира, в свою очередь творения Демона и первопричины существования Зла. Так снова появляется понятие абсолютного дуализма.

На самом деле учение Мани исходит из существования двух начал, которые не были порождены, которые вечны и равноценны, — Добра и Зла, чьи простейшие образы — Свет и Тьма. Но за этими словами вырисовывается намного более прямое утверждение: Бог есть Добро, а Материя — Зло.

Тут-то и начинаются трудности. По видимости все просто. Так вот, если внимательнее взглянуть на святого Августина, который долго был манихеем, прежде чем обратиться и вступить с манихейством в борьбу, дело обстоит несколько иначе. В своем трактате «Против Фауста» он приводит воображаемый диалог между ним и манихеем Фаустом Милевским. И в этом диалоге Фауст утверждает, что в учении Мани есть только один бог: «Это правда, что мы знаем два начала, но только одно из них мы называем Богом; второе мы именуем гиле, или материей, или, как чаще всего говорят, Демоном. Так вот, заявляя, что тем самым мы вводим двух богов, вы также заявляете, что врач, рассуждающий о здоровье и болезни, вводит два „здоровья“, или философ, говорящий о добре и зле, изобилии и бедности, утверждает, что существует два „блага“ и два „изобилия“».

Эта речь замысловата, но в ней несколько раз утверждается, что манихеи, признавая существование двух несотворенных начал, верят в существование единственного Бога. Весь вопрос в терминологии, а противники манихейства не всегда хорошо понимали эту терминологию, что можно сказать также о позднейших инквизиторах и богословах — противниках катаров.

На самом деле идея существования единственного Бога не исключает существования двух несотворенных начал. Зло, оно же Демон, оно же материя, — это в действительности утверждение, противоположное Добру, нечто вроде Небытия, противопоставленного Бытию. Два этих начала содержатся в единственном Боге, но это только начала, а не божества. И к тому же Зло не более чем отрицание Добра или, скорее (это утверждение вновь появится в катаризме), Зло есть отсутствие Добра. Трудность состоит в том, чтобы узнать, почему Бог иногда может отсутствовать. Но в этой формулировке нет ничего, что могло бы шокировать ортодоксального христианина, давно привыкшего слышать о муках ада, то есть абсолютного Зла, в которых навеки отсутствует Бог, то есть абсолютное Добро. Опасность состоит в том, что в этом направлении можно зайти очень далеко и не без оснований, если следовать манихейской логике, заявить, что Бог может намеренно держаться в отдалении от чего-то и своим отсутствием провоцировать Зло. По сути такова позиция святого Августина, которую позже в обостренной форме переймут Кальвин и Янсений.

Разумеется, это манихейское учение не могло передаваться в таком виде: некоторые вещи здесь могли бы понять только философы. Его надо было распространять в виде образных историй и придать мифу такую форму, какую способен постичь средний ум. Поэтому манихейство выражалось через посредство элементов, имевших мифологическую внешность. Если Добро и Зло — два противоположных начала, они не могут жить вместе и, значит, находятся в областях, отделенных друг от друга. Видимо, поэтому Добро поместили на севере, или сверху, а Зло — на юге, снизу. Это всего лишь заимствование традиционного изображения небесного рая и подземного ада.

Но такая локализация, несмотря на всю ее символичность, приобретает странный смысл, которого определенно не предвидел Мани и к которому вернулись идеологи, вдохновляемые целями, далекими от чистого богословия. На самом деле Мани и его ученики утверждали, что «Отец Величия», «Царь Рая Света» обитает на севере, наверху. Что касается «Князя Тьмы», то он — на юге, внизу. Экзегеты XX века, вдохновляемые расистскими теориями и ослепленные северной мифологией со всеми ее соответствиями белизны и чистоты, не преминули обратиться к манихейским сюжетам, особенно рассуждая о катарах и поиске Грааля. Может быть, «северяне», спешившие (и все еще спешащие) в высокогорную долину Арьежа, на Монсегюр и в Разе, — манихеи?

Символы опасны, когда они могут быть истолкованы на основании спорных и недоказанных критериев. Строго в мифологическом отношении автор манихейской доктрины не имел в виду ничего другого, кроме как конкретизировать удаленность противоположностей друг от друга с помощью пространственных образов. Север манил своей таинственностью: почему бы не поместить там «Верхнее царство»? Все зависит от социально-культурного контекста. Так, кельты, всегда обращавшие лицо к восходящему солнцу, считали север зловещей стороной, потому что он находился слева, но это не мешало им утверждать, что друидизм и высшее знание пришли «с островов, расположенных на севере мира». Размещение обиталища Высшего знания на севере — общее место. И разумеется, для «северян», о которых шла речь, Юг может быть только царством Сатаны — семитов и чернокожих. Наверху, в таинственном «царстве Туле», нас ждет Бог, каким бы он ни был; он окружен когортой эонов, находящихся под командой архонтов. Тут заметны черты воинства, в котором нет ничего небесного, но которое заимствует свой «порядок» у этой чистой и совершенной организации. Внизу, во влажном зное Юга, вокруг Князя Тьмы мечутся демоны, совершая беспорядочное — порядка здесь быть не может, потому что Зло есть отрицание того, что происходит наверху, — и непрестанное движение, во время которого они бесконечно убивают друг друга и возрождаются. Сам по себе этот миф — совершенно связный.

Но все это выливается в космогонию. В этой беспорядочной суете и в момент, определенный Временем, Князь Тьмы внезапно замечает мир Света. Может быть, он сам происходит из этого мира Света и испытывает по нему некоторую ностальгию, как Сатана в описании Виктора Гюго, одного из поэтов, который, несомненно, был величайшим манихеем из всех? Это видение разжигает в нем желание завоевать этот мир, неизвестный или забытый, но во всяком случае чудесный и способный вызвать только вожделение. Итак, Князь Тьмы бросает свои полчища демонов на штурм царства Света.

Отец Величия захвачен этим нападением врасплох. Чтобы защититься, он эманирует из себя первую форму — «Матерь Жизни», которая в свою очередь эманирует «Первочеловека» — Ахурамазду маздеистов. Союзники этого первичного человека — пять стихий: Воздух, Огонь, Свет, Вода и Ветер. Ахурамазда отчаянно пытается отразить натиск демонов, но он побежден и вместе с пятью стихиями поглощен нижним Мраком. Таким образом частица божественной природы попадает в плен к Материи. Можно отметить поразительные аналогии между этим манихейским мифом и германо-скандинавской мифологией, особенно в описании угрозы со стороны гигантов, всегда готовых броситься на крепость Асгард, где обитают боги, а также великой эсхатологической битвы, которая называется Рагнарек, или Сумерки богов.

Однако не все потеряно. Теперь Первочеловек обращает к Богу молитву, повторив ее семь раз — символическое число временного цикла. В этой молитве он умоляет Высшее существо освободить его. Тогда «Царь Рая Света» порождает множество созданий, последнее из которых, «Живой Дух», спускается вниз в обществе «Матери Жизни». Здесь заметно влияние христианства: Высшее существо посылает некоторым образом «Святой Дух» в обществе Девы Марии. Живой Дух протягивает Первочеловеку руку, чтобы вытащить его из царства Мрака. Тем самым объясняется и оправдывается знаменитое «рукопожатие» манихеев, символически означающее их причастность к избранным.

Итак, Первочеловек спасен. Он снова вознесен в верхнее царство. Но в нижнем царстве ему пришлось оставить пять стихий, то есть некоторым образом свою душу.

Эта субстанция, проистекающая из Добра, сама по себе светлая, осквернена контактом, который она поддерживает с Материей. Значит, нужно организовать мир так, чтобы однажды вернуть эту оскверненную «душу», очистить ее и вновь вознести в царство Света.

Поэтому Высшее существо делит материю, которая смешана с божественной субстанцией. Из части, не оскверненной Мраком, оно создаст Солнце и Луну. Этим, кстати, объясняется особый культ Солнца и Луны у манихеев: эти два светила считались сопричастными природе Бога. Из другой части, оскверненной, но не целиком, появятся звезды. Наконец, третья часть, полностью загрязненная Злом, послужит для создания растений и животных. Наконец, в наказание демонам за нападение и за нечестие из их кожи, плоти, костей и экскрементов будет сделана земля, горы и воды.

Следовательно, демонам грозит опасность навсегда потерять всякий след светлой субстанции, и, не желая погружаться в вечную тьму после того, как видели царство Света, они соединяют всю световую энергию, какая у них осталась, в двух новых существах, которые они создают: в Адаме и Еве. Так объясняется возникновение человечества: люди — это остаток световой энергии, собранный и соединенный демонами. Но человеческая душа, та божественная искра, которая все еще остается, настолько порабощена материей, что уже не сознает своего божественного происхождения. Ее естественное состояние — вечное невежество. Она лишена знания. Но надежда на спасение остается: человечеству будет дана возможность избавления. Знание будет ему даровано посланниками Высшего существа, то есть пророками, самые важные из которых — Ахурамазда и трансцендентный Иисус манихеев, называемый ими «Иисус Сияющий». А в конце времен произойдет окончательная победа Бога Света над миром Материи, который будет уничтожен гигантским пожаром. Здесь можно отметить другую аналогию с германо-скандинавской традицией.

Это видение Мани не лишено ни мощи, ни величия. Это мифология, пытающаяся рационально объяснить существование видимого мира и присутствие Зла. Чтобы сделать это, Мани не все измыслил сам: чем бы ни было его «видение» в реальности, он многое заимствовал из традиционных представлений, которые были ему доступны, из мифологии, разумеется добавив к этому маздеистские структуры. Эти традиционные представления, очевидно, следует искать не у германцев, несмотря на поразительные аналогии, которые можно отметить. Более вероятно, что он нашел их в самом Иране и в ближайшей окрестности, в зоне влияния скифов. После работ Жоржа Дюмезиля стали известны тесные связи между мифологическими рассказами скифских народов и преданиями германцев и кельтов. Подробно проанализировав манихейскую космогонию, находишь любопытные сближения, особенно с легендой о Граале и более всего в изложении немца Вольфрама фон Эшенбаха. Видение Грааля здесь германо-иранское. На самом деле оно манихейское, и некоторые немцы, искавшие Грааль в Монсегюре или в краю катаров, имели для этого основания.

Ведь очевидно, что катары — наследники манихеев. Это также значит, что катаризм скорей является отдельной религией, чем христианской ересью. Тогда при чем тут христианское богословие? Признание Иисуса одним из посланников Бога Света не соответствует в точности представлению о единственном Сыне Божьем, который явился спасти человечество, пожертвовав собой. И что в манихействе бросается в глаза — это тенденция к полному отречению от материи, поскольку она есть Зло, иногда заходящему очень далеко, вплоть до худших извращений. Аскетизм можно довести до крайности, коль скоро в идеале телесную оболочку, в которую мы заключены, надо как можно скорее уничтожить; эта идея прямо подталкивает к самоубийству. Но Мани никогда не поощрял самоубийство, равно как и катары. Тем не менее двойственность сохранялась: эта тенденция проявлялась постоянно в истории манихейских сект и нашла завершение в знаменитой endura катаров конца XIII века.

Имеют место и дальневосточные компоненты. Если верующему удастся вырваться из хватки внешнего материального мира и соблюсти правила морали, его душа после смерти совершит триумфальное восхождение и попадет в царство Света, представляющее собой настоящую нирвану. В принципе это спасение может проистекать через посредство некоего внутреннего просветления, которое позволит нам убедиться в двойственности нашей натуры. Здесь ощутимо буддийское влияние, но в отличие от восточной доктрины, которая делает акцент на чистом просветлении, имеющем чувственную натуру, подталкивающем к аскетизму, манихейская доктрина рассматривает просветление с более интеллектуальной точки зрения: это познание, гнозис. В сущности Мани связан с гностическим направлением.

Тем самым манихейская мораль, предлагаемая существам для возвращения изначальной чистоты, становится моралью недеяния, что также не лишено двусмысленности. Итак, внешний мир — творение Демона, и все действия по преобразованию этого мира, в какой бы форме они ни производились, — содействие Богу Зла. Пойдем дальше: всякое материальное улучшение, всякий культурный прогресс, всякое научное открытие, всякая новая техника — все это способствует возрастанию силы Бога Зла и продлению существования того, что создал он. При такой постановке вопроса строгое соблюдение манихейской морали привело бы к отказу от жизни, к вымиранию вида. Однако непохоже, чтобы манихеи когда-либо ратовали за эти крайние решения.

Впрочем, они проводили различия между адептами своего учения. С одной стороны, были «чистые», «избранные», а с другой — «слушатели», или простые верующие. Первые были обязаны практиковать строгий, непримиримый аскетизм, но вторые жили в миру, как и прочие люди, вступали в брак, работали и участвовали в жизни социальной группы, к которой принадлежали. Их особым долгом было содействовать во всем «избранным», чтобы те могли существовать. Тем самым «избранные» лишались возможности грешить. Это может шокировать, и в этом есть определенная тенденция к эксплуатации человека человеком. Но такую систему в большей или меньшей мере практиковали все религии: «Трудитесь, старайтесь, кормите нас, ибо тем самым мы сможем молиться за вас». Точно так же поступают буддийские бонзы и нищенствующие монахи. Впрочем, простые верующие манихеи, похоже, вполне принимали эту иерархическую систему. В полной мере мы обнаружим ее и в катаризме: только совершенные обязаны соблюдать строжайший аскетизм, а верующие, живущие в миру обычной жизнью, обеспечивают их существование.

Разумеется, только «чистые» могли претендовать на то, что после смерти попадут в царство Света. Но надежда сохранялась и у других, потому что, согласно учению Мани, верующие после смерти перевоплощаются, и это продолжается до тех пор, пока они в очередной жизни не станут «чистыми» сами. Зато если они вели жизнь, полностью подчиненную Материи, они рискуют после смерти переродиться в облике животного. Все это мы встретим и в катаризме.

Манихейский культ, как и маздеистский, от которого он происходил, сводился к простейшему внешнему выражению. Похоже, манихейская религия обходилась без таинств в том смысле, в каком их понимает религия христианская. Единственным обрядом, который можно уподобить таинству, был обряд рукоположения в момент, когда «верующий» вступал в число «избранных». Посредством этого жеста, аналогичного христианской конфирмации, «верующий» принимал в себя Дух. Конечно же, это обряд можно узнать в consolamentum катаров.

В остальном культ состоял из песнопений, молитв, проповедей, предназначенных для укрепления веры верующих и обращения неверующих, и постов, порой очень строгих и продолжавшихся иногда до месяца. Были также публичные исповеди: верующих — «избранным», «избранных» — друг другу и общая исповедь всей общины по случаю праздника Бемы. Название этого праздника означает «кафедра, престол» и намекает на символический престол, с которого Мани распространял свое учение. Поэтому церемонию проводили перед высоким помостом, где якобы находился пророк. Другая церемония, сопровождаемая песнями и молитвами, проводилась в память страстей Мани и его вознесения в царство Света.

Вопрос о манихейских храмах все еще остается спорным. Аутентичных храмов манихейской религии не обнаружено. По свидетельству святого Августина, имевшего больше прав говорить об этом, чем кто-либо другой, у манихеев были места для собраний, а также храмы. Таким образом, он проводит различие между теми и другими. Предполагают, что манихейские храмы были очень простыми постройками без всякой отделки. Идея, которая, видимо, преобладала, заключалась в том, что строгость стиля может позволить войти в непосредственный контакт с духом Света. Поэтому позволительно думать, что эти храмы прежде всего были местами — аналогичными друидическим святилищам на открытом воздухе, — выбранными на основе определенных критериев, которые остаются очень загадочными, но были связаны со светом, а значит, с солнцем. Вот почему можно говорить о «солярных храмах» и утверждать, что Монсегюр когда-то был если не храмом, то, по крайней мере, солярным местом: известно, что ориентация крепости на восток в течение всего года указывает через Пеш-де-Бюгараш на среднюю точку восхода солнца.

Согласно манихейскому мифу, Солнце — это остаток духовной субстанции, не загрязненный злом во время пленения Ахурамазды материей. Но к тому же солнце, как и в митраизме, является самым совершенным символом духовного Света, в точности как крест у христиан. Не забудем, что крест, который мы обнаружим в Окситании как наследие галльского народа вольков-тектосагов, — очень древний символ солярного происхождения, так же как свастика и как кельтский трискель. Манихеи всегда молились, повернувшись лицом к солнцу, и понятно, почему так стараются связать катарский культ и «культ» Грааля (описанного Кретьеном де Труа как ваза, испускающая чудесный свет) с древним культом Солнца, которое рассматривалось одновременно как символ духовного Света и как видимое проявление Божественного.

Итак, манихейство выглядит учением, отмеченным высокой духовностью, попыткой дать связное объяснение миру, ставшему добычей противоречий и Зла. Можно утверждать, что это совершенно самостоятельная, специфическая религия. Но, как ни странно, в разные времена на манихейство обрушивались самые жестокие гонения. Диоклетиан в 297 году призвал бороться с манихеями, которые начали распространяться в Италии, Галлии и Испании. В 389 году Феодосий велел осуждать их на смерть.

В качестве организованной религии манихейство находилось при смерти. Христианские ортодоксы нанесли ему последние удары. Но на самом деле ни одна религия не исчезает. Ее идеи уходят в тень и иногда появляются вновь в другом изложении. И поскольку проблема существования Зла все еще остается актуальной, в тот или иной день манихейские решения вновь выходят на поверхность.

Глава IV

БОГОМИЛЫ

В период, который называют то концом Древнего мира, то Ранним средневековьем, во всем христианском мире и окрестных регионах появилось множество самых различных сект. Сохранившаяся дуалистическая теория часто проявлялась в форме сект — наряду с догмами, унаследованными от всех возможных традиций. Так называемые варварские нашествия и смешения народов способствовали появлению этого вида синкретических систем: в мире, пребывающем в полной нестабильности и все время испытывающем перемены, очень трудно ссылаться на какие-то надежные, общепризнанные ценности. И однако люди отчаянно искали эти ценности, пытаясь найти ответ на тревожные вопросы, которые задавал себе мир.

Христианская церковь явно казалась наиболее способной обеспечить этот всеобщий характер ценностей. Но церковь тоже искала себя. Догма, которую она проповедовала, оставалась еще очень хрупкой и к тому же была результатом компромисса, достигнутого между великими богословами того времени, каждый из которых имел свой взгляд на вещи и расценивал евангельскую благую весть по-своему. Разобраться во всем этом было непросто. Только по отношению к тем, кого называли еретиками, Церковь обретала определенное единство: прежде всего — для борьбы с материальной угрозой (Церковь начала превращаться в светский институт, и в игру вступили материальные интересы), потом — чтобы прояснить доктрину, которая выглядела запутанной и не имела неколебимых основ.

Но противники Церкви были многочисленными, прежде всего внутри самой же Церкви, которую они часто обвиняли в духовном и моральном разложении. Противники Церкви как института претендовали, как водится, на роль реформаторов и защитников истины. И чтобы доказать, что они защищают истину, они при изложении своих концепций опирались на все, что могли найти в священных текстах, философских системах, нравоучительных трактатах. Так, явился некий Присциллиан, умерший в 385 году. Это был набожный испанец, проповедовавший аскетическую монашескую жизнь по примеру отшельников: этот образ жизни был позаимствован на Востоке и начал распространяться. У Присциллиана было свое толкование всего, и он произвел собственный синтез, включив в принятую им христианскую догму интересы, похожие на языческие и свойственные, в частности, древнему друидизму. Но, в отличие от кельтов, он верил в то, что в мире присутствует два противоположных начала — добра и зла, и его учение, за некоторое время нашедшее сторонников, в конечном счете обернулось дуализмом.

Около 660 года армянин по имени Константин основал в своей стране, подверженной различным культурным и религиозным конфликтам, новую секту, отличавшуюся особым преклонением перед апостолом Павлом. Ее члены станут называться павликианами и более века будут представлять собой группу свирепых воинов, против которых Византии придется бороться в то же время, когда она будет защищаться от арабов. К концу VIII века ее миссионеры, очень активные, достигнут Болгарии, и по самый XII век эта секта сохранит на Балканах сильное влияние.

Доктрина павликиан известна плохо, потому что они избегали рассказывать о ней непосвященным и даже внешне сообразовывались с культами и уставами Христианской церкви, чтобы сбить с толку противников и избежать преследований. Но известно, что эта доктрина была основана на вере в два антагонистических начала. По мнению павликиан, мир и живых существ сотворил Демиург, то есть Князь Тьмы. Они напрочь отвергали Ветхий Завет и считали евхаристию жестом, лишенным смысла. Для них крест, хоть в качестве орудия мучительной казни Иисуса, хоть в качестве солярного символа, не представлял особой ценности. Несмотря на все это, они пытались сблизиться с христианством, хотя бы затем, чтобы «подорвать его изнутри», а также чтобы разыскать в Писании аргументы в поддержку своих утверждений. Это был удобный способ обращать в свою веру, не уходя слишком далеко от Церкви, и прежде всего это позволяло создавать силу тем более действенную, что она скрывалась в тени. В результате павликиане в начале VIII века стали достаточно многочисленными, чтобы влиять на политику царств, где они жили. В верхнем течении Евфрата они даже основали колонию, которую долго удерживали вооруженной силой в стране, уже ставшей мусульманской. Когда в 878 году они были побеждены византийцами, значительное число их стало солдатами в императорских армиях, остальных же выслали на Балканы. Там-то павликиане и нашли территорию, подходящую для распространения дуалистической доктрины.

Славяне начали селиться на Балканском полуострове с VI века, создавая там разрозненные и не связанные между собой колонии. Именно болгары объединили разные славянские поселения и дали стране, созданной таким образом к югу от Дуная, свое имя. В середине IX века миссионеры, посланные Римом, принялись проповедовать Евангелие в Болгарии, находившейся на стадии славянского неоязычества. Но по откровенно политическим причинам патриарх Константинопольский, недовольный интересом Рима к землям, которые он считал сферой своего влияния, послал туда собственных миссионеров. Возникло явно выраженное соперничество между христианами римского устава и христианами греческого устава (раскола еще не было), и ситуацией воспользовались секты с манихейскими тенденциями, в первую очередь павликиане. В ходе этого нового смешения традиций и под воздействием разнородных влияний, исходящих из Византии, более или менее признанного убежища всех тогдашних еретиков, возникла новая секта — богомилов.

Во второй четверти X века в Болгарии, в горном и недоступном округе Македонии, сельский священник по имени Богомил начал проповедовать мелкой знати, низшему духовенству и крестьянам. Он призывал не к восстанию против крупной знати и высшего духовенства, а напротив, к смирению и поиску ясности с помощью монашеской жизни — единственного средства найти утешение в этом низком мире, охваченном смутами и ставшем добычей сил Зла. Это было первым предписанием, которое решили соблюдать ученики этого священника, названные по имени своего учителя богомилами: свидетельства единодушно утверждают, что в первое время богомилы были аскетами и отшельниками, одевались в простые одежды, призывали к покорности и кротости, творили многочисленные молитвы и предавались долгим медитациям Они отвергали церковную пышность и все таинства, которые считали бесполезными и чисто формальными, как и все культовые отправления, совершаемые напоказ. И прежде всего они были убежденными иконоборцами, что, впрочем, в то время в Византии не у всех вызывало отторжение. В более мирском плане Богомил и его ученики выступали против силы и богатства учрежденных государств: по их мнению, все это было только тщетой и ничтожеством. То, что правдиво, скромно, смиренно, и есть Христос, но Христос скорее символический, чем реальный, а ждать от этой земли он может только несправедливостей, гонений и слез.

Учение богомилов представляется нам несколько запутанным, потому что мы знаем его только от врагов, и те не всегда единодушны в пунктах, которые стараются опровергнуть. Однако можно утверждать, что в нем существовало две тенденции: к абсолютному и к умеренному дуализму.

Согласно первой тенденции, Материя была творением Демона, а Дух — творением Бога. Значит, следовало отвергнуть все, имеющее касательство к материи, практиковать строгий аскетизм, воздерживаться от всяких половых связей, не пить вина, не есть мяса и вести существование, исполненное нужды и лишений. Что касается креста богомилы отвергали его, потому что символизирует он только жестокость. Богомильские общины, склонные к этой тенденции, отказывались от всякой организации, которая была бы земной, а значит, плохой, и не признавали никакой иерархии. Эта радикальная позиция окончательно ставила их в положение маргиналов и даже навлекала активные гонения, но последние надо было терпеть со смирением в подражание Христу, который считался примером и образцом.

Для второй тенденции характерна более сложная система идей. Первоначально существовал некий духовный мир, над которым царствовал Бог. Троица существовала в нем, потому что Сын и Святой Дух не более чем образы Отца; это означало отрицание официального догмата, за что болгарских богомилов стали называть «монархианами». Но Сатана тоже был сыном Бога: он был даже старшим сыном и получил миссию заведовать делами небес с помощью множества ангелов, ему подчиненных. Тут есть связь с христианскими преданиями, касающимися Люцифера, которые можно также найти в некоторых версиях легенды о Граале. Так вот, Сатана из гордыни восстал и увлек за собой в мятеж часть ангелов. Но восстание Сатаны и ангелов потерпело неудачу, и они были низвергнуты с небес; тогда-то, чтобы отомстить, они создали землю и второе небо — звездное.

В этой концепции изначально существует только один Бог и в конечном счете лишь одно начало. Зло появилось только начиная с мятежа и привело к карикатурному созданию материи. Но от объяснения, погему Сатана восстал, миф воздерживается. Тут-то умеренные дуалисты постоянно и сталкиваются с загадкой, которую неспособны разгадать. Очевидно, что радикальный дуализм, постулируя вечное сосуществование двух начал, напрочь устраняет проблемы такого рода. Но при такой постановке вопроса надежды на выход нет: мир всегда будет под пятой у Сатаны, и всякая религиозная жизнь бесполезна.

Однако внутри этого мира Сатана из земли и воды создал человека. Он вдохнул в последнего свой дух, но попросил Бога вдохнуть в только что созданное существо немного и своего духа, чтобы оно стало некой связью между ними. Миф очень странный: он не объясняет, почему для Сатаны так важно, чтобы человек был связью между ним и Богом, и, главное, почему Бог согласился на сделку. Можно отметить, что в скрытом виде этот миф можно найти в легенде о рождении и зачатии Мерлина, записанной в XII веке Робером де Бороном под влиянием клюнийских монахов: Мерлин предстает там Первочеловеком, сыном беса и святой женщины, и использует силы обоих миров. Но как в случае Мерлина, который, будучи наделен «сатанинскими» силами, использует их во имя Добра, в богомильском мифе есть очень отчетливый намек на возможность для человека благодаря дару, полученному от Бога, уничтожить злое начало и, следовательно, вернуться в прежнее состояние, предшествовавшее восстанию Сатаны. Оставлена надежда на спасение не только самому индивиду, но и всему творению, включая Сатану.

Итак, возвращаемся к мифологическому богомильскому рассказу: Бог согласился на предложение Сатаны, вложил частицу своего духа в Адама и то же сделал для Евы, после того как Сатана создал последнюю. Но Сатана, чтобы придать своему созданию больше веса, подбил Змея, то есть Сознание, убедить Еву вступить в половую связь с Адамом и зачать. В наказание Бог лишил Сатану божественного облика и отнял у него всякую возможность к сотворению. Но оставил ему полную возможность распоряжаться миром, который тот уже создал.

Здесь первородный грех истолковывается как плотский. Может быть, не случайно, если библейский текст гласит: «Адам познал Еву». Тут любопытная коннотация между Познанием в смысле знания или сознания и половой связью. К тому же дерево с запретными плодами — это древо познания добра и зла, то есть, в символическом плане, познания разницы между двумя полами. Отсюда можно прийти к другим толкованиям первородного греха, которых богомилы не сделали: они довольствовались отказом от половых отношений как от уловки Сатаны, позволившей ему продлить жизнь своему созданию. Отсюда запрет, наложенный на зачатие, по крайней мере для той категории верующих, которая достаточно созрела для этого, достаточно сознательна, чтобы соблюдать целомудрие.

Ведь у богомилов, как и у манихеев, было два вида адептов. «Избранные», достигшие высшей стадии, должны были строго соблюдать все заповеди и читать молитвы — семь раз днем и пять ночью. Другие были простыми «верующими», еще не сумевшими преодолеть в себе искушений, которые поддерживал в них Сатана, поскольку присутствовал в их духе.

Но «верующие» имели возможность стать «чистыми». Это происходило в ходе церемонии, имевшей свой эквивалент у катаров и похожей на церемонию рукоположения у манихеев. Это было нечто вроде крещения Святым Духом, которое богомилы формально противопоставляли христианскому крещению, считая последнее бесполезным. Это «таинство», если можно так сказать, вероятно, предполагало длительную подготовку или инициацию. Новый «избранный» должен был исповедаться, провести некоторое время в молитвах и медитациях, соблюдая при этом пост. После этого в присутствии собрания «избранных» и «верующих» он получал окончательное посвящение, включавшее его в категорию «избранных». Похоже, эта церемония сводилась к тому, что новому «избранному» возлагали на голову Евангелие и читали «Отче наш», в то время как участники собрания пели гимны, держась за руки.

К этой метафизической мифологии добавлялась вера в перевоплощение. В текстах, касающихся богомилов, открыто об этом не сказано, но без такой веры, как и у манихеев, обойтись было нельзя, потому что она решала проблему «верующих», которые неминуемо были бы осуждены, если бы не имели возможности перевоплотиться и тем самым очистить свое божественное духовное начало от всякой жизненной материальности. Некоторые богомильские секты, исповедовавшие радикальный дуализм, отрицали воскрешение плоти и Страшный Суд. Но богомилы, похоже, признавали переселение душ — не для «чистых», которые освободились окончательно, но для «верующих», которые должны были некоторым образом пройти свое чистилище в последующих земных жизнях. Правда, догмат о перевоплощении противоречит христианскому догмату о воскрешении и Страшном Суде.

Богомилы довольно долго оставались в Болгарии и в ближайших окрестностях Константинополя — как на землях, подчиненных империи, так и на землях, завоеванных мусульманами. Их изгоняли и преследовали, особенно христиане. Но просачиваться через Балканы в западном направлении они стали преимущественно после 1140 года, когда император Мануил Комнин принял энергичные меры против них и их влияния в городе. Тогда их в большом количестве можно было встретить на землях, ныне составляющих Югославию, на далматийском берегу и в Северной Италии. Скоро они проникли в итальянские города, добрались до Окситании и Северной Франции. Один документ, копия которого сохранилась в книгах записей каркассонской инквизиции, упоминает «секрет еретиков Конкореццо, привезенный из Болгарии епископом Назарием». Ведь в Средние века на Западе говорили не «богомилы», а «болгары» или «бугры» — их называли так по стране, где богомилы дольше всего проживали.

Добрались ли богомилы до Монсегюра и появился ли катаризм благодаря им? Есть искушение усмотреть прямую преемственность между богомилами и катарами: точки соприкосновения их доктрин более чем очевидны, те и другие — дуалисты. К тому же название «Бюгараш» в Разе достаточно свидетельствует если не о реальном присутствии болгарских богомилов в этой местности, то по меньшей мере о связи между болгарской и альбигойской ересями. Притом в Окситании нашли некоторые изображения, однозначно напоминающие произведения богомильского искусства, хотя бы знаменитые дискообразные кресты. В Окситании насчитывается немало таких крестов. Есть они и в Болгарии. Но они есть и в Швеции — стране происхождения вестготов.

Что бы то ни было заключить о происхождении этих каменных крестов трудно. Известно, что богомилы отказывались почитать тот крест, который им навязывали римляне. Для них крест был не орудием мучительной казни Иисуса, а солярным символом или же геометрическим изображением человека-Иисуса, где концы креста соответствуют голове, двум рукам и ногам. Таким образом, это живой Христос, а не бог, умерший на орудии казни для представителей самых низших классов общества. Они, как позже катары, могли представлять Иисуса только живым человеком с распростертыми руками или с изображением солнца вместо головы, отчего все приобретало совсем другое значение. Когда же богомилы и катары использовали латинский крест, они никогда не изображали на нем тело Иисуса, находя в таком изображении нечто оскорбительное и низкое. Позже так же станут поступать протестанты. У катаров иногда будет использоваться и розетка, символизируя солярного Христа.

Не отрицая возможного богомильского влияния на форму некоторых крестов, найденных в Окситании, надо все-таки отметить, что эти кресты обычны на всей территории, которая зависела от графов Тулузских. На каком основании во что бы то ни стало усматривать в них катарскую или богомильскую символику? Крест с четырьмя ветвями, вписанный в круг, входит в состав герба графов Тулузских, и символ это очень древний — он возник задолго до эпохи катаров. Проблемой этих крестов занимались многие экзегеты. На эти кресты извергли потоки слов «эзотерики» и «герметисты» всех мастей. Конечно, эти кресты интригуют. Но если проявить любознательность и посмотреть, например, в Кабинете медалей Национальной библиотеки в Париже на галльские монеты народа вольков-тектосагов, населявшего Лангедок в эпоху Цезаря, на большой части этих монет можно увидеть знаменитый крест с четырьмя ветвями, вписанный в круг, — таинственный дискообразный крест. В тулузской Окситании этот крест — несомненно кельтский, об этом убедительно говорят данные археологии и нумизматики. Он не имеет никакого отношения ни к богомилам, ни к катарам, если не считать, что принадлежит одновременно к сфере болгарской и окситанской культур. А также, не забудем, к сфере шведской культуры, откуда произошли вестготы.

Тем не менее было бы немыслимо отрицать контакты между богомилами и будущими катарами. Их доктрины слишком близки. И некоторые изобразительные памятники, кроме крестов, показывают, как обращает внимание Рене Нелли, «что между богомилами и катарами в плане изобразительной символики были такие же контакты, как в плане религиозном и философском. Мы, естественно, не утверждаем, что эти сюжеты изобрели богомилы, но считаем, что катары позаимствовали эти темы у них»[26]. Причина этого, похоже, понятна.

Во всяком случае, богомильство по своей сути представляет собой оригинальное смешение, с одной стороны, серьезной попытки реализовать в этом мире предписания реформированной христианской морали, с другой — дуализма, сначала вошедшего в повседневность, прежде чем стать догмой. «Богомильство очень родственно этому необыкновенному еретическому течению на Западе и внесло в него дуализм. Но богомилы и катары не абсолютно идентичны. Запад никоим образом, в том числе и в отношении еретиков, которых он чаще всего преследовал, не представляет собой просто копию Востока. Пусть учение, Писание, миссионеры пришли с Востока. Но ересь на Западе с начала этого тысячелетия имела свои законы и свой облик, присущий только ей»[27].

Действительно, к проявлениям сходства надо относиться с осторожностью и избегать наложения культур, очень разных по происхождению и по сути. Если аналогии между двумя разновидностями религии очевидны и реальны, из этого еще автоматически не следует, что одна вытекает из другой.

Если Восток насчитывал немало ересей, то и на Западе их хватало. Об этом шли многочисленные дискуссии на соборах, и новые идеи повсюду вызывали к жизни движения, приводившие к созданию сект, хоть иногда сводились лишь к проповедям, не влекущим последствий. Великий страх тысячного года благоприятствовал появлению недолговечных пророчеств, и в душах от него что-то осталось, даже когда поняли, что конец света наступит не завтра.

В первые годы XI века один шампанский крестьянин как-то вернулся с поля, прогнал жену и, сломав распятие в церкви, отказался платить священнику десятину и произнес красноречивую речь о том, что ветхозаветные книги надо отвергнуть. Вскоре он нашел последователей среди крестьян, но в конечном счете все его покинули, и он был брошен в колодец. Был ли он безумцем? Однако в его безумии можно заметить некоторые очень знакомые черты богомильства.

В 1018 году в Аквитании возникла многочисленная группа, оспаривавшая могущество креста, крещение и брак и отказывавшаяся принимать в пищу некоторые продукты. В 1022 году в окрестностях Тулузы для загадочных наставлений собрались еретики из разных европейских регионов. В 1022 году один перигорский крестьянин увлек своей проповедью нескольких дворян и нескольких священников из орлеанской церкви Сент-Круа; они понесли благую весть к Руану. Все, что они предлагали, чтобы, так сказать, реформировать Церковь, было попросту взято из богомильских теорий. Для них материя была нечистой; брак, крещение, исповедь и причастие следовало отвергнуть, так же как церковную иерархию, так называемые благие дела и молитвы. «Истинные христиане» живут небесной пищей, и верующий очищается наложением рук. Осужденные на костер приказом короля Роберта II, они пошли туда со смехом и приняли свою судьбу как люди, уверенные, что немедленно попадут в «Рай Света».

В ту эпоху хватало всевозможных примеров такого рода. Бывший провансальский священник Петр Брузиус ходил по Южной Франции и утверждал, что надо сносить церкви, сжигать распятие, вместо того чтобы почитать орудие казни Христа, и молиться где угодно, хоть в стойле. В 1126 году Петра Брузиуса сожгли. Во Фландрии мирянин по имени Танхельм клеймил Церковь, ставшую настоящим «домом разврата». Он утверждал, что всякий человек столь же близок к Богу, как мог быть близок Христос, потому что обладает Святым Духом и является супругом Девы Марии. В те же времена бывший клюнийский монах Генрих Еретик, исключительно одаренный оратор, выступая в качестве миссионера, обошел всю Южную Францию. Он грозно обличал Церковь, а его последователи, видевшие в нем ангела с неба, проводили его пламенные призывы в жизнь: оскверняли церкви, жгли распятия, избивали священников и принуждали монахов к браку, обычно с блудницами, которым впоследствии предписывалось вести почтенную семейную жизнь. В Бретани оригинал Эон де Летуаль вообразил себя «Тем, кто придет судить живых и мертвых». Он собрал группу приверженцев, с которыми грабил церкви, замки и монастыри, а потом часть собранных таким образом богатств раздавал крестьянам. Он действовал в Броселиандском лесу, недалеко от знаменитого источника Барантон. Эон уверял, что обладает магическими способностями, и при случае использовал их на посторонних. Его последователи называли его «Сеньор Сеньоров». Он утверждал, что будет судить огнем мир, доверенный ему Богом. Его скипетр имел форму буквы «игрек». Когда две ветви подняты к небу, это означает, что две трети мира принадлежат Богу-Отцу. Когда те же ветви обращены к земле, то две трети этого мира во власти Эона. Конечно же, Эон де Летуаль играл на созвучии своего имени со словом eum в литургии (Per Eum qui venturus est judicare vivos et mortuos[28]). B 1148 году он предстал перед собором под председательством папы и был приговорен к заключению, в котором и умер. Был ли он безумцем? Следовало бы отметить бесспорную связь его имени с эонами гностиков — полубогами, которые правят промежуточными мирами.

Большинство из этих еретиков в реальности были «визионерами», иногда искренними, часто убежденными в том, что осуществят коренные реформы в Церкви, очень далекой от идеала совершенства. Все они искали определенную форму воздержанной жизни перед лицом мира, где процветает несправедливость и где богатства немногих вызывающе выставлены напоказ перед огромной массой бедняков. Они столкнулись с сильным противником: все они закончили жизнь на костре или в тюрьме.

Но это не были интеллектуалы. Аргументы, которые они выдвигали, чрезвычайно просты, чтобы не сказать — элементарны, и во всяком случае совершенно очевидны. К теологии это никакого отношения не имеет. Так вот, настали времена, когда ересь могла выжить, только опираясь на свод догматов. И такой свод создали катары.

Глава V

КАТАРЫ

Действительно, в качестве представителей особой секты, а уже не в качестве богомилов катары появились в Западной Европе в XII веке. Если они более не носили название богомилов, так это потому, что уже не были ими. Так сказать, они растворились в другом, и пусть наследие богомилов было существенным, совокупность верований и практик катаров к нему не сводится.

В любом случае катаризм не выглядит связной и организованной системой, включающей все сферы религиозной жизни в традиционных рамках. Это и не точка встречи разнородных сект, сведенных вместе только прихотью истории. Скорее это было расплывчатым объединением жизненного опыта и чаяний разных людей, мало-помалу сконденсировавшимся в форме догмата и практической морали. На самом деле катаризм как единое целое зиждется на обобщении опыта людей, начавших с попыток всего лишь придать глубокий смысл жизни в мире, который лишен связности и отмечен печатью Зла.

Основой такого духовного опыта очевидно является непримиримое противоречие между душой чистого человека и миром, который дурен. И какие бы различные идейные школы ни различали в катаризме, а именно позицию так называемого радикального дуализма и позицию так называемого умеренного дуализма, все сводится к одному и тому же постулату: «Вначале существовало два принципа — Добра и Зла, и в них извечно существовали Свет и Тьма. Из начала Добра вышло все, что есть Свет и Дух; из начала Зла вышло все, что есть Материя и Тьма». Эти слова — часть символа веры флорентийских катаров. Понятно, что катары переняли дуализм у манихеев и богомилов. Но у тех еще не была по-настоящему объяснена, не решена одна проблема: почему ангелы пали. По какой причине Сатана восстал и увлек за собой других ангелов (некоторые говорили — всех ангелов), и теперь эти ангелы — человеческие души, заключенные в Материи и подпавшие под власть Несовершенства и Зла?

Богомилы говорили просто о восстании. Иудеохристианская традиция склонна объяснять все гордыней, Грехом против Духа. Это очень расплывчато. Катары, не утверждая этого, исходили из стихов 6:1–3 Книги Бытия: «Когда люди начали умножаться на земле, и родились у них дочери, тогда сыны Божии увидели дочерей человеческих, что они красивы, и брали их себе в жены, какую кто избрал. И сказал Господь: Мой Дух не навсегда останется в человеке, потому что человек — только плоть[29]; пусть будут дни их сто двадцать лет».

Эти строки далеко не ясны. Вне всякого сомнения, они происходят из архаического предания, которое во времена Моисея было уже не очень понятным и которое из хронологических соображений поместили в Книгу Бытия. Но суть остается в том, что Сыны Божии, то есть ангелы, были охвачены похотью. Еще бы выяснить, что представляют собой в реалиях этого мифа «дочери человеческие»: ведь очевидно, что в катарской проблематике это падение ангелов могло произойти только до сотворения мира.

Умеренные катары напоминали, как и ортодоксальные христиане, что Люцифер, прекрасный и добрый архангел, был введен в заблуждение злым духом. Но, утверждая это, они вставали на позицию абсолютного дуализма, постулируя существование некоего злого начала самого по себе. Радикальные дуалисты дают более логичное объяснение: Сатана-Люцифер восстал против Бога из зависти, но один. Потому он и был отброшен. Но он захотел отомстить и привлечь к себе других ангелов. Он тридцать два года ждал у небесных врат, а на следующий год спрятался в царстве Бога, чтобы тайно прельщать других ангелов своими сокровищами, и прежде всего прелестями некой женщины. Ангелы заинтересовались, но они не знали, что такое женщина. Тогда Сатана привел к ним женщину, которую только что создал — возможно, это Лилит из древнееврейского мифа, — и представил ее им. Ангелы, загоревшись безумным вожделением, разбили сверкающий небесный свод и бок о бок с Сатаной бросились в битву, чтобы сделать его властителем царства Света. Но их тела были сражены, а их души пали. Все это напоминает сражения, описанные в индоевропейских космогониях. Но ваны, атакующие богов асов в германо-скандинавской мифологии, родом не из божественного мира — они приходят из других мест. И к тому же после этой беспощадной войны ваны и асы заключают мир и создают единую группу, чего в катарском мифе не случается. Лишь история Прометея, титана, восставшего против других, олимпийских титанов, имеет определенные аналогии с историей падения ангелов и завершается тем, что Прометея приковывают к горе Кавказа.

Опять-таки согласно катарскому мифу после этого с неба, сменяя друг друга, упали девять дней и девять ночей, долгие и тяжелые, плотнее, чем стебли травы или капли дождя, пока наконец Бог, полный гнева, не узнал, что происходит, и не решил, что никогда больше женщина не войдет в ворота царства Света.

Тут можно отметить довольно явственный антифеминизм, что несколько удивляет, если знаешь, что среди катаров было много женщин и что есть немало примеров совершенных женщин, дошедших до предела в своей вере. Девять дней и девять ночей можно также истолковать как «мировые дни», иначе говоря, «века» (долгие периоды), о которых говорят «Веды» (один день Брахмы соответствует четырем миллиардам лет), и соотнести их с палеозойской эрой в представлениях современной науки.

Чтобы понять катарский миф, опять-таки надо обратиться к стихам 1:6–7 из Книги Бытия: «И сказал Бог: да будет твердь среди воды, и да отделяет она воду от воды. И создал Бог твердь; и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью». Девять дней и девять ночей, которые падают, сравниваются с каплями дождя и стеблями травы. Фактически речь идет о том самом знаменитом разделении вод неба и земли, иначе говоря, о создании иного пространства, которое будет владением Сатаны. Эти мифологические представления можно связать и с современными научными наблюдениями. На самом деле Земля, находясь в 150 миллионах километров от Солнца, оказывается близко к середине зоны, где температуры позволяют воде существовать в твердой, жидкой и газообразной формах. Эта зона занимает очень ограниченное пространство — около 2 % Солнечной системы. Таким образом, существование человека, похоже, связано с двумя условиями: наличием воды в трех формах и всемирным тяготением. Это показывает, насколько справедливо мифы придают важное значение воде. Также не случайно вода играет существенную роль и в религиозных представлениях. Но прежде всего в катарском мифе надо обратить внимание на то, что появление земной жизни совпадает в нем с падением ангелов.

Разумеется, этот миф ничего не объясняет. Он довольствуется тем, что ставит неразрешимые вопросы. Как восставшему Сатане удалось вернуться в царство Света? Знал ли об этом Бог (ведь ему ведомо все, что происходит)? Является ли Бог бессильным свидетелем или он желает Зла? Как могли ангелы согрешить, если никакого зла в них не было? Что такое грех? Можно сказать, что катарский миф как минимум не блещет логичностью. Но и текст Книги Бытия не более логичен.

Опять-таки все видимые и тленные вещи, и в частности тела людей, создал Демон. Бог создал то, что прочно: Незримое и нетленную человеческую душу. Умеренные катары к этому кое-что добавляют: когда Сатана вместе с падшими ангелами закончил создавать мир, Бог послал на землю ангела, сохранившего ему верность, и этот ангел — Адам, чьими прямыми наследниками считали себя катары. К несчастью, этот ангел попал в плен к Сатане и был вынужден облечься в человеческий облик, но поскольку в эту зависимость он попал невольно, в конечном счете он будет спасен, а вместе с ним и все его потомки.

В других версиях катарского мифа Сатана мучительно пытается вдохнуть жизнь в недвижные формы, которые он создал. Это продолжается триста лет. Но всякий раз, когда эти тела из грязи сохнут на солнце, вода, то есть кровь, испаряется. Бог, которому известно все, приказывает ангелам, которые бродят внизу, не спать во время пребывания на земле. Разумеется, ангелы засыпают, и в это время Сатана захватывает их и вводит в безжизненные тела, которые создал.

Вариант основного мифа, однако тесно связанный с этой версией: речь идет, если использовать более онтологическую терминологию, о пленении божественного Архетипа человеческим. Но это не может произойти без привнесения сексуального мотива. Заснувших ангелов охватывает ночная похоть. Кстати, в некоторых катарских текстах говорится, что созвездия по ночам творят разврат, и в астрологии этот космический разврат был назван coitus. В более психологическом плане и в средневековом контексте мы обнаруживаем здесь знаменитое верование в инкубов и суккубов, демонов мужского и женского пола, которые по ночам пытаются соединиться с людьми, пользуясь их сонным состоянием: совершенный образец результата такого союза между демоном-инкубом и женщиной представляет собой чародей Мерлин. Понятно, что здесь можно не приплетать инкубов и суккубов и увидеть в этом определенные физиологические реакции эротического характера, возникающие во сне и приводящие к ночным поллюциям, от которых добрых христиан предостерегали.

Эту версию важно рассмотреть еще и потому, что она выявляет связь человеческого существа с космосом: может быть, его тело и создано из грязи, но душа у него ангельская — она принадлежит к горнему миру. И все поведение человека — постоянный поиск равновесия между тяжестью материи и легкостью небесной стихии, одушевляющей его. Очевидно, что главную проблему такой постулат все-таки не решает: каким образом душа, имея тонкую, небесную и нематериальную природу, могла быть заключена, притом с легкостью, в грубое и тяжелое тело? Катары — сторонники абсолютного дуализма — предлагают такой ответ: ангельская душа хоть и находится в плену у человеческого тела, однако оставила свое ангельское тело на Небе. Таким образом, ангельское существо, став человеческим, разорвалось, разделилось. И оно неизбежно будет желать покинуть свое плотское тело, чтобы вернуться в ангельское.

Это ловкое решение в том смысле, что объясняет потребность в духовности, характерную для человеческого существа, трансцендентность, присутствующую в нем. Но те же радикальные катары придумали третий элемент того, что станет настоящим диалектическим умозаключением: существует, говорят они, связь между телом и душой разделенного ангела. Эта связь — Дух, текущий между Небом и Землей в поисках той души, которую сможет признать своей парой. Когда он находит ее, происходит озарение: в этот момент человек становится катаром, то есть совершенным. И поскольку он больше не разделен (признак чего — половое чувство), он больше не имеет сексуальных желаний, не испытывает похоти и готов воссоединиться с Небом.

Здесь обнаруживается представление о триаде, уже встречавшееся в маздеизме: человек обязан своим существованием трем началам — Телу, Душе и Духу, какие бы особые значения ни придавались каждому из этих терминов. Достоинство этого объяснения в том, что оно предлагает решение проблемы воскресения Иисуса.

На самом деле благодаря последним научным исследованиям стало известно, что в знаменитую Туринскую плащаницу было завернуто тело человека, умершего мучительной смертью. Был ли это Христос? Не в этом дело. В настоящее время ученые разных убеждений, изучавшие и анализировавшие плащаницу, констатировали следующее: в эту ткань заворачивали труп, но ее не разворачивали, и ничего от тела в ней больше нет. Это значит, что тело, помещенное в плащанице, смогло покинуть свернутую плащаницу, не разворачивая ее. Понимай как знаешь, потому что это вызов законам природы и самой расхожей логике. Ученые не сделали никаких выводов, и это не их задача. Они констатировали. Но если обратиться к катарскому тезису, согласно которому ангелы, плененные Сатаной, оставили свои тела на Небе, можно предположить, что Иисус, который для катаров был только ангелом, пришел на землю, не облекшись в плотское и демоническое тело, а в своем небесном теле.

Вопрос об Иисусе Христе, очевидно, имел для катаров принципиальное значение. Именно ответом на вопрос, какое место следует уделять Иисусу и в чем его сущность, они больше всего отличаются от остальных христиан. В целом для катаров Иисус не Сын Божий, не Сын Человеческий и не краеугольный камень Писания. Его роль между первоначальным падением и возвращением на Небо не более значительна, чем его существование: он — проповедник, а не спаситель. Радикальные дуалисты утверждали, что Христос был ангелом, который, в отличие от падших ангелов, не имел никакого касательства к греху, то есть к плотскому телу; отсюда его воскресение — которое было не единственным — и вознесение в Небо. Что до Марии, то это ангел и не мать Христа в плотском смысле слова. Иисус довольствовался тем, что прошел через ухо Марии и принял человеческое обличье, лишенное всякой плотской слабости. Это знаменитый сюжет оплодотворения через ухо, то есть посредством Глагола, который странным образом обнаруживается в изображении кельтского Огмия-Огмы, бога силы и красноречия.

Умеренные дуалисты использовали тот же тезис. Но поскольку для них творцом материи все-таки был Бог, они не оспаривали воплощения Христа. С их точки зрения, ангел Христос стал Человеком в Марии и лишился плотского тела во время вознесения. Тогда воскресение можно было считать реальным. Но, похоже, катары не имели единого мнения о личности Иисуса.

Если он пришел на землю — говорили некоторые — значит, он тоже согрешил и стал подвержен всем людским слабостям. Другие возражали, что он явился на землю только в облике плотского человека, но в своем ангельском теле. Дело доходило даже до утверждений об одновременном существовании двух Христов. Земной Христос, умерший в Иерусалиме, несомненно был дурным человеком, а Мария Магдалина, прелюбодейка и распутница, которую он взял под защиту, была, вне всякого сомнения, его наложницей. Истинный Христос, небесный, который не пил и не ел, родился и был распят в невидимом мире. Любопытная концепция… Утверждение о существовании земного Христа, любовника — или мужа — Марии Магдалины, намного позже вызовет к жизни странные рассказы, средоточием которых был Ренн-ле-Шато, где как раз есть церковь, посвященная Марии Магдалине. Согласно этим рассказам, явно не поддающимся проверке, Мария Магдалина, супруга земного Христа, поселилась в Разе с детьми — то есть с детьми земного Христа, — и те, породнившись с франкским родом, стали предками династии Меровингов[30]. Катарская теология выводит иногда в загадочные сферы…

Наконец, настоящая проблема состоит в том, чтобы выяснить, зачем Иисус — земной или небесный — явился на землю. Некоторые говорили, что, также совершив плотский грех, он был вынужден отбывать покаяние за собственный проступок и заодно искупать проступок всех остальных ангелов. Согласно другому утверждению, жертвоприношение Иисуса на кресте ничего не дало: это лишь мифологическое событие, и в то время как Иисуса распяли на земле, на Небе распяли Сатану. Дуализм постоянно возвращается к этому вопросу и в конце концов заключает, что оба, Иисус и Сатана, были сыновьями Бога: хороший сын и дурной сын. Во всяком случае, реставраторы церкви в Ренн-ле-Шато придерживались этого мнения, изобразив по обе стороны от алтаря двух младенцев Иисусов. Но у последних катаров была тенденция все в большей мере принимать ортодоксальную христианскую доктрину, согласно которой Христос — одновременно Бог и Человек. Надо сказать, что, обсуждая эту тему и высказывая мнения сколь разнородные, столь и странные, они совсем запутались.

Во всяком случае, все катары, радикальные или умеренные, признавали, что Иисус принес весть и указал путь отречения, необходимый, чтобы обеспечить спасение. Если тезис о падении ангелов составляет исходную точку катарской доктрины, то возвращение на Небо и абсолютное освобождение от материи — явно выраженная высшая цель. Таким образом, человеческое существо живет на этой земле, чтобы отбыть покаяние, искупить свой разрыв с Богом и вновь завоевать свой ангельский статус. На этот счет никаких расхождений в разных катарских идейных течениях нет.

Это ведет к эсхатологии и формированию морали.

Человеческие существа — потомки падших ангелов, следовательно, сами являются ангелами в результате либо наследственности, либо переселения душ. Радикальные дуалисты выдвинули такое положение: «Моя душа — это душа ангела, который после падения прошел через множество тел, как через множество тюрем». Умеренные дуалисты утверждали, что это зарождение души в душе и тела в теле будет происходить до конца времен. Одни лишь совершенные не нуждаются в перевоплощении: их души будут в чем-то вроде временного рая ждать судного дня, когда Бог отделит добрых от злых. Но в этом они противоречат другим умеренным дуалистам, считающим, что конец времен наступит лишь тогда, когда все души будут спасены. Радикальные же дуалисты говорят, что душа совершенного немедленно попадает на Небо, тогда как душа того, кто еще не «совершенен», должна перевоплощаться до полного очищения. Те же радикалы предполагают, что возможно перевоплощение в облике животного — например, в наказание за беспутную жизнь или за то, что не прилагаешь усилий к очищению.

При всем том, по мнению умеренных дуалистов, конец света будет ужасен. Земля станет добычей пламени, если только не обратится в огненное пекло или не разрушится, вернувшись тем самым в божественный хаос. В этом опять-таки очевидны связи с северной мифологией. Но радикалы полагают, что, когда все будут восстановлены в прежних правах, на земле больше ничего не изменится. Видно, что воззрения катаров на эсхатологию скорей можно назвать путаными, впрочем, по мере эволюции их взглядов они все больше воспринимали ортодоксальную христианскую эсхатологию, что нисколько не отменяло их основной доктрины.

Мораль выглядит явно более отчетливо и намного проще. Она исходит из констатации, что по сути есть всего один грех — разрыв с Богом. Все остальные грехи — разновидности этого. Единственная проблема состоит в том, чтобы выяснить, был ли этот основной грех намеренным или невольным. Умеренные дуалисты отстаивали Свободу воли, радикалы ее отрицали. Но оба течения были единодушны в следующем: тот, кто отказывается принадлежать к миру, тем самым демонстрирует, что не от мира сего и, следовательно, не зависит от Сатаны. Таким образом, для катара грешить значило терпеть мир. И он не мог проводить различия между простительным и смертным грехами: всякий грех был смертным.

Так, в вопросе половых отношений катары занимают позицию, которая выглядит оригинально. Любая половая связь имеет отношение к плоти и грозит продлить существование дела Сатаны до бесконечности — значит, это грех. И при такой постановке вопроса связь в браке ничем не лучше связи вне брака. Никакой разницы тут нет. Эта-то позиция и навлекла на катаров обвинение в примиренчестве и вседозволенности. Действительно, они не видели никаких различий между законными и незаконными связями, свободной любовью, гомосексуализмом, адюльтером или инцестом и даже зоофилией. Но их обвинители могли бы вспомнить, что в раннем христианстве Церковь, испытывая сильное влияние святого Павла и отцов церкви, пришла почти к той же концепции. И только потому, что, с одной стороны, нужно было обеспечить сохранение вида, с другой — считаться с человеческой природой, Римская церковь в конечном счете согласилась терпеть брак, заодно используя его, чтобы ограничить возможности людей к воспроизводству и предавать анафеме все прочие формы сексуальности. Надо еще уточнить, что Церковь только терпит брак. Это не Церковь женит супругов. Это не священник их соединяет. Это делают сами супруги, а священник присутствует лишь как свидетель, фиксируя этот акт. Осуществление таинства брака, коль скоро это таинство, доверено самим супругам, и отвечают за него они сами; современные католики, совершенно замороченные морализаторскими речами духовенства, уже и не отдают себе отчета в этой реальности, которая, надо сказать, обличает изрядное лицемерие со стороны Римской церкви. В любом случае эта «вседозволенность» не относилась к совершенным, поскольку те соблюдали строгое воздержание: они достигли той стадии духовного развития, которая уже не допускала никакого проявления слабости. Иначе дело обстояло с простыми верующими: будучи еще слишком тесно связанными с материальным миром, они могли жениться или практиковать свободную любовь. И в некоторых катарских группах внебрачные отношения едва ли не предпочитались, потому что их целью не было зачатие и, значит, вместо двух грехов совершался только один. Полагают, что подобный образ мыслей мог вести к некоторым крайностям или излишествам, которые неоднократно обличали инквизиторы.

Но у совершенных было много других обязанностей, помимо целомудрия. Они должны были воздерживаться от всякой пищи, полученной вследствие размножения; мясо как дьявольская плоть находилось под категорическим запретом. Но отвергались также сыр, яйца и молоко. Любопытно, что терпели рыбу, потому что, по катарским верованиям, рыбы не рождались, а самопроизвольно появлялись из воды. Однако в пост рыбы, так же как и вина, избегали: следовало довольствоваться хлебом и водой.

В предписаниях катарской морали есть еще важнейший запрет, по крайней мере для совершенных: ни под каким предлогом нельзя убивать. Этот запрет распространялся и на животных, в которых, согласно учению о переселении душ, могут заключаться души некоторых людей, а значит, и некоторых ангелов, вынужденных переродиться в низшем облике за грехи в предыдущей жизни. Это заводило очень далеко, потому что исключало всякую законную защиту действием, грозящим убить или даже ранить агрессора. Катары были не только вегетарианцами, но в принципе и убежденными сторонниками ненасилия. Убийство — смертный грех, потому что наказание и казнь злодеев — дело Бога, а не папы, императора или какого-либо государя.

Этот запрет создал для катаров много проблем, особенно в худшие моменты гонений. Во время альбигойского крестового похода, если совершенные никогда не брались за оружие, многочисленные верующие, не обязанные строго соблюдать этот запрет, участвовали в боях и даже совершали убийства, как убийство инквизиторов в Авиньонне. Но чаще всего защиту катаров обеспечивали наемники и сочувствующие, не обращенные в катаризм: это проявилось в 1244 году в Монсегюре. Вероятно, что тамплиеры, роль которых во время альбигойского крестового похода официально была очень скромной, иногда выступали на поле боя на стороне катаров. Противники катаров даже уверяли, что тамплиеры были «светской рукой» совершенных.

В остальном катарская мораль в основных чертах совпадала с моралью ортодоксальных христиан, а также большинства других еретиков. Главным было не запрещать, а показывать, что некоторые действия замедляют процесс возвращения к ангельским истокам или даже препятствуют ему. Чем больше катар сознавал, что он ангел, тем больше он избегал возможностей грешить. Катарская мораль отличается очень высоким уровнем в том смысле, что не ограничивается негативными правилами. Напротив, это позитивная мораль, поощряющая упорно стремиться к чистоте. И именно эта сторона дела привлекала мужчин и женщин, имевших дело с совершенными. Многочисленность катаров доказывает, что их пример был убедительным, а их мораль удовлетворяла людей. Наконец, в религиозном обряде, крайне простом, тоже было нечто привлекательное для верующих, утомленных нескончаемыми римскими церемониями.

Как у богомилов и всех остальных дуалистов, у катаров количество ритуальных действий было сведено к строгому минимуму. Это были молитвы, песнопения, посты в некоторые дни недели и прежде всего проповеди. Совершенные были прежде всего «Людьми Слова». Вероятно, проповеди завершались дискуссиями, в которых могли участвовать слушатели. Молитвы и проповеди читались где угодно, на открытом воздухе, в лесах, замках и частных домах. Непохоже, чтобы у катаров были храмы, к досаде любителей тайн, видящих в Монсегюре катарский, или манихейский, или даже солярный храм. Монсегюр, как и некоторые другие места, играл, конечно, особую роль, но как символическое благо, как духовный «полюс», в том же смысле, что и гора Меру в Индии или холм Тара в Ирландии. Но о «храме» как таковом говорить нельзя, что отнюдь не лишает значения это место, бесспорно сакральное.

Как и богомилы, катары не принимали таинств Римской церкви, в том числе крещения: поскольку все они были ангелами, катарам достаточно было совершить ритуальный жест, который, как предполагалось, вводит их в божественное сообщество; они уже находились там, только в состоянии «успения». Осознать это состояние и исцелиться должны были они сами. Они, разумеется, отвергали брак, который в то время, чтобы его признавали официально, мог быть только католическим, потому что мирского гражданского состояния не существовало, — и довольствовались неопределенным гражданским обрядом. Таким образом, в глазах инквизиторов семейные катары (имеются в виду простые верующие) воспринимались как сожители. И, не признавая таинства покаяния, катары практиковали нечто вроде публичной исповеди: совершенные признавались в грехах перед собранием совершенных и верующих, почти как у манихеев.

Единственным таинством, если его можно так назвать, которое практиковали катары, был знаменитый consolamentum. Он проводился в двух разных формах, соответствовавших двум различным ситуациям. Прежде всего consolamentum давался верующему, желающему вступить — и которого сочли достойным вступить — в категорию совершенных. В этом случае новый совершенный должен был обязаться соблюдать все правила, связывающие тех, кто утверждает, что достиг достаточной степени мудрости и чистоты. Это был акт крайней важности, потому что получить это звание — или стать им облеченным — можно было только раз в жизни. Этим объясняется строгость, суровость, упорство и вера совершенных, а также безмятежное приятие ими смерти, когда их приговаривали к сожжению на костре. Отречься от своей веры значило навсегда отречься от своего consolamentum, то есть деградировать с риском оказаться в низшем положении во время следующего воплощения.

Другая форма consolamentum могла быть совершена совершенными над верующими просто по просьбе последних, но только в случае, когда тем грозила смертельная опасность. Это был некоторым образом эквивалент крещения, которое любой христианин мог совершить над человеком, который еще не крещен и которому угрожает смерть. Но действие этого consolamentum не сохранялось надолго: если человек оставался жив, таинство теряло силу, и его можно было совершать несколько раз, в зависимости от обстоятельств.

Ритуал в том и другом случаях был идентичен. У верующего, который желал стать совершенным, спрашивали, хочет ли он вернуться к Богу и Евангелию. Если он отвечал утвердительно, с него брали обещание, что на будущее он воздержится от всякой запретной или нежелательной пищи, что не будет вступать в плотскую связь, что не будет лгать, что не будет клясться и что никогда больше не покинет катарскую общину, даже под страхом смерти от огня, воды или любой другой. Принеся эти обещания, кандидат читал «Отче наш», единственную допущенную католическую молитву, однако разрешенную только совершенным, — потому что «Отче наш» считался молитвой, которую ангелы читают перед престолом Бога, — и в еретической версии: вместо panem quotidianum [хлеб насущный] говорилось panem supersubstantialem, «сверхсубстанциальный хлеб», потому что для катаров материальный хлеб был созданием дьявола, как и все остальное. После того как новый избранник зачитывал это «еретическое» «Отче наш», совершенные налагали руки на него и возлагали ему на голову «Книгу» — вне всякого сомнения, Евангелие. Наконец, ему даровали поцелуй, и все собрание падало перед ним ниц.

Есть и еще один обряд, совершенно особый, известный нам только по осаде Монсегюра в 1244 году: convinenza. Это вариант consolamentum на случай войны, совершавшийся над воинами, которые рисковали получить смертельную рану и утратить дар слова. Прежде чем пойти в бой, они «договаривались» с совершенными, что над ними будет совершен consolamentum без того, чтобы они отвечали на традиционные вопросы и читали «Отче наш». Но такая convinenza была, похоже, актом совершенно исключительным.

Остается проблема endura. У катаров была настолько пессимистичная концепция мира, что их противники не колеблясь считали их склонными к самоубийству: по всей логике люди, верящие, что они ангелы, заключенные в тюрьму телесной оболочки, могут испытать искушение сократить путь и как можно быстрее бежать из своей тюрьмы. К тому же их смелость перед лицом смерти, даже самой ужасной — на костре, и голодовки, которые предпринимали некоторые из них в застенках инквизиции, могли способствовать поддержанию мнения о некоем подобии ритуального самоубийства. Но это были лишь отдельные случаи, и никакого следа призывов к самоубийству в катарской доктрине нет. Если вдуматься, самоубийство скорее помешало бы процессу очищения, которое происходит благодаря покаянию и страданию, претерпеваемому в мире. Но что остается немного загадочным — это практика endura.

Эта практика не древняя и касается только последних катаров, катаров XIV века. Благодаря книгам записей инквизиции известно, что еретики, в основном женщины, доводили себя путем endura, то есть длительного голодания, до смерти. Это голодание якобы им предписывал диакон их общины. Факт, похоже, исторически доказан, и есть другие примеры, когда катары уходили в горы посреди зимы, чтобы умереть от голода и прежде всего от холода. Но эта практика ограничена во времени — она относится только к началу XIV века — и в пространстве — она затрагивает лишь область Юсса-ле-Бен и высокогорную долину Арьежа. Вне этих пределов ни одного подобного примера не известно, и в любом случае этого не происходило в более ранние времена, когда катаризм имел сильную организацию. Несомненно, в этой endura надо видеть последнее и отчаянное проявление катарской веры в эпоху, когда дело катаров было уже обречено. Это не мешает некоторым нашим современникам, называющим себя катарами XX века, выделять endura как аутентичный ритуал и даже проповедовать ее, делая из нее один из самых важных элементов учения. Надо напомнить, что знаменитый Отто Ран, автор книги «Крестовый поход против Грааля», бесспорно нацист, таинственно исчезнувший в 1939 году, якобы совершил endura в горах на австрийско-германской границе[31]. Сакральный аспект такого самоубийства, хорошо известный и практикуемый у эскимосов среди стариков, ставших бесполезными для племени, породил множество легенд…

В любом случае это доказывает, что на рубеже XIII–XIV веков катаризм уже угасал и каждая группа катаров, избежавшая инквизиции, поступала по собственному разумению. Между рассеявшимися катарами уже не было связей. Но в конце XII — начале XIII века такая связность, такое, можно даже сказать, единство были очень крепки. Тогдашние катары создали диоцезы. В пределах каждого диоцеза, помимо огромной массы верующих, были совершенные, «избранные», считавшие, что только они и есть «катары», то есть «чистые». Но некоторые из этих совершенных носили сан диаконов, и на них, вероятно, была возложена особая миссия — в частности, проповедовать перед населением, чтобы обратить его, или перед верующими, укрепляя их веру. Пусть слово «диакон» не сбивает с толку: катары отвергали всякую священническую иерархию и саму идею священства. Лишь в контакте с ортодоксальными христианами, чтобы более эффективно противостоять им, катары заимствовали у Церкви размытую иерархическую систему, чтобы координировать усилия и организовать защиту перед лицом гонений.

Обычно тех, на кого следует возложить ответственные должности, выбирали верующие и совершенные, собравшись на общее собрание. Некоторые катары жили изолированно, как настоящие отшельники: они не участвовали в жизни общины. Других, стало быть, назначали диаконами, и жили они в основном в городах. Именно из их числа выходили проповедники, мудрецы, теологи. Некоторым образом они были духовными вождями общины. Но собрание совершенных брало на себя также избрание ответственного главы диоцеза. Его именовали епископом, но это просто удобное название, не более того. Кстати, если епископ неудовлетворительно выполнял положенные ему функции, собрание могло отозвать его и выбрать на его место другого. Епископ служил всей катарской общине, не имея никаких священнических прерогатив. Он был лишь первым среди себе подобных, притом временно, волей обстоятельств. И избирали его в некотором роде демократическим путем. При епископе могли быть два коадъютора, «старший сын» и «младший сын», помогавшие ему в выполнении его задач, и если епископ умирал, ему наследовал старший сын, пока община не изберет другого епископа. Так поддерживалось единство — выглядящее с первого взгляда немыслимым — групп, состоящих из мужчин и женщин разного происхождения и порой исповедовавших несхожие взгляды, групп, полностью признававших свободную дискуссию и никогда не отвергавших с порога аргументы противников. Нельзя говорить о терпимости: скорей уж стремление к постоянному поиску истины способствовало тому, что катаров запомнили как мужчин и женщин образцового благочестия и величайшей интеллектуальной честности. Но потому-то они и представляли опасность для Римской католической церкви: они подавали плохой пример как прихожанам, так и населению, которое хотела вовлечь в свою орбиту монархия Капетингов.

Поэтому нужно было их ликвидировать. И любыми средствами.

Что и было сделано.

Часть третья

ЗАГАДКА КАТАРОВ

Глава I

КАТАРЫ СРЕДИ НАС

Пламя Монсегюра поглотило не только две сотни мучеников, не пожелавших отказаться от своих убеждений: вера в то, что совершенные, будучи чистыми ангелами, вернутся в царство Света, придавала им силы и мужество, но не спасла от гибели ни катаров, ни их религию. Трагическая развязка событий 16 марта 1244 года стала финальным эпизодом в истории катаризма: последователей учения ожидало либо бегство, либо цепкие лапы инквизиции. Разумеется, нельзя обойти молчанием тот факт, что на протяжении последующих веков кое-где возникали очаги религии катаров, учение вновь оживало и находило поддержку у населения. В этом нет ничего удивительного: религия, получившая в свое время столь широкое распространение, не могла исчезнуть в один миг, повинуясь приказу церковного суда. Однако не будем забывать, что речь идет не о простом запрете со стороны властей, а о планомерном уничтожении катаризма. К ограничительным мерам, примененным Церковью к совершенным, более подходит выражение «повсеместное истребление». Государственная власть не отставала от власти церковной: Окситания оказалась в руках Альфонса Тулузского, графа Пуату, действовавшего по наущению королевской капетингской администрации. По всей вероятности, последний всплеск катаризма пришелся на первую треть XIV века, поскольку в период с 1321 по 1335 год инквизиция возобновила «охоту на ведьм», огласив множество приговоров по делу о катарской ереси. В ходе времени подобные обвинения стали выдвигаться все реже, а концу XIV века и вовсе исчезли. Можно с уверенностью сказать, что инквизиция оставила в покое Окситанию лишь после того, как французы потерпели ряд трагических неудач в ходе Столетней войны — следовательно, к концу XIV века «катарская ересь» прекратила свое существование.

В истинности этого утверждения можно усомниться: известно, что религии всегда оставляют свой след в истории. Однако оговоримся: бесследно исчезла лишь «оболочка» катаризма, его организационная структура и ритуалы, бывшие в ходу у совершенных. То, что произошло с вероучением катаров, схоже с эволюцией другой древней религии. Так, завоевание Галлии Цезарем, наложившим запрет на распространение кельтских вероучений, знаменовало собой конец друидизма. Не желая мириться с подобным положением вещей, друиды поначалу скрывались в лесах, избирая труднодоступные места для проведения своих обрядов, но шло время — и последователей друидизма становилось все меньше. В конце концов, кельтские жрецы растворились в общей массе верующих, приняв новую форму духовности: они стали христианами. Подобное изменение произошло и с последователями катаризма. Истребление Безье и холокост Монсегюра положили начало разобщению катаров: их учение подвергалось гонениям и нападкам; культурные связи, существовавшие ранее, были разорваны; рассеянные по свету, укрывшиеся в недосягаемых для инквизиции местах, ученики катаров более не могли поддерживать друг друга и тем самым продлевать жизнь своей религии. Однако все вышесказанное не означает, что подобными мерами был умерщвлен дух катаров. Не будем забывать, что, в отличие от исчезнувших друидических обрядов и ритуалов, кельтское мировоззрение еще долгое время играло заметную роль в средневековом христианстве (особенно четко традиции друидов прослеживаются в укладе ирландской и бретонской церквей). То же можно сказать и о духе катаров: несмотря на учиненный разгром движения, катаризмом была «заражена» большая часть Окситании. Провансальцы довольно легко поддавались «еретическим» настроениям: так, в XVI веке большинство из них встало под знамена Реформации. В связи с этим отметим тот любопытный факт, что протестантское движение, распространившееся в Окситании, охватило лишь те земли Прованса, где долгое время было заметно влияние катаров. Конечно, из этого нельзя делать вывод о том, что протестантизм — это наследие катаризма. Подобное предположение ошибочно, однако невозможно отрицать то, что семена протестантизма упали в этом случае на благодатную почву. Впрочем, судя по некоторым деталям, можно говорить если не о кровном родстве этих течений, то об их общем источнике, затерянном в глубине веков: знаменитый гугенотский крест похож на окситанский, а в его символике нашли отражение некоторые катарские традиции.

Однако, какие бы доводы мы ни привели в поддержку «катарского духа», все же следует признать, что те или иные отголоски веры катаров являются лишь «побочным эффектом» исходного учения, своеобразным «неокатаризмом», если можно так выразиться. Поэтому я бы посоветовал соблюдать величайшую осторожность при изучении многочисленных свидетельств, говорящих в пользу того, что в регионе Монсегюра, Арьежа или Разе и поныне можно отыскать следы катаров. Многие из таких «указаний» вполне могут оказаться лжесвидетельствами. Когда на глаза мне попадается человек, с самым серьезным видом утверждающий, что он является одним из последних катаров, я не в силах сдержать улыбки. На своем веку мне пришлось перевидать столько любопытных образчиков «друидов», убежденных в своей принадлежности к этой касте, — вероятно, в силу этого незыблемого убеждения они украшают свою персону всевозможными живописными «кельтскими» атрибутами, — что теперь меня уже не смущают ни катары, ни великие магистры всевозможных обществ и сект. Несмотря на то что друидизм исчез в незапамятные времена, его учение и ритуалы вновь привлекли внимание публики. Однако все эти обряды и верования, вошедшие в моду в конце XVIII века, есть не что иное, как изобретательная выдумка обществ, более или менее склонных к эзотерике. Говоря откровенно, нам следует признать, что современная наука знает лишь немногое (скорее почти ничего, чем что-либо) о быте, нравах или религии друидов. Известные нам «современные друиды» не имеют никакого отношения к древним жрецам высшего ранга. Сколь бы ни были чисты их намерения, какой бы искренней ни была их вера в «генеалогическое родство» с древними кельтами, нынешних друидов можно назвать разве что «неодруидами». Некоторые из них, прекрасно осознавая это, без особых усилий принимают подобное условие, не утаивая приставку «нео-» от окружающих. К сожалению, другая часть «неодруидов» не столь предупредительна. Зачастую от них можно услышать, что они являются «доподлинными друидами, вдохновленными самими Небесами», что производит на публику, жадную до всего необычного, огромное впечатление. Среди них найдутся и те, кто, по-видимому, потерял последнее уважение к чему-либо сакральному: в противном случае чем еще можно объяснить их гротескные церемонии и ритуалы, проводимые в менгирах из полистирола? Вероятно, им и в голову не приходит, насколько смешно выглядят подобные действия, поскольку этим они не ограничиваются. Помимо полистирольных менгиров, ими изобретена целая друидическая иерархия, образующая орден: друиды в белых одеяниях, барды в голубых одеждах и жрецы в зеленом облачении. Только вот ведь несчастье… во всех кельтских языках, которые нам известны, не существует разлитых лексем для зеленого и голубого цветов: для их обозначения всегда использовалось одно и то же слово. Какое откровение заставило «неодруидов» восполнить этот пробел в индоевропейском словаре?

Я даже боюсь представить, что творится сейчас в областях, расположенных на территории древней катарской Окситании: должно быть, там и поныне, между Юсса-ле-Бен и Ренн-ле-Бен, по ущельям, перевалам и долинам скитаются катары, избирая для своего пути лишь окольные дороги… Можно ли назвать этих странников преемниками катаров? Пожалуй, я воздержусь от ответа. Говоря откровенно, от него меня удерживает лишь то, что у совершенных все же есть некоторое преимущество перед друидами: согласно их верованиям, катарам доступно перевоплощение, в то время как друиды в него не верили. Нынешние последователи катаризма могут, по крайней мере, считать себя новым воплощением средневековых катаров, что следует из их собственного учения. Человеку XX века, считающему себя друидом, подобная роскошь недоступна — правда, он в свою очередь может воспользоваться другой, не менее сумасбродной уловкой: теорией о переселении душ. К подобному приему, заметим, некоторые «неодруиды» не замедлили прибегнуть.

Однако отложим шутки в сторону: история «неокатаров» заслуживает серьезного подхода к делу. XIV век стал той точкой отсчета, начиная с которой можно говорить об исчезновении (или забвении) религии совершенных. С этого момента связь с интересующей нас культурной традицией на долгое время прерывается, поэтому мы вправе утверждать, что любая попытка восстановить этот религиозный культ не может возродить к жизни подлинное, аутентичное учение совершенных. Плоды подобной реконструкции можно назвать лишь «неокатаризмом». Впрочем, это прекрасно понимал и сам Деода Роше, в свое время занимавшийся историей окситанских катаров и по праву считающийся реформатором этого течения. Рене Нелли называл этого человека «философом, обладающим благоразумием и осмотрительностью», в отличие от большинства его последователей, заполонивших эти края в надежде отыскать здесь пресловутые сокровища или Грааль. «Роше никогда не давал воли своему воображению, — добавляет Рене Нелли, — однако он, как и его ученики, верил в воображаемое существование некоего пиренейского Грааля».

Деода Роше родился в департаменте Од в 1875 году. Большую часть своего времени исследователь посвятил изучению различных философских систем, пытаясь отыскать в древнейших традициях (а затем и в религии манихеев) те утерянные звенья, которые помогли бы нам узнать все о происхождении, эволюции и самой сути учения катаров. Роше ожидала карьера в магистратуре, но он отказался от судейского кресла и вернулся в Разе, в Арк (к слову заметим, что в этих краях находился тот самый таинственный камень, который, если верить знающим людям, изобразил на своем полотне Пуссен). Здесь, в 1950 году, повинуясь внезапному порыву, он основал Общество изучения катаров, которому (уже после смерти Роше) суждено было превратиться в мощный интеллектуальный центр, служащий неоценимым подспорьем в исторических изысканиях. Главной целью этого научного общества является поиск источников, способных пролить свет на то, откуда берет начало катаризм, неотделимый, по утверждению Роше, от самой Окситании, ставший ее духом и плотью. Не менее важной задачей для исследователей оказывается выявление всевозможных последствий этого религиозного течения. К решению подобных проблем в Обществе изучения катаров относятся со всей ответственностью и осторожностью, подключая к своему поиску различные научные методы и дисциплины. Такой способ исследования применяется и к теориям, уже проверенным временем, и к новым, даже чересчур смелым, гипотезам.

Отправившись на поиски утерянных традиций, Роше допускал, что учение катаров представляло собой своеобразную инициацию, в ходе которой, через испытания духа, уверенность новообращенного перерастала в веру, в то время как духовные упражнения позволяли неофиту увидеть и понять то, что было недоступно большинству людей. В подобной трактовке катарского учения чувствуется сильное влияние философии Рудольфа Штайнера, этой загадочной (если не сказать «колдовской») личности. Отказавшись от доктрин Теософского общества в результате интеллектуальных разногласий с его лидерами, Штайнер вскоре основал собственную школу — Школу Антропософии. Следует признать, что это был не только одаренный ученый, обладавший «духовным оком» (воспользуемся определением из его же учения), но и глубоко порядочный человек, чья честность не уступала щепетильности. Он не одобрил решения теософов принять на веру все «тайные» доктрины, то есть безоговорочно подчиниться традиции Дальнего Востока. Штайнер был убежден в том, что у Запада есть собственная традиция, и эта убежденность подтолкнула философа к ее поискам. Деода Роше, на чье мировоззрение наложила сильный отпечаток Антропософская школа, был не менее озабочен вопросом о возращении Западу его утерянных корней, что выразилось в его неустанном поиске и изучении наследия катаров. Благодаря ему (убежденному, как и Штайнер, в том, что все ответы следует искать в нас самих) история окситанских еретиков стала общественным достоянием, катаризмом заинтересовались как оккультные круги, так и широкие слои общества: началось «возрождение культа катаров». Вне всякого сомнения, Деода Роше заслуживает восхищения и уважения, а труды этого ученого до сих пор служат примером тем, кто, как и он сам, неустанно стремится к разгадке того, кем же на самом деле являлись катары.

Однако другой человек в нашей истории вряд ли заслуживает похвального слова… Антонен Гадаль. Скромный учитель на пенсии — и глава Инициатического центра Юсса-ле-Бен, на которого в свое время оказали сильное влияние идеи Теософского общества (впрочем, нельзя сказать, что этот старый агностик усвоил их верно). Этот человек обожал свою малую родину и был готов на все, чтобы извлечь из нее пользу, при этом, однако, совершенно не думая о какой-либо материальной выгоде. Просто он был одним из тех мечтателей, о которых упоминал Рене Нелли.

Антонен Гадаль родился в Сабарте, в том самом верховье долины Арьеж, где пещеры, казалось, помнят то, чего не в силах вспомнить человек: истории незапамятных времен. В молодости, до начала Первой мировой войны, Гадаль познакомился с Адольфом Гарригу, который посвятил свою жизнь археологическим поискам и библейским изысканиям, пытаясь тем самым разгадать тайну катаров. Зараженный энтузиазмом Гарригу, Гадаль стал его преданным учеником, однако, в отличие от учителя, он не остановился на изучении пещер и средневековой теологии. Получив (благодаря изучению «Парсифаля» Вагнера) довольно туманное представление о Граале, он выдумал свой, «пиренейский Святой Грааль». Помимо этого «изобретения», Гадаль известен тем, что в свое время он опубликовал биографию Адольфа Гарригу и исследование об инициации катаров, более напоминающее исторический роман. Позднее в свет вышло его «Наследие катаров», в котором Гадаль изложил свои мысли о нынешних наследниках катарской традиции: ими, по его мнению, являются голландские розенкрейцеры, члены «Духовной Школы Золотого Розенкрейца». Нельзя сказать, что эта гипотеза оригинальна: один из удивительных поэтов, Морис Магр, уже говорил о том, что духовными преемниками катаров, скорее всего, являются розенкрейцеры. Он утверждал даже, что основатель этого ордена Христиан Розенкрейц на самом деле был катаром, которому передали свои знания альбигойцы, нашедшие приют в Германии. В подобной теории читателя может смутить лишь тот факт, что Христиан Розенкрейц был вымышленным персонажем… однако гипотеза имеет право на существование: дело в том, что в Юсса-ле-Бен была основана школа «золотых розенкрейцеров»[32]. Продолжая дело Антонена Гадаля, умершего в 1966 году, «золотые розенкрейцеры» основали в Юсса его музей; они и поныне не упускают случая отдать дань памяти «преданного, неутомимого открывателя тайн катаров», «любимого брата» и «старейшего служителя ордена».

К великому сожалению, Гадаль не был «просто мечтателем»: своими сумасбродными идеями ему удалось одурманить неисчислимое множество наивных или доверчивых людей, попавших его стараниями в омут гигантской мистификации. Не обращая внимания на достоверные данные, полученные в ходе археологических исследований, большинство людей по-прежнему верят измышлениям этого человека, чьи «открытия» порой основаны на заведомо ложных фактах. Такова роль Антонена Гадаля в этой истории.

Беда в том, что с легкой руки таких исследователей следы катаров теперь находят во всем, что нас окружает. Отныне ни одна пещера и ни один замок не обходятся без надписей, оставленных катарами. Но что говорить о граффити, если последователями Гадаля был обнаружен сам Грааль… Кристиан Бернадак охотно вспоминает о курьезном случае, когда он принес Антонену Гадалю осколки глиняного сосуда, датирующегося приблизительно концом бронзового века. В ответ на просьбу установить, какую функцию мог выполнять этот предмет в древности, Гадаль произнес целую речь по поводу «драгоценных осколков, которые доказывают, что в этих краях проводили свои священные культы катары. Проходя сквозь символическую и сакральную стену, они направлялись в этот неф, где, в каждом алькове, выдолбленном в стене, находился масляный светильник или восковая свеча…»[33]. Впрочем, добавляет Бернадак, «Гадаль всегда использовал одну и ту же стратегию: пренебрежение и презрение к тем текстам и источникам, которые противоречили его фантастическим теориям»[34].

Пренебрежение, выказываемое первоисточникам, Гадаль, как кажется, сумел передать и своим ученикам. Из воспоминаний все того же Кристиана Бернадака мы узнаем о забавном происшествии, о котором ему рассказал его дед. Речь пойдет о Жозефе Мандемане, президенте Инициатического общества Тараскон-сюр-Арьеж. В свое время Монсегюр находился в ведении этого общества, бывшего вечным соперником инициатического центра в Юсса-ле-Бен. Жозеф Мандеман был рьяным поклонником катаров, следы которых он не переставал искать, однако у него хватало благоразумия не опускаться до тех бредовых идей, которыми вволю потчевал читателя Гадаль. «Однажды — если мне не изменяет память, произошло это в пещере Сент-Элали — Мандеман поймал с поличным одного молодого немца, решившего внести свой вклад в наследие катаров: он самолично чертил на стене катарские знаки. Для немца эти уроки рисования окончились не лучшим образом: прямым ударом в нос Мандеман отправил „художника“ в госпиталь Сабарте. Что, впрочем, не помешало тому немцу по возвращении на родину опубликовать книгу о Монсегюре и катарах. Его звали Отто Ран»[35].

Этот случай действительно произошел с тем самым Отто Раном, чье произведение впоследствии оказалось столь востребованным по обе стороны Рейна. Однако воздадим кесарю кесарево: книга Отто Рана не появилась бы на свет, если бы за его спиной не стоял идейный вдохновитель и главный источник информации — Антонен Гадаль. Впрочем, подобные заслуги не снимают с него ответственности за распространение ложных сведений о катаризме и Граале. Кристиан Бернадак, раскрывая мошенничества Гадаля, не смог отказать другу юности в индульгенции, говоря о нем как о «поэте», тем самым оскорбив всех остальных людей, занимающихся этим прекрасным ремеслом. Поэту от Бога не стоит овладевать иной профессией, его мир — это поэзия. Антонен Гадаль, напротив, мнил себя археологом, историком, философом и чуть ли не столпом нового духовного течения. Я не был знаком с Гадалем, однако прочел все, что ему удалось написать. Подобная мера стоила мне немалых усилий. Чтобы осилить все литературное наследие Гадаля, нужно запастись терпением и отвагой: смысл его текстов темен настолько, что приходится дважды перечитывать абзац, чтобы нащупать нить его странных рассуждений. Произведения Гадаля, вышедшие после его смерти большими тиражами (благодаря его верным ученикам), посвящены катаризму в целом и пиренейскому Граалю в частности. Все это снабжено различными соображениями по поводу еретических или эзотерических сект, рассеянных по миру.

Я внимательнейшим образом изучал его тексты, но ни одна строчка не смогла удержать моего внимания… Это причудливая смесь нелепых небылиц, непонятно изложенных и неизвестно где почерпнутых. Цитаты, изредка встречающиеся в тексте, приведены не полностью или заведомо неточны. В ходе знакомства с произведением складывается ощущение, что автор не имеет понятия о существовании средневековых источников-оригиналов. Я даже не уверен в том, знал ли он полностью «Парцифаля» Вольфрама фон Эшенбаха, основу основ для пиренейского истолкования Грааля: Гадаль пользуется лишь фрагментами этого произведения, притом взятыми из исследований других авторов, которым, видимо, тоже недоставало терпения, чтобы сверить цитируемые отрывки с первоисточником. Что мешало исследователю окситанской истории воспользоваться восхитительным переводом «Парцифаля», сделанным Эрнестом Тоннела? Ответ прост: опасение, что сведения из первоисточника, пусть даже переводного, заставят его теории с треском провалиться. Гадаль перемешивает эпизоды, принадлежавшие перу Вольфрама фон Эшенбаха, с фрагментами из других версий этой легенды, уделяя их изучению столь же мало внимания, как и «Парцифалю». Вновь зададимся вопросом: отчего исследователь проигнорировал прекрасный перевод «Персеваля» Кретьена де Труа, осуществленный Люсьеном Фуле, или два неплохих переложения «Поисков Святого Грааля», сделанные Альбертом Пофиле и Альбертом Бегеном? Ответ тот же: из опасения, что его построения и гипотезы не будут соответствовать истине. Ко всему вышесказанному добавим, что Антонен Гадаль, мнящий себя археологом, выказал полнейшую неосведомленность в этой науке и, по-видимому, с трудом понимал, чем же историк отличается от автора исторических романов. Призывая к обновлению духа на манер катаров (и, видимо, намереваясь стать лидером нового течения), он вряд ли разбирался в самой природе дуализма, не будучи силен ни в метафизике, ни в теологии. Его наивность была настолько велика, что он всегда попадал пальцем в небо.

Пожалуй, следует отдать должное Гадалю: он был неплохим президентом для Инициатического общества, во времена его правления в это маленькое царство стекались толпы народа. Он довольствовался славой в своем «узкоспециальном» кружке. Тем не менее именно на этом человеке лежит главная ответственность за все досужие вымыслы насчет катаров и Грааля, произнесенные или написанные в течение последних пятидесяти лет. Однако не могла ли постичь его та же участь, что и аббата Соньера из Ренн-ле-Шато? Не был ли он марионеткой в руках Теософского общества или общества Туле? Правда, подобное предположение ни в коей мере не оправдывает ни его манипуляции с собственным именем, которое, по его утверждению, происходит от имени «Галахад» (рыцарь, нашедший Грааль)[36], ни махинации с тем забавным монументом, который был сооружен в Юсса-ле-Бен и назван «памятником Галахада». Не будучи злым, я все же не могу удержаться от мысли, что Антонен Гадаль опошлил дух катаров и идею самого Грааля, предоставив эти духовные ценности в распоряжение обществ, называющих себя кто интеллектуальными, кто спиритуалистическими, но в целом пропитанными темной расистской идеологией.

Интерес к катарам не угасает вот уже более сотни лет. Кем на самом деле были эти таинственные совершенные, какими «тайнами» они владели? Большинству из нас кажется, что катары стремились передать грядущим поколениям некое послание, которое пробудило в нас страсть к поиску. Тайну катаров пытаются постичь как историки, археологи и философы, так и серьезные оккультные общества и пророки-ясновидцы. Тот факт, что катары подвергались гонениям, делает их симпатичными нам уже при первом знакомстве, еще до того, как мы узнаем об основных постулатах их учения. XX век, стремительно идущий к концу, еще не научил нас быть терпимыми друг к другу, но, по крайней мере, сумел доказать нам, что множество мнений, существующих в этом мире, имеет право на равное сосуществование, поэтому любую форму репрессии в области верований мы уже воспринимаем как посягательство на человеческое достоинство.

Однако не будем забывать и о другой стороне медали. Начиная с эпохи Просвещения хор голосов в защиту Разума и свободного Духа, во все времена притесняемых Церковью, не перестает шириться и крепнуть. Разумеется, первыми в списке разоблачений, предъявляемом духовенству, оказываются катары: не особо вникая в суть альбигойской драмы, люди спешат воздвигнуть памятник мученикам катарской веры, в то время как симпатия (которую человечество издревле испытывало ко всем гонимым и угнетенным) перерастает в истовое восхищение. Однако не стоит обольщаться: какими бы «совершенными» и «чистыми» ни казались нам катары, они, тем не менее, не хуже и не лучше своих современников. Разумеется, среди них были натуры исключительные: умные, благочестивые, милосердные к ближнему своему мужчины и женщины. Но, присмотревшись к общей массе катаров хорошенько, мы увидим в ней и глупцов, и спекулянтов, и лицемеров. Катары обвиняли Римско-католическую церковь в низости и бесчестии, разоблачали лицемерие и безнравственность священников: без сомнения, у них были на то причины. Но и сами инквизиторы частенько обвиняли катаров в таких грехах, о которых мы предпочтем умолчать. Скажем лишь одно: грехи были у всех — и у катаров, и у их идейных противников.

Не стоит забывать и то, что общество, выстроенное по распространенной в XII–XIII веках модели «монархический режим плюс церковные органы власти», не могло мириться с существованием иной социальной ячейки — катаров, не вписывающихся в предложенную структуру. По той же самой причине, завоевав Галлию, римляне не рискнули оставить кельтам их привычный социальный уклад, поскольку кельтская модель могла уничтожить их собственные общественные институты. Отказ и уход от мира, проповедуемые катарами, представляли угрозу для христианского общества: подобные действия могли пошатнуть, а то и вовсе расшатать сложившиеся социальные устои. Поэтому ответные меры Церкви и государства, пустивших в ход все, чтобы уничтожить «ересь» (на самом деле бывшую всего лишь иной концепцией жизни), можно считать закономерными и в какой-то мере естественными. Читатель, должно быть, заметит, что утверждать подобное было бы по меньшей мере оскорбительно. Действительно, с точки зрения человека, живущего в XX веке, инквизиция — это чудовищное изобретение, однако в контексте XIII века ее вполне можно оправдать.

Можем ли мы вновь оказаться «потенциальными клиентами» инквизиции, всегда готовой подкинуть хворосту на тлеющие угли (что может вернуть Церкви ее былое сияние, если не пламя костров)? Не окажемся ли мы сами во власти какой бы то ни было религии, гласящей, что лишь в ее учении хранится непреложная Истина? Это маловероятно. На самом деле, ересь пленяет и опьяняет нас — все мы в какой-то мере ощущаем себя великими еретиками. Мы всем сердцем сочувствуем жертвам, погибшим на кострах инквизиции, но на самом деле это крокодиловы слезы: те далекие во времени мученики волнуют нас лишь потому, что в них мы видим самих себя, наше неосознанное потаенное стремление погрузиться в глубины неизведанного, чтобы найти в них нечто новое, как говорил Бодлер, не преминувший уточнить свою мысль: «Ты Бог иль Сатана? Ты Ангел иль Сирена? Не все ль равно…» Близится к концу беспокойный век, а вместе с ним заканчивается тысячелетие, вселяя во многие сердца тревогу и неосознанную веру в тысячелетнее царство Христа. Страх человеческого существа, оказавшегося лицом к лицу с непостижимым бытием, поселился в нас с того момента, как физики пришли к выводу о непознаваемости материи. На наших глазах произошло крушение традиционной системы ценностей, казавшейся нам вечной… Все это неизбежно склоняет людей на сторону всевозможных ересей. Обнаружив, что нам чего-то недостает, не найдя ответа или утешения ни в религии, ни в мире, мы всеми силами пытаемся отыскать это недостающее звено, понять причину пустоты, образовавшейся в нас, и поскорее ее заполнить. Поэтому, когда в веренице эпох мы вдруг замечаем группу, общину, сообщество людей, исключенных из социума лишь за то, что они избрали иной путь, мы бросаемся к ним за помощью: нам кажется, что лишь этим людям было доступно иное знание, презираемое другими и затерявшееся вследствие этого в глубине веков.

Каждая эпоха обращается к своему прошлому, освежая в памяти события минувших дней и переосмысливая ушедшие традиции: в этом суть человеческого прогресса. Прошлое многогранно, и это заставляет нас относиться с пристальным вниманием ко всему, что когда-либо было устранено в угоду официальной власти или религии. Катары, ушедшие с арены истории именно по этой причине, окутаны туманом таинственности: известно, что совершенные владели неким загадочным секретом, что лишь подстегивает любопытство исследователей. Утерянные секреты воспламеняют людское воображение, ибо каждый человек по сути своей либо охотник за сокровищами, либо рыцарь, отправившийся на поиски Грааля.

Нет ничего удивительного в том, что неустанный интерес, проявляемый современниками к феномену катаров, сопровождается горячим любопытством ко всему, что связано с тайной Святого Грааля. Интерес к Граалю не ослабевает с тех пор, как мир был околдован гением Вагнера, создавшего удивительный мелодический ряд (порой неотвязно звучащий в нашем мозгу) для заключительной сцены «Парсифаля». Главный герой этой феерии (в нашем понимании совершенный, чистый) чуть было не сбивается с пути истинного, попав в волшебные сады Клингзора, царство цветочных дев, чей пленительный аромат слишком силен, чтобы учуять опасный запах серы… Однако, несмотря на все препятствия, Парсифаль все же становится королем Грааля. Опера Вагнера покорила умы многих людей — поэтому я прекрасно понимаю тех, кто ищет Грааль в Монсегюре, пытаясь найти тот извилистый путь, что приведет их в незримый замок, видимой оболочкой которого является крепость катаров. Подобное видение проблемы соответствует дуалистическому учению совершенных: существует Иисус земной, «видимый», бывший супругом или сожителем Марии Магдалины, — но есть и Христос небесный, «невидимый», «чистейший из чистых». Вполне возможно, что Иисус небесный был прообразом сияющего ангела, чей свет, исходящий из Грааля, узрел Парсифаль (Персеваль). Однако во время своего пребывания в Монсальваже (Корбенике), увидев таинственный кортеж с истекающим копьем, серебряным подносом и «кубком» в руках прекрасной девы, Персеваль не задал вопроса, который должен был прозвучать из его уст. С позиции катарского мировоззрения Персеваль являет собой тот тип человека, который дремлет в дьявольской ловушке материи и не ведает о своей ангельской сущности. Лишь помощь другого ангела, женщины, может пробудить его и открыть ему то, что он попал в западню. В легенде о Граале этому ангелу даются разные имена: в уэльском варианте это не только многоликая Императрица, но и уродливая девица на муле, в то время как в изложении Вольфрама фон Эшенбаха это будет Кундри. Но Персеваль не догадывается, что его ангелом-спасителем будет и Мелисанда.

Однако в каждом из текстов, повествующих о Граале, говорится о том, что дорогу в таинственный замок, обитель Чаши, не так-то просто отыскать. Иногда рыцари стоят перед замком, но не видят его, будучи околдованы видениями, навеянными Сатаной или его подручным чародеем (практически все колдуны этого эпоса, за исключением Мерлина, являются помощниками дьявола). Порой реальность кажется настолько яркой и очевидной, что ее невозможно увидеть. Множество людей, околдованных тайной «священного фиала», блуждают в поисках ответа в горах Таб или пещерах Юсса; другие пытаются отыскать тайный путь, ведущий к пещере Марии Магдалины. Не жалея своего времени в погоне за призраками, они неутомимо бросаются на поиски того, что корнями вросло в землю этого бесплодного края и живет в нем и поныне. Этот фантом — всего лишь отражение нашей веры в то, что существует другой, иной мир.

Проблема лишь в том, что дорога, ведущая к замку, легко может завести в тупик. В краях, бывших когда-то ареной истории, воспоминания не исчезают бесследно: такие места еще долго хранят память о своем героическом прошлом. Но памяти присуща избирательность. Своим капризным и непостоянным нравом она напоминает фей, что подвергают первого попавшегося им путника испытаниям, дабы решить, указать ли ему верное направление или заманить в ловушку.

«Время пророков», в котором мы живем, породило на свет несметное множество прорицателей. К несчастью, все они говорят на языке, непонятном простому смертному. Как часто можно видеть, насколько противоречивы их предсказания… Это всего лишь игра.

В «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха есть один любопытный эпизод: после неудачного визита в Монсальваж юный герой встречает отшельника Треврицента, которого можно назвать духовным наставником Парцифаля, ибо он указывает рыцарю путь, по которому тот должен проследовать. Помимо прочего, отшельник рассказывает ему, что когда-то хранителями Грааля были «ангелы, которые не были ни хорошими, ни плохими». Но далее Треврицент неожиданно признается, что он солгал. Подобное признание лишь доказывает, что в задачи наставника не входит указание правильного пути: он может поделиться с учеником разве что крупицами своего знания, при этом смешав истину и вымысел. Если ученик достоин быть «избранным», то он сам найдет путь и отличит правду от лжи. Такова роль наставника: обучать, но не решать за своего ученика, поскольку именно ему, а не его учителю предстоит осуществить поиск-инициацию.

Поэтому, прежде чем погрузиться в тайну катаров, стоит вспомнить о ловушках, расставленных на пути самими наставниками (или же теми, кто незаконно присваивает себе это звание). Истинный духовный учитель не кричит на всех перекрестках, что он таковым является. На самом деле наставник подобен замку Грааля: мимо него проходят, не замечая его присутствия. Лишь немногие могут узнать и признать его — и лишь некоторым из них удается уличить наставника во лжи.

Найдется ли человек, что сумеет отделить истину от вымысла в том потоке славословия, который омывает Грааль и катаров? Вступив на этот зыбкий путь, исследователь тут же узнает, что у каждого второго уже предостаточно свидетельств в пользу своей теории и не хватает лишь самого малого, чтобы добраться до истины… но не следует попадаться на этот манок. «Секрет» катаров, «сокровище» катаров, «Святой Грааль» — это всего лишь слова, под которыми этот «каждый второй» подразумевает то, что ему захочется. Это напоминает обычай в испанских ресторанах: у них можно заказать только то, что принесет с собой посетитель. Так почему бы не отправиться на поиски катаров в такие известные центры, как Монсегюр, верховье долины Арьеж или Разе? В конце концов, что если Монсегюр был лишь призмой, вобравшей в себя все лучи человеческого разума? Подобная гипотеза будет иметь, по крайней мере, одно достоинство: крепость катаров в ее трактовке обретает черты солнечного храма.

Однако вспомним об одной стародавней традиции: в сказках и легендах о дьяволе, решившем что-либо построить (например, мост), его работа всегда остается незаконченной. Не хватает лишь самого малого — одного-единственного камешка, — но этого достаточно, чтобы мост рухнул. Увы, это мост дьявола, а дьявол, даже в религиях, основанных на крайнем дуализме, все же не может исполнять роль господа Бога. Камешка не хватает лишь потому, что Бог нашел ему лучшее применение.

Исследователи Монсегюра, очарованные «Парцифалем» Вольфрама фон Эшенбаха, нечасто обращают внимание на его литературного предшественника, «Персеваля» Кретьена де Труа. Однако отдадим должное «Персевалю, или Повести о Граале»: в этом тексте сохранилось гораздо больше архаических черт, приближающих нас к первоначальному источнику, к легенде-архетипу. Вследствие этого фрагмент, соответствующий эпизоду с отшельником Треврицентом, довольно сложно понять: смысл его темен, а сам рассказ не несет той философской нагрузки, какую он обрел в изложении фон Эшенбаха. Итак, в этом эпизоде рассказывается о том, что некий священник «прошептал Персевалю на ухо молитву и повторял ее вплоть до того, пока рыцарь не запомнил ее. Множество имен Бога заключала в себе эта молитва, и среди них были величайшие из имен: ничьи человеческие уста не имели права произносить их, если только не грозила человеку смерть или великая опасность. Обучив этим словам Персеваля, отшельник велел не произносить их — до тех пор, пока не случится рыцарю попасть в большую беду»[37].

Такова эта замечательная история. В дальнейшем рыцарь воспользуется молитвой, что поможет ему избежать смерти. Таким образом, можно считать, что благодаря священнику и его «тайным словам» Персеваль обрел квазибессмертие… Кретьен де Труа не закончил «Повесть о Граале», поэтому нам неизвестно, намеревался ли он короновать Персеваля на царство Грааля. Вполне возможно, что это не входило в его литературные планы. Однако что можно сказать о тайной и в какой-то степени опасной молитве, заключавшей в себе имена Божьи? В подобном рассказе слышны отголоски древнееврейского предания о Лилит, покинувшей Адама и преследуемой ангелами Божьими. Лилит отказалась повиноваться приказам Всевышнего, ибо она знала тайное, невыразимое имя Бога. Несмотря на христианскую «оболочку» «Повести о Граале», мы не уверены, что этот эпизод может послужить примером ортодоксии.

Тайная молитва — вот тот самый камешек, которого не хватает в постройке дьявола для того, чтобы мост не обвалился. Кто знает — возможно, катары были близки к тому, чтобы найти тайное, невыразимое имя Бога. Возможно даже, что им удалось узнать его. Однако был ли передан этот секрет? Кому доверили катары свою тайну? Где может храниться это знание: в Монсегюре или в Керибюсе, в пещере Ломбрив или в замке Монреаль-де-Со, в Бюгараш или в Ренн-ле-Шато? Или же тайного знания были удостоены Ренн-ле-Бен, Гране или замок Юссон? Или, возможно, продолжать поиск следует в замке Пуйверта, в котором находятся графические изображения легенд о короле Артуре? Кто, если не Отшельник, поможет нам отыскать «тайные имена Бога»?

Глава II

КАТАРИЗМ И ДРУИДИЗМ

В день семисотлетия осады Монсегюра, то есть 16 марта 1944 года, когда Франция еще переживала дни немецкой оккупации, Жозеф Мандеман в компании нескольких друзей посетил Монсегюр, бывший в то время в ведомстве Инициатического общества Тараскон-сюр-Арьеж. Целью поездки стало открытие памятника, небольшой стелы в честь Мориса Магра, первого президента общества «Друзей Монсегюра», скончавшегося в 1939 году. Памятник решено было установить на склоне пога. Испросив на то разрешения компетентных органов и уведомив немецкие оккупационные власти о намечающемся сборе, Жозеф Мандеман и шесть его товарищей очутились в Монсегюре. Это были Антонен Гадаль, Поль Салетт, Рене Клястр, Морис Рок, Поль Филип и писатель Жозеф Дельтей. Церемония открытия прошла без помех: на участников сбора никто не обратил внимания, разве что маленький немецкий самолет, пролетавший в тот момент над Монсегюром. Белой струей дыма он прочертил в небе кельтский крест…

Кельты в Монсегюре — и немецкая авиация! Такая история затмевает все кельтские легенды… К тому же, в отличие от них, у этой истории есть очевидцы, в той или иной степени подтверждающие факт появления в небе немецкого самолета, однако мнения по поводу его маневров сильно расходятся. Вот что говорил Поль Филип, бывший в то время президентом Инициатического общества Тараскона: «Ближе к полудню мы заметили какой-то маленький самолет, выписывающий круги над замком — белый дым от его двигателя распускался в небе, оставляя нечеткий след. Затем двумя дымовыми линиями самолет пересек окружность, оставленную в небе реактивной струей. Мы пришли к заключению, что таким образом он хотел вычертить кельтский крест». Слишком красиво для правдивой истории… которая впоследствии стала чуть ли не гимном немецко-французской дружбе в изложении писателя-националиста, творившего под псевдонимом Сен-Лу. Он придал этому незначительному событию глубокий символический смысл — и это ему прекрасно удалось (как и любому другому, кто пытается описать событие, не будучи его свидетелем): чего не сделаешь ради того, чтобы восславить «германско-кельтское братство»? Лучшего подарка галлам Монсегюра немцы и придумать не могли! Впрочем, стоит заметить, что впоследствии схематическая эмблема кельтского креста была использована в политических и философических целях; как часто бывает, подобное использование никоим образом не соответствовало ни его истинной символике, ни менталитету древних кельтов.

Однако свидетельство Жозефа Дельтея противоречит мнению Поля Филипа: «Утром 16 марта 1944 года мы находились в замке Монсегюр — в то время как воображение уже перенесло нас в те далекие дни 1244 года, когда в этих стенах разыгралась альбигойская драма… Над развалинами замка некоторое время кружил небольшой самолет на поршневом двигателе, перевозивший, как потом мы узнали из газет, Розенберга (идеолога национально-социалистической партии). Действительно, он описал над нами несколько кругов, но я со всей уверенностью заявляю, что он не оставил в небе какого-либо креста, о котором было столько сказано или написано»[38]. Дельтей категоричен: он не видел никакого кельтского креста. Филип пользуется более мягкой и расплывчатой формулировкой: в небесах остался неясный след — и, поспорив некоторое время, группа решила, что он напоминает очертания кельтского креста.

Я не могу с уверенностью сказать, был ли в небесах тот пресловутый крест, но, даже не зная состава очевидцев, я мог бы побиться об заклад, что среди них был Антонен Гадаль… Лишь ему могло прийти в голову, что появление над Монсегюром крохотного немецкого самолета было, оказывается, делом государственной важности: таким вот образом — кельтским крестом в небе — нацист, занимающий высокий должностной пост, поприветствовал своих галльских кузенов по арийской линии.

Рассказ о кельтском кресте в небе может рассмешить читателя, но может и возмутить: искажение исторических фактов и смешение таких разнородных понятий, как друиды, катары, Грааль и нацизм, приводит к мысли о том, что все эти явления как-то связаны между собой. Появление кельтов в «деле катаров» не редкий случай: Гадаль видел друидов повсюду и, разумеется, считал их предшественниками совершенных. К тому же распространенное мнение о том, что Монсегюр является замком Грааля, лишь подливало масла в огонь: в крепости катаров начался активный поиск следов друидических культов. Та же участь постигла Юсса и Ренн-ле-Шато.

Разумеется, следы были найдены.

Поэтому попытаемся расставить все по своим местам. Действительно, невозможно представить, чтобы на территории, заселенной в те времена кельтскими племенами (вольками-тектосагами или редонами), не существовало друидов. Леса и горы этого отдаленного края как нельзя лучше подходили для друидического культа. Однако есть одно препятствие, мешающее дать утвердительный ответ: друиды оставили после себя еще меньше следов, нежели катары. Мегалитические сооружения, зачастую им приписываемые, опередили появление кельтов на два тысячелетия. Не стоит также искать какие-либо памятники письменности, созданные друидами: они не приняли обычая сохранять свои знания в письменном виде. Гипотезу о появлении в этих краях древних кельтских жрецов могут подтвердить лишь находки археологов и данные топонимии. Более ничего.

В таком случае, быть может, связь между кельтами и катарами следует искать в духовной сфере? Нельзя ли найти нечто общее в их доктринах, в системах мысли и, наконец, в религиозных традициях, являющихся остовом любой древней цивилизации? Думая поставить знак равенства между учениями кельтов и катаров, любители скорых выводов рискуют обмануться: в этом плане совершенных и друидов разделяет даже не пропасть, а неизмеримая бездна.

С онтологической точки зрения дуализм катаров не имеет ничего общего с верованием кельтов, основой которого является монизм, учение о всеединстве. Друиды настаивали «на малопонятном и глубоком единении» живых существ и неодушевленных предметов, создателя и его создания, материи и духа. Подобное соответствие не похоже на то, о котором идет речь в Изумрудной скрижали: «То, что внизу, подобно тому, что вверху, а то, что вверху, подобно тому, что внизу». Для того чтобы эта формулировка приняла вид, напоминающий постулат друидов, из нее нужно извлечь сравнение: то, что внизу, есть то, что вверху.

Таким образом, можно говорить, что кельты ставили знак равенства между окружающим их миром и миром потусторонним, этой обителью богов и героев, местом, куда отправлялись души умерших. Врата иного мира распахивались во время празднества Самайн (Самхейн), кельтского Нового года, ставшего в христианской традиции праздником Всех Святых. В ночь на 1 ноября скрытое от простых смертных потустороннее пространство становилось видимым, поэтому человек мог без труда перенестись из одного мира в другой и вернуться обратно, подтверждая тем самым догмат о единстве зримого и незримого. Вполне вероятно, что кельтское общество, управляемое друидами, союзниками короля, изо всех сил старалось придерживаться образа иного, божественного мира.

Подобная вера предполагает диаметрально противоположное видение мира материального. Человека более не держат оковы материи: она дает ему полную возможность свободного развития, поскольку мир находится в состоянии вечного, непрерывного становления. В таком понимании бытия нет места идеям о грехопадении и искуплении, нет места самому Сатане, духу Зла, создавшему несовершенный мир ради того, чтобы высмеять творение бога Света. У кельтов не было Сатаны, эта идея перешла к нам от персов. Облик галльского Цернунна (Цернунноса), рогатого бога, дьявол получил лишь потому, что христиане никак не могли избавиться от этого стесняющего их божества, являвшегося олицетворением физической силы и плодородия.

Однако если в мире нет Сатаны, следовательно, не существует и проблемы Зла. Как метафизическое понятие, Зло у кельтов отсутствовало — или, точнее, обладало не бытийным, но причинно-следственным характером: все дело в природе человека, далекой от совершенства, что вполне естественно, если вспомнить о непрерывной эволюции мира. Совершенство, то есть что-либо завершенное, равноценно небытию. Проявление Зла в любой его форме — боль, несправедливость, страдание, болезнь или насилие — это лишь череда случайных помех, без которых, однако, невозможно достичь высшей ступени. Отсутствие принципа Зла не приводит к вседозволенности или примиренчеству: напротив, примеры, взятые в кельтской мифологии или в житиях великих кельтских святых, убеждают нас в том, что человеческое существование представляло собой постоянное усилие достичь если не совершенства, то более высокого уровня. Итак, отсутствие столь важных для христианства понятий избавляло кельтов от необходимости считать этот мир порождением дьявола или ожидать прихода мессии, указующего путь в царство Света. Христианизация кельтского мира прошла успешно лишь потому, что вера в воскрешение Иисуса была в какой-то степени похожа на доктрину кельтов о возрождении души в ином мире.

Однако напомним то, с чего мы начали наше рассуждение: одной из основ кельтской доктрины является вера в возрождение, в то время как в религии катаров ключевым понятием было «перевоплощение». Что бы ни утверждали всевозможные толкователи (в большинстве своем незнакомые с подлинными кельтскими текстами), доктрина о переселении душ неизвестна ни друидам, ни кельтской мифологической традиции. «Смерть — лишь середина длинной жизни…» — такие слова вложил в уста друида римский поэт Лукан. В подобном изречении, пожалуй, можно усмотреть одну из черт, роднящую катаров и кельтов: ни те ни другие не испытывали страха смерти, поскольку знали, что за ней обязательно последует некое иное состояние. Однако в остальном, даже в преставлениях об этом «инобытии», их мнения расходились. Вместо того чтобы воспринимать жизнь как наказание, кельты усматривали в ней повод к индивидуальной эволюции[39].

Последствия столь разного подхода к действительности отразились во многих сферах человеческой деятельности. В социальном плане катары оградили себя множеством запретов и ограничений (воздержание, целомудрие, отказ от материальных благ) лишь в силу того, что окружающий мир и его устройство (общество, структура власти и т. д.) являются порождением дьявола. К такому несовершенному миру можно испытывать лишь презрение. Кельты, напротив, восхищались миром, божественным во всех проявлениях, рассматривая его как средство совершенствования. Лучшим способом на пути к улучшению стала мораль, превратившаяся к тому времени в свод правил, помогающих принять верное решение. Действительность — не наказание, а благо, в то время как Зло — это лишь препятствия на пути к Добру (иными словами, это Добро, не достигшее совершенства). Подобные утверждения можно найти и в ортодоксальном христианстве, в основе августинианского мировоззрения. В них нет ничего общего с манихейством, отрицающим существование чего-либо: Добра или Зла, рая или ада, дня или ночи, жизни или смерти — вместо всего этого есть лишь одна многоликая действительность.

Несходство мировоззрений кельтов и катаров стало причиной их различного отношения к Природе. Для катаров Природа, как и бытие, полна изъянов. Из того, что совершенные были вегетарианцами, вовсе не значит, что они относились к природе уважительно: катары довольствовались тем, что не замечали ее. Напротив, друидическая концепция мира относит любые природные явления и объекты в ряд божественных проявлений; более того, общение с Богом невозможно без ее помощи, поскольку в ее лоне ничто не мешает полному погружению в область трансцендентного. Разумеется, все это вызывает у друидов уважение к окружающей среде обитания; к подобному образу мыслей и действий сейчас применимо определение «экологический».

Однако под Природой мы подразумеваем не только горы, реки, леса или птиц; это и сам человек, его тело. Для кельтов плоть не была проклятой: она превозносима ими в той же мере, что и человеческий разум, поскольку душа и тело — это две стороны одной медали, одной и той же действительности. Улучшать тело значит совершенствовать душу (или, по выражению древних, «mens sana in corpore sano»), следствием чего является отсутствие каких бы то ни было сексуальных запретов или чувства вины. В большинстве своем запреты носили магический характер, регулируя сложную систему отношений индивида с его окружением, но не заключали в себе каких-либо моральных коннотаций.

Итак, найти соответствия между крайним или умеренным дуализмом катаров и монизмом друидов довольно сложно, не имея четкого представления о том, что представляло собой друидическое мировоззрение. Аналогию между их учениями можно заметить лишь в нескольких случаях. Самое важное касается концепции Христа: известно, что Иисус, по мнению катаров, «воплотился от Духа Святого и Марии Девы» через ее уши. Такая трактовка заведомо исключала из истории сексуальный аспект и в то же время соответствовала ортодоксальной доктрине: жизнь Иисусу дал Святой Дух в обличье голубя. Эта птица, как кажется, играла заметную роль в «изобразительном искусстве» катаров, а впоследствии досталась в наследство и гугенотам.

Не следует, однако, брать на вооружение лишь общеизвестное толкование, используемое как в катаризме, так и в ортодоксальном христианстве: на самом деле история этого образа (благодаря которому удалось избавиться от щекотливого вопроса о грехе, неотъемлемом от любого зачатия) не так проста, как кажется. Этой птице нашли удачное применение: иными словами, если бы голубя, олицетворяющего Святого Духа, не существовало, его стоило бы выдумать. Однако этот символ появился в незапамятные времена — разве не голубь принес Ною оливковую ветвь? Мне, разумеется, могут возразить, что в этом случае голубь являлся символом мира… он стал символом мира, отвечу я: в Книге Бытия ему действительно отведена роль вестника возрождения человечества, его восстановления. Однако если принять во внимание то, что этот текст Писания является не чем иным, как позднейшей переработкой мифа, появившегося на свет задолго до эпохи Всемирного потопа, то решение относительно «символа мира» должно быть пересмотрено.

На самом деле рассказ о Ное, собравшем «каждой твари по паре», и его ковчеге, странствующем по пустынным водам, воплотил в себе черты древнего предания о богине начал, чье имя, вероятно, было «Nuah». Восстановив Архетип, давший начало легенде Ветхого Завета, мы поймем первоначальный смысл этого мифа. По пустынным первозданным водам странствует девственная богиня начал, Нуа. Затем в истории появляется голубь, несущий в клюве ветвь, которую он доставляет на ковчег. Не стоит прибегать к психоанализу, чтобы понять глубинный смысл этого эпизода: речь, конечно же, идет об оплодотворении девственной богини, благодаря чему на свет впоследствии появляется человечество. Вне всякого сомнения, голубь в этом случае являет собой Святого Духа, духа Божьего. Однако как подобный союз — богиня Нуа и Дух Святой — наполнит землю народами? Что позволит им явить на свет новое человечество? Только одно: Слово, божественный Глагол, что не раз подтверждает Евангелие от Иоанна, столь почитаемое катарами: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» или «И Слово стало плотию и обитало с нами, полное благодати и истины». Итак, Слово становится способом созидания, или абсолютным и непознаваемым Богом, выполняющим креативную функцию. В этом случае создатель воедино слит с инструментом: чтобы человеческий разум сумел постичь Бога, нужно было изобразить его в виде того, кто выполнял его действие, — в обличье голубя.

Однако если голубь был Святым Духом, Словом, божественным Глаголом, то оплодотворение, произведенное им, не могло происходить иначе, как через уши. Поэтому мы можем утверждать, что символ голубя в религии был использован не только ради того, чтобы умолчать о щекотливом сексуальном вопросе, касающемся зачатия, но и для того, чтобы донести до верующего более важное знание о всемогуществе Слова. Миф катаров о непорочном зачатии Девы Марии через уши является вариантом общепринятого в христианстве рассказа о Благовещении, однако в их понимании этой легенды кроется иной смысл: Словом действовал не ангел, а сам Бог.

Подобная концепция нашла отражение и в друидизме, в основном благодаря роли, выпавшей на долю Слова. В силу различных причин друиды не пользовались письмом, более доверяя устному способу передачи знаний. Именно Словом друид мог изменять мир, воздействуя как на дух, так и на материю (поскольку они были единым целым). С точки зрения кельта, друид по природе своей был Богом — в силу того, что все кельтские боги были друидами и наоборот. Из «Записок о галльской войне» Цезаря нам известно, что один из кельтских священнослужителей носил имя «Gutuater». Отрывок не вполне ясен, однако одно можно сказать точно: по всей видимости, один из соавторов Цезаря, Гирций, принял слово «gutuater» за имя собственное, в то время как оно было нарицательным, что впоследствии подтвердилось благодаря исследованию надписей. «Gutuater», образованное от корня «guth» («слово», «речь»), означает «Отец Слова»; тот же корень можно найти в слове, означающем в Ирландии колдовские чары, — «гейс», страшный прием, дающий Слову неограниченную способность созидания.

Итак, основополагающим элементом в религии катаров можно считать Слово. Не будем забывать, что помимо нескольких простых обрядов, таких как consolamentum, в основном катары воздействовали на умы окружающих проповедями. Их письменное наследие невелико, поскольку в большей степени совершенные действовали Словом, сохранив о себе память как об умелых красноречивых ораторах. Слово помогало обращать окситанцев в свою веру и передавать свою доктрину. Совершаемые богослужения не обходились без проповедей, общая направленность которых вполне соответствовала сказанному в Евангелии от Иоанна. Истинный совершенный, «чистый среди чистых», — это Ангел, услышавший глас Божий. Послание Бога катар стремится передать тем, кто еще не сумел достичь того духовного уровня, благодаря которому можно понять то, о чем говорит Всевышний. Дева Мария, занимающая особое положение в учении катаров, смогла услышать Бога (следовательно, ей удалось достичь этого уровня). Такая трактовка положила начало размышлениям о сущности Девы, что впоследствии привело католиков к догмату о непорочном зачатии.

Итак, вот то общее, что есть в доктринах катаров и друидов: значимость Слова как одного из божественных проявлений, Слова творящего и воссоздающего. Не будем, правда, забывать то, что умение творить мир было присуще и Сатане, владевшему «искусством Слова», однако его творениям все же чего-то недоставало. Умение создать и воссоздать мир принадлежало лишь Богу. Это отражено даже в мифе о потопе (правда, в этом случае предание обросло историческими реалиями, скрывшими от нас его первоначальный смысл).

Сходным в учениях катаров и друидов оказывается не только их отношение к Слову. Обратимся к другому ключевому понятию, имеющему не меньшую значимость как в символической мифологии совершенных, так и в друидической доктрине: это понятие Света. Бог в понимании катаров, манихеев и маздеистов является царем царства Света. Разумеется, в христианском вероучении Богу приписываются те же свойства — это бог Света, подтверждение чему мы вновь находим в Евангелии от Иоанна: «В Нем (в Слове) была жизнь, и жизнь была свет человеков; и свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Далее святой Иоанн говорит о себе («Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о свете, дабы все уверовали через Него»), после чего продолжает: «Был Свет истинный, который просвещает всякого человека, приходящего в мир. В мире был, и мир через Него начал быть, и мир его не познал». Если мы правильно поняли смысл его слов, то перед нами не что иное, как идентификация Света и Слова.

Вопрос, который мы затронули, оказывается не столь простым, как может показаться на первый взгляд: чтобы решить его, необходимо вернуться к теории созидания, бытовавшей у катаров в начале XIII века. «Католические теологи противопоставили обычное действие «facere» («делать», то есть сотворить некую вещь из имеющегося материала) действию «creare» («созидать», или сотворить некую вещь «из ничего», «ex nihilo»), в то время как для катаров такого различия не существовало. Термины «facere» и «creare» в основном были для них эквивалентными. Бог — это «creator sive factor», «созидать» или «делать» для катаров всегда означало «создавать, отталкиваясь от предыдущей, ранее существовавшей субстанции»[40]. Похоже, что эта концепция не вписывается в рамки традиционной логики, включающей в себя закон исключенного третьего, согласно которому истинно или само высказывание, или его отрицание — третьего не дано.

Тем не менее катары настаивали на извечном существовании некой субстанции, некоего абсолютного небытия, которое будет оставаться таковым до тех пор, пока за него не возьмется творец, создатель. И вот здесь им на помощь приходит религия маздеистов: катары заимствуют из их учения образ вечного и нетленного Света, субстанции, давшей начало всему сущему. Инородная традиция легко прижилась у катаров, поскольку трактовка маздеистов прекрасно подходила к учению о царстве Света, родине падших ангелов, то есть человеческих существ. Итак, все началось с того, что первоначальный Свет «объял самого себя», распространяясь повсюду и создавая различные формы, сумевшие сохранить в себе частицы той светлой энергии, которая дала им жизнь. Можно было бы сравнить эту концепцию с сугубо научной теорией Большого взрыва, путем которого произошла Вселенная. Рассеянные в пространстве частицы не были сотворены ex nihilo, поскольку они принадлежали первоосновной материи — или, говоря словами катаров, скрытому Свету, который ждал своего часа, чтобы «вырваться на свет». Как мы видим, совершенных не обошло стороной и гностическое учение об эманации. Созидание, по мнению катара Жана де Люжио, неотделимо от создателя, как лучи солнца немыслимы без светила: все созданное в этом мире является эманацией Света-первоосновы.

Учение о Свете, творце и материи, повлияло не только на эсхатологические концепции или моральный кодекс катаров, но и на их речевой запас: в проповедях совершенных довольно часты упоминания о свете или белизне. Но не может ли быть столь частое упоминание света отголоском так называемого «солярного культа»? Это маловероятно: катары все-таки не маздеисты. Но тем не менее мифологии катаров присущ солярный характер, что сближает ее с кельтской традицией.

Однако прежде чем утверждать то, что учение кельтов относилось к религиям солярного типа, следует с предельной осторожностью изучить документы, на первый взгляд говорящие в пользу такого довода. В наше время многие «неодруиды» пытаются восстановить утерянный культ, проводя празднества в честь древних богов солнца (причем их церемонии проходят как в дни солнцестояния, так и в дни равноденствия). Так, например, они напомнили нам, что день святого Иоанна Крестителя (25 июня по григорианскому стилю) когда-то был кельтским празднеством, уходящим корнями в седую древность. Однако заметим, что костры, зажигавшиеся в день святого Иоанна, являются наследием древнейших цивилизаций, не имеющих ничего общего с кельтской культурой, появившейся гораздо позднее. Это подтверждают и документы, так или иначе упоминающие о кельтах: ни в одном из них нет ни слова об этом празднике, проходившем в день солнцестояния. Кельтские празднества обладают отличительной особенностью: от солнцестояния или равноденствия их всегда отделяет сорок дней. Таким образом, известные праздники кельтов приходились на начало ноября, февраля, мая и августа. Памятники солярного типа (такие, как Стоунхендж или мегалитический ансамбль Карнака) оставила после себя цивилизация, появившаяся на свет гораздо раньше, нежели племена галлов и бриттов. Досадно, что личности, столь усердно изображающие друидов, упустили из виду этот важный, исторически подкрепленный факт: это лишь бросает тень на их «родственную связь с друидами». На самом деле все, что в друидическом культе и в кельтской мифологии относится к солнцу, может являться наследием предшествующей культурной традиции, впоследствии более или менее усвоенной кельтскими племенами.

Разумеется, в преданиях кельтов можно отыскать отголоски религии солярного типа, однако они практически незаметны. Так, в своих «Записках…» Цезарь упоминает об одном галльском божестве, называя его Аполлоном, но при этом не оговаривая, что этот бог имеет отношение к солнцу: кельтский Аполлон лишь «прогоняет болезни», это божество-знахарь (впрочем, у греков Аполлон выполнял ту же функцию). В Галлии и Британии этого бога называли либо Гранносом, либо Беленусом. Этимология имени Беленус (или Беленос) проста: оно означает «сверкающий». Истоки имени Граннос можно отыскать в гэльском языке: похожий корень есть в слове «grian» («солнце»). Впрочем, вполне вероятно, что «Беленос» могло произойти и от слова «bel», соответствующего прилагательному «хороший», но не являвшегося латинским корнем. Топонимика края катаров и поныне хранит память об этих богах: древний корень «bel» отчетливо виден в наименовании Белеста, а имя Гранноса легко узнаваемо в названии деревни Гране, неподалеку от Ренн-ле-Шато. Однако следует признать, что солярную функцию в кельтской мифологии берут на себя не Граннос или Беленос, а древняя богиня Солнца, впоследствии ставшая прототипом известной героини, легендарной белокурой Изольды.

Действительно, в Галлии, помимо Беленоса, можно было встретить и другое имя: Белисама («сияющая»), образованное от того же корня, но имеющее форму превосходной степени прилагательного. Имя этого божества сохранилось в названии города Беллем, в Орне; о ней упоминается в нескольких надписях галло-романской эпохи — автор надписи, оставленной на камне в Сен-Лизье (Арьеж), уподобил ее римской богине Минерве. В Британии эта кельтская Минерва носит имя «Сулевия», значение которого не вызывает сомнений: речь идет о богине Солнца. К слову сказать, в кельтских и германских языках слово «солнце» было женского рода, а «луна» — мужского, что, к сожалению, часто упускают из виду при анализе древних великих легенд. Так, главный герой «Песни о Нибелунгах» Зигфрид не солярный, но лунарный герой, в то время как Брунгильда (или валькирия Сигрдрива, погруженная в сон пленница Одина, заточенная в крепости, над которой разлито зарево огня) — образец солярного героя[41]. То же самое можно сказать и об Изольде.

Прототипом Изольды можно считать Грайне, героиню ирландских саг, в чьем имени не составит труда узнать все тот же гэльский корень «grian». Как гласит легенда, жена короля Финна Грайне, полюбившая прекрасного Диармайда (который, однако, не был влюблен в нее), добилась взаимности, использовав «гейс», опасное колдовское заклинание: молодой герой полюбил Грайне настолько сильно, что не мог жить без нее. Обратившись к легенде о Тристане и Изольде, мы увидим тот же сюжетный каркас: сначала Тристан равнодушен к Изольде, которая, желая добиться его любви, пускает в ход любовный напиток (эквивалент «geis»), имеющий столь сильное действие, что Тристан более не может жить без Изольды. В прозаическом романе XIII века, использующем этот сюжет, появляется новое дополнение: любовь Тристана настолько велика, что он не может выжить без соития с Изольдой, происходящего, по крайней мере, один раз в месяц. Символический смысл этого эпизода нетрудно понять: Изольда, солярная героиня, отдает свое тепло и жизненные силы лунарному персонажу Тристану. На протяжении двадцати восьми дней лунарный герой понемногу теряет силы и наконец исчезает. Это момент лунного затмения: луна, не освещенная более солнечными лучами, растворяется в вечной ночи, становясь равноценной небытию. Но соитие с Изольдой возвращает Тристану жизненные силы — и луна вновь возникает на небосводе. Однако у этой легенды трагический конец: вернувшись слишком поздно, Изольда не успевает залечить раны Тристана. Иными словами, солярная героиня не успевает сообщить свою энергию лунарному герою, и Тристан, лишенный помогавшей ему силы, более не может вернуться к жизни.

Утверждать, что в основе легенды о Тристане и Изольде лежит катарский миф, будет, на наш взгляд, преувеличением: несмотря на то что в этой истории можно усмотреть даже некоторое сходство с персидским преданием, ее происхождение не вызывает сомнений — это ирландский миф. Однако другой крайностью станет отрицание того, что у этих историй нет ничего общего. Миф о Тристане и Изольде прекрасно известен окситанским трубадурам, чему найдется множество подтверждений. «Духовная связь» между мифами выражается в том, что в них присутствуют элементы солярной символики. Чтобы убедиться в этом, достаточно пересказать легенду о Тристане «на катарский лад», то есть раскрыть ее смысл согласно катарской доктрине. Во всех мифологических системах, принадлежащих индоевропейским народам, можно отыскать богиню Света — другое дело, что в ходе времен этому божеству могли придать иные функции. Так, с приходом патриархата и, соответственно, новой системы ценностей знаменитая скифская Диана, божество солярного типа, превратилась в лунарную героиню[42]. Возможно даже, что героем солярного типа, наделенным чертами богини-женщины, был и Ахурамазда из иранской мифологии.

Таким образом, белокурая Изольда — это олицетворение Света-первопричины, утерянного сияния первобытного Рая. Восстание ангелов привело к тому, что восставшие стали пленниками Материи. Всеми силами падшие ангелы стремятся вернуться в царство Света, но, ослепленные иллюзиями-ловушками Сатаны, не могут увидеть обратной дороги. Этому препятствует сам Сатана (что, кстати, заложено в семантике самого слова «дьявол» — «быть поперек дороги»): те, кто пытается вернуться в царство Света, неизменно встречают его на своем пути. В легенде о Тристане его функции берет на себя Морольт, великан, напоминающий фоморов из ирландских легенд. Морольту, пожирающему свои жертвы, отдают молодых юношей и девушек — так и Сатана увлекает свою добычу в преисподнюю, дабы лишить человека надежды на спасение. Тристан борется с чудовищем и побеждает: иными словами, падший ангел Тристан, не забывающий о своем происхождении из царства Света, устраняет преграду на пути к нему. Отныне путь свободен, однако Тристан не знает, куда идти; к тому же борьба с Сатаной подорвала силы героя: его раны не заживают. Сев на корабль, Тристан отправляется в плавание наудачу, то есть погружается в первозданные воды, которые отделяют мир иллюзорный от мира реального.

Наконец его корабль пристает к берегам Ирландии, то есть к берегам иного мира, в котором живет Изольда. Излечив Тристана, Изольда влюбляется в него и ищет случая, чтобы проявить свою любовь. Но герой еще не понимает, что перед ним то, к чему он неосознанно стремился: он хочет отдать Изольду в жены своему дяде Марку. Чтобы добиться этого, он должен сразиться с другим порождением Дьявола: в Ирландии водится огромный дракон, монстр, пожирающий свои жертвы. Тристан побеждает чудовище, но, отравленный зловонным дыханием монстра, чуть было не погибает. И вновь на помощь ему приходит Изольда — она снова залечивает раны героя, исполняя роль архаического, светлого и животворящего, солярного божества. Однако Тристан остается слеп и глух к любви героини. Тогда, устроив все так, чтобы ее служанка ошиблась кубком, Изольда выпивает «травяное вино» (любовное зелье) — то же самое делает и Тристан. У любовного напитка, фигурирующего в легенде, своя история: в кельтской мифологии его место занимало зелье познания, однако французские интерпретаторы легенды, желая снять вину с Тристана и Изольды за их соитие, превратили волшебное зелье, дающее знание «всего, что было и будет», в любовный напиток. Отныне Тристан, наконец признавший в Изольде тот источник Света, который он столь долго искал, более не может жить без нее, без ее животворных лучей: так у человеческой души, вспомнившей о своей принадлежности божественному миру, узнавшей о своей ангельской сути, более нет обратного пути. Катар, ставший совершенным, не может более отказаться от своей вновь обретенной ангельской сути.

Истолковав легенду о Тристане подобным образом, мы не стремились доказать, что ее создали катары: ее мифологическая основа всего лишь иллюстрирует доктрину совершенных, и ничего более. В свою очередь, доктрина могла принять обличье легенды, поскольку та имела большой успех в XII–XIII веках. Истории такого рода замечательны тем, что их легко можно использовать в качестве «устного носителя» для многих религиозных или метафизических тем: для этого достаточно, сохранив исходный сюжет, изменить в нем несколько деталей.

Если продолжать истолкование легенды в том же ключе, то в любви Тристана и Изольды можно увидеть своеобразное отражение теории об эманации. Луна бессильна без Солнца: ее свет — это свет солнечный, Луна остается невидимой до тех пор, пока ее поверхности не коснутся солнечные лучи. Тристан, лунарный герой, может существовать лишь благодаря лучезарной Изольде; иными словами, Тристан — это ее чистая эманация. Не будем забывать, что эманация предполагает постоянную связь двух объектов; на этом настаивали и сами катары, видевшие в подобной связи возможность обретения падшими ангелами надежды на спасение. Поскольку теорию об эманации, как и любую другую, невозможно понять без наглядного примера, выразителем доктрины катаров стала легенда о Тристане. Что, как не любовная история, может утаить от посторонних ушей еретический смысл послания? Трубадуры, неустанно поющие славу «владычице» и «богине» — Прекрасной Даме (точнее, воплощенному в ней Совершенству), пользовались той же уловкой. Разумеется, утверждать, что под видом Прекрасной Дамы трубадуры прославляли катарскую церковь, будет не вполне корректно. Прежде всего следует заметить, что катарской церкви как таковой не существовало вовсе: речь идет лишь о группах катаров, которые создали общество со своей иерархией ради того, чтобы выжить. В истории мы не найдем подтверждения тому, что «катарская церковь» была монолитным объединением, подобным Римско-католической церкви. Если допустить, что в поэзии трубадуров скрыт «катарский» смысл, то Прекрасную Даму можно считать олицетворением первозданного Света, пред которым преклоняется каждый верующий. Отсюда проистекает столь странный эротизм «fine amore», куртуазной любви. «Fine amore» ни в коей не мере не изобретение катаров: они использовали ее так же, как термины «диоцез», «епископ» и «диакон».

Однако подобное прославление Света ставит новую проблему, касающуюся природы дуализма. Каким бы ни был дуализм катаров — крайним или умеренным, — в нем рано или поздно появлялся щекотливый вопрос: какое место следует отвести Сатане? Самое малое, что можно сказать по этому поводу, следующее: мнения о месте и роли дьявола в различных религиозных системах не совпадали. Порой Сатана, как и Иисус, был сыном Божьим; в равной степени он мог воплощать в себе принцип, сосуществующий с принципом Добра, олицетворением которого был Бог.

Одно из толкований, данных падению ангелов, может показаться неясным и в какой-то мере двусмысленным: падшие ангелы-мятежники приняли обличье демонов или людей потому, что «погубив себя, они превращались в тех, кем они уже были когда-то» (Рене Нелли). Иными словами, падшие ангелы могут вернуться к «дьявольскому» обличью, поскольку оно потенциально присутствует в них. Вот что поразительно в дуализме катаров: понимание того, что Зло — порождение Сатаны или же он сам — уже изначально заложено во всем. В таком случае если доктрина совершенных имеет целью показать, что все в этом мире слито воедино, можно ли называть катаров дуалистами? Иными словами, не следует ли из их концепции то, что в самом Боге найдется место и Сатане? Или, по крайней мере, что Бог Света, то есть первозданный Бог, заключает в себе и Добро и Зло одновременно?

Порой кажется, что постулаты этой концепции можно найти и в католической теологии, однако в последней системе есть еще одно немаловажное понятие — свободная воля. Бог предоставил своим созданиям свободу, следствием чего стало как падение ангелов, так и грехопадение Адама. Однако в подобных условиях Бога нельзя считать «Добром и Злом одновременно»: право выбора все равно остается за человеком. Конечно, святой Августин попытался уменьшить значение выбора, введя понятие божьей благодати, способной направлять и указывать путь, но все же главный акцент поставлен на индивидуальной ответственности человека. Катары, напротив, исключают из своей системы понятие свободной воли: выбора для них не существует. «Согласно доктрине, добрые люди всегда были с истинным Богом, а злые люди — с Дьяволом; такой небесный порядок полностью исключал понятие свободы» (Рене Нелли).

Итак, возможность грехопадения была заложена в человеке изначально. Однако некоторые идеологи катаризма в своих рассуждениях пошли еще дальше: теория об эманации позволяла сделать вывод о том, что в конце концов спасение обретет и сам Сатана, поскольку конец света не наступит до тех пор, пока не будут спасены все души. Итак, более не существует ни вечного ада, ни Зла вне Бога. В Боге заключено как Добро, так и Зло, но эти столь разные состояния не враждебны друг другу: они стали антагонистами с того момента, как на свет, вместе с первым его творением, появилось понятие относительности, разделившее эти две категории. Добро, ставшее, как и его вечный противник, относительным, всегда будет вступать в борьбу со Злом — и борьба эта будет продолжаться до тех пор, пока мир не вернется к абсолютному состоянию, пока не наступит конец относительности.

Ни один католический теолог не отважился бы поддержать такую еретическую доктрину. Даже сами катары, высказывая подобные мысли, принимали все меры предосторожности, чтобы не сказать лишнего. Скорее всего, основная масса верующих и большая часть совершенных упрощали проблему, довольствуясь классическим образом Сатаны: создатель Материи, окруженный толпой демонов. Такое представление мало чем отличалось от изображения нечистой силы, бывшего в ходу у католиков. Лишь немногие из теологов придерживались описанной выше концепции, которую, вне всякого сомнения, можно назвать монистической. Что вновь возвращает нас к монизму друидов.

Итак, еще одно совпадение в учениях кельтов и катаров? Вполне возможно, однако, выявить его следует при помощи глубокого анализа. В основе доктрины катаров лежит попытка объяснить, что стало причиной человеческих страданий и несовершенства мира. Если вновь обратиться к символу солнечного Света, охватывающего пространство вокруг своей исходной точки, то можно понять, что Зло является следствием отдаления, удаленности от источника света. Зло — это несовершенство; иными словами, это то пространство, которое в наименьшей степени освещено Светом. Поэтому не стоит говорить ни об отрицании Добра, ни о Сатане, играющем роль нигилиста: Зло несводимо к отсутствию Добра, оно представлялось катарами как недостаток или отсутствие первозданного Света.

Сходные мотивы можно обнаружить и в учении друидов. Согласно ему, мир находится в вечном становлении, в котором нет места ни Добру, ни Злу — есть лишь движения, которые не всегда согласованы между собой, что может привести к дисгармонии. Существа, принимающие участие в созидании мира, стремятся к своему совершенству, завершенности. Достигнув совершенного состояния, человек избавляется от внутренних противоречий. Однако завершенность означает конец творения, вследствие чего может исчезнуть не только человек, но и бытие. Таким образом, человек и окружающий его мир неразрывно связаны: непрерывное, вечное становление мира невозможно без человеческих усилий. В том же вечном движении, становлении, согласно друидической концепции, находится и сам Бог.

Глубокое отличие между доктринами катаров и друидов заключается в том, что у кельтов нет первозданного Бога: кельтский Бог — это результат коллективных действий всех существ, в то время как сами существа происходят от Бога. Материя не является ни Злом, ни средством, помогающим душам вновь обрести царство Света: это иная сторона бытия, первое бытие Духа. Исходя из этого, довольно сложно говорить о единстве взглядов катаров и друидов. Каким бы ни был дуализм катаров, пусть даже ставший под конец монизмом, понятным лишь теологам, все же эти две системы несовместимы. Бог в понимании кельтов немыслим в образе неизменной, застывшей субстанции — он, как и весь мир, находится в непрерывном становлении, во всем множестве материальных и духовных его проявлений. Материя и Дух, в свою очередь, идентичны по сути, отличаясь друг от друга лишь формой. Для катаров Бог всегда был: после падения ангелов, лишившихся Света, он вновь стал Духом, отрицающим Материю в силу ее иллюзорности.

Несмотря на видимое сходство в некоторых моментах учения, эти две концепции несопоставимы. Ни один друид (если, конечно, он друид) не станет катаром. Обратное может произойти лишь в мечтах или в расстроенном воображении.

Глава III

СОЛЯРНЫЙ КУЛЬТ?

Вероятно, в воображении читателя уже сложился свой образ Монсегюра и его окрестностей: затерянный край, полный тайн, — его дороги исхожены людьми, грезящими о далеких временах катаров, а на горных тропинках и в пещерах можно повстречать романтиков, ищущих Святой Грааль… Однако столь пленительный образ Монсегюра не может затмить его реальное значение для истории: события 1244 года превратили его в своего рода символ сопротивления окситанского народа, защищавшего от неизбежной колонизации лангедокскую цивилизацию. Пожалуй, один этот исторический факт гораздо важнее, чем сотни гипотез о секретах окситанского края.

Памятник, установленный у подножия пога, — яркое тому свидетельство, напоминающее о том, к чему может привести людская нетерпимость… Кое-кто, возможно, заметит, что окситанский край перестал быть независимой страной еще до трагедии, разыгравшейся в стенах крепости катаров, — точкой отсчета может служить битва при Мюре. Однако холокост Монсегюра говорит сам за себя, и поныне потрясая людское воображение. Вне всякого сомнения, именно здесь, 16 марта 1244 года, катары и провансальцы, находившиеся в подчинении графа Тулузского и графа де Фуа, потеряли свою независимость — как потеряли ее в конце XV века бретонцы в битве у Сент-Обен-дю-Кормье. Костер Монсегюра стал простым и емким образом жестокой победы французской гегемонии над непохожей Окситанией. Замок катаров действительно можно назвать настоящим памятником смерти. Смерти ни за что. Вот отчего навевают грусть его древние стены. Вот отчего в крепость и поныне стекаются те, кто осознает, что в тот страшный день у Окситании отняли душу.

Окситанцы чем-то напоминают катаров: дьявол застал их врасплох, когда они крепко спали. Очнувшись, окситанские «падшие ангелы» обнаружили, что они стали «пленниками материи» — иного уклада, непривычного и чуждого им. Как следствие этого, безрадостное странствование, тоскливый взгляд, устремленный к горам, окутанным легкой дымкой, — словно там, в этом тумане, проскальзывает тень утерянной страны, отчего сжимается сердце у тех, кто все еще хранит ее былой образ в памяти.

Но ветер, гуляющий в стенах крепости, доносит до меня не дух былого времени, а лишь странные, искаженные голоса. И вечернее солнце соскальзывает с гребня горы за горизонт, как сирена в глубокие воды…

А утром на пог взбираются те, у кого хватает смелости и энтузиазма подняться к руинам замка в столь ранний час праздника летнего солнцестояния. Что заставляет людей (и, надо сказать, множество людей) за два дня до солнцестояния или спустя два дня штурмовать вершину горы, на которой расположился замок катаров? Желание увидеть, как первые лучи солнца, прорезавшие тьму на востоке, скользнув по вершине Бюгараш, коснутся бойниц донжона…

Это, очевидно, неслучайно. Стоунхендж, странный памятник мегалитической эпохи и бронзового века, расположенный на равнине близ города Солсбери, графство Вилтшир (Англия), имеет любопытную особенность: в утро летнего солнцестояния первые лучи света падают на центральный камень, после чего следуют от него к галерее, напоминающей церемониальную аллею. Предполагают, что это сооружение играло роль солнечного храма. Диодор Сицилийский сообщил о нем то, что приписывала памятнику местная традиция: согласно ей, девятнадцать лет подряд в Стоунхендж спускался сам Аполлон (этот временной отрезок, соответствующий длительности солнечного цикла, будет вновь использован в кельтском христианстве). Можно найти и другие образцы подобных сооружений — например, аллея менгиров Карнака, в Морбиане. Не вызывает сомнения и то, что замок Монсегюр был задуман и построен с тем расчетом, чтобы в донжон проникали первые лучи солнца в день летнего солнцестояния.

Это обстоятельство позволило предположить, что Монсегюр, игравший роль оборонительного сооружения, ставший центром сопротивления катаров, изначально был задуман как храм. В пользу подобного предположения говорит и то, что условия капитуляции крепости были довольно странными: нападавшие предоставили осажденным отсрочку в пятнадцать дней, чтобы защитники замка смогли покинуть Монсегюр 16 марта. Это было сделано ради того, чтобы позволить катарам провести их ритуальный солнечный праздник (пересчет времени позволяет установить, что равноденствие в тот год выпадало на 15 марта). Но о чем это может свидетельствовать? Равноденствие — это не солнцестояние. В таком случае, быть может, речь идет о манихейском празднестве? Однако катары, в свое время почерпнувшие множество идей из учения Мани, все же не были манихеями: доказать, что альбигойцы были последователями солярного культа или, по крайней мере, проводили подобные церемонии, на наш взгляд, невозможно. Все это лишь досужие домыслы толкователей.

Однако отрицать не значит объяснить; если подумать, проблема не столь проста, как кажется.

Прежде всего обращает на себя внимание расположение Монсегюра, особенно по отношению к пику Бюгараш. Далее, вызывают сомнение военно-оборонительные возможности замка (даже несмотря на то, что мы точно не знаем, как выглядел замок катаров — в конце XIII века в его планировку были внесены изменения): крутой спуск и окружающие крепость пропасти охраняют Монсегюр от врагов лучше, нежели вся его военная архитектура. Замок невелик, его стены недостаточно высоки, а ворота более украшают замок, чем защищают его. К тому же платформа, находящаяся на самом верху пога, не полностью охвачена оборонительными сооружениями, на севере и юге можно видеть два-три метра, оставленных без присмотра. Если этот оборонительный ансамбль использовался как в Пейрепертюзе или Керибюсе, то крепость должны были укрепить со всех сторон. Почему все оставили как есть?

В ответ на этот вопрос появилась гипотеза о солнечном храме, превратившемся в замок по приказу Рамона де Переллы. Инженером, разработавшим проект будущего оборонительного укрепления, был Арнольд де Беккалариа. Незавершенность конструкции может быть объяснена тем, что работы по укреплению крепости велись в спешке. Фернан Ньель, а вслед за ним и другие исследователи провели измерения, которые доказали, что замок был возведен с учетом особенностей солнечного цикла в этих краях. Он убежден, что весь архитектурный ансамбль Монсегюра задуман в соответствии с положением эклиптики на звездном небе, иными словами, с прохождением солнца через зодиакальные созвездия. Подобное соотношение между точками на плоскости и на небосводе не так-то легко заметить: тому предшествуют сложные тщательные расчеты, основанные на угломерных измерениях замка.

Разумеется, если прилагать все усилия к поиску неких соответствий между архитектурными доминантами крепости и солнечными ориентирами, то их всегда можно найти. Возьмем хотя бы Карнак: чего только не отыскали в нем исследователи, составляя поразительные графики и схемы аллей менгиров и кромлехов! Их расчеты были сделаны на основе расположения тех или иных монументов, однако из них непонятным образом исчезали те менгиры, которые не вписывались в теории и расчеты… Конечно, столь удобный способ вычислений позволяет говорить о мегалитическом ансамбле Карнака все, что вздумается. То же можно сказать и о Монсегюре: данные, полученные Фернаном Ньелем, могут убедить в своей правоте лишь тех, кто хочет в это верить или заранее убежден в истинности теории. При помощи небольшого преувеличения можно доказать все что угодно.

Однако Монсегюр действительно был создан по проекту, в основу которого легла некая концепция. Впрочем, то же самое можно сказать практически обо всех значимых памятниках Средних веков. В то далекое время катаров и католиков, ортодоксов и еретиков ни одна постройка, будь то храм, крепость или обычное жилище, не производилась без учета религиозных, астрологических или даже магических критериев. Это общее правило Средневековья: строители соборов строго следовали проверенным временем традициям — от этого прежде всего зависел исход предпринятой ими работы. Традиции, передаваемые из поколения в поколение, понемногу превращались в эзотерическое знание, доступное лишь членам гильдий. В ореоле таинственности, окружавшем деятельность строительных корпораций (масонов), нет ничего сверхъестественного: мне еще не встречался ни один человек, кричащий направо и налево о том, что он наткнулся на золотую жилу. Разумеется, секреты мастерства, приносившего неплохой доход, всегда хранили в тайне от всех.

Исходя из этого, следует тщательным образом проверить гипотезу, согласно которой Монсегюр был солнечным храмом.

Археологические данные в этом случае приводят к неутешительному выводу: исследования внутри замка и за его пределами, в самой деревне, не позволяют сказать что-либо определенное по этому поводу. Найденные в стенах крепости предметы, включая знаменитые пентаграммы, также не могут служить доказательством того, что в этом месте мог находиться солярный храм. Конечно, у защитников «солярной» гипотезы есть сильный козырь: по их мнению, все следы культа были уничтожены инквизицией, посчитавшей его слишком сильной ересью. Но в документах инквизиции, содержащих различные обвинения, нет ни единого упоминания о так называемом солнечном культе. Если бы он существовал, то инквизиторы не упустили бы возможности сообщить о нем: разве подобную «ересь» нельзя было использовать в качестве обвинения? В конце концов если бы в Монсегюре или в других местах, облюбованных катарами, проводились ритуальные церемонии, напоминавшие культ манихеев (или даже маздеистов), то об этом было бы известно.

Этот довод, похоже, ничуть не смущает сторонников солярной гипотезы. Ответ прост: о ритуальных церемониях катаров не было известно, потому что они проводились втайне от всех. В них принимали участие лишь совершенные, опасавшиеся рассказывать о культе кому бы то ни было. Утверждать, что объект не известен лишь потому, что о нем никто не говорит? Если мне не изменяет память, подобное доказательство называется софизмом.

Однако приведем более серьезное возражение. Допустим, что солярный культ действительно существовал — в таком случае в его основе должен лежать какой-либо ритуал. Но из всех документов, сохранивших память о катарах, ясно одно: число ритуалов было сокращено ими до минимума. Молитва, обряд consolamentum и собрания, на которых читались проповеди, — вот те немногочисленные простые церемонии, проводимые катарами в любых местах, ибо они не строили храмов. Идея создания какого-либо культового сооружения противоречила самой доктрине: для катаров материя была порождением дьявола. Поэтому мысль о том, что Монсегюр был храмом, посвященным солнцу, можно считать следствием неуемного воображения.

В таком случае остается дать объяснение, обратившись к самой солярной символике. Благодаря ей гипотеза о культе может выглядеть достаточно убедительно.

Монсегюр действительно был выстроен с учетом солнечного цикла. Мы знаем, что солнце играло важную роль в мифологии катаров: оно олицетворяло собой Свет, первооснову, давшую жизнь всему сущему. Греческий или геликоидальный кресты, используемые катарами, равным образом как и крест, бытовавший у вольков-тектосагов, несомненно, являлись когда-то элементами солярной символики. В этом нет ничего сверхъестественного, особенно если вспомнить, что кельтский трискель или германская свастика (точнее, индийская) также являются солярными знаками. Солнце — древний мифологический образ, характерный для многих культурных традиций.

Солярный культ достиг наивысшей степени своего развития в бронзовом веке, в частности, на севере Европы, на берегах Балтийского моря. Многочисленные предметы культа, относящиеся к этому времени, подчеркивают первоосновную роль, приписываемую дневному светилу, в том числе и его функцию проводника душ в загробный мир. Впоследствии представления о солнце как о божестве были подхвачены новыми цивилизациями, в результате чего черты солярного культа можно увидеть в различных религиозных традициях Азии и Европы. Среди них своей простотой и доступностью выделялось учение маздеистов, оказавшее сильное влияние на митраизм, манихейство и богомильство; дуалистическое понимание мира, присущее маздеизму и развитое последователями вышеперечисленных учений, передалось и катарам. Все эти течения (правда, каждое на свой лад) либо практиковали культ солнца, либо использовали его образ в качестве основы учения. У нас нет доказательств в пользу того, что солярной была и религия кельтов, однако у многих героинь в кельтской мифологической традиции обнаруживаются черты, роднящие их с солярными божествами. Отголоски этой традиции можно обнаружить даже в цикле легенд о короле Артуре, поскольку сюжеты этих рассказов взяты из древних бретонских или ирландских преданий.

Черты древних солярных литургий отразились и в христианстве. Так, в образе Сына Божьего, умершего на кресте и воскресшего, можно увидеть сходство с Sol invictus, с умирающим и воскресающим божеством-солнцем, существовавшим в религии маздеев и последователей Митры. Неслучайно праздник рождения Иисуса отмечают 24 декабря: это время символического появления на свет Митры, произошедшего от Матери-Земли; приблизительно в то же время проводились и римские сатурналии, празднества карнавального типа. В этот день высота солнца над горизонтом начинала меняться в сторону увеличения светового дня: на смену зиме и длинным ночам спешили весна и лето. Возможно, что слово «Noël» («Рождество») вполне могло возникнуть не от латинского «Natal» (die), а от греческого «neo helios» («новое солнце»). Подобная этимология (разумеется, если она не ошибочна) позволяет предположить, что появление на свет Иисуса в действительности отождествлялось с «рождением» солнца, что впоследствии было забыто или исключено в угоду официальной Церкви. Рождение ребенка-божества в пещере, чествуемое ангелами, пастухами, а затем и магами (волхвами), напрямую связано с древнейшей верой, закрепившей в себе основы первобытного знания: в момент, когда путь Солнца, источника света и тепла (то есть жизни), удлиняется, наступает время всеобщего обновления.

Однако все это не решает вопроса о том, каким образом совершенные были причастны к солнечному культу. Стойкая неприязнь катаров к каким бы то ни было культовым церемониям объяснялась тем, что совершенные считали их порождением материи, в их глазах ритуальные действия были «языческими», «дьявольскими». В таком случае могли ли они допустить, что в определенное время солнечный свет мог стать способом причащения (разумеется, в символическом смысле)? В их текстах-доктринах нет ни единого упоминания об этом, но оно и понятно: речь шла о частном, а не всеобщем способе отправления религиозных обрядов. Между доктриной и методом, каким она претворяется в жизнь, всегда существует расхождение: обряды верующих могут сильно отличаться от теоретических постулатов их веры. Будет ли верным представление о том, что часть катаров, осознавая свою принадлежность к манихейству, все же практиковала культ, называемый солярным, считая его прежде всего аскетическим?

Следует серьезно изучить этот вопрос, если мы хотим понять, какое значение имел Монсегюр для катаров, точнее, почему замок был выстроен с таким расчетом, чтобы первые лучи света в день летнего солнцестояния касались бойниц донжона. По правде говоря, это единственная зацепка, позволяющая нам говорить о том, что в основу проекта замка была положена некая концепция. Мы постарались дать этому свое объяснение, подкрепив нашу гипотезу данными, взятыми из других, не катарских, религиозных традиций. Возможно, наше объяснение будет приемлемо для всех.

Говоря о важной роли Евангелия от Иоанна, мы имеем в виду то, что учение катаров почерпнуло в нем идеи, касающиеся, в частности, значимости Слова и Света, подобных друг другу начал. Этот священный текст наилучшим образом подходил к их учению о первозданном царстве Света. Однако катары опирались не только на каноническое Евангелие: идеи, способные подкрепить их веру, содержались и в апокрифическом варианте библейской легенды. Речь идет о «Вознесении (Видении) Исайи» — этот текст дошел до нас в трех манускриптах, сохранивших эфиопский перевод греческого оригинала, ныне утерянного. Этот памятник — своего рода компиляция, повествующая о пророке Исайе и его вознесении на седьмое небо. Возможно, что эта история построена по той же архаической модели, что и повествование маздеистов «Арда-Вираф-наме»: в экстатическом состоянии, длящемся семь дней, Вираф оказывается в небесных сферах, поочередно посещая луну, солнце и звезды (то есть чистилище), а затем переносясь в ад и в небеса к Ахурамазде.

«Вознесение Исайи» — это сплав различных традиций: исследователи находят в нем черты древнееврейского, древнеперсидского, христианского и, без сомнения, гностического учений. Наибольший интерес в этом памятнике вызывает иерархия духовных сфер, представленных в виде семи небес. Представления о многоуровневом небе корнями уходят в незапамятные времена: с теорией семи небес были знакомы как вавилоняне, так и евреи. Она получила распространение и среди катаров — правда, в несколько измененном виде. Дело в том, что как для них, так и для самого автора «Видения Исайи» царством абсолютного духа были лишь шестое и седьмое небеса. Низшие уровни отдаляли ангелов от божества; помимо этого, их общество не было однородным — среди них существовали как «ангелы по правую руку от трона Его», так и «ангелы по левую руку от трона». Отсутствие однородности, в равной степени как и удаленность от божества, привели к тому, что Сатана сумел обольстить ангелов во всех низших сферах: об этом повествует другой катарский текст, «Тайная вечеря». Шестое и седьмое небеса — это то место, где Свет хранится в своей нетронутой первозданной чистоте: «Затем появилось иная Слава, неописуемая и несказанная, на которую я не мог взирать открытыми глазами духа моего, не мог и ангел, вознесший меня, ни кто-либо из ангелов, поклонявшихся Господу, которых я до этого видел. Но я узрел, что лишь славные праведники поклоняются Славе Его». Иными словами, духовный Свет на седьмом небе обладает исключительными свойствами, его сияние затмевает любой иной источник света. Ту же идею Кретьен де Труа вложил в описание Святого Грааля: сияние Грааля затмевает не только свет восковых свечей, освещающих залу, но и сияние самого солнца.

Стоит задержать внимание на этой мысли. Итак, где-то (как правило, не ниже небес) существует особое место, где свет хранится в своей первозданной чистоте. Первые лучи солнца, падающие на землю в день летнего солнцестояния, являются эманацией чистейшего, первозданного, ослепляющего света. В таком случае донжон Монсегюра, принимающий на себя первые лучи солнца в день солнцестояния, можно считать олицетворением седьмого неба.

Этот мотив встречается как в народных сказках, так и кельтской мифологии: речь идет о широко распространенном образе «замка в облаках», «воздушного замка» — или об архаической форме этого образа, о «Зале Солнца».

В бретонском рассказе «Сага о Янн»[43] герой, отправившийся на поиски приключений на верном коне (в чем обличье скрывается родной отец героя, волшебник), должен завоевать для правителя Бретани дочь короля Фортуната. Сходный сюжет, напомним, встречается и в легенде о Тристане: герой желает добыть невесту для своего дяди. Благодаря волшебному коню, сослужившему добрую службу, герою удается покорить юную деву. Однако во время обратного путешествия принцесса в тоске произносит следующие слова: «Прощай, мой отец! Прощай, народ моей страны! Прощай, мой прекрасный замок на четырех золотых цепях и четырех львах, самый крепкий замок во всей стране! Как я была счастлива в нем! Отныне его золотые ключи ничем не смогут помочь мне — они лишь усилят мою тоску по дому!» Далее можно было бы ожидать, что героиня, как и Изольда, заставит героя выпить любовное зелье, однако принцесса поступает иначе: она бросает золотые ключи в море.

Разумеется, как только принцесса оказывается при дворе будущего супруга-короля, она ставит условие: их свадьба состоится лишь в том случае, если ей доставят сюда «прекрасный замок на четырех золотых цепях и четырех львах». Иными словами, для принцессы, обитательницы Иного мира, двор правителя Бретани становится местом ссылки; чтобы смягчить горечь изгнания, она требует вернуть ей «воздушный замок» — единственное связующее звено с ее родиной, Иным миром. Тема вполне катарская: падший ангел (принцесса) помнит о первозданном Свете и пытается вернуть его при помощи символического ритуала.

«Замок в воздухе» фигурирует не только в бретонских сказках, но и во многих европейских мифах. В «Саге о Коадалане», в этом странном бретонском рассказе[44], волшебник Фуке живет «между небом и землей, в золотом замке на четырех серебряных цепях». В другой бретонской легенде, «Дева-Лебедь»[45], дочери могущественного волшебника «обитают в прекрасном дворце, украшенном золотом и хрусталем, — во дворце, парящем высоко в небе над морем и удерживаемом четырьмя золотыми цепями». Лангедокский вариант этой истории, «Черная гора»[46], повествует о дочерях волшебника, женщинах-утках, чей замок стоит на самой высокой горе; те же детали можно найти и в версии басков[47]. Однако каким бы ни был способ, помогающий замку удержаться в небе, — будь то золотая цепь или скалистый пик — каждому из этих замков присущи солярные черты. Помимо этого, «девица-лебедь» относится к одному из древнейших фольклорных образов: лебедь — это северная птица, наделенная солярными чертами. В кельтской мифологии можно найти множество примеров женщин, способных принимать обличье лебедя: в основном это существа иного мира, феи, божества или, пользуясь терминологией катаров, ангелы. Впрочем, германо-скандинавская мифология не исключение: валькирия, полюбившая Зигфрида-Сигурда, появляется перед ним в образе лебедя, что лишний раз доказывает ее солярную сущность.

В бретонской сказке «Замок в небе»[48] древний сюжет приобретает былую значимость. Юный герой отправляется странствовать по свету в надежде заработать себе на хлеб. На пути его оказываются различные препятствия, но он преодолевает их благодаря своей воле и сноровке. Однако в призрачном замке удача, как кажется, покидает нашего героя. В колодце, расположенном в саду этого замка, томится юная дева: подобная деталь возвращает нас к одной из прозаических версий легенды, бытовавшей в XIII веке, — согласно ей, Ланселот Озерный, будучи в замке Печальной Стражи, вызволил деву из адского колодца, в котором она была заключена. Однако в бретонской сказке, чтобы освободить деву, герой должен бодрствовать три ночи. Ему почти удается это сделать, но к концу третьей ночи юноша не выдерживает и засыпает. «Юная дева не смогла разбудить юношу. Тогда она сказала ему: ты найдешь меня в замке на трех золотых цепях, который парит над морем, но ты не попадешь туда до тех пор, пока не износишь пары железных сапог». В конце концов, молодой человек отыщет замок в воздухе, в чем ему помогут старец, три ворона, стая неясытей и великан, которому герой должен будет отдать на съедение часть своей ягодицы.

Каждая деталь этого рассказа обладает своей значимостью. В образе принцессы легко угадывается душа ангела, по-прежнему обитающая в царстве Света. Надежда отыскать ее живет в каждом земном создании: достаточно лишь отправиться на ее поиски — и мечта о восстановлении былого единства, разрушенного в день падения, станет явью. Однако мало кто способен довести этот поиск до конца. Стоит заметить, что в большинстве подобных историй действуют и два старших брата главного героя: отправившись на поиски, они терпят неудачу. Причины их провала могут быть разными, но суть одна: старшие братья не обладают зрением духовным, они неспособны разглядеть что-либо дальше своей телесной оболочки. Главный герой (как правило, самый юный из всех) достигает конечной цели, однако и он попадает в ловушку материи, засыпая по истечении срока испытания. Ангельской душе приходится указывать ему путь, точнее, приблизительное направление, в котором ему следует двигаться. Самым тяжелым испытанием становится поиск «воздушного замка», чтобы отыскать его, нужно обращаться к различным помощникам-проводникам. При этом результат будет положительным лишь в том случае, если юный герой отсечет часть от своей плоти: как кажется, это достаточно ясно символизирует отказ от каких-либо материальных благ.

Итак, главное, что может помочь вернуть человеку царство Света, — это поиск, о чем столь красноречиво говорит легенда. Но абстрактное понятие первозданного Света, непонятное человеческому разуму, не вызывает у падшего ангела ни интереса, ни желания вновь обрести его. Поэтому нужно его конкретизировать: так на свет появляется образ воздушного замка, поддерживаемого тремя или четырьмя золотыми или серебряными сверкающими цепями. Но где может находиться такой замок? Конечно, в небе, в том самом таинственном небе, где свет не знает границ и преград. Иногда замку служат опорой четыре льва. Лев — это знак огня, то есть света, но в то же время он является символом силы и благородства — следовательно, в воздушном замке мы вновь обретаем достоинство, присущее нам с самого начала.

Между тем образ воздушного замка становится фантазматическим: он — зеркало мира небесного, своеобразная призма, в которой сходятся все лучи. Этот завораживающий магический образ вселяет надежду в сердца падших созданий и призывает к действию. К теме воздушного замка обращались на протяжении всего средневековья, облекая ее в плоть всевозможных легенд и рассказов. Так, очевидная связь с этим древним сюжетом прослеживается в одном из эпизодов легенды о Тристане и Изольде.

Речь идет о рассказе «Безумие Тристана», повествующем о визите Тристана к королеве Изольде. Сопровождая короля Марка (символизирующего ночь), главный герой притворяется глупцом; роль шута, которую он взял на себя, позволяет Тристану валять дурака при дворе, одновременно обращая к Изольде восхитительно двусмысленные речи. В один из моментов беседы этот «глупец» просит короля предоставить королеву Изольду на его попечение. Тогда Марк спрашивает, куда же его «шут» поведет королеву. Тристан отвечает: они отправятся в хрустальный покой, в небесный чертог, в котором сходятся все лучи света — там Изольда и он сам познают полное блаженство.

Этот образ принадлежит отнюдь не автору «Тристана и Изольды»: гораздо ранее он появляется в других рассказах ирландского эпоса. В одном из них речь идет о хрустальном чертоге, где восстанавливает силы юный герой. В другом («Сватовство к Этайн») говорится о некоем солнечном покое Энгуса: он помогает героине, превращенной в красную муху, восстановить свои силы, утраченные в борьбе с сильным колдовским ветром. В третьей саге ирландского эпоса («Плавание Майль-Дуйна») королева таинственного острова, напоминающего воздушный замок, принимает героя в стеклянной крепости: попав в нее, герой видит хрустальную комнату, в которой хранятся чаны, наполненные неиссякаемым напитком.

Этот список можно пополнить еще одной историей, входящей в цикл легенд о рыцарях Круглого стола. Согласно преданию, чародей Мерлин, околдованный феей Вивианой, которой он доверил свои секреты, уснул в невидимом замке в самом сердце леса. Таким образом, последним прибежищем Мерлина стала хрустальная башня — или замок в небесах. Этот мифологический образ как две капли воды похож на тот, о котором мы ведем речь. Воздушным замком всегда владеет колдун, фея или таинственная королева, которая на самом деле является древним солярным божеством. Небесная обитель уподоблена горнилу, куда стекаются солнечные лучи, или печи алхимика, где первичная Материя становится Философским камнем. Таким образом, загадочный небесный чертог есть не что иное, как место превращения. Говоря словами катаров, именно в нем создания, попавшие в ловушку материи, пробуждаются, оживленные благотворными лучами первозданного света. Достижение воздушного замка необходимо для того, чтобы вновь обрести ангельскую душу в ее первозданной полноте. И, как правило, этот «хрустальный покой», «небесный чертог» или «Зал Солнца» может находиться лишь в небесах, на острове в сердце океана или, в крайнем случае, на вершине горы.

Как в случае с Монсегюром.

Итак, знаменитый донжон, освещаемый первыми лучами дня летнего солнцестояния, вполне может быть «наглядным архитектурным пособием», воплотившим идеи древнего мифа, созвучного онтологической концепции катаров. Мы не собираемся утверждать, что Монсегюр выполнял функцию солярного храма: в намерения совершенных никогда не входило создавать какие-либо святилища. Крепость катаров была местом молитвы и размышления — лишь с такой точки зрения мы можем назвать это сооружение сакральным. Возможно, к нему применимо еще одно определение — «инициатический центр» — однако из понятия «инициация» в данном случае следует исключить ритуальный или магический оттенок. В теории и практике катаров нет места каким-либо колдовским ритуалам, несмотря на то что магия так или иначе присутствовала во многих древних религиях, не исключая римско-католический или византийский католицизм. Впрочем, стоит напомнить, что отказ от любого ритуала и магии был присущ и протестантизму, «дальнему родственнику» катаризма.

Возможно, Монсегюр — «Зал Солнца» — и есть то самое «сокровище» совершенных, их единственный секрет. Однако в нем нет ничего исключительного или таинственного: в «Зале Солнца» могли проводить время в простой молитве, к которой обращался каждый верующий, желая достичь духовного пробуждения. Подобное можно найти в традициях масонов: прежде чем появиться перед своими новыми братьями, ученики масонов проходили инициацию — кандидата укладывали в гроб, а затем извлекали из него, что символизировало воскресение из мертвых. Однако, несмотря на очевидное сходство, в этих двух «помещениях» есть существенная разница. «Гроб» был взят из иной мифологической традиции: его образ, означавший перерождение, пришел из древней религии теллурического типа, согласно которой все метаморфозы происходят в утробе Матери-Земли. Мифологический образ «Зала Солнца» принадлежит религии нового, небесного типа: превращение «человека старого» (ангела, спящего в ловушке материи) в «человека нового» (пробудившегося ангела) происходит в области духа, имманентного Света. Перерождение позволяет «новому человеку» достичь неизмеримых высот седьмого неба.

Это всего лишь гипотеза. На наш взгляд, она возвращает Монсегюру его былую значимость — святилище, место уединения и молитвы, — но при этом позволяет обойти стороной ловушку «солярного культа». Действительно, катары переняли многие идеи у манихеев и маздеистов, которые в свою очередь применяли на практике культ, напоминающий солярные ритуалы (правда, у нас нет точного знания насчет того, насколько эти церемонии соответствовали солярному культу). Однако катары стремились улучшить ритуал, не желая приносить Дух в жертву Материи. Поэтому гипотеза о том, что 15 марта 1244 года в Монсегюре произошло некое культовое действо по случаю весеннего равноденствия, является плодом воображения толкователей XX века. Мы не имеем ни единого тому доказательства, а главное — подобная церемония противоречила бы самой доктрине катаров, их обычаю вести скромную жизнь, отказываясь от материальных благ.

И тем не менее в донжоне Монсегюра находится таинственный «Зал Солнца»… Факт, который невозможно отрицать или обходить молчанием.

Тогда… почему бы не согласиться с тем, что этот донжон исполнял роль зала размышлений и молитв? Что мешает увидеть в нем один из тех «Залов Солнца», о которых остались упоминания во всех фольклорных традициях западной Европы? Что если этот замок является символической призмой, где сходятся лучи всех светил, как материальных, так и духовных? Иными словами, что если это тот самый воздушный замок, к которому стремятся герои легенд и эпосов, видя в нем конечную цель своего поиска: обретение Света?

Глава IV

КАТАРЫ В СВЕТЕ ГЕРМАНО-СКАНДИНАВСКОЙ МИФОЛОГИИ

В ходе века открылось, что проблема катаров волновала не только южан-окситанцев, но и многих северян, предметом исследования которых была североевропейская мифология: история катаризма увлекла немецких, нидерландских, англосаксонских и скандинавских интеллектуалов. Интерес к катарам не угасал и в оккультных обществах, бытовавших на севере Франции: им были охвачены не только герметисты и эзотеристы, но и парижские круги символистов и декадентов конца XIX века. Среди тех, кто посещал эти общества, можно было увидеть Гюисманса, Малларме, Реми де Гурмона, Элимира Бурже, Вилье де Лиль-Адана, Мориса Метерлинка, Клода Дебюсси, «сира» Пеладана, странного Жюля Буа («официального любовника» Эммы Кальве, любовницы аббата Соньера), Сент-Ива д’Альвейдра, Станислава Гуайту и многих других. В этом длинном списке встречаются и такие имена, как Анатоль Франс (вольнодумец, но совсем не такой реалист, как о нем думают) и Жюль Верн (многие из книг которого предназначены отнюдь не для детей).

Образ действий и мыслей этих новооткрывателей катаров различен — все они принадлежат к разным философским течениям. Пожалуй, единственное, что может роднить их меж собой, — это общее увлечение произведением Рихарда Вагнера (даже несмотря на то, что порой это исступленное обожание сменялось решительным неприятием Вагнера, как в случае с Дебюсси). Воздействие музыкальной концепции Вагнера на умы интеллектуалов, увлеченных катаризмом, было как благотворным, так и негативным. С одной стороны, идеи немецкого композитора, воплощенные в «Парсифале», послужили толчком к глубокому изучению истории и культуры катаров, благодаря чему появился ряд уникальных открытий и наблюдений. Но, с другой стороны, они полностью исказили мотивацию этих исследований, воплотив метафизические и мифологические основы «средиземноморской ереси» в одной из самых сомнительных форм немецкого эзотеризма.

Говоря о средиземноморском аспекте катаризма, следует проявлять осторожность. Действительно, в основном катаризм получил распространение в Италии и Окситании. Однако в большей степени «катарской ересью» была охвачена северная Италия, в то время как южная ее часть осталась в стороне от этого учения. Во времена Средневековья население северной Италии было смешанным, включавшим в себя отнюдь не средиземноморские народы: это были кельты из долины По, ломбардцы и остготы, венеты и иллирийцы, а также славяне (в частности, богомилы), проникавшие в Европу через балканские земли, и германцы, подчиненные Священной Римской империи. В свою очередь, нельзя говорить и о том, что катаризм распространился во всей Окситании: под его влияние попала лишь древняя Септимания, то есть земли вестготов, заселенные потомками германо-скандинавских племен и кельтских народов-автохтонов, практически незатронутых романизацией. Таким образом, в альбигойской ереси можно обнаружить и германскую составляющую.

К тому же если катаризм окрашен в христианские тона, если доктрина совершенных опирается на некоторые иудеохристианские тексты (однако не принимая в расчет некоторые другие, не менее важные письменные памятники), то в таком случае речь не может идти об отклонении от христианской нормы. Перед нами отдельная, особая религия, появившаяся в непосредственном окружении христианства. Ее нельзя назвать ересью: религиозная концепция катаров, основанная на дуализме, корнями уходит в античность, во времена дохристианских верований. Следует подчеркнуть то, что в основе всего лежит индоевропейская система — не будем забывать, что иранцы были одной из ветвей этого таинственного народа, в незапамятные времена занимавшего огромную территорию.

Конечно, это вовсе не означает, что явление, присущее индоевропейской социокультурной системе или языку, впоследствии нашло отражение в традициях каждого народа, появившегося в результате распада индоевропейской общности. Теория дуализма не прижилась в греческой теологии, ее нет и в кельтской мифологии — в то время как в германо-скандинавской мифологической традиции она сохранилась практически в неизменном виде.

О мифологии германских племен нам известно лишь то, что рассказали о ней римский историк Тацит, памятники средневековой немецкой литературы и поздние, но сохранившие множество архаичных черт исландские саги. К основной массе германцев, обитающих на материке, стоит также отнести скандинавские и исландские народы. Благодаря этому будет легко установить соответствия между их мифологическими системами: так, германский бог Вотан, о котором сообщает Тацит, используя имя «Wutanaz», — не кто иной, как Один из исландских саг; германский герой Зигфрид известен скандинавам под именем Сигурд и т. д. Если бы в нашем распоряжении не оказалось памятников письменности, оставленных скандинавами, обращенными в христианство, то мы ничего не узнали бы о первобытной мифологии германцев, обитавших на материке.

При внимательном изучении мифопоэтических образов оказывается, что основные черты германо-скандинавской традиции схожи с мифологической системой народов Центральной Азии. Поэтому нет ничего удивительного в том, что нечто общее можно найти и в двух других традициях: в германо-скандинавской мифологии и маздеизме.

Мифология — это своеобразный генетический код цивилизации, заключающий в себе информацию об условиях ее формирования, среди которых немаловажное место занимает климатический фактор. В рассказах, оставшихся в наследство от древних скифов центральной Азии (и реконструированных Жоржем Дюмезилем[49]), мир находится в состоянии непрерывной борьбы двух антагонистических начал, холода и жары. Жесткий континентальный климат с несоразмерностью лета и зимы является, согласно преданиям, следствием величайшего противостояния богов-оппозиционеров. Таким образом, в битве Ахурамазды (Света и Огня) и Ахримана (Мрака и Холода) отразились реальные черты повседневной жизни, в то время как природный контраст стал основой для возникновения дуализма.

В рассказах скифского происхождения появляется персонаж по имени Батрадз. Этот герой был рожден довольно необычным способом: мать Батрадза умерла до его рождения, поэтому его донашивал отец — таким образом, Батрадз родился из его спины. Батрадз раскален, как огонь, и одет в железные доспехи; от него веет жаром; в течение всей жизни он борется против холодных темных сил, выступая в роли защитника людей.

Батрадз похож на Кухулина, грозного воина из ирландского эпоса, однако многие черты, присущие скифскому герою, у его ирландского собрата отсутствуют. Но кое-что все же остается: чтобы остудить свой пыл, Кухулину приходится окунаться в чан с холодной водой, которая от прикосновения героя начинает закипать. В германо-скандинавской мифологии этот отголосок архаики исчезает: герой эпоса — обычный храбрый воин, достойный того, чтобы оказаться после смерти в Вальхалле, куда его уносят валькирии. При помощи таких героев, твердых, как железо, и пылких, как огонь, боги могут оказать сопротивление силам Тьмы, таящимся в глубинах земли. Эти силы, нашедшие отражение в образе великанов, готовятся к битве против богов, против небесной обители Асгарда, жилища асов и ванов (скандинавских богов), в котором находится Вальгалла. Иными словами, божества Асгарда являются Совершенными, Чистыми, а воины Вальгаллы — верующими, которые, еще не освободившись от оков материи, образуют промежуточное звено между миром Зла и миром Добра.

Однако эсхатологические идеи катаров оптимистичны (Сатана и его легионы будут заключены в огненном озере), в то время как в германской мифологии нападение великанов на мир богов будет финалом истории: в ходе последней битвы все (в том числе и богов) уничтожит Огонь. Единственной надеждой остается вера в воскрешение Бальдра, сына Вотана-Одина, убитого по вине злокозненного Локи. Вслед за воскрешением юного бога последует возрождение мира, который будет полностью отличаться от прежнего. Однако представления о рагнареке и возрождении мира описаны в скандинавских текстах довольно туманно, что вызывает вопрос о том, не говорит ли подобная эсхатологическая концепция о вере германцев и скандинавов в уничтожение существ и вещей.

Несмотря на различие представлений о загробном мире, в концепциях нордических народов и катаров есть одно общее: непримиримая борьба двух начал, Света-Огня и Мрака-Холода. Души падших ангелов, погруженные в сон, томятся в темном холодном царстве Сатаны-Материи. Пробудиться и ответить на зов могут лишь души, коснувшиеся божественного Огня, исходящего из царства Света. Конец света мыслится катарами как торжество Огня, что роднит их представления с эсхатологическими германо-скандинавскими идеями. Огонь знаменует конечную победу созданий Света над порождениями Тьмы: из пламени, как Феникс, возрождается Бальдр (несомненно, персонаж, имеющий одни корни с Батрадзом). Но какой ценой дается эта победа? Ценой наивысшего отречения, уничтожения любой материальной субстанции, то есть пресечения рода человеческого, который есть не что иное, как временные оковы первозданного Света, подверженные порче. Вот поэтому «Новый человек» в германо-скандинавской мифологии может появиться на свет лишь ценой мирового катаклизма. Та же идея содержится и в доктрине катаров: полного очищения можно достичь лишь с помощью огня. Это подтверждает сам образ действий совершенных в день 16 марта 1244 года: взошедшие на костер катары пели гимны, восхваляющие Свет.

Очищение — таково главное слово.

Появление этого понятия у катаров закономерно, поскольку, с их точки зрения, материальный мир есть не что иное, как переход от первозданного ангельского состояния к дьявольскому. Но подобное представление чуждо германо-скандинавскому видению мира, согласно которому сознание появилось из первоначального Хаоса. Как только сознанию дан первый толчок, оно более не может остановиться: дойдя до крайних пределов, оно должно высвободиться от сжимающей все оболочки, очиститься в ходе жизни-борьбы, жизни-противостояния. В книге Отто Рана «Двор Люцифера» — в этом дневнике путешествия, который он вел, будучи в краях катаров, — можно наткнуться на странное размышление:

«Я пришел с Севера. Я собираюсь отправиться на Юг. Мне нелегко начать свое путешествие, ибо вновь и вновь мой взор обращается к северу. К той „Полночной стране“, где, как известно, находятся гора Сбора и Корона». Там же: «Завтра, приблизительно в этот же час, я поверну к Югу — и мое сердце полно желанием осветить этот мрак, насколько мне это удастся. Да будет мне позволено быть „носителем света“!»

Словесный узор, не более того. Книга Отто Рана не представляет никакой научной и даже эзотерической ценности, на ее страницах читатель найдет лишь туманные мечты, перемешанные с разоблачительными (притом полностью ложными) наблюдениями. «Дневник» Отто Рана — это послание того, кому был указан путь, того, кто истово верит в существование некоего идеального места, где Свет победит Тьму. Для него этим местом станет Монсегюр, крепость на вершине горы, принимающая на себя первые лучи в день летнего солнцестояния. Именно там, в «Зале Солнца» на верху донжона, человека ждет символическое очищение, его возрождение.

Слова об «очищении» и «возрождении» в устах этого немца приобретают двусмысленный оттенок, особенно если вспомнить, что Отто Ран состоял в рядах СС. «Миссия» Отто Рана начинает вызывать подозрение, поскольку за его спиной маячат тревожащие разум тени.

Прежде всего это странная личность Ганса Горбигера, автора сумбурной и непонятной гипотезы о происхождении и эволюции мира. Основным «научным» постулатом этой теории является утверждение о том, что материя-первооснова состояла из огромного скопления некоего «космического льда», поэтому вся история человечества являет собой вечную борьбу льда и огня, отталкивания и притяжения. Теория Горбигера переиначивает идеи, взятые из германо-скандинавской мифологии, приводя их в соответствие с требованиями начала XX века, то есть соединяя их с теорией рас, недалеко ушедшей от идей национал-социалистов. Неудивительно, что окружение Адольфа Гитлера испытывало симпатию к Горбигеру и его доктрине. В 1925 году немецкий писатель Эльмар Брюгг обратил к нему прочувствованные слова: «Великая заслуга Горбигера в том, что он сумел воскресить интуитивное знание наших предков о конфликте огня и льда, воспетого „Эддой“. Он явил эту борьбу современникам. Он научно обосновал тот грандиозный образ мира, которому присущ дуализм материи и силы, рассеивающее отталкивание и собирающее притяжение».

Еще немного подобных выражений — и покажется, что ты читаешь произведение, написанное катаром… Действительно, разве нельзя назвать падение ангелов и создание материи «рассеивающим отталкиванием»? А образ «собирающего притяжения» — разве это не олицетворение первозданного Света, притягивающего пробудившиеся ангельские души к исходной точке — или к «точке сбора» в этих «великих мифических северных землях», чей образ неотступно преследовал воображение Отто Рана?

Однако не пылкая фантазия Отто Рана породила на свет этот образ… Истоки его следует искать в учении, охватившем умы людей в эпоху романтизма: Европа (и особенно Германия) стала ареной борьбы двух научных течений, одно из которых называли «нордическим», а другое — «средиземноморским». Без сомнения, все это началось с произведений госпожи де Сталь, в то время как открытие и изучение в ходе XIX века кельтских и германских мифов позволило говорить о существовании двух абсолютно разных мифопоэтических систем. Одна из них — «нордическая», «варварская» — в ходе веков сознательно подавлялась другой, «средиземноморской» (или «аристотелевской») системой, получившей широкое распространение на Западе. Однако рассуждения о мифологии, литературе и искусстве с «нордических» позиций привели к появлению в конце XIX века «нордического учения», сильно отличавшегося от своего первозданного вида. Причину этого перерождения можно увидеть в антинаучных теориях, схожих с измышлениями Горбигера: подобные лженаучные идеи служили как прикрытием для действий политиков, так и удобным инструментом для их махинаций. В результате нордические мифы (такие, как Гиперборей, Атлантида или Ultima Thulé) превратились в новоявленные символы, присущие новому образу мысли человечества: истина пришла с Севера, но в течение двадцати веков ей не позволяла проявить себя «средиземноморская» доктрина, основанная на иудеохристианском учении. Чтобы проложить дорогу к утерянной истине, достаточно уничтожить иудеохристианские доктрины и вернуть былую значимость древним традициям Севера. Подобная мера возродит к жизни доктрины, уничтоженные или преследуемые доминирующей идеологией, то есть все те эзотерические, религиозные, философские учения, которые назывались еретическими.

Разумеется, одним из ярких примеров «утраченной истины» стали катары, преследуемые инквизицией и истребленные по приказу светской власти (союзника власти духовной, бывшей адептом иудеохристианства). Помимо этого, некоторые постулаты учения катаров напоминали идеи, присущие германо-скандинавской мифологии. Все это объясняет, почему в конце XIX — начале XX века катарская ересь вызвала столь пристальный интерес со стороны немцев, точнее, немецких последователей «нордической теории».

«Нордическая теория», «тайна катаров», «утраченные традиций»… вспомним еще об одном факторе, не дававшем улечься шумихе вокруг этих теорий: о существовании всевозможных эзотерических обществ, утверждавших, что они владеют «утерянным секретом» и напрямую связаны с великими «посвященными» прошлых веков. Среди них было всемогущее Теософское общество, от которого впоследствии отошел Рудольф Штайнер. Не будем забывать и о «Golden Dawn» («Золотая Заря», основана в 1887 году), провозгласившем себя продолжателем традиций розенкрейцеров, возрожденных в Англии в 1867 году. В свое время его президентом был ирландский поэт Йейтс, один из реформаторов кельтской традиции. Члены этого общества посвящали свое время ритуальным магическим обрядам, пытаясь понять, какой силой и властью мог обладать человек, прошедший через инициацию. Подобные идеи нашли отражение в довольно странной теории о непрерывности инициатической традиции, которая сохранилась благодаря некой расе, ставшей в течение веков «чистой». Творцом этого учения был англичанин Алистер Кроули, один из членов «Golden Dawn». Известно, что впоследствии Кроули скажет: «До Гитлера был я». Говоря вкратце, практически каждое тайное общество на свой лад говорило о существовании некой «чистой аутентичной традиции», носителем которой являлась «чистая раса», воплощение надежды всего человечества.

Пробуждение иллюминизма, деятельность «Golden Dawn», распространение розенкрейцеровских обществ — все это привело к тому, что начало XX века стало для Германии временем расцвета всевозможных «философских» сект. Ни для кого не было тайной, что в основе всех этих новоявленных учений лежала теория о «чистой расе» (разумеется, арийской), утверждающая превосходство нордической традиции над «средиземноморским космополитизмом». Наконец, среди множества сект появилось, вне всякого сомнения, повлиявшее на идеологическую основу нацизма: общество «Туле».

Духовным отцом общества «Туле» был «Немецкий орден», основанный в 1912 году. Одному из его вдохновителей, Рудольфу фон Зееботтендорфу, было отдано в распоряжение баварское отделение ордена; вскоре в нем произошел раскол, в результате чего на свет появилась группировка «Туле». Имя, выбранное этим обществом, говорит о многом: оно отсылает к Ultima Thulé, образу мифического и в то же время реального гиперборейского острова, где происходит вечная борьба между огнем и льдом (вулканами и торосами). Возможно, имя «Туле» происходит от индоевропейского корня, означающего «равновесие» (на санскрите «Tûla»); стоит заметить, что этот же корень обозначал когда-то положение Полярной звезды в созвездии Весов. Возможно также, что в основу имени легло греческое слово «tholos» («туман»), что как нельзя лучше характеризует этот далекий остров. Что бы то ни было, общество «Туле» оказало глубокое влияние на людей, основавших баварскую национал-социалистическую партию. Не желая более развивать эту тему, напомним лишь слова Альфреда Розенберга, ярого идеолога нацизма: «Общество „Туле“? Благодаря ему все и началось! Их тайная доктрина помогала нам распространять свою власть — действие ее было гораздо ощутимее, чем все усилия дивизий „S. A.“ и „S. S.“. Основатели этой организации были настоящими чародеями».

«Магический» аспект воздействия группы «Туле», ставшей живительным источником для нацистского движения, не раз становился предметом изучения, поэтому мы не станем повторяться. Для нас более важным оказывается интерес, проявленный к катарам всеми тайными или «философскими» обществами: разумеется, этот интерес следует рассматривать в свете поиска утерянной традиции, возврата нордического символизма. Несмотря на то что катарское учение распространилось в южных странах, его «нордические» черты не вызывают никакого сомнения и вполне объясняют, почему потомки «нордической расы» неожиданно заинтересовались катарами. Они пытались понять, в чем суть, истинный смысл учения совершенных — и что представлял собой их таинственный «секрет» (если, конечно, он существовал на самом деле). Нашествие «Полярных», о котором сообщает арьежская «La Dépêche» от 16 марта 1932 года, не газетная утка: в тот год в Юсса и Орнолак нагрянул Отто Ран. Ежедневная газета Тулузы задается тем же вопросом: «К чему приведут эти поиски? Кто найдет катарские сокровища и манускрипты первым: господин Арно, французский инженер, ищущий их в Монсегюре, — или господин Рам (sic, речь идет об Отто Ране), немецкий „Полярный“, пытающийся обнаружить их в Орнолаке?» Какой бы ни была конечная цель исследователей — реальной или воображаемой, фантазматической или символической, — всякий поиск в стране катаров в конце концов сводился к отыскиванию «сокровища».

«Полярные», о которых шла речь в 1932 году, были «группой иностранных гостей, членов теософического общества, штаб-квартира которого находится в Париже», — такое определение дала им «La Dépêche». Однако нас не волнует вопрос о том, что искали в этих краях «Полярные», нас не интересует, удалось ли Отто Рану отыскать то, что он искал. Люди всегда находят то, что решают найти. Проблема заключается в том, чтобы понять, почему именно Монсегюр и края катаров подстегивали «нордических» исследователей к поиску.

В германо-скандинавской мифологической картине мира Север является не столько географической точкой, сколько символическим местом — центром, где сходятся великие силы, дающие жизнь миру. Полюс (особенно северный) — это репрезентация одного из способов моделирования пространства: в его образ человек вложил свои представления о середине мира как о центре жизненной активности. Через полюс проходит мировая ось, вокруг которой организовано пространство во всех его проявлениях, будь они духовными или материальными. Следовательно, полюс является опорой (или вершиной) мировой оси, то есть ее омфалом, пупом земли. Когда-то эта точка связывала зародыш мира с его первопричиной, но при рождении пуповина была перерезана: связи между миром и матерью-субстанцией более не существовало. Однако на месте разрыва остался «рубец», «шрам», который всегда может открыться, благодаря чему мир снова войдет в контакт с тем, что ему предшествовало. В свою очередь, ни одна инициатическая доктрина не может существовать без связи с ее первоосновным, исходным содержанием, которое дает ей опору и обеспечивает долголетие. Духовность, какой бы она ни была, не является порождением «ex nihilo»: согласно Мирче Элиаде, она тесно связана с «illud tempus», без которого теряется весь ее смысл. Даже если «illud tempus» не занесено в хроники и летописи, оно все же существует — благодаря неотвратимому следованию мысли нынешней за мыслью прошлого. Любая доктрина, любая попытка объяснить мир покоится на крепкой основе, но эта основа будет тем прочнее и устойчивее, чем теснее будет ее связь с первоначальным мифом. Полюс как середина мира является сакральным центром, местом первоначального мифа. Для греков таким центром были Дельфы, для ирландцев — Тара, а для карнутов — священная роща, в которой, согласно Цезарю, собирались друиды всей Галлии.

Итак, как в катаризме, так и в германо-скандинавской мифологии идеальным местом, источником мировой гармонии является полюс — абсолютный Север, спрятанный в сердце вечного льда и скрывающий свою тайну под ледяной толщей. Поскольку в его образе заложен концепт белизны (и, соответственно, первозданной чистоты), Северный полюс становится олицетворением места, исключающего возможность физического или духовного осквернения: это край, где нет Зла, поскольку Зло — это несовершенство, осквернение, вырождение. Затерянный во льдах неоскверненный полюс прекрасно соответствует образу первоначальной ангельской сути человека (по крайней мере, такой она могла быть в представлении катаров). Однако образ полюса двойственен: вечный лед и холод означают также интеллектуальный и духовный сон человека, ибо холод есть смерть. Холод убивает способность мыслить и действовать — это своего рода нирвана, при которой в человеке угасает желание жить. Однако это становится потенциальной энергией: полюс девственен — следовательно, в нем есть будущее.

Вполне вероятно, что роль такого полюса мог взять на себя и Монсегюр. Суета и шум мира не достигали вершины пога, находившегося, подобно воздушному замку из легенд, между небом и землей. Однако Монсегюр можно уподобить и крепости, запертой во льдах, — крепости, не имеющей ни выхода, ни входа, поскольку окружающие льды защищают ее гораздо надежнее, чем каменные стены, охраняющие Монсегюр. Он подобен Асгарду, этому германскому Олимпу, где восседает одноглазый Один-Вотан — в том случае, если он не странствует по миру, внезапно появляясь из тени, облаченный в широкий плащ и широкополую шляпу, надвинутую на лоб.

В ирландских сагах есть упоминание о том, что родиной друидизма были некие «северные острова земли». Отсюда можно было бы сделать вывод о том, что кельтизм имеет прямое отношение к нордическому мифу, однако не стоит понимать эти слова буквально. Тот «идеальный север», откуда кельты, согласно ирландскому мифу, получили научное знание, основы магии и религию, — всего лишь простое указание. На самом деле «север» (в значении «середины мира») одновременно может быть «нигде и повсюду»: он более ощущаем, нежели поддается рациональному объяснению. Издавна люди знали, что Север — это таинственное направление, приводящее в область неясного, туманного и бессознательного. Но этот путь уготован большинству людей: если попытки отважного человека преодолеть ледовой барьер, то есть нарушить вечное безмолвие полюса, увенчаются успехом, то он сможет увидеть то, что находится на другой стороне.

Вот почему множество людей взбирается на вершину пога Монсегюра — это символический полюс, мифологический Олимп, середина мира. Катары и утаенный ими «секрет» — это лишь предлог для того, чтобы подняться на вершину горы и увидеть, обрести Свет. Для многих народов древности край, лежащий по левую руку от них, был зловещим, приносящим беспокойство, таинственным: там, ближе к северу, никогда не появлялось солнце. Следовательно, лишь там можно было узнать, что есть солнце, — но удавалось это немногим.

Таково, как кажется, значение полюса в мифологической традиции. Вобравший в себя все образы обретенной чистоты, полюс притягивает к себе человека, как магнитную стрелку компаса. Такое же воздействие оказывает на людей и его олицетворение — Монсегюр, «маяк катаризма».

Глава V

МОНСЕГЮР И ГРААЛЬ

В 1933 году, после того как в верховье долины Арьежа и Монсегюре побывал Отто Ран, произошло любопытное происшествие: на гладкой стене небольшой пещеры, находящейся под руинами замка Монреаль-де-Со, был обнаружен рисунок, некое символическое изображение, выполненное в цвете. Открытию была посвящена статья в «La Dépêche», написанная Алексом Куте; впоследствии рисунок изучил специалист по истории первобытного общества, аббат Глори.

Вот что сообщает Алекс Куте о находке: «Это квадрат, нарисованный красной краской, его стороны равны приблизительно сорока сантиметрам. В него вписаны два других квадрата поменьше. Последний, самый маленький, заключен в рамку из андреевских и греческих крестов: кресты нарисованы двойными линиями. Внутри этого квадрата изображены другие кресты, чередующиеся с языками красного пламени. Снаружи квадрата, над ним, нарисовано копье; рядом с копьем находится красный круг, внутри он серого и белого цветов. Шесть крестов, начертанных одинарными линиями, разбросаны по стене».

Более ничего. Но под пером Антонена Гадаля рисунок преображается: «Именно там, в этой пещере с двумя или даже тремя выходами… находился рисунок, имевший прямое отношение к галльскому „Персевалю“ Кретьена де Труа. Он выполнен тремя красками: белой, черной и красной. Это изображение довольно крупного размера, однако слегка подпорченное временем и непогодой: на каменной стене виднеются красные кресты, расколотый меч, копье, блюдо (sic) с пятью каплями крови и Грааль в виде блистающего солнца, находящийся по центру рисунка. Картина уникальна: один лишь взгляд, брошенный на стену пещеры, — и перед нашими глазами проплывает вся история о рыцаре Персевале»[50]. Далее следуют различные комментарии Гадаля. На первый взгляд может показаться, что автор основывает свою теорию на произведении Кретьена де Труа, но на самом деле отрывки, которые он приводит в качестве комментария к рисункам, взяты им из разных источников: это «Парцифаль» Вольфрама фон Эшенбаха, «История о Святом Граале» и «Поиски Святого Грааля». Очевидно, Антонен Гадаль так и не удосужился прочесть Кретьена де Труа полностью — то же можно сказать и о других приведенных им в качестве примеров текстах. Взять хотя бы то, что три цвета, о которых он сообщает читателю (белый, черный и красный), упоминаются в уэльском варианте легенды о Граале, а не в «Персевале» Кретьена де Труа (в котором говорится лишь о двух цветах — белом и красном). К тому же этот пассаж является общим местом во всей кельтской литературе[51].

Итак, Гадаль нашел Святой Грааль в Монреаль-де-Со… несмотря на то что ранее он нашел его в Монсегюре! Но… увы, обнаруженный рисунок не имеет никакого отношения к катарам или тамплиерам; его нельзя отнести даже ко времени самого Кретьена де Труа — без сомнения, он появился на стене пещеры в XVIII веке (или, в крайнем случае, в XVII веке). «Его могли сделать в относительно недавнее время. Возможно, над ним трудилась деревенская колдунья — или же молящийся пастух, просто-напросто вдохновленный тем, что он видел в церкви: например, саван с его серебряными каплями или фрески, украшавшие стены храма (фриз с греческим крестом, повторяющийся мелкий орнамент из языков пламени и т. д.)»[52]. К тому же спустя некоторое время в расселине неподалеку от пещеры были обнаружены и другие рисунки, выполненные в том же стиле, но более «фольклорного» характера. Нужно обладать богатым воображением, чтобы увидеть в схематическом рисунке на стене пещеры знаменитый кортеж Грааля, описанный Кретьеном де Труа: копье более напоминает кинжал XV века, о подносе трудно сказать что-либо определенное, а «Грааль» больше похож на солнечный диск (символическое изображение головы Христа), чем на священную Чашу. Что же касается капель крови, то они, вопреки описанию Кретьена де Труа, не стекают с копья. И кроме того, как говорит Рене Нелли, если на этом рисунке действительно изображен Грааль, то «это вовсе не означает, что он является творением катаров, потому что мы не знаем ни одного документа, позволяющего нам утверждать, что катары относились к мифу о Граале с особым вниманием».

В таком случае возникает закономерный вопрос: почему в краях катаров, особенно в Юсса-ле-Бен и Монсегюре, легенды о Граале пользуются большой популярностью? Ответ очевиден: из-за неточной и неполной информации, содержащейся в некоторых версиях этой легенды, особенно в ее немецком «изводе», принадлежащем перу Вольфрама фон Эшенбаха.

Для разъяснения этого вопроса стоит вспомнить литературную историю Грааля и ее хронологию. Первое произведение, посвященное поиску «священного фиала», — это окситанский «Роман о Джауфре», появившийся в 1180 году. Он повествует о приключениях рыцаря короля Артура, который, преодолевая препятствия на своем пути, проходит все стадии поиска-инициации. Однако о Граале в окситанском романе не упоминается. Первым автором, явившим миру этот таинственный предмет, был Кретьен де Труа, поэт из Шампани. «Персеваль, или Повесть о Граале», написанная им приблизительно в 1190 году по заказу графа Фландрского Филиппа Эльзасского, была не окончена (без сомнения, умышленно). В период с 1190 по 1210 год у неоконченного «Персеваля» появились четыре различных продолжения; помимо этого, было задумано «Разъяснение», нечто вроде предисловия к получившемуся таким образом роману.

Приблизительно в то же время на свет появляются еще два литературных памятника: «Передур» (ок. 1200 г.) и «Перлесво» (ок. 1195 г.). Первый из них, написанный на валлийском языке, сохраняет архаические черты в гораздо большей степени, нежели вышеупомянутые тексты. Однако несмотря на то что приключения главного героя, Передура, во многом напоминают авантюры Персеваля, об объекте «Грааль» уэльский рассказ умалчивает. Во втором тексте, созданном на французском языке, чувствуется сильное влияние идей аббатства Гластонбери — и Грааль занимает в нем видное место. Все эти тексты можно назвать «франко-британскими»: их отличительная особенность в том, что они представляют собой разные варианты одного и того же исходного мифа.

В другой серии текстов, появившейся в период с 1200 по 1250 год, архаические черты почти полностью исчезают, уступая место новой духовной концепции — христианству. Вне всякого сомнения, каждая из этих версий несет на себе отпечаток цистерцианства. Прежде всего это «Иосиф Аримафейский» Робера де Борона, своеобразный синтез библейской истории и кельтской легенды: впервые тема Грааля была вплетена в новозаветный рассказ о страстях Христовых. Следом появляются странная поэма «Дидо-Персеваль» (обработка утерянного стихотворного романа Робера де Борона), «История о Святом Граале» (переложение «Иосифа») и «Поиск Святого Грааля». Два последних текста входят в прозаический цикл «Повесть о Ланселоте Озерном» (или «Ланселот-Грааль»), вобравший в себя множество легенд о короле Артуре. Главным героем «Поиска Святого Грааля» становится Галахад, сын Ланселота Озерного: именно ему, а не Персевалю, удастся найти этот священный предмет. Таким образом, на смену «архаическому» герою приходит «христианизированный» персонаж, являющий собой образец святости, созданный в соответствии с нормами и постулатами цистерцианской теологии.

Ни в одном из этих текстов, будь то «цистерцианский» или «франко-британский» источник, нет ни одной детали, позволяющей соотнести тему Грааля с доктриной катаров или утверждать, что замок Грааля находился в Монсегюре. Однако не стоит забывать, что существует и третья версия этой легенды (назовем ее «германо-иранской»): речь идет о двух произведениях Вольфрама фон Эшенбаха, о «Парцифале» и «Титуреле», созданных приблизительно в 1210 году. В этой версии легко можно обнаружить не только связь с катаризмом, но и объяснение того, чем привлекали катары сторонников «нордической теории» или почему последние предполагали, что замок Грааля расположен в Монсегюре.

Действительно, оказавшись по другую сторону Рейна, тема Грааля приобрела самобытные черты, отдалившие ее от исходной кельтской схемы. Конечно, создавая «Парцифаля», Вольфрам фон Эшенбах довольно точно придерживался сюжета «Персеваля» Кретьена де Труа — и это неудивительно, поскольку сам автор признался читателю в том, что его произведение является обработкой (а кое-где и дословным пересказом) французского романа. Однако разрыв между «Парцифалем» и «Персевалем» очевиден, и дело даже не в том, что версия Вольфрама фон Эшенбаха оказалась длиннее: произведения стали разными не столько по облику, сколько по духу, их наполняющему. То, что когда-то было мифом, унаследованным от кельтов, мифом, приведенным разными французскими редакторами в соответствие с религиозной идеологией, стало философическим и даже герметическим произведением, наполненным эзотерическими деталями.

Германию конца XIII века можно уподобить тиглю, в котором оказывались разнородные на первый взгляд идеи и течения, благодаря чему на свет мог появиться удивительный сплав, как то было в случае цистерцианства во времена Людовика Святого. В поэзии миннезингеров зрели зерна грядущего немецкого иллюминизма (что прекрасно сумел показать Вагнер в своих «Нюрнбергских миннезингерах»), а на горизонте немецкой культуры уже видны были проблески «Авроры, или Утренней зари в восхождении» Якоба Беме… Интерес к секретным ритуалам и инициациям, понемногу охватывающий умы немцев, стал причиной зарождения тайных обществ. Одновременно с их появлением увеличилось число алхимиков, но их целью стало познание великих секретов вселенной, заключенное в поиске философского камня. С Востока приходили не только дорогие товары, такие как духи и специи, но и забытые культурные традиции. В свою очередь, монастырские ордена (как, например, Тевтонский орден) превращались в подобие цехов и гильдий, что приводило к появлению настоящих инициатических обществ. Учения, появлявшиеся в рамках таких центров, представляли собой своеобразное сочетание элементов, заимствованных из христианства, восточных религий, учений некоторых сект и ислама; возможно даже, что им были известны некоторые элементы из учений Малой Азии, Ирана и окрестностей Гималаев.

Вольфрам фон Эшенбах, по всей вероятности, уроженец Баварии, входил в окружение ландграфа Тюрингии Германа: среда, в которой он обитал, была пропитана оккультизмом. Множество его произведений осталось незаконченным, но эта судьба миновала «Парцифаля»: он дошел до нас в виде длинной поэмы, в центральную часть которой, по признанию самого автора, легла обработка романа Кретьена де Труа. Однако нельзя сказать, что произведение шампанского поэта было единственным источником его вдохновения.

Действительно, начало произведения посвящено приключениям отца Парцифаля, в то время как Кретьен де Труа не уделил родителю Персеваля ни строчки. Возможно, конечно, что этот новый герой является вымыслом самого Вольфрама фон Эшенбаха, решившего таким образом предварить приключения Парцифаля, но есть и другие вкрапления… Как, например, объяснить появление в поэме сводного брата Парцифаля, в жилах которого течет кровь европейца и мусульманина, — или упоминание в последней ее части Лоэнгрина, сына Парцифаля, потомки которого были известны как Истории, так и Легенде (например, Готфрид Бульонский)? Как нам кажется, эти герои были заимствованы из источников, далеких от кельтского оригинала, ставшего основой романа Кретьена де Труа.

Следуя литературной моде того времени, желавшей, чтобы авторы произведений беспрестанно ссылались на своих предшественников, Вольфрам фон Эшенбах признался, что его вдохновила легенда, отличная от той, которую изложил Кретьен де Труа:

Немало стоило труда

Рассказ Кретьена де Труа

Здесь выправить с таким расчетом,

Что то, что было нам Киотом

Поведано, восстановить

И эту быль возобновить,

Не высосав ее из пальца…[53]

На протяжении всего произведения Вольфрам еще не раз обратится к некоему «Киоту Провансальцу», который «писал на французском». Указание на язык и вовсе сбивает с толку, потому что провансалец того времени мог писать на окситанском диалекте, но не французском языке. Критики, взявшие на вооружение тот факт, что Вольфрам довольно часто цитирует Провена из Брие, в то время как «Киот» является немецкой огласовкой имени Гуйо (или Гийо), решили, что таинственным информатором Вольфрама мог быть известный поэт Гюйо из Провена, автор множества поэм и сатирической Библии, столь же остроумной, сколь и беспощадной. Однако, на наш взгляд, это всего лишь совпадение.

Не исключено и то, что пресловутый «Киот Провансалец» — всего лишь выдумка, литературное лукавство Вольфрама фон Эшенбаха. Действительно, имя Гюйо (Гийо) связано с корнем «guille» (англо-саксонское «vile», английское «while»): старое, ныне исчезнувшее французское словечко, одновременно означающее «обман» и «вздор, пустяк». Французская литература XII–XIII веков дает нам множество примеров словесной игры, основанной на омонимии корня «guille» и имен Гийом, Гюйо или Гийо. Самый известный каламбур подобного рода фигурирует в знаменитом фарсе XV века «Адвокат Патлен», а выражение «Меня здесь за Гийома держат?» означает попросту, что кого-то в компании упорно принимают за дурака. Иными словами, в эпоху, когда трубадуры активно использовали «trobar dus» («темный стиль») и различные приемы словесной игры, вполне возможно, что своим «Киотом Провансальцем» достопочтенный баварец Вольфрам фон Эшенбах попросту «держал нас за Гийома».

Однако это не избавляет от вопроса, что же послужило дополнительным источником при создании «Парцифаля». Вот что сказал по этому поводу сам Вольфрам:

Историю Грааля под секретом,

Пусть знает, что своим запретом

Связал меня великий мастер Киот.

Сказав, что он один найдет

Место, где он обо всем расскажет.

Когда ему Авентюра прикажет…

Киот, продолжая со мной беседу

Сказал, что нашел в знаменитом Толедо

Сие удивительное сочинение

В первоначальном его изложении.

На арабском писано языке,

Оно хранилось в тайнике…

Хоть письменность у них другая.

К чернокнижию не прибегая.

Киот их азбуку постиг

Без помощи волшебных книг

Он человеком был просвещенным.

Но, что важней, он был крещеным!

А лишь крещеному дано

Открыть, что для других темно.

И силы неба охраняли

От некрещеных суть Грааля…

Язычник увидеть Грааль не может…

(Впрочем, нас это не тревожит…)

Итак, Вольфрам фон Эшенбах утверждает, что использованная им легенда о Граале родилась на Востоке, в то время как Запад ознакомился с ней благодаря арабскому манускрипту. Многочисленные детали, разбросанные по всему тексту, позволяют говорить о том, что восточное происхождение легенды не являлось очередной мистификацией Вольфрама, как в случае с «Киотом Провансальцем»: действительно, их нельзя отнести ни к кельтской традиции, ни к деталям, заимствованным у Кретьена де Труа.

Прежде всего обращает на себя внимание рана Анфортаса, Короля-Рыбака (имя которого образовано от латинского корня «infirmitas», в то время как во французских текстах король носит имя Пелес, отсылающее к имени кельтского божества Пуйла, государя Аннуина). Вольфрам отмечает, что ранение приносило королю нестерпимые мучения, когда он мерзнул: ни в одном тексте, посвященном Граалю, мы не встречаем подобного уточнения. Поэтому в Парцифале, излечивающем короля, четко прослеживается сходство с Индрой, солярным богом, породившим солнце, небо и зарю. В то далекое время, когда арийцы еще не пришли в долину Инда и занимали северные земли, Индре приписывали свойства божества, способного растапливать лед.

Образ Короля-Рыбака ничуть не хуже вписывается в традиции древнеиндийской мифологии. Золотая рыба — первая аватара Вишну, помогающего возродить мир, уничтоженный потопом. Впоследствии этот символ нашел отражение в образе рыбы (ichtus), олицетворявшей у первых христиан богочеловека Иисуса. В одной из концепций тибетского буддизма золотая рыба символизирует создания, погруженные в океан Сансары (бытия, состоящего из бесконечной цепи переходов из одного существования в другое); преодоление этого состояния позволяет достичь нирваны, освобождающей от оков реинкарнации, и стать Буддой («просветленным»). В то время как задачей самого Будды — Рыбака, уловляющего в свои сети «золотых рыб», — становится проповедь дхармы, учения, при помощи которого можно достичь нирваны. Религия такого рода близка по духу доктрине катаров, согласно которой ангельская душа, заключенная в Материю, пробудившись, стремится вновь обрести первозданный Свет, в чем ей может помочь совершенный.

В тексте Вольфрама (и только в нем) отец Парцифаля отправляется сражаться на Восток, в сторону Багдада, где и находит свою смерть. Но на Востоке у него появляется сын Фейрефиц (чье имя означает «серый сын»), который примет участие во многих приключениях Парцифаля. В облике Фейрефица есть довольно любопытная особенность: его происхождение (сын европейца и мусульманки) должно было отразиться на цвете его кожи — и Вольфрам фон Эшенбах дополнил описание внешности своего героя эпитетом «черный и белый», «пятнистый». Однако не стоит думать, что подобное описание свидетельствует о неумении автора подобрать нужные слова. Образ, в основу которого легло сочетание «белого и черного», двузначен: в нем можно увидеть конкретное воплощение дуалистического принципа.

Часть приключений Гавана, описанных в «Парцифале», происходит в волшебном дворце Клингзора — персонажа, которому впоследствии будет отведена одна из ведущих ролей в опере Рихарда Вагнера. Дворец Клингзора, описанный Вольфрамом с особой тщательностью, удивительным образом похож на буддийские монастыри Кабула или дворец в Каписе (Беграме) с его троном, вполне сопоставимым с Волшебным ложем. Вне всякого сомнения, автор прекрасно разбирался в восточных традициях, используя их в качестве декораций, на фоне которых разворачивалось основное действие.

Замок Грааля в «Парцифале» носит имя Мунсальвеш, или Монсальваж («Дикая гора» или «Гора спасения»), в то время как в романе Кретьена де Труа у него нет названия, а в «цистерцианской» версии легенды оно иное: Корбеник. Однако в этом случае стоит вспомнить еще об одном замке — точнее, об одной из крепостей манихеев, когда-то располагавшихся на севере Персии. Речь идет о крепости «Ruh-I-Sal-Schwâdeha» на озере Хамун, в Систане, на границе Ирана и Афганистана. Заметим, что «Ruh-I» в переводе означает «гора»… В таком случае не могло ли имя «Монсальваж» быть смысловой (или, по крайней мере, фонетической) калькой названия «Ruh-I-Sal-Schwâdeha»? Подобное сходство слишком точное, чтобы быть случайностью: как нам кажется, оно вполне может служить доказательством того, что на рассказ о Парцифале оказало влияние манихейство.

Все вышесказанное ясно указывает на то, что между Монсальважем и Монсегюром невозможно поставить знак равенства: их связывает разве что первый слог в их названиях, произошедший от одного и того же корня. Однако «восточные аллюзии», найденные нами в тексте Вольфрама фон Эшенбаха, помогают понять, почему Монсегюр стал замком Грааля преимущественно в воображении немцев. Как бы то ни было, в тексте Вольфрама можно уловить то, что имеет прямое отношение к катарам.

Лишь в одном памятнике, посвященном поиску Грааля, — в «Парцифале» Вольфрама фон Эшенбаха — этот таинственный предмет изображен в виде драгоценного камня, к которому в Страстную пятницу прилетает голубь, олицетворяющий Святого Духа. Согласно самому Вольфраму, этот камень называется «lapsit exillis». Немного подправив орфографию, мы получим более понятное «lapis exillis»: «lapis» по-латыни обозначает камень. Причиной того, что породило на свет столь непохожий на другие образ Грааля, могла стать, по мнению некоторых, лингвистическая ошибка. Известно, что Вольфрам фон Эшенбах довольно сносно владел французским языком, однако не раз допускал при переводе ошибки, искажавшие первоначальный смысл. Так, серебряное блюдо для разделки в романе Кретьена де Труа превратилось в рассказе Вольфрама в ножи. Но каким образом Чаша, вобравшая в себя Кровь Христову (или простой сосуд, о котором говорил Кретьен де Труа), могла стать драгоценным камнем? Некоторые из исследователей предположили, что Вольфрам, воспользовавшись описанием Грааля у Кретьена де Труа, неточно его перевел: драгоценные камни, которыми был оправлен этот таинственный объект, таким образом, превратились в сам объект. Однако этому можно найти и другое объяснение: дело в том, что весь контекст произведения как нельзя лучше оправдывает появление в нем столь странного образа. Прежде всего в этом можно усмотреть намек на алхимию: «lapis exillis» напоминает «lapis elixir», термин, используемый арабами для обозначения Философского камня. Далее, «небесный камень Грааль» тут же воскрешает в памяти «Черный камень» храма Каабы в Мекке, а также множество историй подобного рода, в частности легенду, согласно которой чаша Грааль была высечена из гигантского изумруда, сорвавшегося со лба Люцифера во время его низвержения во мрак[54]. В подобной легенде можно уловить нечто схожее с концепцией катаров: камень становится символом той ангельской чистоты, которая остается в человеческой душе после ее заточения в темницу материи. Вдобавок ко всему Рене Нелли предположил, что в «lapis exillis» следует видеть «lapis e coelis», то есть «камень (упавший) с небес». Эта гипотеза кажется довольно привлекательной[55].

Ко всему этому, «Камень-Грааль» Вольфрама фон Эшенбаха напоминает знаменитую драгоценность манихеев, образ которой был использован в буддийской традиции: «padma mani», солярный символ освобождения. Сходные черты можно найти в индуистской мифологии, в образе древа жизни. Это и Хварна, упомянутая в «Авесте»: магический объект, являющий себя во множестве форм, «который повелел водам источников течь, растениям — подниматься из земли, а ветру — собирать облака, способствовал рождению людей и дал ход небесным светилам». «Камень-Грааль» Вольфрама обладает теми же свойствами, что и Хварна. К тому же на этот камень маздеистов садится голубь, приносящий зерно Ханны, — в то время как голубь, доставивший гостию на «Камень-Грааль», принес ее в страстную пятницу (в северной традиции — день возрождения солнца). А что говорить о буддийском образе святой Девы, которая несет сокровище, наполняющее сердца окружающих радостью? Имя юной девы, несущей Грааль, — Репанс де Шой, то есть «распространяющая радость»… Все эти детали, не являющиеся плодом воображения, позволяют нам сказать, что Вольфрам фон Эшенбах сознательно превратил «сосуд» Кретьена де Труа в «Камень, упавший с небес», значение и функции которого почерпнуты в восточной традиции, в маздеизме. Та же культурная традиция подпитывала и катаризм.

Однако есть и другие черты, позволяющие нам установить связь между «Парцифалем» Вольфрама и катарским учением.

Прежде всего «Парцифаль» роднит с катаризмом идея чистоты (порой становящаяся навязчивой). На поиски чистоты может отправиться любой герой — даже не обладающий целомудрием или девственностью (правда, у Вагнера последнее качество героя превращается в обязательное условие для осуществления поиска). Абсолютная чистота, достичь которой не так-то просто, не имеет ничего общего с той простотой и наивностью, характеризующей героя Кретьена де Труа. Для Парцифаля чистота становится сознательным жизненным критерием: именно она позволяет ему преодолеть все этапы инициации и стать королем Грааля. Его сын Лоэнгрин — Рыцарь Лебедя, символической птицы, — последовал по тому же пути: ему пришлось расстаться со своей супругой, герцогиней Брабантской, поскольку та нарушила страшный запрет, касающийся его имени и происхождения. Чистота ведет к Совершенству, высшей цели катарской аскезы. Королю Грааля удается пройти этот путь: он решает дилемму «Добро-Зло» в пользу отказа от Зла. Это своего рода победа Ахурамазды над Ахриманом, Солнца над Мраком. В свою очередь дева, несущая Грааль, более не напоминает ни деву Грааля в романе Кретьена де Труа, ни загадочную многоликую императрицу из уэльского «Передура», ни Элейну, дочь Пелеса в «Ланселоте Озерном», родившую Галахада, сына Ланселота. Репанс де Шой чиста и непорочна. Она может умереть, но она возродится, как Феникс.

Другая деталь, отсылающая нас к катарам, — это вопрос, который должен задать Парцифаль, чтобы излечить раненого Короля-Рыбака. В других версиях этой легенды герой ради спасения правителя обязан разгадать тайну Грааля, однако перед Парцифалем стоит более простая задача. Он всего лишь должен спросить: «Король, отчего ты страдаешь?» Это выражение идеального сочувствия, доставшееся в наследство от далекого буддизма: благодаря ему душа сможет пробудиться, покинуть свою телесную темницу и, наконец, получить доступ к радости в царстве Света. Ритуал, упомянутый Вольфрамом фон Эшенбахом, разумеется, не христианский и тем более не кельтский: вне всякого сомнения, перед нами катарский обряд, напоминающий consolamentum. В отличие от других версий легенды, излеченный Парцифалем Король-Рыбак не умер — напротив, Анфортас помолодел и посвятил себя служению Граалю. Король был ранен в гениталии (поскольку злоупотреблял ими), однако Чистота Парцифаля возродила его.

Пожалуй, с этой точки зрения нужно рассматривать и Эсклармонду из пиренейских легенд, бытовавших в том числе и в окрестностях Моисегюра. Это Белая Монахиня, синтез античной богини начал и исторического персонажа Эсклармонды де Фуа, погибшей во время холокоста 1244 года. По легенде, Эсклармонда выходит из озера, в котором она обитает, и бродит вдоль стен Монсегюра. Неподалеку от него, в Монферье, рассказывают любопытную историю, напоминающую одну из галльских легенд[56]: однажды некий крестьянин женился на фее, которая делала все, чего бы он ни пожелал. Однако она поставила одно условие: супруг не должен был называть ее «fado», то есть «феей» (или «безумной» — второе значение этого слова). Разумеется, запрет был нарушен, и фея, превратившись в голубя, улетела. Затем крестьянин заметил, что каждый день во время его отсутствия фея возвращалась, но как только он входил в дом, она вновь исчезала, превращаясь в голубя[57]. В этой истории легко узнать миф о Мелюзине, однако фея не становится змеей-драконом, а принимает облик птицы, что более соответствует северной мифологической традиции. Точнее, она становится женщиной-голубем. Известно, что в окрестностях Монсегюра находили голубей, сделанных из камня или глины; один из них находится в Юсса-ле-Бен, а второй — в самом Монсегюре[58]. В этом случае на ум приходит не только голубь, каждую Страстную пятницу приносящий гостию на Камень-Грааль, но и изображение Святого Духа в катарской традиции, а также гугенотский крест, к нижнему треугольнику которого крепится подвеска в виде голубя с распростертыми крыльями, — и все это связано воедино с голубем, приносящем Ною оливковую ветвь. Такие совпадения говорят о многом.

Вольфрам фон Эшенбах утверждал, что манускрипт, найденный Киотом Провансальцем в Толедо, составил некий Флегетанис: это был еврей, ведущий свой род от Соломона, однако отцом его был араб. Нет ли в этом сообщении скрытого намека на иудейское происхождение Кретьена де Труа? Имя Флегетанис появилось путем игры слов: это «искаженная транскрипция „Falak-Thani“, арабского выражения, обозначающего второе небо, небо Меркурия-Гермеса, находящееся под защитой „вестника богов вместе с S. Aïssa“, то есть под охраной Иисуса. Это второе небо… управляет жизнью и духовным знанием»[59]. Вольфрам не выказывает особого расположения к Флегетанису, «поклонявшемуся корове, которую он принимал за бога» (указание на тавроболический культ, относящийся к митраизму). Однако Флегетанис «умел предсказывать исчезновение каждой звезды и момент ее возвращения на небосвод»: таким образом, Вольфрам фон Эшенбах делает из него астролога. Итак, речь идет об образе, имеющем отношение к переселению душ, что вполне соответствует верованиям катаров.

Однако есть еще более точные соответствия. По словам Вольфрама, «существовал некий предмет, называвшийся Граалем: об этом имени поведали Флегетанису звезды. Часть ангелов доставила Грааль на землю, но сами ангелы вернулись к звездам, поскольку были слишком чисты, чтобы остаться внизу». Помимо этого, Вольфрам утверждает, что эта история осталась Флегетанисом непонятой (потому что он был язычником), тогда как христианин Киот Провансалец, узнав о явлении ангелов, решил, что Грааль был доверен «крещеным христианам, столь же чистым, как и сами ангелы». Тогда «Киот, этот мудрый учитель, начал искать в латинских книгах, где же мог обитать столь чистый народ, достойный того, чтобы стать хранителями Грааля. Он читал хроники королевства Бретани, Франции и Ирландии и множество других, пока не нашел то, что искал, в Анжу».

Появление в этой истории графства Анжуйского неслучайно: долгое время оно находилось во власти династии Плантагенетов, правителей Англии и покровителей Бретани. Благодаря им легенды о рыцарях короля Артура и Святом Граале получили широкое распространение, а аббатство Гластонбери стали принимать и за мифический остров Авалон, и за таинственный замок Грааля. Однако почему Вольфрам фон Эшенбах особо выделил три страны: Бретань, Францию и Ирландию? Вероятно, таким образом он решил указать на очевидный кельтский след в теме Грааля. Но что думать об этом «чистом народе, достойном того, чтобы стать хранителями Грааля»? Кто они — катары, тамплиеры или иные «избранные» народы? Заметим, что среди перечисленных Вольфрамом стран Германия не названа, однако упоминание об «избранности» предопределило судьбу этой версии… Впоследствии ее смысл стал обрастать еретическими коннотациями, что более всего проявилось в позднейших ее продолжениях, тяготеющих ко всякого рода арийской мистике: хранители Грааля превратились в непримиримых хранителей расовой чистоты, устраняющих все чужеродные элементы, не допущенные к тайне Грааля.

Тем не менее, несмотря на все инородные детали, рассказ Вольфрама фон Эшенбаха построен по той же схеме, что легла в основу романа Кретьена де Труа. «Сын вдовы» Парцифаль в один прекрасный день покидает мать, ради того чтобы стать рыцарем при дворе короля Артура. Его приключения мало чем отличаются от авантюр Персеваля или Передура из уэльского эпоса: он попадает в таинственный замок, видит знаменитую церемонию Грааля, но не задает нужного для излечения короля вопроса — после чего, уехав из замка, узнает правду о Граале и умножает усилия, чтобы вернуться в замок и излечить Короля-Рыбака. Как и Персеваль, он встречает на своем пути наставника — отшельника, оказавшегося вдобавок его дядей по материнской линии. От него Парцифаль получает необходимые сведения о Граале.

Имя этого отшельника — Треврицент. В версии Кретьена де Труа он излагает Персевалю общеизвестные истины, в то время как Вольфрам фон Эшенбах коренным образом меняет его речь, добавляя в нее невероятно длинные экскурсы с указаниями, порой противоречащими друг другу. Выполняя функции наставника, Треврицент вводит героя в курс дела, объясняет причины того или иного явления — и при этом искажает некоторые факты (проще говоря, лжет, в чем сам же и признается).

В начале своего рассказа Треврицент развивает тему, которая была использована в цистерцианской версии Грааля: о том, как на смену десятому легиону ангелов (Люциферу и восставшим ангелам) пришла человеческая раса, а место Люцифера занял, соответственно, Адам. В речи Треврицента можно усмотреть завуалированную отсылку к Свету: «Мысль способна отвратить человеческий взгляд от солнца; несмотря на то что ее нельзя запереть ни на один замок, мысль спрятана и потому недоступна человеческим созданиям; мысль — это тот мрак, непроницаемый для солнечного света. Но божество способно осветить все; его сияние проходит сквозь стены, выстроенные на его пути мраком…» Как нам кажется, о том же гласит и доктрина катаров: отведав плодов древа познания, человеческое существо попало в тенета своей мысли и отныне ждет, чтобы его пробудил луч божественного света. Возможно также, что этим божественным светом является Грааль.

Треврицент открывает Парцифалю, что такое Грааль, однако в большей степени он описывает воздействие, производимое этим священным предметом на тех, кто его охраняет. По всей видимости, хранителями оказываются тамплиеры, «которые часто отправляются верхом на поиски приключений в дальних краях. Каков бы ни был исход их битвы, победа или поражение, они принимают его со спокойным сердцем, во искупление своих грехов». Однако — почему тамплиеры? От немецкого автора было бы естественно ожидать, что он сделает хранителем Грааля какой-нибудь немецкий орден, например Тевтонский. Надо полагать, что в эпоху Вольфрама фон Эшенбаха, почти за век до уничтожения тамплиеров, «бедные рыцари Христовы» уже приобрели репутацию не только прекрасных воинов, но и хранителей какой-то таинственной традиции. Именно тогда Вольфрам принялся за описание Грааля (чего не сделал Кретьен де Труа):

Святого Мунсальвеша стены

Храмовники иль тамплиеры —

Рыцари Христовой веры —

И ночью стерегут и днем:

Святой Грааль хранится в нем!..

Грааль — это камень особой породы:

Lapsit exillis — перевода

На наш язык пока что нет…

Он излучает волшебный свет,

Пламя, в котором, раскинув крыла,

Птица Феникс сгорает дотла,

Чтобы из пепла воспрянуть снова,

Ущерба не претерпев никакого,

А только прекраснее становясь…

Вот она — взаимосвязь

Меж умираньем и обновленьем!

Все это схоже с одним явленьем,

Известным у птиц под названьем линька.

А ну, мозгами пораскинь-ка —

И ты проникнешь в сущность дива!..

…Слушай дальше терпеливо.

Грааль, он тем и знаменит,

Что человечью жизнь хранит.

Тот, кто на камень глянет,

Пусть знает: хоть побьют, хоть ранят,

Семь дней уж точно он не умрет!

Это известно наперед.

Достаточно лишь посмотреть —

И невозможно умереть

В течение недели!

Диво, в самом деле!..

…Исполнен к людям доброты,

Грааль сохраняет их черты

До самой старости молодыми,

Вот только делает седыми

С теченьем лет их волоса —

Знать, здесь бессильны все чудеса!..

Подобное описание наталкивает на мысль о Пирах Бессмертия, упоминаемых в различных мифологиях: можно вспомнить, в частности, «Гостеприимство Достопочтенной Головы Брана», описанное в уэльском «Мабиногионе», или рассказ о пире, на который попадает Передур (в последнем случае место Грааля в кортеже занимает отрубленная голова на блюде)[60]. Но в образе «Камня-Грааля» присутствует бесспорный алхимический оттенок: это Философский камень, обретенный благодаря как духовному, так и материальному поиску: путем множества операций первичная грубая материя становится чистой, очищенной субстанцией, обладающей силой. Философский камень открывает путь к совершенному знанию великих секретов мира, может являться «универсальным врачевателем» и дает квазибессмертие.

Однако аудиторией Вольфрама фон Эшенбаха было христианское общество… Вероятно, это сказалось на творческом замысле писателя: опасаясь того, как подобное общество воспримет столь еретические (если не сказать языческие) идеи, Вольфрам придал повествованию христианский колорит:

В ночь на пятницу страстную

Грааль, о коем повествую,

Из-под заоблачных высот

Белоснежного голубя на землю ждет.

По заведенному порядку

На камень дивную облатку

Небесный голубь сей кладет.

Так повторяется из году в год…

Облаткою Грааль насыщается,

И сила его не истощается,

Не могут исчерпаться никогда

Ни его питье, ни его еда,

Ни сокровища недр, ни сокровища вод,

Ни что на суше, в реке или в море живет.

Несметны у Грааля богатства…

Иными словами, хранители Грааля находятся в привилегированном положении, которому можно лишь позавидовать: кто бы не пожелал стать членом такого элитарного общества?

Однако условия «приема в члены общества» оговорены:

О как же попасть в Граалево братство

И как о том, что ты избран, узнать?..

Надпись на камне умей прочитать!

Она появляется время от времени

С указанием имени, рода, племени,

А также пола того лица,

Что призвано Граалю служить до конца…

Служение это и есть испытание!

Зато уготовано место заранее,

Вернейшее место в господнем раю,

Тому, кто жизнь отдаст свою,

Но верность Граалю сберечь старается!..

…Чудесная надпись никем не стирается,

А по прочтенье, за словом слово,

Гаснет, чтоб появился снова

Дальнейший список в урочный час

И также, прочитанный, погас…

…Когда небеса сотрясало войною

Меж Господом Богом и Сатаною,

Сей камень ангелы сберегли

Для лучших, избранных чад земли…

Итак, братство хранителей Грааля действительно представляет собой закрытое общество: его рыцари выбраны таинственным магическим способом. Они избранные. Их ни в коей мере нельзя считать кандидатами на должность хранителя — те, кто придерживаются такого мнения, не принимают в расчет критерий их отбора, указанный Вольфрамом фон Эшенбахом. Однако слова, прозвучавшие из уст Треврицента, способствовали тому, что Грааль превратился в «базовый камень» тайного общества, охраняемого посвященными; в него не вступают добровольно — в его ряды призывают. Образ тамплиеров, охраняющих Грааль, стал еще более ярким в произведении Рихарда Вагнера, воплотившего в своем «Парсифале» идеи Вольфрама, в силу чего «Парсифаль» приобрел двойственный оттенок. Пожалуй, этим можно объяснить столь большую популярность этого сочинения Вагнера в нацистских кругах. Действительно, братство хранителей Грааля можно считать идеальной моделью эзотерического общества: достаточно вспомнить общество «Туле» и его «филиалы» в Германии и других местах. Разве в знаменитой «Балладе о короле Туле» нет упоминания о некой золотой чаше, которой владел правитель? Образ Грааля долгое время был связан с идеей крови, поскольку, согласно некоторым версиям легенды, в священной Чаше хранилась Кровь Христова. В версии Вольфрама фон Эшенбаха, в которой на месте чаши оказывается камень, кровь, казалось бы, должна отсутствовать. Однако этот мотив никуда не исчез: хранители Грааля относятся к отдельной, ограниченной потомственной линии, это своеобразное «кровное братство», однако кровь, связывающая этих побратимов, «чиста», не замутнена чужеродными расовыми примесями. От такого понимания «ордена Грааля» всего лишь один шаг до теорий гитлеровского СС… В то же время рассмотрение хранителей Грааля в таком ключе оправдывает интерес, проявляемый нацистами — и Отто Раном одним из первых — к легендам, согласно которым Грааль находился в Монсегюре, в стране катаров, то есть у «чистых».

Не будем забывать и то, что целью Гитлера было вовсе не сохранение расы, а создание новой, «чистой нации» путем биологических изменений, которые могли осуществить лишь истинные арийцы. Согласно гитлеровской идее, в эту элиту должны были входить члены СС. Сегодня образ этой организации стал несколько расплывчатым: говоря об их деятельности, в основном вспоминают о том, что они выполняли полицейские функции. Однако стоит вспомнить и о другой стороне этой организации: прежде всего это был религиозный и эзотерический Орден с четкой иерархией, сложной системой правил и не менее сложным порядком отбора кандидатов. «В высших эшелонах власти (нацистского режима) находятся руководители „Черного Ордена“, о существовании которого национал-социалистическое правительство никогда не объявляло открыто. В недрах партии шли разговоры о тех, кто были посвящены в члены этого общества, однако законного названия оно не получило. Кажется, их доктрина, так и не сформулированная полностью, покоилась на вере в некое могущество, превосходившее возможности обычного человека»[61]. Сегодня хорошо известно, к чему привели поиски «чистой расы» — к попытке построить «новый мир», основанный на критериях, возникших из тьмы веков: изничтожение «низших» рас и биологические исследования, осуществленные на людях и достигшие высот извращения.

Шквальный огонь мая 1945 года был достойным ответом на эту попытку. Казалось, что мечтам Гитлера, как и самому диктатору, пришел конец, однако его идеи подпитывали не только национал-социалистическую рабочую партию… Ими были заражены и другие общества. Участь Третьего рейха миновала их лишь потому, что официально они в него не входили. Черный орден, существующий и поныне, находится в других местах: в Броселианде, Монсегюре, Юсса-ле-Бен и окрестностях Ренн-ле-Шато. Эту организацию всегда тянуло к катарам в целом и к Граалю в частности, поскольку этот Камень, по их мнению, может сделать человека всемогущим. Черный орден, не будь в обиду сказано скептикам, является наследником традиции, которую ввели странные хранители Грааля, описанные в «Парцифале»[62].

Однако дадим слово Вольфраму фон Эшенбаху:

Служители Грааля — братья.

Отважны до невероятья,

Они со всех концов земли

Святой Грааль стеречь пришли,

Закрыв для посторонних входы…

Их снарядили все народы…

В первый визит Парцифаля в Монсальваж его имя еще не появилось на камне — вот почему он не задал вопроса: «Отчего ты страдаешь, король?» После такой неудачи его изгоняют из замка, сопровождая действие странными словами: «Пускай на тебя падет вся ярость солнца!» Что означает проклятие, столь непохожее на христианское, но, очевидно, пришедшее с Востока благодаря традиции маздеистов? И можно ли растолковать этот эпизод следующим образом: душа Парцифаля, недосягаемая для лучей солнца, спит крепким сном во мраке материи — и упускает возможность пробудиться, поскольку герой не задает положенного вопроса? Если подобная трактовка допустима, то этого эпизода вполне достаточно, чтобы охарактеризовать текст Вольфрама как катарское произведение.

В речи, обращенной к Парцифалю, Треврицент рассказывает и о ране Анфортаса. В самом деле, можно лишь подивиться тому, что Святой Грааль излечивает всех (по крайней мере, в течение недели), но только не того, кто в этом действительно нуждается — короля Анфортаса. Но дело в том, что над королем тяготеет проклятие. Он ранен и лишен сил, «потому что во время своего любовного поиска не сумел соблюсти чистоты». Этот странный пассаж вызывает недоумение: что за поиски любви? Быть может, речь идет о некой форме «платонического» чувства? Дальнейшее повествование заставляет отказаться от мысли, что в этом отрывке заключено представление о «fine amor», или «куртуазной любви», — она не имеет никакого отношения к «платоническому» чувству или к упомянутому понятию «чистоты». Любовь в «общине хранителей Грааля» подчинена строгим правилам, главное из которых таково: кавалер или дама никогда не должны любить того, кто ниже их по положению, — нарушение запрета чревато вырождением рода. Итак, от Треврицента мы узнаем, что

…Анфортас был влюблен

И столь любовью ослеплен,

Что позабыл о Святом Граале.

Иные страсти в нем взыграли,

И словно боевой пароль —

„Амур!“ — произносил король…

Он славно бился, смело дрался,

В любую битву так и рвался,

Что — прямо вынужден сказать —

Нельзя со святостью связать…

О, злые рыцарские игры!..

И вот язычник, родом с Тигра,

Отравленным пронзил копьем

Того, кто братом, королем

И сверстником мне доводился…

По мысли автора, тяжелая рана, нанесенная Анфортасу, послана ему в наказание за то, что он осмелился полюбить женщину, которую не позволил любить Грааль, то есть вся община его хранителей. Вот почему королю не могут помочь никакие врачебные ухищрения. Лишенный сил Анфортас не излечится до тех пор, пока некий рыцарь не задаст ему вопрос: «Король, отчего ты страдаешь?» Тогда королю придется ответить, то есть признать свой грех. Признание снимает с него вину и возвращает ему ангельскую суть, которой он лишился после падения. Все это пока что прекрасно соответствует доктрине катаров.

Наконец Кундри, вестница Грааля, объявляет Парцифалю, что его имя появилось на камне:

Ты вскоре будешь коронован

Первейшей из земных корон,

Вступивши на Граалев трон.

На камне письмена сказали,

Что небеса тебя назвали

Владыкой, избранным судьбой!

Твоя Кондвирамур с тобой

Граалем вместе будет править.

Таким образом, Кундри берет на себя заботу уточнить, что супруга Парцифаля общиной одобрена: он не рискует опуститься до любви к женщине, которая недостойна его. А далее Кундри и вовсе сбивается на «астрологический» бред, давая звездам арабские имена, «известные знатному и богатому Фейрефицу, который, белый и черный, сидел подле нее».

Парцифаль разрушил чары Клингзора, злого двойника Анфортаса, чей замок как две капли воды похож на Монсальваж. Клингзор, как повествует Вольфрам, был бывшим герцогом Мантуи; король, чью жену он обольстил, в ответ на это оскопил его. Его рана неизлечима, и он берется за магию, чтобы отомстить другим людям за свое поражение. В этом случае невольно вспоминается Крон, оскопленный и порабощенный Зевсом. Интересно то, что всю основную работу в замке берет на себя Гаван, как и его литературный двойник Гвальхмаи в уэльском «Передуре»: подобно солярному божеству, он приносит в замок Клингзора свет, пробуждает спящих, освобождает рыцарей-пленников. Лишь после всех этих приготовлений в замке появляется сам Парцифаль.

Наконец, пережив множество приключений, пройдя все испытания, Парцифаль может задать вопрос Анфортасу, который, ответив на него, тем самым излечивается. Парцифаль становится королем Грааля. Его «пятнистому» брату достается в жены Репанс де Шой, дева Грааля, с которой он отправится на Восток. Там у них появится ребенок, который станет знаменитым пресвитером Иоанном, основателем христианского государства на Востоке, рядом с Эфиопией. Что же касается сына Парцифаля, Лоэнгрина — точнее «Lorrain Garin», героя «chansons de geste Garin» — он станет прославленным «Рыцарем Лебедя». Согласно легенде, его потомками будут как Готфрид Бульонский, так и правители Лотарингии, будущие герцоги де Гизы, вечные претенденты на трон Франции. Казалось, что таким образом Вольфрам фон Эшенбах решил соединить род королей и богов посредством символа Грааля.

Однако из всего прочитанного становится ясно, что таинственный замок Монсальваж отныне не допускает в свои стены «непосвященных», даже если ради этого герой обрек себя на жизнь, полную лишений. Аскеза, как это было в других версиях легенды, более не имеет никакого значения. Отныне в Монсальваж можно попасть только в том случае, если герой избран — но «избранность» эта не зависит от самого героя: это своего рода кооптация, скрытая под видом предсказания, начертанного на камне. Такой подход к «хранителям Грааля» красноречиво говорит о стремлении к крайнему элитизму, о несомненном восхищении автора перед избранной Богом (или Дьяволом!) расой, призванной исполнить священную миссию, в которую входит не только охрана Грааля, но и возрождение человечества.

Но какими средствами? В этом все дело…

Грааль, повторимся, — это «сосуд» (даже когда изображен в виде камня). А в сосуде том хранится кровь. Согласно древнееврейской вере, кровь является проводником души, средством ее передачи. Несмотря на то что идея эта не нашла отражения в традициях многих индоевропейских народов, ее все же можно распознать в понятии «священного потомства», обязанного сохранять первоначальную чистоту в столь переменчивом мире Сатаны, даже если ради этого придется скрываться среди простых смертных и бороться за существование. Произведение Вольфрама фон Эшенбаха от первой до последней строчки выстроено на странной инициатической схеме, основным элементом которой становится кровь, чью первоначальную чистоту следует сохранить. Именно в этом миф катаров и легенда о Граале вновь сходятся (заметим только, что Грааль не имеет ничего общего с материальным объектом в той же степени, как сокровище катаров не имеет отношения к материальным ценностям).

К произведениям Вольфрама фон Эшенбаха относится и «Титурель», неоконченная поэма величиной в сто семьдесят строф: вероятно, в дальнейшие замыслы автора входило разобраться в генеалогическом древе рода Грааля. Надо заметить, что «Титурель» в еще большей степени погружен в эзотерику, нежели «Парцифаль». Смысл этого произведения временами затемнен, однако цель, преследуемая Вольфрамом, вполне понятна: он прилагает все усилия к тому, чтобы доказать существование расы Грааля.

Титурель — имя первого короля Грааля. Поэма повествует о любви Сигуны, двоюродной сестры Парцифаля, к Шионатуландеру, сыну принца и вассалу Гамурета. Оба персонажа являют собой совершенные образцы расы Грааля, этого отборного семени из рук самого Бога. Элиту Грааля не беспокоят какие-либо мистические или религиозные вопросы: им не нужно думать о спасении души или Ином мире, им неизвестно понятие греха… Бог требует от них немногого: силы и смелости в бою, красоты и верности в любви — и этого у героев «Титуреля» не отнимешь. «Все воинство Грааля — это Избранные: избранники судьбы из разных земель, чья слава прочна и вечна (строфа 44). На какую бы почву ни упало это семя страны Грааля, ему было дано расцвести и избежать тех, кто пожинал их цепом бесчестья» (строфа 45)[63].

Эти строки появились на свет в XIII веке. Если бы Вольфрам фон Эшенбах знал, насколько созвучны они будут тому умонастроению, что охватит Европу в первой половине XX века… Пожалуй, они лучше любых комментариев объясняют, почему тема Грааля, пересмотренная и подкорректированная Вольфрамом, оказалась на вооружении у некоторых философских течений (преимущественно немецких). Столь же понятным становится и безудержное стремление подобных теоретиков найти верное место для замка Грааля. Этим идеальным местом становится Монсегюр, окутанный туманом катарской традиции, — он хорош не только для того, чтобы найти в нем некий сакральный предмет, но и для того, чтобы быть движущей силой некоего крупномасштабного действия. Монсегюр, символический северный полюс нового человечества, управляемого хранителями Грааля…

Итак, Грааль Вольфрама фон Эшенбаха далек от своего первоначального образа: неисчерпаемого котла изобилия и вдохновения, фигурировавшего в кельтских текстах. Он далек от образа чаши, собравшей в себя святую Кровь Христову, пролитую ради спасения всего мира. Далек он и от представлений катаров о падших ангелах, пытающихся обрести потерянный Свет, но знающих, что все их усилия будут напрасны, пока не обретут спасение все души. Тройное отречение: от кельтской метафизики, послания Христа и катарского видения мира, примиренного с самим собой.

Ради чего?

Должно быть, Монсегюр и впрямь таит в себе оккультную силу: иначе как можно было вобрать в себя столь несхожие образы, стать объектом столь противоречивых поисков, воплотить в своем образе безумные фантазии, обладающие двойным смыслом? В конце концов, если серьезно подумать, то нет никакой разницы в том, где визуализировать Грааль: в донжоне Монсегюра, Броселиандском лесу или аббатстве Гластонбери. Проблема заключается в том, что никто не знает, что же он в себе хранит.

Глава VI

«ЦАРСКАЯ КРОВЬ»

Бегство четырех совершенных, ускользнувших из Монсегюра накануне страшной расправы над двумя сотнями «еретиков», и поныне не дает покоя воображению. То смирение, покорность судьбе и даже спокойная радость, с какой приняли смерть катары, заставляют усомниться в том, что побег четырех совершенных был вызван лишь желанием спасти свою жизнь: хочется думать, что на то была особая причина — какое-то тайное поручение, возложенное на беглецов всей катарской общиной. Если «беглецы» Монсегюра действительно существовали, то, следовательно, существовала и некая вещь, которую им нужно было доставить в надежное место, дабы она не попала в руки инквизиции или солдат королевской армии. А поскольку у нас нет никаких сведений о реальной природе этой «некой вещи», мы даем волю воображению. Самое простое (и самое правдоподобное), что можно сказать по этому вопросу, — это предположить, что катары спасали некие материальные ценности. Действительно, легко представить, как четверо закаленных людей, прекрасно знающих местность, под покровом ночи перевозят тяжелый груз, избирая для своего пути лишь козьи тропы над опасными пропастями.

Однако путь, по которому направились четверо совершенных, известен не более, чем природа перевозимых ими сокровищ. Люди, интересующиеся этим вопросом, выдвигали множество гипотез о том, куда могли отправиться «беглецы Монсегюра» и кто мог стать их возможным посредником. Под подозрение подпадали то замок Юссон, то пещеры Юсса, то Орнолак в Разе. Однако какое это имеет значение? Даже если предположить, что катары добрались до безопасного тайника, предназначенного для их сокровища, то не стоит забывать, что прошло слишком много времени… Охотники за сокровищами, принимающие на веру все, что когда-либо говорили на эту тему, рискуют не раз обмануться в своих ожиданиях.

Проблема заключается не столько в том, чтобы выяснить, где катары спрятали сокровище, сколько в том, чтобы понять, что они спрятали. Однако стоит предупредить читателя: время от времени некоторые люди будоражат публику сообщениями о том, что они владеют секретными документами (или, в большинстве случаев, что они видели или изучали подобные документы). Сначала, как правило, они остерегаются предъявлять весь документ или хотя бы его часть, но после долгих уговоров и просьб они наконец предоставляют его — и тогда довольно быстро выясняется, что документ этот ложный. В историях могут быть подтасованы даты, всевозможные уставы и генеалогии оказываются сфабрикованными, свидетельства невозможно проверить, рисунки или картины являются подделкой или фальсификацией, а цитаты зачастую либо ложные, либо вырванные из контекста. И это лишь малая часть способов надувательства.

Первой нормальной и обязательной реакцией на сообщение о том, что найден тот или иной «секретный» документ, должно быть недоверие. Качество, присущее настоящему тайному документу, — прежде всего его секретное существование. Этого критерия может быть достаточно, чтобы сразу отказаться от дальнейшего изучения документа, пускай даже это сильно огорчит того, кто его нашел. Здравый смысл должен подсказать читателю простую истину: если некую вещь нужно сохранить в тайне, то обычно принимаются все меры предосторожности для того, чтобы не оставить никаких указаний о ее местонахождении. А читателю шпионских романов и подавно известно основное правило всевозможных агентов: секретное сообщение передается, как правило, в устной форме и гораздо реже в письменной; в последнем случае ни один шпион не затягивает с уничтожением письменного свидетельства. Итак, пусть же нас более не пичкают историями о «тайных» документах, найденных волшебным образом и годных лишь для того, чтобы подтвердить ложную гипотезу. Это требование в большей степени хотелось бы предъявить наукам, называемым оккультными, однако, увы, этим грешит и научная дисциплина история: архивистам прекрасно известно, что большая часть материалов, хранимых ими с подобающим почтением, состоит из подделок всевозможных сортов.

В случае с четырьмя катарами, исчезнувшими накануне капитуляции Монсегюра, логично было бы предположить, что в их задачи входило выполнение некой миссии, а миссия эта заключалась в том, чтобы передать какие-то тайные указания определенным лицам. Возможно, им удалось выполнить поручение: они доставили то, что было увезено ими из Монсегюра, по назначению. Разумеется, они остереглись оставить какие-либо следы, способные привести нас к разгадке тайны, справедливо опасаясь того, что они могут быть использованы инквизицией или королевской властью. Это все.

Подобная догадка никоим образом не мешает увязать между собой некоторые необъяснимые, смущающие исследователей факты; напротив, их сопоставление вполне может прояснить некоторые стороны этого дела. Например, тот факт, почему французский король, расправившись с катарской ересью и подчинив себе Окситанию, не переставал проявлять интерес к стране катаров и к краю Разе в частности. Неистовство капетингской монархии по отношению к несчастному Транкавелю, на первый взгляд, никак не вяжется с тем благодушием и дружелюбием, которое проявляла Бланка Кастильская к Раймунду VII, графу Тулузскому, вероломному вассалу, покровительствовавшему еретикам. К слову сказать, в легендах графства Разе то и дело упоминается Белая королева — очевидная контаминация исторического персонажа с волшебной Белой дамой из пиренейских легенд. Неслучайно также, что сокровище, найденное Соньером в церкви, в одной из опор алтаря, так называемой «вестготской колонне» (но на самом деле ее нужно отнести к каролингской эпохе), называли «сокровищем Бланки Кастильской».

Возможно, ситуация была следующей: Бланка Кастильская знала, что Раймунд VII, Транкавель и, без сомнения, еще кто-то из их окружения получили в свое распоряжение некие документы или устные сведения, касающиеся французской монархии. Возможно также, что эти документы или сведения были переданы им катарами (или, по крайней мере, клириками из среды катаров). Возможно, наконец, что документы, доставленные катарами, предназначались для своего рода давления на власть — иными словами, для шантажа.

Другой волнующий факт — уже рассмотренное нами в предыдущей главе отношение между катарами и произведением о Граале, созданным Вольфрамом фон Эшенбахом. В XIII веке среди немецких ученых мужей, проникнутых духом оккультизма, ходило мнение, что между еретиками-катарами и хранителями Грааля была очевидная связь — следовательно, Грааль вполне мог быть катарским «талисманом». Эта подзабытая идея вновь приобрела популярность в конце XIX века благодаря немецким интеллектуалам и французским оккультным кругам; не забыл о ней и следующий век.

Попробуем объяснить это так: Грааль, со времен Кретьена де Труа ставший политическим объектом и неоднократно используемый в этом ключе различными идеологами, можно рассматривать как отсылку к «сокровищам» катаров, иными словами, к документам или устным сведениям, касающимся французской власти. Известно, что цикл «chansons de geste du roi» (героические песни о деяниях Карла Великого) представлял собой нечто вроде мифологического подтверждения легитимности капетингской монархии, наследницы каролингской династии. Известно также, что цикл легенд о рыцарях Круглого стола являлся тем же мифологическим подтверждением для династии Плантагенетов, предполагаемых наследников знаменитого короля Артура. Однако цикл Грааля, появившийся тем не менее в артуровском цикле, говорит о еще одной королевской линии — о тайной династии, берущей начало от царя Давида.

На свете еще не было такой королевской или княжеской семьи, которая не хвалилась бы своими исключительными предками. Когда таковых не хватало, короли принимали срочные меры: либо искусно привязывали себя и свой род к какому-нибудь героическому персонажу из прошлого, либо пользовались для этих целей мифологическим героем или божеством. Так, в Риме люди рода Юлиев, к которому принадлежал Юлий Цезарь, утверждали, что они являются потомками троянского Энея, то есть самой богини Венеры. Французский род Лузиньянов вел свое происхождение от феи Мелюзины, а Плантагенеты уверяли, что их династия ведет род от анжуйской феи — правда, потом анжуйская фея из родословной исчезла, но появился король Артур. Что касается Меровингов, этих «длинноволосых королей», основатель их рода, Меровей, был рожден (точнее, зачат) при довольно странных обстоятельствах: когда его мать, жена короля Клодио, была беременна, в один прекрасный день она направилась к океану, чтобы выкупаться. Там, как гласит предание, ее обольстило неведомое морское чудовище, «живущее по ту сторону моря», соответственно, оплодотворив ее. Таким образом, можно сказать, что Меровей был рожден «от двух отцов».

Разумеется, такие истории, основанные на «двойном происхождении» героя, нередки в различных мифологических традициях. По всей очевидности, предками Меровея (или какого-либо иного персонажа, скрывающегося под этим именем) были франки (род Клодио) и некий другой народ, оставивший о себе в легенде столь яркий образ морского чудовища; скорее всего, это племя пришло из-за моря. Поскольку документы, касающиеся первых Меровингов, полностью отсутствуют, более к этому нечего добавить. Однако некоторыми сведениями мы все же располагаем: Меровингов ни разу не короновали (Хлодвига в Реймсе крестили, но королем не сделали), тем не менее они считались королями уже с двенадцати лет. Они упорно отказывались стричь волосы; о них говорили, что они сведущи в магии и обладают сверхъестественными способностями. Несмотря на то что Меровинги по большей части были кровавыми тиранами и убивали без зазрения совести, их семейство пользовалось значительной репутацией — иного слова, как аура, в этом случае не подобрать. Говоря об ауре, мы исключаем из него мистический оттенок, она была «священной», однако скорее в языческом, нежели в христианском смысле: ведь, откровенно говоря, обращение Хлодвига было в большей степени политическим актом, не особо отразившимся на его личной жизни. Как, собственно, и на личной жизни его потомков.

Наконец, в этой запутанной истории о потомках Хлодвига, не дававших покоя ни себе, ни другим, появляется Дагоберт II, вернувшийся во франкское королевство из Англии. Он был убит в декабре 679 года; вне всякого сомнения, убийцы были подосланы майордомом Пипином Геристальским. Дагоберта II похоронили в королевской часовне святого Ремигия в Стене, что в Арденнах, а в 872 году его канонизировали, что было для того времени событием исключительным. Власть перешла к другой ветви Меровингов, к «ленивым королям», как впоследствии назвала их история; ее представители были игрушками в руках каролингского майордома. После смерти Хильдерика III, на смену которому в 751 году пришел Пипин Короткий, королевский род Меровингов прекратил свое существование.

Итак, согласно общепринятой версии, Дагоберт II был последним Меровингом старшей ветви. История гласит, что он вступил во второй брак с Гизелой, дочерью графа Разе, Беры II. Но далее историю невозможно отличить от легенды: от этого брака у Дагоберта II родился сын; королевского отпрыска после гибели отца прятали в Разе, во владениях его деда. Таким образом, благодаря прямому наследнику Дагоберта II род Меровингов никогда не прерывался. Сигиберт IV, сын Дагоберта II, — довольно любопытный персонаж: факт его реального существования не вызывает сомнений, но формально он ничем не подтвержден. Доказательством могли бы послужить, пергаменты, найденные аббатом Соньером в своей церкви, однако их оригиналов так никто и не видел. Вероятнее всего, рассказ о Сигиберте IV, ставшем графом Разе, все же не вымысел: его далекими потомками в XIII веке считались граф Марша Гуго де Лузиньян и герцогиня Бретонская Алиса, союзница Раймунда VII Тулузского, принимавшая участие в феодальной борьбе против Бланки Кастильской и Людовика IX. Какими бы темными и запутанными ни были обстоятельства этой истории, она все же позволяет принять гипотезу о том, что «сокровище» катаров могло содержать некие документы для шантажа правящей партии, династии Капетингов. Дополним эту картину еще одним штрихом, что, собственно, уже сделал за нас Никола Пуссен: стоит вспомнить обстоятельства щекотливого «дела», касавшегося его картины «Аркадские пастухи». Как известно, на этом полотне были изображены окрестности графства Разе, а сам художник, по одной из версий, знал некий секрет, которым он поделился с Никола Фуке, после чего последний оказался в опале. Все эти неясности подчас раздражают, поскольку тайна, чье присутствие ощущается всеми, порождает на свет гипотезы, которые довольно нелегко опровергнуть.

Кроме того, в легенде о Святом Граале немало и других, «собственных» тайн: например, природа этого сакрального объекта или то окружение, в котором он находится, те самые таинственные «хранители Грааля». Вольфрам фон Эшенбах утверждал, что ими были тамплиеры, однако не стоит понимать этот термин буквально, даже несмотря на то, что «бедные рыцари Христовы» заключали союз с катарами. Действительно, тамплиеры довольно часто выступали в роли их покровителей, что шло вразрез с элементарными правилами дисциплины, существовавшими внутри Римско-католической церкви.

Итак, чтобы ответить на интересующий нас вопрос, следует разобраться в двух вопросах: первый — чем же на самом деле был Святой Грааль для действующих лиц этой истории; второй — кем был Иисус Христос для катаров.

Ответ на первый вопрос таится в одном из самых распространенных поэтических и писательских приемов XII–XIII веков: в игре слов или, если на то пошло, в фонетической каббалистике, ярким примером чего служит уже упоминавшийся «Киот Провансалец» Вольфрама фон Эшенбаха. Однако речь сейчас идет о Граале. В тексте Кретьена де Труа он еще не «святой». Это простой сосуд, более напоминающий кельтский котел изобилия и вдохновения, нежели чашу, собравшую Кровь Христа. «Святым» Грааль сделали последователи Кретьена де Труа, продолжившие его роман, и авторы «Перлесво», цистерцианской версии легенды: священное содержимое реципиента (Кровь Христа) дало соответствующий эпитет самому реципиенту (кубку, чаше или фиалу). Поскольку старофранцузский язык еще не обладал устойчивой орфографической нормой, в манускриптах появлялись вариативные формы написания, в том числе и слитные: «sangral», «sangreal» и «sangraal». Так, в XV веке, на страницах английского романа Томаса Мэлори, компилятора артуровских легенд, уже доминирует форма «sangreal».

С этой формы — «sangreal» — и начинается та самая «каббалистическая» игра слов, поскольку положенный пробел между формами «san» и «greal» можно легко перенести: «sang» и «real». В то время как «sang real» в переводе на современный французский язык означает «sang royal», то есть «царская кровь». Итак, можно ли предположить, что таинственный Грааль был просто-напросто «царской кровью», иными словами, образным обозначением династии, ведущей свое начало от королевского рода Грааля, связанного посредством Иосифа Аримафейского с библейским царем Давидом?

Подобная идея кажется привлекательной. Конечно, это всего лишь гипотеза, но она подкрепляется фактом, отраженным во всех версиях легенды: «святой» Грааль был собственностью людей из священного рода, появившегося на свет еще во времена царя Давида. Кем бы ни был герой Грааля — Ланселотом Озерным, его сыном Галахадом «Чистым», Персевалем, Перлесво или Парцифалем, — нужно помнить одно: он всегда приходился племянником Королю-Рыбаку и отшельнику-наставнику (Тревриценту у Вольфрама); он являлся потомком Иосифа Аримафейского (бывшего отпрыском царя Давида); и, наконец, ему принадлежал небесный изумруд, из которого была сделана чаша Грааля.

Конечно, сведения об этой исключительно мифологической династии порой озадачивают: в «роду Грааля» встречаются библейские персонажи, несколько маргинальных епископов и короли, заимствованные из кельтских преданий (например, король Эвелак, в чьем имени отражено название мифического острова Авалона, рая в друидической концепции мира). Однако столь разнородный список преследует одну-единственную цель: показать, что род Грааля никогда не прерывался. То же самое стремление упрочить «ветвь Грааля» побудило Вольфрама фон Эшенбаха рассказать о том, кто последовал за Парцифалем: Лоэнгрин, предок королей Иерусалима и лотарингских герцогов. В конце концов, подобная преемственность приведет к тому, что «царская кровь» Грааля отыщется даже в жилах герцогов де Гизов (прекрасно понимавших, что такое родство будет хорошим козырем в игре за корону Франции). Та же кровь будет струиться и в жилах династии Габсбургов (последние члены этой фамилии, в свою очередь, живо заинтересуются делом аббата Соньера и Ренн-ле-Шато).

Все это сбивает с толку. Но в еще большей степени может сбить с толку информация, взятая из всевозможных «секретных досье», появившихся с недавнего времени в большом количестве: вопрос об их подлинности по-прежнему остается открытым.

Однако обратимся к одной любопытной традиции, бытовавшей в Ренн-ле-Шато, в графстве Разе и во многих других местах: к культу некой Марии Магдалины. В незапамятные времена ей была посвящена церковь в Ренн-ле-Шато. А в XIX веке в той же деревушке появляется башня «Магдала», построенная аббатом Соньером, решившим разместить в ней свою библиотеку. Такое название лишний раз подчеркивает незримое «присутствие» таинственной святой в этих местах.

Чтобы найти этому объяснение, придется обратиться к некоторым катарским концепциям, касающимся личности Иисуса Христа. Надо сказать, что определение места и роли Иисуса было для катаров нелегким делом. Согласно одним катарским учениям, он не был Сыном Божьим: согласно другим, он таковым являлся, но другим сыном Всевышнего был Сатана: в результате весь мир превратился в арену военных действий, поделенную двумя сыновьями, ставшими символами беспощадной борьбы Добра и Зла.

Многие катары считали, что Иисус был ангелом, явившимся пробудить души, уснувшие в ловушке материи. Однако этот тезис понемногу обрастал смысловыми нюансами — вплоть до предположения о существовании второго Христа. Действительно, земной Иисус, распятый на кресте в Иерусалиме, мог быть только «ложным, мнимым», а Мария Магдалина, занимающая привилегированное место подле него, была, очевидно, его сожительницей или даже супругой. Истинный Христос был рожден и распят в мире невидимом; этот «высший мир» не является в понимании катаров Небом — это настоящее поле битвы, где столкнулись два принципа, Добро и Зло[64]. Земной Иисус, в отличие от своего небесного собрата, жил обычной человеческой жизнью — следовательно, как и у всякого обычного человека, у него могли появиться дети. Кто же стал наследником Иисуса и Марии Магдалины?

Ни для кого не секрет, что «реальная», не подслащенная Евангелиями жизнь Иисуса Христа полна загадок. Начнем с того, что Иисус не мог быть плотником из Назарета — в то время этого города еще не существовало. Подобное суждение появилось в силу того, что Иисус входил в религиозную секту назореев. Далее, вряд ли рождение Сына Божьего произошло в стойле или пещере: это лишь символическое место. Иисус не был беден; согласно некоторым каноническим Евангелиям, он принадлежал к царскому роду Давида. В период с пятнадцати до тридцати лет Иисус словно исчезает из истории — нам ничего не известно о том, где он был в это время и чем занимался. Его манера вести проповедь говорит сама за себя: так может излагать свои мысли человек, обученный ремеслу оратора. Но кто обучал Иисуса? Все это для нас тайна. Порой Иисуса называют «равви», «учитель», что следует понимать в значении латинского «magister», но не «dominus». Подобное звание в то время было предназначено для «докторов» теологии, обязательным условием для которых было вступление в брак. Впрочем, еврейское общество в эпоху Иисуса Христа вовсе не придерживалось позиций целибата; напротив, любой обычный человек должен был иметь семью. Евангелия полностью устранили из жизни Иисуса сексуальный аспект — впрочем, так же они поступили и с Девой Марией. Однако и по сей день непонятно: что могло быть предосудительного в браке Христа? К тому же, согласно самим Евангелиям, Иисус никогда не осуждал брака, в отличие от святого Павла, полной его противоположности.

Анализ некоторых эпизодов из жизни Иисуса, особенно знаменитой сцены «брака в Кане Галилейской», приводит к целому ряду вопросов. Почему Иисус во время пира вел себя как настоящий хозяин дома? Не мог ли это быть его собственный брак? И если его — то с кем? Не с той ли самой Марией из Магдалы? Ведь первой, кому явился Иисус после воскрешения, была она…

О Магдалине (и о спорных вопросах, касающихся ее личности) можно было бы рассказать многое: эта женщина, без сомнения любившая Иисуса, принадлежала к богатому сословию и, скорее всего, была одним из первых его учеников, а не раскаявшейся блудницей, о которой нам прожужжали все уши, в то время как в Евангелии об этом даже не упоминается[65]. Все эти и другие догадки понемногу приближают нас к ответу на вопрос, почему в графстве Разе был когда-то распространен культ Марии Магдалины. Согласно одной из легенд, после смерти Иисуса и начавшихся гонений против евреев (в то время христиан считали одной из еврейских сект) Мария Магдалина покинула Палестину и прибыла в Окситанию, возможно, в Массилию (Марсель) или в устье Роны (где ныне город Сент-Мари-де-ла-Мер). Далее, вместе со своими детьми она обосновалась либо в Сен-Боме, где были обнаружены следы ее культа, либо в Разе, где ее культ был не менее распространен. Ее дети продолжили род, поскольку известно, что одна из наследниц этого рода сочеталась браком с северным королем, возможно, с самим Клодио Длинноволосым, отцом Меровея. Таким образом, Меровей, «рожденный от двух отцов» (иными словами, двойного происхождения), был потомком не только франкских королей, колдунов и чудотворцев, но и божественного рода Иисуса и Марии Магдалины, даже если этот Иисус был лишь земным двойником того, кто сражался со Злом в невидимом, высшем мире.

Итак, гипотеза (к несчастью, слишком часто выдаваемая за аксиому) такова: «сокровище» катаров, утаенное в Ренн-ле-Шато или в каком-либо ином месте Разе, являлось документом, подтверждающим существование меровингского потомства, божественной династии, отстраненной от власти каролингскими узурпаторами и их капетингскими преемниками. Такое предположение вполне оправдывает интерес, питаемый Бланкой Кастильской к «сокровищу»: подобный документ заставлял заново пересмотреть вопрос о праве на престол ее сына Людовика IX и, разумеется, всей капетингской династии. Не об этом ли секрете знал Никола Пуссен, передавший его Никола Фуке? Не этот ли секрет удалось раскрыть аббату Беранже Соньеру, сумевшему извлечь из него выгоду — деньги в обмен на молчание? Не обратился ли он в первую очередь к Церкви — хотя бы в силу того, что Римско-католическая церковь играла не слишком достойную роль в деле, касающемся ухода с престола Меровингов и воцарения Каролингов?

На все это можно ответить: «Почему бы нет?» Эта гипотеза ничем не хуже других; ее заслуга в том, что она заставила пошатнуться незыблемый фундамент официальной истории, в большинстве случаев усеченной, полной неточностей и обмана. Однако, к сожалению, в нее попутно врос миф о «Великом Монархе»: грядущий властелин мира, потомок божественного рода, появится на земле приблизительно в 2000 году, в таинственных долинах Разе, словно новоявленный король Артур, очнувшийся от своего спокойного сна на острове Авалон. В сущности, почему бы Авалону не находиться в окрестностях Ренн-ле-Шато? Разве не верили катары в то, что в один прекрасный день император Фридрих II (долгое время подозреваемый в ереси и неоязыческих обрядах) воскреснет и спасет совершенных и верующих, собрав из них новую нацию?

Что на это ответить? Только одно — миф об уснувшем и возродившемся монархе встречается практически в любой культуре: это и король Артур, и Фридрих Барбаросса, уснувший в горах Германии, и тот же Великий Монарх. Поэтому… пускай Великий Монарх появляется в таинственных долинах Разе. Главное, чтобы он не был Антихристом!

Как говорит многословный Жан Робен, «во всех фольклорных традициях у темных сил имеется личный топос, так же, как, например, существует сакральное пространство паломнических мест. Говоря об окрестностях Ренна, можно признать, что таких мест там хватает в избытке. Однако в таком случае следует выяснить, каково то таинственное соотношение между загадочным тиглем (местом) и алхимическим процессом, им производимым. И порой становится невозможно понять, служит ли это место лишь способом передачи определенного воздействия или же это вещее место само порождает эгрегоры (воспользуемся словарем оккультистов) и таким образом намагничивает мыслеформы (все тот же словарь) самих мистификаторов»[66]. Суровые слова. Должно быть, не зря утесу в окрестностях Арка, возвышающемуся на 666 метров (число Зверя в Апокалипсисе), дали имя Скалы Святого Михаила. Но, как говорил Пеги, «все то, что пригодно для греха, пригодно и для благодати». Именно в таком случае дуализм преодолевает свои противоречия.

Однако существует еще одна гипотеза, касающаяся священного потомства, о котором знали катары. Детальный анализ всех текстов легенды о Граале и внимательное изучение того, что говорится в них о Ланселоте Озерном, ключевом персонаже всего цикла, может привести к любопытным выводам.

Ибо Ланселот Озерный, чье первое, настоящее имя Галахад, не только наследник священного королевского рода Грааля: он его завершение. Ланселот не смог стать королем Грааля лишь по одной причине: из-за любви к королеве Гиневре и, соответственно, из-за греха прелюбодеяния, от которого он не может избавиться. Точнее, причина кроется в том, что его Грааль — это королева Гиневра, образец Красоты, Совершенства и абсолютной Любви[67]. Однако его сын Галахад успешно завершил поиск Святого Грааля, иными словами, подтвердил торжество «царской крови».

Итак, Галахад — наследник священного рода, но не только по линии отца Ланселота, потомка Иосифа Аримафейского и царя Давида: те же корни и у его матери — знаменитой девы Грааля, приходившейся дочерью самому Королю-Рыбаку. Галахад — этот плод воображения писателей начала XIII века, творивших во времена регентства Бланки Кастильской, — являет собой совершеннейший образец божественного рода, вобравший в себя всю его силу и святость. Именно ему было позволено узнать, что же таил в себе Грааль; увидев то, что было скрыто в нем, Галахад воскликнул, что он познал все тайны мира, — но, едва успев произнести это, он скончался на руках у друзей, поскольку его человеческая природа не смогла вынести такого знания. Иными словами, в тот миг, когда Галахад смог постичь все тайны мира, он достиг Совершенства — того, о котором говорили катары: Галахад узрел божественный Свет, поглотивший его. Но почему он смог его увидеть? Потому, что в тот момент он понял, что в его жилах струится «царская кровь».

Ланселот пережил своего сына. Во время крушения мира короля Артура, наступившего после смерти королевы Гиневры, он стал отшельником и окончил свою жизнь в уединении и молитвах. Все это дает возможность предположить, что в обличье романтического персонажа Ланселота выступал иной, реально существовавший герой: отшельник времен Меровингов, то есть эпохи короля Артура, таинственный святой Фрамбур (или Фрамбо), считавшийся предком Капетингов.

Итак, сформулируем наконец вторую гипотезу: «сокровище» катаров заключалось в знании таинственного и священного рода Грааля, восходившего к царю Давиду. Продолжателями рода были Иосиф Аримафейский и, возможно, Иисус и Мария Магдалина. Род закончился на Ланселоте Озерном, ставшим святым Фрамбо, одним их предков династии Капетингов. Таков был истинный «Святой Грааль», иными словами, таково было генеалогическое древо этой царской линии. Именно такое доказательство могло стать предметом неустанных поисков Бланки Кастильской.

По поводу второй гипотезы можно сказать то же, что и о первой: «Почему бы нет?» Пока что это самое логичное и правдоподобное из всех объяснений, касающихся «сокровищ» катаров, спрятанных четверкой беглецов из Монсегюра, успевших спастись ту в мартовскую ночь 1244 года, за которой последовал день капитуляции крепости и казни катаров. В подобном предположении нет ничего магического или сверхъестественного.

Однако литургия святой Марии Магдалины включает в себя гимн, вторая строфа которого гласит: «Утерянная драхма спрятана в царском сокровище, а камень драгоценный, очищенный от скверны, превосходит сиянием своим небесные светила». Разве это не описание Грааля? Разве это не совет очистить изумруд, упавший со лба Люцифера, чтобы Грааль — «царская кровь», струящаяся в жилах спящих ангелов, — смог наконец засиять во всем своем величии?

Глава VII

ПАМЯТЬ О КАТАРАХ

Финальной точкой в истории катаризма принято считать начало XIV века. Однако если к тому времени ортодоксальному христианству удалось расправиться с катарами, это вовсе не означает, что Церковь смогла уничтожить и их образ мыслей. Вероучение катаров о двух основных началах, находящихся в бесконечной борьбе, отразилось во многих последующих философских системах. В основе толкования мира как места, управляемого силами Зла, в котором человеческая душа ощущает себя пленницей, лежит катарская идея о падении ангелов. Общепризнанным положением любой аскезы является катарский тезис о спасении, достижимом путем отказа от благ земного мира, и об очищении, без которого невозможен путь к Свету. Рассмотрев основные черты христианского мировоззрения, появившегося после уничтожения катарской ереси, можно спросить себя, что стало причиной столь ярой нетерпимости Церкви: в доктрине катаров нет ничего такого, что могло бы шокировать христианское сознание. Следует ли заключить из этого, что репрессиям подвергались в основном люди, утверждавшие, что спасение души зависит прежде всего от человека, в то время как участие в этом Церкви не обязательно? Подобное утверждение вновь прозвучит во времена Реформации.

Действительно, похоже, что Реформация XVI века взяла на вооружение некоторые идеи катаров, чуть ли не дословно повторив их критические высказывания, направленные в адрес Римско-католической церкви. Катары обвиняли ее в том, что ею движет лишь материальный интерес, что она забыла о своей божественной миссии и перешла на сторону Сатаны, помогая ему вводить в заблуждение души, еще верующие в Свет. Суровая духовная аскеза, учение о предопределении судьбы человека, о том, что спасение не принадлежит самому человеку, находится вне его воли, отказ от догмата всеобщности крестной жертвы — все эти постулаты кальвинизма свидетельствуют о том, что реформаторы пошли по тому же пути, который когда-то предлагали катары. Конечно, катарское учение о переселении душ не было принято кальвинистами: человеческое существо может обрести спасение лишь в одной жизни, другой ему не дано. Но несмотря на то что кальвинизм, проникнутый суровым «северным» духом, столь мало соответствовал южному темпераменту, он все же быстро охватил умы южан — и это неслучайно. Как и то, что наибольшее распространение он получил в регионах, отмеченных печатью катаризма.

Однако в данном случае речь идет о преемственности идей, осуществляемой элитарной частью общества, то есть теми, кого можно считать духовными учителями. Если мы обратимся к учению катаров, то, без сомнения, обнаружим в нем отголоски идей их предшественников: богомилов, манихеев и даже ортодоксов. Все это появилось в учении стараниями просвещенных людей, идеологов течения. В то время как другие идеологи, в свою очередь, заимствовали что-либо из катарских традиций, развивая и переосмысливая какие-либо их концепции. Это одно из незыблемых правил истории человеческой мысли. Но не стоит забывать и о другой, не элитарной части общества: что удалось сохранить ей, особенно если учесть, что учение катаров привлекало к себе множество верующих? Было бы странно, если бы катаризм не оставил ни одного отпечатка на повседневном, бытовом уровне, то есть не закрепился бы в том, что мы называем «народной памятью».

Не будем говорить о символах. Неотъемлемое свойство любой символики — закрепиться в памяти и оставаться в ней даже тогда, когда символ теряет значение и ценность. В свое время на свет появились три символа — окситанский, катарский и гугенотский кресты, — о которых можно сказать лишь то, что они словно отлиты на один манер, то есть сделаны по одному и тому же образцу. Особенно это заметно в случае гугенотского креста: в его символике появляется катарский голубь, хотя значение его не соответствует тому, которое вкладывали в голубя сами катары. У кальвинистов голубь означает Святого Духа, и только его. У катаров голубь в большей степени олицетворял душу, освободившуюся из темницы Сатаны и ожидающую того мига, когда можно будет устремиться в высшие сферы.

Пожалуй, именно этот смысл можно увидеть в одном из преданий страны Монсегюр, в легенде о фее, превращавшейся в голубя. Волшебница попыталась спасти человека, дав ему богатство и благополучие, однако эта попытка была бы успешной лишь в том случае, если бы человек соблюдал основной запрет: не произносить слов «фея» или «безумная». Существуют и другие варианты запрета: человек не должен гневаться на фею или бить ее. Или же, как в пуатевинской легенде о Мелюзине, он не должен настаивать на том, чтобы увидеть истинное лицо феи, иначе он не вынесет вида этого сверхъестественного существа. В таком контексте у Мелюзина вполне может быть олицетворением катарского Совершенства, пытающегося спасти людей, околдованных иллюзиями мира-материи, однако в контексте христианской ортодоксии ее образ очернили, превратив Мелюзину в демоническое существо. Из чего можно заключить, что люди в то время еще не понимали смысла послания катаров, гласящего о том, что очищение доступно любому существу. Иными словами, мир еще не был готов вернуться к первозданному Свету.

То же можно сказать и о сказочных образах таинственных женщин, которых порой можно встретить в долинах, на берегу ручья или реки. В Ренн-ле-Шато их называют «mitoune»: молва гласит, что они обольщают молодых людей. Иногда, подстерегая свои жертвы на берегу реки, они принимают обличие прачек: это довольно распространенный фольклорный образ, встречающийся и в Бретани, — однако этих «Ночных прачек» следует остерегаться еще больше, чем «mitoune». Мы не ошибемся, если скажем, что все эти «mitoune», все эти «Ночные прачки» или пиренейские «Белые Дамы» не что иное, как образное воплощение Ереси в умах деревенских жителей. Обольстительные и опасные волшебные создания, способные погубить того, кто попадется им в руки, подобны еретическим доктринам, обольщающим тех, кто рискнет пойти наудачу, не проявляя осторожности и не придерживаясь общепринятых догм, иными словами, тех, кто не склонен к конформизму. Столь негативные образы, фигурирующие в легендах, появились в результате планомерного осуждения всего того, что считалось в те времена маргинальным.

Но порой бывает обратная ситуация: ересь, или попросту маргинальная мысль, скрытая в том или ином странном обличье, вновь обретает утраченное влияние — и в таком случае ей вновь приходит на помощь устное народное творчество. Так совершенно безобидные, на первый взгляд, сказки и предания на самом деле оказываются осовремененной версией древних верований. Действительно, народная память ничего не забывает.

Возьмем, к примеру, широко известную сказку о красавице и чудовище. В каждой провинции этой истории придают различные оттенки: меняются детали, появляются новые подробности — но сюжет остается неизменным. Речь идет о девушке, которой приходится расплачиваться за неосторожность отца: ее отдают таинственному чудовищу, наделенному некими сверхъестественными способностями. Чтобы спасти жизнь своего отца, она должна стать супругой чудовища, то есть преодолеть отвращение к монстру. Если она выдержит это испытание, то в один прекрасный день чудовище превратится в прекрасного принца, бывшего все это время под заклятием колдовских чар.

Однако история может варьироваться. Порой девушке не удается преодолеть отвращение, и чудовищу приходится еще долгое время ждать от нее того спасительного деяния, которое вернет ему прежний облик. Или же девушка нарушает некий запрет: задает запрещенный вопрос или узнает тайну чудовища, его истинное лицо. В таком случае чудовище вынуждено уйти в другие края, а девушке приходится искать его. Чтобы найти своего суженого, она должна износить три пары железных туфель.

Символический смысл этой истории прост. Чудовище, то есть заколдованный принц, — это падший ангел, плененный Сатаной, заключенный им в материальную оболочку (отсюда безобразный облик героя). Единственной возможностью ангела вернуть свой прежний облик становится бескорыстная любовь девушки. Итак, рассматривая этот частный случай в свете доктрины катаров, мы прекрасно видим общий замысел, основную идею катаризма: мир несовершенен и охвачен силами зла лишь потому, что ему не хватает милосердия, совершенной любви. Вновь вернув в этот мир совершенную любовь, можно искоренить зло, освободить душу, плененную им. Преимущество сказки в том, что она может передать эту прекрасную идею, не прибегая к долгим объяснениям или теоретическим доказательствам. Сказка трогает душу, а не разум — в этом причина столь длительной жизни духа катаров.

Другим свидетельством этой «долговечности» служит не менее популярная сказка, в основном известная как «Тело без души». Как и у первой легенды, у нее множество версий, особенно в Стране Басков и Бретани, где эта тема получила наибольшее распространение. Ее главный персонаж — чудовище с поистине дьявольскими наклонностями: этот ненасытный монстр, не брезгующий человечиной, творит свои черные дела, в частности требуя от жителей страны отдавать ему каждый год самую красивую девушку, как правило, принцессу. Наконец отважный юноша (или человек зрелых лет в других версиях) решает победить монстра; однако сначала герою приходит на помощь «супруга» монстра-людоеда. Она предупреждает юношу, что одолеть чудовище в честном бою невозможно — он неуязвим, поэтому она будет действовать хитростью, то есть попытается узнать его секрет. И ей это удается — «Тело без души» рассказывает ей следующее:

«Я не могу умереть, потому что моя душа хранится в тринадцатом яйце куропатки, сидящей в зайце, которого не поймает ни один охотник. Заяц спрятан в утробе страшного волка, пожирающего все, что он видит. А волк находится в чреве льва, который вселяет ужас во всех»[68].

Такую версию легенды можно услышать в Верхней Бретани, но в Нижней Бретани эта история сохранила массу любопытных подробностей:

«Я был рожден от русалки и волка, и мое имя — Тело без души» — «Как? — спросила принцесса. — Тело без души? Но как в таком случае ты можешь жить?» — «Благодаря великому духу, придающему мне необычайную силу. Но мое могущество несравнимо с тем, каким бы оно стало, если бы я мог овладеть своей душой» — «Так, значит, у тебя все же есть душа, только она не с тобой?» — «Увы, — произнес Тело без души, — она не со мной. Если бы я вернул ее себе, не было бы ничего такого, чего бы я не мог сделать. Обретя душу, я перевернул бы мир вверх дном» — «Но ты, наверное, мог бы легко вернуть ее себе?» — «Увы, это слишком сложно. Множество раз я пытался ее обрести, но никогда не мог добраться до нее. Именно поэтому меня навсегда отправили на остров посреди моря. Однако моя душа не так далеко от меня… приблизительно в десяти милях, на другом огромном острове»[69].

Этот отрывок из сказки (повторимся, из народной сказки, сохранившейся в устной традиции), без сомнения, содержит в себе двойной смысл, точнее, дополнительный оттенок, в котором легко распознать катарскую концепцию дуализма. Согласно этой доктрине, в любом существе есть три основополагающих начала: тело, душа, дух. Правда, после подобного утверждения возникал вопрос: как отличить дух от души… Однако это вечная проблема: «инь» и «ян», «animus» и «anima», всевозможные споры по поводу точного определения «mens» и «spiritus», представления об «астральном теле» и «эгрегоре», используемые различными оккультными школами… Вплоть до сегодняшнего дня ни у кого нет точного ответа на этот вопрос — и катары не исключение из правил. Тем не менее, каково бы ни было точное значение этих понятий, катары, придерживавшиеся идей крайнего дуализма, уверяли, что Сатане удалось обольстить лишь «треть» ангела, иными словами, лишь его душу, но не дух. Некоторые из них утверждали даже, что при любом воплощении (которое равноценно падению) ангельская душа оставляла свое тело на небесах, в то время как в материальную оболочку ее заключал Сатана. Однако связь между душой и телом — то есть дух — оставалась в некоем промежуточном мире: в этом мире-посреднике, расположенном между небом и землей, дух, как Элохим, «носился над водою», отыскивая своего двойника, душу. Если же духу удавалось найти ее, то наступало озарение: существо становилось катаром, то есть совершенным. Иными словами, дух в концепции катаров напоминает ангела-хранителя, без которого невозможно слияние двух начал, разъединенных силами зла.

Во втором варианте сказки упоминается о необычном рождении героя (сын русалки и волка, дьявольских животных) и о Создателе, некоем великом духе. О каком создателе идет речь — о Боге, породившем душу, или о Сатане, создавшем тело? Сложно сказать. Однако ясно одно: душу существа отделили от тела сознательно, дабы помешать чудовищу обрести настоящую силу, которая могла бы перевернуть вселенную вверх дном. Бессилие героя по имени «Тело без души» — своего рода кара, проклятие, лишающее человека его возможностей. В подобной детали нельзя не увидеть сходства с идеей катаров о падении ангелов с дальнейшим пленом в оковах материи. Однако душа героя (или его дух) бережно хранит его способности. Она всего лишь отделена от тела. Если существу удастся вновь обрести душу, он вернется в свое исходное состояние, вернет свою сущность. Однако сделать это ему не по силам: «Моя душа в огненно-рыжем яйце, спрятанном в голубе. Голубь спрятан в лисе, лис в волке, волк в кабане, кабан в леопарде, леопард в тигре, тигр во льве, а лев в людоеде, не похожем ни на человека, ни на животное»[70].

Странное уточнение… Оно напоминает другую сказку, ставшую детской песенкой о козле, «не желающем вылезать из капусты». Чтобы заставить козла убраться из огорода, приходится искать собаку, но та отказывается повиноваться, и так далее[71]. На самом деле это всего лишь отголоски архаичного сюжета, легко узнаваемого и в знаменитом Орехе каббалистов: нужно расколоть скорлупу и снять кожуру, чтобы добраться до ядрышка, то есть до того божественного, что спрятано внутри. Душа чудовища, описанного в сказке, — это его божественное начало, однако после грехопадения это начало стало пленником иного тела, иной материи, куда его поместили, дабы не допустить воссоединения. Лишь вмешательство героя или героини позволяет добраться до души, заключенной в яйце, которое находится в голубе, что само по себе очень значимо. Но в данном случае достаточно просто разбить яйцо: освобожденная душа улетает, а тело не может более жить, поскольку прервана связь, соединявшая их все это время.

Народные предания — великолепный способ увековечивания идей катаров, ярчайшее доказательство непрерывности катарской мысли… Можно было бы привести и другие легенды, заключающие в себе символику, применявшуюся обычно альбигойскими теологами. Вероятно, совершенные все же хотели, чтобы их призыв был услышан даже после их исчезновения, но письмо — слишком опасный способ для послания грядущим поколениям. Гораздо более безопасны сказки, легенды, предания — все то, что передается из поколения в поколение изустно: устное творчество охватывает все слои общества и не боится цензоров.

Искусство (и все то, что называют «художественным», устный рассказ, например) на первый взгляд невинно. Это игра, чья конечная цель — развлечь или околдовать, восхитить. Суть магии не в том, чтобы изрекать непонятные для простых смертных слова. Магия — это искусство, умение передавать что-либо под видом игры.

Что же тогда сказать о наилучшей форме игры — о театре, соединившем два вида магии: музыку и слово? Отныне мы знаем (или догадываемся), каким может быть истинный смысл такой оперы, как «Волшебная флейта» Моцарта. Без особого труда мы понимаем намеки и недомолвки в таком сложном произведении, как «Парсифаль» Рихарда Вагнера; отныне нам ясно, что идеи катаров проникли в «Парсифаля» благодаря Вольфраму фон Эшенбаху. В таком случае почему бы нам не обратиться к еще одному произведению «из той же оперы»? Я имею в виду странное произведение Мориса Метерлинка и Клода Дебюсси «Пелеас и Мелисанда».

На самом деле разговор пойдет о драме-инициации, об очередной игре, в которой слились музыка и сцена, о произведении, в сюжетных линиях которого раскрывается уже знакомая нам «катарская тема»: коллизии ангельской души.

Итак, «Пелеас и Мелисанда» — это общепризнанный шедевр символизма. Следовательно, в нем мы обнаружим… символы. Однако, помимо очевидных символов, все произведение наполнено незаметными символическими деталями, не менее действенными, чем легко узнаваемая символика. Прежде всего это касается центрального персонажа, трогательной до слез Мелисанды… Остерегайтесь трагических героинь, которые заставляют плакать от умиления! Образ, вызывающий слезы такого рода, заслоняет от нас истинную суть вещей. Разве можно назвать «нежной и мягкой» Андромаху Расина — опасную женщину с сильным характером, расчетливую, умеющую ловко скрывать свои чувства, готовую на все ради собственной выгоды и победы своего сына?

Но какими душевными свойствами обладает Мелисанда, кто она на самом деле? Нам это неизвестно: мы видим, как она выходит из сумрачного замка Аркеля, бродит по огромному лесу, то теряясь в сумраке деревьев, то вновь выходя из тени… она плачет у фонтана, где ее и находит принц Голо. Нет, это не Мелюзина: та поджидала Раймондина, чтобы одарить его богатством и сделать его могущественным — причем взамен на все это она предложила саму себя. Мелисанда ничего не ждет и никого не поджидает: она угнетена и подавлена. Откуда она появилась? Из другого места, но никто так никогда и не узнает, где же оно. О том, что было в ее «прошлой жизни», можно лишь догадываться: в чаше фонтана сверкает корона, «корона, которую дал мне он». Кто этот «он»? Голо хочет достать корону, но Мелисанда запрещает ему это делать, как и отказывается она от любого контакта с Голо: «Не касайтесь меня! Иначе я брошусь в воду!»

Но Голо забирает ее с собой. Итак, Мелисанда, ныне супруга Голо, живет в странном королевстве Аркеля, которое зовется «Allemond». Разумеется, это игра слов, включающая в себя и французское «Allemande» («немка»), и франглийское «all le monde» («весь мир»), и даже кельтское «all», то есть «другой», что в сочетании дает нам «Иной мир»… Ничего, в символизме бывали случаи и пострашнее. Почему бы не увидеть в этом имени и такое — «Ah! le monde!» («Ох уж этот мир!») — с оттенком презрения, прекрасно подходящим к иллюзорному миру-материи? Читатель уже чувствует, что мы вновь обратились к доктрине катаров — но как к ней не обратиться, если Голо как нельзя лучше подходит под определение дьявола? С точки зрения катаров, это точное подобие Сатаны, поймавшего душу падшего ангела (Мелисанды) в ловушку материи (узы брака). Соответственно, Мелисанда — это пленница иллюзорного сатанинского мира. Однако заметим, что пленницей она стала в какой-то степени по доброй воле: она отказалась от короны, упавшей в воду, и согласилась стать супругой Голо — тирана, узурпировавшего власть своего деда Аркеля (в чьем имени слышно как грозное «Архангел», так и двусмысленное «Арк», название деревни неподалеку от Ренн-ле-Шато). Нет ли в имени «Голо» отсылки к Голему из оккультной традиции? Вполне возможно — если только оно попросту не взято из бретонского языка, где «golo» означает «свет». В таком случае не может ли он быть «Падшим Светом», мятежным Люцифером, низвергнутым в бездну? Ведь, несмотря на это, в душе Люцифера все же остается свет, его прежняя суть, пусть даже он и прилагает все усилия к тому, чтобы лишить его других.

Однако если Голо — Сатана, то Мелисанда — его лучшая ученица… Идеальный тип «испорченной молодежи». Она лжет. Она вводит Голо в заблуждение, но никогда в этом не признается. Она прекрасно осознает, что делает, когда она останавливает свой выбор на Пелеасе. И она приводит его к гибели.

У Пелеаса «говорящее» имя, это транскрипция имени «Пелес». Так в «Смерти Артура» Мэлори звали Короля-Рыбака: Пелес — это Пуйл из кельтских легенд, король-божество из иного мира, избравшее в жены богиню Рианнон, чье имя означает «Великая Королева». Отсылка к Королю-Рыбаку у Метерлинка очевидна. Из разговора Аркеля с Пелеасом мы узнаем об отце героя, ни разу не появившемся в пьесе: он прикован к постели таинственной болезнью, заставляющей его страдать на смертном одре, но не дающей ему смерти.

Мелисанда соблазняет Пелеаса — как когда-то Кундри обольстила Анфортаса в изложении Рихарда Вагнера. Мелисанда, в чьем имени слились Мелисенда из хроник крестового похода и фея Мелюзина, как две капли воды похожа на Кундри, сообщницу Клингзора, удерживавшего рыцарей в своем саду наслаждений при помощи чаровниц «цветочных дев».

Однако вслед за таким утверждением непременно последует вывод: «порочное дитя» Мелисанда так же, как Кундри или «уродливая девица на муле» Кретьена де Труа, является посланницей Грааля — и это позволяет увидеть лирический персонаж Метерлинка и Дебюсси в ином свете, поскольку Мелисанда указывает Пелеасу неведомый для него путь, невидимый самим героем. Уронив свое обручальное кольцо в источник, Мелисанда избавляется от Голо. Ее супруг (в тот момент необъяснимым образом упавший с лошади), узнав, что Мелисанда потеряла перстень, велит ей немедленно отыскать его. В ответ Мелисанда лжет: она утверждает, что потеряла кольцо в гроте на берегу моря. Символы кольца и пещеры говорят сами за себя: думаю, они лучше, чем я, пояснят читателю, зачем Мелисанда увлекла в этот грот Пелеаса… Отныне эти два героя неразрывно связаны. Однако Голо охватывает подозрение: король пытается дать понять своему юному брату Пелеасу, что он о многом догадывается, — этому посвящена сцена в подземелье-гроте, пахнущем смертью. Трагический смысл всего действия в том, что Пелеас так и не понял сути миссии Мелисанды: он хочет уехать — и уехать в одиночку. Тогда Мелисанда удерживает героя, чтобы проститься с ним, но в то же время зная, что Голо уже выследил их. Итак, Пелеас не покинет Мелисанду: он погибнет от руки Голо. И все же он покидает ее: освобожденный, вопреки его воле, от своей телесной оболочки, в тот самый момент, когда он кричит о своей любви к Мелисанде, он уходит в истинное царство, проникнутый божественным Светом. Мелисанда, дав жизнь хрупкой и болезненной девочке, умирает, следуя за Пелеасом в царство обретенного Света. Грааль был доступен каждому из этих героев. Голо — признающий, что он «как слепец, ищущий свое сокровище в глубинах моря» — так и не обрел его. Словно в ответ на это. Аркель лишь повторит: «Будь я Богом, я пожалел бы людские сердца…» Прекрасные слова… Аркель сострадателен. Лишь всеобщей Любви, Милосердию, дано пробудить поглощенные тьмой души.

Голо пока что далек от такого состояния. Он неудержимый охотник, убийца, проливающий кровь потому, что не может ею насытиться. Лишь кровь придает ему силы, возвращает жизнь его телу: это живой мертвец, своего рода вампир. Он — иллюзия. Это Сатана-обманщик, это второй Клингзор: как и он, Голо способен удерживать души в своем феерическом саду, слишком темном для райского сада.

Зачем это нужно Голо? Затем, что душа, согласно многим древним верованиям, неразрывно связана с кровью. «Только плоти с душею ее, с кровию ее, не ешьте» (Бытие, IX, 4). И это прекрасно знали катары — иначе бы совершенные не отказывались от пищи из плоти и крови. Поэтому, когда в цистерцианских версиях мы видим Грааль, наполненный Кровью Христа, мы понимаем, что в этом Граале хранится божественная душа. Та самая, что заключена в косточке ореха или в голубином яйце «Тела без души», — в яйце того самого голубя, что приносит гостию к Камню-Граалю.

Катары и легенда о священном Граале. Они неразрывно связаны.

Даже если Грааль — это «sang royal».

Ибо совершенные — это священный род Грааля, это те, кого пробудил Свет, нисходящий с небес. Мелисанде удалось передать послание. Порочная и таинственная, пришедшая из Иного мира, подобная женщинам-птицам из древних легенд, она передала весть о Граале падшим ангелам. Только падший ангел может спасти своих собратьев, ибо погублены они были одним из них… Мелисанде, подобно Галахаду, не дано было прожить долгую жизнь — она вновь стала женщиной-птицей, покинув этот мир в обличье голубя. Но она дала жизнь маленькой девочке, которая обессмертит послание, передаваемое в священном роду хранителей Грааля.

Тех хранителей, в чьих жилах струится «царская кровь», — та самая сияющая божественная Душа, светившаяся в глазах совершенных 16 марта 1244 года, несмотря на то что под погом Монсегюра уже разгорался костер инквизиции, пламя которого не погаснет еще долгое время…

Бьезу-Ланво,

Вильнев-сюр-Лот, 1985–1986.

Библиография

Alleau, R., Hitler et les sociétés secrètes. Paris: Grasset, 1969.

Angebert, J.-M., Hitler et la tradition cathare. Paris: Laffont, 1971.

Baigent, M., Leigh, R., Lincoln, H., L’Énigme sacreée. Paris: Pygmalion, 1983.

Bayard, J.-P., La symbolique de la Rose-Croix. Paris: Payot, 1976.

Bernadac, Ch., Le mystère Otto Rahn. Paris: France-Empire, 1976.

Blum, J., Les Cathares ont écrit, Ferrières (Tarn), 1983.

Borst, A., Les Cathares. Paris: Payot, 1974.

Boudet, H., La vraie langue celtique, rééd. Paris: Belfond, 1978.

Brissaud, A., Hitler et l’Ordre noir. Paris: Perrin, 1969.

Chaumeil, J.-L., Le trésor du Triangle d’Or. Paris: Lefeuvre, 1979.

Guillot, R. P., Le défi cathare. Paris: Laffont, 1975.

Lamy, M., Fuies Verne, initié et initiateur. Paris: Payot, 1984.

Marie, F., La résurrection du grand Cocu. Bagneux, S. R. E. S., 1981.

Markale, J., Les Celtes. Paris: Payot, 1969.

La femme celte. Paris: Payot, 1972.

La tradition celtique. Paris: Payot, 1975.

Merlin l’Enchanteur. Paris: Retz, 1981.

Le Graal. Paris: Retz, 1982.

Contes occitans. Paris: Stock, 1982.

Siegfried ou l’Or du Rhin. Paris: Retz, 1984.

Le Christianisme celtique. Paris: Imago, 1984.

Lancelot et la chevalerie arthurienne. Paris: Imago, 1985.

Le Druidisme. Paris: Payot, 1985.

Le Chêne de la Sagesse. Paris: Hermé, 1985.

Monteils, J.-P., Le dossier secret de Rennes-le-Château. Paris: Belfond, 1981.

Nelli, R., Érotique des Troubadours. Toulouse, Privat, 1963.

Le phénomène cathare. Paris: Payot, 1975.

Le musée du catharisme. Toulouse, Privat, 1966.

Histoire secréte du Languedoc. Paris: Albin Michel, 1978.

Niel, F., Albigeois et Cathares. Paris: P. U. F., 1955.

Les Cathares de Montségur. Paris: Seghers, 1973.

Rahn, O., La croisade contre le Graal. Paris: Stock, 1964.

La cour de Lucifer. Paris: Tchou, 1974.

Robin, J., Rennes-le-Château, la colline envoûtée. Paris: Trédaniel, 1982.

Roché, D., L’Église romaine et les Cathares albigeois. Arques, C. E. C.. 1937.

Sède, G. (de), Le trésor cathare. Paris: Julliard. 1966.

Le sang des Cathares. Paris: Plon, 1976.

Примечания

1

Классы во французской школе имеют обратную нумерацию: первый класс — предпоследний. — Примеч. пер.

2

О странной снисходительности Бланки Кастильской к графу Тулузскому см.: Markale, Jean. Le Chêne de la sagesse: un roi nommé saint Louis. Paris: Hermé. 1985.

3

Структуры и характеристики горизонтального общества кельтского типа я подробно описал в своей книге: Markale, Jean. Le roi Arthur et la société celtique. Paris: Pavot. 1981. 3e éd.

4

Marty, Gustave. Les grottes de l’Ariège et en particulier celle de Lombrives. Toulouse. 1877.

5

Цит. по: Bernadac, Christian. Montségur et le Graal: le mystère Otto Rahn. Paris: France-Empire. 1978.

6

Я сам наблюдал манипуляции такого рода в отношении дольменов Морбиана, на опорах которых встречаются вырезанные рисунки. Поскольку эти рисунки, пострадавшие от времени и непогоды, фотографировать трудно, их контуры можно сделать более четкими, обведя мелом. А делая это, очень просто дополнить или «исправить» изображение в зависимости от того, какое значение ты хочешь ему придать. На полученной таким образом фотографии подделка неразличима, что позволяет иным «визионерам» давать такие комментарии, которые несовместимы не только со здравым смыслом, но и с самым элементарным приличием. Кристиан Бернадак был свидетелем использования подобных приемов в пещерах Юсса.

7

По-французски слово le serpent (змея) — мужского рода. — Примеч. пер.

8

Boudet, Henri. La vraie langue celtique et le cromleck de Rennes-les-Bains. Carcassonne: Pomiès. 1886.

9

Пример такого толкования можно найти в книге Жерара де Седа «Проклятое сокровище Ренн-ле-Шато», имеющейся в русском переводе (М: КРОН-ПРЕСС, 1998, с. 123–130). — Примеч. пер.

10

Полагали, что он принадлежал к разескому роду, но на самом деле он был членом гиеньского рода Бланкафор.

11

См.: Baigent Michael, Leigh Richard, Lincoln Henry. L’Énigme sacrée. Paris: Pygmalion, 1983.

12

Некоторые утверждают, что от слова «Альбеден» происходит слово «Безю», что невозможно фонетически. К тому же название «Безю» (означающее «береза» или «могила», как в Гран-Бе в Сен-Мало) распространено чрезвычайно широко и встречается в местах, где никогда не было крепостей.

13

Chaumeil, Jean-Luc. Le trésor du triangle d’or. Paris: A. Lefeuvre, 1979, p. 114. Автор категорически отвергает тезис, что древней Редой был Лиму, как считаю лично я. На самом деле название «Ренн» не может происходить от слова Rhedae, вопреки тому, что утверждают Жан-Люк Шомей и многие другие, которые не учитывают простейших правил фонетики: откуда могло взяться двойное н? Rennes — форма, давно закрепившаяся во французском языке и логически вытекающая из Redones (как в Иль-де-Франсе), в крайнем случае от второго слова названия Pagus Reddensis, относящегося ко всей местности целиком, а не только к одной крепости. В результате эволюции этого слова в Окситании возникла форма Разе (Razès), так же как на современном бретонском языке Ренн пишется Roazhon. В Разе Ренн — родовое название, сохранившееся в этой форме для двух населенных пунктов, но изначально название «Разе» относилось к самому погу. Напротив, название «Реда» относится к крепости, но ничто не указывает, что это Ренн-ле-Шато.

14

«Сульпицианским» во Франции называют дешевый религиозный стиль, от названия конгрегации св. Сульпиция, прославившейся производством изделий в таком стиле. — Примеч. пер.

15

Robin, Jean. Rennes-le-Château, la colline envoûtée. Paris: G. Trédaniel, 1982, p. 28.

16

Это чувство соответствовало реальности. Через три месяца некто, кого в тот день там не было, подробно рассказал мне о моем визите в Ренн-ле-Шато.

17

Сим знаком победишь его (фр.).

18

Соответственно «белая крепость» и «черная скала». — Примеч. пер.

19

Robin, Jean. Rennes-le-Château, la colline envoûtée. Paris: G. Trédaniel, 1982, p. 144.

20

Деталь, не лишенная живописности: на фасаде одной водолечебницы, в настоящее время закрытой, можно прочесть список болезней, от которых лечат в этом месте и в число которых входят катары. Нет, такого не выдумать, особенно в краю, где злоупотребляют игрой слов, чтобы не сказать — «птичьим языком».

21

Markale, Jean. Le Druidisme. Paris: Payot, 1985.

22

Это название картине дали эзотерики: на колене полулежащего Христа якобы можно различить изображение головы зайца. — Примеч. пер.

23

Niel, Fernand. Les Cathares de Montségur. Paris: Seghers, 1976.

24

На эту тему см. книгу Мишеля Лами «Жюль Верн — посвященный и посвящающий»: Lamy, Michel Jules Verne initié et initiateur. Paris: Payot, 1984. Там можно найти множество деталей, связанных с этой проблемой, и очень интересные указания. Но читать эту книгу следует с осторожностью: похоже, автор не делает различия между серьезной информацией и измышлениями некоторых одержимых, которые принимает за чистую монету, не проверяя их достоверности. Очень жаль: ведь открытие широких перспектив в изучении автора, который как будто известен всем и который на самом деле оказывается очень непростым, — большая заслуга Мишеля Лами.

25

В русском традиционном переводе — «волхвы». — Примеч. пер.

26

Nelli, René. Le Phénomène cathare. Toulouse: Privat, 1964, p. 188.

27

Borst, Arno. Les Cathares. Paris: Payot, 1974, p. 65.

28

Для Того, кто должен прийти, чтобы судить живых и мертвых (лат.).

29

В русском синодальном переводе: «Не вечно Духу Моему быть пренебрегаемым человеками; потому что они плоть». — Примеч. пер.

30

См.: Baigent Michael, Leigh Richard, Lincoln Henry. L’Énigme sacrée. Paris: Pygmalion, 1983.

31

Потому что среди его предков якобы были евреи — факт отвратительный и несовместимый с его принадлежностью к СС. Кристиан Бернадак приводит ряд аргументов, стремясь доказать, что тот не покончил с собой, но его начальники велели ему исчезнуть, чтобы вновь появиться под другим именем.

32

Это общество не имеет ничего общего с орденом розенкрейцеров, известным под именем «AMORC». Официально штаб-квартира этой организации находится в Eure.

33

Bernadac, Christian. Le mystère Otto Rahn, p. 34.

34

Ibid., p. 110.

35

Bernadac. Christian. Le mystère Otto Rahn, p. 11.

36

Гадаль составил из своего имени анаграмму «Галад». Правда, он и понятия не имел о том, что в немецкой версии легенды (на которой он остановил свой выбор, намереваясь использовать ее как доказательство своей правоты) ни имени, ни самого рыцаря Галахада нигде не упоминается.

37

Chrétien de Troyes. Perceval, trad. Lucien Foulet. Paris: Stock, 1947, p. 153.

38

Bernadac, Christian. Le mystère Otto Rahn, p. 260–261.

39

Подробнее о религиозных учениях, морали и метафизике кельтов см.: Marcale, Jean. Le Druidisme. Paris: Payot: 1985. О переходе друидов в христианство, а также о первых христианских общинах в Ирландии и Бретани см.: Marcale, Jean. Le Christianisme celtique. Paris: Imago; 1984.

40

Nelli, René. Le phénomène cathare. Toulouse: Privat. 1964, p. 27.

41

Marcale, Jean. Siegfried, ou l’Or du Rhin. Paris: Retz, 1984.

42

Подобное изменение системы ценностей отразилось в мифе о Пифоне (теллурической матери-богини), убитом Аполлоном (небесным богом-мужчиной), которому были переданы солярные функции Дианы-Артемиды, в то время как самой Диане (его сестре-близнецу) была отведена «лунарная роль». См.: Marcale, Jean. La Femme celte. Paris, Payot: 8 éd., 1985.

43

Markale, Jean. La tradition celtique en Bretagne armoricaine. Paris: Payot, 4 èd., 1984, p. 148–168.

44

Markale, Jean. La tradition celtique, p. 169–185.

45

Ibid., p. 186–191.

46

Markale, Jean. Contes occitans. Paris: Stock, 1982, p. 223–233.

47

Markale, Jean. Récits de la mort des pays de France. Paris: Ch. de Bartillat, 1986.

48

Markale, Jean. La tradition celtique, p. 262–266.

49

Dumézil, Georges. Romans de Scythie et alentours. Paris: Payot, 1977.

50

Gadal, Antonin. De l’héritage des Cathares, Ussat-les-Bains, 1980, éd. par les Rose-Croix de Haarlem, p. 29 et suiv. Где-то ближе к середине книги расположена репродукция (sic) этого знаменитого рисунка: Гадаль отретушировал его и раскрасил. Читателя, желающего получить объективное представление об этой картине, мы отсылаем к книге Рене Нелли («Le phénomène cathare», Toulouse, Privat, 1964), к черно-белой фотографии № 14 на с. 129. Сравнение говорит само за себя: оно еще раз подтверждает, что для доказательства того, что недоказуемо, бывают хороши любые средства.

51

Подробный анализ темы трех цветов в кельтской литературе, с соответствующими цитатами и отсылками, можно найти в моей книге: Markale, Jean. Le Graal. Paris: Retz, 1982, p. 27–28. В ней представлено детальное описание всех версий легенды о Граале: при тщательном их изучении оказывается, что все варианты легенды полностью различны.

52

Nelli, René. Le phénomène cathare, p. 184.

53

Вольфрам фон Эшенбах. Парцифаль. Стихотворный перевод взят из книги: Средневековый роман и повесть. М.: Худ. лит., 1974.

54

В этот список мы легко могли бы поместить примеры, взятые из кельтской традиции: например, королевский камень Тары в Ирландии, или камень коронования. Он вскрикивал, когда будущий король Ирландии вставал на него: тем самым камень помогал выявить того, кто был предназначен для роли правителя. Королевский камень, в свою очередь, заставляет вспомнить о «Погибельном сиденье» из легенды о Граале в цистерцианской версии.

55

Согласно другой гипотезе, «lapis exillis» можно было перевести как «камень изгнания», что вновь приводит нас к доктрине катаров.

56

Markale, Jean. L’Épopée celtique en Bretagne. Paris: Payot, 3 éd., 1985, p. 273–276. Речь идет о «Легенде о Ллин и Фан». Некоторые ее черты можно обнаружить в лангедокской сказке о Черной Горе (Markale, Jean. Contes occitans, p. 223–233), но в ней юная дева оказывается женщиной-уткой.

57

Moulis, Adelin. Croyances, superstitions, observances en Comté de Foix. Verniolle (Ariège), 1975, p. 12–14.

58

Nelli, René. Le phénomène cathare, p. 162–164.

59

Ollivier, Albert. Les Templiers. Paris: Le Seuil, 1958, p. 72.

60

Markale, Jean. L’Épopée celtique en Bretagne, p. 51–53.

61

Louis Pauwels-Jacques Bergier. Le matin des magiciens. Paris: Gallimard, 1960, p. 358.

62

Небольшое отступление: присутствие в названии ордена слова «черный» вовсе не означает, что его члены занимаются черной магией или практикуют какие-либо сатанинские обряды. Во-первых, «черной» или «белой» магии не существует — есть просто магия. Во-вторых, название «Черный орден» появилось благодаря черной униформе СС. Эта организация была одним из видимых порождений Черного ордена, но не единственным: чтобы это понять, нужно вспомнить о том, что творилось в Германии до Гитлера. Тогда станет ясно, что СС была всего лишь побочным явлением — прискорбным, но переходным. В-третьих, под именем «Черный орден» подразумевается множество обществ, называемых «философскими», главной характеристикой которых является их неофициальность и скрытность. Подобный Черный орден, существующий и по сей день, принимает различные обличья, в основном безобидные. На этом мы поставим в отступлении точку, не вдаваясь в ненужные подробности.

63

Titurel, trad. Jean Fourquet, Lumière du Graal, Marseille, Cahiers du Sude, 1951, p. 243.

64

Borst, Arno. Les Cathares, p. 142.

65

Подробнее об этой теме см.: Байджент М., Ли Р., Линкольн Г. Священная загадка СПб.: АО «Кронверк-принт», 1993.

66

Robin, Jean. Rennes-le-Château, la colline envoûtée, p. 163.

67

Markale, Jean. Lancelot et chevalerie arthurienne. Paris: Imago, 1985. В этой книге я детально изложил мотивацию Ланселота во время поиска Грааля.

68

Markale, Jean. Contes populaires de toute les Bretagne. Rennes: Ouest-France, 1977, p. 107.

69

Markale, Jean. La tradition celtique, p. 205.

70

Markale, Jean. La tradition celtique, p. 206.

71

В частности, тот же мотив лег в основу рассказа «История о козле Було» (Markale, Jean. Contes occitans, p. 60–65). Эта версия сказки, распространенная в Лимузене, рассказана на манер фацеций, однако не теряет первоначальной схемы.

Content

Жан Маркаль
Монсегюр и загадка катаров

Часть первая МЕСТА

Глава I ДОЛГИЙ ПУТЬ К МОНСЕГЮРУ

Глава II ЗАМОК МОНСЕГЮР

Глава III ЗАМОК КЕРИБЮС

Глава IV ВЫСОКОГОРНАЯ ДОЛИНА АРЬЕЖА

Глава V ГРАФСТВО РАЗЕ

Часть вторая КЕМ БЫЛИ КАТАРЫ?

Глава I ДУАЛИЗМ

Глава II МАЗДЕИЗМ

Глава III МАНИХЕЙСТВО

Глава IV БОГОМИЛЫ

Глава V КАТАРЫ

Часть третья ЗАГАДКА КАТАРОВ

Глава I КАТАРЫ СРЕДИ НАС

Глава II КАТАРИЗМ И ДРУИДИЗМ

Глава III СОЛЯРНЫЙ КУЛЬТ?

Глава IV КАТАРЫ В СВЕТЕ ГЕРМАНО-СКАНДИНАВСКОЙ МИФОЛОГИИ

Глава V МОНСЕГЮР И ГРААЛЬ

Глава VI «ЦАРСКАЯ КРОВЬ»

Глава VII ПАМЯТЬ О КАТАРАХ

Библиография

Примечания