Правитель Аляски

Часть первая

ПОБЕДЫ И ПОТЕРИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Батавия,

15 марта 1819 года

Француз Пьер Дедье, содержатель и управляющий отелем «Морской», кругленький, пухлощёкий человек с живым взглядом и пышной шапкой чёрных волос, уже третий день испытывал беспокойство по поводу здоровья одного из своих постояльцев.

Поселению его в отеле предшествовал визит офицера с русского корабля «Кутузов», зашедшего в Батавию для ремонта и пополнения запасов воды и продовольствия. Офицер, назвавшийся лейтенантом Подушкиным, выразил желание осмотреть отель, дабы оценить уровень комфорта, которым окружены здесь гости. Дедье лично проводил лейтенанта по своим владениям, упрятанным от жара солнца в тени щедрой тропической зелени. Дал возможность полюбоваться видом на сад, открывающимся с продуваемых ветерком террас, обратя особое внимание на искусственный ручей, текущий под окнами гостевых номеров. Показал просторный, декорированный цветами ресторан, где в это время оживлённо сновали официанты, накрывавшие столы к ужину. И напоследок провёл в помещение купальни — истинной гордости и самого Дедье, и всех его расторопных служащих, ибо где, как не в этих выложенных белым мрамором стенах с каскадно падающей вниз распылённой прохладной водой, могут гости отеля найти желанное отдохновение от изнуряющей духоты местного климата.

— Не сомневайтесь, месье, — сладкоречиво говорил Пьер Дедье, успевший по реакции русского офицера сделать вывод, что отель ему нравится, — вы будете чувствовать себя здесь почти как турецкий паша и не один раз поблагодарите человека, рекомендовавшего вам остановиться именно у нас.

— Да я, признаться, не собираюсь воспользоваться вашим любезным приглашением, — охладил пылкого француза русский морской офицер, мужчина средних лет с короткой, каштанового цвета бородкой. — Но один из пассажиров нашего корабля, человек уже в годах, после трёх месяцев плавания от берегов Северной Америки чувствует себя неважно и просил подыскать подходящий отель, где бы он мог пожить на время нашей стоянки в порту. Я вполне удовлетворён и завтра утром привезу его сюда.

Пьер Дедье сам вышел встретить господина Баранова, как представил его лейтенант Подушкин. Гостю было, судя по изборождённому морщинами лицу, за семьдесят, он был невысок и то и дело вытирал платком пот с лица и совершенно голого черепа. Шёл он не без труда, опираясь на трость и руку своего спутника. На Дедье едва взглянул и никак не реагировал на витиеватые его приветствия.

Два последующих дня господин Баранов почти не выходил из номера и просил туда доставлять еду. Ел он, впрочем, мало, но неизменно заказывал к вечеру бутылку мадеры и графин охлаждённого апельсинового сока.

На второй день Дедье под предлогом выяснения самочувствия гостя и возможных претензий к обслуге или каких-либо особых просьб рискнул заглянуть к нему. Он нашёл господина Баранова полулежащим в кресле-качалке. Распахнутая белая рубаха из тонкого полотна обнажала поросшую седыми волосами грудь. Глаза гостя были полузакрыты, и казалось, мысли его бродят где-то далеко от Батавии и нынешнего, как обычно здесь, душного дня. Он то ли дремал, то ли думал о чём-то, и взгляд его выцветших мутноватых глаз, когда он посмотрел на нарушителя его покоя, был тяжёл и неприязнен. Тараторивший то по-французски, то по-английски Дедье так и остался в неведении, в какой степени господин Баранов понял то, что он говорил ему, ибо, как только замолк, почтительно ожидая ответа, Баранов вдруг взял стоявшую подле кресла трость, украшенную на рукояти затейливой резьбой, стукнул по полу, словно хотел тем выразить своё неудовольствие посторонним вторжением, и, показав ею на дверь, вновь устало прикрыл глаза.

Пьер Дедье недаром славился талантом не только очаровывать клиентов, но и терпеть их всевозможные капризы и фокусы, не обращая внимания даже на случающиеся порой грубости, тем более если гость был важной персоной. А здесь Дедье интуитивно чувствовал, что этот русский отнюдь не рядовой человек. И когда в отель вновь заехал лейтенант Подушкин, Дедье перехватил его в холле и, скороговоркой сообщив, что делает всё, чтобы господину Баранову было хорошо, не преминул как бы мимоходом поинтересоваться, а кто же такой господин Баранов и чем он изволит заниматься. Ответ русского офицера не только ошарашил месье Дедье, но и привнёс в его -сердце сладко-подобострастное волнение: оказывается, господин Александр Баранов — крупный купец и ещё недавно занимал пост главного правителя всех русских владений в Америке, где представлял интересы Российско-Американской компании. Теперь же господин Баранов возвращается на родину, которую покинул двадцать восемь лет назад. Извинившись за собственное невежество, Дедье попросил разъяснить, насколько же влиятельна и богата эта торговая компания, которой руководил в Америке господин Баранов. Лейтенант Подушкин, прощающе улыбнувшись, ответил, что по своему могуществу и капиталу она под стать былой Ост-Индской компании и судно «Кутузов» тоже принадлежит ей. Изумление Пьера Дедье стало трудно выразимым. Кто же в Батавии не представляет цену такого сравнения! И мог ли он даже в минуты самых дерзновенных мечтаний вообразить, что его гостиницу почтит своим присутствием столь важная персона!

Рассыпавшись в уверениях, что господин Баранов будет окружён здесь особым вниманием и заботой, Дедье уже продумывал, какую пользу можно извлечь из этих сведений для рекламы своего отеля. На днях он собирался на приём к голландскому негоцианту Ван Достену, и там-то стоит как бы невзначай упомянуть, какой человек остановился в отеле «Морской». И кто знает, случаен ли приход в Батавию корабля могущественной русской компании. Не повлечёт ли он за собой тесного торгового сотрудничества России с ост-индскими владениями Голландии?

Единственное, чего опасался в данной, безусловно выигрышной, ситуации Пьер Дедье, была неблагоприятная перспектива ухудшения здоровья господина Баранова в непривычном для него климате. И хотя смерть вполне ещё крепких людей была в Батавии делом обычным, француз всегда предпочитал, чтобы таковое случалось не в его отеле, а в гостиницах конкурентов.

17 марта 1819 года

Накануне Баранов почувствовал облегчение и сказал навестившему его Подушкину, что, слава Богу, ему, кажется, лучше и завтра он хотел бы выбраться из этого трактира и посмотреть на Батавию. Договорились, что Подушкин заедет за ним рано утром и, пока не жарко, они прогуляются по городу в экипаже, как это принято у живущих здесь добропорядочных англичан и голландцев.

Флотский лейтенант Яков Аникеевич Подушкин тоже возвращался на родину после завершения службы в Российско-Американской компании и положение пассажира на корабле давало ему полную свободу распоряжаться своим досугом в Батавии. В целях экономии средств Подушкин не стал съезжать с корабля в гостиницу, но каждый день, с утра, отправлялся в город, заглядывал в магазины, в китайские лавки, успел посетить одну из ближних яванских деревушек и, в отличие от Баранова, уже был до краёв полон впечатлениями от местной жизни, которыми ему не терпелось поделиться с глубоко чтимым им Александром Андреевичем.

Он помог Баранову выйти из отеля и сесть в ожидавший их экипаж, запряжённый двумя миниатюрными лошадками-пони. Смахивавший на индийца кучер в ярко-красной чалме и синем кафтане дёрнул уздцы, и коляска покатилась, ритмично стуча колёсами по булыжной мостовой.

Подушкин сидел рядом с Барановым, но, стесняясь начинать разговор, молчал. Неудобно же каждый день спрашивать о самочувствии, кормёжке в отеле да как почивалось, тем более что Баранов, когда бывал не в настроении, таких вопросов на дух не переносил.

— Вчерась я дал им прикурить, — неожиданно довольным голосом сказал Баранов.

— Кому, Александр Андреевич? — не понял Подушкин.

— Да москитам. Попросил слуг трактирных, чтоб подымокурили немного в нумере. Живо разлетелись. А под полог несколько всё ж забилось, махоньких, что наша мошка сибирская. Ну а там я сам их изловил. А ведь две ночи мучился. Облепят полог над кроватью и гудят, гудят...

— А в купальню-то, Александр Андреевич, ходили?

— Лишь заглянул разок. Не пристало мне, Яков, с немощным моим телом, рядом с молодыми резвиться. Стыдоба! Я уж и так пореже стараюсь из нумера высовываться, чтоб и их не пугать, и самому не пугаться. Намедни вышел на террасу поутру, а там женщины в таком срамном виде гуляют и кофей за столиками пьют, что и глаза поднять неудобно. И не яванки — европейки. Поди, цивилизованными себя считают.

— А видели б, Александр Андреевич, здешние танцы! — без связи со словами Баранова живо подхватил Подушкин.

— А где ж ты танцы их подглядел?

— В деревне, недалеко от города. Уговорил вчера штурмана Ефима Клочкова составить мне компанию, и выехали, посмотрели кой-чего. Уж так выплясывают, что сандвичанкам очко вперёд дадут, а уж те-то танцевать горазды, засмотришься! Но любят бетель жевать, отчего зубы совсем чёрные становятся, и то особым шиком у яванцев почитается. Да и в Батавии, Александр Андреевич, тоже много чего интересного увидишь.

Баранов и без скрытого призыва Подушкина не отрывал глаз от развертывающихся перед ними картин. Когда ехал с корабля в отель, было ему настолько скверно, что уж какие там впечатления, живым бы до места добраться. А сейчас взгляд не пропускал и мельчайших деталей, из которых складывался облик Батавии — столицы острова Ява.

Так вот он каков, этот город, о котором немало был наслышан от бывавших здесь американских и английских купцов. Надо полагать, поселившиеся в Батавии голландские негоцианты и чиновники не жаловались на жребий судьбы, бросивший их в тропики. Тут и там мелькали упрятанные меж буйной зелени роскошные белокаменные виллы, крытые красной черепицей, с примыкающими к ним цветущими садами и любовно ухоженными лужайками, с портиками, открытыми террасами, павильонами. Аллея, по которой неторопливо катил экипаж, была проложена вдоль канала, её окаймляли могучие кокосовые пальмы, обвитые стволами тонких вьющихся растений, выбросивших навстречу солнцу крупные красные и белые цветы. А вот, словно пауки, растопырившие гигантские лапы, вздыбились настоящие монстры природы — искривлённые, узловатые деревья, цепляющиеся ветвями за соседние, и их сплетённые кроны образуют над головой плотный, почти непроницаемый шатёр. Сладкий аромат стоял в воздухе от обилия цветов, от тысяч манговых, апельсиновых и иных, диковинных для европейцев, деревьев.

По каналу прошла лодка, груженная до бортов бочками и, рядом, россыпью плодов зеленоватой окраски. Её легко толкал шестом смуглокожий малаец, повязавший голову пёстрым платком. В том же канале непринуждённо плескались возле каменного парапета две женщины, малайки или яванки, зашедшие в тёмно-бурую воду в длинных, до пят, белых рубахах.

С другой стороны к аллее примыкала песчаная дорога, тоже оживлённая в этот ранний утренний час. По ней двигались повозки с грузом, шли весёлые босоногие парни с коромыслами на плечах, на которых качались большие островерхие корзины.

Экипаж свернул на мост, и скоро они выехали на другую улицу, проложенную вдоль канала. Миновали огромное здание с колоннами по фасаду, и Подушкин пояснил, что это клуб «Гармония», построенный лет пять назад при бывшем английском генерал-губернаторе Явы Рафлзе, — своего рода общественный центр города, где встречаются, чтобы сыграть в бильярд или в карты и обменяться последними новостями. Недалеко от «Гармонии» высилась протестантская церковь с узкими, поперечно вытянутыми окнами и массивным куполом. «Не этот ли купол, — подумал Баранов, — виден ещё с залива, когда смотришь на город с палубы корабля?»

— Подъедем к пристани? — спросил Подушкин.

— Не надо, — коротко бросил Баранов. — Душно уже, пора назад, к трактиру. А что на корабле? Что высокородньй наш капитан поделывает?

По желчному тону Подушкин понял, что возникшая ещё там, в Америке, и сохранившаяся во всё время плавания неприязнь Баранова к командиру «Кутузова» капитан-лейтенанту Гагемейстеру отнюдь не прошла. Не это ли послужило одной из причин, почему Баранов не захотел оставаться на корабле, а предпочёл переселиться в отель, несмотря на предупреждения корабельного доктора о пагубности климата Батавии?

— Уже ремонт начали, — с готовностью ответил Подушкин. — А Леонтий Андреянович, сказывают, вчера голландским генерал-губернатором был принят. О чём толковали, неведомо, но, надо полагать, торговые отношения хочет завязать, продать здесь часть мягкой рухляди да сандальное дерево.

И вновь Баранов с неудовольствием и ревностью к командиру «Кутузова» подумал, что капитану Гагемейстеру, может быть, удастся сделать здесь то, о чём давно мечтали они с покойным Резановым, — установить через Батавию или Манилу прочные торговые связи с государствами Юго-Востока Азии и тем преумножить могущество Российско-Американской компании.

— Не забывай, Яков Аникеевич, наведывай, — напутствовал Баранов Подушкина, когда тот покидал гостиницу. — С тобой поговоришь немного — всё мне развлечение.

— Непременно буду навещать, — пообещал Подушкин.

По обычаю всех резидентов Батавии, днём, в самое пекло, Баранов основательно вздремнул и поднялся лишь около шести вечера, перед закатом солнца.

Тьма наступала здесь внезапно, почти без сумерек, и её приближение отмечалось оживлением в отеле: из сада и с веранды звучали голоса собиравшихся совершить вечернюю прогулку постояльцев, слышался переливчатый женский смех.

Баранов, кликнув слугу, попросил зажечь свечи и вновь устроить небольшой дымокур в комнате, чтобы изгнать комарье. Сам вышел на веранду, сел в глубокое кресло, неторопливо отпил из стакана сладковатое вино.

Батавия всё же немало поразила его — роскошью природы и зданий, основательностью хорошо продуманного быта. Да ведь, поди, не одно столетие обживали голландцы эти берега.

Баранов вспомнил, какую никогда прежде не виданную картину явил перед ними залив, когда они бросили якорь на батавском рейде. С наступлением тьмы морская гладь словно вспыхнула тысячами мельчайших огней, и даже поднимаемые из воды вёсла гребных лодок мерцали таинственным фосфорическим светом. «Гнилые тропики», — пошутил тогда стоявший рядом на палубе Подушкин.

Как всё здесь плоско, равнинно, незыблемо. Иной была земля, покинутая им три месяца назад. Та земля, казалось, ещё переживала муки рождения. Однажды жившие на Уналашке алеуты увидели, как морская гладь стала извергать из себя столбы пара, по ночам из глубин моря вырывался огонь, а несколькими днями позже они услышали грозный рык, и буквально на глазах из моря начал подниматься новый остров со скалистым гребнем. Его назвали Богослов.

И люди, которых он посылал на разведку к Ситхе прежде чем занять её берега, ещё могли наблюдать, как в глубокой ночи озаряется пламенем и брызгами искр вершина большой горы, бросая мрачный отсвет на окрестные леса. Но ему увидеть это не довелось: к моменту прибытия на остров потаённые силы вулкана Эчкомб уже иссякли, вершину горы срезало извержением лавы, и с тех пор шедшие к Ситхе мореходцы за много миль всегда ориентировались по её характерному профилю в форме усечённого конуса.

А сколько раз, усмиряя туземные племена, жившие у берегов Кенайского полуострова, он ощущал под ногами слабое дрожание земли и с мольбой обращался к Творцу: «Господи, пронеси, помилуй нас, грешных слуг Твоих!» И хотя на Кадьяке земля никогда не тряслась под ногами, но однажды гигантская волна, родившаяся в недрах моря, со зловещим рёвом пошла на берег, сметая всё на своём пути — дома, байдары, корабли, и люди стремглав побежали от неё наверх, к холмам, а она преследовала их по пятам и успела унести с собой в море тех, кто был недостаточно резв...

Ночь выдалась безлунной, чёрной как сажа. Из открытого окна в комнату проникал терпкий запах цветов.

Баранов ворочался в широкой кровати, прикрытой от комарья кисейным пологом. Болели суставы, вновь дал знать о себе давний ревматизм. Там, в Америке, на Ситхе, названной Лисянским в его честь островом Баранова, должно быть, опять непрестанно льют дожди. Даже дома не выдерживали в тамошнем климате более двадцати лет и медленно разрушались от пропитывавшей их сырости. Что же говорить о людях!

Опять знобит и крутит всё тело, как в те давние времена, когда они отплыли с Уналашки на байдаре, построенной из останков разбитого корабля; он лежал на корме, исходя жаром от мучившей его лихорадки, и равнодушно смотрел на игры шедших недалеко от байдары китов: взмахивая мощными широкими плавниками, морские гиганты уходили вглубь, а потом, снова поднимаясь на поверхность, пронзали воздух тонкими струями воды. Но тогда, несмотря на лихорадку, он знал, что силы вернутся к нему, и был полон решимости осуществить промысел, предназначенный ему среди диких, враждебных племён, на тех мрачных, неустроенных берегах...

18 марта 1819 года

Стараясь, как всегда, быть пунктуальным, капитан-лейтенант Гагемейстер подъехал к обширной вилле Ван Достена за несколько минут до назначенных шести часов и, приказав вознице встать чуть поодаль от парадных ворот, терпеливо сидел в экипаже, наблюдая, как подкатывают нарядные кареты со слугами, примостившимися на облучке, и выходят из них как на подбор весьма полные, увешанные драгоценностями мефрау и сопровождавшие их, тоже отнюдь не стройные, супруги-негоцианты. Лишь по внешнему виду этих людей можно было судить, что для них жизнь в Батавии была сытой и безмятежной.

Гагемейстер был встречен на пороге банкетного зала самим хозяином, почтенным Ван Достеном, мужчиной лет сорока пяти, с характерным для тамошних состоятельных голландцев красным упитанным лицом, носившим отпечаток любви к мясным блюдам и доброму пиву. Несмотря на духоту, Ван Достен был облачен в плотный бархатный камзол малинового цвета. Рассыпавшись словами приветствия на английском, он представил капитану Гагемейстеру супругу, мефрау Элизу, не уступавшую тучностью мужу, а приглашённым дамам — в обилии нацепленных на неё драгоценностей.

Во время церемонии знакомства с гостями капитан Гагемейстер раздвигал тонкие губы под холёными усиками в вежливой улыбке, раскланивался налево и направо, то и дело с заученной улыбкой говорил: «Прекрасно! Изумительный город! Признаться, я много наслышан, но не ожидал ничего подобного» — в ответ на неизбежные вопросы о том, как ему нравится Батавия, её природа, архитектура. А про себя с тоской думал, что на этом званом вечере придётся изрядно поскучать. Сам вид этих расфранчённых самодовольных купцов наводил уныние, но ничего не попишешь, иногда для пользы дела приходится идти на определённые жертвы.

Высокий и стройный, в сверкающем дорогим шитьём парадном мундире, капитан Гагемейстер неизбежно выделялся из общей толпы гостей, привлекал к себе внимание и был почти сразу окружён весело щебечущими дамами, которым не терпелось узнать у русского офицера, откуда он следует и куда, и где бывал ранее, и что же всё-таки представляет из себя компания, которой он служит, и прочее, столь же скучное и надоевшее. Тем не менее как опытный светский человек капитан Гагемейстер умел вдохнуть в эти банальные темы искру юмора, огня, лёгкой иронии. Живейшее к себе расположение он вызвал уроненным вскользь сожалением, что ему, из-за слишком юного возраста, не довелось посетить Батавию в дни расцвета Ост-Индской компании, хотя он и слышал, что когда-то её суда заходили с товарами даже к берегам Русской Америки.

— О, разумеется, — тут же с энтузиазмом подхватила одна из дам. — Вы, вероятно, слышали об этом от господина Баранова. Говорят, он тоже находится сейчас в Батавии и прибыл сюда на вашем корабле. Это правда?

— Да, это правда, — сдержанно сказал Гагемейстер, немало озадаченный, каким же образом столь ничтожная новость вдруг получила здесь огласку. С любезной улыбкой добавил: — Вы отлично информированы.

Тут же последовал живой ответ:

— В Батавии мы считаем своим долгом сообщать друг другу всё интересное.

Баранов интересует батайцев? Ещё, чего доброго, станут расспрашивать о нём. В двух словах не скажешь, уж лучше отделаться уклончивыми любезностями, решил Гагемейстер. Пока же, продолжая светские разговоры, он успевал принять от подходивших с подносами лакеев, одетых в пышные ливреи, то рюмку можжевеловой водки, то бокал прохладительного напитка. Другие слуги, стоявшие по стенам словно истуканы, угодливо приближались с горящими фитилями к тем из гостей, кто, вытащив трубку, собирался вдохнуть запах ароматного табака.

Спасение от скуки и утомительного церемониала купеческого приёма явилось нежданно-негаданно, когда гостей пригласили в примыкающий к дому сад, освещённый венецианскими фонарями.

— Какая встреча! Ты ли это, Леон? — приветствовал Гагемейстера один из гостей, видимо только что заявившийся сюда.

Он был загорелым до черноты, и капитан не сразу признал давнего знакомого англичанина Роберта Стенсона, с которым более года плавал на одном корабле во время стажировки в английском флоте после окончания Морского корпуса. Ещё тогда, игнорируя непривычное для него имя Леонтий, Роберт неизменно называл его Леоном, против чего юный мичман Гагемейстер не возражал.

Приятели обнялись и, не сговариваясь, отошли от собравшихся на лужайке гостей в полумрак манговых деревьев.

— Как ты оказался здесь? — с весёлой улыбкой спросил Стенсон.

И капитан Гагемейстер сообщил, что вновь, после перерыва примерно в семь лет, находится на службе Российско-Американской компании и это позволило ему вторично пойти в кругосветное плавание. Он даже успел недолго побыть в ранге главного правителя американских колоний России, а сейчас возвращается домой.

— Пару дней назад, — рассказывал Гагемейстер, — я удостоился приёма у вашего генерал-губернатора барона фон дер Капеллена и между делом просил его содействия в реализации имеющегося на моём корабле товара — партии мехов и сандалового дерева. Не скажу, что это вызвало у него большой энтузиазм. Барон дал мне понять, что он не сторонник расширения деятельности иностранных торговых компаний на Яве, где и так слишком активно проявляют себя американские купцы. Но, поскольку он впервые принимает у себя представителя России, постарается всё же помочь. И вот, представь, Роберт, буквально на следующий день ко мне на корабль является хозяин этого дома, Ван Достен, и, выразив своё почтение, приглашает пожаловать к нему на сегодняшний приём. А теперь объясни, — с расположением глядя на давнего приятеля, сказал Гагемейстер, — что же у тебя-то общего с Ван Достеном?

Рассказ Роберта Стенсона отличался лишь местным колоритом, но в целом был удивительно похож. Он тоже, хотя и несколько позже, расстался с военным флотом и ныне служит купцам, а именно хозяину дома Ван Достену, и водит один из его кораблей в Кантон, Манилу, в Голландию и Англию, к берегам Индии — словом, повсюду, куда потребно, и стал резидентом Батавии ещё при сэре Томасе Стенфорде Рафлзе.

— Тогда, — сказал Стенсон, — при английском правлении, общественная жизнь прямо-таки била ключом: балы, фейерверки, роскошные приёмы у губернатора, не то что сейчас. Голландцы всё же не имеют понятия о настоящей светской жизни.

Последнее Роберт Стенсон счёл нужным сказать, несколько снизив голос и глядя прямо в глаза Гагемейстеру в надежде, что тот разделяет его мнение. Гагемейстер понимающе усмехнулся.

— Как долго ты собираешься стоять в Батавии? — спросил Стенсон.

— Думаю, не меньше месяца. Нас основательно потрепало. Корабль нуждается в ремонте. Да и торговые дела, вероятно, займут какое-то время.

— Тогда ты непременно должен побывать у меня в гостях, — воодушевлённо сказал Стенсон. — Познакомлю с женой. Сегодня, как видишь, я один. Супруге нездоровится, но, надеюсь, это не серьёзно.

— Голландка? — не ожидал другого Гагемейстер.

— Англичанка, — с мягкой улыбкой поправил Стенсон. Им о многом ещё хотелось поговорить, но уединение капитана Гагемейстера с его английским коллегой не осталось незамеченным. Хозяйка дома разыскала их и с жеманной улыбкой заявила Стенсону:

— Роберт, я буду сердиться на вас за похищение нашего русского гостя.

Званый вечер, как понял увлекаемый ею капитан Гагемейстер, лишь набирал силу. Им предстоял ещё ужин, о чём известила, вновь приглашая всех в дом, мефрау Элиза.

Пора было всё же уточнить, есть ли у него шансы завязать сегодня деловой разговор. На выходе из сада Гагемейстер догнал Ван Достена и, легонько взяв его под локоть, заметил, что хотел бы найти возможность переговорить по одному торговому Делу.

Голландец, выкатив глаза, радушно улыбнулся:

— Не будем забивать себе голову деловыми беседами в такой прекрасный вечер, господин Гагемейстер. Всему своё время, не так ли? Я буду рад видеть вас на этой неделе в своей конторе на улице Нордвейк и обсудить всё, что может представлять для нас интерес.

«Что ж, подождём, — подумал Гагемейстер, — у каждого купца свои правила игры».

Что же касается содержателя отеля «Морской» француза Пьера Дедье, то свою игру в этот вечер он исполнил блестяще. Упомянув как бы мимоходом, какой важный гость остановился на днях в его отеле, Дедье с глубоким удовлетворением следил, как это имя — Баранов, словно быстро идущая волна, накатывалось то на одну группу гостей, то на другую, вызывая вопросы, «охи» и «ахи», и при этом всегда рядом с именем Дедье и отелем «Морской», и в конце концов, отражённое от заинтригованной толпы, ещё вчера и не подозревавшей о существовании Российско-Американской компании, вернулось к Пьеру самым неожиданным образом. Некая дама, с которой он только-только успел познакомиться, важно сообщила ему как своего рода пароль для посвящённых:

— Вы слышали? Господин Баранов, правитель крупной русской компании, прибыл в Батавию на корабле, которым командует вон тот высокий офицер, и сейчас живёт в отеле «Морской».

— Это именно тот отель, который я имею честь содержать, — поклонился француз с довольной улыбкой на круглом лице.

23 марта 1819 года

Роберт Стенсон был одним из немногих людей, с кем чопорный, осторожный в выборе друзей и знакомых капитан-лейтенант Гагемейстер мог позволить себе оставаться самим собой. Небезразличный к понятиям служебной и сословной иерархии, Леонтий Андреянович Гагемейстер видел в Стенсоне человека, равного себе.

Два дня назад Стенсон побывал на борту «Кутузова», а сегодня капитан Гагемейстер гостил в его доме. Роберт познакомил с женой, миниатюрной золотоволосой Кэрол, и их двумя детьми — семилетним Чарли и четырёхлетней малышкой Сильвией.

После прогулки по вечернему городу и ужина Кэрол стала укладывать детей спать, и Леонтий Гагемейстер сделал было попытку откланяться, но Стенсон удержал его:

— Нет, так не годится. Так рано уходить у нас не принято.

Они сидели в гостиной, выходящей открытыми окнами в сад. На короткое время в беседе наступила пауза, и из погруженного во тьму сада вдруг послышалось настораживающее шипение, кто-то негромко кашлянул, словно прочищал горло, и затем отчётливо раздалось: «Ток-кей, ток-кей, ток-кей...»

— Что это? — удивился Гагемейстер.

— Не пугайся, — с улыбкой сказал Стенсон, — это всего лишь гекко, или токей, местная ящерка. Наружностью страшновата, но вполне безобидная. Только не дай Бог, заберётся в дом и свалится с потолка на голову или шею. Тут же присосётся, и испытаешь чувство, словно тебя обожгла медуза. Но не вздумай отрывать — вцепится ещё сильнее и начнёт пребольно кусаться. Вот из таких прелестей, друг мой, и состоит наша жизнь.

В отличие от гостя, явившегося во флотском мундире, Роберт Стенсон был в лёгкой голландской блузе. Густые когда-то волосы заметно поредели, но благодаря походной морской жизни и свойственной англичанам любви к спортивным упражнениям фигура его сохранила юношескую стройность.

— В Батавии, — продолжил Стенсон, — хорошо пожить, как ты сейчас, месяц-полтора. Всё в диковинку. Но через год начинаешь испытывать тоску. Меня спасает лишь возможность уходить регулярно в плавания. А так жизнь здесь чрезвычайно уныла, однообразна. Те же сытые лица, те же самодовольные мефрау. Мне уже невмоготу от мелкого тщеславия этих людей, от их соперничества — у кого лучше экипаж, повар, домашний оркестр из слуг-рабов. Когда же с Кэрол поселились тут, при Рафлзе, мы думали, что англичане пришли на Яву надолго, и кто мог ожидать, что её вновь отдадут голландцам. На первых порах и я был очарован Батавией, но теперь мы с Кэрол твёрдо решили: с нас хватит! Как только закончится срок моего контракта с Ван Достеном, уезжаем отсюда.

— Обратно в Англию?

— Нет, в Новую Голландию. Ты бывал там?

— Да, лет десять назад. Притом первым из русских моряков, — не без гордости подчеркнул Гагемейстер.

— Тогда ты должен понять меня. Это страна с большим будущим, с безграничными возможностями. И там живут наши соотечественники. Да и климат в Сиднее вполне для нас подходящий. Займусь фермерством.

— Ты — фермерством? — удивлённо спросил Гагемейстер.

— А почему бы не попробовать? Чем эта профессия хуже других? Когда у тебя семья, дети, всё тяжелее переносить долгую разлуку с ними.

— Что ж, тут я не спорю. Я тоже подумываю после окончания плавания подать в отставку.

— Как двигаются твои торговые дела, Леон? — сменил тему Стенсон.

Гагемейстер встал с кресла, подошёл к открытому окну. Таинственный токей умолк, но сад возле дома жил своей потаённой жизнью: слышны были шорохи, шелест листьев, перекличка невидимых птиц.

— Они могли бы быть лучше, — сдержанно сказал Гагемейстер. — Но кое-какие результаты всё же есть. Договорился с твоим хозяином о продаже ему партии мехов. Мне надо ещё продать сандаловое дерево.

— Забавно будет взглянуть на местных дам, облачённых в котиковые шубы, — пошутил Стенсон.

— Примерно то же сказал мне и Ван Достен, — усмехнулся Гагемейстер. — Меха, разумеется, не для здешнего климата, но их можно с выгодой перепродать в Кантоне, куда русских купцов не допускают.

— Я всё же советую тебе, Леон, поторопиться с ремонтом корабля, чтобы уйти до наступления сезона дождей.

— Это почему же? И когда начнётся этот сезон?

— В апреле. И, поверь, даже местные жители стараются в эту пору уехать куда-нибудь из Батавии. В сезон дождей никто не застрахован от приступов «амока», или «бери-бери», как называют здесь тропическую лихорадку. Европейцы же мрут от неё как мухи. Сегодня ты можешь играть в карты со своим приятелем, а через пару дней узнаешь, что он уже покойник. К виду катафалков здесь притерпелись. Усопших обычно поминают добрым словом, если сосед был настолько предусмотрителен, что ушёл на тот свет, не забыв уплатить все долги. И тогда бюргеры с облегчением говорят: «Да пусть земля будет ему пухом!» Я объехал полсвета, но не видел города, где смертность была бы так высока, как здесь. Вот теперь-то, Леон, ты окончательно должен понять, почему мы с Кэрол решили бежать отсюда и почему я счёл нужным дружески предупредить тебя.

— Не знаю, — с сомнением покачал головой Гагемейстер, — удастся ли управиться до начала апреля. Боюсь, что нет.

— Как знаешь... Кстати, я хотел спросить тебя, кто такой господин Баранов, который возвращается в Россию на твоём корабле. На том приёме у Ван Достена о нём почему-то много говорили.

Гагемейстер вернулся к небольшому столику подле кресла, взял недопитую рюмку с вином, медленно выпил.

— О нём говорят больше, чем он того заслуживает. Да, он кое-что сделал на посту главного правителя американских колоний России. Ему не откажешь в предприимчивости. Он сумел расширить владения Российско-Американской компании, вёл крупные дела с американскими купцами. Но, — жёстко прервал полупанегирик Гагемейстер, — он правил деспотическими методами, и его действия принесли компании не только пользу, но и немалый вред. Компания потерпела значительные убытки из-за его авантюрных действий на Сандвичевых островах. Посланный им туда человек, некто доктор Шеффер, немец на службе компании, умудрился столкнуть между собой двух тамошних королей. Из-за этого для наших людей, помогавших Шефферу, начались большие неприятности. Прошлым летом одновременно со мной в Русской Америке находился капитан Головнин на шлюпе «Камчатка». Среди других вопросов он занимался ревизией некоторых дел компании, проверкой многочисленных жалоб на Баранова и его подручных, поступивших от служащих компании в Петербург. Баранов смещён, но, думаю, на родине ему не избежать неприятных для него объяснений.

Гагемейстер вытащил из кармана швейцарские часы на серебряной цепочке, щёлкнул крышкой:

— О-о, мне пора на корабль! Спасибо, Роберт. Приятно было посидеть в твоём доме. У тебя очень милая жена, очаровательные дети... Что же касается господина Баранова, то, ты понимаешь, я искренне ответил на твой вопрос, но отнюдь не намерен удовлетворять праздное любопытство к этой теме местных нуворишей.

— Подожди, — поднялся Стенсон, — позову Кэрол.

Стенсон вышел и вскоре вернулся с женой.

— Как, Леон, — с милой улыбкой сказала она, протягивая ему руку, — вы уже покидаете нас?

— Увы, пора. — Гагемейстер коснулся губами её пальцев. — Спасибо, Кэрол, за чудесный вечер. Я словно побывал дома.

— Приходите, Леон, ещё.

— Обязательно.

Роберт Стенсон вышел вместе с гостем на улицу, чтобы помочь ему взять экипаж.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Батавия,

март 1819 года

Баранов постепенно привыкал к размеренной жизни в отеле «Морской». Как и большинство немногих здешних постояльцев, он вставал рано, в пять утра: только раннее утро и вечер позволяли наслаждаться в Батавии прохладой. Выпивал на террасе чашку крепкого кофе и шёл прогуляться по окрестным улицам.

В канале уже с визгом плескались служанки с малолетними детьми, по каменной мостовой цокали нарядные экипажи, совершали свой моцион голландские дамы в платьях из муслина, в каких-то чепчиках, кокетливых шляпках. Каждую обычно сопровождал молодой слуга. Он шёл чуть сзади, держа в вытянутой руке пёстрый солнцезащитный зонтик над головой хозяйки.

Дедье относился к Баранову с подчёркнутым уважением. Но удивительно, что его уже знали и многие из постояльцев и почтительно приветствовали при встречах в ресторане, в саду или на террасе. Пожилые супруги, по виду немцы, лет пятидесяти или чуть больше, обращались к нему «герр Баранофф»; толстый, круглолицый англичанин, должно быть купец, непременно раскланивался и сиял благодушной улыбкой, бормоча каждый раз дежурную фразу о том, надо думать, какой нынче прекрасный денёк.

Но по-настоящему трогало Баранова внимание к нему прелестной девушки лет пятнадцати, азиатского типа, с нежным овалом лица и живыми тёмными глазами. Она жила здесь то ли с матерью, то ли с тёткой. Её быстрый взгляд, лёгкий наклон головы при встрече и слегка смущённая улыбка напоминали Баранову оставшуюся в Ново-Архангельске дочь Ирину.

Он часто думал о них — об Ирине и о сыне Антипатре, плывущем сейчас на шлюпе «Камчатка» под командой Головнина к берегам России. Капитан Головнин обещал оказать протекцию Антипатру, помочь ему поступить в Морской корпус в Петербурге. Как бы хотелось, чтобы затея удалась. Его мальчик, выросший в гавани, куда приходили суда со всех концов света, бредил морем и ещё в детстве твёрдо решил стать моряком.

Вспоминалась и оставшаяся на Кадьяке Анна Григорьевна. Разве не диво, что гибкая, пугливая, как горная козочка, дочь кенайского вождя, дарованная правителю в знак дружбы и уважения, стала ему женой и родила троих детей — Антипатра, Ирину и Катеньку.

В то лето девяносто седьмого года, когда сын появился на свет, он лишь силой обстоятельств, из-за травмы ноги, задержался на Кадьяке. Но уже в мае следующего года поплыл на лёгком судёнышке в Кенайскую губу, оставив младенца и мать, окрещённую Анной, на попечение горничной девки. На Кенае бунтовали племена, оскорблённые нападками на них людей из компании Лебедева — Ласточкина, враждовали меж собой и сами промышленники. Уладив дела на полуострове, он немедля отправился в Константиновскую крепость на острове Нучек, где принял под своё начало отряд, не желавший более служить у Ласточкина. Великий шторм обрушился тогда на остров. Буря, не утихавшая несколько дней, валила и вырывала с корнем могучие ели вокруг крепости, трещал под порывами бешеного ветра крепостной палисад, страшные молнии озаряли ночь, и он молился в горенке, стоя на коленях перед образом Спасителя.

Перед отъездом с Нучека он отправил экспедицию на материк, на реку Медную, где так много погибло посланных ранее разведчиков, чтобы всё ж пройти её и установить дружбу с жившими по реке племенами. И когда в октябре вернулся обратно на Кадьяк и вновь взял в руки маленькое тельце сына с глазами, распахнутыми на мир, и уже тёмной головкой, тот, увидев прямо перед собой обветренное, заросшее щетиной лицо отца, вдруг истошно завопил. «Чего горланишь? — сказал малышу Баранов. — Привыкай к родителю твоему».

Но много ли внимания мог уделять он сыну, если вскоре опять пришлось идти в морской поход — сначала в Якутат, где закрепились в заливе, у подножия высоченной горы Святого Ильи, а затем далее — к Ситхе, в места, богатые морским бобром, где столковались о мире и добрых отношениях с туземцами и начали строить Михайловскую крепость. Немало пришлось помахать топором в ту зиму. И где теперь его соратники, с кем рубил вековые деревья, корчевал пни, стрелял для пропитания дичь, пока возводили первые строения крепости? Мало кто из них уцелел, умер своей смертью...

Аляска, река Медная,

5 апреля 1799 года

Позади осталось семь месяцев похода, сотни вёрст, пройденных по реке, тундре, снегам. Местами байдару и другие лодки тащили бечевой, а там, где пройти мешали льды и пороги, поднимали байдары и груз на плечи и переносили на себе.

Путь назад, к устью Медной, был веселее. Теперь река уже была знакома, вспоминали: вот здесь, когда шли к верховьям, с ледяного припая оторвалась и упала в воду здоровенная глыба, едва не потопившая их лодку; у этого впадавшего в Медную ручья спугнули рыбачившего медведя, тот бежал от них в лесистый распадок; на той отмели Тараканов подстрелил оленя, и несколько последующих дней они лакомились нежнейшим мясом.

Сегодня прошли мимо щёк — сдавивших реку с обоих берегов высоких гор. У их подножия голубовато светились толстые ледяные наросты. Из-за обилия порогов и быстроты течения это место считалось самым опасным на реке, и когда стремительный поток одну за другой благополучно вынес лодки за пределы каменного ущелья, Ефим Поточкин размашисто перекрестился: самое страшное осталось позади. Теперь, вплоть до устья, опасаться особо нечего.

Вечерело, решили остановиться на ночлег. Байдары вытащили на берег, привязали к лежавшим у воды смытым половодьем деревьям, сами поднялись на угор, покрытый еловым лесом. На мшистой лужайке развели костёр, стали сушиться. Поодаль устраивали свой лагерь сопровождавшие их проводники-туземцы.

— Ну что, Тимоха, — весело сказал Поточкин, — глядишь, за пару недель и до Нучека доберёмся.

— Думаю, и поскорее, — уверенно сказал Тараканов.

Он уже успел вдвоём с Калахиной поставить на лужайке, поближе к деревьям, конусообразный шалаш из жердей, обтянутых парусиной, и сейчас рубил топором еловый лапник, чтобы настелить пол. Калахина между тем принесла с реки налитый водой котёл, укрепила над костром. Поджав под себя ноги, села чистить рыбу для ухи.

Вместе с вечерней тишиной умиротворение снисходило на душу Ефима Поточкина. Поход заканчивался. Слава Богу, живы, возвращаются целые и невредимые, всё, что намечено, сделано. Посетили и описали селения медновцев по реке, вели торговлю с ними, договорились дружить. Пытались разыскать, как наказывал Баранов, те места, где собирают дикие самородную медь. Можно считать, почти достигли их — на притоке Медной, Читине: по словам живших там племён, рыба не шла в Читину из-за плохой воды. Тогда и задумались: а не из-за меди ли вода на Читине особый вкус имеет?

В селении, где зимовали, сказали им, что далее идти опасно: живущие на реке племена не хотят пропускать их, готовятся убить. И сказала об этом дочь местного тоена Калахина. Не ему, Ефиму, сказала, а симпатии своей Тимохе Тараканову. Как-то незаметно любовь у них закрутилась, пока жили более месяца в селении, где старшим тоеном был отец Калахины.

Видел Ефим, что встречался Тараканов с темноглазой тоенской дочкой, а главное-то, как сговорился его товарищ с отцом Калахины, пропустил. Лишь когда стал Тимоха потрошить их запасы и паковать в отдельный мешок оставшиеся от торговли топоры, зеркальца, медный чайник, одеяла, бисер, Ефим подозрительно спросил его: «Ты что это, Тимоха, затеял, в одиночку на Читину идти? Сказали ж, нельзя — убьют». А тот спокойно ответил: «Калым, а по-нашему выкуп, за Калахину готовлю, хочу в жёны её взять». — «Да ты, Тимоха, сдурел, что ли? — поразился Поточкин. — Да на кой ляд она тебе сдалась?» — «Ничего-то ты, Ефим, не понимаешь, — с досадой сказал Тараканов. — Любовь у нас». — «Вот те на-а!» — озадаченно протянул Поточкин. Но, поразмыслив, решил, что не так уж плохо будет, ежели отдаст местный тоен свою дочь за Тараканова. Тогда будут связаны они с местными племенами кровными узами, а через ту связь и дружба их с русскими укрепиться должна. «Что ж, с Богом! — согласился Поточкин и проявил деловитость: — Водка-то, кажись, у нас есть ещё на веселье?»

Вниз по реке отправился Тараканов уже с тоенской дочкой Калахиной, и Поточкин скоро увидел, что остался он как бы сбоку припёка. Если на пути к верховьям каждый, считай, сухарь делили они с Таракановым пополам, то теперь на привалах Тимоха сооружал отдельный шалаш для себя и Калахины, а Ефим должен был заботиться сам о себе.

У молодых всё вроде образовалось ладно и согласно. Единственное, что раздражало Поточкина в их отношениях, так это неумеренная нежность друг к другу, слишком уж явно выдававшая себя хмельная, буйная плотская страсть. И зачем, с недовольством думал Поточкин, баловал Тимоха тоенскую дочь? Мог ни с того ни с сего схватить её на руки и закружить вокруг костра. А то подойдёт сзади и молча гладит по волосам или закроет её глаза руками. Многим бесстыдным любовным фокусам научил бесшабашный Тимоха тоенскую дочь, и скромная поначалу чернобровая девица с нежным румянцем на щеках словно вдруг оттаяла, разморозилась и теперь и сама могла подкрасться сзади к Тараканову и втихаря пощекотать его щёку травинкой, будто сел комар, а когда он с размаху шлёпал себя по щеке, счастливо, заливисто хохотала. Они уже не стеснялись Ефима, могли и в его присутствии, лишь отойдя для приличия в сторону, вдруг обняться и соединить губы в долгом поцелуе, и всему этому тоже научил недавно ещё дикую и, казалось, неприступную Калахину беспутный купецкий сын и сибирский охотник Тимоха Тараканов. Вот уж воистину блажной так блажной!

Странности своего спутника заметил Ефим ещё в начале похода. Бывало, гребут они вверх по реке и вдруг уставится Тимоха на горный изгиб над головой, смотрит, не сводя глаз, и улыбается. «Что там, Тимоха?» — обеспокоенно спрашивал Ефим. «Да, глянь, медведь», — шептал Тараканов. «Где, где медведь?» — силился увидеть Поточкин. А Тараканов лишь смеялся: «Да вот эта гора и есть натуральный медведь — по профилю. Видишь, передние лапы подняты и нос вверх торчит». — «Ну ты, Тимоха, прямо блажной!» — в недоумении от такого мальчишества крутил головой Поточкин.

А то увидит ещё стаю гусей над рекой и опять задерёт голову и смотрит, смотрит, как летят они узким клином встречь восходящему солнцу. «Стреляй! — орал Поточкин. — Что пялиться-то на них!» Нет, не шевелится, смотрит и даже до ружья не касается, только говорит нараспев: «Ты глянь, Ефим, лепота-то какая!» Ну чем же, право слово, не блажной!

А стрелком Тимоха оказался удивительным, каких до того и видеть Поточкину не приходилось. Он, прежде чем ружьё схватить, примерялся глазом, достанет дробь или пуля цель, а уж если целился, то, считай, на привале свежатинкой угощать будет, просто так заряды не расходовал.

Как-то, когда оленину вкушали, выпытывал у него Поточкин о том, что раньше-то, до приезда в Америку, Тимоха делал. Тараканов, до того скрытничавший, вдруг разговорился: пять лет, мол, рассорившись с батей своим, купцом второй гильдии, зверя в тайге промышлял. «Чего ж тебя сюда-то, за тридевять земель, потянуло?» — удивился Поточкин. «А так, — неопределённо сказал Тараканов, — прослышал, что в Америке промыслы богатые, мир захотелось посмотреть». — «Стало быть, — уточнил Ефим, — по доброй воле, охотником, сюда явился?» — «Охотником», — подтвердил Тараканов.

Подыскивая напарника в трудный поход, назначенный ему на Нучеке Барановым, старовояжный Поточкин пробовал одного за другим уговорить близких людей, и все отказались. О реке Медной слава у промышленных была плохая: не раз гибли там прошлые экспедиции, рисковать ради будущих видов компании собственной шкурой любителей не находилось. Кто-то посоветовал: да ты попытай Тимоху Тараканова, он парень удалой, крепкий, да и блажной к тому ж. Может, и согласится. С Таракановым Поточкин дела раньше не имел, тот больше в промысловых партиях находился. Но о нём говорили, что парень хваткий, любое дело у него в руках горит. Поточкин всё же сомневался: молод ещё, неопытен, всего-то с виду двадцать шесть — двадцать семь лет, лишь два года, как в колонии из Охотска приплыл. И всё ж его убедили: ежели Тимоха согласится, с ним не пропадёшь.

Разговор с рыжебородым молодцем был на удивление коротким: «На Медную, говоришь? — глядя на Поточкина слегка прищуренными голубыми глазами, переспросил Тараканов. — На ту самую Медную, где, сказывают, медь по берегам лежит?» — «На ту самую», — подтвердил Поточкин, уже чувствуя, что парень наслышан о реке и погибших там и потому откажется, струсит. Но Тараканов неожиданно согласился: «На Медную так на Медную. Когда выступать будем?»

Подготовив всё нужное для похода, они двинулись из Константиновской крепости на Нучеке в начале сентября, взяв с собой для помощи группу медновских жителей с двумя тоенами, чтоб помогали выгребать вверх по реке, а более всего содействовать в установлении дружеских отношений с населяющими реку народами.

Всё хорошее, что слышал Поточкин о Тараканове, оказалось правдой. Парень был спокоен характером и привычен ко всякой работе: даже порванную камлейку Поточкина починил сам, да так ловко, что другая женщина позавидовала бы. По молодости своего спутника Поточкин многое прощал ему: и неумеренную лихость, когда преодолевали на реке гиблые стремнины, и наивную восторженность взгляда, каким озирал Тараканов величественно-дикие берега и встречаемых на реке людей. Ничего, успокаивал себя Поточкин, помаленьку отешется и поймёт, что в местах, где каждый неверный шаг и резкий жест, который дикие могут истолковать по-своему, грозят смертью, восторженные слюни распускать не стоит, и тогда будет смотреть на окружающий мир так, как давно смотрел на него сам Поточкин: всё ли спокойно, не притаилась ли рядом опасность?

Всем устраивал Тараканов Поточкина, если б только не эта его беззастенчивость в чувствах, когда рядом с ними оказалась Калахина. Надо ли так баловать их, с глухим протестом в душе думал Поточкин. Сам он давно жил вместе с крещёной алеуткой Матрёной. Она обстирывала его и обшивала, научилась готовить русские пельмени, да и рыба по рецептам её племени получалась у неё недурно. А что ещё нужно от бабы? И уж никаких таких придурковатых шалостей, улыбочек, томных взглядов Ефим ей не позволял. Когда же стала как-то Матрёна подмазываться к нему со своими ласками, он в сердцах вколотил ей крепкую затрещину, чтоб знала своё место и поперёд мужа не высовывалась. Бабу распустишь — потом сам нахлебаешься.

И хоть не по душе были Ефиму все эти нежности Тараканова с его подругой, он всё же понимал, что присутствие в их отряде Калахины значительно упростило обратный путь. Теперь, когда они подходили к расположенным в низовьях реки селениям, Калахина с одним из медновцев первая отправлялась делать визит местному тоену, а возвратясь, говорила, что всё в порядке, их ждут, и Поточкина с Таракановым встречали как дорогих гостей, угощали рыбой, мясом, кто что имел, и наказывали, какие товары желательно получить им в будущем от русских. А значит, главное, ради чего они предприняли этот поход, было достигнуто.

Стоявшая у костра Калахина что-то сказала Тараканову на своём языке, и Тимоха весело крикнул:

— Достаём миски, Ефим! Калахина говорит: уха готова!

Вот же чёрт, на сей раз с восхищением подумал о спутнике Поточкин, уже и языку её обучился. А когда они сели подле костра и начали трапезу, он едва не поперхнулся: зачерпнув из котла, Калахина с важным видом поднесла полную ложку Тараканову, вроде бы на пробу. Тот, вкусив варево, одобрительно поднял вверх палец и что-то сказал Калахине. Темнобровая смуглянка улыбнулась, открыв ровные и удивительно белые зубы.

Чтобы не смотреть на них и не портить себе аппетит созерцанием их нежностей, Поточкин, налив миску, отошёл в сторону и уселся на большом камне, отвернувшись от костра. Глядя на темнеющее небо, неторопливо начал хлебать густой рыбный отвар. Из-за спины доносился разговор Тараканова с Калахиной.

— Небо, — говорил Тараканов, и Ефим знал, что он показывает сейчас пальцем вверх.

Калахина неуверенно повторила это слово по-русски, он поправил её, потом она произнесла, надо думать, то же слово на своём языке, и теперь Тараканов повторял вслед за ней. Ну прямо как дети, угрюмо подумал Ефим Поточкин.

Остров Кадьяк, Павловская гавань,

22 марта 1801 года

Ещё один день уходил, со своими заботами и тревогами. В затихшем доме отзвучал медный бой часов. Десять вечера. Баранов засиделся в кабинете за письмом правителю компании на Уналашке Емельяну Григорьевичу Ларионову, коего почитал старинным и добрым своим приятелем. Хотелось излить душу, выговориться.

«...Провидению угодно сталось наказать печальным томлением и испытать терпение прискорбными беспокойствами, ибо духовные с чиновными вышли совсем из пределов своих должностей, вооружились против нас всесильными нападениями, до половины зимы старались всячески, но неявно расстраивать многих из промышленных, а более настраивать островитян к мятежу и независимости, но в канун Нового года явно открыли удивительный театр явления неблагомысленного ко мне и всей компании расположения...»

Хотелось изложить события коротко и понятно. Встал из-за стола, подкинул в печь еловое полено. Не закрывая дверцу, с минуту смотрел на мерцание углей в печи — и вот уже языки пламени жадно охватывают сухое дерево.

Думы о подрывных кознях монашеской братии вкупе с принявшим их сторону подпоручиком Талиным вызывали в душе мрачное ожесточение. По его же просьбе и настоянию прислали сюда святых отцов из Валаамского монастыря, чтобы наставлять диких на путь истинный, нести слово Божие и тем смягчать грубые нравы. Так нет же, мало им душеспасительных бесед с дикими, теперь и за него взялись, и за Анну, всех промышленных будоражить начали. Разговорами своими о грехе прелюбодеяния, о младенце, зачатом без освящения брака церковью, окончательно разум Анны помутили, так, что из-за её безумных действий и младенца чуть не потеряли. И того понять святые отцы не хотят, что законная жена, оставленная в России, давно ему нелюбима и уж не один десяток лет, с тех пор как вёл он дела в Сибири, живут они врозь. А ведь он обет безбрачия не давал. Почему же монахи, в слепой чёрствости своей, отказывают ему в праве на женскую ласку, на потребность иметь детишек?

Заступниками алеутов себя считают и потому подбивают их в промысловые партии более не ходить. Им, видите ли, диких, гибнущих в морских вояжах, жалко. А ему своих промышленных, тоже гибнущих от рук колошей и в морскую непогодь, не жалко? Да только как же будут дела компании делаться, как промыслы будут вестись, ежели этому чувству жалости волю дать? Что же им останется тогда? Всё свернуть, бросить крепости, здесь воздвигнутые, и селения и бить челом в Петербург, что нет, мол, сил наших и возможностей далее промыслы и торговлю на американских берегах развивать. Не к тому ли враждебные намерения монахов клонятся?

Ишь что с подпоручиком Талиным надумали — к присяге новому государю Александру Первому всех промышленных и алеутских служащих компании торжественно привести! Будто невдомёк им, что не время зимой собирать людей с отдалённых селений, везти их сюда по бурному морю, кормить и содержать здесь, на Кадьяке, несколько дней, когда и у самих-то съестных припасов нет. Стоило же дать твёрдый ответ: «Нет, не допущу никакой присяги, нечего попусту людей будоражить!» — как тут же заерепенились и изменником государевым обозвали. Вот какое титло оскорбительное заработал за все труды свои неустанные для пользы компании, за всю ревность к выгодам Отечества и монаршей славе!

Да как они смели, всё с большим ожесточением думал Баранов, неторопливо меряя комнату шагами, не допускать промышленных в Божий храм лишь потому, что кое-кто из них, как и он сам, семейной жизнью без церковного благословения живёт, да ещё и детишек завёл. Не положено, мол, по духовному регламенту на церковную службу таких пущать! Не смешили бы людей своими каверзными выдумками, способными лишь окончательно от церкви промышленных отлучить. И тысячу раз прав он был, заявив твёрдо и откровенно, что, ежели не уймутся, не прекратят мятежные проповеди свои и действия, то будут посажены под замок, а то и высланы, чтоб не мешались здесь, на Уналашку. Не понравилось, обиделись, в оскорблённую позу встали, теперь и службы служить не хотят. Боятся, как бы насилие против них не учинили.

Слишком тепло им здесь, отъелись на казённых харчах. Пора отправить всех на дальние земли, чтобы сами шли в селения диких со словом Божиим и на местах младенцев крестили. Поскитаются, как наши промышленные, глядишь — и поумнеют...

Что там Анна? Уж спит, наверное, не дождалась... Тихо ступая по половикам, прошёл в спальню, где теплился лишь огонёк лампады под образом Богоматери. Да, Анна спала, разметав по подушке длинные, цвета воронова крыла, волосы. Всмотрелся в черты её лица, со слегка выступающими скулами, с маленьким, точёным носиком. Американские капитаны, кто видел его вместе с Анной, поздравляли с красивой молодой женой. Он и сам знал все её достоинства лучше, чем кто-либо, дорожил ею. Во сне лицо Анны разгладилось, с него сошло обычное в последнее время выражение затаённой глубоко в сердце печали. И ведь это они, снова вспыхнул мрачной яростью Баранов, эти чернорясые проповедники, внушили ей скорбные мысли о совершаемом ею смертном грехе прелюбодеяния, о неизбежной каре за презрение заповедей Божиих. Но разве Господь запрещал любовь, запрещал деторождение?

Он прошёл в другую комнату, поменьше, где спал Антипатр. Сын был, как и Анна, черноволос, но в очертаниях рта явно прослеживалась его, барановская, кровь, его наследие. Летом малышу стукнет четыре. Растёт, шельмец, глядишь, и на охоту вместе ходить будут. Есть, есть в нём что-то приятное взгляду и благонравное, обещающее характер добрый и стойкий. В чём же и искать здесь опору, как не в налаженной, слава Господу, семейной жизни? И за это ещё упрёки и оскорбления выслушивать приходится.

Нежно дотронулся рукой до головки сына, погладил по волосам.

Вернулся в кабинет, присел к столу, глядя на лист бумаги с начатым письмом.

Придётся написать и о Талине, что опять тыкал ему и нагло заявлял, что бесчиновному правителю подчиняться не обязан. Вздумал попрекать купецким званием! Однажды уже было сказано «его благородию» штурману Талину, что купецкое звание не есть подлое и бесчестное и что корпус оных составляет важную государственную подпору, и потому именоваться купцом он в честь себе вменяет и никогда никому не позволит с презрением к этому званию относиться.

И было б с чего важничать и представляться этому Талину, считающему себя опытным мореходом, а «Орёл»-то разбил на Чугацких берегах, одних мехов на двадцать две тысячи рублей погибло. И по пути в Ситху уклонялся от встречи, самовольничал, да грозился ещё привязать к рее, коли осмелится правитель ступить на палубу его корабля, и зверски мучить. Вот уж истинно дурак, не хотелось связываться с ним, чтобы в грех себя не вводить. И такого-то буйного нравом предводителя выбрала себе в главари монашеская братия!

Письмо всё же надо было закончить. Баранов вновь взял перо и, подвинув ближе подсвечник, продолжил писанину.

Остров Кадьяк,

25 апреля 1801 года

В апреле, к радости Баранова, на Кадьяк нежданно-негаданно пришло американское судно «Энтерпрайз». Представилась возможность выменять на меха остро необходимые товары: продовольствие, сукна, кое-что из оружия. На этом корабле, заходившем по пути в русские поселения, ему было доставлено письмо от начальника Михайловской крепости Василия Медведникова. Медведников сообщал, что строительство поселения на Ситхе идёт успешно, в проливах много морских бобров, но вести промыслы из-за нехватки людей весьма затруднительно. Просил прислать муку, крупы, но более всего хоть немного людей в подмогу.

Помощь продуктами и, желательно, людьми была необходима не только Медведникову, но и поселению в заливе Якутат. Надо было срочно посылать туда корабль «Екатерина». Баранов решил, что экспедицию в Якутат и Ситху возглавит Иван Кусков. С ним же и обсуждал, кого можно направить на Ситху. Найти людей было тяжело: вот уже три года из России не было ни одного транспорта, а значит, и людского пополнения. Между тем промышленники гибли и в дальних походах, и в стычках с дикими, русское население колонии сокращалось.

Прикидывая с Кусковым и так и сяк, подыскали всё же пять человек, которых можно направить на Ситху отсюда, из Павловска. Трёх человек решили взять из Константиновской крепости на Нучеке, куда «Екатерина» зайдёт по дороге в Ситху.

— Вот бы кого ещё уговорить, — вдруг оживился во время беседы Кусков, — Тимофея Тараканова с Нучека. Он ведь здесь сейчас, оказией «Энтерпрайза» воспользовался и приплыл по своим делам.

— Что это за Тараканов? — недовольно переспросил Баранов.

— Имя было ему как будто знакомо, но человека этого припомнить не мог, из-за чего и испытал раздражение, что память подводит.

— Да слышал ты, Александр Андреевич, о нём, — энергично заговорил Кусков, — рассказывал я тебе. Тот самый удалец, что с Ефимом Поточкиным на Медную ходил, а обратно с тоенской дочкой вернулся. — Худощавое лицо Кускова расплылось лукавой улыбкой.

— Припоминаю, — облегчённо подтвердил Баранов. — И тоенская дочь ещё отговорила их на Читину идти, где, мол, злонамеренные действия против наших вояжёров готовились...

— Вот-вот, — подхватил Кусков. — В тот же год, когда на Нучек они вернулись, крестил он медновскую свою девку здесь, на Кадьяке. В церкви нашей и обвенчались. С тех пор вместе на Нучеке живут. Поточкин хорошо о нём отзывался: лихой, работящий, на все руки мастер.

— Так, — одобрительно сказал Баранов. — И говоришь, Иван, здесь он сейчас, этот Тараканов?

— Здесь, встретил его намедни на берегу. Ружьё, сказывал, поломалось, надобно в нашей мастерской ремонтировать.

— Что ж, — энергично сказал Баранов, — я Тараканова видеть хочу, сегодня же. Пусть разыщут и приведут ко мне для разговора.

После полудня Кусков вернулся в сопровождении рыжебородого мужика лет около тридцати.

— Это и есть, Александр Андреевич, Тараканов, о котором мы с тобой толковали, Тимофей Осипович.

Тараканов был несколько выше среднего роста, плотного сложения, в чертах его открытого лица проглядывало что-то молодецкое, сразу располагающее к себе.

Баранов встал из-за стола, протянул промышленнику руку.

— Будем знакомы, Тимофей Осипович, маленько наслышан о тебе. Ты, Иван Александрович, иди, — сказал он Кускову, — делай свои дела. Мы уж сами побеседуем. — Подождал, пока тот закроет дверь. — Как жизнь твоя семейная, Тимофей Осипович, как жёнка твоя медновская поживает? По родичам не скучает?

— Да всё вроде путём, обвыклась немного, — сдержанно отвечал Тараканов.

Он размышлял, зачем понадобился главному правителю. Но встрече был рад: сам собирался на днях прийти, поговорить о своих нуждах.

— Как же зовут твою симпатию? — продолжал неторопливо выпытывать Баранов.

— Анфисой крестили.

Тараканов не стал говорить, что сам по-прежнему предпочитает называть её Калахиной: это необычное имя почему-то нравилось ему больше.

— Сам-то давно ли здесь? Ты уж извини меня, Тимофей, всех не упомню, когда кто к нам прибыл.

— На «Фениксе» пришёл я, четыре года назад, и сразу почти на Нучек был направлен.

— Так, — с удовлетворением констатировал Баранов, — значит, не из ссыльных ты поселенцев...

— Бог миловал, — усмехнулся Тараканов. — Охотник я сибирский, из Иркутской губернии.

Не зная, понравится ли Баранову упоминание, что не хотел он по стопам отца идти, оттого и подался в охотники, о купеческом роде своём Тараканов промолчал.

— Не надоело ещё на Нучеке? — закинул на всякий случай Баранов.

— Подумываю, — опять осторожно ответил Тараканов, — может, пора уж и сюда перебраться, ежели примете. Заскучал я на Нучеке, приелось всё, одни и те же места, те же лица...

В действительности разведка возможности перебраться на Кадьяк была главной целью его приезда сюда. Жизнь в небольшом отряде крепости начала его тяготить. Туземные обитатели Медной, как бывало и раньше, нет-нет и устраивали стычки с промышленниками Константиновской крепости, но теперь злость на сородичей Калахины срывалась на ней. Она плакала по ночам, жаловалась мужу, что живёт здесь как в заточении и её не любят. Как-то сама намекнула, не лучше ли уехать отсюда на другое место.

— Хорошего человека почему не принять, — как бы раздумывая, сказал Баранов. — О тебе и Ефим Поточкин, и Кусков одобрительно отзывались. Плотничать способен? Мне плотники добрые сейчас нужны.

— Дом-то для себя всегда срубить сумею, — небрежно ответил Тараканов.

— Здесь у нас, конечно, повеселее немножко, чем на Нучеке, — согласился Баранов. — Да у меня к тебе, Тимофей Осипович, более интересное предложение есть. Может, выйдем на воздух, подышим немного?

Не дожидаясь ответа, Баранов поднялся, пошёл к двери.

Они миновали небольшую церковь с голубой луковкой купола. Дверь её была закрыта на тяжёлый замок.

— Бунтуют отцы святые, — с неодобрением мотнул головой Баранов. — И службу служить не хотят.

Тараканов промолчал. За те дни, что находился он в Павловской гавани, уже был наслышан о распрях Баранова с монахами.

По деревянному тротуару спустились к пристани. В гавани стояло на якорях всего два судна — ещё не ушедший «Энтерпрайз» и «Екатерина».

Баранов повернулся лицом к селению, построенному меж окружавших гавань холмов, задумчиво сказал:

— Вот взгляни, Тимофей Осипович, что мы тут за десять лет натворили. Когда-то, помню, было здесь дикое место: лес, сопки, бухта. В лесу медведи рычали. А мы пришли, построили дома, магазины, храм Божий, мастерские, корабли начали на воду спускать. Детишек в школе обучать будем. Новая жизнь началась. Но виды наши теперь в другую сторону направлены — к острову Ситхе, где главные промыслы наши будут. Оттуда и дальше пойдём, к южным американским берегам. Год назад я на Ситхе крепость заложил, Архистратига Михаила. Есть замысел и дальше селение строить, и, думаю, через пару лет, когда обустроимся немного, столицу Русской Америки на Ситху перенесём. Оставил я там отряд под начальством Василия Медведникова. Но маловато у него людей, надо бы ещё. Скоро подкрепление туда пошлём, на «Екатерине»...

Баранов повернулся к внимательно слушавшему Тараканову, взглянул прямо в глаза:

— И очень хотел бы я, чтобы и ты, Тимофей Осипович, с жёнкой своей медновской туда поехал.

Мне надёжные люди там позарез сейчас нужны. От того, как крепко на Ситхе мы осядем, будущее всех колоний наших зависит. Неволить тебя не хочу, но рад буду, ежели согласишься. Очень твоя подмога мне нужна.

Тараканов едва не рассмеялся: свою просьбу Баранов подал так, что теперь будто бы от его, таракановского, решения зависит всё дальнейшее процветание компании.

— Да уж как-то это врасплох, обмозговать бы надо, — в замешательстве сказал Тараканов.

— А ты подумай, Тимофей Осипович, не спеши, с жёнкой своей Анфисой посоветуйся. Я распоряжусь, чтобы тебя на «Энтерпрайзе» обратно на Нучек доставили. Им это по пути. В мае же на Ситху «Екатерина» пойдёт. Кусков Иван Александрович главным в том вояже будет. Зайдут и на Нучек. Ежели надумаете, так будьте готовы к её приходу, чтоб далее, к Ситхе, на «Екатерине» направиться.

— А хорошие ли места на Ситхе?

— Совсем не такие, как здесь, — мечтательно сказал Баранов. — Там смотришь окрест, и дух замирает: горы облака протыкают. А как сельдь заливом пойдёт, рыбы столь, что грести не даёт. Мне нравится там. Ежели примешь предложение моё, Тимофей, знай: обяжешь меня крепко.

Прощаясь с Барановым, Тараканов был почти уверен, что согласится на его неожиданное предложение. Калахину он как-нибудь уговорит. А может, и уговаривать не придётся.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Батавия,

28 марта 1819 года

Шла воскресная служба, и огромное здание протестантской церкви было переполнено.

Баранова неприятно поразил вид собравшихся здесь пышно разодетых людей. Они сидели на деревянных скамьях уж как-то слишком вальяжно. Дамы в богатых платьях из шёлка и парчи играли веерами, с улыбочками переговаривались друг с другом; находя знакомых, слали им воздушные поцелуи, совершенно, казалось, не обращая внимания на монотонно бубнившего что-то с высокой кафедры толстого проповедника. Падавший из окон солнечный свет узкими потоками рассекал подернутый благовонной дымкой интерьер, вспыхивал на инкрустированных дорогими каменьями серьгах и ожерельях.

— Так-то они о спасении души радеют! — со злой иронией сказал Баранов стоявшему рядом с ним подле дверей храма Подушкину. — Словно в балаган пришли. Да разве дойдёт до них слово Божие, когда им задницы от скамеек оторвать лень.

Всё здесь — и непривычный обряд богослужения, и холодная роскошь отделки храма, и более всего вид равнодушной к проповеди паствы — было глубоко чуждо ему.

Баранов хотел уже повернуться и выйти вон, как в наступившей тишине вдруг зазвучала негромкая мелодия органа. И только теперь он понял, что Бог всё же присутствует в этом храме, наконец снизошёл сюда — в этой дивно прекрасной музыке. Он приближался неторопливо, словно тихо ступал по ночной росистой траве в Гефсиманском саду, думая свою тяжкую думу. Вот уже глухой тревогой вздохнули трубы органа, что-то грозное и беспощадное запело в них, предвещая беду. Рокот труб усиливался, рождая священный трепет. Бесконечной скорбью полнилось сердце. И опять всё стихает, успокаивается, разливается нежнейшими трелями: тревоги и беды миновали — там, за порогом земного бытия, ждёт блаженство...

Баранов благоговейно слушал, пока не замерли последние аккорды. Украдкой смахнул набежавшую слезу. Тронул Подушкина за руку.

— Идём, Яков Аникеевич.

Пока они отыскали наёмный экипаж, служба закончилась, прихожане стали покидать собор. Подушкин хотел уже дать кучеру сигнал трогаться, но Баранов сказал:

— Погоди, не спеши.

Сидя в карете, он внимательно наблюдал, как резво подбегают с раскрытыми зонтиками к своим хозяевам одетые в ливреи темнокожие слуги, как счастливо улыбаются друг другу расходящиеся по экипажам супружеские пары, как, усадив в кареты господ, слуги ловко размещаются на запятках. Поехали... Сколько же лет потребовалось голландцам, чтобы довести этих жителей Явы до их нынешнего положения?

— Давай обратно, к трактиру, — скомандовал Баранов.

Когда экипаж тронулся, он вдруг беззвучно рассмеялся, горько, невесело. И, заметив вопросительный взгляд Подушкина, негромко сказал:

— Знаешь, о чём подумал я, Яков Аникеевич: а что бы делали эти храбрые голландцы, ежели б встретился им здесь, на Яве, такой примерно народ, как ситхинские колоши? Неужто и колошей сумели бы до такого состояния довести?

— Никогда! — убеждённо сказал Подушкин. — Сами знаете, Александр Андреевич, для колошей смерть — почётнее всякой неволи, тем паче рабства. — Догадываясь, о чём думает сейчас Баранов, Подушкин, добавил: — Видно, судьба нас наказала, что на пути компании такой непреклонный народ поперёк дороги встал.

Подушкин угадал. Рассказ Якова Аникеевича, успевшего за эти дни вместе с офицерами «Кутузова» побывать на нескольких приёмах, о том, какие глубокие корни пустило рабство в батавском обществе, как и сцена, которую наблюдал Баранов на площади после окончания службы, пробудили в нём воспоминания о тех временах, когда, обосновавшись на Ситхе, они начали строить крепость и как не просто было устанавливать ему добрососедские отношения с племенами, заселившими Ситху и соседние с ней острова. Уже сама внешность колошей говорила о многом: каменно непроницаемые лица с хищными орлиными носами, мощные мускулистые торсы, твёрдый, дерзкий взгляд — во всём их облике выражались бесстрашие, гордость, сознание силы. Их тоены были несговорчивы: отказались, несмотря на обильные подарки и щедрые посулы, уступить лучшее место на острове — на высоком камне-кекуре.

...Скоро Пасха, думал Баранов под мерный стук колёс экипажа. И в тот, памятный ему, первый год на Ситхе за неустанными делами по оборудованию крепости не забыли они отметить святой христианский праздник крестным ходом, послали толмачку в селение колошей пригласить приезжих тоенов на церемонию освящения крепости. Чем же ответили им на эту любезность и знак добрососедского благорасположения? Ограбили мирную толмачку и, избитую, послали сказать, что не их это праздник и не придут. Медведников советовал: надо простить их неразумие. Но простить, когда тебя дерзко оскорбляют, значило бы проявить слабость. Им того и надо: увидят, что слаб, окончательно считаться с тобой перестанут. Нет, решил он тогда, настало время показать зубы.

Может, и не очень грозно выглядел его небольшой отряд из двадцати людей, с двумя лёгкими пушками, когда, переправившись на байдаре, смело вступили они в селение колошей и неожиданно встретили там несколько сот вооружённых воинов. Немудрено было дрогнуть в таком окружении, но, минуя столбы с вырезанными на них головами туземных богов, они с зажжёнными для выстрелов фитилями шли вперёд, прямо к жилищу оскорбившего их тоена, и стоило тоенской охране обозначить отпор, как фитили были поднесены к зарядам, и прозвучали выстрелы, разогнавшие храбрецов прочь. Вот тогда, увидев неустрашимость русских, ситхинцы сразу зауважали их, повели угощать, завели разговор о мире и дружбе, стали дарить подарки, и, слава Господу, обошлось без крови, лишь немного попугали диких пальбой.

В то время почти не было у колошей ни своих ружей, ни пушек, и он с тревогой наблюдал, как с подошедших весной торговых судов бостонцев у него на глазах выменивают туземцам и порох, и свинец, и ружья, и мушкеты, даже пушку четырёхфунтового калибра. Пристав к одному из американских кораблей, он спросил капитана: «Против нас диких вооружаете?»

Тот нагловато ответил: «Торговля есть торговля». Недаром шевельнулось тяжкое предчувствие: добром это не кончится, быть здесь большой крови. Недаром так настойчиво предупреждал Василия Медведидникова, которого оставлял вместо себя, покидая Ситху весной восьмисотого года, охранять всемерно мир с колошами, не раздражать их и не оскорблять, ничего не брать без платы, награждать союзных с русскими тоенов подарками, соблюдать предельную деликатность. Нет же, Медведников и его люди нарушили эти предписания. Неосторожность была оплачена слишком дорогой ценой...

Остров Ситха,

17 июня 1802 года

День был ветреным, и Тараканов не без труда смог найти недалеко от скал, вокруг которых бесновался прибой, тихую бухту, где можно было безопасно пристать на байдарке. Он спрыгнул в воду, затащил лодку повыше к тальниковым кустам, куда не достигали набегавшие с пролива волны, и, взяв винтовку, пошёл меж кустов, поднимаясь склоном горы, по направлению к атакуемым прибоем скалам. Здесь, на западной стороне острова, нередко можно было встретить сивучей, любивших отдыхать на голых каменных уступах. Лучшего места для охоты не придумаешь.

После недолгих поисков он отыскал небольшую площадку у края леса, меж поваленных стволов елей, откуда открывался отличный вид на торчащие из воды утёсы. Солнце светило из-за его спины, не мешая прицелу.

Лучше всего, как уже знал Тараканов, караулить зверей на самом большом утёсе. Один край его был пологим, что помогало сивучам взбираться наверх, а на плоской вершине могло уместиться три-четыре морских льва. Если стрелять наверняка, то они не успеют плюхнуться в воду, так и останутся лежать на утёсе, и снять оттуда одну-две туши не составит особых трудов.

Тараканов присел на покрытый мхом древесный ствол, ружьё положил на другой, служивший естественной опорой для стрельбы. Он любил эти минуты спокойного ожидания, когда можно слушать приглушённый расстоянием рёв прибоя, шум леса над головой, резкие крики парящих над волнами чаек.

Удивительная для здешних мест погода установилась в последние три-четыре дня. Вдруг прекратились надоевшие всем дожди, ветер разогнал тучи, от восхода до заката сияло ослепительное солнце. Небольшой гарнизон Михайловской крепости наслаждался снизошедшей с неба благодатью. Часть людей разбрелась кто куда: несколько женщин отправились в лес на сбор ягод, двое пошли к реке, чтобы взять на запоре улов рыбы, а четверо заядлых охотников отправились за сивучами. Тараканов оставил своих товарищей в полуверсте отсюда, ближе к крепости, а сам поплыл дальше, к этим скалам, где ранее ему уже сопутствовала удача.

Вот уж год миновал, как поселились они с Калахиной в крепости на Ситхе, и пока всё складывалось неплохо. Никто не придирался здесь к ней; напротив, местные промышленники относились с добротой и вниманием, и Тараканову не раз приходилось слышать краем уха мнение, что медновские девки, что ни говори, всё же виднее и симпатичнее алеуток. В крепости жило и несколько взятых промышленниками в жёны колошенок, и все они — русские, алеутки, колошенки — неплохо находили общий язык друг с другом.

К поселению частенько подходили их соседи — тоен Скаутлелт со своими людьми, предлагали меха для мены. Но вот уж несколько месяцев, как запас товаров, представлявших интерес для колошей, был исчерпан, и торговлю пришлось прекратить. Медведников ожидал, что летом, как было обещано Барановым и Кусковым, с Кадьяка придёт корабль со всем, что им потребно для дальнейшей жизни.

Пока же общими трудами поселение разрасталось. Соорудили баню, склад, на берегу залива почти завершили постройку небольшого судна.

И всё же последние дни Тараканова не покидала смутная, безотчётная тревога. Так бывает, когда и при ясном небе, лишь по изменившемуся давлению воздуха, чувствуешь приближение грозы. Что-то вызывающее, дерзкое появилось в поведении приходивших к крепости колошей: они являлись без определённой цели, часами торчали под крепостными стенами, задирали людей, равнодушно реагировали на советы уходить подобру-поздорову, словно напрашивались на ссору. Когда же выведенный из терпения Медведников попробовал недавно применить силу, чтобы удалить восвояси непрошеного гостя, тот вдруг выхватил нож и, свирепо размахивая им, стал выкрикивать угрозы и оскорбления.

Хуже всего было то, что для столь вызывающего поведения у колошей имелись свои причины. Месяц назад двое промышленников привели с собой из леса колошенских девок и оставили в крепости. Говорили, что держат их по любви и согласию, но скоро выяснилось, что всё не так, любовь у них без взаимности, взяли силой, о чём туземные красотки не преминули пожаловаться Медведникову. Тот велел отпустить их, но поправить вред, причинённый отношениям с колошами, было уже невозможно.

Тревога Тараканова усугублялась ещё и тем, что Калахина была беременна, месяца через три ожидала ребёнка. Покидая в этот день крепость, он наказал ей никуда не отлучаться до его возвращения, сам же обещал вернуться к тому часу, когда солнце будет клониться к горам.

Наконец-то! Из своего укрытия Тараканов видел, как с гребня волны скатились два крупных зверя. Одного из них волна будто по заказу поднесла к краю утёса и бросила на него. Опершись на ласты, сивуч задержался на уступе, а затем, дождавшись следующей волны, легко переполз выше и спокойно улёгся на плоской вершине. Тот же номер успешно повторил и второй зверь, но стоило ему забраться наверх, как уже лежавший там крутанул мощным туловищем и сбросил сородича вниз. Эту игру Тараканову приходилось наблюдать и раньше. Он знал, что, поиграв минут десять, они должны успокоиться. Надо набраться чуть-чуть терпения и тогда уж меткими выстрелами положить на скале не одного, а сразу двух зверей.

Сивучи действительно скоро успокоились и мирно легли один подле другого. Пора. Тараканов тщательно прицелился и спустил курок. Поражённый пулей зверь дёрнулся и замер на месте. Теперь скорее — второго.

Но что это? Со стороны пролива раздался грозный вопль, и, повернув голову, Тараканов увидел, что к берегу приближается большая долблёная лодка колошей. В ней сидело не менее двадцати воинственно размалёванных туземцев. Один из них показывал рукой на лагуну: кажется, они заприметили байдарку и теперь, энергично работая короткими вёслами, правили прямо на неё. Высокий мускулистый воин стоял на носу с ружьём в руке. Те воины, чьи лица не были раскрашены, напялили на головы зверские деревянные маски, в которые обычно облачались, отправляясь на боевые операции.

Сидеть в укрытии дальше смысла не было. Раньше или позже они его обнаружат. Но и выдавать себя до времени не стоило. Тараканов осторожно отполз назад, за кусты, и только там, где видеть его уже не могли, приподнялся и побежал в лес, намереваясь перевалить за склон холма. Он знал, что за холмом течёт небольшой ручей. Долиной ручья можно было попробовать уйти к крепости. Враждебные намерения колошей не оставляли никакого сомнения: мир кончился — началась война.

Достигнув холма, он лёг на землю и меж густой травы пополз на вершину. Добрался до основания могучей ели, обогнул её ствол и только теперь рискнул, спрятавшись за деревом, осторожно выпрямиться. За кустами преследователей видно не было. Но, бросив взгляд туда, где была расположена крепость, он похолодел: над лесом поднимался густой столб дыма.

Он рванулся вниз, в долину, на дне которой сверкал ручей, но его уже опередили. Двое воинов с обсыпанными пухом головами поджидали его внизу. Ликующий крик раздался и сверху, с холма, на гребне которого показалось сразу пять или шесть человек. И тогда, в припадке отчаяния, Тараканов схватил ружьё за приклад и, мощным ударом о дерево сломав его пополам, отбросил в траву. Проливать кровь этих людей он не хотел. Да и силы были слишком неравны. Ну пусть и оружие не достанется им. Он вынул охотничий нож и, глядя на вкрадчиво приближавшихся к нему воинов, демонстративно кинул нож в ручей, потом спокойно сел на землю, всем своим видом показывая, что воевать не намерен.

Кто-то с победным криком кинулся на него сзади. Стали заламывать руки, вязать сыромятными ремнями. Связанного потащили к берегу, где бросили на дно лодки.

Стоя за кустами малины на краю леса, тлинкитский вождь Скаутлелт наблюдал за русской крепостью. Он видел, как на двух караульных будках сменились часовые, как из загона выгнали на луг попастись коров. Русские как-то угощали его в крепости молоком этого животного. Вкус напитка был непривычен. Скаутлелт с отвращением сплюнул, а начальник русских Василий засмеялся.

Его люди следили за селением уже несколько дней, и Скаутлелт знал, что два дня назад большая партия алеутов под началом одного из русских выехала на охоту в проливы, а сегодня утром ещё несколько русских покинуло крепость. Там должно остаться совсем немного людей, сломить их сопротивление будет несложно.

Жившие в крепости женщины его племени рассказали, что внизу, у русских стоит пушка. На первом этаже в отдельном помещении хранится оружие, порох. Если ворваться в крепость достаточно быстро, можно захватить и то и другое.

Сегодня, не сомневался Скаутлелт, будет день великой победы. Его торопили воины его племени, торопили другие вожди. Но он выжидал, пока установятся солнечные дни и крепость подсохнет для большого огня. Сегодня крепость будет гореть хорошо.

Вождь русских Баранов считал, что если он подарил Скаутлелту медную медаль с изображением орла, то теперь Скаутлелт — друг русских. Но разве можно быть другом людей, которые пришли на твою землю, стали охотиться там, где всегда охотились твои предки, и ловить рыбу, которую прежде ловили лишь те, кто владел этой землёй? Он, Скаутлелт, стал посмешищем для других вождей. Теперь при встречах они спрашивали его, за какие такие необыкновенные вещи он продал себя Баранову, неужели за этого орла на медной кругляшке? И с каких пор тлинкиты стали спокойно смотреть на то, как русские забирают в своё селение их женщин, заковывают в железо их мужчин?

Он, Скаутлелт, отвечал, что русские заплатят ему за все обиды, время придёт. И вот оно пришло, в этот месяц Рождения, когда и птицы, и звери обзаводятся своим потомством. Сегодня будет очень плохой день для русских, день мщения для тлинкитских воинов.

Когда он объявил о своих планах, на помощь ему пришли воины многих других племён. Они собирались в лесу и в проливах несколько дней. Таились, чтобы не выдать себя. Ждали его сигнала.

Скаутлелт выступил из своего укрытия, за ним двинулась группа его лучших воинов, вооружённых кто чем — пиками, луками, английскими и американскими ружьями.

Скаутлелт издал пронзительный вопль, служивший сигналом к атаке, и воины, стреляя на ходу, бросились вперёд. Пронзённые стрелами и пулями часовые повалились в своих будках. На лугу забегали коровы — им досталось несколько мощных ударов пиками. Пока одна группа воинов выламывала дверь, другие стали подтаскивать к стенам солому, готовясь запалить крепость с нескольких сторон. Из окон послышался ответный огонь, несколько нападавших упало, но на смену им из леса бежали, нацепив на себя боевые маски, всё новые и новые воины, потрясая копьями и вопя от возбуждения. Дверь наконец выломали и плотной толпой кинулись внутрь. Там прогремел пушечный выстрел.

Огонь уже лизал подсушенные солнцем брёвна, поднимался вверх, к крыше.

Скаутлелт дал команду выломать двери склада, вытащить меха, пока огонь не перекинулся и туда.

Сквозь канонаду боя из крепости доносился пронзительный визг женщин, плач детей.

Кто-то с ружьём в руке прыгнул из окна второго этажа — его посадили в воздухе на поднятое вверх копьё.

Подойдя ближе к крепости, Скаутлелт отдал приказ женщин щадить, мужчин убивать всех подряд. Пусть русские поймут, что имеют дело с противником, который заставит их уважать себя.

Абросим Плотников, крепкий сорокалетний мужик, назначенный Медведниковым смотреть за скотом, был с телятами на реке, когда от крепости вдруг стали доноситься выстрелы. Плотников побежал через лес назад и, выскочив на опушку, увидел, что казарма окружена множеством вооружённых колошей. Некоторые уже забрались наверх, на балкон второго этажа, и оттуда стреляли в окна, пытались пролезть внутрь.

Вождь колошей, которого русские звали Михаилом, стоя на пригорке, командовал атакой. На его призыв с залива подъехало несколько десятков заполненных воинами батов. Пристав к берегу, они поспешили на помощь нападавшим.

«Ой, беда!» — подумал Плотников. Но сокрушаться о несчастье было некогда, надо было выручать своих, и он побежал в расположенную в стороне от осаждённой казармы скотскую избу, где хранил ружьё. По дороге попалась спрятавшаяся в ложбинке с грудным дитём на руках молодая алеутка, помогавшая ему ухаживать за скотиной.

— Беги, Марья, с дитём в лес! — крикнул ей Плотников. — Здесь убьют.

Женщина, прижав к груди младенца, стремглав бросилась в чащу.

Плотников вбежал в избу, снял висевшее на стене ружьё, замкнул за собой дверь. Но его уже обнаружили. Из окна он видел, как к избе устремилось четверо колошей с копьями в руках. Они с размаху начали вышибать дверь. Когда дверь пала, Плотников успел выстрелить по ним, а в следующий миг его уже хватали за ружьё, за расстёгнутый камзол. Он вывернулся, оставив и то и другое в руках у туземцев, и прыгнул в окно ногами вперёд. Устоял на земле и, напрягая силы, помчался к лесу, слыша позади крики преследователей.

Тёмная чаща, через которую Плотников ежедневно ходил к реке, была хорошо знакома. Скрытый кустами, он добежал до огромного дерева с дуплом на уровне головы. Ухватившись за ветку, подтянулся, скользнул в дупло и сжался внизу. Азартно вопившие туземцы промчались мимо, и вскоре лес поглотил их голоса.

От крепости донеслось несколько пушечных выстрелов. Сражение, судя по всему, продолжалось, и Плотникову стало стыдно, что он сидит в этом дереве, как мышь, в то время как товарищи отбиваются от врагов. Он выбрался из дупла и, оглядевшись, нет ли кого поблизости, крадучись пошёл к опушке.

«Пресвятая Богородица! — прошептал Плотников, едва крепость открылась его глазам. — Сохрани и помилуй нас!» Теперь уже не только казарма, а и баня, скотная изба, почти достроенное на берегу залива судно полыхали жарким огнём. У склада суетились туземцы, вытаскивали меха, кидали их своим сородичам. Те переносили тюки в стоявшие у берега лодки.

Один из защитников крепости спрыгнул с объятого пламенем верхнего этажа и, припадая на левую ногу, побежал по траве. Его догнали, подняли копьями на воздух, быстрым движением отсекли голову.

Плотникова заметили, открыли по нему стрельбу. Скотник прыгнул за дерево и опять углубился в спасительную чащу.

Он рискнул вновь выйти к крепости лишь вечером, когда стемнело. Там, где ещё утром горделиво поднимались на берегу добротные постройки, теперь лишь тлели угли, уставший огонь лениво лизал закопчённые брёвна. Посреди поляны что-то торчало, и, подойдя ближе, Плотников в ужасе перекрестился: на него смотрела насаженная на копьё голова Василия Медведникова. Со стороны залива доносился стон смертельно раненных животных: две проткнутые копьями коровы, едва ворочая ногами, пытались доползти до воды. Скотник подошёл к ним и, причитая от жалости, освободил невинную скотину от вонзённых копий. Из открывшихся ран толчками стала бить кровь.

Откуда-то опять возникла группа вооружённых туземных воинов, и Плотников кинулся обратно в лес. Там и переночевал.

На следующий день, блуждая в чаще, повстречал свою помощницу алеутку с младенцем, а потом ещё одного алеута — жившего в крепости промысловика, отставшего по болезни от своей партии. Решили держаться вместе и, чтобы избежать столкновения с колошами, подались в гору. Так скитались несколько дней, питаясь ягодами и надеясь, что рано или поздно подоспеет подмога от своих.

Однажды услышали корабельный выстрел со стороны залива. Плотников подумал: наконец пришла помощь. Наказал спутникам осторожно выходить рекой к берегу и там ждать его. Сам пошёл через лес встречать корабль.

Английский капитан Генри Барбер шестой сезон приходил за мехами к берегам Северо-Западной Америки. Когда-то он работал на Ост-Индскую компанию, но в один прекрасный день решил, что хватит ему набивать карманы хозяев, пора подумать о собственном процветании. Он приобрёл на сбережённые средства судно «Юникорн», нанял экипаж из матросов, от которых по причине их многих пороков отказывались другие капитаны, и вновь вышел в плавание к знакомым американским берегам.

Прошлый опыт научил его, что, отправляясь к диким индейцам, можно избежать затрат на товары, которые приобретались для торговли с ними, и получать меха более дешёвым способом. Разработанный им план удался блестяще. Как только вожди селения, возле которого судно встало на якорь, поднялись на палубу, чтобы по установившейся традиции начать торг, Барбер приказал схватить их и, заковав в кандалы, привязать к жерлам пушек. Ошеломлённым туземцам он объявил, что не отпустит их предводителей, пока не получит выкуп мехами.

Приём сработал, и с тех пор Генри Барбер неоднократно пускал его в ход. Тех матросов, кто осмелился выразить недовольство его действиями, он силой высадил на диком берегу и заявил всему экипажу, что так будет с каждым, кому что-то не нравится на этом корабле.

В последнем плавании, два года назад, капитан Барбер, к своему величайшему разочарованию, увидел, что на побережье богатого каланами залива Норфолк строится поселение. Пристав к берегу, он узнал, что это русские надумали постоянно обосноваться здесь, и тогда же познакомился с их начальником Александром Барановым. Позже обсудив ситуацию с американскими капитанами, Генри Барбер ещё более помрачнел. Его просветили, что на русских работают превосходные морские охотники — алеуты, и там, где появлялись они на своих вёртких байдарках, другим промысловикам делать уже нечего.

Вот почему Генри Барбер, подходя в очередной раз к форту в заливе, испытывал такое чувство, словно его вновь начинает беспокоить давняя зубная боль.

Залив, с разбросанными по его зеркальной глади небольшими островками, выглядел сегодня так, как выглядел почти всегда. Туман висел на склонах хмурых, поросших лесом гор. Изредка, то справа, то слева по курсу корабля, нерпы высовывали из воды усатые морды, а то и самка калана проплывала на спине, придерживая на брюхе детёныша.

— Эй, Том! — окликнул Барбер боцмана. — Ты видишь, там, на мысу, кто-то вроде сигналит нам. Дайка трубу.

Генри Барбер принял подзорную трубу из рук боцмана, приложил к глазам. Теперь он ясно видел на выдающемся в залив мыске заросшего, оборванного человека, с отчаянным видом посылавшего сигнал приблизиться. Э, подумал Барбер, продолжая наблюдение, да тут, кажется, заварилась каша.

Тем временем из леса выскочила группа вооружённых индейцев и побежала к человеку на мысу. Тот быстро исчез за кустами, но с корабля было видно, что он бежит вдоль берега к песчаной косе.

Генри Барбер приказал спустить вельбот и спешно идти к косе.

— Садись в вельбот, Том, — приказал он боцману. — Если этому парню понадобится помощь, пальни в дикарей.

Теперь капитан Барбер не сомневался: что-то случилось с русским фортом; этот оборванный бродяга, вероятно, из русских.

Бежавший берегом человек уже выскочил к косе, оглянулся и зашлёпал по мелководью навстречу приближавшемуся вельботу. Достигнув глубины, поплыл. Он торопился не напрасно: от леса раздался ружейный выстрел. И тогда с вельбота тоже прозвучало несколько выстрелов, отогнавших индейцев обратно.

Плывущий человек поравнялся с лодкой, схватился за борт. Матросы помогли ему забраться, и вельбот, развернувшись, пошёл назад.

Капитан Барбер пока не знал, зачем он решил помочь бедолаге, но интуиция подсказывала ему, что, если с русским фортом действительно что-то случилось, из этого можно извлечь выгоду.

Когда спасённый поднялся на корабль, Барбер окончательно уверился в правильности своего предположения: такие окладистые, как лопата, бороды бывали только у русских.

Мужик ни слова не знал по-английски, но из беседы с ним кое-как удалось понять, что крепость взята штурмом и сожжена. На берегу есть ещё люди, которым нужна помощь. Русский, назвавшийся Плотниковым, просил послать вельбот к устью реки.

Оттуда привезли алеутку с грудным дитём и лет тридцати пяти мужчину того же племени. По пути заметили ещё двоих, сигналивших с берега. Подобрали и их, русского Батурина и алеута. Капитан Барбер велел накормить спасённых, выдать им взамен рванья одежду поприличней.

Русские, едва поели, стали умолять плыть к разорённой крепости, прихватив лопаты, чтобы предать земле останки погибших. Капитан Барбер отправился на вельботе вместе с ними. Пепелище на месте форта пробудило в нём злорадные чувства. Что посеяли, то и пожали, недобро подумал он. Но вид мёртвых и причитания над ними русских и алеутов тронули и его задубевшее сердце. За неделю над останками поработало воронье, лесные звери; обезглавленные тела были страшны. Русские выкопали общую могилу недалеко от руин и захоронили павших. Из имущества крепости отыскались лишь медные пушки, превращённые огнём в бесформенные слитки.

Барбер внял просьбе русских задержаться в заливе. Они надеялись, что в лесу могут хорониться и другие, спасшиеся из крепости, которым нужна помощь. Однако на третий день стоянки на корабль пожаловали иные гости — тоен Скаутлелт с племянником своим Котлеяном. Русские могли и не просить капитана задержать гостей, чтобы, пользуясь ими как заложниками, попробовать освободить пленных соотечественников. Всё это без каких-либо просьб уже планировалось Барбером: столь важных персон задаром он никогда не отпускал. Тем более что, по словам русских, индейцы разграбили в крепости все меховые товары. Теперь есть что требовать у них в обмен на жизнь вождя.

Вместе с двумя другими охотниками, захваченными в проливе, Тимофей Тараканов был доставлен в селение колошей. Они не знали, какова судьба оставшихся в крепости, однако ликование не скрывавших своей радости туземцев давало повод к самым мрачным мыслям.

Вскоре худшие опасения оправдались: в селение привезли более десятка пленённых женщин, в основном алеуток. Калахины среди них не было. И всё же Тараканов не переставал надеяться: вдруг ей удалось спастись, скрыться в лесу. Она могла и бежать, и попасть к другому племени. Тараканов не сомневался, что, если она жива, но в плену, Баранов не поскупится отдать за всех хороший выкуп.

Но последующие события подкосили надежды на лучшее. С чего он решил, что колоши будут торговать ими? Похоже, этими людьми владели совсем иные, мстительные чувства. Двух пленённых вместе с Таракановым русских охотников увели за дома. Какое-то время Тараканов слышал их крики, от которых стыла кровь в жилах, потом крики затихли. Он подозревал, что товарищи его скончались в мучениях. Что ж, в таком случае скоро наступит и его час.

Пока же его не трогали, исправно кормили, но он, постоянно, заставляли его делать какую-либо работу или нет, был под присмотром двух свирепого вида воинов.

Прошло ещё несколько томительных дней. Тараканов стал обдумывать возможность бегства. Но тут что-то изменилось в настроении колошей. Они словно забыли обычные свои пляски и игрища. Иногда между старшинами возникали ожесточённые споры. И вот отправили куда-то всех пленённых алеутских женщин.

На следующий день повели под охраной и Тараканова, посадили в лодку, и, когда лодка вышла в залив, Тараканов увидел в гавани английский корабль. На палубе корабля его развязали, и он понял, что идёт обмен. По приказу капитана освободили прикованных к пушкам тоена Михайлу и племянника его Котлеяна. Выкрикнув на прощание какие-то угрозы капитану, туземный вождь с племянником спустились в поджидавший их бат.

От встреченных на корабле Плотникова и Батурина Тараканов узнал, что это они настроили английского капитана захватить тоена с племянником и не отпускать до тех пор, пока колоши не освободят пленных русских и алеутов. Всем из гарнизона крепости, кого он встречал на корабле, Тараканов задавал один вопрос: что с Анфисой-Калахиной, не видели ли её? Одна из женщин припомнила, что Анфиса пыталась спуститься вниз с охваченного пламенем второго этажа. Удалось ей это, осталась ли она в живых, никто не знал. Тараканов ловил на себе сочувственные взгляды. Он и сам начинал понимать, что, если бы Калахина уцелела в кровавой бойне, в беспощадном огне, она, скорее всего, была бы сейчас вместе с ними.

Завершив операцию по освобождению пленных, Генри Барбер направил свой корабль курсом на Кадьяк. Он собирался сорвать у Баранова хороший куш за то, что спас от гибели его людей.

Остров Кадьяк,

июль 1802 года

— Поймите, господин Баранов, ради того, чтобы выручить ваших, мне пришлось немало издержаться — заплатить выкуп диким, кормить почти месяц двадцать с лишним человек. Опять же одежда... И это ещё далеко не всё!

Баранов холодно смотрел на сидевшего у него в конторе капитана Барбера. Этот человек, с его короткой бородкой клинышком, развязными манерами, с циничным взглядом карих, чуть выпуклых глаз, внушал ему отвращение. Баранов был наслышан о методах обогащения Барбера, а побывав на борту «Юникорна», чтобы взглянуть на своих людей, узнал от них, каким образом капитан вызволил их из плена. Теперь же англичанин нагло лжёт в глаза, требует в обмен за доставленных несуразную сумму — пятьдесят тысяч рублей.

— О каком выкупе вы говорите, мистер Барбер? — сдерживая себя, чтобы не вспылить, сказал Баранов. — Может, вы имеете в виду под выкупом те меха, которые колоши разграбили в моей крепости, а потом доставили вам в обмен на своего тоена? Да, те меха действительно стоили не менее пятидесяти тысяч рублей. Тогда будем считать, что свою долю вы уже получили, и освободите моих людей.

Барбер сделал большие глаза.

— Какие меха, господин Баранов? Я первый раз слышу об этом. Мы меняли людей на людей — и всё. У ваших охотников разыгралось от голода воображение, если им мерещатся меха, будто бы полученные мною от индейцев. Не забывайте, господин Баранов, мне пришлось поломать все мои планы, чтобы помочь вам. Вместо того чтобы вести торговлю, я целую неделю убеждал индейцев по-хорошему вернуть пленённых ими русских и алеутов, потом плыл сюда, за тысячу миль от Ситхи... Вы думаете, я делал всё это для собственного удовольствия? Мы, коммерсанты, привыкли ценить время. Я действительно хотел помочь вам из чувства купеческой солидарности. Так сумейте и вы достойно отблагодарить меня. Если пятьдесят тысяч кажется вам слишком большой суммой, я, так и быть, согласен на сорок.

Баранов, не глядя на Барбера, бегло подсчитывал на лежавшем перед ним листе бумаги.

— Извольте, Генри, — с показной любезностью сказал он, — я прикинул ваши расходы. Питание двадцати трёх человек в течение двух недель. Одежда на пятерых — более вы никого не одевали. Будем считать и фрахт судна на срок, скажем, плавания от Ситхи до Кадьяка и обратно — двадцать дней. Итого, на всё про всё — семь тысяч рублей. Я плачу вам эту сумму мехами — и мы квиты.

Барбер, дерзко усмехнувшись, встал из-за стола.

— Что ж, господин Баранов, я надеялся найти с вами общий язык, но теперь вижу, что это невозможно. Я думаю, мне лучше уйти отсюда с вашими людьми на борту. Они хорошие охотники. Может быть, кто-нибудь даст мне за них больше.

Баранов, прищурившись, посмотрел на него. С расстановкой ответил:

— Да, среди них есть пятеро мужчин, русских и алеутов. Они действительно отменные охотники. И восемнадцать женщин-алеуток. Насчёт их охотничьих способностей я не уверен. Но дело не в этом. Простите меня, мистер Барбер, за откровенность, но вы поступаете дурно, пытаясь нагреть руки на несчастий других. Попомните мои слова, Господь никогда вам этого не простит. Пока ещё не поздно, подумайте о спасении души, о том, как долго вам придётся искупать грехи. Я даю вам десять тысяч рублей и обещаю, что не буду задерживать ваше судно. Убирайтесь отсюда подобру-поздорову.

Бенгалец Ричард, служивший Баранову переводчиком, замялся, подыскивая английский эквивалент русского выражения «подобру-поздорову», и после некоторого раздумья перевёл: «пока цел и невредим».

Взбешённый Барбер смерил Баранова ненавидящим взглядом:

— Вы пожалеете о своих словах, господин Баранов. Ваши люди находятся под надёжной охраной на моём корабле. И, пока мы с вами не договоримся, никто из них не уйдёт оттуда.

Это уже выходило за рамки приличий и дипломатической вежливости. Зная Барбера, Баранов предвидел подобный вариант переговоров. Он взял в руки звонок, резко брякнул им.

— Ежели так, — испытующе глядя на Барбера, сказал он, — я окажу вам, Генри, ответное гостеприимство.

В комнату вошёл мрачноватый мужик огромного роста. Он небрежно позвякивал кандалами, которые держал в правой руке.

— Матвей, — сказал Баранов, — капитан Барбер устал. Проводи его отдохнуть. — И, встретив непонимающий взгляд Барбера, приказал Ричарду: — Переведи!

Выслушав перевод, Барбер зло усмехнулся:

— Что ж, господин Баранов, вы прекрасно разыграли этот спектакль. Я согласен на ваши условия.

— Десять тысяч рублей, и ни рубля больше, — подытожил Баранов. — Вот расписка. Меха получите прямо сейчас, и вы немедленно освобождаете моих людей.

«Но где же, — устало подумал он, выходя вслед за Барбером из конторы, — партия Урбанова? Неужели погибла и она?»

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Батавия,

3 апреля 1819 года

В конце марта «Морской» стал неожиданно быстро пустеть. Первыми с Барановым попрощались пожилые немцы. Они встретились ему в холле гостиницы, эти Ганс и Гретхен, как про себя называл эту парочку, не зная их настоящих имён, Баранов, и пока слуга-малаец выносил к экипажу чемоданы, сухощавый «Ганс» с приветливой улыбкой долго тряс руку Баранова и бормотал что-то на своём языке, пытался перейти и на английский, почему-то показывал пальцем в потолок, говорил про Рейн, должно быть, о том, как хорошо вновь возвращаться домой. Ничего, понимающе кивая, думал Баранов, Нева не хуже Рейна, а уж про Северную Двину и толковать нечего, куда там вашему Рейну. Даст Бог силы, когда-нибудь доберусь до Двины.

Через день исчез и симпатичный толстяк англичанин. Посещая ресторан, Баранов обычно раскланивался с ним и, не найдя британца на его привычном месте, за столиком рядом с миниатюрной пальмой, вдруг почувствовал самому непонятное сожаление: британец был общителен, частенько приглашал выпить вместе по кружке холодного пива, и, хотя Баранов каждый раз вежливо отклонял приглашение, видеть этого человека было ему приятно.

Когда же на террасе и в холле гостиницы перестала встречаться миловидная девица-азиатка, так напоминавшая дочь Ирину, Баранов испытал смутное беспокойство, словно его предали. Только теперь он осознал, что само присутствие этой девушки здесь, в том же доме, где жил и он, сообщало ему душевное равновесие, умиротворение, сознание устойчивости окружающего мира.

Об отъезде же прочих гостей, особливо тучных и чересчур говорливых дам, любивших по утрам попивать на террасе кофе в лёгких кисейных нарядах, тужить не стоило.

В новой ситуации открылись свои преимущества. Если прежде купальня гостиницы почти всегда была занята, то в последнее время обезлюдела и она, и Баранов мог позволить себе, не стыдясь нескромных взглядов, поплескаться в мраморном бассейне, постоять под искусственным водопадом, где тело благодарно принимало прохладу распылённой влаги.

Уже второй день шли проливные тропические дожди — они начинались то с утра, то после обеда и не прекращались несколько часов подряд. Попрятались весело щебетавшие в саду птицы. Вместо их задорных песен теперь было слышно, как монотонно шумят, падая на листья, струи дождя да бурлит поток, низвергавшийся по водостоку с крыши отеля.

Как только дождь затихал, в воздухе разливался приторный запах цветов, но к вечеру цветочные ароматы всё сильнее подавлялись стойким дыханием гниющей воды и неведомых болотных растений.

Похоже, что дожди напугали и лейтенанта" Подушкина. Не приходил навестить уже второй день. Чувство одиночества ещё более обострилось.

Баранов встал с кресла, взял в руки резную погремушку, которую использовал вместо звонка для вызова слуги, вышел в коридор, встряхнул её. Раздалась резкая дробь замурованных внутри камешков. Молодой темнокожий слуга возник почти сразу, и Баранов попросил принести соку, «орандж джюс». Вернулся в комнату, вновь сел в кресло, равнодушно взглянул на ливрейного парня, не замедлившего явиться с подносом, на котором стоял полный графин. Кивком головы поблагодарил за исполнительность.

Хорошо охлаждённый сладковатый сок взбодрил его, прогнал сонливость. Баранов опять взял в руки деревянную погремушку. На конце её была изображена причудливая фигура — то ли зверя, то ли птицы, но с чертами человека. Она держала в лапах детёныша с птичьим клювом. Где же он подобрал игрушку? Вспомнил: в покинутой туземцами хижине, во время памятного ему похода, когда во главе большого отряда промышленников и алеутов отправился мстить колошам за разорение крепости на Ситхе, за гибель своих людей. Прослышав, что идёт Баранов с огромным войском, они в страхе покидали селения, разбегались по лесам. Он не трогал их дома. Сжёг только два селения тех жителей, которые, как ему донесли, были повинны в уничтожении ночью, на побережье пролива Фредерика, беспечно отдыхавшей промысловой партии Урбанова. Тогда, на пути к Ситхе, он зашёл в один из брошенных домов, увидел в углу эту погремушку и ещё несколько занятных вещей туземной работы, среди них расписную медную доску, подобрал их на память и лишь потом дал команду поджигать дома.

Полтора года вынашивал он планы мщения за неслыханное оскорбление, нанесённое и ему лично, и всей компании. Они же договаривались жить в мире. Нет, стоило ему уехать с Ситхи, как собрались с силами и подло, вероломно нарушили договор. Мало того что уничтожили все строения крепости и судно — труд многих месяцев, они умертвили, если считать и партию Урбанова, более двухсот людей, партовщиков, старовояжных. Строения можно было возвести вновь, но кто вернёт ему этих людей, где он найдёт замену им?

А ведь тот год, когда была разорена крепость на Ситхе, начинался хорошо. Весной приплывший с Уналашки Баннер принёс весть о принятии компании под высочайшее монаршее покровительство, о дарованных ей привилегиях. Баранову доставили пожалованную покойным императором Павлом за усердную службу золотую медаль на Владимирской ленте, и он отметил радостное событие торжественным молебном и пожертвовал тысячу рублей на нужды кадьякской школы, где учились сироты из русских и островитян.

И ещё тяжелее стало думать о людских потерях на Ситхе, когда пришло другое радостное известие — о пожаловании ему титула коллежского советника (отныне никакой там штурман не осмелится заявлять, что приказам бесчиновного начальника подчиняться не обязан) и назначении звания главного правителя американских колоний, с подчинением его власти и Алеутских, и Лисьих островов, и всех других отделов, где компания вела свои промыслы. Он видел, что непрестанный труд его на благо компании и Отечества наконец достойно оценён. Тем сильнее была горечь по поводу случившейся на Ситхе беды.

Из Петербурга сообщили, что через год можно ожидать прибытия кораблей первой русской кругосветной экспедиции с большим грузом для американских колоний. Он и спланировал поход против колошей на то лето, когда должны были подойти корабли.

Внушительное было зрелище, когда, приняв благословение на Кадьяке, они отправились в путь — огромный караван из четырёхсот байдарок в сопровождении двух кораблей — «Екатерины» и «Александра». В Якутате, где с далёких вершин сползали в море и расплывались по окрестным водам массивные ледяные горы, к ним присоединились построенные на тамошней верфи ещё два небольших судна — «Ермак» и «Ростислав». И оттуда он пошёл на «Ермаке» и едва не расстался с жизнью в проливе с чудовищно быстрым от сжатия его ледяными горами течением. Казалось, что плававшие рядом с судном колоссы вот-вот раздавят корпус, как хрупкий орех, и, когда они благополучно выскользнули из ледяной ловушки, он на коленях возблагодарил Творца за дарованное спасение.

За тем проливом и лежали селения, обращённые из чувства мести в огонь...

Сандвичевы острова,

19 июня 1804 года

К острову Кауаи подходили ранним утром, и, когда ветер разогнал туманную дымку, капитан «Невы» Юрий Фёдорович Лисянский увидел, что к северо-западу по курсу корабля расположена небольшая бухта. К ней и направили свой путь.

Из бухты, по берегам которой выступали средь пышной зелени крытые травой и листьями хижины туземцев, к ним уже спешило несколько лодок, и Лисянский на всякий случай приказал мичману Василию Верху строго следить, чтоб ни одна из местных красоток не залезла на палубу. В его памяти ещё были свежи воспоминания о стоянке у самого большого из Сандвичевых — острова Гавайи, где и утром и вечером их осаждали любвеобильные туземки, готовые раскрыть свои объятия любому пришельцу.

Вместе с кораблём «Надежда», которым командовал Иван Фёдорович Крузенштерн, «Нева» почти год находилась в первом русском кругосветном путешествии. Несколько дней назад, у острова Гавайи, корабли расстались. «Надежда» пошла к побережью Камчатки, чтобы, оставив там груз для Российско-Американской компании, проследовать далее в Японию для осуществления дипломатической миссии в эту страну первого российского посланника — действительного статского советника, камергера Николая

Петровича Резанова. «Нева» же, как было согласовано между капитанами, должна была запастись на Сандвичевых островах провизией и затем идти к российским колониям на северо-западном побережье Америки. Условились вновь встретиться на следующий год в китайском порту Макао недалеко от Кантона.

Мичман Василий Берх собирался самым серьёзным образом исполнить поручение капитана относительно охраны моральных устоев экипажа и подрядил себе в подмогу двух матросов, чтобы те отгоняли девиц от корабля. Но когда лодки туземцев приблизились к судну, мичман с разочарованием увидел, что в них приплыли лишь мужчины — с целью, видимо, обычного обмена товарами. С борта судна спустили пару верёвок и дали знак островитянам, что те могут привязать к верёвкам свои товары. От нечего делать мичман Берх присоединился к офицерам, занятым обменными операциями, и на его долю досталось туземное копьё с железным наконечником. Поднятое наверх роскошное опахало из разноцветных перьев тропических птиц, с искусно вырезанной рукояткой, было по праву старшинства уступлено капитану Лисянскому. За время плавания капитан собрал неплохую коллекцию оружия и утвари разных народов — он имел теперь предметы и с Канарских, и с Маркизских островов, с острова Пасхи и с небольших островков близ побережья Бразилии.

— Замечательное опахало! — не удержался от восхищения Берх.

— Н-да, — согласился Лисянский, небрежно обмахивая себя перьями, — неплохой образчик туземного искусства. — И напомнил о своём поручении: — Как обстановка, мичман?

— Женщин, Юрий Фёдорович, не видать, — отрапортовал Берх.

— Это радует, — сказал Лисянский, — но не теряйте бдительности, продолжайте наблюдение.

— Слушаюсь! — вытянулся в струну Василий.

Демонстрируя исполнительность, он взял в руки зрительную трубу, повёл влево, повёл вправо — и вот она, искомая цель: в полумиле от корабля показалась меж невысоких волн темноволосая голова, а вскоре, когда отважная пловчиха легла на спину и, неторопливо работая руками, стала приближаться к кораблю, окуляр трубы позволил увидеть, как ритмично поднимаются над водой невысокие холмики обнажённых грудей. Сейчас мичман Берх уже искренне хотел, чтобы возникшая из волн наяда подплыла ближе — это давало возможность рассмотреть её внимательнее и одновременно проявить на глазах у капитана своё служебное рвение.

Между тем островитянка вновь повернулась на живот, взглянула на корабль и равнодушно поплыла в сторону. Движения её были поразительно плавными, даже, казалось, небрежно-ленивыми, тем не менее она плыла, как отметил Берх, с отменной скоростью.

Чуть позже Берх приметил, что одинокую пловчиху сопровождает каноэ, и сейчас они сближались. Мускулистый гребец нагнулся и, протянув руку женщине, помог забраться в лодку. Оба выпрямились в полный рост, и Берх поневоле залюбовался этой парой. Мужчина, с широкими плечами и узким тазом, отличался сложением атлета. Женщина была стройной, с мягко округлыми бёдрами и короткой причёской. Их светло-коричневые тела были прикрыты лишь небольшими повязками вокруг бёдер. Мужчина обнял подругу за талию, а она склонила голову ему на плечо. Вот он что-то сказал, показывая рукой на корабль, и молодая женщина счастливо рассмеялась. «Должно быть, рыбак со своей женой», — подумал мичман Берх.

Он не без сожаления оторвал от глаз трубу, привлечённый странным звуком, раздавшимся поблизости. К ним подходила со стороны берега ещё одна лодка, в которой сидело пятеро нарядно одетых островитян. Передний гребец, отложив весло, трубил в большую раковину. Такие же раковины, служившие своего рода музыкальными инструментами при разного рода торжественных церемониях, Берх уже видел ранее на острове Нукигава, где они стояли вместе с «Надеждой».

С борта «Невы» спустили трап, и на палубу поднялся высокий и весьма дородный человек в лёгком, похожем на плащ одеянии, достигавшем колен. С его ушей свисали медные серьги.

— Король Каумуалии, — с достоинством представился он на английском и сразу шагнул с протянутой рукой к выделявшемуся пышностью своего мундира Лисянскому, безошибочно определив в нём командира.

Судя по манерам короля, он неоднократно общался с зарубежными капитанами. На вид ему было не более тридцати лет.

Отойдя с капитаном в сторону, Каумуалии сразу начал выспрашивать: что это за корабль, куда следует, с какой целью прибыл в его владения на остров Кауаи. Узнав, что это русский корабль, король тотчас радостно сообщил, что слышал от американцев о великой России и о русских, обосновавшихся на северных берегах Америки, и очень рад лично познакомиться с первым русским капитаном, посетившим его остров. И если русским морякам нужны продукты, он предоставит им всё необходимое. Он не раз снабжал съестными припасами заходивших к нему английских и американских капитанов.

Король что-то сказал на своём языке одному из спутников, и тот протянул Лисянскому несколько написанных на английском бумаг. Бегло просмотрев их, Лисянский убедился, что это своего рода квитанции, подтверждающие приобретение провизии у короля Каумуалии. Он показал бумаги лейтенанту Арбузову и мичману Берху.

— У короля Каумуалии, оказывается, есть некоторый опыт торговли с приходящими кораблями. — И, возвращая квитанции королю, счёл нужным дружески порекомендовать: — Вы бы имели неплохие доходы, ваше величество, если бы европейцы не боялись регулярно навещать ваш остров, как они навещают Гавайи. Властитель Гавайи король Камеамеа заслужил их полное доверие. Я слышал, что к нему ежегодно заходит до полутора десятков кораблей, снабжающих Камеамеа товарами со всего света.

Это оказалось дипломатической оплошкой.

— Но кто же вам сказал, — насупился король, — что на моём острове европейцы могут подвергаться опасности? Я мирный человек и не хочу никого обижать. Я знаю, это приближённые Камеамеа распространяют обо мне всякие небылицы. Это они не хотят, чтобы я устанавливал связи с другими державами. Это они изображают меня кровавым злодеем, хотя на самом деле на этих островах злодей только один, и имя его — Камеамеа. Он предал жестокой смерти всех других королей, которые сопротивлялись ему: одних сбрасывал в пропасти, других приказывал кидать в жерла вулканов. — На глазах Каумуалии сверкнули неподдельные слёзы. — Я боюсь его, — искренне заключил он и тут же спросил: — Вы встречались с Камеамеа?

Несколько обескураженный собственным промахом, Лисянский уловил плохо скрытую настороженность, с какой был задан вопрос. Советник короля Камеамеа англичанин Джон Янг, с которым довелось увидеться на острове Гавайи, уже посвятил его в непростые отношения между двумя королями. Янг рассказывал, что великий воин Камеамеа подчинил своей власти львиную долю Сандвичевых островов. Разбив соперников на своей родине, острове Гавайи, Камеамеа совершил затем военные походы на острова Мауи и Оаху и в кровавых сражениях сломил сопротивление местных вождей. Теперь у него остался лишь один противник — владыка северных островов Кауаи и Ниихау король Каумуалии, и Камеамеа собирался дать ему решительный бой.

— Я не смог увидеться с королём Камеамеа, — ответил Лисянский. — Мне сказали, что он сейчас на Оаху со всей своей армией и флотом и собирался отплыть сюда, на Кауаи.

— Вот видите! — дрожа от негодования, вскричал король. — Теперь он решил расправиться и со мной!

Король с ожесточением сплюнул на палубу, и сопровождавший его слуга не успел подставить под плевок деревянную чашку, украшенную врезанными в неё человеческими зубами.

Чтобы сменить тему неприятного для короля разговора, Лисянский вежливо поинтересовался, указав рукой на экзотическую чашу, что означают её украшения.

— Это зубы моих скончавшихся друзей, — охотно пояснил король, — и каждый раз, когда мне хочется сплюнуть, я вспоминаю, какие это были хорошие люди.

В подтверждение своих слов король опять плюнул, и вновь слуга не успел поднести чашу под плевок. Лисянский, болезненно переживавший всякое посягательство на чистоту вверенного ему судна, вполголоса распорядился, чтобы прислали матроса с тряпкой навести порядок на шканцах.

— Но пусть он не думает, — вернулся к волновавшей его теме Каумуалии, — что захват Кауаи дастся ему легко. У меня восемь тысяч воинов, и каждый из них будет сражаться до последней капли крови. У меня достаточно ружей и есть несколько пушек, мои воины обучены обращаться с ними. У меня лишь нет больших кораблей, чтобы дать бой на море. — И тут смутная идея сверкнула в его глазах. — Капитан! — энергично воскликнул король, сжимая мощной дланью руку командира «Невы». — У вас прекрасный корабль, много орудий, и если вы задержитесь здесь, чтобы оказать мне помощь, я щедро отблагодарю вас. Вы не пожалеете, если поддержите меня и моих подданных. Если же вы покинете меня, мне будет грозить неизбежная гибель от беспощадного врага.

К счастью, Лисянский обладал некоторой информацией, которая позволила ему с честью выйти из затруднительного положения:

— Уверяю вас, ваше величество, что страхи ваши преувеличены. Я хотел зайти по пути к вам на остров Оаху, чтобы познакомиться с королём Камеамеа, но до меня дошли слухи, что на Оаху распространилась страшная заразная болезнь и воины Камеамеа мрут от неё как мухи. Его советник господин Янг сообщил мне, что из-за этого несчастья король Камеамеа отменил свои планы вторжения на Кауаи и собирается вернуться на Гавайи.

— Это правда?! — не скрывая радости, возбуждённо вскричал Каумуалии. — Неужели это правда?

— Мне нет оснований обманывать вас, и мои офицеры могут подтвердить мои слова.

— Да, это так, — проворно поддержал капитана лейтенант Арбузов.

Король быстро сказал что-то своим спутникам, и те издали торжествующий вопль.

— Это спасение, — с энтузиазмом сказал король. Его толстое, лоснящееся от жира лицо просияло. — Сами боги не желают победы над нами Камеамеа. Однажды он уже хотел вторгнуться в мои владения, но тогда, едва они вышли в море, разразился жестокий шторм и разметал его суда. Теперь боги вмешались вновь. Великие боги помогают мне!

Король, потрясая руками, дважды радостно подпрыгнул и вновь плюнул мимо чаши на палубу. Стоявший наготове матрос старательно подтёр тряпкой следы королевской радости.

Ликование короля было таким непосредственным, что и Лисянский, и с интересом слушавшие беседу лейтенант Арбузов с мичманом Верхом заулыбались.

— К тому же, — для вящей убедительности добавил Лисянский, — один американец сообщил мне во время стоянки на Гавайи, что моим соотечественникам на американских берегах нужна наша помощь: два года назад туземные племена разорили их новое поселение на острове Ситха. В любом случае я бы не смог задержаться здесь.

— Вы принесли мне радостную весть, и я готов без всякой платы поставить на ваш корабль столько припасов, сколько вам надо. Я знаю, что любят европейцы. Я прикажу своим подданным привезти на ваш корабль много вкусных плодов и несколько больших свиней. Когда прибудете в Америку, передайте вашим сородичам, что король Каумуалии всегда готов дружить с русскими.

Такой широкий жест требовал ответной благодарности. Лисянский ещё не решил, как же отреагировать на щедрость короля, но его выручил лейтенант Арбузов. Наклонившись, он вполголоса спросил:

— Вы не будете возражать, Юрий Фёдорович, если на память о нашей встрече я подарю королю свою саблю?

Лисянский в знак согласия кивнул головой. Арбузов отстегнул саблю и с поклоном вручил её королю:

— Это подарок, ваше величество, от всех нас.

Король, тоже с лёгким поклоном, принял саблю и торжественно прижал её к губам.

— Это большая честь, — со слезами на глазах пробормотал он, — я никогда этого не забуду.

Покидая со своей свитой корабль, он долго тряс руки Лисянского, Арбузова и Верха.

До позднего вечера к кораблю подплывали груженные провизией туземные лодки.

Утром, едва рассвело, «Нева» отправилась в дальнейший путь. Почётная флотилия из каноэ островитян провожала корабль на протяжении нескольких миль.

Остров Кадьяк — Ситхинский залив,

сентябрь 1804 года

Плавание от Сандвичевых островов до Кадьяка заняло у «Невы» двадцать три дня, и тут, в виду русского поселения, судно чуть не погибло.

Длинные каменные мысы у входа в Павловскую гавань обходили при низком тумане, сковывавшем продвижение. Внезапный шквал со стороны острова понёс «Неву» на огромную скалу, возвышавшуюся в центре залива. Этот зловещий камень русские старожилы называли Горбуном и при плохой видимости проходить мимо опасались. «Нева» промчалась рядом с Горбуном в считанных саженях.

Едва не оказавшийся гибельным для судна ветер на мгновение рассеял туман, и Арбузов заметил вдали уходящий в открытое море большой трёхмачтовый корабль. В подзорную трубу ясно увиделся американский флаг. Что здесь делал корабль Соединённых Штатов?

Баннер, управляющий компании на Кадьяке, позже удовлетворил любопытство моряков. Оказывается, корабль под командой шкипера О'Кейна простоял в бухте несколько недель, якобы из-за встречного ветра. Вчера американцу сказали, что приближается «Нева», и он вдруг поднял паруса. Хотя ветер вроде не изменился...

Лисянский почти сразу стал готовить судно к дальнейшему походу: на Кадьяке его ждало послание от Баранова, в котором говорилось, что отправился он отбивать у неприятеля Ситху и рассчитывает на помощь.

В Ситхинском заливе, куда «Нева» пришла через пять дней после отплытия с Кадьяка, встретили два небольших корабля компании — «Александра» и «Екатерину», и командир одного из них штурман Петров сообщил, что Баранов с алеутами задержался в проливах, где ведёт промыслы и выясняет свои отношения с недружественными племенами.

В одной из бухт моряки заприметили старого знакомца — трёхмачтовый корабль О'Кейна, но только было вознамерились нанести визит коллегам, как он снялся с якоря.

Лисянский как-то сразу невзлюбил эти места. Окружавшие залив берега и горы казались уж чересчур суровыми, мрачными, непригодными для обитания человека. Отчасти виной тому была погода. Почти непрерывно шли дожди, угрюмые тучи медленно ползли меж вздыбленных к небу скал, тёмный лес таил неясную угрозу. А может, на его восприятие влияли и мысли от трагедии, разыгравшейся здесь два года назад. Находясь на Кадьяке, он уже был наслышан о жутких подробностях гибели гарнизона крепости и застигнутой врасплох во время ночёвки на берегу промысловой партии Урбанова.

В первый же день к ним пожаловали на своих длинных долблёных лодках гости. Лица туземцев были раскрашены красными и чёрными полосами, а их главарь имел на физиономии изображение чёрного полумесяца. Лесные жители держались с подчёркнутой независимостью, они были вооружены огнестрельным оружием, но хотели приобрести ещё и предлагали по два морских бобра за ружьё. Лисянский, понимая невозможность подобной сделки с людьми, истребившими поселение Баранова, отослал их прочь.

Баранов появился в заливе девятнадцатого сентября на судне «Ермак», но лишь на следующий день смог обстоятельно побеседовать с Лисянским на борту «Невы».

...Их разговор длился уже третий час. Вначале в нём принимали участие и представленные Баранову офицеры «Невы», потом они остались в каюте наедине. Баранов интересовался деталями плавания, сам рассказал о положении русских поселений. Теперь предстояло обсудить планы совместных действий против колошей.

На столе каюты лежали привезённые Барановым трофеи — взятые им в оставленных колошами селениях боевые деревянные маски, шаманский бубен и погремушка, которая, по предположению Баранова, тоже использовалась при обряде шаманских заклинаний.

Воспользовавшись паузой в разговоре, Лисянский взял в руки погремушку и стал внимательно рассматривать её. В этой затейливой вещице, как и в других предметах, разложенных на столе, была зашифрована тайна народа, объявившего войну русским. Что же означает эта мистическая фигура с человеческим телом и головой птицы, держащая на руках детёныша с длинным, как у пеликана, клювом? Что означают цветные росписи толстых деревянных масок, которые, по словам Баранова, не в силах пробить и пуля, — все эти лики ворона, знакомых и фантастических зверей? Лисянский как бы между прочим уже обмолвился Баранову, что собирает коллекцию туземных редкостей, и сейчас намеренно подчёркивал свой интерес к этим вещам, как бы намекая правителю, что не прочь получить кое-какие из них для своей коллекции.

— И вот представьте, Юрий Фёдорович, — говорил между тем Баранов, отпивая из стоявшей перед ним рюмки глоток вина, — где я впервые увидел эти образины. Шёл всего лишь второй год, как я прибыл на американские берега. Летом устроил поездку для обозрения своих владений. Ночевали на острове у Чугацкой губы. Вдруг среди ночи слышу вопли, будто с кого-то живьём кожу сдирают. Выскочил в одной рубахе из шалаша, схватил фальконет. Вижу, костёр почти потух, только-только светать начало, и мечутся вокруг табора нашего тени в таких вот зверских масках и вопят так, что мёртвого кондрашка хватит. Тут и сам заорал что-то воодушевляющее, чтоб подбодрить людей, начал стрелять из фальконета. Алеуты мои от страха в лес разбежались, но кое-кто и отбиваться стал. Обратили всё же врагов в бегство. В пылу схватки и не замечал ничего, лишь потом обнаружил, что рубаха моя копьём туземца порвана: будь он немножко половчее, мне бы несдобровать. Вот тогда с колошами и познакомился. У них ведь каждый клан своё имя имеет. Есть племена, или кланы, Ворона, Волка, Медведя, и каждый клан своей личиной отмечен. Слышал, что Вороний род самым из них воинственным и почётным считается, самым страшным и беспощадным. И похоже, на нашу с вами беду, что с этим-то родом и предстоит нам копья скрестить. Хотя я этого не хотел, да и сейчас не хочу.

— А как же можно избежать кровопролития? — спросил Лисянский.

— Надо впервой мирные переговоры с ними вести, взять у них аманатов как залог мирных намерений. И лучше всего, чтобы аманаты эти противникам нашим были дороги, чтоб за жизнь их боялись, — для того тоенских родственников надо получить. Ежели пойдут на это — воевать не будем. Откажутся — войны не миновать.

Баранов встал. Заложив руки за спину, прошёлся по каюте. Погруженный в изучение туземных диковинок капитан «Невы», с его курчавой цыганистой головой и так явно выраженным интересом к искусным поделкам колошей, вызывал у Баранова симпатию. Он чувствовал какое-то внутреннее родство между ними. Недаром хотелось высказать ему то, что не стал бы поверять другим.

— Я взял эти вещи, — продолжал Баранов, — потому что пытаюсь, как и вы, понять этих людей — что им дорого, что движет ими, во что они верят. Их вера не похожа на нашу. Они, как и наши далёкие предки, поклоняются идолам. Мне приходилось видеть в их селениях столбы с ликами языческих богов. Их обряды отличаются от наших. Мы закапываем своих почивших друзей и родичей в землю — они сжигают. Как-то я присутствовал здесь, на Ситхе, на церемонии сожжения знатного тоена. Меня считают человеком не робкого десятка, но в тот вечер мне было не по себе. Торжественно наряженного мертвеца усадили на приготовленную для костра поленницу дров, и шаман исполнил похоронный обряд. А потом запалили огонь, и в какой-то миг показалось, что покойник оживает: жаркое пламя привело его члены в движение. Я ясно видел, что лицо мертвеца начинает корчить страшные гримасы, руки вздёрнулись, будто он хотел ударить в ладоши. Но огонь быстро делал своё дело, и то, что ещё недавно было фигурой человека, превратилось в обугленный остов. Когда от плоти остался лишь пепел, кости вождя захоронили в специальном ящике, привязанном к деревьям. — Баранов взглянул в упор на Лисянского и резко сменил тему: — Скажите, Юрий Фёдорович, начистоту. Ежели нам не удастся договориться с колошами и придётся воевать, вы сможете помочь мне своими людьми?

— Я помогу вам, Александр Андреевич, — почти не раздумывая, ответил Лисянский. — Не только орудиями «Невы», но и силами моего экипажа.

— А с лёгким ли сердцем пошлёте вы в бой своих матросов, зная, что кто-то из них может быть ранен, а то и убит?

— Нет, — тяжко вздохнул Лисянский. — Мне будет непросто отдать им этот приказ. Но мы люди военные, должны подчиняться обстоятельствам общего дела и, ежели потребуется, приносить жертвы на алтарь Отечества.

«На алтарь Отечества — очень хорошие слова», — подумал про себя Баранов. Капитан Лисянский верно определил его жизненную цель. Ведь не личная же корысть двигала и им все эти годы, пока жил здесь, боролся с невзгодами, посылал в опасные предприятия людей. Он всегда помнил, что благо компании связано и с благом Отечества, с его процветанием, потому и шёл на всяческие жертвы, считая, что высокая цель искупает их.

— Мне пора обратно на «Ермак», — сказал Баранов.

— Может, Александр Андреевич, здесь, на «Неве», заночуете? — предложил Лисянский. — Выделю вам офицерскую каюту, пока стоим в заливе. На «Неве» будет удобнее и безопаснее.

— Это, Юрий Фёдорович, лишнее, — решительно отказался Баранов. — Я привык к походной жизни, и каюта на «Ермаке» вполне меня устраивает. Негоже отделяться от сподвижников. Я уж буду поближе к ним. — Баранов взглянул на маски, погремушку, медную расписную доску на столе. — Вижу, вам понравились поделки колошей. Половину масок я оставлю вам для вашей коллекции. Остальное заберу. Погремушку тоже возьму с собой. Мне кажется, в ней есть какая-то магическая сила. Что ж, до завтра, капитан. Будем верить в удачу.

— Я распоряжусь, — заторопился Лисянский, — чтобы на всякий случай с вами пошла до «Ермака» и наша шлюпка. Час поздний. Как бы беды не случилось.

— Как знаете, — равнодушно сказал Баранов. — Да стоит ли тревожить людей?

Они вышли на палубу под моросящий дождь. Спустившийся к ночи туман скрыл от глаз тёмные склоны гор на берегу. Порывы ветра раскачивали висевший на корме фонарь.

— Мичман Берх! — окликнул Лисянский. — Пойдёте на шлюпке сопроводить господина Баранова до «Ермака».

— Слушаюсь сопроводить господина Баранова до «Ермака», — послышался в ответ весёлый голос мичмана.

Всю последующую неделю к острову продолжали подходить отставшие от парусных судов байдарки промысловиков. Опасаясь, как бы они не подверглись нападению со стороны колошей, Лисянский распорядился направить к входу в залив баркас с вооружёнными матросами. Эти предосторожности не оказались лишними. Одна из групп партовщиков сообщила, что шедшие следом за ними были атакованы, и хотя на подмогу были посланы с «Невы» десятивёсельный баркас и ял под командой лейтенанта Арбузова, схватить нападавших не удалось. Убив двух алеутов, колоши тут же скрылись.

Через несколько дней собрались почти все, и теперь берег залива на протяжении почти мили представлял собой живописный лагерь, напомнивший Лисянскому виденные в детстве в Малороссии цыганские таборы. Алеуты, кадьякцы, жители Кенайского полуострова, из коих Баранов набрал своё пёстрое войско, расположились со всем своим нехитрым скарбом по губе. Повсюду вились дымки костров, на жердях и ветвях близстоящих деревьев сушилась одежда, кто-то, сморённый усталостью, тут же уснул в лёгком шалаше, сооружённом с помощью поставленной на бок байдарки, к которой крепилась натянутая на жерди тюленья шкура.

Лисянского удивила энергия этих людей. Едва успев отдохнуть с дороги, они буквально на следующий день, украсив головы перьями и пухом, устроили в честь завершения долгого пути, а может, для поднятия своего боевого духа, темпераментные песни и пляски. Один бил при этом в бубен, другой азартно стучал по видавшему виды медному котлу. И пляски, и пение казались Лисянскому лишёнными гармонии, варварскими, но энтузиазм исполнителей был так велик, что капитан «Невы» приказал по окончании веселья оделить всех певцов и танцоров листьями жевательного табака и другими подарками.

Противник тоже по-своему готовился. Из укреплённого на реке селения колошей, к которому подтянулись по распоряжению Баранова парусные суда и байдарки алеутов, до утра доносилось протяжное пение и воинственное уханье многих мужских голосов. «Должно быть, шаманят», — сделал вывод Баранов.

Баранов вместе с группой промышленников и алеутов высадился на выдающийся в залив высокий каменный уступ — кекур. На гору втащили несколько медных и чугунных пушек, подняли русский флаг.

Ближе к полудню из-за островка недалеко от берега вдруг вывернулась набитая воинами лодка. Кто-то из глазастых алеутов приметил на ней одного из главарей ситхинцев тоена Котлеяна.

— Взять бы его живым, — загорелся такой возможностью Лисянский. — Тогда, глядишь, и без лишних жертв дело завершили бы.

Лисянский направил к лодке вооружённый баркас. При его приближении колоши открыли частый ружейный огонь. Тогда и с баркаса ответили тем же. С палубы «Невы» было видно, как двое колошей спрыгнули в воду и быстро поплыли к берегу. Между тем оставшиеся в лодке отстреливались всё ожесточённей, и Лисянский, пока они не переранили матросов, приказал дать по ним залп из корабельных пушек. Одно из ядер угодило в цель, и лодка неожиданно для всех взорвалась: должно быть, на ней подвозили к туземной крепости порох. Баркас подобрал плававших в воде шестерых воинов и доставил на корабль. Большинство имело по нескольку пулевых ран. Котлеяна среди пленных не было: вероятно, успел вплавь добраться до берега.

— Да как же могли они ещё грести и сражаться! — поразился Лисянский. — И откуда у них в лодке порох?

Арбузов протянул ему подзорную трубу. Милях в двух от них при всех парусах уходил в море корабль О'Кейна. На сей раз навсегда.

— Американец хочет, чтобы здесь пролилась большая кровь, — мрачно откомментировал Баранов. — Не быть по его.

Вечером он прибыл на «Неву», куда вскоре пожаловали парламентёры. Баранов объявил: если они искренне и чистосердечно хотят мира, то он готов вести переговоры. Русские не желают пролития крови, но об условиях мира говорить он будет лишь с местными тоенами. Без предоставления аманатов никакого мирного соглашения заключено не будет, твёрдо заявил Баранов.

На следующий день в знак начала переговоров и на русском укреплении на берегу, и на крепости ситхинцев были подняты белые флаги. Колоши прислали одного аманата. Баранов, расспросив его с помощью толмача, выяснил, что он простой воин и не находится ни в каком родстве с местными тоенами. Баранов одарил его торбаганьей паркой и отослал обратно, просив сказать Скаутлелту и другим вождям, что без их присутствия переговоры вести не намерен.

Ближе к вечеру к лагерю Баранова подошли берегом несколько десятков колошей. Баранов передал им, что готов забыть причинённое русским зло, если будут возвращены все находящиеся у них пленные кадьякцы и он получит несколько аманатов тоенской крови. Посовещавшись, колоши ответили через переводчика, что это требование выполнить невозможно.

— Что ж, тогда мы будем брать вашу крепость силой, — решительно заявил Баранов.

Парламентёры реагировали на его заявление дружным трёхкратным уханьем. Толмач пояснил: это значит, что они не боятся угроз и прерывают переговоры.

Утром после короткого совещания Баранов с Лисянским приняли решение штурмовать укрепление, лежавшее близ устья реки, в полутора вёрстах от каменного мыса, на котором был устроен русский лагерь. Капитан «Невы» дал в помощь отряд матросов во главе с лейтенантами Арбузовым и Повалишиным.

К полудню выступили по направлению к неприятельской крепости. Матросы с «Невы», взяв с собой одну из корабельных пушек, подошли к берегу на шлюпках и тотчас, выкатив пушку, стали вести обстрел лежавших на берегу лодок, чтобы лишить колошей возможности бегства по воде.

Баранов двигался со своим отрядом из сорока русских и свыше полусотни алеутов, возглавляемых их тоеном, вдоль кромки леса. Они тоже тащили с собой несколько пушек.

Несмотря на уговоры Лисянского не лезть в пекло и поручить командование отрядом кому-либо из помощников, Баранов решительно ответил, что не в его привычках отсиживаться за спинами других. Он верит в силу личного примера.

Был обычный осенний день. С хмурого неба продолжал сыпать, закрывая серой пеленой горизонт, мелкий, пронизывающий до костей дождь. Попрятались на деревьях многочисленные здесь полчища ворон. В молчании крепости на реке, к которой медленно приближались вооружённые промышленники, было что-то зловещее.

Как всегда в опасных ситуациях, Баранов надел под рубаху прочную стальную кольчугу, не раз выручавшую его в стычках с колошами. Её короткие, чуть ниже плеч, рукава не стесняли движений.

Молчавшая крепость вдруг ожила частым ружейным огнём, но матросы «Невы» уже успели переправить через реку свою лёгкую пушку и на стрельбу из крепости тоже ответили выстрелами.

На подступах к крепости Баранов приказал дать одновременный залп из всех пушек, которые его отряд тащил с собой. Он полагался на эффект устрашения, понимая, что рукопашная схватка, если дело дойдёт до этого, едва ли принесёт успех: алеуты не отличались особым мужеством. Едва прозвучал дружный залп, из крепости тоже раздался пушечный выстрел. Ядро вспахало землю чуть впереди наступавшей цепи людей, осыпав их градом мелких каменьев.

Баранов дал приказ остановиться и дождаться наступления сумерек. Ему было жалко подставлять незащищённых людей под прямой огонь бивших из крепости орудий.

На приступ пошли незадолго до захода солнца.

— Не робей! Смелее, братцы! — воодушевляюще кричал Баранов, размахивая поднятой вверх саблей.

Уже были отчётливо видны толстые брёвна, составлявшие высокий частокол вокруг крепости. Но вот выстрелы оттуда усилились. Несколько десятков колошей в деревянных масках, с длинными копьями выскочили из-за стен. Они с диким воплем бросились навстречу наступавшим. Алеуты вдруг оставили орудия и побежали назад.

— Стоять! — в бешенстве закричал Баранов.

Но алеуты улепётывали во все лопатки. Бегство возглавлял их тоен Нанкок.

Баранов видел, как воины в масках окружили кого-то из отряда лейтенанта Арбузова. Вот они расступились, образовав конус из поднятых вверх копий. На остриях корчилось тело кричавшего от боли матроса.

— Отбейте его! — крикнул Баранов державшимся рядом с ним русским промышленникам, но тут вдруг ощутил боль в правой руке, чуть выше локтя. В глазах закружилось от внезапной слабости.

Его подхватили под мышки, кто-то крикнул:

— Прикройте нас! Правителя ранило!

И сразу за этим раздался звонкий крик лейтенанта Арбузова:

— Отходим — к шлюпкам!

Неудачный штурм глубоко обескуражил Баранова. Да ещё и это ранение. Пуля прошла навылет, но задела кость.

В ту ночь у лекарей «Невы» оказалось много работы. Помимо Баранова, ранен был лейтенант Арбузов и ещё свыше двадцати человек. Убито более десятка русских промышленников и алеутов.

Баранов, оставшись на берегу, запиской известил Лисянского, что из-за недомогания не сможет возглавлять кампанию по взятию крепости и поручает командование операцией капитану «Невы».

Чтобы не подвергать людей излишнему риску и показать всю серьёзность намерений русских, Лисянский дал приказ непрестанно вести огонь по крепости и прилегающей к ней местности. Это возымело необходимый эффект. На «Неву» явился после полудня парламентёр. Лисянский сказал ему, что мира не будет, пока ситхинцы не пришлют всех пленных кадьякцев и аманатов, находящихся в родстве с тоенами. В тот день на корабль прислали аманатом внука одного из тоенов.

Тем не менее Лисянский подозревал, что колоши ведут с ними двойную игру. Неспроста, вывесив белый флаг, они в то же время посылали из крепости своих воинов собирать лежавшие поблизости пушечные ядра, выпущенные с «Невы». Одна из освобождённых колошами кадьякских женщин сообщила, что ситхинцы отправили лесом гонцов к жителям селений по Хуцновскому проливу с просьбой о подкреплении.

Обо всём этом Лисянский проинформировал приехавшего к нему на корабль Баранова. Правитель был бледен и держал руку на перевязи. Настроен же он был ещё решительнее, чем прежде.

— Аманаты — это хорошо, — жёстко сказал Баранов, — но при нынешних обстоятельствах полагаю, что условием мира будет лишь безоговорочная сдача крепости колошами.

Это требование через толмача передали ситхинским тоенам, а сами между тем предприняли новые действия для взятия крепости в случае отказа колошей добровольно сдать её. На срочно сбитых плотах подвезли на берег корабельные орудия. В тот же день, к вечеру, ситхинцы ответили, что к сдаче готовы.

Утром на «Неве» ждали, когда же колоши начнут покидать крепость. Но оттуда никто не появлялся. Жизнь в осаждённом селении, казалось, замерла. Лишь огромное множество ворон поднялось и с громким карканьем кружилось над крепостью.

Похоже, что-то вспугнуло их, разглядывая птиц и вымершее селение в зрительную трубу, сделал вывод Лисянский. Он распорядился направить к крепости дозорных с толмачом для выяснения обстановки. Вернувшись, те сообщили, что, за исключением нескольких древних старух, крепость пуста.

Лисянский с Барановым подъехали на шлюпке к брошенной крепости. Осмотр её показал, что колоши соорудили своё укрепление по всем законам фортификации. Его защищал частокол из толстых брёвен, уложенных в два и три ряда, и этот палисад был настолько прочен, что ядра корабельных пушек не могли пробить его. С обращённой к морю стороны в ограждении были сделаны амбразуры. Повсюду виднелись следы поспешного бегства. Колоши оставили две лёгкие пушки, солидные запасы вяленой рыбы и солёной лососёвой икры. В домах, тесно стоявших внутри ограждения, было найдено много посуды и иных предметов утвари.

— Должно быть, отсюда и скрылись ночью, — заключил Баранов, рассматривая следы на земле у выходящих к лесу крепостных ворот.

На берегу колоши бросили почти тридцать превосходных лодок-долблёнок.

Но самое страшное открылось в одном из пустых домов крепости. Там обнаружили трупы пяти младенцев, зарезанных ножом.

— Почему они сделали это?! — с отчаянием вскричал Лисянский. — Неужели думали, что мы убьём их, и потому предпочли сделать это сами?

— Нет, — возразил Баранов. — Они боялись, что младенцы своим плачем выдадут их при поспешном бегстве. Потому и убили.

— Какое варварство! — не сдержался Лисянский.

А Баранов в это время угрюмо думал о том, что ему никогда не удастся привести к покорности людей, которые ради сохранения свободы готовы пожертвовать даже собственными детьми.

Из крепости вывезли некоторые вещи и обнаруженные там ядра корабельных пушек, после чего селение колошей по решению Баранова предали огню. С залива было видно, как разлеталось от жаркого пламени воронье.

Через несколько дней Лисянский, считая свою задачу выполненной, повёл «Неву» на Кадьяк, пообещав к лету, на пути в Макао, навестить Баранова и взять груз мехов для продажи в Китае.

Зимовать на Ситхе остались чуть более сотни промышленников и почти семь сотен алеутов. Предстояло отстраивать крепость заново. По праву победителя правитель Аляски решил воздвигнуть её на облюбованном высоком каменном мысу, с которого открывался прекрасный обзор всего залива.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Батавия,

5 апреля 1819 года

Ночь Баранов провёл беспокойно, знобило. Под утро приснился нехороший сон. Будто стоит где-то у подножия ледяных гор — не в заливе ли Якутат? — группа людей: бородатые промышленники, два молоденьких офицера, монах в чёрной рясе, двое или трое английских и американских капитанов, ещё кто-то. Поодаль — царедворец в пышном мундире. Морской прибой яростно бьёт в берег, докатываясь до их ног.

А он приближается к ним на однолючной байдарке, осторожно лавируя меж плавающих в воде льдин. Выходит на берег в стороне — они машут рукой: «Иди к нам!» Осторожно подходит, всматривается. Вот так дела! Этот, чернобородый в рясе, — отец Иосаф. Среди промышленных — Лукин, Василий Медведников. С ними рядом плотный, сановитого вида купец — Григорий Шелихов, а вокруг Шелихова толпятся ветераны компании, штурманы Бочаров, Измайлов, Прибылов. Там и двое, не доплывших до Аляски, — Кох и Борноволоков. Как он ждал их, своих сменщиков! Не дождался. А вот американец О’Кейн обнимает за плечи мрачно ухмыляющегося Генри Барбера. Молоденькие флотские лейтенанты — конечно же, неразлучные друзья Хвостов и Давыдов. А стоящий отдельно от других, как бы соблюдая дистанцию, неужто Николай Петрович Резанов? Точно — он. Какие они все бледные, невесёлые.

Подходит ближе. Резанов протягивает ему руку. Холодна как лёд рука действительного статского советника и камергера. Тот внимательно смотрит, говорит: «Задержался ты, Александр Андреевич. Мы уж давно здесь, а ты всё ещё там. Пора быть вместе. Скучаем без тебя». И, держа за руку, ведёт к остальным...

Баранов проснулся в холодном поту. Нет, всё по-прежнему, рассвет чуть пробивается в комнату сквозь задёрнутые шторы. За окном монотонно шумит дождь. Но увиденное во сне не отпускало. Пресвятая Богородица, пощади грешного, среди покойников оказался! Уснуть уже не мог, вспоминал всех...

Красноречив был богатый иркутский купец Григорий Шелихов, золотые горы сулил, расписывая богатства Америки и уговаривая ехать туда, взять там в руки бразды правления делами своей компании. Лишь со второго раза уговорил, когда оказался Баранов у разбитого корыта, потеряв все товары, разграбленные местными жителями на его фактории в далёком Анадыре. И ведь это милейший Кох скрепил тогда их договор своей подписью, да ещё и пошутил: «Ежели и вправду Григорий Иванович не обманывает насчёт молочных рек и кисельных берегов, и я в Америку приплыву». Как ждал его тогда, получив весть, что Кох сменит на многотрудном-то посту! Тщетно. Скончался Иван Гаврилович, успев добраться лишь до Камчатки. А Шелихов ушёл в мир иной ещё раньше, в родном Иркутске...

С опытным Бочаровым плыл он в Америку в далёком семьсот девяностом году, провёл суровую зиму на Уналашке, где разбился их корабль. Тогда, долгими зимними вечерами, Бочаров занимал его рассказами о своих похождениях в компании дерзкого авантюриста Августа Беньовского, ссыльного поляка, захватившего на Камчатке корабль и под страхом смерти заставившего Измайлова и Бочарова плыть с ним в Европу. И надо же такому случиться, что подобные же ссыльные смутьяны вдохновились кровавой авантюрой Беньовского и решили повторить его опыт в Америке — захватить силой судно и, перебив начальство, уплыть на нём в южные моря. Миновал нас сей жребий. А ежели б удалось у них, сколько б крови было пролито!

Не любил он отца Иосафа, прибывшего на Кадьяк во главе духовной миссии. Вместо того чтоб усердно обращать диких в православную веру и внушать им понятия о христианской нравственности, святой отец интригами занялся, доносы на него в Петербург строчил. Но когда известно стало, что, возвращаясь из России, где возведён был в сан епископа, утонул отец Иосаф в морской пучине вместе со всей командой и пассажирами «Феникса», горько скорбел он о потере этой и простил мёртвому всё, что испытал от него. Несколько месяцев выбрасывали волны по островам обломки «Феникса», и воистину чудодейственно спаслась тогда икона Архистратига Михаила, ставшая для них величайшей святыней.

И Терентий Степанович Борноволоков, второй не доплывший до цели сменщик, нашёл последний приют в холодных водах Америки, недалеко от мыса Эчкомб, где разбилась «Нева», уже после того как Гагемейстера на ней сменил Подушкин.

Старовояжные Лукин и Медведников — оба погибли, зарезанные колошами, один в Ситхе, другой тремя годами позже — в Якутате.

Бостонца О'Кейна он считал честным и надёжным партнёром. Ведь это О’Кейн первым подал идею о совместном промысле морских бобров у калифорнийских берегов: корабль мой, охотники ваши, добычу — пополам. Он послал с ним Тимофея Тараканова, чтоб отвлёкся промышленник в плавании от своих тяжких дум и скорби по погибшей на Ситхе жене. О'Кейн всегда возил с собой пухленькую подружку, которая полюбилась ему на Сандвичевых островах. С ней и погиб у берегов Уналашки, когда судно его затёрли льды. Хитроумен был, сам рисковать не хотел: послал первыми русских, чтоб проверили, можно ли по льду на берег выйти. Они-то прошли, а вот он со своей весёлой сандвичанкой и двумя матросами-американцами под воду и льды ушёл. Не за то ли и был наказан, что хитрил, обмануть хотел Баранова в сделках, тайком собственный карман набивал, утаивая истинные размеры меховой добычи, да в конце концов ещё замечен был в снабжении колошей против русских запретными боеприпасами.

И Генри Барбера, как и было ему предсказано, покарал Господь за грехи. Продал компании судно «Мирт» на Кадьяке с грузом из Индии, сам со всеми мехами на Камчатку отправился на компанейском корабле, да там, на реке Камчатке, и разбились. Не выдержал, корыстолюбец, потери сокровищ своих, пулю в лоб пустил. А судно его, названное «Кадьяк», из-за ветхости своей немало бед бравому доктору Шефферу на Сандвичевых причинило.

Хвостов и Давыдов, отважные молодые мореходцы на службе компании... Как любил он Давыдова! И мичман отвечал ему тем же, истинной преданностью. С Хвостовым всё было сложнее — буян, забияка, пьяница. Но при всём том превосходный моряк. Резанов высоко оценил его искусство во время плавания в Калифорнию. Сам же Николай Петрович, помнится, и сманил их обоих на компанейскую службу в Америку. Вместе жили и погибли вместе, совсем ещё юными, в порыве безумного лихачества. Да разве нормальному человеку пришло бы в голову пытаться в прыжке достичь другого конца разводимого на Неве моста? Столько опасностей избежали они на Аляске и во время плавания в Калифорнию, а могилу в родной и близкой Неве нашли...

Тяжелее всего было думать о Резанове. Как близок оказался ему этот человек своими прозорливыми взглядами, как верно и глубоко умел он заглянуть в будущее. Сколько б сделали они вместе с Резановым, не постигни того безвременная кончина!..

Остров Ситха,

август 1805 года

Когда летом «Нева» вновь бросила якорь в Ситхинском заливе, Лисянский был поражён, как много успел сделать Баранов за какие-то полгода. Новая крепость на острове обрела уже вполне законченный вид. Помимо почти десятка жилых строений, на её территории виднелись разбитые огороды, загоны для скота. Всё на берегу было в движении: бородатые мужики, оседлав срубы, азартно махали топорами, слышался визг пил, глухие стоны падавших к земле елей.

Тот же деловой настрой исходил от облика главного правителя. Казалось, даже тело Баранова пропахло дымом костров и запахом свежеструганого дерева. Лицо его от работы на свежем воздухе загорело, он был весел и бодр и с задорным прищуром в голубоватых глазах выслушал искренние комплименты Лисянского по поводу впечатляющих свидетельств проделанной на Ситхе работы.

— Пришлось, конечно, попотеть, на боку лежать недосуг было, — задорно ответил Баранов на похвалы. — Теперь уж самое тяжкое позади. Зиму пережили, а к весне сельдь и звери морские нас выручили. Хоть и лапы частенько, как топтыгины, от голодухи сосали, но я строго распорядился, чтоб скотина у нас всегда сытой была. Глядишь, через несколько лет доброе животноводческое хозяйство здесь будет.

По предложению Баранова Лисянский вместе с правителем и офицерами «Невы» съездил на место разорённого колошами первого селения русских, которое Баранов называл теперь «Старой артелью». Лишь обугленные развалины, меж которых густо поднялись трава и кусты таёжной ягоды, напоминали о том, что когда-то здесь было жильё человека. Моряки положили цветы у подножия потемневшего креста, поставленного на общей могиле, помянули павших промышленников чаркой водки.

Выпив, Баранов размяк, хрипловатым голосом затянул сочинённую им песню об Америке. Лисянский с волнением смотрел на него, думая о том, как много пережил занесённый сюда прихотью судьбы уроженец архангельской земли.

Вторичное прибытие к берегам острова большого русского корабля привлекло внимание колошей. Вероятно, они опасались, что русские опять начнут воевать с ними, и стремились теперь наперебой показать, что предпочитают жить в дружбе. Поскольку в этом их желание полностью сходилось с намерениями Баранова, правитель принимал туземных вождей с подчёркнутым уважением и одного из тоенов одарил пламенно-алым, убранным горностаями капотом из байки, другого — медным российским гербом на синей ленте, третьего — памятной оловянной медалью, удостоверяющей будто бы особые заслуги его перед Россией.

Незадолго до отплытия с Ситхи Лисянский вместе с лейтенантом Повалишиным предпринял восхождение на Эчкомб. Они достигли цели лишь на следующий день и, оглядевшись, замерли в немом восхищении. Погода благоприятствовала, и перед ними открылась захватывающая дух картина далёких горных хребтов, сверкающего на солнце залива с зелёными островками, крошечными домиками русского селения на побережье. Вершины гор по ту сторону залива, казалось, плыли на поддерживающих их облаках, и кругом, насколько мог ухватить глаз, тянулись бесконечные девственные леса.

Прошлой осенью Лисянский думал, что эти места самой природой предназначены отнюдь не для жизни людей, а для диких зверей. Но теперь он видел, что это не так. Воля и мужество человека способны преодолеть дикость и глушь и позволят русским людям закрепиться здесь для мирного труда.

На краю присыпанного снегом кратера потухшего вулкана Лисянский с Повалишиным оставили глиняный кувшин с запиской, удостоверяющей, что первыми европейцами, побывавшими на вершине Эчкомб, были два офицера Российского флота.

Во второй половине августа «Нева» взяла курс к берегам Китая. В трюмах корабля лежал богатый груз, который компания надеялась продать в Кантоне, — три тысячи калановых и сто пятьдесят тысяч котиковых шкур.

Через несколько дней после отплытия «Невы» в Ново-Архангельск на судне «Мария Магдалина» прибыл действительный статский советник, камергер царского двора Николай Петрович Резанов.

Дипломатическая миссия Резанова в Японию потерпела фиаско. Полгода в Нагасаки прошло в бесплодном ожидании аудиенции у сёгуна, и в конце концов Резанову было заявлено, что Япония не считает возможным установить дипломатические отношения с Россией. Надежды Резанова на то, что Япония изменит политику изоляции от европейских держав, оказались тщетными. Богатые подарки, которые вёз русский посланник японским вельможам от императора Александра Первого, были вежливо отклонены.

Вернувшись из Японии на Камчатку и отправив доклад императору о постигшей его неудаче, Резанов вскоре получил новое предписание — произвести инспекцию состояния российских колоний в Америке. Он и сам был заинтересован тщательно вникнуть в дела Российско-Американской компании в её заморских владениях. Когда-то быстро поднимавшийся по ступеням государственной карьеры Николай Резанов свёл по служебным делам знакомство с богатым сибирским купцом Григорием Шелиховым, посодействовав ему как обер-прокурор Сената в положительном решении просьб об отправке в Америку, где купец развивал меховые промыслы, духовной миссии из России, а также партии ссыльных поселенцев. Сибирский купец пригласил Резанова побывать у него в Иркутске. Резанов не остался равнодушным к обаянию старшей дочери Шелихова, Анны, и решился просить её руки. Григорий Иванович обсудил неожиданное и в чём-то лестное для него предложение с супругой Натальей, не уступавшей мужу в деловой хватке. С одной стороны, им было бы удобнее, чтобы приумножить капиталы компании, подыскать Анне состоятельного мужа. А Резанов был, как успел установить Шелихов, небогат. Но в то же время породнение с камергером сулило в будущем мощную поддержку компании в правительственных и придворных кругах. Это соображение было слишком важным, чтобы пренебречь им, и Шелиховы дали благословение на брак.

Николай Петрович Резанов с лихвой оправдал их надежды. Он лично принял активное участие в разработке положений и документов об организации, на базе компаний Шелихова и Голикова, единой мощной компании, которая должна была положить конец соперничеству сибирских купцов в освоении промысловых богатств Америки. Она получила название Российско-Американской, и указом Павла I от 8 июня 1799 года ей были даны монопольные права на ведение промыслов в российских владениях Америки. Заинтересованность царской семьи и правительства в успехе дел компании гарантировалась тем, что её акционерами стали сменивший вскоре Павла молодой император Александр, императрица, великий князь Константин и ряд высших правительственных чиновников России.

Резанов добился для семьи Шелихова и других благ, не уставая после смерти Григория Ивановича напоминать влиятельным людям об огромном вкладе его в присоединение к Российской империи новых владений в Америке. Эти усилия возымели успех: указом правительствующего Сената госпожа Наталья Шелихова, в ознаменование заслуг покойного мужа перед Россией, была со всем своим потомством возведена в дворянское достоинство. Незадолго же до отплытия из Кронштадта первой русской кругосветной экспедиции Резанов был назначен корреспондентом Российско-Американской компании при царском дворе, что фактически давало ему полномочия высшего администратора компании в Петербурге.

Очевидные успехи последних лет омрачились лишь одним горестным событием: вскоре после рождения второго ребёнка, дочери Ольги, скончалась в возрасте двадцати двух лет молодая жена Николая Петровича, Анна. Поэтому безутешный камергер недолго раздумывал, когда ему было предложено отправиться с посольством в Японию на борту корабля, выходившего в кругосветное плавание.

Узнав о прибытии в Ново-Архангельск важного гостя, Баранов поспешил на корабль, чтобы представиться начальству и доложить о состоянии дел во вверенных ему владениях компании. Камергер Резанов, высокий, чернобровый, с испытующим взглядом тёмно-голубых глаз, выглядел лет на сорок с небольшим. Он внимательно выслушал доклад главного правителя и, поблагодарив за обстоятельную информацию, счёл нужным поделиться тем, что уже сам успел повидать и сделать на пути из Охотска к Ситхе:

— Мы заходили к островам Прибылова, были на острове Павла. Я пришёл к выводу, что промышляется слишком много котов. Шкуры гниют, люди не успевают обрабатывать их. К чему такая спешка? Я распорядился прекратить пока промысел, чтобы окончательно не подорвать поголовье, и заготовлять только моржовый зуб.

Баранов согласно кивнул головой. В замечании Резанова он уловил скрытый упрёк.

— Я столкнулся с фактами, — продолжал Резанов, — бесчеловечного обращения некоторых служащих компании с туземными жителями. Одного из них, некоего мещанина Куликалова, я вынужден был забрать под конвоем с острова Атха. На него показали, что сей промышленник жестоко избил местную алеутку, имеющую грудное дитя. Чтобы неповадно было другим следовать сему прискорбному примеру, я привёз его на Уналашку и там устроил над ним показательный суд в присутствии всех тоенов, русских промышленников и матросов. Этот молодец был закован в железа и ближайшим транспортом отправлен в Иркутск, где его дальнейшая судьба будет решена по нашим законам.

Глядя на помрачневшее лицо Баранова, Резанов ободряюще улыбнулся:

— Впрочем, Александр Андреевич, не всё так уж и плохо. Туземцы, опрошенные на Уналашке на предмет отношения их к тамошнему правителю Ларионову, в один голос заявили, что полностью довольны, платят им исправно, и за добрую службу я пожаловал Ларионова медалью. А на Кадьяке дошли до меня через правителя Баннера сведения о былых раздорах ваших с монахами, как вместо духовных своих обязанностей затеяли они к присяге государю императору промышленных и алеутов приводить и отказывались выполнять ваши распоряжения. Было такое?

— Было, было, — вздохнул Баранов, — великую смуту тогда святые отцы затеяли. И не останови я их, большими хлопотами всё это для нас могло б обернуться.

— Я счёл необходимым строго указать монахам на недопустимость подобного неповиновения и своеволия и пригрозил, что в следующий раз, ежели жалобы на них от главного правителя поступят, будут они отправлены обратно в Россию и там расстрижены. В этом их поведении я усмотрел избыток у них свободного времени и определил добавочные поручения. Отцу Нектарию наказал управление училищем для мальчиков. Отец Герман при выказанных им способностях к возделыванию земли будет обучать в летнее время мальчиков-креолов практическому сельскому хозяйству. Кроме того, предложил я Баннеру учредить в поселении школу для девушек — Дом благотворения Марии, и супруга Ивана Ивановича любезно согласилась школу эту возглавить.

— Доброе дело это, Николай Петрович, и очень нужное, сам думал, как нам детишек-креолов образовывать, — осторожно вставил Баранов, ожидая, какими финансовыми средствами подкрепит камергер свои начинания.

— Стало быть, — с улыбкой светского человека, которого не касаются подробности, сказал Резанов, — одобряете мои действия?

— Полностью поддерживаю, — запрятал невысказанное Баранов.

— Немало наслышан я о личных ваших, Александр Андреевич, неустанных трудах на благо компании. Знаю, что нелегко вам приходится, и, пока буду здесь, кое-чем постараюсь помочь. Вдвоём-то этот воз немножко полегче будет тянуть. — Резанов вновь широко и поощрительно улыбнулся.

Баранов вышел от него окрылённым, хотя забот лично для него и прибавлялось. Зато робости, с какой шёл на встречу с петербургским сановником, как не бывало. Он увидел в лице Резанова своего союзника, человека дотошного и умеющего отделить правду от домыслов, зёрна от плевел.

Резанов застал в заливе судно «Юнона» торгового партнёра Баранова американца Джона Вульфа. Вульф собирался продать часть привезённых товаров Баранову, а остальное выменять на меха у индейцев.

Однако Баранов предложил Резанову свой план:

— Хорошо бы, ежели б согласился Вульф продать нам не токмо весь груз, но и судно. Плохо у нас сейчас с кораблями, Николай Петрович, а у Вульфа судно доброе, как раз такое, какое по нашим нуждам требуется.

Встретились с Вульфом вместе. Но Резанов, взявший переговоры на себя, не сразу завёл разговор насчёт возможной покупки судна. Сперва расспросил американца о возможностях торговли с испанцами у калифорнийских берегов. Вульф сказал, что открыто, особенно в портах, где стоят военные гарнизоны, испанцы ничего не продают, ссылаясь на запрет правительства, и даже не разрешают делать стоянку. Но с монахами в католических миссиях всегда можно договориться. Снабжаются испанские поселения крайне скверно, и на условиях конфиденциальности монахи готовы уступить продукты питания, которые выращивают на своих угодиях, в обмен на одежду, сукна, оружие, инструменты.

— Да ведь и наше правительство, — с показным сожалением, что вынужден сообщать малоприятную для американца новость, сказал Резанов, — собирается ввести новые правила в здешних владениях. В скором времени, насколько мне известно, будет установлен запрет иностранным купцам торговать с туземцами и все товары предложено будет продавать лишь в русских поселениях. Как видите, мы не столь жёстки в своих отношениях с иностранцами, как гишпанцы, но тоже вынуждены заботиться о собственных экономических интересах. — Видя, что бостонский купец задумался, Резанов вкрадчиво предложил: — Не пора ли, мистер Вульф, нам с вами положить начало этим новым отношениям? Мы готовы купить весь груз, имеющийся на борту вашего судна, и вы не будете терять время на торговлю с туземцами. Более того, мы можем купить у вас и корабль.

Вульф, уже занятый подсчётами, перевёл сосредоточенный взгляд с Резанова на Баранова.

— Н-ну, допустим, господа, мы сговоримся в цене. Но куда же я дену двадцать человек команды «Юноны»? Я собирался идти отсюда к Сандвичевым островам...

— В конце концов, мы поможем тебе и в этом, Джон, — неспешно вступил в разговор Баранов. — У нас есть небольшое судно «Ермак», которое мы можем отдать тебе в счёт сделки. Ежели часть твоих матросов согласится остаться на «Юноне», мы, — Баранов, как бы ища поддержки, посмотрел на Резанова, — возьмём их на службу в нашу компанию, положив подходящее жалованье.

Всё это было заранее обговорено между Барановым и Резановым, но сейчас оба делали вид, что импровизируют.

— Что ж, господа, — согласился Вульф, — если сойдёмся в цене, меня это вполне устраивает.

Русских вариант устраивал ещё более, поскольку шедший из Кадьяка в Ново-Архангельск «Захарий и Елизавета» потерпел крушение и по непонятным причинам задерживался приход из Охотска другого корабля компании с продовольственными товарами для колоний. К тому же испытывалась большая нужда в опытных матросах, и принятие на службу людей с корабля Вульфа могло решить и эту проблему.

После оценки корабля и груза и дотошного осмотра Вульфом судна «Ермак» торговые партнёры ударили по рукам и сошлись на сумме в шестьдесят восемь тысяч испанских пиастров. Несколько матросов с «Юноны» согласились на некоторое время остаться на русской службе. Одной головной болью стало меньше.

Разговор с Вульфом на калифорнийскую тему подвигнул Резанова на размышления, которые он счёл нужным высказать Баранову.

— Эх, Александр Андреевич, — мечтательно сказал Резанов, — да ежели б семь лет назад, когда находилась Россия в состоянии войны с гишпанским двором, было бы у компании побольше сил, следовало идти в Калифорнию и отбить у гишпанцев их владения вплоть до миссии Санта-Барбара. Да и сейчас, считаю, не поздно ещё обосноваться нам в Новом Альбионе, к северу от гишпанских владений. А потом и на Шарлотиных островах, где, сказывают, много бобров водится, постоянно можем осесть. Ежели мы это не успеем сделать, бостонцы нас опередят. Я уж по тону Вульфа чувствую, что и они к этим благодатным местам внимательно присматриваются.

— Вашими устами, Николай Петрович, да мёд бы пить, — иронически отозвался Баранов. — Сам я думал о том, да где ж людей нам взять для этих новых заселений? У нас тут в последние годы от набегов колошей да в экспедициях промысловых, почитай, несколько сот человек погибло, а пополнения нет как нет.

— Людей найти можно, — решительно сказал Резанов, — и по возвращении в Петербург буду этого со всей настойчивостью добиваться. В одной Москве бездельников столько, что и половины для заселения краёв этих хватит. Можно и по примеру Англии пойти, которая в Новую Голландию осуждённых ссылает. Да и мы, кажется, опыт такой уже имеем. Насколько помню, ещё при Шелихове первая партия ссыльных прислана сюда была. Где они, кстати, как ведут себя?

— В Якутат я их направил, — ответил Баранов. — Обустраивают тамошнюю крепость, в бухте заложенную. На верфи трудятся. Между прочим, «Ермак» с «Ростиславом» в Якутате Кусковым на воду спущены. Жаль, что для земледелия климат в тех краях неподходящим оказался.

— Ну вот, — обрадованно отреагировал Резанов, — ссыльные поселенцы уже и корабли в Америке строят!

Баранов промолчал. В Якутате жизнь была отнюдь не лёгкой. Люди в одну из недавних зим умирали там от цинги.

Он ещё не знал, что именно в Якутате колоши собираются отквитаться с ним за потерянную Ситху.

Ново-Архангельск,

октябрь 1805 года

Резанов назначил командовать «Юноной» тридцатилетнего флотского лейтенанта Николая Хвостова. Хвостов вместе со своим неразлучным другом мичманом Давыдовым пришёл в Русскую Америку на той же «Марии», которая доставила сюда Резанова, и это был уже второй приезд сюда двух флотских офицеров, поступивших на службу компании. Хвостов, пользуясь тем, что не кто иной, как камергер Резанов, уговорил его и Давыдова поспособствовать своим мореходным опытом процветанию русской торговли в Америке, претендовал на особые с ним отношения, и очень скоро Резанов увидел все отрицательные стороны такого рода привилегий, присвоенных себе лейтенантом Хвостовым.

Ещё во время первой встречи с Барановым Резанов почувствовал, что главный правитель относится к Хвостову с осторожной и хорошо дозированной иронией. «Ба! Николай Александрович! — сощурив глаза, вскричал он при виде Хвостова. — Вот уж никак не чаял, чтобы вы вдругорядь к нам пожаловали!» А на слова Резанова, что, стало быть, и знакомить их нет нужды, с многозначительной усмешкой ответил: «Совершенно никакой. В прошлую зиму довольно мы друг с другом ознакомились». Давыдова же приветствовал совсем иначе, с редкой сердечностью, как очень милого и дорогого ему человека.

Опыт государственной службы и вращения при царском дворе научил Резанова находить скрытый смысл сказанного, и он сразу понял, что взаимоотношения Баранова с Хвостовым были далеко не безоблачными. Однако, когда попытался прояснить суть бывшего между ними конфликта, Баранов откровенничать не стал: «Кто старое помянет, тому и глаз вон. Пусть оно лучше травой зарастёт».

Ещё во время пребывания на Кадьяке Резанов обратил внимание, как бесцеремонно повёл себя здесь лейтенант Хвостов. Он как хозяин заходил в местные склады компании, отбирал для себя спиртное и другие товары, ссылаясь на то, что действует по поручению прибывшего камергера, нахально встревал в разговор Резанова с правителем селения Баннером, заявляя, что верить последнему нельзя, всё-де врёт. Строгую просьбу Резанова отныне, для соблюдения субординации, избавить его от демонстрации личной преданности и сноситься по служебным делам лишь через правителя Баннера, воспринял с нескрываемой обидой, как вопиющую несправедливость.

И в Ново-Архангельске сохранил вызывающее поведение по отношению к Баранову. Когда же Резанов вынужден был вновь напомнить лейтенанту правила хорошего тона, потомственный дворянин Хвостов высокомерно заявил, что подчиняться лицу купеческого достоинства для него подло и пресмыкаться перед так называемым главным правителем он не считает нужным.

Вступив же в командование «Юноной», Хвостов и вовсе потерял контроль над собой: горько запил, стал спаивать команду, и Резанову стоило немало трудов образумить его и вернуть в приличествующее командирской должности состояние.

Лишь в конце октября «Юнону» удалось отправить на Кадьяк за съестными припасами. Хвостов не мешкал там и вернулся обратно через месяц, но доставил только половину запаса юколы, который был потребен населению Ново-Архангельска. Надежды на то, что удастся как-нибудь избежать голодной зимы, рухнули. Хвостов привёз горестную весть о судьбе поселения в Якутате: управляющий Константиновским редутом на острове Нучек Репин сообщил в письме на имя Баранова, что население тамошней крепости, в общей сложности с жёнами и детьми до сорока человек, перерезано колошами.

— Рано мы, Николай Петрович, — угрюмо подытожил Баранов, — радовались, что вот и ссыльные в Якутате полезным трудом занялись.

А с продуктами в Ново-Архангельске становилось всё хуже. В это время уже перестала ловиться сельдь. Спасались лишь сивучьим и нерпичьим мясом, но и его не хватало. Совсем мало оставалось муки. Солонину же, купленную вместе с «Юноной» у Вульфа, Резанов приберегал на последний случай, для дальнего морского плавания. Чтобы утолить голод, промышленники стреляли и ели орлов, ворон, потребляли в пищу выброшенные на берег морские ракушки. Всё больше людей в поселении заболевало цингой.

В феврале Резанов приказал готовить «Юнону» для похода за хлебом в Калифорнию.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Крепость Сан-Франциско,

25 марта 1806 года

Как только взошло солнце и стал расходиться туман, Резанов дал команду поднять паруса и прямым ходом идти в залив.

Часовые заметили их, и у стен форта началось движение. Появились люди с ружьями на изготовку, из распахнувшихся ворот выехала группа всадников и галопом помчалась к берегу. Возглавлявший её офицер, приложив ко рту рупор, спросил, что за судно, и велел немедленно бросить якорь.

Лишь камергер Резанов из всех находившихся на борту «Юноны» владел испанским, но сейчас и он предпочёл разыграть непонимание и, вежливо отвечая: «Да, сеньор», в то же время повторил приказание Хвостову ни в коем случае не останавливаться, пока не отойдут на безопасное от огня крепостных орудий расстояние. Имея в виду, что испанцы почти никогда не дают разрешения подходить к подвластным им берегам, он решил поставить их перед совершившимся фактом, а когда дело будет сделано, объясниться он сумеет. Возвращаться несолоно хлебавши назад в открытое море было бы равноценно самоубийству.

Даже в кругосветном плавании не испытывал Резанов ничего подобного, что довелось пережить во время вояжа от Ситхи к берегам Калифорнии. Свирепствовавшая в Ново-Архангельске цинга настолько обессилила людей, что с трудом удалось набрать экипаж. Изнурённые болезнью матросы валились с ног, и каждый раз, когда надо было совершить манёвр парусами, за работу приходилось браться всем, кто был способен выйти на палубу. Несколько матросов скончались, остальные выглядели так, что краше, как говорится, в гроб кладут. «Как бы, ваше превосходительство, не превратиться нам в «Летучего Голландца!» — мрачно шутил натуралист доктор Лангсдорф.

Воспитанника Гёттингенского университета немца Лангсдорфа Резанов неплохо узнал во время совместного плавания на «Надежде», потому и пригласил в Русскую Америку. И здесь, в Калифорнии, как и на северных островах, доктор рассчитывал собрать необходимые для своих научных работ сведения о флоре и фауне и этнографические материалы.

Надо было до поры до времени любым путём избежать возможной инспекции корабля испанцами, чтобы они не увидели, в каком жалком состоянии находится экипаж. Для командования сан-францисским фортом Резанов заготовил версию их появления здесь, какая должна была произвести должное впечатление на представителей нации, некогда утвердившей своё господство на дальних землях и морях.

Встав на якорь на расстоянии полутора миль от форта и достаточно близко для того, чтобы в случае чего картечь корабельных орудий могла поразить цели на берегу, экипаж «Юноны» почувствовал себя в относительной безопасности.

Испанский офицер, по-прежнему не слезая с коня, потребовал, чтобы кто-то, желательно капитан судна, сошёл на берег и дал объяснения. Резанов, проинструктировав, как надо отвечать на неизбежные вопросы, послал на шлюпке мичмана Давыдова и доктора Лангсдорфа. С борта «Юноны» он видел, как, достигнув берега, его посланцы начали переговоры со спешившимся молоденьким офицером форта. Чуть позже к ним присоединился и некто в чёрном платье до пят, очевидно, монах, внимательно слушавший доктора Лангсдорфа. Всё, кажется, шло успешно, и в конце беседы офицер с поклоном снял с головы широкополую шляпу и протянул руку Давыдову, а потом и Лангсдорфу.

Возвратившись на судно, Давыдов доложил, что, поскольку никто из испанцев не владеет французским, вести переговоры пришлось доктору Лангсдорфу, объяснившему на латинском падре Хосе де Уриа, что их плавание представляет собой часть кругосветной экспедиции под руководством камергера Резанова и они зашли в гавань для пополнения запасов воды и продовольствия. Молодой офицер, Луис де Аргуэлло, заявил в ответ, что в форте получили из Мадрида известие об этой экспедиции и с удовольствием помогут русским мореплавателям.

Что ж, их приняли, наспех сочинённая версия сработала, и Резанов счёл необходимым лично выразить благодарность за обещанную помощь.

Он съехал на берег, где был радушно встречен доном Луисом, черноусым красавцем лет двадцати пяти, сообщившим, что он сын коменданта крепости дона Хосе де Аргуэлло и поскольку отец находится сейчас в резиденции губернатора Калифорнии в Монтерее, он исполняет обязанности коменданта. Дон Луис любезно пригласил посланцев России отобедать в их доме, предложил прислать лошадей.

— Это лишнее, — вежливо отказался Резанов. — Здесь недалеко, и мы с удовольствием пройдёмся пешком.

Он взял с собой Давыдова и Лангсдорфа.

Крепость представляла собой замкнутый каменный четырёхугольник, внутри которого располагались чисто выбеленный дом коменданта с красной черепичной крышей, помещения для солдат и офицеров, конюшня, церковь. Вдоль комендантского дома тянулась крытая галерея. Во дворе был разбит небольшой садик с яблоневыми деревьями, кустами роз. Типичное сторожевое селение на краю земли, чуть больше построенного Барановым на Ситхе, в чём-то выглядящее поосновательнее, но ведь и гишпанцы, подумал Резанов, живут здесь, пожалуй, уж не одно десятилетие.

Та же суровая простота быта отличала и внутренний интерьер дома.

К гостям вышла полная темноглазая женщина, мать Луиса, донна Игнасия, а потом один за другим стали появляться многочисленные дети этого семейства, но Резанову запомнилась лишь старшая дочь — Консепсьон, Кончита, как ласково называли её домашние. Взглянув на неё, он на миг потерял дар речи, и позже, когда они были приглашены к столу, с трудом удерживал себя, чтобы не смотреть на неё всё время и соблюдать достоинство, подобающее человеку его сана. Красота её была столь совершенной, что хотелось встать на колени и возблагодарить Творца за то, что он произвёл на свет такое чудо.

Девушка не скрывала радости от встречи с заморскими гостями. С весёлым изумлением в огромных тёмных глазах, осенённых длинными ресницами, она воскликнула: «Как, неужели вы из России?» — и счастливо улыбнулась, приоткрыв ровный ряд жемчужно-белых зубов. Она была не похожа на тех холодных светских красавиц, каких нередко встречал Резанов при царском дворе; в лице её всё жило, играло, все владевшие ею чувства щедро отражались поднятием брови, улыбкой, непроизвольным восклицанием. Казалось, что где-то в глубине её души бил мощный животворный родник, способный исцелить все беды и горести жизни, уныние и тоску, и она так щедро делилась переполнявшей её радостью, что надо было поистине иметь вместо сердца камень, чтобы не поддаться пленительному воздействию её чар.

Резанов, постаравшись всё же обуздать эмоции, с любезным видом беседовал во время обеда с её братом, доном Луисом. Тот между тем говорил, что должен немедленно известить губернатора о прибытии русского судна.

— Но где же те корабли, которые упоминаются в присланной нам депеше? Насколько я помню, там шла речь о других судах, — задал он, не подозревая и сам, каверзный вопрос.

— Совершенно верно, сеньор Луис. Мы плыли на кораблях «Надежда» и «Нева». Они сейчас возвращаются в Россию. Мне же пришлось задержаться по поручению государя императора в наших американских владениях. Вы, вероятно, слышали о Российско-Американской компании, которая имеет поселения на северо-западных берегах вашего континента. Я имею честь возглавлять эту компанию и посему счёл долгом вежливости побывать у наших ближайших соседей и поговорить с губернатором Новой Калифорнии о тех обоюдных выгодах, которые мы можем извлечь из этого соседства.

— Как давно вы отбыли из России? — спросила донья Игнасия.

— Это было, сеньора, три года назад.

— Вы, должно быть, очень скучаете по своей семье?

— Плавание позволило мне отвлечься от горьких мыслей. Незадолго до этой экспедиции я потерял жену. Она скончалась, едва успев дать жизнь нашей дочери.

— Как я понимаю вашу скорбь!

Кончите молчала, но Резанов всё время ловил на себе её внимательный взгляд. Но вот и она решила вступить в разговор.

— Я слышала от отца, что ваш государь ещё очень молод. Это не мешает ему управлять такой большой империей?

Наверное, она целую минуту думала, чтобы задать какой-нибудь умненький вопросик, и даже слегка порозовела от своей смелости.

Резанов улыбнулся, благодарный ей за вопрос: отвечая, он имел законное право смотреть девушке прямо в глаза.

— Вы совершенно правы, сеньорита, наш государь молод. Но он достаточно мудр для того, чтобы занимать этот высокий пост. Его восшествие на престол было отмечено некими милосердными акциями, которые обеспечили ему любовь и уважение. Он распорядился вернуть из холодных сибирских краёв многих сосланных туда изгнанников. Он показал себя либералом и в вопросах придворного этикета — устранил некоторые чрезмерные строгости, введённые его предшественниками. Раньше, например, было принято выходить из экипажа при встрече с экипажем императора. И это правило не знало исключений ни для больных, ни для лиц преклонного возраста. Теперь это отнюдь не обязательно. Я много мог бы рассказать о нём, сеньорита, но можете поверить: несмотря на свою молодость, наш государь умело управляет делами огромной империи.

— А вы встречались с ним лично? — словно не веря в положительный ответ, спросила Кончита.

— Разумеется, сеньорита. Звание камергера царского двора кое к чему обязывает. А в этой экспедиции мне дано право напрямую писать письма его императорскому величеству.

Кончита, приоткрыв рот, с изумлением глядела на русского гостя. Резанов понимал, что теперь она смотрит на него как на существо, снизошедшее в эту глухую провинцию из совершенно иного мира, почти недоступного её воображению.

— Поверьте, сеньор Резанов, для нас большая честь, что вы посетили наш дом, — сказала донья Игнасия. — Луис, — обратилась она к сыну, — ты распорядился, чтобы на корабль привезли свежие продукты?

— Разумеется, мама, — не без обиды ответил дон Луис.

Два часа в гостеприимном семействе пролетели незаметно. Когда они прощались, падре Хосе Уриа пригласил Резанова, доктора Лангсдорфа и офицеров корабля посетить на следующий день их миссию св. Франциска Ассизского, и Резанов с благодарностью принял приглашение.

Обратно к кораблю возвращались на предоставленных доном Луисом лошадях. Резанов счёл начало удачным, и если всё и дальше будет развиваться так же успешно, то он непременно вернётся обратно с кораблём, груженным так нужной им пшеницей.

Собираясь на следующее утро посетить католическую миссию, Резанов думал не столько об этом визите, во время которого представлялась возможность проверить готовность святых отцов торговать с русскими хлебом, сколько об обворожительной дочери коменданта крепости. В памяти вновь всплыл взгляд Кончиты. Как много выражали её глаза — доверие, мечтательность, нетерпеливое ожидание счастья. Но знает ли она о том, что счастье — это она сама? Уже одна возможность быть с ней рядом и смотреть на неё — огромная, ни с чем не сравнимая привилегия. Даже сама мысль, что сегодня, быть может, он увидит её вновь, наполнила его сердце давно забытым волнением.

Ещё с вечера он приготовил щедрые подарки дону Луису и другим офицерам форта. Заготовлены были дары и для монахов. Разумеется, не эти люди будут решать вопрос, продавать или не продавать хлеб и другие продукты чужестранцам, но они способны в какой-то степени повлиять на мнение и губернатора, и коменданта крепости, а такую возможность упускать не следовало. Не стоило пренебрегать и тем, какие отзывы о русских услышит местное начальство от прекрасной половины населения крепости. Что ж, он постарается, чтобы эти отзывы были самыми благоприятными.

— Соблаговолите принять от меня на память о нашем знакомстве, с благодарностью за радушный приём, оказанный нам в вашем доме, — с такими словами Резанов вручил дону Луису, приехавшему на берег, чтобы проводить их к миссионерам, богато инкрустированное охотничье ружьё английской работы.

Двум другим офицерам форта достались пистолеты в футлярах, обитых изнутри бархатом. Глядя на их довольно раскрасневшиеся лица, Резанов подумал, что поступил весьма предусмотрительно, захватив в это плавание кое-что из даров, отвергнутых чересчур гордыми японцами.

— Это слишком дорогие подарки, — смущённо пробормотал дон Луис де Аргуэлло. — У нас нет взамен ничего подобного.

— О нет, — протестующе поднял руку Резанов, — настоящее гостеприимство тоже стоит дорого, и мы, русские, ценим это.

По дороге к миссии, расположенной на расстоянии около мили от форта, Резанов и сопровождавшие его Давыдов, Лангсдорф и комиссионер судна Панаев опять, по настоянию дона Луиса, заглянули в дом его родителей.

Кончита исполняла роль хозяйки. Её глаза излучали всё тот же немеркнущий колдовской свет. Слегка возбуждённая ответственностью, которая легла на её плечи, она успевала спокойно отдавать распоряжения слугам, сердечно, без всякой рисовки, беседуя с гостями. В её устах самые простые, банальные вопросы — «как отдохнули?», «каков, на ваш взгляд, местный климат?», «благополучно ли закончилась доставка продуктов на судно?» — звучали для Резанова упоительной музыкой.

— От имени всего экипажа признателен вам, сеньорита, за заботу. Трудно было бы пожелать большего внимания, — с поклоном отвечал он.

Монахи миссии Святого Франциска тоже не ударили лицом в грязь, с гордостью показали свои владения — обширные поля, на которых трудились индейцы, луга, где выпасался хорошо откормленный скот.

— Вы получаете здесь хорошие урожаи? — поинтересовался Резанов.

— Совсем неплохие, ваша честь, — отвечал падре Хосе Уриа. — Здесь хорошо растут и пшеница, и картофель, и всякие овощи.

— Мяса у нас тоже достаточно, — подхватил другой монах, падре Рамон Абелла.

Во время последовавшего затем сытного обеда на стол было подано изысканное вино из местных погребов, говяжьи языки, приправленная тонким соусом тушёная говядина, не говоря о многочисленных салатах.

Лишь после обеда Резанов счёл, что подходящий момент для вручения подарков настал, и попросил комиссионера принести их. О, здесь было чем порадовать святых отцов: и расшитые золотом сукна для убранства церкви, и отрезы плотной ткани для одежды монахов, и упакованный в расписанную цветами коробку набор фарфоровой посуды из Франции.

Глаза святых отцов алчно заблестели.

— Вы угадали наши нужды, ваша честь.

Угадать их Резанову помогли разговоры в Ново-Архангельске с американцем Джоном Вульфом.

— На моём корабле, — небрежно заметил Резанов, — есть и другие вещи, которые могут быть вам полезны. — Он сделал небольшую паузу. — Но, надеюсь, и вы сочтёте возможным помочь мне приобрести здесь кое-какие продукты, прежде всего пшеницу...

Монахи переглянулись.

— У нас тут довольно строгие правила, — осторожно сказал падре Хосе Уриа.

— Но при желании всегда можно договориться, — поторопился поправить его падре Рамон Абелла. — Если у вас найдутся для продажи топоры, плуги, гвозди... Нам очень нужен металл...

Резанов спросил по-русски комиссионера Панаева, делая вид, что и не помнит, что там есть на его корабле. Услышав ответ, утвердительно кивнул головой:

— Да, всё это у нас есть.

Пора было откланяться, и на прощание Резанов выразил уверенность, что возможность удовлетворить потребности друг друга будет найдена.

Сан-Франциско,

апрель 1806 года

Через несколько дней пришёл ответ из Монтерея на депешу, которую Резанов отправил губернатору вместе с курьером дона Луиса. Губернатор, поздравив камергера русского двора с прибытием в Сан-Франциско, сообщил в своём послании, что господину Резанову совершенно не стоит, как он намечал, утруждать себя поездкой в Монтерей для их личной встречи, и скоро он, губернатор, сам прибудет в крепость, и они смогут обсудить все интересующие его светлость вопросы.

«Не доверяет, — с досадой подумал Резанов, — не хочет, чтобы я ехал в Монтерей».

Пока они стояли в заливе, команда «Юноны» быстро окрепла на сытных харчах, больные встали на ноги. Более того, благодатный климат и тучные почвы Калифорнии произвели настолько сильное впечатление на исстрадавшихся в голодном Ново-Архангельске матросов, что двое русских, притом из числа самых опытных, отправились однажды на берег с целью будто бы постирать одежду и бесследно исчезли. А вслед за ними заявили о своём желании остаться в Калифорнии трое матросов-бостонцев и один пруссак, нанятые на службу при покупке «Юноны». Резанов приказал Хвостову установить на берегу вокруг судна круглосуточный караул и без специального разрешения никого на берег не выпускать.

— Что прикажете мне делать? — поделился он своей проблемой с доном Луисом. — Если я отпущу этих бостонцев и пруссака, мне будет непросто привести корабль обратно в Ново-Архангельск.

— Но нам они тоже не нужны, — ответил дон Луис. — Губернатор категорически запрещает поселение на наших землях иностранных матросов.

— Я видел в заливе небольшой островок. Могу ли я, с вашего разрешения, подержать на нём этих людей до отплытия моего корабля?

— Разумеется, сеньор Резанов. По-моему, это правильная идея.

В тот же день Резанов дал распоряжение лейтенанту Хвостову отправить четырёх иностранных матросов на островок в заливе и, снабдив продуктами, оставить там до отхода корабля из гавани.

Вынужденное ожидание встречи с губернатором отнюдь не тяготило Резанова и офицеров его корабля, и самым ярким событием этих дней стал бал, устроенный в их честь в гостеприимном доме коменданта крепости. Веселье началось незадолго до захода солнца, а когда на землю опустилась ночная мгла, оно достигло самого разгара.

Лишь впервые пришедший в этот дом лейтенант Хвостов едва не испортил общий праздник. Он был сразу покорен красотой комендантской дочки и буквально пожирал её глазами, когда Кончита, в оттенявшем белизну её кожи чёрном, с изящной вышивкой платье, спадавшем к ногам широкими складками, вышла в круг зрителей и начала в паре с одним из старших братьев, Гервасио, исполнять под затаённо-страстный перезвон гитары испанский народный танец.

Наверное, этот танец был создан как своего рода вызов строгим предписаниям католической морали, веками сковывавшей чувства любящих сердец, ибо во всей его напряжённой как пружина ритмике, в тайной игре взглядов, в движениях корпуса, плеч, рук, в том безмолвном диалоге, который вели между собой партнёры, развёртывалась полная печали, поэзии, скрытого драматизма сцена признания в любви. Лицо Кончиты было серьёзным, чуть подернутым грустью. Звонкая дробь по полу каблучков её туфель находила отклик в ответном перестуке снабжённых шпорами сапог Гервасио. Едва заметными движениями пальцев правой руки Кончита раскрыла веер и на миг стыдливо спрятала за ним лицо, а в следующее мгновение отвела веер в сторону и резко взмахнула левой рукой — в тоскливую мелодию гитары вплелось тревожное щёлканье кастаньет.

Музыка оборвалась пронзительным аккордом, ушедшим в тишину, как последний крик раненого зверя. Партнёры церемонно поклонились публике и друг другу. Кончита выпрямилась и в ответ на аплодисменты счастливо улыбнулась.

Резанов, как и все в зале, любовался ею, но, едва он перевёл взгляд на Хвостова, ему стало не по себе. Кажется, танец Кончиты пробудил в лейтенанте то бешеное настроение, в котором он был страшен и не терпел, чтобы кто-то вставал на его пути. В таком же настроении после долгой пьянки этой голодной зимой Хвостов по пустячному поводу вызвал на дуэль штурмана Корюкина и дрался с ним на саблях. Теперь же отнюдь не спиртное, а эта пленительная пятнадцатилетняя испанка подействовала на него как оглушающее разум зелье.

Кто-то из офицеров форта хотел пригласить Кончиту на следующий танец, но Хвостов с остекленевшим взглядом отодвинул его в сторону и встал перед девушкой, прижав руку к сердцу и громко щёлкнув каблуками.

«Идиот, — подумал Резанов, — нам только скандала здесь не хватало». Он видел, как Кончита, приняв приглашение, смущённо взглянула на в упор пялившегося на неё русского офицера и тут же потупила глаза. Хвостов что-то говорил ей по-французски, но Кончита лишь мило качала головой, давая понять, что не знает языка.

Лейтенант и после окончания танца пытался удержать Кончиту рядом с собой, но девушка оглянулась на Резанова, безмолвно призывая спасти её от общества агрессивно настроенного офицера. Резанов подошёл и по-испански попросил разрешения на танец. Она благодарно улыбнулась.

Прежде чем отвести даму в центр зала, Резанов сказал обиженно сжавшему губы Хвостову:

— Николай Александрович, донья Игнасия заждалась, когда же капитан «Юноны» уделит ей своё внимание».

— Вы так чудесно танцуете, сеньорита, кто учил вас? — спросил он у Кончиты.

Она удивлённо вскинула на него свои волшебные глаза:

— Разве я помню, кто учил меня говорить? Мне кажется, я танцевала всегда. Я училась сама по себе, глядя, как танцуют родители, соседи.

— Но здесь живёт совсем немного семей.

— Да, увы! Но мы ездили в Монтерей, в другие селения.

Когда танец закончился, Кончита пригласила Резанова во двор, сославшись на духоту в доме.

Однако по её прихоти они прошли за ворота крепости и остановились на берегу залива. Кончита легко опиралась на руку Резанова.

Воздух был напоен запахом луговых трав. Яркая луна серебрила воды залива, и можно было видеть тёмный силуэт стоявшей на якоре «Юноны». В отдалении раздался тоскливый вой, и остервенело отозвались на него ожившие от дремоты крепостные собаки.

— Волк? — неуверенно спросил Резанов.

— Да, — беспечно повела рукой Кончита. — Здесь их много... Пожалуйста, расскажите что-нибудь о своей родине, о Петербурге, о других городах, где вы бывали. Луис говорил, что вы объездили на своих кораблях чуть ли не весь мир... И вы же бывали на придворных балах. Расскажите о них.

«Там, — подумал Резанов, — эта похожая на дикий цветок девушка могла бы стать первой красавицей». Вслух он сказал иное:

— Придворные балы, сеньорита, не такое уж весёлое зрелище. На завсегдатаев они навевают скуку. Но для впервые выходящих в свет дам это, безусловно, лучший повод продемонстрировать своё положение, наряды, драгоценности. Этот мир полон скрытого соперничества, интриг, и случается, что именно там, на дворцовых балах и приёмах, плетутся тайные нити заговоров, меняющих ход истории...

На эту тему Резанов мог говорить долго, но он ограничился кратким рассказом о том, как влиятельны были некоторые фавориты императрицы Екатерины Великой, сдобрив свой рассказ парой анекдотов, характеризующих нравы придворной среды.

Он говорил с лёгкой иронией, но Кончите не уловила её, а услышала в его рассказе лишь то, что хотела услышать.

— Вы такой счастливый человек, что имеете возможность жить в этом мире, — с глубоким вздохом сказала она.

— Но, по-моему, и вы здесь, в Калифорнии, живете совсем неплохо, — протестующе ответил Резанов. — Ваша жизнь естественна, тут прекрасный климат, плодородные почвы, чудесная природа. Вас окружают люди, которые любят вас...

— О да, — с оттенком горечи ответила Кончите, — иногда я думаю, что я и умру на этой земле, не увидев более ничего... Да, конечно, сеньор Резанов, прекрасная земля, в достатке хлеба, в изобилии скота, а что ещё? Скажите, что же здесь есть ещё и какое может быть настроение живущей здесь девушки, если она чувствует, что достойна какой-то иной жизни?

Поражённый этим страстным признанием, Резанов внимательно посмотрел на неё. В бездонных глазах Кончиты он увидел, что характером и чувствами она взрослее своих пятнадцати лет.

— Идёмте в дом, Конча, — просто сказал он. — Я боюсь, как бы вы не простыли.

Она с благодарностью сжала его руку.

— Спасибо вам за рассказ, сеньор Резанов, и простите, что он навеял на меня грусть. Это пройдёт. Давайте веселиться!

Резанов начинал понимать, какие мысли пробудила в ней их нечаянная встреча.

С этого вечера те новые отношения, которые возникли между Резановым и Кончитой, продолжали развиваться. Прогуливаясь на следующий день верхом по пышно зеленеющим окрестным лугам, Резанов набрал букет полевых цветов — ромашек, васильков, лютиков. На обратном пути он завернул к комендантскому дому и преподнёс букет Кончите.

— Эти цветы, сеньорита, напомнили мне о моей родине.

— Как это мило, — вспыхнула девушка. — Я чувствую, вы очень скучаете по ней.

— Теперь — да. Собирая цветы, я вспомнил, что в моей стране девушки обычно плетут из них венки и украшают ими головы. Ещё недавно я собирался отправиться по делам компании в юго-восточные страны, в Батавию, Манилу, чтобы установить торговые отношения с тамошними купцами. Но вижу, что не смогу. Слишком истосковался по России. Да есть и дела, связанные с нашими американскими колониями, которые надо срочно решать в Петербурге.

— Простите меня, сеньор Резанов. Я не стала бы вмешиваться в ваши дела, но... слухи здесь расходятся так быстро... Луис обмолвился, что вы договаривались с монахами о покупке хлеба для ваших северных поселений. Это очень важно для вас?

Резанов внимательно посмотрел на Кончиту. Она поставила цветы в белую фаянсовую вазу и старательно расправляла стебли, делая вид, что очень увлечена этим занятием. Резанов вдруг подумал, что в случае торговых затруднений Кончита, бесспорно имеющая большое влияние на родителей, сможет оказать ему поддержку.

— Я бы не хотел, Кончита, чтобы вы забивали свою хорошенькую головку моими скучными делами, но этот вопрос действительно очень важен для меня. Там, на севере, хлеб не растёт. Недостаток продуктов сказывается на здоровье людей.

Кончита подняла на него свои прекрасные глаза, и по тому, как серьёзен был её взгляд, Резанов понял: она догадалась, что он не договаривает и в чём-то смягчает действительное положение дел.

— Я постараюсь, сеньор, чтобы просьба ваша была удовлетворена.

Она сказала это просто и уверенно, как королева, знающая силу своих слов.

Сан-Франциско,

10 апреля 1806 года

К исходу второй недели пребывания в Сан-Франциско из Монтерея наконец прибыли комендант крепости и губернатор Калифорнии. Появление кортежа всадников было встречено салютом крепостных орудий, и Резанов немедленно послал в форт курьера с поздравлением по случаю приезда.

Однако встретиться с уставшим от верховой езды доном Хосе Нурьега де ла Гарра, как звали губернатора, он смог лишь на следующий день. Встрече этой предшествовало событие, насторожившее искушённого в вопросах протокола камергера российского двора: вместо ожидаемого письменного приглашения от губернатора около полудня на судно прибыли два миссионера, передавшие устное приглашение пожаловать в крепость на обед к коменданту.

— Как же можно! — с недоумением отвечал Резанов. — У него теперь гостит губернатор, и мы ещё не представлены друг другу. Простите, но принять это приглашение значило бы нарушить все протокольные нормы.

— Ваша светлость, — искренне удивился дон Педро, лоснящееся лицо которого говорило о том, что святой отец весьма неравнодушен к чревоугодию, — мы здесь люди простые. И если вас приглашает комендант, это значит, что приглашает и губернатор, и оба они уже облачились в парадные мундиры, чтобы оказать вашей светлости подобающую честь.

— Раз так, то я поеду, — уступил Резанов. — Но, право, всё это как-то странно. Почему же они не прислали для приглашения офицера?

— Вот те на! — искренне удивился монах. — Да чем же мы, слуги Господа, хуже офицеров?

О протоколе, решил Резанов, здесь, видимо, свои понятия. Он более не колебался и, натянув парадный мундир с широкой орденской лентой через плечо, отправился в сопровождении монахов в путь.

Дорогой у него появилась ещё одна причина насторожиться. Он спросил, не интересовались ли святые отцы насчёт дозволения о продаже хлеба.

— Да что уж там, ваша светлость, таиться, — чистосердечно отвечал монах. — И не спрашивали, потому как губернатор наш, дон де ла Гарра, получил извещение из Мексики, что Испания в состоянии войны с Россией скоро будет. Тут уж, сами понимаете, не до хлеба.

Новость эта поразила Резанова, но, насколько он понимал ход мировых событий, принимать её за чистую монету не стоило.

— Вздор! — с показным весельем рассмеялся Резанов. — Да как вы можете верить в такое! Я бы и не подумал идти сюда на своём корабле, если б слышал хоть что-то подобное.

— И мы так считаем, ваша честь, — отвечал словоохотливый монах, — да ведь нет, как говорят, дыма без огня.

«Дыма без огня и впрямь не бывает, — подумал Резанов, — но кто же тут раздувает этот огонь?»

У ворот форта был выстроен взвод солдат. Увидев приближающихся всадников, они взяли на караул.

Облачённый в мундир губернатор встретил почётного гостя во дворе крепости. Де ла Гарра был довольно тучен и уже в годах. Его обрамленное сединой лицо выражало полное расположение к высокому посланнику России.

После церемоний знакомства и обмена любезностями все были приглашены на обед, во время которого Резанов имел возможность ещё раз пространно поблагодарить и коменданта, дона Хосе де Аргуэлло, сухощавого, с внешностью видавшего виды старого солдата, и губернатора за доброту и любезность, проявленные в этом доме к русским морякам. Не преминул он отметить и гостеприимство здешних миссионеров, пользуясь их присутствием за столом.

— В беседах со святыми отцами, — с любезной улыбкой говорил Резанов, готовя почву для предстоящего более серьёзного разговора с губернатором, — мы нашли полное понимание наших нужд и способов их взаимного удовлетворения.

Эту тему он продолжил во время беседы один на один с губернатором. Говорили по-французски, которым де ла Гарра владел почти столь же свободно, как и Резанов.

— Надеюсь, сеньор, — начал Резанов, — вам подробно доложили о том, кто я такой, и о цели моего приезда в Калифорнию. Во избежание возможных недоразумений хотел бы ещё раз напомнить, что я прибыл сюда не столько по делам русской кругосветной экспедиции, завершение которой уже не требует моего личного участия, а как совладелец и главный администратор Российско-Американской компании и полномочный посланник нашего государя императора в Тихоокеанском регионе. Извините мою настойчивость в желании поскорее решить мои дела здесь, но время мне дорого, и вопрос, который я хотел бы обсудить с вашей честью, не терпит отлагательства. Я имею поручение от императора изучить состояние наших американских владений и, если потребуется, принять все меры к их дальнейшему процветанию. Вникнув на месте в дела, вижу, что дальнейшее благо наших колоний в немалой степени зависеть будет от установления дружественных и коммерческих связей с нашими ближайшими соседями на юге, то есть с вами — с испанскими владениями в Калифорнии. Убеждён, что это послужит благу не только тех отдалённых от метрополий областей, которые мы с вами представляем. Это будет способствовать и укреплению дружеских отношений между двумя нашими великими державами. Мы с вами находимся в равно затруднительном положении из-за тех сложностей, с которыми сопряжена доставка сюда необходимых товаров.

Губернатор, полулёжа в кресле со свободно вытянутыми ногами, внимательно слушал Резанова, испытующе глядя на него из-под кустистых седых бровей.

— При всех богатствах наших американских владений, — продолжал Резанов, — земля там из-за особенностей климата не способна родить хлеб. Мы могли бы закупать хлеб в Кантоне или в других местах. Но для чего устраивать нам эти дальние вояжи, когда Калифорния к нам ближе и нам удобнее было бы делать закупки здесь?..

На этом полувопросе-полуутверждении Резанов прервал поток своего красноречия, чтобы дать возможность собеседнику высказать и собственные взгляды по затронутой теме.

Губернатор осторожно уточнил:

— Насколько я осведомлён, сеньор Резанов, вы отправили бывшие с вами в кругосветном плавании корабли обратно в Россию.

— Да, это так. Но император поручил мне задержаться здесь...

— Вопросы, которые вы затрагиваете, слишком серьёзны, и я буду обязан подробно информировать о нашей беседе находящегося в Мексике вицероя. Я был бы очень признателен вам, сеньор Резанов, если бы вы показали мне бумаги, представляющие вас дворам европейских держав как главу русской кругосветной экспедиции.

— С этим не будет никаких затруднений, — легко ответил Резанов, — такие бумаги и рекомендательные письма хранятся в моей каюте на корабле, и завтра же я ознакомлю вас с ними.

— Сколько же хлеба вам потребно?

— Я бы взял столько, сколько примет вместо балласта мой корабль. Если качество его и цены удовлетворят нас, я собираюсь поставить его не только нашим американским селениям, но и на Камчатку, где тоже есть в нём большая потребность. Вы видели мой корабль. Он не велик. И эту торговую сделку, если мы её заключим, я буду рассматривать лишь как первый успешный опыт будущих более крупных наших с вами торговых операций.

— Хочу предупредить вас, сеньор Резанов, самое большее, что я могу позволить вам здесь, так это купить хлеб на пиастры. Да и на это иду исключительно из личного к вам расположения. Насчёт же прочих товаров никаких решений без позволения правительства принять не могу.

— Пусть будет так, — скрывая радость, быстро ответил Резанов. — Я вполне вас понимаю. Миссионеры говорили, что хлеб у них есть, и я готов платить за него пиастрами. Если же вам надо дать отчёт о своих действиях, вы представите квитанции вицерою. А уж куда монахи употребят полученные деньги, это, согласитесь, их дело.

— Я понимаю, — усмехнулся губернатор, — на что вы намекаете. Мол, закройте глаза на торговые сделки со святыми отцами. Но это, повторяю, вопрос совсем не шуточный. Я имею строгие предписания, запрещающие допускать здесь торговлю с иностранными кораблями. Лет пять назад зимовали у нас по необходимости моряки из Бостона. Чтобы помочь им выжить, я из человеколюбия распорядился поставить на судно провизию. У них не было наличных денег. Я принял в счёт долга некоторые товары и, как положено, обо всём сообщил вицерою. В результате получил от него выговор: на сей раз, мол, прощаю, но впредь никогда не давать повода иностранцам посещать наши порты.

— Я вполне представляю ваши трудности, — заспешил Резанов, боясь, как бы подобный поворот беседы не навёл губернатора на мысль, что он поторопился со своим решением. — Но насчёт хлеба мы, кажется, договорились?

— Хлеб вы получите, — твёрдо ответил губернатор. Видно, он был из тех людей, кто, ценя своё слово, не отменяет уже принятых решений.

— Что ж, в таком случае я распоряжусь выгружать балласт. — Резанов встал.

Губернатор де ла Гарра, опираясь на подлокотники кресла, не без труда перевёл себя из горизонтального положения в вертикальное. После долгого верхового пути из Монтерея у него побаливали кости: дал знать о себе тревоживший его время от времени ревматизм.

Итак, договорённость о продаже зерна была достигнута. Но, несмотря на неоднократные напоминания Резанова, что корабль его освобождён от балласта и он ждёт, когда обещание будет выполнено, монахи зерно не везли. Более того, Кончита сообщила ему, что в миссию Санта-Клара, расположенную на расстоянии часа езды от Сан-Франциско, переведён из монтерейского гарнизона отряд драгун. Стало быть, решил Резанов, уверения губернатора в дружбе не многого стоят и ему по-прежнему не доверяют. В крепости всё настойчивее циркулировали слухи о скором появлении у здешних берегов испанского сторожевого фрегата. Камергер терялся в догадках, что всё это значит. Не ведёт ли губернатор двойную игру с ним?

Но если он и прав в своих догадках относительно тайных интриг против него, то семейство коменданта крепости дона Хосе де Аргуэлло не могло иметь к ним никакого отношения — в этом Резанов был убеждён. И сам комендант, и донна Игнасия, и братья Кончиты встречали его с неизменным радушием, а поведение общей любимицы Кончиты всё более утверждало Резанова в мысли, что она не просто очень добра и любезна с ним; временами казалось, что прекрасная дочь коменданта испытывает к нему более глубокие чувства.

Однажды днём, когда он в очередной раз гостил у семьи Аргуэлло, Кончита увлекла его прогуляться и, пока они неспешно шли по тропинке, проложенной меж луговых трав, шутливо сказала:

— Я уже так привыкла к вам, сеньор Резанов, что иногда думаю, хоть бы вам подольше не везли хлеб. А то ведь, как только вы нагрузите свой корабль, вы покинете нас, и опять начнётся прежняя скука.

Резанов ответил ей в той же лёгкой шутливой манере:

— Не огорчайтесь, сеньорита. Говорят, что скоро сюда придёт фрегат из Санта-Блаза. Ваши военные моряки арестуют моё судно, самому мне предложат посидеть в тюремной камере. Могу ли я надеяться, Кончита, что вы не оставите в беде вашего русского поклонника и замолвите за меня словечко?

Кончита нахмурила брови и даже топнула ножкой.

— Я запрещаю вам, сеньор Резанов, шутить таким образом. У нас, испанцев, так не принято. Можете поверить, пока вы здесь, вам не грозит никакая опасность. Вы знаете, как относятся к вам мои родители, Луис, Гервасио...

— А вы, Кончита?

Она отвернулась в сторону и еле слышно уронила:

— Вы очень невнимательны, сеньор Резанов.

Какое-то время они шли молча.

Лишь вчера Резанов думал о том, что, осмелься он попросить руки Кончиты, едва ли она, заворожённая его рассказами о российском высшем свете, откажет. Но любит ли она? Неожиданная реплика девушки удостоверила — любит. Резанов воспарил. Если же, мелькнула мысль, его предложение не встретит препятствий и со стороны родителей, то эта родственная связь не только очень поможет ему в нынешней его миссии, но и в осуществлении более далёких планов относительно тесного сотрудничества американских колоний России с испанскими властями в Калифорнии.

Час настал. Более медлить нельзя.

Резанов остановился, взял Кончиту за руку. Ожидая, что он скажет, она по-прежнему смотрела в сторону, в направлении кряжа гор.

— Вы так прекрасны, Кончита, — сказал Резанов. — Как счастлив будет человек, который сможет назвать вас своей суженой! Вы были так добры ко мне, так не убивайте же меня отказом. Я прошу вас стать моей женой.

Резанов чувствовал, как напряглась в его руке нежная рука Кончиты. Наконец она повернулась к нему, и Резанов увидел согласие в её больших, увлажнившихся от чувств глазах.

— Просите моей руки у моих родителей, — дрогнувшим голосом ответила Кончита, — завтра. Сегодня я буду молить Господа, чтобы он помог нам.

Но ни молитвы Кончиты, ни парадный мундир, в котором явился Резанов просить её руки, не помогли сразу получить благословение родителей.

Дон Хосе де Аргуэлло не скрывал своего замешательства.

— Я знал, — растерянно бормотал он, — что рано или поздно это должно случиться. Но, право, я не знаю, что ответить вам. Вы не католик, исповедуете другую веру, к тому же иностранец, и если Кончита уедет с вами, мы будем очень скучать по ней. Нет, нет, сеньор Резанов, поймите, мы относимся к вам с глубочайшим уважением, это для нас большая честь, но я не могу сразу дать вам мой ответ. Я должен прежде посоветоваться со святыми отцами.

Тщетно Резанов убеждал его, что православные верят в того же Иисуса Христа и вопросы веры никак не должны служить препятствием для их брака. Дон Хосе твёрдо стоял на своём: без консультации с миссионерами никакого решения он не примет.

Кончита, столкнувшись с упорным сопротивлением родителей, в отчаянии разрыдалась. В доме был полный переполох. Девушку повезли в миссию на исповедь. Родители отправились вместе с ней, чтобы посоветоваться с монахами.

Так прошёл ещё один день томительного ожидания. Когда они вернулись назад, дон Хосе объявил Резанову подсказанный слугами Господа ответ: они не против этого брака, но заключить его невозможно без согласия на то папы римского.

Ответ этот поверг Резанова в уныние, но сейчас, когда желанная цель казалась уже такой близкой, отступать от своего намерения он не собирался.

— Хорошо, — после минутного размышления ответил Резанов, — пусть будет так. С помощью нашего государя императора, жалующего меня своей благосклонностью, я надеюсь добиться согласия папы на этот брак. Но, прежде чем я уеду отсюда, чтобы решить эту проблему, я прошу вашего согласия — так принято в моей стране и, надеюсь, в вашей тоже — устроить помолвку с Кончитой.

На этот раз просьба его была удовлетворена. Обрадованная Кончита пылко расцеловала родителей. Отсрочка её не пугала. Она верила, что в конце концов всё завершится благополучно.

Торжественная церемония обручения состоялась в присутствии губернатора де ла Гарра и офицеров «Юноны».

В тот же день, сломленные настойчивостью их дочери и русского сановника, дон Хосе и донья Игнасия пригласили Резанова поселиться в их доме.

— Отныне вы без пяти минут наш родственник, и мы не можем позволить вам оставаться на корабле.

Резанову была выделена в доме коменданта крепости отдельная комната, и он очень быстро ощутил преимущества своего нового положения. Отныне все здесь относились к нему как к члену семьи, и не менее других радовался, глядя на счастливую Кончиту, губернатор, которого связывала с домом Аргуэлло тридцатилетняя дружба.

Как-то, добродушно усмехнувшись, он сказал Резанову:

— Вот ведь как всё неожиданно обернулось. Теперь я — словно в гостях у вас.

Пользуясь моментом, Резанов выразил недоумение, почему же, несмотря на давно уже достигнутую договорённость о продаже зерна, монахи всё ещё не везут хлеб.

— Так и быть, — доверительно понизил голос дон де ла Гарра, — открою вам правду. Слухи о том, что скоро прибудет сторожевой фрегат, настроили миссионеров на мысли, что судно ваше будет арестовано, и тогда все товары, какие на нём есть, достанутся им даром.

— Что ж, ваша честь, — горько ответил Резанов, — не сами ли вы способствовали таким настроениям, когда приказали разместить военный отряд из Монтерея в миссии Санта-Клара?

Губернатор смущённо пробормотал:

— Я вижу, что от вас уже и никаких секретов здесь нет. Дело в том, что, получив депешу о войне между Россией и Францией, я был обязан принять некоторые меры, имея в виду, что наша держава находится с Францией в союзных отношениях. Теперь я вижу, что с российской стороны опасаться нам нечего; я поторопился, переусердствовал. Поймите меня правильно, я обязан всеми доступными мне средствами оберегать наши границы. Даю вам слово, сеньор Резанов, что отряд драгун будет завтра же отправлен обратно в Монтерей и одновременно будет доведено до миссий моё требование немедленно организовать подвоз зерна к вашему кораблю.

Губернатор сдержал слово, и всю следующую неделю не только из миссии Сан-Франциско, но и из Пуэбло, из Санта-Клары и более отдалённых мест потянулись к берегу залива груженные зерном и другими продуктами обозы. В короткое время было доставлено и с помощью индейцев-носильщиков погружено на корабль более четырёх тысяч пудов зерна, несколько сотен пудов соли и масла, а также ячмень, горох, сушёное мясо. Голодающие в Ново-Архангельске будут спасены, радостно думал Резанов, наблюдая, как споро идёт погрузка драгоценных продуктов.

И тогда Резанов сделал ещё одну попытку продать те товары, которые привёз с собой на корабле, и вновь завёл об этом разговор с губернатором.

— Я бы и рад пойти вам навстречу, — ёжился дон Хосе де ла Гарра, — да не знаю как. Не могу сделать это без дозволения вицероя.

— Выход всегда можно найти, — уверил Резанов. — Пусть святые отцы обратятся к вам с письменной просьбой, что им крайне необходимо приобрести имеющиеся на моём корабле товары, потребные для нужд хозяйства. И этот документ, подтверждающий, что вы действовали в интересах миссий, по просьбе служителей церкви, всегда оправдает вас в глазах вицероя. Спешное же решение этого вопроса, без согласования с вашим начальством, может быть объяснено ограниченностью времени: пока депеши дойдут в Мексику, пока обратно — мой корабль уже уйдёт. Вам и не надо ни о чём думать. Если у вас нет возражений против этого плана, брат Кончиты, дон Луис, свяжется с монахами и они быстро напишут необходимую бумагу.

И губернатор сдался.

— Ум-то у вас, сеньор Резанов, — не без одобрения сказал он, — изворотливый, как у истинного дипломата. Пусть так и будет.

Эти дни были самыми счастливыми из всех, которые провели вместе Кончита и Резанов. Успешное завершение торговых дел и окончательное завоевание сердца очаровательной испанки — всё это не могло не способствовать прекрасному настроению личного посланника российского императора. Теперь он был весел, легко шутил, пространно обсуждал с Кончитой дальнейшие планы. Когда все препятствия для брака будут устранены, они непременно совершат путешествие в Мадрид, а жить будут в Петербурге. Она окунётся в жизнь высшего света русской столицы, он представит её всем своим друзьям.

— Не бойся, моя милая, — воодушевлённо говорил Резанов, — ты не будешь скучать там. Тебя окружат такой же любовью, как здесь, в Калифорнии.

Кончита мечтательно улыбалась. Она воспринимала эти посулы любимого как волшебный сон, который в недалёком будущем станет явью.

Каждый день устраивались приёмы и танцы — то в доме Аргуэлло, то на борту «Юноны», и Резанов щедро одаривал всю свою новую родню. Луис и другие братья Кончиты буквально смотрели ему в рот.

Губернатор проникся к избраннику Кончиты полным доверием и, используя любую минуту, когда Резанов бывал свободен, охотно беседовал с ним о перспективах испанско-российских отношений. Старый солдат чувствовал, что он причастен к делам большой политики, которую олицетворял важный гость из России, и хотел внести свой скромный вклад в сближение двух держав.

— Вашему двору, — наставительно говорил он, — надо проявлять себя поэнергичнее. Берите пример с американцев. Как только прознали они, что Испания оказалась в состоянии войны с Англией, так с удвоенной настойчивостью стали требовать от нашего правительства открыть им испанские порты в Америке для ведения торговли. И хоть на западный берег их пока не допустили, но на восточном побережье открыли четыре порта — Буэнос-Айрес, Вера-Круц, Каракас и Карфагену. И все теперь видят и понимают, что в военных условиях торговые связи с нейтральной державой могут иметь для нас только выгоду и будут способствовать безопасному перетоку пиастров из Америки в Европу.

— Не сомневайтесь, ваша честь, — отвечал Резанов, — я сделаю всё возможное, чтобы убедить государя в политической необходимости осуществления моих планов, но и вы должны более энергично довести мысль о полезности наших связей до вицероя.

— Я непременно объясню вицерою бедственное состояние наших миссий и всю выгоду для них в торговле с русскими поселениями в Америке. Но было бы хорошо, чтобы и вы написали ему личное письмо с изложением ваших позиций.

— Такое письмо вы будете иметь уже завтра.

— Вот и славно. Вы не думайте, ваша светлость, я и сам понимаю, что под лежачий камень вода не течёт, и неоднократно делал представления наверх о необходимости развивать торговлю в Калифорнии, да всё без толку, отмахиваются: что нам, мол, от этой земли, кроме одних убытков! Водворение вашей компании на севере поначалу крепко нас напугало, но, как увидели, что далее к югу вы не продвигаетесь, так мы и успокоились. А между тем американские торговцы, которые каждый год курсируют вдоль наших берегов и подпольную торговлю ведут, много беспокойств нам доставляют. Для защиты от них попросил я, чтобы нынешним летом военный фрегат сюда прислали. Американские корабельщики неоднократно попытки уже делали высадиться здесь и обосноваться на наших берегах. Сталкиваясь с их наглостью, вынужден я был учредить по всему побережью регулярные конные дозоры. И если увидят дозорные, что приближается чужое судно, так пришпоривают коней — и в ближайший форт за подмогой. На днях получил я из форта Сан-Диего рапорт, что американское судно из Бостона под командой некоего Оливера Кимпбелла высадило на берег команду людей, которых бдительные наши дозорные захватили. Взяли штурмана и с ним четырёх матросов. По их показаниям, пришли они сюда с Сандвичевых островов и держали курс к вашим владениям на северо-западных берегах, чтобы променять там на меха груз боеприпасов и разных товаров. На наш же берег вышли будто бы для набора свежей воды. Но я эти сказки уж не однажды слышал и цену им знаю. Я велел коменданту Сан-Диего заковать их и отправить под конвоем в Санта-Блаз, где для таких, как они, крепкие камеры у нас имеются. И я уверяю вашу светлость, что столь же твёрдо собираюсь поступать и со всеми прочими незваными сюда пришельцами.

— Примите мои поздравления, ваша честь, с успехом этой операции. Я вполне понимаю необходимость столь решительных действий, особенно по отношению к бостонцам, которые и нам немало вреда чинят, тайно продавая туземцам оружие и боеприпасы, которые эти свирепые люди против нас и обращают.

— Нет-нет, — часто с шутливостью заключал беседы губернатор, — само Провидение направило вас сюда и дало нам возможность лучше понять друг друга.

Между тем всё было готово к плаванию. В честь отхода корабля был дан прощальный банкет, и в начале мая «Юнона», обменявшись салютом с гостеприимной к русским морякам крепостью, пошла в обратный путь.

— Я буду часто писать тебе и постараюсь вернуться поскорее, — прощально целуя Кончиту, пообещал Резанов.

Устремлённые на него с любовью и нежностью глаза прекрасной испанки остались в его памяти навсегда.

Ново-Архангельск,

июнь 1806 года

Обратный путь занял чуть более месяца. Прибывший на борт «Юноны» Баранов встретил Резанова с хмурой сдержанностью, не скрывая, что мало доволен слишком долгой отлучкой судна в Калифорнии. Но когда, уединившись с ним в каюте, Резанов рассказал, каких трудов стоило ему получить в конце концов продукты питания, что задержался он не по прихоти, хотя и сумел обручиться с дочерью коменданта крепости Сан-Франциско, лицо Баранова просветлело, и он, пропустив мимо ушей упоминание камергера о редкой красоте избранницы, сразу ухватил основное: перспективы резкого потепления отношений, благодаря этой связи, между властями Калифорнии и Русской Америкой.

— Виды-то какие, Николай Петрович, открываются! — восторженно воскликнул Баранов. — Глядишь, в скором времени они и разрешение на промысел у своих берегов дадут и не придётся нашим охотникам, как ночным ворам, тайком рыскать у их берегов.

— Наберись терпения, Александр Андреевич, — радуясь его радости, сказал Резанов, — мы и торговать со всей Гишпанской Америкой будем.

У Баранова новости были неутешительными. От цинги скончалось почти два десятка русских и примерно столько же алеутов. Многие обезножели.

— Сколько на трёх ногах, с костылями ковыляет, сам, Николай Петрович, увидишь.

Приятное Баранов приберёг до следующей встречи. Решив, на радостях, удивить и позабавить Резанова, Баранов появился перед ним, уже на берегу, в экзотическом облачении — плаще и шлеме из ослепительно ярких перьев тропических птиц. Плащ, завязанный у ворота тесьмой, отливал нежнейшим алым цветом; внизу, по подолу, его окаймляли жёлтые перья; спинная часть была расшита орнаментом, сочетавшим в рисунке из веерообразных фигур красные и жёлтые тона. Спереди наряд достигал Баранову до колен, но сзади был так длинен, что Баранов, дабы не волочить его по полу, попросил слугу алеута придерживать подол на весу. Теми же красными и жёлтыми перьями был расшит и шлем, который насадил на голову решивший пофорсить правитель. Поверху на шлеме тянулся кокетливый жёлтый гребешок. Вид далеко не молодого Баранова в этом роскошном уборе был чрезвычайно смешон, а с пажом-алеутом всё это шаржировало выход на придворный бал высокой царственной особы в платье со шлейфом. Но если отвлечься от комической стороны картины, нельзя было не удержаться от восхищения поистине удивительным произведением искусства, какое являл собой плащ, изготовление которого, конечно же, потребовало многих дней работы опытных мастеров. Словно сказочная жар-птица вдруг горделиво влетела в скромное и даже убогое жильё как вестник счастья из далёкой и бесконечно прекрасной страны.

— Откуда этот наряд? — изумлённо спросил Резанов.

— Это, Николай Петрович, — важно ответил Баранов, — личный дар мне короля Сандвичевых островов Камеамеа. В этом уборе он появлялся перед своими подданными по торжественным дням.

— Похоже, он настоящий атлет, — сделал вывод Резанов: невысокому и умеренного сложения Баранову плащ был явно не по плечу.

— Так, говорят, и есть, — подтвердил Баранов. — Наряд этот вручил Камеамеа промышленнику нашему Сысою Слободчикову при их встрече на Сандвичевых, специально, мол, для Баранова. Прослышал король от бостонцев о подвигах наших в войне с туземцами и в знак своей поддержки и дружбы сподобил нас этим подарком. На словах передал, что готов торговлю с нами открыть, продукты по нашим нуждам поставлять.

И далее Баранов рассказал, как Сысой Слободчиков, возглавлявший на корабле «О'Кейн» промысловую партию алеутов, поссорился из-за условий и методов промысла с хозяином корабля Уиншипом и, купив за меха на острове Серое у берегов Калифорнии небольшую шхуну «Тамана», отправился на свой страх и риск на Сандвичевы, добился аудиенции у короля и даже догадался привет ему от правителя Русской Америки Баранова передать. Самым же замечательным, на взгляд Баранова, было то, что, когда капитан «Таманы» наотрез отказался плыть с Сандвичевых к северо-западным американским берегам, Слободчиков, плюнув в сердцах на него, отправился в путь самостоятельно, и ничего, без капитана дальний путь благополучно одолел, да ещё и провизию, закупленную там, привёз.

— По наружности-то мужик он тёмный, да и вправду грамоты не разумеет, но как до настоящего дела дошло, тут он всю русскую смётку и показал, — с каким-то даже восхищением одобрил действия Слободчикова Баранов.

Вторая же хорошая новость, которой он хотел похвастать, хоть и не была связана с экономическими или политическими приобретениями компании, но опять же свидетельствовала об умении и мастеровитости русских мужиков. Зазимовавший в Ново-Архангельске американский торговец Джон Вульф, продавший им «Юнону», показывал письмо от своего капитана, сходившего на обменном «Ермаке» на Сандвичевы острова. Капитан высоко оценил мореходные качества построенного в Русской Америке судна и теперь собирался даже, как сообщил Вульфу, пойти на нём в Манилу или Батавию.

— Вот тебе и мужики наши лапотные, — с глубоким удовлетворением резюмировал Баранов, — какой кораблик сработали!

Основные вопросы, ради которых Резанов посетил компанейские селения в Америке, были решены, и теперь ему не было никакого расчёта задерживаться здесь хоть на один лишний день. Дождавшись, как только на воду спустили с местной верфи заложенное ещё осенью судно «Авось», Резанов стал готовиться к отплытию на Камчатку. Оттуда предстоял дальний путь к Петербургу.

И вот наступил день отплытия «Юноны» и «Авось», с которыми уходил из Русской Америки камергер Резанов.

— Крепись, Александр Андреевич, — сказал Резанов, обнимая полюбившегося ему главного правителя. — Дай Бог силы поскорее добраться до столицы, и мы такие дела здесь развернём!

В тот момент Резанов не мог предвидеть, что обширным планам его не дано осуществиться.

Добравшись до Охотска, он, загоняя лошадей, помчался через сибирские просторы на западную оконечность страны. Он очень торопился поскорее исполнить обещания, которые дал Кончите и Баранову. Несколько раз, переправляясь вброд через студёные реки, уже подернутые шугой, рисковал жизнью, рассчитывая, что Бог милует, пронесёт. Не получилось.

Уже в Алдане его начала мучить простудная горячка, а в Красноярске он окончательно слёг и более не встал. Баранов не скоро узнал о его безвременной смерти. Кончите, не веря, что русский придворный мог нарушить своё слово, ждала его возвращения долгие годы.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Батавия,

9 апреля 1819 года

С дождями начиналось самое скверное время для тех, кто извлекал какую-либо выгоду из пребывания в городе заезжего люда. Батавию покидали немногие состоятельные путешественники, колесящие по миру в поисках необычных впечатлений, заметно сокращался заход в гавань торговых кораблей. Лишь военные моряки, чьи действия определяются полученным сверху приказом, пренебрегая риском, сопряжённым с пребыванием в городе в это неблагоприятное для здоровья время года, могли как ни в чём не бывало ввалиться в отель и потребовать для себя лучшие номера.

Неудивительно, что, когда в душный полдень, загоняющий всех жителей в спасительную тень, в «Морской» пожаловала группа офицеров с английского военного корабля, пришедшего в порт по пути к Новой Голландии, хозяин отеля Пьер Дедье был рад и им. На его удачу, это были новички, впервые попавшие в Батавию, и, пользуясь этим, Пьер Дедье лукаво утаил от них, что в сезон дождей он, как и другие хозяева местных отелей, несколько снижает расценки за проживание, что диктовалось потребностью хоть как-то удержать немногих постояльцев.

Расшаркиваясь и раскланиваясь перед англичанами, Пьер Дедье не преминул ввернуть для рекламы своего заведения, что оно считается одним из лучших в городе, здесь останавливаются очень известные люди.

— Да вот и сейчас, господа, — разливался соловьём Пьер Дедье, разводя англичан по предоставленным им номерам, — в моём отеле гостит солидный русский коммерсант, бывший главный правитель всех российских колоний в Америке господин Баранов. Вообразите, господа офицеры, — воодушевлённо продолжал Пьер Дедье, — этот человек не был на родине более четверти века и только сейчас возвращается домой. Хоть и не очень разговорчивый, но во всём другом милейший старикан. Если вам будет интересно, я вас с ним познакомлю.

И тут произошёл никак не предвиденный конфуз. Лёгкий на помине господин Баранов, открыв дверь своего номера, вдруг собственной персоной вырос у них на пути. Он был бледен, белая рубаха на груди расстёгнута, по лицу струился пот. Придерживаясь за стену, он сделал несколько неверных шагов, пошатнулся и, широко раскрыв рот, будто испытывал приступ удушья, рухнул на пол.

Вначале Дедье подумал, что Баранов пьян. Не было вечера, чтобы русский купец не выпивал бутылку своей излюбленной мадеры, а иногда одной бутылкой дело не ограничивалось. Но пьян или не пьян — надо было срочно помочь. Дедье бросился к упавшему и, подхватив под мышки, сделал попытку поднять. Двое англичан поспешили на помощь, и совместными усилиями внесли неподвижное тело в занимаемый Барановым номер, уложили на кровать.

Нет, Баранов не был пьян, сразу определил Пьер Дедье. Коснувшись рукой его лба, он почувствовал, что тело русского гостя буквально пышет жаром. Губы Баранова запеклись, он дышал тяжело, с присвистом и, кажется, был без сознания.

— Вот беда, — пробормотал Дедье.

Похоже, Баранов подхватил лихорадку. Надо было спешно известить русских, чтобы они позаботились о соотечественнике.

Извинившись перед англичанами, Дедье кликнул своего помощника, молодого голландца, и наказал немедленно ехать в порт, на «Кутузов», и передать там лейтенанту Подушкину, а если его не будет, так кому угодно, что живущий в «Морском» Баранов серьёзно болен и нуждается в срочной помощи.

Пока Дедье суетился около важного гостя, обёртывая вокруг его пылающего лба смоченное водой полотенце, Баранов неожиданно открыл глаза и, не узнавая француза, хрипло сказал: «Врёшь, не выйдет!» — и слабой рукой попытался оттолкнуть руку Дедье. «Бредит», — решил Дедье.

Баранов действительно бредил. Пылающая жаром голова рождала в сознании странные, пугающие образы. В причудливом калейдоскопе картины былого мешались с порождениями кошмарного сна. Стремительный водный поток увлекал его в чёрную бездну с массой рыкающих клыкастых морд. Мохнатые лапы с длинными острыми когтями тянулись к его горлу. Он отшатывался — они тянулись вновь. И среди этих оскаленных звериных морд он вдруг ясно различил искажённое от бессильной ярости лицо Наплавкова...

Ново-Архангельск,

16 июля 1809 года

К месту сходки в лесу, недалеко от разорённой колошами «Старой артели», собирались скрытно, по одному. Наплавков назначил время встречи на пять часов пополудни, когда работы в крепости заканчивались и каждый был волен заняться собственными делами.

День выдался не из худших, сухой, и хотя небо было затянуто тучами, но меж ними изредка всё же появлялось солнце. Оно, впрочем, почти не проникало сквозь плотный заслон могучих елей, обступивших небольшую прогалину, к которой с интервалами, с разных сторон, подходили заговорщики. Молча рассаживались на поваленных деревьях, дымили самокрутками, исподтишка посматривали друг на друга, словно взвешивали в душе: а надёжен ли ты, можно ли тебе доверять?

Наплавков энергично жал подходившим руки, одобрительно говорил: «Вот и добре!»

Из глубины леса тянуло запахом гнили, сырости, прелых листьев. Каждый из собравшихся знал страшную несгибаемую мощь этого девственного леса. Вот уже сколько лет, с тех пор как Баранов привёл их в этот мрачный дождливый край, они старались подчинить себе лес — нещадно рубили его, выжигали, но тщетно: огонь не брал пропитанные влагой стволы, а если где-то и брал, с весной молодая зелень вставала на месте пала ещё более буйной, торжествующей победу.

Из-за близости окружавшего крепость леса и непримиримого настроя таившихся в нём колошей приходилось повсюду, не только на бастионах крепости, но и на примыкавшей к заливу верфи, и у складов выставлять круглосуточные караулы, и никто из промышленных в Ново-Архангельске не мог избежать сторожевой службы, которая изматывала не меньше, чем хозяйственные и промысловые работы.

По настроению людей, по отпускаемым ими злым репликам в адрес Баранова и его ближайших сподвижников Наплавков давно уже видел, что далеко не он один проклинает доставшуюся им долю. С некоторых пор стал брать всех этих людей на заметку, сочувственно поддакивать им и, раздувая огонёк недовольства, вести осторожные разговоры в том направлении, что ругать-то начальство и жизнь свою собачью все мы горазды, а дальше-то что? Так и будем скулить до скончания дней — либо от пули колоша, либо на промыслах от непогоды? «А вспомни, Иван, — говорил он одному, — где сейчас те, кто вместе с нами на службу компании прибыли? Зарезаны, как овечки, в Якутате — вот так-то!» «Все мы рано или поздно кости здесь сложим, — говорил другому. — А попробуй-ка, скажи что — благодетель наш в наказание на такие острова под конвоем зашлёт, откуда живьём не возвращаются. А то и линьками пожалует тебя всласть, для оздоровления духа!»

Ведя такие беседы, Наплавков понимал, что сыплет соль на незажившие раны. Но в том-то и была его цель — пробудить спящих, заставить задуматься о своей судьбе. Некоторые, скрипя зубами, отвечали: «Ничего, Бог терпел и нам велел». С такими Наплавков, иронически процедив: «То верно!» — более не беседовал. Другие же, выслушав его, говорили: «Всё так, а делать-то что?» — «Покумекать надобно, мозгами пошевелить. Есть тут план у некоторых. Пора бы сообща обсудить», — отвечал Наплавков и, как бы вскользь, уж если зашёл о том разговор, добавлял, что вот на Камчатке, где довелось отбывать ему ссылку, объявились в не столь уж давние времена крепкие духом и отважные люди, не пожелавшие безропотно носить надетое на них ярмо и силой сбросившие его. Если к теме проявляли интерес, рассказывал более подробно о том, как в Большерецке группа ссыльных во главе с польским бароном Беньовским захватила зимовавший там галиот «Св. Пётр». Убив коменданта селения капитана Нилова, ссыльные взяли несколько заложников, меха, казну, оружие и запас продовольствия на несколько месяцев и ушли на захваченном корабле в вольное странствие, свободные как птицы, мимо Китая и Японии аж до самой Европы. «Вот как не черви, а настоящие люди поступают!» — поучительно заключал Наплавков и пристально смотрел в глаза собеседнику: а ты готов ли на это, сдюжишь?

Готовых набралось, не считая его самого, уж семеро. Сегодня Наплавков решил собрать их вместе. Надо было окончательно утвердить план действий, повязать всех одной верёвочкой, избрать главаря, атамана. Сам он к атаманству не стремился. С него достаточно будет идейного руководства.

Последним явился ссыльный поляк Лещинский. Он, как и Наплавков, был из образованных, служил раньше в почтовом ведомстве, да слишком, кажется, несдержан оказался по части сетований на незавидную участь попранного Отечества, за что и был отправлен в отдалённые края. Лещинский подрывные речи Наплавкова выслушивал молча, не говорил ни да, ни нет, но сочувственно кивал головой, давая понять, что позицию его разделяет.

— Что ж, господа промышленные, — открыл сходку Наплавков, — все, кто должен был прийти, уже здесь. Время дорого. Начнём.

Наплавков внимательно переводил взгляд с одного на другого. Напряжены, издерганы, ждут, что он скажет. Четверо промышленных, самый опытный из них Иван Попов. Эти пойдут с ним до конца. Двое из караульной службы — его подчинённые, Егор Сидоров и Антон Погорельцев, тоже хлебнули лиха, не подведут. Лещинский — ни рыба ни мясо. То приказчиком его Баранов назначит, то заведующим магазином, то бумаги свои переписывать заставляет — должно быть, сам правитель ещё не понял, к какому делу этот поляк более годен.

— Довожу до вас, — продолжал Наплавков, — план, разработанный ядром организации, которую в честь героя русской вольницы решили мы назвать «Орденом Ермака». Ежели одобряете название, прошу ответить: «Любо!»

— Любо! — нестройно прозвучало со всех сторон.

— А ты, Фёдор, что молчишь? — строго спросил Наплавков Лещинского. — Тебе не любо?

— Я как все, — сказал Лещинский. — Только зачем какой-то «орден»? Можно и без этого.

— Большинством принято, — подытожил Наплавков. — Теперь надобно главаря избрать, хорунжего. Предлагаю Ивана Попова. Кто «за»?

— Любо, — дружно ответили промышленные и караульные.

— Я поддерживаю, — ответил на вопросительный взгляд Наплавкова Лещинский.

Ему, видимо, не нравилась сама форма ответов: «любо» — «не любо». Ну и леший с ним, подумал Наплавков.

— Стало быть, — подвёл он черту под этим вопросом, — Иван Алексеевич Попов избран, по общему нашему согласию, хорунжим Войска Донского, ему теперь обязаны мы подчиняться.

— Да при чём здесь Войско Донское? — опять встрял Лещинский.

— А при том, — ответил Наплавков, — что это, как и орден, знак нашей вольности. Продолжим. Мы с Иваном Алексеевичем план наш обсуждали и ещё кое-кого посвятили. Пора и другим знать. Будем действовать по примеру барона Беньовского — смело и решительно. Корабль, считайте, у нас есть, давно в гавани стоит, нас дожидается. Судно большое и надёжное — «Открытие». Баранов остерегается пока в плавание его отправлять. Видно, ждёт, когда из Охотска надёжного мореходца пришлют, кому новый корабль доверить можно. Управлять же кораблём заставим штурмана Шехова.

— А не лучше ль Васильева? — спросил один из промышленных. — Он, кажись, поопытнее.

— Думали о том, — трубно пробасил кряжистый, с большими руками, которые он держал на коленях, Иван Попов. — Васильев уж слишком Баранову предан. Не пойдёт за нами.

— А ежели и Шехов не согласится, — подхватил Наплавков, — то придётся корабельщика Линкена в капитаны взять. А может, и того и другого вместе. Добром не захотят — под ружьём, под страхом смерти пойдут. Берём груз мехов для возможной мены по пути, пиастры, какие найдём в наличии у Баранова; само собой, оружие, провиант месяца на три-четыре плавания — ив путь, в южные моря. На острове Таити, слыхал я от бостонских капитанов, земля обильна и привольно там жить можно. А не там — найдётся для нас другой островок, куда европейские мореходцы редко заглядывают. Там и создадим вольную русскую колонию «Ордена Ермака» и жить в своё удовольствие будем.

— Сколь много нас на корабль сядет? — спросил рябой промышленник Фёдор Силантьев.

— Полагаю, тридцать человек вполне будет достаточно, — ответил Наплавков. — К нам, как бунт грянет, не менее половины колонии, уверен, присоединится. Но на корабль сядут лишь самые верные. Не можно нам судно перегружать.

— А много ли девок с собой возьмём? — опять спросил рябой.

— Пусть вам насчёт девок Иван Алексеевич скажет. — Наплавков пригласил в круг произведённого в хорунжие Попова. — У него по этому вопросу своё соображение есть.

Попов поднялся с дерева и встал рядом с Наплавковым.

— Я так, соратники, полагаю, — рассудительно сказал Попов, — чтоб обид у нас друг на друга из-за девок не было, взять на каждого по девке, да сверх того ещё пятнадцать девок про запас.

— Желательно, чтоб помоложе да порезвее, — довольно подхватил Силантьев.

— Это уж сами будете выбирать, кому какая приглянется, — столь же степенно ответил хорунжий.

— Так как вам, господа промышленные, это предложение? — торопясь перейти к следующему вопросу, спросил Наплавков.

— Это нам любо! — дружно прозвучало в ответ.

На этот раз и Лещинский, с той же игравшей на губах иронической усмешкой, крикнул с другими: «Любо!»

— А не далеко ли будет до Таити? — вопросил караульный Сидоров. — Не ближе ль будет до Сандвичевых? Там, сказывают, климат подходящий...

— Климат-то подходящий и путь не столь дальний, — ответил Наплавков. — Но и шансов, что схватят нас там соотечественники, поболее. Где, скажите, сейчас «Нева» с капитаном Гагемейстером?

— На Сандвичевых, — ответил тот же Сидоров.

— То-то и оно! — предостерегающе поднял вверх указательный палец Наплавков. — Капитаны наши российские обычай ввели на Сандвичевы заходить. А стало быть, и покоя нам на этих островах не будет. Водой зальёмся на Сандвичевых, прикупим ещё провизии, ежели потребуется, и сразу дальше пойдём. Важно правильно выбрать момент для выступления. Сейчас, когда в гавани «О'Кейн» Уиншипа стоит, нечего нам рыпаться. Матросы с бостонского корабля могут помощь Баранову оказать. Но в августе, слышал я, «О'Кейн» уйти собирается. К тому времени и шхуна «Чириков» с промысловой партией вернётся. В той партии союзники наши есть. Они подсобят. А дальше августа тоже ждать опасно. Глядишь, «Нева» обратно с Сандвичевых придёт, а может, и «Кадьяк» с «Николаем» из Калифорнии. На тех судах, что в Калифорнию ещё прошлой осенью направлены, верные Баранову люди ушли — Кусков, Слободчиков, Тараканов». Совладать с ними тяжело будет. Значит, в августе, как вернётся «Чириков», сразу и выступим.

— Как Баранова брать будем? — спросил Лещинский.

Он был убеждён, что успех или неуспех заговора будет зависеть от того, как быстро смогут они управиться с Барановым и ближайшими его помощниками.

— О том сам я позабочусь, — сказал Наплавков. — Выберем ночь, когда меня начальником караула назначат. Приду в его дом с верными людьми. Постараемся кончить с ним поскорее.

— Это как же понять, — подал в наступившей тишине голос рябой Силантьев, — убивать будете?

— Придётся умертвить, — решительно сказал Неплавкое. — Не только его, но и всё семя барановское истребить надобно, чтобы всходы не давало, — мстительно выдохнул Наплавков. — И всех ближайших к нему — штурмана Васильева, переводчика Джонса, а ранее всех — Матвея Огородникова, чтоб он отпор не организовал. Верхушку снимем — остальные сами на нашу сторону придут. Как считаешь, Иван?

— Дело говоришь, — хмуро поддакнул Попов. — Они нас не жалели, и нам жалость проявлять не можно.

— Но прежде ещё кое-что надобно завершить, — сказал Наплавков. — Мы с Поповым составим «Объявление» по тому типу, что было написано Беньовским перед отходом их судна с Камчатки — вроде как манифест народу и властям с объяснением наших действий, почему не желаем более терпеть этот гнёт. И все, кто здесь сейчас, манифест тот должны будут подписать. Собственноручная подпись послужит залогом решительности наших действий.

Круговой порукой хочет повязать, понял Лещинский. Подпишешься под этой бумагой — и труба. В случае провала ничто не спасёт — прямая дорога под трибунал.

— О времени и месте следующей сходки, когда будем подписывать ту бумагу, дополнительно сообщу, — сказал Наплавков. — Тянуть с этим не след. Дней через десять соберёмся вновь. А сейчас всё. У вас, господин хорунжий, будет ещё что?

— Да, кажись, обо всём сказано, — важно заявил Попов. — Расходиться, как и пришли, украдкой и по одному, чтоб никто в крепости ничего такого не помыслил.

Пробираясь обратно краем леса, Лещинский ощущал, как гулко стучит в груди сердце. Примкнув к заговорщикам, он рассчитывал, что всё будет устроено как-то иначе, культурнее, что ли. Но убивать детей? За что? Лишь из ненависти к отцу? Нет, этот Наплавков просто спятил! Провалит, всё провалит — колоколом стучала в мозгу мысль. И всех их отправят на эшафот.

Ему было страшно. Не за Баранова — за собственную жизнь.

17 июля 1809 года

С утра Баранов, пользуясь тем, что в последние дни установилась сухая погода, распорядился послать группу работников на покос. Из-за частых дождей заготовка сена всегда становилась проблемой, и приходилось ловить любой момент, чтобы успеть обеспечить скот кормами на зиму.

Другая группа людей отправилась на рубку леса. Дерево было нужно не только для топки печей, но главным образом для постройки зданий и кораблей. Расчистка от леса примыкавшей к крепости территории имела и оборонительную цель: до тех пор, пока вокруг селения не образуется свободная полоса, они не чувствовали себя в полной безопасности от колошей. Если уж лес не поддавался огню, против топоров и пил устоять он не мог.

В этот предполуденный час в огромном доме было тихо. Жена Анна ушла с дочками, Ириной и Катенькой, прогуляться по крепости, а заодно и посудачить с приятельницами алеутками. Антипатр убежал на берег — поиграть там со своим верным другом Семёном Лукиным.

Спускаясь со второго этажа, Баранов с удовольствием ловил тонкий, ещё не выветрившийся аромат свежего дерева, из которого был построен дом. На строительство пошла ель и местный кипарис, который из-за приятного запаха промышленные называли душмяным деревом.

Новый дом главного правителя был построен под руководством Кускова в то время, когда Баранов находился на Кадьяке. Вернувшись в Ново-Архангельск после полуторагодичного отсутствия и увидев, что было сооружено на месте скромной хибары, в которой он жил ранее, Баранов в изумлении воскликнул: «Да это и не дом, а настоящий замок!» Кусков лишь довольно улыбался. С тех пор за новой резиденцией главного правителя закрепилось название «замок Баранова».

С широкой веранды деревянные ступени вели прямо к бастиону, защищавшему крепость огневой мощью нескольких десятков орудий. Площадку у подножия дома Баранов собирался использовать как своего рода плац-парад, где можно устраивать торжественные церемонии и ставить почётный караул при встрече важных гостей, например, капитанов русских кораблей, совершавших кругосветные плавания.

Баранов позаботился, чтобы и внутреннее убранство дома внушало его посетителям, будь они русские мореходцы или купцы из заморских стран, должное почтение к столице Русской Америки. Богатейшая библиотека, картины старых европейских мастеров, арсенал с коллекцией ценных английских и французских ружей — все эти доставленные сюда из России произведения литературы, искусства, ремесла вызывали, как он убедился по реакции капитана «О’Кейна» Джонатана Уиншипа, неподдельное изумление, а когда посетители подходили к большим окнам на втором этаже и обозревали оттуда панораму залива, восторгу их не было предела. Он гордился своим домом, долженствующим, помимо всех удобств жизни в нём, демонстрировать каждому серьёзность намерений русских надолго осесть на этих берегах.

Поездка на Кадьяк была вызвана необходимостью приведения в порядок финансовых и других бумаг, связанных с управлением компанией. На Кадьяке его и застал пришедший в Русскую Америку в ходе кругосветного вояжа лейтенант Леонтий Гагемейстер, поступивший на службу компании. Особую радость Баранову доставило то, что Гагемейстер появился здесь на уже знакомой «Неве», экипаж которой под водительством Лисянского столь много сделал для восстановления утраченных позиций компании на острове Ситха.

Чопорный двадцатисемилетний лейтенант, родом из Прибалтики, вручил Баранову на борту «Невы» пожалованный ему за успешное управление колониями орден Святой Анны второй степени. Во время венчавшего торжественную церемонию банкета они разговорились. Гагемейстер рассказывал, что заходил по пути в Новую Голландию — далёкую английскую колонию в Южном полушарии, земли которой возделываются почти исключительно руками ссыльных поселенцев. «Британские каторжники, — с усмешкой, будто намекая на тяжёлое положение ссыльных здесь, в Русской Америке, говорил Гагемейстер, — живут там припеваючи. Платят им отнюдь не плохо, и некоторые умудряются даже сколотить недурное состояние. Мне упоминали об одном каторжнике, сумевшем скопить примерно тридцать тысяч фунтов стерлингов».

Баранов воспринял эти слова скептически, подумал про себя: «Британцы наплели ему, чтоб выставить себя в лучшем свете, а он за чистую монету всё принял». Но вслух сказал, что ежели б у их компании были такие возможности, они бы тоже платили больше. Да к тому ещё и подумать надо, стоит ли такие деньги платить. Он, мол, не знает, что уж там, в Новой Голландии, за люди, а тут народ такой отпетый встречается, что, ежели прознают, что у кого-то капиталы есть, то из корысти и прикончить втихаря могут. Здесь состояния лучше не иметь, дабы не возбуждать в людях преступное направление мыслей и разврат злодейских действий.

О случаях покушения на чужое добро у англичан Гагемейстер не слыхал, но признался, что и среди британцев, притом не только каторжников, отпетых людей хватает. В Джаксоне он познакомился с губернатором Новой Голландии господином Уильямом Блаем, который, между прочим, устроил бал в своей резиденции в честь офицеров «Невы». Так об оном Блае ему рассказали в форте, что в прошлом, когда он командовал судном «Баунти», матросы его корабля взбунтовались в южных морях. Мятежники захватили судно, а Блая вместе с его сторонниками высадили с корабля в шлюпку. С верными людьми Блай несколько месяцев скитался в океане, пока, на грани голодной гибели, они не достигли земли. По слухам, взбунтовавшиеся моряки затаились где-то на одном из островов Океании.

Отсюда и Баранов заключил, что среди британцев тоже мерзавцев хватает.

В ноябре прошлого года он отправил «Неву» с Гагемейстером на Сандвичевы острова, чтобы по возможности закупить там продукты питания для нужд компанейских поселений. Задерживается лейтенант. Должно быть, понравилось на благодатных островах. Пора бы и возвратиться.

Находясь на Кадьяке, Баранов как-то незаметно для себя сблизился с отцом Германом. После гибели судна «Феникс», на котором возвращался в Америку рукоположенный в сан епископа отец Иосаф, духовную миссию возглавил тихий и неприметный отец Герман. Баранову много порассказали о добрых подвижнических делах монаха и в Павловской гавани, и на острове Афогнаке, где обучал он мальчиков-креолов искусству возделывания земли и выращивания овощей. Люди, особливо женщины-алеутки, тянулись к жившему отшельником монаху. Он обладал великим даром утешения, успокоения души: для каждого, кто обращался к нему, находил доброе, ласковое слово, был неутомим в проповеди веры Христовой и благодати, снисходящей на каждого, обращённого в эту веру. Баранов и сам, ближе познакомившись с ним, понял, что отец Герман из тех подвижников, коими всегда держались устои православия. Он и подался сюда, в Америку, лишь потому, что даже уединённый монастырь на острове Валааме казался ему слишком суетным местом, слишком шумным для того, кто ищет отшельнической судьбы.

Беседы с бедно одетым монахом имели чудесную спасительную силу, и каждый раз после встреч с отцом Германом Баранов чувствовал, что душа его будто светлела. Не однажды каялся он перед отцом Германом, в коем видел теперь пример деятельной любви к людям, и прощения у него просил за то, что когда-то, разгневавшись на монахов, обидел и его. Он уговаривал отца Германа переехать в Ново-Архангельск, просил взять под своё духовное руководство воспитание его детей, но монах был непреклонен: он нужен людям здесь, на Кадьяке. А что ему на Ситхе, где и Божьего храма нет?

Выйдя из дома, Баранов спустился вниз и, минуя крепостные бастионы, пошёл к берегу залива. Лёгкий бриз тянул со стороны моря. В гавани, недалеко друг от друга, стояли два корабля — компанейский «Открытие» и американский «О'Кейн». Оба трёхмачтовые, почти равных размеров, и всё же, с глубоким удовлетворением отметил Баранов, «Открытие» несколько поболее американского судна. Его грузоподъёмность была триста тонн, а у бостонского корабля на двадцать тонн меньше. Спущенный на воду в прошлом году, корабль был уже полностью вооружён. Это было самое крупное судно из всех, какие строились до того в Русской Америке, и Баранов уже предвкушал момент, когда он сможет послать его в дальний вояж — на Сандвичевы, а то и в Манилу, в Батавию...

Во избежание неприятных сюрпризов со стороны колошей, которые из злобы к русским могли и сжечь судно, он учредил на борту «Открытия» круглосуточный сторожевой пост. Как и на других постах, часовые несли там караул посменно, и сейчас Баранов видел, как от берега отвалила шлюпка, доставлявшая на борт судна очередной наряд. Вместе с часовыми на шлюпке пошёл к «Открытию» для производства смены дежурный по караулу промышленник Василий Наплавков, из ссыльных. За усердие и способности он был произведён Барановым в старшины караульной службы, которой руководил Матвей Огородников.

Что ж, всё в крепости шло своим чередом, хотя иной раз Баранов с тревогой думал о том, куда подевалось отправленное прошлой осенью в Калифорнию судно «Св. Николай» с Булыгиным и Таракановым. Джонатан Уиншип сообщил ему, что по пути к Ново-Архангельску встречал у калифорнийских берегов «Кадьяк» Кускова и возглавляемую Слободчиковым промысловую партию. Об экипаже «Св. Николая», который должен был действовать в Калифорнии заодно с Кусковым, не было ни слуху ни духу.

А вот и его славные парни. На отмели, куда прибой выкидывал лайденную капусту, возились в единоборстве два смуглокожих подростка — Антипатр и Семён Лукин, сын погибшего в Якутате от рук колошей старовояжного. Парнишку вместе с несколькими женщинами-алеутками удалось выручить из туземного плена в обмен на захваченных в Якутате заложников — аманатов. Собираясь обратно в Ново-Архангельск, Баранов забрал осиротевшего парнишку с собой, чтобы поселить в своём доме на правах приёмного сына. Мальчик был лишь на год младше его Антипатр а, и они быстро сдружились.

Остановившись в нескольких шагах от боровшихся подростков, Баранов наблюдал, как ловким приёмом, сцепив за спиной у Антипатра руки, Семён Лукин оторвал противника от земли и в мгновение ока припечатал его лопатки к земле. Семён издал радостный победный крик. Мальчики встали на ноги, стряхивая налипший к одежде песок.

— Моя взяла, — торжествующе сказал Лукин.

— Что, Антипатр, — не удержался от подначки Баранов, — против Семёна кишка тонка?

Подростки смутились, увидев его, но Антипатр быстро овладел собой и с вызовом заявил:

— В следующий раз я ему покажу!

— На обед не опаздывайте, да смотрите кости друг другу не поломайте! — наказал Баранов и пошёл назад, к дому.

Насчёт ломания костей ввернул он так, для острастки, зная, что Семён, обладавший удивительной в его возрасте физической силой, никогда не использовал её в поединках с Антипатром на полную мощь. Здоров как бык был и его покойный отец, а может, чему-то научился парень и у колошей во время вынужденной якутатской неволи.

Когда Баранов уже подходил к дому, к нему вдруг присоединился вынырнувший из-за угла Лещинский. Глаза ссыльного поляка воровато бегали по сторонам, словно он боялся, не видит ли его кто-нибудь рядом с Барановым.

— Господин правитель, — каким-то не своим голосом сказал Лещинский, — дозвольте пройти к вам, побеседовать надо.

— О чём? — строго поинтересовался Баранов.

— Дозвольте в доме, чтобы никто не помешал. Дело серьёзное.

— Что ж, идём, — сказал Баранов.

По напуганному виду Лещинского было ясно, что у того действительно заготовлен отнюдь не праздный разговор.

Сообщение Лещинского о заговоре и намечаемом бунте поразило Баранова в самое сердце. Он знал, что и здесь, в Ново-Архангельске, и на Кадьяке, и на Уналашке всегда были люди, недовольные жёсткими по необходимости методами его правления. Среди служащих компании, кроме честных и добросовестных тружеников, немало было отбросов человеческого рода, и как иначе мог бы он держать их в повиновении, если бы не установил в колониях железную дисциплину, нарушение которой чревато суровыми наказаниями.

Жить здесь, в условиях постоянной опасности, непогоды, периодического голодания, было нелегко всем, и если уж кто-то имел право на бунт, так это в первую очередь алеуты. Они страдали больше других, отрываясь на много месяцев от семей, терпя невероятные лишения в тысячемильных промысловых походах по бурному морю. Смертность среди них была особенно высока. Одни гибли в штормах, другие — от нападений карауливших их по берегам колошей. Были среди них и случаи массовых отравлений, когда из-за отсутствия нормальной пищи рисковали питаться любой дрянью, какую пошлёт море. И всё же, мирные и благодушные по натуре, они не роптали, стойко несли свой крест.

Строить, созидать новое в далёком, забытом Богом краю всегда тяжко. Куда приятнее лежать с девкой на печи да вкушать калачи, в чём и состоял, как понял он из рассказа Лещинского, идеал вольной жизни, представленный Наплавковым своим сообщникам. Видеть виновника всех их бед в Баранове — это было ему понятно. Но убивать невинных детей — это святотатство, покушение на самые основы жизни.

Баранов наказал Лещинскому держать язык за зубами, никому более об этом не говорить, чтоб не спугнуть заговорщиков. И сразу, как только станет известно о месте и времени проведения очередной сходки, на которой будет подписываться манифест, сообщить ему. Пока же, во избежание неожиданностей, следовало позаботиться о безопасности семьи и корабля.

Вечером Баранов вызвал к себе Огородникова, спокойно спросил:

— Как дела, Матвей, крепка ли наша охрана?

— Всё в порядке, господин правитель, колоши не беспокоят, но стражу, как положено, несём исправно, — ответил не думающий о подвохе Огородников.

— Хватает ли у тебя людей на караулы, надёжны ли они?

— Так я, Александр Андреевич, по вашему распоряжению действую. Приболело у меня тут намедни два человека, так я кой-кого из промышленных в караулы взял. Вроде люди надёжные.

— Надёжные, значит? — с иронией процедил Баранов. — Вот так, не подозревая ничего, и змей гремучих на груди пригрели.

— Что приключилось, господин правитель? — напрягся Огородников.

— А то случилось, что злодеи в стане нашем затаились. Страшное, богопротивное дело замыслили и лишь ждут момента, чтоб сатанинские планы свои осуществить.

Баранов кратко изложил ему всё, что услышал от Лещинского о заговоре и планах мятежников.

— Наплавков?! — взъярился Огородников. — Верил ему! Собственными руками голову оторву!

— Ты не шуми, Матвей, — осадил его Баранов, — у меня уж дети спать легли, а ты в горлопанстве упражняешься. Самосуд устраивать не позволю. Мне не глотка, а мозги твои сейчас нужны. Что делать предлагаешь?

— Завтра же, — почесав в затылке, сказал притихший Огородников, — и возьмём всех смутьянов, а напервой Наплавкова с Поповым.

— А ну как открестятся они от всех обвинений, заявят, что оговорил их Лещинский по присущей ему злобе, тогда что?

— Есть средства заставить их всю правду о себе сказать, — мрачно намекнул Огородников.

— Не то говоришь, не о том думаешь. Я считаю, терпения надо набраться. Обождать, пока вновь они не соберутся и документ свой не подпишут. Тут же всех, с подписями на изобличающей их бумаге, и возьмём. Вот когда у нас письменное доказательство их вины и преступных замыслов на руках будет, уже не отвертятся.

Огородников с одобрением осклабился и даже рискнул подмигнуть Баранову.

— Ох и голова у вас, господин правитель!

— Кому-то надо и голову иметь. Пока же вот что от тебя хочу. Наплавкова не трогай, не спугни. Злобу свою перед ним не раскрывай. Сюда, в дом ко мне, приведёшь тайно трёх стражников, сам выберешь, но чтоб Наплавков и прочие караульные о том не догадывались. Пока не схватим всю банду, они здесь и дневать и ночевать должны, семейство моё оберегая. На «Открытие» Наплавкова и тех двух караульных, что с ним заодно, более не посылай. За сохранность корабля ты своей головой отвечать будешь и за арсенал тоже. Имей наготове с десяток верных людей на тот случай, когда Наплавкова и его сообщников брать будем. Понял меня?

— Всё понял, господин правитель.

— Тогда иди, Матвей, и потише, сапожищами-то не греми.

Огородников, осторожно ступая на носки сапог, с грацией быка, пытающегося станцевать менуэт, пошёл к двери.

Ещё несколько дней прошло в тревожном ожидании. Более всего Баранов переживал за детей. А вдруг что-то поменяется в планах заговорщиков и они начнут свои кровавые действия раньше срока? В доме-замке, где тайно разместились на первом этаже присланные Огородниковым охранники, семья его была в относительной безопасности, но каждый выход детей на улицу лишал Баранова покоя. И потому, придравшись по пустяку к поведению Антипатра с Семёном, он объявил, что наказывает их и запрещает на три дня покидать стены дома. Парни надулись и всем видом показали оскорблённое самолюбие. Ничего, когда всё кончится, он их обласкает, попросит прощения, что погорячился. Они-то хорошо знали, что он вспыльчив, но быстро отходит и готов даже покаяться, если видит, что был не прав.

Не было бы счастья, да несчастье помогло: заболела, простыв, младшая дочь Катенька, и теперь и Анна сидела вместе с дочерьми дома.

Наконец Лещинский сообщил долгожданную весть, что сегодня вечером на квартире, которую он занимал с другим ссыльным, Березовским, тоже участником заговора, состоится очередной сход с подписанием обязывающего всех манифеста. Для конспирации компания собиралась под предлогом отметить именины Березовского, и в связи с этим Наплавков попросил Лещинского достать водки. Водку можно было получить в селении лишь по личному распоряжению Баранова, что и оправдывало визит к нему Лещинского. Начало схода намечалось на семь вечера.

— Надобно насчёт условного сигнала договориться, — вслух размышлял Баранов, холодно глядя на нервное и бледное лицо Лещинского. — Когда бумагу подписывать завершите, тогда знак дашь, да погромче, чтоб люди за дверью услышали.

— Какой же знак, господин правитель? — сдавленным голосом спросил Лещинский.

Баранов понимал его состояние: трусит, ещё не знает, пощадит его правитель или нет, зачтётся ли ему проявление личной преданности, ждёт гарантий.

— Песни русские знаешь, петь-то хоть что-нибудь умеешь, про того же Ермака? Как раз на злобу дня будет.

— Знаю, — угодливо ответил Лещинский, — вот хоть «Покорение Сибири».

— Её и запоёшь, и погромче, пьяненького изобрази.

— Только вы, господин правитель, скажите, чтоб меня не трогали.

— Не трусь. Всё сделаешь, как надо, никто тебя не тронет. Прощён будешь за верность. Верных людей в обиду на даю.

— Благодарствую, молиться буду, чтоб всё благополучно кончилось.

— И выпей штоф перед сходкой для успокоения души. Дрожишь как осиновый лист. Подозрения на себя навлечь можешь. А сейчас ступай с этим. — Баранов подал Лещинскому записку на склад с предписанием, чтоб отпустили водку.

Чуть позже состоялся у него разговор с Огородниковым.

— Люди готовы?

— Всё готово, господин правитель.

— Сколько?

— Со мной дюжина.

— Далеко идти не придётся. На квартире Лещинского сегодня вечером собираются. Чтоб у дома этого никто раньше времени не маячил, лишь одного тайного наблюдателя поставь — смотреть, как подходят. В дом вломимся, как только Лещинский сигнал даст, песню запоёт. Несколько человек на дворе оставишь на случай, если через окна побегут.

— Да вам-то, Александр Андреевич, зачем с нами? У них оружие может быть. Они в отчаянии и огонь откроют. Не дай Бог, пострадаете.

— Ты, Матвей, не пужай меня, не впервой, предохранюсь. Я в глаза этих негодяев хочу посмотреть, когда поймут они, что песенка их спета. Накажи кой-кому, чтоб железа прихватили сковать мятежников. Около семи зайдёшь за мной. Вместе пойдём.

Весь этот день Баранов испытывал странное возбуждение, подобное тому, какое случилось с ним пять лет назад накануне штурма крепости колошей. Им владела всё растущая ярость на людей, которые посмели покуситься на самое для него святое — благополучие компании, жизнь детей.

Ужин приказал подать несколько ранее обычного, в шесть. Дети и Анна, прежде чем приступить к трапезе, вслед за отцом семейства перекрестились. Анна, одетая в расшитый сарафан, о чём-то будто догадывалась, обеспокоенно посмотрела на него.

— Что с вами, здоровы?

— Здоров, — коротко ответил Баранов. — Как ты, Катенька как?

— Сопельки у неё, но сегодня лучше. Видите, даже порозовела.

— Баранов перевёл взгляд на младшую дочь. Какая она худенькая, грустная, румянца на лице не заметил. А Иришка весела, глазами так и зыркает. Старшая дочь, с точёным носиком, нежным овалом лица, этим её изливающим радость взглядом, обещала стать красавицей.

— Что за люди у нас в доме? — спросила Анна. — С оружием. Спросила, почему здесь, говорят — правитель велел. А мне ничего вы не говорили. — В голосе Анны звучала обида: не считается с ней властный супруг.

— Так надо. Скоро уйдут.

После ужина Баранов удалился к себе, надел под низ кольчугу, сунул за ремень пистолет. Когда появился Огородников, он был полностью готов.

Дом, где жили Лещинский с Березовским, стоял недалеко от дома Баранова. Остановились, не доходя немного, на улице. Подошёл один из людей Огородникова.

— Ну что там, Иван? — спросил начальник стражи.

— Кажись, все в сборе. Восемь человек насчитал.

— В дозоре есть у них кто?

— Не замечено. Из окна могут наблюдать.

— Сторожите окна, но не высовывайтесь. Мы, как сигнал будет, в дверь пойдём.

Сигнал прозвучал минут через тридцать после начала сходки. Лещинский развесёлым голосом запел:

Вопрошает тут его царь-государь:

Гой ты еси, Ермак Тимофеев сын!

Где ты бывал, сколь по воле гулял?

И напрасных душ губил?»

В дверь кинулись сразу четверо во главе с Огородниковым, всей своей массой сорвали её с петель. Баранов появился в комнате за спиной штурмовавших. Наплавков вскинул пистолет. Его выбил Огородников быстрым ударом сабли. Попов исступлённо рвал бумагу, но его уже схватили, как и Наплавкова, стали обряжать в кандалы.

— Что?! — яростно кричал Баранов. — Не вышло бунт учинить, семя барановское извести? На поверку слабо оказалось? Кто ещё с вами, какое ещё отребье сговорили?

Наплавков, сжав губы, молчал. Глаза его сверкали ненавистью.

— Увести их, — приказал Баранов. — Самосуда не чинить. Охотская власть с ними разберётся.

Происшествие с арестом заговорщиков взбудоражило всё население крепости, грянуло для многих как гром среди ясного неба.

Баранов сам допрашивал схваченных бунтовщиков. Наплавков с Поповым держались стойко, дерзили, не хотели выдавать сообщников, которых имели в ещё не вернувшейся промысловой партии.

Несмотря на захват главарей, Баранов всё же беспокоился за безопасность близких. Чтобы исключить всякий риск, он решил отправить семью на Кадьяк, поручив воспитание детей отцу Герману.

Сентябрь 1809 года

В начале месяца возвратилась «Нева».

Среди прочих поручений Баранов ставил перед лейтенантом Гагемейстером задачу попытаться отыскать острова, будто бы виденные одним из мореплавателей между Сандвичевыми и Японией, но главное — провести обстоятельную разведку Сандвичевых островов, закупить по возможности продукты, попробовать договориться о торговле, прощупать почву насчёт будущего основания там поселения компании. Из бесед с приходившими в Ново-Архангельск американскими шкиперами и торговцами Баранов знал, что все они давно используют Сандвичевы острова как своего рода перевалочную базу на пути к северо-западным берегам Америки и Кантону.

Вояж Гагемейстера можно было считать успешным лишь частично. Настойчивые поиски неизвестных островов ничего не дали. Из продуктов Гагемейстеру не удалось привезти почти ничего, он закупил лишь соль да сандаловое дерево. По словам командира «Невы», вся торговля на островах сосредоточена в руках короля Камеамеа. Договориться с ним о продаже продуктов питания по приемлемым ценам капитан «Невы» не смог. Но разведка ситуации на островах принесла весьма обнадёживающие результаты.

Они беседовали с глазу на глаз в доме Баранова, сидя в глубоких кожаных креслах. Слуга-алеут принёс и поставил на невысокий столик вино и лёгкую закуску.

— Вам трудно себе представить, Александр Андреевич, — говорил Гагемейстер, — как щедра тамошняя земля. Лишь один из этих островов способен производить продуктов столько, сколь потребно не только нашим американским колониям, но и всей восточной окраине России.

— Много ль островов вы посетили? — спросил Баранов.

— Я был на всех крупных островах — на Гавайях, Молокаи, Оаху, Кауаи... Сказать откровенно, кое-кого это всполошило, они что-то заподозрили. Недаром, пока я находился там, с берегов Перу на Гавайи пришёл английский фрегат. Капитан его интересовался, не имеют ли русские каких-либо территориальных намерений в отношении этих островов. С тех пор как на Сандвичевых побывал капитан Джордж Ванкувер, кое-кто в Англии считает эти острова своими. Однако король Камеамеа думает иначе. В беседе со мной он ясно дал понять, что все эти острова — собственность его народа и никакая из европейских держав не может на них претендовать.

— Камеамеа по-прежнему живёт на Оаху?

— Да, он живёт там и не оставляет намерения подчинить себе короля Каумуалии. Об этом он тоже говорил мне, когда посетил борт «Невы». Это на редкость прямолинейный человек. Он упомянул о слухах, которые распространили бостонцы в связи с появлением в его владениях «Невы», будто мы хотим основать здесь своё поселение, и спросил меня, правда это или нет.

— Что же вы ему ответили?

— Я сказал, что в первую очередь мы заинтересованы в торговле. Ежели наладим её и дела пойдут, то тогда, может быть, и будет нужда в учреждении на одном из островов представительства нашей компании. И ежели, разумеется, на то будет его добрая воля.

— Всё правильно! — похвалил Баранов. — И что же сказал король?

— Он сказал: «Пусть русские приходят, мы попробуем вести дела с ними». Кстати, я договорился о поставке нам тысячи бочек таро. Король пообещал прислать в скором времени свой корабль с этим грузом.

Баранов встал, молча прошёлся по комнате, сдержанно заметил:

— Это очень хорошая новость, Леонтий Андреянович. Я всегда чувствовал расположение к себе короля. Значит, пришло время переводить нашу личную друг к другу симпатию на уровень выгодной для обоих коммерции.

— Можно попытаться купить участок земли у короля, — продолжал Гагемейстер. — Некоторым живущим на островах европейцам, англичанам Янгу и Дейвису, американцу Холмсу, которых он сделал своими советниками, король подарил большие участки земли. А бостонцам, братьям Уиншип, он разрешил приобрести землю на Оаху, и там уже появились свои плантаторы, на которых работают островитяне. Ежели король не захочет уступить нам землю, есть и другие способы, чтобы убедить его, — продемонстрировать военную силу. Двух кораблей для этого будет достаточно.

— Постараемся всё же закрепиться там мирным путём, — осадил его Баранов. — Где, уж ежели зашёл о том разговор, на ваш взгляд, наиболее подходящее место для основания поселения, на каком острове?

— Те места, которые я видел на самом крупном острове — Гавайи, не показались мне особо привлекательными. Там преобладают лавовые породы. Остров Молокаи значительно более плодороден. Весьма подходящим для земледелия выглядит и остров Кауаи. В устье реки Ваимеа на Кауаи — неплохая гавань, но стоянка там опасна, когда дуют южные ветра. Самая же лучшая гавань — это, бесспорно, Гонолулу на острове Оаху. На этом острове великолепный климат и плодородные почвы. Я бы избрал Оаху. Для постройки поселения достаточно будет и двадцати толковых работников и примерно столько же — для возделывания земли. Затраченные усилия окупятся быстро и многократно. Нам может помешать лишь соперничество со стороны бостонцев. Они осели там достаточно прочно и, судя по всему, надолго. Едва ли захотят иметь у себя под боком русских конкурентов.

— Находясь на острове Кауаи, — добавил Гагемейстер, — и встречаясь с тамошним королём Ка у муалии, я понял, что он с радостью готов приютить у себя иностранцев, которые помогут ему удержать два острова, которыми он владеет, от посягательств со стороны Камеамеа. Но тогда Камеамеа будет нашим врагом со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Что ж, спасибо, Леонтий Андреянович, — заключая беседу, сказал Баранов. — Собранные вами сведения очень интересны и кое-что проясняют. Рано или поздно нам придётся решать вопрос, как закрепиться на Сандвичевых. Бостонцы действуют дальновидно. Мы не должны отставать от них.

Спустя двадцать дней Леонтий Гагемейстер, забрав на борт корабля арестованных заговорщиков, повёл «Неву» на запад, к берегам России. Он надеялся достичь Охотска до наступления зимы, чтобы не бороться с противными курсу ветрами.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Батавия,

9 апреля 1819 года

Только к вечеру, перед закатом солнца, в отель «Морской» приехали трое русских с «Кутузова». Лейтенант Подушкин привёз с собой корабельного доктора Кернера и штурмана Клочкова.

Баранов по-прежнему лежал на кровати в своём номере, но сознание уже вернулось к нему. Увидев зашедших в комнату, он слабым голосом сказал:

— Здравствуй, Яша! Плохо мне, силы уходят.

Доктор Кернер подошёл к нему, взял правую руку.

Глядя на часы, начал замерять пульс.

— Ну что? — нетерпеливо спросил Подушкин, когда доктор опустил руку Баранова на кровать.

— Пульс семьдесят, — сказал Кернер. — Что беспокоит вас, Александр Андреевич?

— Жарко в груди, колотье, ноги цепенеют, — будто во сне пробормотал Баранов.

— Похоже, у вас действительно лихорадка: все симптомы... Принесите, Ефим Алексеевич, воды, — попросил Кернер штурмана, — ему надо принять хинин. А вы, Яков Аникеевич, соберите, пожалуйста, все вещи. Александра Андреевича необходимо срочно доставить на корабль. Боюсь, что он болен уже несколько дней.

На всякий случай они не стали отпускать доставивший их к отелю экипаж. Через полчаса сборы были закончены, и Баранова вынесли на руках и осторожно посадили в карету. Возница-малаец дёрнул за удила, и экипаж неторопливо покатил к порту.

На город уже опустилась густая тропическая ночь. Лишь кое-где пробивался сквозь зелень свет из окон особняков голландских негоциантов. С нависавших над дорогой деревьев слышалось чьё-то настораживающее щёлканье, негромкий посвист птиц. И всё отчётливей ощущался в воздухе характерный запах гниющих в болотах растений, так знакомый каждому, кому приходилось жить в Батавии в сезон дождей.

Ново-Архангельск,

30 июня 1810 года

Получив известие, что «Диана» под Андреевским флагом входит в гавань, Баранов распорядился насчёт званого обеда и сам поспешил на шлюпке встретить дорогих гостей.

Кряжистый, с волевыми чертами лица капитан Головнин сразу приглянулся ему своим властно-решительным видом, и тем не менее Баранов посчитал нужным высказать капитану «Дианы» мягкий упрёк:

— На салют крепости российской положено, Василий Михайлович, отвечать равным числом выстрелов.

— Я действовал согласно морскому уставу, — попытался оправдаться Головнин.

— Из всякого устава могут быть исключения, особливо когда касается компании, находящейся под покровительством его императорского величества, — поучительно ответил Баранов.

Он указал, где лучше встать на якорь, и с радушием хлебосольного хозяина пригласил капитана, а с ним и всех офицеров пожаловать к нему сегодня на торжественный обед.

По прибытии офицеров на берег они были встречены салютом крепостных орудий. Гостей проводили к дому правителя, и Баранов сам показал им свои владения.

— Да у вас, оказывается, несметное здесь богатство! — не мог сдержать удивления Головнин, когда Баранов провёл их в библиотеку дома.

— Более тысячи двухсот томов, на всех европейских языках, — горделиво пояснил Баранов. — Стараниями и заботами покойного Николая Петровича Резанова книги эти собраны были и доставлены сюда Лисянским на «Неве».

— И превосходные картины! — присоединился к восхищению своего командира мичман Пётр Рикорд, внимательно рассматривая полотна итальянских, фламандских и русских живописцев. — Такая коллекция могла бы сделать честь европейскому музею.

— Н-да, — на этот раз как-то неопределённо промычал Баранов. — Это ещё не всё. Некоторые полотна из-за их срамного содержания пришлось спрятать в чулан, дабы не смущать лиц монашеского звания и не развращать промышленников. Сии картины подарены были компании при её основании. Директора же решили нас облагодетельствовать. А по мне, Василий Михайлович, лучше бы прислали вместо картин лекарей. А то ведь ни здесь, ни на Кадьяке, про Уналашку молчу уже, ни одного лекаря не имеется, ни аптекаря, ни даже лекарского ученика.

— Позвольте, Александр Андреевич! — недоверчиво вскричал Головнин. — Возможно ли такое в стране с дурным климатом, при образе жизни, сопряжённом со многими лишениями и опасностями? Да как же вы лечитесь здесь без докторов?

— Так вот и лечимся — сами, чем Бог послал, травами да заговорами старинными. А если кто получит опасную рану, тому одна дорога — в могилу. Вы-то, думаю, как военное судно лекарем обеспечены?

— А как же, — подтвердил Головнин. — У нас есть и лекарь, и помощник его.

— Так не могли бы вы, — тут же уцепился за такую возможность Баранов, — Василий Михайлович, распорядиться, чтобы во время пребывания здесь корабля ваши лекари и наших больных, в крепости имеющихся, пользовали?

— Буду рад оказать вам такую услугу, — тут же согласился Головнин. — Тем более что на шлюпе, слава Богу, все здоровы.

— Вот спасибо! — обрадовался Баранов. — Теперь любезной помощью вашей и людей сохраню.

Он подошёл к Головнину и, усмехнувшись, негромко сказал:

— За это доброе решение я, так и быть, прощу вам вчерашнее ваше представление.

— О чём вы? — не сразу понял Головнин.

— Мне промышленники доложили уже, как вы ночью их на корабле встречали. Они к вам с раскрытой душой, с лучшими намерениями приплыли, а вы чуть не засаду им устроили и форменный допрос на палубе учинили, поставив по стойке смирно в окружении своих матросов. И уж потом только объявили, что бояться, мол, нечего, вокруг соотечественники русские, и дозволили обняться по-братски.

— Позвольте, — со смущением и недовольством опять стал оправдываться Головнин. — Я же наслышан, какой у вас здесь народ ненадёжный, отчаянный, бунтовать склонный. На Камчатке сказывали мне, что в прошлом году заговор был замыслен с намерением убить вас и захватить корабль, чтоб уйти из колонии на один из южных островов. Зная всё это, я счёл необходимым при появлении ночью у корабля неизвестных людей принять меры предосторожности.

— Что ж, — Баранов одобрительно взглянул на Головнина, — ежели слышали о заговоре, то предосторожности ваши понятны и простительны.

Зашедший в библиотеку служивый сказал, что стол накрыт, и Баранов пригласил гостей спуститься в банкетный зал.

1 июля 1810 года

Роскошный обед, в продолжение которого каждый тост — за государя императора, за процветание колонии, за здоровье императрицы — сопровождался пушечным салютом крепости, как и пышная церемония проводов гостей (гарнизон был выстроен на стенах и кричал «ура» под аккомпанемент орудийной пальбы), окончательно покорили сердца офицеров «Дианы», и на следующий день Головнин вновь съехал на берег, чтобы поблагодарить Баранова за оказанную им честь. Теперь он понимал, что главный правитель дал ему тонкий урок, как надо встречаться соотечественникам в далёких краях.

Баранов принял капитана в своей конторе и в ответ на слова благодарности с чувством сказал, что капитану, вероятно, трудно представить себе, какое большое событие для гарнизона крепости и всех живущих здесь русских прибытие корабля из России. Сие, увы, случается довольно редко и потому истинный для них праздник.

Разговор вскоре повернулся на дела, в коих Баранов рассчитывал на содействие капитана Головнина.

— Вчерась, Василий Михайлович, ты интересовался, — говорил Баранов, утверждаясь, по праву старшего возрастом и своего положения здесь, в более привычном ему обращении, — что за суда стоят в гавани и с какими целями прибыли они в наши владения. Так вот, судно «Изабелла» бостонца Дэйвиса ждёт, пока я выделю кадьякских алеутов для совместного промысла у берегов Калифорнии. Сколь мехов промышлено будет, то мы поделим с ним пополам или в другой пропорции, как договоримся. Такими совместными операциями я лет семь уже с бостонцами занимаюсь, и дело это и для них, и для нас весьма выгодное. Я даю им людей, способных промышлять морских бобров и другого зверя. Они дают для похода свои корабли. В собственных кораблях у нас всегда недостаток есть, и тем они меня выручают. А другой корабль, «Энтерпрайз» капитана Джона Эббетса, пришёл из Нью-Йорка. Послан Яковом Астором, крупным купцом нью-йоркским, главой Американской меховой компании, и хочет Астор соглашение со мной заключить, в чём поддерживает его наш генеральный консул в Соединённых Американских Штатах Андрей Яковлевич Дашков. На судне Эббетса личное письмо Дашкова мне доставлено. Поскольку я обсудить с тобой, Василий Михайлович, это дело собирался и помощь твоя потребуется, то лучше сам письмо и прочти.

Баранов достал из сейфа письмо, протянул Головнину.

Дашков сообщал, что при отъезде в Американские Соединённые Штаты поручено ему министром иностранных дел и коммерции графом Румянцевым оказывать всяческое пособие и защиту по торговым и другим делам Российско-Американской компании. На запрос главного правления компании, нельзя ли через правительство Соединённых Штатов добиться запрета на продажу гражданами этой страны оружия диким племенам, от чего страдают русские поселения, был дан ему ответ, что, исходя из Конституции, правительство не может препятствовать своим купцам торговать с каким-либо народом, просвещённым или диким, и запрещать американским гражданам доставлять оружие, как и любой другой товар, во все места, где есть на такой товар спрос.

Желание теснее свести представителей американской торговли с Российско-Американской компанией побудило Дашкова лично познакомиться с Яковом Астором. Беседа с Астором выявила, что он хочет заключить договор с Барановым на три года о поставке нужных компании товаров по взаимно условленным ценам или менять их на пушные товары, для чего готов ежегодно отправлять два-три корабля. Торг с дикими при этом он производить не будет. Астор готов отдавать свои суда под фрахт для доставки российских товаров в Кантон. Более того, Астор предлагает услуги своего агента в Кантоне, который, буде на то пожелание, станет продавать, наряду с американскими, и товары российской компании.

Дашков сопроводил предложения Астора собственными соображениями в поддержку этого соглашения. Во-первых, союз с солидной компанией Астора подорвёт коммерцию в российских владениях Америки отдельных спекулянтов, снабжающих диких оружием во вред русским. Во-вторых, будет гарантия постоянного снабжения колоний необходимыми товарами по подходящим ценам. В-третьих, соглашение между двумя крупными компаниями позволит регулировать к обоюдной выгоде цены на меха в Кантоне.

В заключение письма Дашков сообщал, что, по просьбе Астора, он передал ему список товаров, в которых нуждаются российские селения в Америке, составленный на основе перечня таких товаров, полученного им в Петербурге от директоров компании.

— Ежели вам потребны мои соображения, — сказал Головнин, вернув письмо Баранову, — то полагаю, Александр Андреевич, что в предложениях Астора, поддержанных нашим консулом Дашковым, есть много разумного, что может послужить к пользе компании.

— Я тоже так думаю, — согласился Баранов. — На «Энтерпрайзе» Астор партию товаров для пробной расторжим послал. Что среди них нужного нам есть, пока не знаю, но надеюсь, имея список Дашкова, Астор в потребностях наших не промахнулся. Относительно предлагаемого им контракта ещё подумать надобно, как бы это боком нам не вышло. При встрече с Эббетсом я сомнения свои ему выскажу. Вообще-то мне с ним много чего обсудить надобно, и очень рассчитываю я, Василий Михайлович, на помощь твою при переговорах с бостонцами. Мой переводчик, Джонс, на Кадьяке сейчас, и больше нет тут никого, кто на английском говорить способен.

— Это не вопрос, — сказал Головнин. — Переведём, или сам я, или мичман Рикорд.

— Вот и ладно, — добро взглянул на него Баранов. — А тебе, Василий Михайлович, советую познакомиться пока с Эббетсом. Потом легче будет нам договариваться. Я-то с ним уж давненько, лет восемь как знаком. Бывал здесь Джон Эббетс неоднократно. Опытный моряк, да и человек вроде неплохой.

Покидая резиденцию Баранова, Головнин испытывал приятное чувство, что правитель внимателен к его мнению. Надо будет, решил Головнин, всячески посодействовать Баранову в его торговых предприятиях с американцами.

Через несколько дней Головнин пригласил Баранова и капитанов находившихся в гавани американских кораблей отобедать на его шлюпе, и хотя съестные припасы судна не позволяли устроить гастрономическое пиршество в стиле Баранова, но всё же повар и помогавшие ему матросы постарались на славу.

Корабль был празднично украшен флагами, гостей встречал почётный эскорт, и под гром пушечной стрельбы звучали тосты за императора России, за главного правителя колоний и директоров Российско-Американской компании. Американских же гостей особо тронуло, что этот торжественный приём на русском корабле случился в День независимости Соединённых Штатов и тост за президента их республики сопровождался девятью выстрелами из орудий «Дианы».

Покидая поздно вечером корабль, суровый, с внешностью старого морского волка Джон Эббетс протянул капитану Головнину мозолистую руку и прочувствованно сказал:

— Спасибо, капитан Головнин! Откуда вы узнали, что сегодня наш праздник?

Головнин в ответ лишь с заговорщицким видом подмигнул: о празднике ему сообщил многоопытный в таких делах Баранов.

— Вы перехватили у нас честь приёма в наш праздник. Но я на вас не сержусь. Прошу, как только сможете, наведаться ко мне на корабль. Ваш приход сюда очень поможет нашим общим делам с Барановым, — сказал, прощаясь, Джон Эббетс.

Головнин не заставил себя ждать и вскоре навестил Эббетса на борту «Энтерпрайза».

Наконец было решено собраться вместе для деловых переговоров в доме Баранова. Головнин предварительно известил правителя, что прибудет на час раньше. Ему надо было поделиться некоторой информацией, случайно полученной во время визита к Джону Эббетсу.

Баранов, когда Головнин прибыл в его контору, извинился и попросил минут пять обождать, пока он закончит «срочную писанину».

Головнин, стоя у окна, с интересом наблюдал, как при не перестававшем моросить дожде две большие байдары буксируют в гавань корабль под американским флагом. Вот в такую же, почти безветренную погоду вели буксиром на рейд Ново-Архангельска и его шлюп несколько дней назад. «Меркурий», — прочёл Головнин название корабля.

— Ещё один бостонец на рейд пожаловал, — сообщил он Баранову.

— Знаю, — не отрывая головы от стола, сказал Баранов. — «Меркурий» Эйрса. И этот будет клянчить алеутов для совместного промысла. Думаю, он не последний. Летом все они сюда тянутся. Каждый хочет ухватить кусок от нашего пирога.

Баранов наконец закончил свою бумажную работу, поднялся, расправляя плечи, тоже подошёл к окну и посмотрел на гавань.

— Так как, Василий Михайлович, Эббетс тебя принял, был у него?

— Был, и принял он меня хорошо. Вот только казус один по его собственной оплошности случился, о чём и хотел я рассказать.

Баранов перевёл на Головнина внимательный взгляд выцветших голубоватых глаз.

— Что же это за казус?

— Он сначала расписывал мне своего хозяина, Астора, какой это энергичный и дальновидный человек и как удачно, что он проявил интерес к совместным делам с Барановым. Мол, ежели Астор объединится с Барановым для торгового союза, то вдвоём они горы своротить могут и всем другим купцам делать здесь нечего будет. Расспрашивал, как бы между прочим, о торговых делах компании, на подъёме они или, может, спад намечается, и где поселения наши расположены. Я, признаться, по своей неосторожности и нашей русской доверчивости на все вопросы его давал откровенный ответ, говорил, что знал. Потом сам спросил его, трудно ли было Астору снарядить в путь такое большое судно и много ли товаров сюда доставили. И тогда Эббетс, желая отплатить мне за откровенность той же монетой, решил показать бумаги с финансовыми расчётами, что стоила Астору эта экспедиция. Достал свёрток из бюро и протянул мне. Я стал смотреть и наткнулся среди них на бумагу, которую совсем не должен был Эббетс мне показывать, и успел пробежать её глазами. Равнодушно вернул ему бумаги и сказал, что теперь сам вижу: Астор на затраты не скупился.

— Заправский ты разведчик, Василий Михайлович, — хохотнул Баранов.

Головнин скупо улыбнулся и продолжил:

— В той, третьей, бумаге Астор инструктировал Эббетса заходить по пути сюда к гишпанским миссиям на калифорнийском побережье, под видом нужды в пресной воде, и пытаться, хоть гишпанцы и запрещают всякую торговлю, через подкуп завязывать с ними торг. Или приставать к поселениям диких народов и торговать с ними. И ежели будет это выгодно, то не грех распродать по пути весь товар, предназначенный в Ново-Архангельск. А как спросит, мол, Баранов, что же послал Астор, то должен был Эббетс придумать приличное и правдоподобное объяснение: встретили, мол, по пути сюда купца-соотечественника, который сообщил, что у Баранова от других американских кораблей товара уже достаточно и ни в чём он сейчас не нуждается, почему и решили распродать груз. И ещё предписывал Астор по возможности вникнуть в состояние дел российской компании, насколько влиятельна она в нашем отечестве, какой поддержкой правительства пользуется, сколь крепко в ней положение самого Баранова, есть ли у него опора в Петербурге, связи при дворе, как прочна его власть в американских колониях, соответствует ли высокое положение Баранова его личным способностям...

— И зачем, по-твоему, Астору эти сведения? — пытливо спросил правитель.

— Я так полагаю, — заключил Головнин, — хочет Астор, получив эти сведения, помериться силой и прикинуть, не трудно ли будет, ежели понадобится, свалить Российско-Американскую компанию, устранить здесь конкурента, и следует ли в таком случае ожидать противодействия российского престола.

— Так, — весело глядя на Головнина, сказал Баранов, — спасибо тебе, Василий Михайлович, что внимателен к нашим заботам. Теперь я лучше Астора понимаю. Ну шельма, ну хитрец! Опасения твои насчёт возможного единоборства почву под собой имеют, но всё же несколько, по моему разумению, преувеличены. Что положение компании нашей отчётливо хочет он представить, так в этом я его вполне понимаю: иначе и трудно дела вести, коли не знаешь толком, что у тебя за партнёр. Удивляюсь лишь, почему через Дашкова всё необходимое о компании не мог он для себя прояснить. А вот за излишнюю твою разговорчивость с Эббетсом, насчёт селений наших и где они расположены, хвалить тебя не могу. Не все они знать обязаны, а что надо, сам им сообщу. И всё же — спасибо! Для беседы с Эббетсом информация твоя очень кстати подоспела.

В комнату зашёл конторщик Баранова креол Терентьев и доложил о прибытии мистера Эббетса.

— Пусть войдёт, — разрешил Баранов, — и распорядись, чтоб бутылочку мадеры нам принесли.

Все трое встретились как старые знакомые.

— Сколь помню его, — Баранов, глядя на Головнина, кивком головы показал на Эббетса, — всё такой же: крепкий, как дуб, суровый, как мыс Эчкомб.

Головнин с улыбкой перевёл. Длинный, жёсткий рот Эббетса растянулся в ухмылке: сравнение, должно быть, попало в цель, пришлось по душе.

Баранов пригласил всех в кресла вокруг небольшого стола, за которым обычно вёл деловые переговоры. Выпили по бокалу.

— Что ж, потеха кончилась, время для дела наступило, — уже серьёзно сказал он и подождал, пока Головнин переведёт. — Консул наш Дашков в письме мне хорошо мистера Астора представил и рекомендует поддержать его соглашение насчёт торгового союза. Рад бы я сделать это, но мыслю ещё чуток подождать. Сложное у меня сейчас положение, Джон. Жду я замену из России, о чём давно главное правление компании прошу. Всё же двадцать лет здесь, устал, на покой пора. И будет ли правильно, ежели подпишу я сейчас соглашение, а преемник мой с ним не согласится? Как сам думаешь, Джон, серьёзный мой довод или нет?

Эббетс, выслушав перевод, согласно потряс головой:

— Это серьёзно.

— Имея в виду обстоятельства личного характера, — продолжал Баранов, — хочу посоветовать мистеру Астору, не лучше ли ему послать своего уполномоченного прямо в Петербург, там и заключить соглашение с директорами компании: в любом случае одобрить его они должны.

Эббетс опять согласно кивнул, подтверждая, что вполне позицию Баранова понимает.

— А что касается товаров, которые послал для меня Астор, то я готов взглянуть на список, ежели он, Джон, при тебе, и узнать ваши цены.

Джон Эббетс раскрыл свою папку, протянул Баранову бумагу.

— Внизу, под ценами, — пояснил он, — собственноручная подпись мистера Астора.

Баранов внимательно просмотрел список, справляясь по поводу некоторых терминов у Головнина, и, придвинув бумагу к Эббетсу, стал тыкать пальцем по графам:

— Рис, сахар, чай, крупы, мука — это всё хорошо. Ружья и пушки тоже нужны. Мадера, — вроде бы недовольно хмыкнул он, — тоже пригодится. Но нам нужны инструменты, сукна, железо, семена». Неужели ты не мог подсказать Астору? Ты-то знаешь, Джон, что нам нужно...

— Не всё сразу, — попытался успокоить его Эббетс, — в следующий раз будет и это.

— Что же касается цен, — поставив локти на стол, Баранов сцепил перед собой руки, что выражало у него решительный настрой, — твои соотечественники предложили мне тот же товар по более сходной цене и я уже сделал некоторые закупки. Ежели б ты пришёл раньше, я мог бы поторговаться. А теперь не могу. Узнает Дейвис — обидится, что продешевил. Не могу я себе в убыток торговать. Чтобы ты не считал, что напрасно пришёл сюда, возьму товар, но только по своей цене.

Баранов взял перо и против каждого товара вписал собственную цену, протянул лист Эббетсу.

— Готов уплатить сорок процентов стоимости наличными, шестьдесят процентов — мехами. И меха готов отдать по сходной цене — скажем, четыре талера за морского бобра. Ты сам знаешь, Джон, сколь можешь получить за одну шкуру в Кантоне. Так как, подходят мои условия?

Эббетс насупился.

— Астор не велел мне сбавлять цену.

— Вот те на! — будто удивился Баранов. — Так пусть следующий раз пришлёт прейскурант, сколько стоят эти товары в Нью-Йорке, во сколько он оценивает доставку, и тогда я буду видеть, разумна ли его прибыль или меня грабят из-за моей неосведомлённости. Я тебе, Джон, как старому другу откровенно скажу: есть у меня опасение, что соглашение, которого добивается мистер Астор, свяжет меня по рукам и ногам. Сейчас я могу выбирать, торговаться. Не устраивают ваши цены — возьму у другого. А ежели Астор, как он того хочет, будет иметь монопольное право на поставку товаров, то, что ему стоит свои цены диктовать и за горло этой монополией меня держать, а? Вижу по лицу твоему, что доводы мои ты понимаешь. Ежели расторжку совершим мы с тобой, то мои меха доверю тебе в Кантон на продажу отвезти, с оплатой фрахта и, как положено, комиссионных. Поверь, Джон, и ты, и я внакладе не останемся. Астору же передай: Баранов, мол, соображает, что к чему, почём нынче товар идёт.

— Я подумаю, Александр, — сказал Эббетс, произнося имя Баранова на американский манер, с заменой «с» на «з». — Да, вот ещё... Якоб Астор дарит вам в знак своего расположения бочку мадеры. Можете забрать её с моего корабля в любое время.

— Весьма благодарен, — довольно улыбнулся Баранов. — Мадеру я люблю. Для приёма гостей мадера мне весьма потребна.

Он вновь взял в руки лежавший на столе список товаров, исправил одну цифру.

— Из расположения к мистеру Астору и имея в виду потребности селений в муке я немножко набавляю свою цену. Но пусть это останется между нами. Дейвис ничего не должен знать об этом. — Баранов усмехнулся про себя: несмотря на небольшую надбавку, Дейвису он заплатил больше.

— Ия рассчитываю, Джон, — как бы подводя итог переговорам, заключил Баранов, — что из Кантона ты тоже привезёшь кое-какой нужный мне товар, за который я готов платить мехами.

— Я подумаю, — сказал, вставая, Эббетс.

— Надеюсь, мы с тобой договоримся, — протянул ему руку Баранов.

Головнин коротко рассмеялся, когда американец вышел из конторы. Баранов, вздёрнув брови, безмолвно посмотрел на него.

— У нашего американского гостя был очень озадаченный вид, — разъяснил свою весёлость Головнин.

— Ничего, — со спокойной уверенностью сказал Баранов. — Пусть поразмыслит. Условия мои разумные. А ему деваться всё равно некуда: не сунется же он с этим товаром в Кантон. У них там своего риса хватает. А тебе, Василий Михайлович, за толмачество спасибо. Что бы я без тебя делал!

А Головнин подумал, что, похоже, годы лишь укрепили деловую хватку главного правителя российских колоний в Америке.

Джон Эббетс, как и предполагал Баранов, всё же согласился продать товар по более низким ценам, но был мрачен и бубнил, что мистер Астор едва ли останется доволен сделкой.

Вслед за «Меркурием» на рейд встало ещё одно «бостонское» торговое судно — «О'Кейн» Джонатана Уиншипа, и однажды все американские капитаны решили, что теперь их очередь угощать русских, и устроили в их честь пикник на лоне природы. Угощение проходило на лесистом островке посреди залива. Американцы натянули палатки, вокруг избранной для пиршества поляны установили пушки для пальбы, собрали поваров со всех своих кораблей, извлекли из трюмов самые изысканные вина, французские, испанские, итальянские, и закатили такое, что даже привыкший к лукулловым трапезам Баранов в изумлении охнул: «Вот это да! Вот это приём!»

Пока длился пир, с острова и кораблей прогремело в честь России и Соединённых Штатов более двухсот орудийных выстрелов. Над водой и вершинами елей кружили напуганные вороны и чайки. В перерывах звучали на английском сочинённые бостонскими корабельщиками вирши, прославлявшие российско-американскую торговлю, губернатора Баранова и доблестного капитана Василия Головнина. Захмелевший Баранов, обняв за плечи своих торговых партнёров Эббетса и Уиншипа, хрипловатым голосом спел собственную песню в честь российских промышленников, утвердившихся на далёких берегах.

Разъезжались с острова уже затемно, в шлюпках опять звучали песни и на русском, и на английском языках.

Утром, едва в кают-компании закончился завтрак, Головнину доложили, что с ним хотят говорить два прибывших с берега матроса. Капитан вышел на палубу, где ему представили ожидавших на шканцах заросших мужиков, одетых в тёмные рубахи и заправленные в сапоги штаны из нерпичьих шкур, в которых любили щеголять промышленники.

— Где же матросы? — недоумённо спросил Головнин.

— Мы и есть, ваше благородие, матросы, — с робостью ответил один из промышленников.

— Что за вид! — вскипел Головнин. — И не стыдно являться в эдаком образе на военный шлюп?

— Виноваты, ваше благородие, — подал голос второй. — За два года, что мы здесь, вся форма изорвалась.

— Фамилии, с какого судна, как здесь оказались? — отрывисто спросил Головнин.

— Василий Васильев я, — сказал старший из промышленников, — а со мной Данило Попов. Матросы первой статьи, приписаны к порту Охотск.

— Так что здесь делаете? Дезертиры?

— Не дезертиры мы, ваше благородие, — взмолился старший. — Обманом сюда увлечены. Не чаем, как назад выбраться, опутали, не отпускают. Заступитесь, ваше благородие, Христом Богом просим вызволить нас отсюда.

Старший сделал было попытку преклонить колени.

— Встать! — резко приказал Головнин. — Толком докладывайте, как здесь оказались, кто вас назад не пускает.

Васильев, путаясь от волнения в словах, начал повествовать, как два года назад начальник Охотского порта капитан второго ранга Бухарин предписал им своей властью идти на компанейском судне, на коем не хватало матросов, в Америку, обещав, что по прибытии в Ново-Архангельск они на ближайшем корабле вернутся в Охотск. С ними отправлены были ещё три матроса второй статьи. Но хоть с тех пор не раз уходили корабли компании в Охотск, их начальство компанейское не отпускает, держит насильно, угнетая тяжкой хозяйственной и промысловой работой.

— Да разве ж может такое быть? — не совсем поверил Головнин.

— Истинную правду говорим, — подтвердил второй матрос.

— Я проверю и, ежели сообщённые вами факты подтвердятся, сделаю всё возможное, чтобы вернуть вас к флотской службе, — пообещал Головнин.

Записав фамилии всех пятерых страдальцев, Головнин велел матросам из селения пока не отлучаться и ждать выяснения дела.

Возмущение Головнина насильным удержанием флотских служащих было столь велико, что он тут же съехал на берег и пошёл объясняться к главному правителю.

— Всех не упомнишь, — недовольно сказал Баранов, когда Головнин изложил суть. — Такое иногда случается. Выясним, нет ли за ними долгов компании, и, ежели нет, я их отпущу. А коли должны, то долг сперва отработать надобно.

Этот разговор Баранову был крайне неприятен. Капитан Головнин явно не понимал, как дорог здесь каждый человек, особливо опытный матрос. Летом, в самую страдную пору, и отобрать у него пятерых людей!

Но и Головнин уехал на корабль в негодующем состоянии. Действия компании, и самого правителя, нельзя было расценить иначе как произвол, о чём с непривычной горячностью он и написал Баранову в послании, подчеркнув, что чинить препятствия насильно задержанным матросам противозаконно.

Встревоженный тоном послания, Баранов сам приплыл на «Диану».

— Не извольте волноваться, — суховато сказал он Головнину. — Я проверил бумаги этих людей и трёх из них отпускаю. Но Дмитриева и Абросимова отпустить не могу. Они служат в компании по контракту. Вот, взгляните, Василий Михайлович, на копию контракта.

Головнин взял в руки протянутый ему Барановым документ, заверенный подписью и печатью начальника Охотского порта Бухарина.

— Ну и ну! — не выдержал Головнин. — Ни срока действия контракта не обозначено, ни условий возврата матросов, ежели в них будет нужда на казённой службе. Да как же можно такими методами вербовать людей!

— Это законный документ, и этих людей вернуть вам я не могу, — твёрдо сказал Баранов. — У меня людей и без того не хватает, а на просьбы мои прислать пополнение главное правление в Петербурге не отвечает.

С этого инцидента в отношениях между Головниным и Барановым обозначилась трещина. Она заметно разрослась после того, как Баранов обратился к капитану «Дианы» с просьбой не торопиться с отплытием на Камчатку и задержаться в Америке до начала сентября.

— Извещён я, Василий Михайлович, надёжным источником, — говорил Баранов, — что в августе подойдёт сюда английское судно с целью учинить разбой и разорение наших селений. Тут бы подмога ваша очень была нам кстати.

— Помилуйте, Александр Андреевич, — отвечал Головнин, — не могу больше здесь стоять. В сентябре неблагоприятные ветры задуют. Что же мне тогда, на Кадьяке зимовать прикажете? Да и провиант у меня кончается. Ежели сможете взять на счёт компании содержание и довольствие шлюпа со всем экипажем по нормам, отвечающим уставу императорской морской службы, то я ещё подумаю. Иначе же никак не могу.

Баранов, прикинув возможные расходы, тотчас отказался:

— Слишком накладно это компании обойдётся.

Однако во время следующей встречи высказал другую идею: он готов содержать шлюп за счёт компании, если капитан возьмёт на себя обязательство плавать по проливам, перевозя охотников-алеутов, и способствовать торговле с дикими.

Выслушав правителя, Головнин почувствовал себя так, словно ему нанесено личное оскорбление.

— Вы, кажется, не совсем понимаете, — ледяным голосом ответил он, — что вы мне предложили. Вы предложили мне превратить военный шлюп под императорским флагом в обычное купеческое судно. Да как же я могу согласиться на это! Никто мне таких полномочий не давал. Разве могу я унизить императорский флаг и себя лично подобной сделкой!

Слова эти больно уязвили Баранова. Не однажды приходилось ему и раньше выслушивать высокомерные поучения со стороны флотских офицеров, задевавшие его купеческое достоинство. Но от Головнина он этого не ожидал. Вот тебе, матушка, и Юрьев день! Помогал-помогал в торговых операциях да и брякнул, что это, мол, дела, недостойные людей благородного звания. Что ж, с Богом, капитан, плыви, сами управимся.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Утешением для Баранова после ухода «Дианы» оставалось и спустя месяц глубоко взволновавшее его событие, случившееся незадолго до её появления в Ново-Архангельской гавани.

В воды залива тогда вошёл американский бриг «Лидия», и поскольку судно оказалось здесь впервые, Баранов ожидал, что капитан явится к нему на приём, чтобы доложить, с какими целями пожаловал.

В окно кабинета он видел, как от корабля отвалила шлюпка и пошла к берегу.

Вскоре его секретарь Григорий Терентьев известил, что встречи с правителем ждёт посетитель.

— Какой посетитель? — придирчиво спросил Баранов, давая понять, что так не докладывают.

Но, строго взглянув на Терентьева, догадался: что-то здесь не так. Смуглое лицо креола сияло, словно он приготовил для своего хозяина приятный сюрприз.

А потом, не дожидаясь приглашения, в комнату зашёл дюжий рыжеволосый человек с прищуренным взглядом ясно-голубых глаз, и Баранов оторопело уставился на него, как на выходца с того света. Преодолев замешательство, радостно вскричал:

— Тимофей? Тараканов! Живой!

Редко давал он волю своим чувствам, но сейчас чуть не бегом поспешил к вошедшему, обнял его, пристально вгляделся в потемневшее от солнца лицо, с тревогой спросил:

— Где остальные? Где Булыгин? Что с «Николаем»?

И гость сразу помрачнел, глухо сказал:

— Скончался Николай Исакович, царствие ему небесное! И «Святой Николай» погиб...

— Рассказывай! — торопясь узнать подробности, приказал Баранов.

Ново-Архангельск,

20 сентября 1808 года

В то лето промысел в разделяющих острова проливах был скромным, и Баранов решил, что пора серьёзно исследовать побережье Нового Альбиона и Калифорнии с целью отыскания богатых морскими бобрами угодий, равно как и разведки места, пригодного для основания будущего поселения. Вот уже пять лет посылал он в Калифорнию промысловые партии на американских судах, и возглавлявшие их промышленники — Швецов, Слободчиков, Тараканов сообщили много поучительного о природе и климате побережья, о бухтах, где в изобилии водятся морские бобры, и о том, где расположены испанские миссии. Однако до сих пор картина складывалась отрывочная, его доверенные лица могли описать лишь участки берега, где приставали американские корабли. Теперь же надо было составить целостную картину побережья, со всеми реками, бухтами и заливами, положить всё это на карту, отметив и места, пригодные для якорных стоянок.

Задача была серьёзная, и успешное её выполнение открывало перед компанией далёкие и многообещающие виды, о чём когда-то думали они вместе с Николаем Петровичем Резановым после успешного похода камергера в гавань Сан-Франциско. Исследовать побережье намечалось двумя партиями, на двух судах.

Один корабль, бриг «Святой Николай», уже подготовили для отплытия к берегам Нового Альбиона. За два дня до отхода судна Баранов пригласил к себе назначенного командиром брига штурмана Булыгина и промышленника Тараканова, шедшего на бриге в должности суперкарго, чтобы дать им последнее напутствие.

Эти двое неплохо дополняли друг друга. Штурман Булыгин был грамотным мореходцем, служил в компании уже семь лет, неоднократно плавал к берегам Камчатки и вдоль северо-западных берегов Америки. Тараканов регулярно возглавлял промысловые партии, ходившие на американских судах в Калифорнию.

Баранов объяснил им основную цель экспедиции и для чего необходима тщательная разведка местности.

— Через месяц, — говорил он, стоя возле стола, на котором была разложена весьма приблизительная карта Нового Альбиона и калифорнийского побережья, — туда же отправится «Кадьяк» под командой Кускова. С ним пойдёт Слободчиков. Вы следуйте до пролива де Фука, а потом вниз, к югу, делая промеры и замечая берег на карте. На реку Колумбия заходить не стоит. Как слышал я, морского бобра на ней нет, правильно, Тимофей?

— Морского бобра на ней нет, — подтвердил Тараканов, — лишь речной, да окрест горные звери водятся.

— А этого добра нам пока не надобно. К тому же, — продолжал Баранов, — есть слух, что бостонские американцы ©поместиться на той реке задумали, колонию строить и, может, сторговали уже народам, на реке живущим, огнестрельное оружие, отчего только хлопоты могут быть. Как прикинул я, главное место вашего табора должно быть возле залива Бодего. Что скажешь, Тимофей, о заливе?

— Для бобрового промысла лучшего места не сыскать, — сказал Тараканов. — Бывал я там и с Оливером Кимпбеллом, и с Джозефом О'Кейном. С приливами заходит в залив множество бобров кормиться. Там и водорослей для них довольно, и крабов. Я, сидя на берегу близ устья, из ружья зараз штук пять — семь бобров набивал. И рыбалка знатная, коли поставить сеть недалече от входа в залив и гнать рыбу сверху. Ежели бурун будет в устье, то попасть туда, — Тараканов склонился к карте, — вот здесь примерно можно, переносом через песчаную отмель, или из Драконовой бухты, где тоже удобный перенос вглубь залива есть, менее двух вёрст длиной.

— Я почему о Бодего думаю, — продолжал Баранов развивать свою мысль. — С тем заливом бухта Сан-Франциско граничит, а на устье бухты последняя к норду гишпанская миссия стоит. С местом будущего нашего поселения в Калифорнии Кусков будет определяться. Ежели решит, что возле Бодего, то так тому и быть. Но ввиду близости гишпанской крепости перешеек меж заливом и бухтою исследовать надобно самым тщательным образом, и притом тихо, чтоб гишпанцы о наших намерениях ничего не узнали. Хорошо, ежели б ты, Тимофей, тот отряд для похода на перешеек возглавил. Возьмёшь с собой людей надёжных, пойдёте с оружием, но лишь на случай нападения на вас, для обороны. А так ни по птице, ни по зверю чтоб ни один выстрел не звучал. Иначе гишпанцы встревожатся и раскроют вас. Перешеек со всем вниманием надо на карту положить, особливо в самом узком его месте. Понял, Тимофей, задачу?

— Да чего ж не понять? — весело сказал Тараканов.

— Как у тебя, Николай Исакович, с экипажем, полный ли набор? — спросил Баранов Булыгина.

— Теперь вроде полный. Тимофей Осипович своими людьми подсобил, среди коих и с флотским опытом имеются.

— Смотрите, — строго предупредил Баранов, — чтоб согласие меж вас было. Начнутся раздоры — и команда на два лагеря поделится. К народам диким, встреченным по берегам, относитесь с ласкою и человеколюбием, старайтесь снискать дружбу любезными им приманками. Запаслись, Тимофей, товаром?

— Запаслись, — кивнул Тараканов. — Бисер, корольки, китайка, зеркальца разные — всё, что им мило.

— Но оружие — ни-ни!

— Знамо дело.

— С партией Кускова встретитесь, Николай Исакович, в Тринидадской бухте, вот здесь. — Баранов ткнул пальцем в карту. — Но туда сразу не идите, имея в виду, что Кусков позже вас в поход выйдет. Всё ли вам ясно?

— Всё ясно, Александр Андреевич, — сказал Булыгин.

— Тогда — с Богом! Весной буду ждать возвращения.

Побережье Нового Альбиона,

1 ноября 1808 года

Беду натворила буря, разыгравшаяся день назад. Слишком поздно понял Булыгин, как опрометчиво было подходить близко к берегу, где на карте обозначен остров с мрачным названием Дестракшн[1]. Ещё недавно свирепый ветер вдруг стих, паруса брига бессильно опали, а чудовищная зыбь продолжала упорно толкать судно к каменной гряде. Попытки бросить якорь ничего не дали: несколько часов их болтало на месте, но к ночи подводные камни перетёрли якорные канаты, и бриг опять пришёл в движение к своему неизбежному концу.

Ветер, казалось, играл с ними в смертельную игру: когда был нужен, стихал; когда становился опасен для корабля, задувал вновь. Последний раз, будто сжалившись над измученными бессонной ночью моряками, он подхватил «Св. Николая» и почти вынес в открытое море, но тут переломилась фок-рея, задуло к берегу, и беспомощное судно погнало назад, пока не впечатало в скрытый буруном песок. Бриг лёг наискось, и волны, перекатываясь через палубу, начали деловито ворочать его с боку на бок, захлёстывая трюм.

Тараканов в числе первых с ружьём в руках спрыгнул в воду.

Сидевшие на камнях бакланы, недовольные непрошеным вторжением, резко крича, поднялись в хмурое грозовое небо.

Пока всё, что представляло наибольшую ценность, не намокло, нельзя было терять ни минуты, и часть команды стала принимать у оставшихся на борту оружие, продовольствие, бочонки с порохом. Из парусов быстро соорудили на берегу две просторные палатки. Подобранный на песке плавник дал пищу для жаркого костра, и промокшие до костей промышленники собрались у огня, проклиная погоду и своё невезение.

Булыгин, поручив Тараканову осуществлять порядок на берегу, вернулся с группой матросов к судну, чтобы спустить стеньги и реи, снять верхнюю оснастку и тем ослабить болтанку корабля. Был отлив, вода быстро отходила от берега, обнажая песчаное дно.

Дым костра выдал их, и вскоре к лагерю стали собираться жители леса в обычной для них одежде из звериных шкур. Многие были вооружены копьями и луками.

Тем временем Тараканов в одной из палаток размещал принятый с корабля груз. Ему помогали двое кадьякских алеутов, мужчина и женщина, а русская, по имени Анна Петровна, жена штурмана Булыгина, безучастно сидела в дальнем от входа конце палатки и, как догадывался Тараканов, горько сожалела о том, что согласилась отправиться в это плавание. В российских американских колониях русских женщин почти не было; большинство промышленных брало в жёны местных жительниц из туземных племён, и штурман, вероятно, слишком боялся за судьбу своего счастья, если не желал расставаться с супругой даже в дальних походах. Он, кажется, не задумывался, что привилегированное положение, в какое поставил себя, может вызывать раздражение у других членов команды, тем более что Анна Петровна, с её густыми русыми волосами, спокойным взглядом больших серо-голубых глаз, с ровным, устойчивым против капризов характером, была очень привлекательна и вызывала у многих, кто знал её, греховные мысли, стоит ли штурман Булыгин доставшегося ему сокровища.

— Слышите, Тимофей? Что-то там происходит, — обеспокоенно сказала Анна Петровна.

Снаружи действительно доносились шум и крики. Тараканов выглянул из палатки и, сразу оценив ситуацию, дал распоряжение охранять груз, проявлять сдержанность, не вступать в стычки с дикими, «отжимать их от табора без ссор». Бросив взгляд на корабль, он увидел, как ушедшие с Булыгиным матросы осторожно спускают с борта одну из лёгких пушек.

Тараканов вернулся в палатку, и почти сразу в неё самовольно влез обвешанный украшениями из медвежьих когтей индеец лет сорока, судя по его богатой одежде, тоен племени, и начал возбуждённо тараторить на своём языке. Тараканов попробовал найти понимание на русском, английском, наречиях кадьякских алеутов и ситхинских колошей, но тщетно. И тогда жестами он объяснил тоену, что они пришли сюда с добрыми намерениями и воевать не хотят. Вождь в свою очередь дал понять, что приглашает навестить его жилище в лесу и люди его племени готовы совершить кое-какой товарный обмен.

Пока в палатке шли переговоры, за пределами её шум усилился, внезапно прозвучало несколько выстрелов.

Тараканов, схватив ружьё, бросился из палатки и почти сразу ощутил косой удар копьём в грудь, заставивший его прыгнуть от нападавшего в сторону. Но тот наклонился и, подобрав с земли увесистый голыш, угостил им промышленника по голове, так что Тараканов поневоле присел на заготовленные для костра дрова. Боль ли от раны подействовала на него или угрожающий вид размалёванного воина, вновь устремившегося вперёд с копьём в руках, но дальнейшее случилось слишком быстро: ружьё Тараканова будто само по себе исторгло огонь, и нападавший воин рухнул на землю.

То, чего они хотели избежать, всё же свершилось. Ударами копий и камней почти все из находившихся на берегу промышленных были переранены, но и несколько выстрелов команды «Николая» принесли кровавую жатву.

Подобрав раненых и одного из убитых, туземцы скрылись в лесу.

Стали держать совет, как быть дальше. Осмотр места убедил, что здесь оставаться нельзя: берег низкий, заливаемый водами прибоя. Лес с враждебно настроенными туземцами тоже не внушал доверия.

Булыгин с Таракановым пришли к общему решению, о чём штурман и известил свой отряд:

— Придётся, господа промышленные, уходить нам отсюда. Будем идти на юг, к Тринидадской бухте, где назначена встреча с отрядом Кускова. Ежели верить карте, на пути нет ни рек, ни заливов, — стало быть, в несколько дней шестьдесят вёрст одолеем. Здесь же ждёт нас верная гибель от диких племён.

— А что с бригом, неужто им оставим? — выкрикнул рябой мужик Иван Бологое.

— Придётся оставить. Пока грабить будут и делить поживу, постараемся подальше уйти. А сейчас, ежели нет противных этому решению, будем собираться в путь.

Булыгин распорядился взять на каждого по два ружья и по пистолету, патроны в сумах, продуктов на неделю, поделить три бочонка пороху. Остальное огнестрельное оружие, поломав предварительно замки, кинули в воду. Туда же последовали собранные на месте стычки копья диких, лишние топоры, ножи и прочие обременительные в походе железные вещи, которые не стоило оставлять противнику, выразившему свою враждебность.

Переправившись через небольшую речку на корабельном ялике, пошли берегом. Настроение у всех было сумрачное. Особенно скверно чувствовал себя Тараканов: не сумел удержаться и обагрил руки кровью. Только сопровождавшая их в плавании собака, сибирская лайка по кличке Норка, возбуждённо носилась вдоль каравана, радуясь свободе.

За рекой начинался плавный подъём, и, когда взошли на холм, открылась панорама извилистого берега. В том месте, где оставили лежащий на боку бриг, был виден огонь и поднимались в небо густые клубы чёрного дыма.

Ночь в лесу под охраной часовых прошла спокойно. Но днём их вновь нагнала группа диких, в одном из которых Тараканов признал тоена, с которым он пытался достичь взаимопонимания в палатке. Туземцы, предпочитавшие язык конкретных картин, объяснили им рисунком на земле, что идти берегом не стоит: на пути встретятся ручьи, реки и непроходимые утёсы; лучше свернуть на лесную дорогу.

Вождь и его спутники не выразили ни злобы, ни печали по поводу вчерашней кровавой стычки, но Тараканов решил преподать им небольшой урок на будущее. Он прикрепил к дереву на расстоянии тридцати саженей деревянную доску, нарисовал на ней кружок величиной с чашку и, отойдя на отмеренную дистанцию, выстрелил из ружья пулей. Репутация лучшего стрелка в американских колониях России его не подвела: кружок был поражён, и Тараканов продемонстрировал вождю и его сородичам пробитое насквозь дерево. Те внимательно осмотрели доску, сами замерили расстояние до цели и молча удалились.

И всё же, как показали дальнейшие события, мстительные туземцы не оставили своих намерений свести счёты с пришельцами. Следующую ночь путники провели в обнаруженной на пути пещере. Утром перед входом в неё вдруг начали сыпаться камни, и пробудившаяся Норка истошно залаяла. Несколько теней мелькнуло на тропе в той стороне, куда лежал дальнейший путь.

С тех пор небольшой отряд промышленников, состоявший из восемнадцати мужчин и трёх женщин, постоянно ощущал, что их преследуют по пятам. Стоило остановиться на ночлег в лесу, как утром они обнаружили, что окружены плотным кольцом вооружённых копьями, рогатинами и луками воинов. Нескольких ружейных выстрелов в воздух было достаточно, чтобы отогнать туземцев прочь. Однако выйдя к лесной реке, они увидели небольшое селение из шести хижин, а путь к устью был закрыт чуть ли не двумя сотнями сидящих в сосредоточенном молчании индейцев.

Пришлось договариваться по-любовному. Когда к расположившимся на берегу промышленникам подошла лодка с двумя почти нагими гребцами, Тараканов, знаками попросив приблизиться, как мог объяснил, что ему потребны две лодки для переправы на тот берег и они готовы хорошо заплатить. Его поняли и вскоре пригнали требуемое: одну небольшую лодку, в которой, помимо гребца, могло сесть лишь четверо, другую побольше.

Гребцом в маленькой была местная женщина, чрезвычайно словоохотливая и подвижная. Тараторя что-то, она радушным жестом приглашала желающих к себе. Переправить в малой лодке решено было двух женщин и двух мужчин, а именно супругу штурмана Булыгина, штурманского ученика Котельникова и двух алеутов — мужчину и женщину. Булыгин предпочёл остаться пока с основным отрядом, тем более что во вторую, большую лодку село, если не считать двух туземных гребцов, девять промышленников, и потому за безопасность Анны Петровны можно было не беспокоиться.

Но хитроумные лесные жители приготовили им нечто неожиданное. Едва большая лодка достигла середины реки, как гребцы-туземцы вдруг попрыгали в воду, а лодка стала наполняться водой. Причина катастрофы открылась быстро: в днище были просверлены дыры, и туземцы, перед тем как покинуть лодку, незаметно вытащили пробки. Неуправляемую посудину медленно несло к лесному селению, где её уже ждали. На удачу, начался прилив, и лодку, прежде чем она успела затонуть, встречным течением повернуло назад. Тогда воины селения осыпали её градом стрел. И всё же терпящих бедствие прибило к тому месту, где с тревогой наблюдали за происходящим товарищи.

Судьба плывших в маленькой лодке оказалась более плачевной: управлявшая ею ловкая женщина быстро причалила к селению, и в мгновение ока все пассажиры оказались пленниками.

Отряд промышленных подвёл итоги своим потерям: четверо взяты в плен, и среди них госпожа Булыгина. Двое ранены, притом один весьма серьёзно: стрела глубоко вонзилась ему в живот.

К числу пострадавших следовало отнести и штурмана Булыгина. Он проклинал себя, что доверился диким, понадеявшись на их честность, и отпустил жену без надёжной охраны. «Лучше бы это случилось со мной», — причитал он по пути. Ему сочувствовали, но кое-кто, включая Тараканова, думал втайне, что командир отряда не должен так распускаться: беда есть беда, но надо уметь держать свои переживания при себе.

Смертельно поражённый в живот Харитон Собачников стойко выносил боль и просил товарищей оставить его, чтобы не затруднять отрыв от врагов, но они лишь чаще менялись под наскоро сооружёнными носилками.

К ночи Собачников скончался. Была выкопана могила, куда, сказав приличествующие слова, и опустили тело. Над могилой поставили деревянный крест. Жалобный вой Норки огласил настороженную тишину леса.

Следующие несколько дней прошли в скитаниях по лесистым горам. К реке, где их могли поджидать дикие, выходить опасались. Непрестанно шедшие дожди подмочили порох, и теперь новое столкновение с туземцами лишало промышленных преимущества владения огнестрельным оружием.

Лес, по которому они бродили, был в основном хвойным, с преобладанием сосны и ели, в низинах встречались ивы и ясень, но листья с них уже опали. Прошла пора, когда можно было полакомиться ягодами, разлетелись и попрятались таёжные птицы. Лишь однажды мелькнул в отдалении олень, да и тот, почуяв людей, быстро ушёл в чащу. А между тем запасы взятых с собой продуктов кончились. Отряд стал испытывать муки голода. Питались губчатыми наростами с деревьев. Некоторые стали есть кожу, срезанную с камлеек, сшитых из горл сивучей, и лосиных торбасов. Людей уже шатало от постоянного недоедания, избавлялись от лишних вещей.

И всю дорогу хныкавший по жене Булыгин вдруг объявил несуразное: мол, ничего не остаётся, как съесть Норку.

Тяжёлое молчание было ему ответом. Но вскоре зазвучали голоса поддержки:

— Норка спасала нас, спасёт и мёртвая.

— Бог простит нас за это. Не самим же подыхать!

— Ей тоже есть нечего, рано или поздно издохнет.

Кто-то возразил:

— Дурно это, братцы. Будто своего товарища порешить собираемся.

Тараканов присоединился к супротивному:

— Как хотите, а у меня её мясо и в горло не полезет.

В конце концов большинством всё же было решено заколоть собаку. Эту незавидную работу выполнил изголодавшийся до спазм в желудке промышленник Касьян Зырянов.

Когда тушка была изжарена на костре и стали делить на всех, Тараканов отказался:

— Делите без меня, я уж как-нибудь обойдусь.

И тогда нервы у Булыгина окончательно сдали.

— Братцы! — вскричал он со слезами на глазах. — Господа и товарищи мои промышленные! Вы думаете, мне легко такие решения принимать? Думаете, сердце моё кровью не обливается? Не приходилось мне прежде такие жестокие бедствия испытывать. Потеря супруги и голод разума меня лишают, и управлять вами более я не в силах. Поручаю Тараканову управлять отрядом. Может, он спасёт нас. И обязуюсь сам из послушания его не выходить. А ежели он вам не мил, выбирайте другого из своих товарищей.

Взволнованная речь эта промышленных не удивила, и каждый почти порадовался, что Булыгин сам решил сложить с себя обязанности по командованию отрядом. В неустойчивом и смятенном душевном состоянии роль начальника над другими не вполне была ему по плечу.

Дружный хор подтвердил, что Тараканова начальником они принимают и другого не надо. Булыгин тут же на листе бумаги составил акт о добровольном своём отречении от должности начальника партии и возведении в эту должность Тимофея Тараканова. Сам первый расписался под актом и попросил расписаться всех прочих, кто владел грамотой.

Тринидадская бухта,

конец ноября 1808 года

Уже более недели «Кадьяк» с отрядом Ивана Кускова стоял на якоре. Море штормило, и сильный бурун у берегов заставил Кускова отказаться от первоначальных планов послать на разведку промысловых мест группу кадьякских и лисьевских алеутов под командой Сысоя Слободчикова. Ждали прибытия отряда Булыгина на бриге «Св. Николай». Тщательные поиски на берегу убедили, что, скорее всего, люди из отряда Булыгина здесь не были.

— Ума не приложу, куда они могли деться? — делился своей тревогой Иван Кусков. — Боюсь, как бы беда с ними не случилась.

— Да хоть бы и беда, — спокойно отвечал бородатый, плечистый, лет сорока пяти, ветеран компании, старовояжный Сысой Слободчиков. — С Булыгиным люди опытные пошли. Один Тимоха Тараканов чего стоит. Должно быть, задержались.

— Но и нам ждать их здесь более недосуг. Промыслы надо вести, место для будущего поселения подыскивать. Думаю, Сысой, завтра снимемся с якоря и пойдём далее, к заливу Бодего.

— Знак надо Булыгину с Таракановым оставить, — подал мысль Слободчиков, — что мы были здесь и ушли такого-то числа в Бодего, где и будем ожидать соединения с ними.

Сказано — сделано. На приметном месте на берегу поставили на холмике деревянный крест. В основании же креста зарыли в жестяной банке извещение для Булыгина с текстом, предложенным Слободчиковым.

На следующий день «Кадьяк» снялся с якоря и пошёл вдоль побережья на юг, к заливу Бодего.

Побережье Нового Альбиона,

декабрь 1808 года

Собачье мясо ненадолго насытило промышленников. В лесу взять было нечего, и Тараканов решился, презрев опасности, опять выходить к реке.

Двигаясь вверх по руслу, вскоре набрели на две хижины. Узнали ли хозяева, что к ним идёт отряд иноземцев, или что другое было тому причиной, но жилища оказались покинутыми. Нашли лишь парнишку лет тринадцати, объяснившего знаками, что его родичи видели следы чужаков и, напугавшись, переправились через реку.

В хижинах, к общей радости, обнаружилось немало копчёных кижучей в связках. Взяли по двадцать пять рыб на каждого и, оставив компенсацию в виде бисера и корольков, удалились.

У небольшой речушки в овраге устроили привал. Тараканов выставил караул, а сам намерился осмотреть окрестности с соседней горки. С собой взял промышленника Козьму Овчинникова и одного алеута.

Овчинников первым взобрался на высотку, но, едва выпрямился, как откуда-то раздались грозные крики, и поражённый стрелой в спину промышленник рухнул на землю.

Поднявшийся ему на помощь Тараканов увидел по противоположному склону горы и с той стороны, откуда они пришли, множество вооружённых туземцев. Следующая стрела досталась алеуту, и тогда Тараканов, видя бедственность их положения, открыл огонь по нападавшим, целясь в ноги. Упал один, второй... Остальные, подхватив поверженных на плечи, обратились в бегство.

Обратный спуск с двумя ранеными был непрост. И хоть раны оказались неопасными, но, пока повреждённые в стычке не окрепли, пришлось задержаться на этом месте пару дней. Вновь подтвердилось, что дикие не оставят их в покое и надо куда-то уходить.

Теперь шли берегом вдоль реки, надеясь рано или поздно достичь озера, из которого река истекает, или богатых рыбой мест и там остановиться на зимовку.

Холодный ветер нагонял тучи, заунывно пел в вершинах сосен, и ему вторил бурливый говор шумящего внизу речного потока. Сознавая ответственность за судьбу доверившихся ему товарищей, Тараканов шёл впереди разведчиком и, стараясь ступать тихо, чутко вслушивался во враждебный лес, всматривался в каждый изгиб реки, карауля, не приготовлена ли засада.

Иногда на реке встречались приплывшие с верховьев туземцы, не выражавшие к странникам враждебных чувств, и у них выменивали рыбу и лососёвую икру в бурдюках из тюленьих кож. Во время одной из торговых операций индеец, продавший пузырь, наполненный китовым жиром, спросил, не хотят ли русские выкупить свою соотечественницу Анну. Почему-то ранее никто о такой возможности и не подумал.

Предложение туземца вызвало у промышленных энтузиазм, а Булыгин даже в лице от радости изменился. Не мешкая, начали торг. Булыгин предложил в обмен свою шинель, Тараканов положил поверх шинели новый халат из китайской ткани; не остались в стороне и остальные, каждый хотел внести свою лепту — кто камзол, кто штаны, кто одеяло из шерсти. И алеуты добавили кое-что.

Но туземец с некоторым даже презрением тронул ногой образовавшуюся кучу вещей и сказал, что ко всему этому надо добавить четыре ружья. Требование всех озадачило, но сразу отказать не решились, попросили прежде привезти Анну Петровну и дать возможность говорить с ней. Туземец согласился.

И вот показалась из-за ивовых деревьев лодка, и в ней сидела жена Булыгина. Она была в том же шерстяном платье и платке, в каком застало её пленение. На плечи наброшена меховая куртка, уже не её собственная, а туземной выделки. Лодка приблизилась, но вплотную к берегу сопровождавшие Анну Петровну туземцы подходить не стали.

— Анна, здравствуй, радость моя, как ты? — слабым голосом промолвил Булыгин и тут же заплакал.

Слёзы побежали и по щекам супруги, но она скоро овладела собой и ответила, что не надо беспокоиться, всё хорошо, с ней обращаются ласково и человеколюбиво. Живы и здоровы и остальные пленники. Они, правда, находятся у другого хозяина, на самом устье реки.

— «Хозяин»! — с гримасой горечи повторил Булыгин и не в силах сдержать себя, зарыдал.

Тараканов, видя, что толку от него мало, сам стал договариваться о выкупе и, помимо собранных вещей, предложил одно поломанное ружьё. Дикие стояли на своём: четыре исправных ружья, не меньше. Согласиться на их условия Тараканов не мог, и тогда рассерженные туземцы, не желая продолжать торг, резво заработали вёслами, и скоро лодка скрылась из глаз.

Булыгин вдруг вспомнил, что ещё недавно был начальником партии и стал требовать удовлетворить условия диких, взывая к добросердечию товарищей. На что Тараканов ответил:

— Не можем мы, Николай Исакович, пойти на это. У каждого осталось лишь по одному годному ружью, они нам и самим пригодятся. А ежели отдадим ружья, себя же подвергнем смертельной опасности: они оружие наше против нас и обратят. Прости меня, Николай Исакович, но требование твоё неразумно. Выручим супругу твою, но через это сами жизни лишимся.

Отчаявшийся Булыгин обратился за поддержкой к остальным:

— Да неужто дадите вы пропасть христианской женщине, единоверке вашей, оставите её у народа грубого и варварского? Господь покарает вас за чёрствость, за нежелание помочь соотечественнице и начальнику вашему.

Промышленные колебались. Ещё не зная, каков будет их ответ, Тараканов твёрдо сказал:

— Ежели согласитесь отдать хоть одно годное ружьё, я вам не предводитель более и не товарищ.

Это подействовало, враз заголосили:

— Пока живы, годные ружья не отдадим. Жизнь и свобода нам милее.

Булыгин окаменел с широко раскрытыми безумными глазами. Потом рухнул на шинель, которой пренебрегли дикие, и плечи его затряслись от беззвучных рыданий.

В конце первой недели декабря пошёл сильный снегопад. Пора было прекратить странствия и думать о зимовке. На реке, в месте её сужения, устроили лагерь и начали рубить избу. Через неделю общими усилиями изба была готова. По углам её поставили будки для часовых. Осталось запастись провизией.

Попробовали сторговать рыбу у приставших к ним диких, но сын вождя, с которым пытались договориться, упрямился. Тогда его взяли под караул, а свите сказали, что заложника не отпустят, пока не получат в обмен четыреста лососей и десять пузырей икры. Требуемое количество обозначили насечками на палке.

На сбор съестного туземцам потребовалось несколько дней. Когда выкуп был доставлен, Тараканов сторговал в придачу лодку на шесть человек, и лишь после этого тоенского сына отпустили, выдав ему за терпение сломанное ружьё, плащ из сукна, одеяло и рубашку. Появилась уверенность, что зиму удастся пережить.

Выбраться к побережью через устье реки по-прежнему не представлялось возможным: дошли слухи, что дикие собирают в низовьях большие силы и намерены дать решительный бой. Тараканов предложил строить вторую лодку, чтобы весной подняться по реке выше, а там идти на юг, к Колумбии, где есть надежда повстречать американцев-бостонцев и соединиться через их помощь со своими.

Но когда постройка второй лодки была уже завершена, в планы опять вмешался Булыгин. Воодушевлённый тем, как успешно использовали они заложника для обеспечения себя продовольствием, он стал убеждать промышленных применить тот же приём, чтобы ещё раз попробовать выручить Анну Петровну.

Нелегко было покидать уже обжитую избу, но, сжалившись над штурманом, решили всё же испытать его замысел. В начале февраля поплыли на лодках вниз и через несколько дней достигли селения диких.

Расположившись напротив лагерем, укрепили его на случай возможной схватки и не успели сами отправиться на переговоры, как приплыла в сопровождении молодого парня уже знакомая бойкая туземка, на чьей лодке похитили Анну Петровну. На сей раз долго объясняться не стали. Едва визитёры сошли на берег, как их связали и посадили в заранее приготовленные колодки. К вечеру явился обеспокоенный муж схваченной, и ему заявили, что никакого торга теперь не будет, а будет лишь обмен пленных на пленных.

Анну Петровну привезли. В группе сопровождавших выделялся пожилой вождь, одетый во всё европейское — куртка, панталоны, пуховая шляпа, — что, без сомнения, говорило о его богатстве и знатности.

Чтобы Булыгин не нервничал и не сорвал обмен, Тараканов посоветовал ему остаться в лагере, обещав предпринять всё возможное, чтобы выручить Анну Петровну.

И вот туземцы вывели на берег госпожу Булыгину. Она немного осунулась лицом, под глазами появились тени, на Тараканова и его спутников посмотрела слишком уж спокойно, не выразив при виде соотечественников ни малейшей радости. Поздоровавшись, сказала:

— Напрасно, Тимофей Осипович, захватили вы сестру местного вождя. Он, как и брат его, мой нынешний хозяин, человек добрый. Обращаются со мной хорошо. Ежели вы добра мне желаете, отпустите её.

— Просто так никак отпустить её не можно, — объяснил Тараканов. — Потому и взяли туземку, что хотим на тебя, Анна Петровна, обменять и других пленных выручить.

И тогда Анна Петровна сказала то, чего никто из промышленных услышать не ожидал:

— Поздно вы ещё раз освобождать меня задумали. Когда-то четыре ружья за меня пожалели, а теперь и сама я возвращаться к вам не хочу. Живу я с этими людьми в согласии, не голодаю, не мёрзну, и новый муж мой любит меня и заботится обо мне. Брат же его, который привёз меня сюда, человек здесь всем известный и уважаемый, и ежели вы добровольно отдадитесь в его руки, обещает непременно освободить вас, как только подойдут к побережью европейские корабли. Со мной осталась лишь алеутка Марья, а Филипп Котельников и Яков, алеут, проданы другим племенам. И поверь мне, Тимофей Осипович, коли говорю я, что человеку этому, — Анна Петровна указала на пожилого вождя, — имя его Ютрамаки, доверять можно, так оно и есть, никакой хитрости и вероломства от него не бойтесь. А ежели отвергнете их предложение, они вас в покое всё равно не оставят, потому что боятся вас и не хотят, чтобы вы жили рядом, лишая их рыбного промысла.

С горечью и стыдом, что всё так получилось и есть в том его вина, слушал Тимофей Тараканов Анну Петровну, а после попытался всё же вразумить:

— Опомнись, Анна Петровна, тебе ли, образованной россиянке, жить с диким? Любит же тебя Николай Исакович крепко и не сможет жить без тебя. Пошто же ты так его мучаешь?

— Мне, Тимофей Осипович, сказать тебе более нечего, — осталась непоколебленной в своём решении Анна Петровна. — Николаю передай, что обманулась я в нём. И над словами моими, что лучше добровольно вам отдаться на милость народа этого и тоена их Ютрамаки, сами крепко подумайте.

Видя твёрдость её и зная характер, Тараканов не стал продолжать уговоры, просил только дождаться, пока он не сообщит обо всём супругу.

— Возьми себя в руки, Николай Исакович, правду я тебе скажу горькую, но ты должен знать её, — так начал Тараканов в лагере разговор с Булыгиным.

Штурман не хотел сначала верить и в бешенстве затряс Тараканова, крича, что тот намеренно решил погубить его ложью. Но когда и другие промышленные подтвердили, что Тараканов говорит правду, Булыгин вдруг схватил ружьё и побежал к берегу, крича, что убьёт неверную на месте. Тараканов бросился за ним, пытаясь удержать. На полдороге Булыгин остановился, кинул ружьё в сторону, сам, плача, упал на землю.

Когда Тараканов привёл его в чувство, Булыгин сказал:

— Иди к ней один, вразуми, как только можешь, вернуться. Ежели будет упрямиться, скажи, что с другим ей всё равно не жить, я её пристрелю.

Штурман, видимо, недооценивал бывшую супругу.

Спокойно выслушала Анна Петровна слова Тараканова, что может грозить ей в случае отказа вернуться, и ответила:

— Передай, что угроз его я не боюсь. И его ещё более презираю за то, что грозится. По мне лучше скорая смерть, чем идти с вами неведомо куда, где могут захватить всех люди жестокие и беспощадные и умертвить в мучениях. С этими же людьми живу я без страха и с надеждой освобождения, когда подойдёт к их владениям наше или бостонское судно.

Булыгин, когда Тараканов передал ему окончательный ответ Анны Петровны, опять заплакал и стал биться на земле в припадке полного отчаяния.

Тараканов, чтоб не видеть сломленного духом штурмана, отошёл в сторону и, прислонясь к дереву, стал раздумывать над тем, что сказала бывшая жена Булыгина. Однажды он уже испытал плен у ситхинских колошей и угрозу мучительной смерти, если бы его не обменяли на заложников: свирепые колоши врагов не прощали. Но, если верить Анне Петровне, она попала в руки совсем других людей, добрых и человеколюбивых, обещающих в обмен на добровольную сдачу не чинить препятствий к освобождению, как только представится к тому случай. Почему же не поверить Анне Петровне? Она женщина прямая и честная и честных людей видит и понимает. Чем более думал над таким вариантом Тимофей Тараканов, тем более склонялся, что надо его принять. И не будет у него впоследствии душа болеть, что оставили они Анну Петровну без помощи на произвол судьбы.

Вернувшись в лагерь, Тараканов объявил товарищам, что верит Анне и решил добровольно отдать себя в руки диких. Другим советовать ничего не хочет, пусть каждый думает за себя.

Начались жаркие споры. Решение предводителя для многих оказалось неожиданным. Лишь четверо поддержали его: Булыгин, таивший, видимо, надежду вновь соединиться с Анной, промышленник Козьма Овчинников и два охотника-алеута, неоднократно плававшие с Таракановым и во всём доверявшие ему.

Остальные же заявили, что верить диким нельзя и в руки их добровольно не сдадутся. Попробуют выйти к морю и ждать там своих.

Утром Тараканов отправился к реке на переговоры и через Анну Петровну объявил вождю: мол, пятеро из его отряда решились отдаться в их руки с надеждой, что зла им не причинят и на первом же корабле позволят вернуться к своим. Ютрамаки с достоинством ответил, что так оно и будет, слово он не нарушит и о своём решении им жалеть не придётся.

Вернувшись в лагерь, Тараканов приказал выпустить заложников. Вместе с другими, поддержавшими его выбор, на прощание крепко обнял остающихся товарищей.

Каждый понимал, что будущее туманно и вполне может случиться так, что более они не повстречаются.

Побережье пролива Хуана де Фука,

май 1810 года

Прошло более года, прежде чем Тараканов и его товарищи получили возможность освобождения.

...Ясным майским днём с палубы американского брига «Лидия» были замечены на берегу дымки вигвамов. Внимательно разглядывая в подзорную трубу индейский лагерь, капитан брига Томас Браун увидел, что появление корабля вызвало большое оживление. Им призывно махали руками, приглашая подойти ближе, несколько человек уже тащили к воде каноэ.

— Отдать якоря! — скомандовал Браун.

Стоянка в этом проливе не входила в его первоначальные планы. Он собирался следовать дальше на север, к островам архипелага Александра, где, по словам бывавших там ранее бостонских торговцев, всегда можно выгодно выменять у туземцев отменные меха. Но если ему на разумных условиях предложат что-то стоящее и здесь, почему бы не попробовать произвести торг?

Вскоре к кораблю подошло каноэ, и, когда на палубу поднялись двое местных, Браун не смог сдержать удивления: рядом с пожилым индейцем стоял, радостно скаля зубы, рыжебородый европеец, одетый в тщательно заштопанную охотничью одежду.

Протянув капитану крепкую ладонь, он спросил по-английски:

— Американцы? — Получив утвердительный ответ, добавил, тщательно подбирая английские слова: — Мы долго ждали вас.

Поначалу Браун решил, что перед ним попавший в беду английский или американский матрос, но незнакомец, назвавший себя Таракановым, развеял его заблуждение: он русский. Их корабль разбился у этих берегов года полтора назад, и, кроме него, у туземцев живёт в пленниках ещё более десятка его соотечественников.

— Куда вы идёте? — спросил русский и, услышав, что бриг следует в район архипелага Александра, опять радостно оскалился: — Туда нам и надо. Вы не откажетесь доставить нас к своим?

— Конечно, — неожиданно быстро и твёрдо заявил Браун, — я отвезу вас.

Рыжебородый с просиявшим лицом обмолвился парой слов с индейским спутником — судя по богатому наряду, местным вождём — и тот что-то гортанно крикнул гребцам своей лодки. Оттуда передали небольшой мешок и видавшее виды ружьё. И то и другое индейский вождь торжественно вручил русскому. В ответ Тараканов отстегнул от пояса охотничий нож в деревянных ножнах и отдал вождю.

Последовала сцена, вновь изумившая Брауна. Рыжебородый русский довольно бегло начал тараторить с вождём на туземном языке, оба добродушно похлопывали друг друга по плечам, смеялись лишь им понятным шуткам, — словом, вели себя как закадычные приятели.

— Как вы выжили среди них? — пытливо спросил Браун, когда индейцы отплыли на каноэ обратно к берегу.

— Так не звери же они, — тщательно выговаривая полузабытые английские слова, сказал Тараканов, — а такие же люди, как и мы.

В ту первую ночь на корабле, ворочаясь в матросском кубрике, Тимофей от волнения долго не мог уснуть. Разве в двух словах мог он рассказать американскому шкиперу, по внешности почти ровеснику, обо всём, что пережито за этот год вынужденной неволи?

Отдавшись на милость вождя Ютрамаки, сразу решил Тараканов: уж ежели довелось ему делить пищу и кров с этим народом, который называл себя хох, надо и языку их обучиться, и, чтоб не считали его нахлебником, показать, что и он кое на что способен, принести приютившим его людям хоть малую пользу.

Начал с того, что выковал из гвоздей примитивный инструмент и с его помощью изготовил деревянную посуду для тоена. Посуда настолько понравилась, что заказы посыпались со всех сторон, и Ютрамаки с выгодой продавал её своим сородичам и людям из других племён.

Детишек развлекал Тараканов деревянными свистульками, какие выучился мастерить ещё в детстве. А для воинов племени соорудил особую трещотку, способную издавать звуки разных тонов, благодаря чему её можно было использовать для подачи военных сигналов.

Воздушного змея сделал он больше для собственного удовольствия, но когда запустил в небо на поводке из жил и подгоняемый ветром змей взлетел под облака, вместе с восторженно наблюдавшими за Таракановым ребятишками дивились этому чуду и взрослые. С тех пор. туземцы племени хох стали считать попавшего к ним пленника великим кудесником.

Кое-что изготовил он и для охотничьего промысла — несколько ловушек на малого зверя и даже на медведя, и трофеи местных жителей значительно умножились. Немало других охотничьих премудростей, давно известных в Сибири, передал Тараканов народу хох и стал желанным гостем в каждом доме.

Ютрамаки, видя, что пленник его человек очень полезный, в знак полного уважения прав и достоинства русского промышленника вернул ему ружьё, сохранившиеся патроны и порох, и тогда Тараканов смог показать туземцам своё искусство в стрельбе. Ходившие вместе с ним на охоту рассказывали соплеменникам: он стрелял уток влёт так ловко, что ни одна птица не могла уйти от него живой.

Однажды к индейскому лагерю на берегу пролива пришли измождённые, шатавшиеся от голода люди с полубезумными глазами. Это были те из команды «Св. Николая», кто отказались отдаться на милость туземцев и решили самостоятельно выходить к морю. Товарищи рассказали, что их постигла неудача. Сумели построить парусную лодку, но в море, возле злополучного острова Дестракшн, где потерпел аварию их бриг, лодка тоже разбилась о скалы. Теперь они не видели иного спасения, как пережить зиму у племени, которое возглавлял Ютрамаки.

К тому времени Тараканов уже добился такого уважения среди туземцев, что его сочли достойным посвящения в круг избранных и приглашали участвовать в совете старейшин наравне с вождями. И он использовал своё положение, чтобы оказать покровительство соплеменникам, защищать их, когда им чинили обиды.

Зимой он жил в просторной, построенной своими руками деревянной землянке, и у него нашли приют несколько товарищей, деля с ним добытую в охотничьих походах дичь.

Вспоминая в эту ночь на корабле свою жизнь у туземцев, Тараканов горько скорбел, что не смог уберечь от безвременной кончины ни Анну Петровну, ни штурмана Булыгина. Они оказались в лагере другого вождя, кочевавшего в стороне от племени Ютрамаки. По дошедшим до Тараканова слухам, штурману и Анне довелось хлебнуть немало лиха. Им то позволяли жить вместе, то вновь разлучали. Хозяин пленницы устраивал ей сцены ревности, и жизнь обоих стала цепью мучений. Суровая зима и перенесённые душевные потрясения окончательно подорвали их силы. Первой ушла в мир иной гордая Анна Петровна. Спустя некоторое время скончался от чахотки и Николай Булыгин.

Утром Тараканов попросил Томаса Брауна не покидать побережье, пока не будут вызволены из плена его товарищи, убеждая, что главный правитель русских в Америке Баранов сторицей вернёт всё потраченное на выкуп.

Индейцы потребовали взамен товары, какие были у Брауна: байковые одеяла, сукно, стальные пилы; ножи, зеркала, порох. Торг был нелёгким, но Браун в конце концов принял условия индейцев и выручил пленников. В общей сложности на борту «Лидии» отправлялось в Ново-Архангельск тринадцать человек из экипажа «Св. Николая».

Напрасно Тараканов тратил слова на посулы: перед отплытием из Бостона бывавшие ранее на северо-западных берегах Америки торговцы предупреждали Брауна, что успех его похода в немалой степени зависит от того, удастся ли установить хорошие отношения с всесильным в тех краях Барановым, и вот сама судьба послала ему этих бедолаг, чтобы дать отличный шанс подружиться с правителем Аляски.

Пока собравшиеся на палубе русские и алеуты возбуждённо радовались освобождению, капитан провожал взглядом тающие среди деревьев дымки индейских вигвамов и думал о том, что русский начальник в Америке должен оценить жест доброй воли, проявленный им, Томасом Брауном.

И Баранов действительно щедро отозвался на эту услугу. За добро русские всегда платили добром.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Батавия,

12 апреля 1819 года

Утром «Кутузов» наконец снялся с батавского рейда. Капитан-лейтенант Гагемейстер повёл судно в Зондский пролив.

Состояние Баранова, несмотря на усилия доктора Кернера, почти не улучшалось. Он часто терял сознание, бредил. Просил Антипатра и дочь Ирину подойти к нему.

Гагемейстер ни разу не посетил больного, даже не справился о его здоровье. В минуту просветления, узнав об этом от Подушкина, Баранов вдруг дал волю таившейся в старческом сердце обиде.

А ведь когда Гагемейстер впервые пришёл в Ново-Архангельск на «Неве», всё между ними складывалось хорошо. Не ерепенился, как другие флотские офицеры, был вежлив, послушен его воле, без лишних слов исполнял указания. Да, уже тогда был сух, пунктуален, высокомерно держался с матросами. Ну и что? У каждого истинного служаки могут быть свои причуды. Они были и у него, Баранова. Лишь бы не страдало общее дело.

Он был доволен лейтенантом, доволен тем, как успешно осуществил тот миссию на Сандвичевы острова. И не Гагемейстер ли первым оценил все выгоды основания русского поселения на тех островах, о чём сообщил и в главное правление, и ещё прежде ему, Баранову? Причём указал, что король Камеамеа отнюдь не будет против такого соседства русских. Тогда же докладывал бравый лейтенант, что, ежели понадобится, можно подкрепить русское поселение силой оружия И не он ли, Баранов, дал аттестацию лейтенанту Гагемейстеру как человеку отличных способностей и знаний, радеющему о пользе компании, не он ли писал властям о том, что за усердие в службе лейтенант достоин более высокого офицерского чина? А ныне его же протеже, и не догадывающийся, поди, кому обязан производством в капитан-лейтенанты, в Ново-Архангельске смотрел на него как на зловредную блоху, посмел упрекнуть в подрыве авторитета компании из-за авантюрных действий на островах доктора Шеффера. И сторонился его во время плавания к Батавии, и теперь знать не хочет, насколько же скверно чувствует себя старый пень Баранов. Хорошо же ты отплатил, капитан, за доброе отношение к тебе.

Да, ошибся он в Гагемейстере, как ошибся и в докторе Шеффере...

28 сентября 1814 года

День, как обычно в этих южных широтах, был жарким, с лёгким пассатным ветром от востока-юго-востока. Ничто, казалось, не предвещало экипажу корабля «Суворов», шедшего под флагом Российско-Американской компании, каких-либо чрезвычайных событий.

Командовал кораблём двадцатишестилетний флотский лейтенант Михаил Лазарев, и столь же молоды были другие офицеры «Суворова», лейтенанты Семён Унковский и Павел Повало-Швейковский. Сознание своей молодости и беспредельности лежащей впереди морской жизненной дороги сообщало их чувствам во время первого для всех кругосветного плавания особую, свойственную лишь этому возрасту остроту. И всё же, несмотря на приподнятый душевный настрой, никто из команды корабля не мог предугадать, какую бурю эмоций предстоит им испытать во время стоянки судна в австралийском порту Джаксон.

Случилось так, что моряки «Суворова» первыми донесли до берегов Новой Голландии весть об успехах союзных войск в войне с Наполеоном и о вступлении императора России Александра в Париж. Столь приятное известие было по приказу генерал-губернатора английской колонии отпраздновано салютом из всех крепостных орудий, и сотни людей, ещё не знавших о прибытии в порт русского судна, высыпали на улицы, торопясь узнать, что происходит, радость возвещают пушки или горе, в честь чего палят, и, узнав, пускались в пляс.

Едва офицеры и матросы «Суворова» сошли на берег, как у них обнаружилось множество новоявленных друзей, не стеснявшихся вопреки молве о холодности англичан бурно изъявить свои чувства к русским морякам: их одобрительно похлопывали по плечам, поздравляли с общей победой и нарасхват тащили в таверны, чтобы от души отметить счастливую весть добрым стаканом рома.

В тот вечер город был освещён ярче обычного: в окнах домов, как на Рождество, выставили зажжённые свечи, звучала бравурная медь военных оркестров, и долго не унималось стихийно начавшееся днём народное гулянье.

Феерическая жизнь началась для русских моряков: званый обед у генерал-губернатора, на следующий день — торжественный приём в военном клубе, и вновь столы ломятся от изысканных яств, вино льётся рекой и провозглашаются бесконечные тосты — за императора Александра, короля Георга, герцога Веллингтона, фельдмаршала Кутузова, Витгенштейна, графа Воронцова, атамана Платова и других полководцев и героев, чьи имена отныне были крепко связаны с победными действиями против тиранившего Европу узурпатора. Желанными гостями были русские моряки и в загородных поместьях, и в домах простых жителей Сиднея.

В такой суматохе немудрено было и растеряться, но капитан «Суворова» и в этой нелёгкой для прозаических дел обстановке не забывал позаботиться о корабле: судно конопатили, красили, меняли такелаж, латали шлюпки, и славно поработавшая часть экипажа на следующий день меняла уставших от развлечений на берегу товарищей, чтобы дать им возможность успокоиться и привести в порядок растрёпанные чувства в благотворном труде на палубах корабля.

В начале сентября корабль покинул гостеприимные берега Новой Голландии, а на двадцать шестой день после выхода из Джаксона в пустынных морских просторах было замечено множество летевших в одном направлении птиц. Внимательно наблюдая за ними, Михаил Лазарев сверился с картой, но на пути следования птиц никакой близкой земли отмечено не было: слева по курсу значились острова Самоа, справа — острова Кука. Тем не менее у Лазарева появилось счастливое предчувствие, что птицы недаром избрали этот маршрут. А вдруг где-то недалеко лежит остров, ещё не известный мореплавателям?

— Так что, Семён, рискнём? — весело спросил Лазарев своего близкого друга лейтенанта Семёна Унковского.

— А отчего ж не рискнуть! — так же весело ответил Унковский.

Лазарев скорректировал курс корабля по маршруту птичьих стай и приказал матросам смотреть в оба.

Вечером, когда подернутое лёгкими облаками небо отпылало нежнейшими красками заката и уже начало темнеть, один из вперёдсмотрящих радостно крикнул: «Вижу землю!» В ожидании следующего дня решено было лечь в дрейф. На рассвете земля ясно открылась им. Это были пять небольших островов, редко поросших деревьями, — судя по всему, коралловый атолл. Корабль подошёл ближе, и на расстоянии двух с половиной миль до суши на воду спустили шлюпки. Исследовать острова решено было двумя группами. На одной шлюпке отправились Лазарев с Унковским, на другой — штурман Алексей Российский с корабельным врачом и натуралистом немцем Шеффером.

Осмотр показал, что острова представляют немалую опасность для мореплавателей. Даже вблизи суши брошенный лот показывал весьма большие глубины, а низменный берег можно было и не заметить при большой волне.

К счастью, в этот день волнение было минимальным, и только это позволило Лазареву и Унковскому благополучно высадиться на самый крупный из пяти островов. В центре его, на холме, росла небольшая роща из кокосовых пальм, а ближе к берегу земля была покрыта кустарником, обвитым ползучими растениями. Масса птиц — бакланов, попугаев и вовсе неведомых мореплавателям — безбоязненно сидела на берегу и перелетала по кустам. Они легко давались в руки, и в короткое время офицеры и сопровождавшие их матросы в порыве азарта наловили несколько десятков.

Переход к соседнему острову пришлось совершить вброд, по залитой прибывающей водой банке, соединявшей острова. Он был похож на своего соседа — тот же светлый коралловый песок близ деревьев и то же множество непуганых птиц.

— Ну, братцы, — довольно говорил Лазарев, — не ожидал оказаться в шкуре Робинзона.

По всем признакам, и прежде всего по поведению птиц, совершенно не боявшихся человека, было очевидно, что ранее эти острова никогда не посещались людьми.

К вечеру обе группы вернулись на корабль, и моряки поделились своими наблюдениями. Радости не было предела. Тут же, по общему согласию, острова окрестили именем Суворова и, определив координаты, обозначили на карте. Лазарев дал команду продолжать прежний курс на север, к берегам Русской Америки. И мало кто обратил внимание на последовавший сразу после этого короткий и довольно резкий разговор между Лазаревым и доктором Шеффером.

В центре внимания доктор Шеффер оказался за ужином в кают-компании, когда офицеры корабля отмечали открытие новой земли бутылкой шампанского.

Почти за год плавания моряки успели получше приглядеться не только друг к другу, но и к уроженцу Германии, попавшему в экспедицию по воле главного правления Российско-Американской компании. Доктор, бывший лет на десять старше офицеров «Суворова», показал себя человеком весьма самоуверенным, любящим козырять знаниями, полученными в Гёттингенском университете, и туманно намекать на особые заслуги, оказанные им военному командованию России во время приближения наполеоновских войск к Москве. С офицерами корабля Георг Антон Шеффер, которому для лёгкости произношения уже давно было дано русское имя Егор Николаевич, держался несколько чопорно, видимо считая себя человеком более высокого порядка. Всё это не могло расположить к нему моряков, которые не понаслышке знали, почём фунт лиха, успели в свои годы неоднократно поучаствовать в военных баталиях, но не кичились этим и с неприязнью относились к людям, которые, подобно Шефферу, надувались, словно мыльный пузырь, и стремились пустить пыль в глаза. Не лучшим образом показал себя доктор во время стоянки в Сиднее: и там умудрился представиться англичанам чуть ли не героем войны двенадцатого года, чем окончательно восстановил против себя своих спутников по плаванию.

Из рассказа штурмана Российского офицеры уже знали некоторые подробности его похода с доктором Шеффером на только что открытые острова, и теперь Павел Швейковский решил немножко пощекотать слабые струнки корабельного эскулапа.

— Досадно, — с нарочитым сожалением сказал он, подцепляя вилкой кусок варёной баранины, — я рассчитывал, что сегодня мы отведаем суп из изловленной Егором Николаевичем черепахи.

— Как! — поддержал игру Унковский. — Доктору удалось поймать черепаху? А мы даже краба не обнаружили. Какая удача! И большая черепаха?

— Преогромная, — комично вытаращил глаза Алексей Российский, — пудов на десять. Егор Николаевич говорит, что этот вид науке неизвестен, так она велика.

— Это же замечательно, — сказал Лазарев. — Какова же она, Егор Николаевич?

Доктор Шеффер тягостно вздохнул и молча развёл руками, показывая, что черепаха достигала в длину почти сажени.

— У неё шесть полос на панцире, от головы к хвосту, — без обычной похвальбы скромно пояснил доктор, — большие ласты, большая круглая голова, и она очень, очень тяжёлая.

За несколько лет жизни в России доктор Шеффер научился свободно говорить по-русски, но речь его портил неприятный металлический акцент.

— Невероятно! — пробормотал Швейковский, с преувеличенным восторгом глядя на доктора. — Два открытия в один день!

— Новый вид черепахи — это есть настоящее открытие, — неуступчиво поправил Шеффер.

Задетый его репликой, Лазарев тем не менее подавил чувство неприязни к самоуверенному доктору и с любезной улыбкой сказал:

— Как первооткрыватель вы, доктор, имели полное право дать имя новому виду черепахи.

— Да, я дал ей имя, — гордо вскинул голову доктор. — Я назвал её черепахой Шеффера.

Длительное общение на борту корабля с доктором-немцем выработало у моряков «Суворова» своеобразный иммунитет против его причуд, но перед лицом столь гипертрофированного тщеславия они с трудом сохранили хладнокровие, уделив повышенное внимание пище. Лишь Павел Швейковский нашёл в себе силы продолжить игру и, очевидно намекая на малый рост и тщедушность Шеффера, отпустил изящную двусмысленность:

— Я считаю, доктор, что такая большая черепаха этого заслуживает. Вы хорошо позаботились о ней?

Кто-то поперхнулся, кто-то спрятал лицо в салфетку. Все застыли в ожидании.

— Её съела акула, — с траурным видом сообщил доктор. — Ваш матрос, — негодующе возвысил он голос, — плохо тащил мою черепаху, и акула сожрала её.

Офицеры ещё усиленней занялись едой.

— Может, ты, Алексей, поведаешь нам, как это случилось? — со светской невозмутимостью обратился Швейковский к штурману.

Российский пробормотал:

— Да я... уже рассказывал... кое-кому.

— А я не слышал, — будто бы обиделся Унковский.

Штурман, пожав плечами, удовлетворил любопытство товарищей:

— Доктор на другом конце острова... начал громко звать на помощь... Мы с Федькиным схватили ружья и бегом туда. Видим: Егор Николаевич лежит на песке, держа за задние ласты во-от такое чудище. — В изображении штурмана черепаха выглядела ещё внушительнее. — А она ползёт к воде, и тащит доктора за собой. Не успей мы, она могла бы Егора Николаевича утопить. Втроём повернули черепаху на спину... с превеликим, должен сказать, трудом. Ну, подвязали за передние лапы и ласты к палке и понесли на плечах. Беда же случилась, когда шли вброд по банке к своей шлюпке.

— На нас напали акулы, — мрачно вставил доктор Шеффер.

— Истинная правда, — подтвердил Российский. — И Федькин со страху уронил черепаху.

— Акула её быстро кушала, — продолжил скорбную историю Шеффер. — Я снял ружьё и стрелял в акулу, но больше не видел свою черепаху.

— Вот беда так беда! — с грустным видом заключил Швейковский и тут же изобразил радость: — Но, выходит, вы все обязаны жизнью этой черепахе. Она спасла вас. Иначе акулы могли предпочесть другое блюдо.

— Так что же за всеядные акулы попались вам? Никогда прежде не слышал, чтобы акулы пожирали черепах, — уже серьёзно сказал Унковский.

— Это прожоры, — высказал предположение Швейковский, — едят что попало.

— Тигровая акула, — поправил Лазарев. — Да, господа, это ещё хорошо, что всё кончилось благополучно. Может, действительно черепаха Шеффера спасла наших людей.

— Я говорил вам, капитан, — сердито сказал Шеффер, ободрённый выраженным ему сочувствием, — нам нельзя покидать эти острова, пока мы не найдём ещё одну черепаху Шеффера. Вы сделали своё открытие, отметили его на карте, а кто поверит мне, если я не смогу показать свою черепаху?

— Закончим на этом, Егор Николаевич, — стараясь быть вежливым, суховато сказал Лазарев. — Боюсь, что вам попался давно известный науке вид одной из гигантских морских черепах, каких не редкость встретить в южных морях. У нас нет времени ждать на островах, пока туда соизволит приплыть ещё такой же экземпляр. И для всех нас будет лучше, если вы всё же предоставите мне возможность самому командовать кораблём, — не удержался от ядовитой усмешки Лазарев.

Это была уже не первая их стычка за время плавания, и доктор всё более убеждался, что капитан недолюбливает его. В этих спорах, к глубокому сожалению Шеффера, он не встречал поддержки и у других офицеров. Много говоривший о своих воинских заслугах доктор, видно, не понимал принципа единоначалия на корабле.

К ночи посвежело. Пассатный ветер от востока-юго-востока усилился, и, стоя на мостике и наблюдая, как, вспарывая волны, резво бежит корабль под напряжёнными свежим ветром парусами, Лазарев подумал, что, если им не помешают шторма, месяца через полтора они могут достичь северо-западных берегов Америки.

Мыс Эчкомб,

23 апреля 1815 года

— К берегу! — скомандовал Подушкин.

Гребцы, налегая на вёсла, стали поворачивать баркас, и вскоре он ткнулся носом в узкую полосу гальки у подножия почти отвесной каменной стены.

Подушкин спрыгнул на отполированные прибоем голыши. Лазарев с Унковским последовали за ним. На всякий случай все трое взяли с собой ружья.

Такие же мрачные отвесные скалы, негусто поросшие на вершинах еловым лесом, тянулись по ту сторону пролива. Несмотря на солнечный день, здесь, на дне каменного ущелья, было холодно и неуютно, и Лазарев поймал себя на мысли, что ему хочется поскорее выбраться отсюда наверх, к свету солнца. Казалось, сама природа определила это место для той трагедии, которая случилась у этих неприступных берегов несколько лет назад.

Подушкин уверенно шёл вперёд. Судя по всему, он бывал здесь неоднократно.

Вскоре, обогнув почти вплотную смыкавшийся с водой скалистый выступ, они достигли круто уходящей вверх расщелины, усыпанной крупными гранитными валунами. Под камнями негромко журчал горный поток.

Офицеры не без труда поднялись по валунам наверх, и Лазарев почувствовал, что изрядно взмок под надетой в этот поход тёплой курткой на утином пуху.

Подушкин прошёл ещё немного вперёд и встал на мшистой площадке у края обрыва, поджидая отставших спутников.

— Вот, — коротко сказал он. — Смотрите вниз. Отсюда всё видно.

Лазарев с Унковским наклонились над обрывом, пристально всматриваясь в освещённую солнцем толщу воды.

— Левее, — нетерпеливо подсказал Подушкин и даже ткнул рукой: — Вон там.

Наконец они увидели. На дне, в продолговатой котловине, словно в заботливо приготовленном склепе, тускло сверкали обломки обитого медью корпуса. Поодаль были видны разбросанные там и тут отбелённые водой кости. Стайка крупных чёрных рыб прошла над костями, на миг прикрыв их своими телами.

— Вот, господа, немногое, что осталось от «Невы», — мрачно отметил очевидное Подушкин. — Вы хотели ещё взглянуть на могилы...

Он провёл офицеров к небольшим, покрытым травой холмикам на лесной поляне. Несколько почерневших от дождей крестов отмечали последнее земное пристанище штурмана Калинина, советника Борноволокова, плывшего из Охотска на «Неве» для смены Баранова, и матросов корабля — всех, чьи останки удалось обнаружить после катастрофы.

Трое офицеров обнажили головы и молча постояли у могил. Потом вернулись обратно к площадке, где стояли ранее.

— Как же, Яков Аникеевич, вас занесло сюда? Самое подходящее место, чтобы разбить корабль. — В голосе Лазарева прозвучало неприкрытое осуждение.

— Тут уж, Михаил Петрович, — оправдываясь, начал Подушкин, — я ничего поделать не мог. Это Калинин, едва увидел мыс Эчкомб, принял решение плыть к нему, пользуясь попутным ветром. А уже ночь наступала, туман повис...

— Идти ночью к мысу Эчкомб? — Лазарев покачал головой: каждому моряку, бывавшему в Русской Америке, известно, что места близ этого мыса опасные, много ловушек, подводных камней. — И при чём здесь Калинин? Разве не вы командовали кораблём?

— В том-то всё и дело, — виновато потупился Подушкин. — Возле Якутата мы попали в шторм, сломало грот-стеньгу, изорвало паруса. Зашли в гавань в Чугацкой губе, кое-как отремонтировались. И тут большие споры меж нас возникли. Я говорю: нельзя на поломанном корабле дальше идти, да ещё зимой, в непогоду. Предлагал задержаться на берегу до весны. А Калинин своё гнёт: опасно, дикие нападут, и холода, замёрзнем, надо идти к Ситхе. Борноволоков слушал меня, слушал его и склонился всё же на сторону Калинина: он, мол, ходил здесь раньше на «Неве» с Лисянским, места знает. Решили идти дальше. Я вижу, с моим мнением не считаются, и поставил вопрос ребром: или пережидаем здесь, или я отказываюсь от командования судном. Тогда Борноволоков назначает штурмана командовать «Невой». Так и пошли. Сначала-то всё хорошо складывалось. Через три дня увидели Эчкомб. Но тут ветер поменялся, и погнало нас опять в море. Холод, пищи мало, кончилась вода. Люди помирать стали. Наконец вернулись обратно, опять увидели Эчкомб, и Калинин, от страха, должно быть, как бы вновь не унесло, решился на ночное плавание. Тут и вынесло нас в тумане на этот берег, ударило о скалу. Рубили мачты, пробовали спустить баркас. В нём женщины, дети. А заякориться не успели, баркас и перевернулся... — Подушкин сглотнул комок в горле. После паузы хрипло продолжил: — Крики гибнущих детей и женщин, которым мы не в силах были помочь, — этого ужаса, господа, я не забуду до конца своих дней. Корабль от удара стал разламываться на части. Я прыгнул в воду, на берег выбросился без памяти и чувств... Двое наших добрались всё ж до Ново-Архангельска. Оттуда помощь пришла. Нас осталось в живых человек двадцать пять. Пятнадцать ещё в пути от цинги скончались, другие погибли во время крушения...

— Да, — в сердцах сказал Лазарев, — какой корабль погубили — славу русского флота! И всё из-за того, что согласия не было. Да разве пристало морякам власть на корабле делить! Никогда это до добра не доводило... Что ж, пойдёмте. Тяжко стоять здесь.

Он не стал говорить об очевидных ошибках покойного штурмана, вообразившего себя опытным мореходцем.

Когда спустились вниз, Подушкин вопросительно посмотрел на Лазарева: куда поплывём дальше? Тот проводил глазами пролетевшую над проливом стаю уток, примирительно сказал:

— Давай-ка, Яков Аникеевич, вернёмся назад, подальше от этих скал. Я там хорошую полянку на берегу видел. Заночуем. А утром, как и договаривались, постреляем всласть. Смотри, утки, гуси — косяками летят.

— У птиц сейчас самый перелёт, — взбодрился Подушкин, радуясь, что неприятный для него разговор о гибели корабля исчерпан. — Охота может быть знатной.

— Для того и шли сюда, — поддакнул Унковский, словно забыв, что это они с Лазаревым упросили Подушкина показать им место гибели «Невы».

На ночлег остановились в полутора милях от злосчастного пролива.

Солнце закатывалось. Недалеко, к юго-востоку, отчётливо видна была чуть присыпанная снегом вершина горы Эчкомб. Поглядев на неё, Подушкин уверенно сказал:

— День завтра ясный будет.

На ночь поставили на берегу палатку, разложили костёр. Вскоре закипела вода в котелке, сварили уху.

Неподалёку устроили отдельный привал матросы, и рядом с ними расположились табором алеуты, сопровождавшие баркас на пятнадцати байдарках. По словам Подушкина, поблизости находились традиционные места кормёжки морских бобров и, возможно, завтра охотникам-алеутам тоже предстоял азартный денёк.

— Так как считаешь, Яков Аникеевич, долго ещё мы тут от ничегонеделанья будем маяться? Что Баранов-то думает? Ты к нему как-то ближе, может, слышал что? — спросил Лазарев.

После сытной ухи он как-то размяк, и даже больной для всего экипажа вопрос прозвучал у него с ленцой, благодушно.

— А что ему теперь держать-то вас? Сельдь прошла, дикие по своим селениям разъехались, бояться вроде нечего. Думаю, пошлёт вас скоро на Уналашку или острова Прибылова. А может, кто знает, и на Сандвичевы — за сандаловым деревом, — обнадёжил Подушкин.

— Твоими устами да мёд бы пить. Пойдём, Семён, на Сандвичевы? — Лазарев весело посмотрел на Унковского.

— Да мне хоть к чёрту на рога, — в тон отозвался Унковский, — лишь бы в море да подальше отсюда.

— Вот так-то вы нас без дела заморили! — Лазарев вновь дразняще посмотрел на Подушкина.

— Да я-то вас понимаю, — усмехнулся тот.

Ночь выдалась лунная. Лёгкий туман, извиваясь, стлался над водой. И ниже, и выше по течению перекликались утки.

Разговоры в палатке, где расположились флотские офицеры, утихли. Подушкин уже засыпал, когда Лазарев спросил его:

— А что за человек Хант? Встречался, Яков Аникеевич, с ним?

— Встречался, — спросонья ответил Подушкин. — Человек как человек. Вёрткий, как истинный купец. Они, американские дельцы, все вёрткие. Для них бизнес первое дело. Да ведь и наш Александр Андреевич тоже не лыком шит, выгоду свою не упустит. А что он о Ханте думает, не знаю.

За стенами палатки назойливо гудели комары. Изредка всплёскивала в воде крупная рыба, а может, и морской зверь. Лазарев уже не думал о том, что открылось им на дне пролива. Мысли его обратились к предстоящей завтра утиной охоте. Как было бы хорошо, если б выдался сухой денёк...

Ново-Архангельск,

апрель 1815 года

Вот уже пять месяцев офицеры и матросы «Суворова» изнывали от безделья. Давно притупились впечатления первых дней, когда, минуя величественные, покрытые снегом горы и маяк, установленный на небольшом острове, судно вошло в прозрачные воды Ситхинского залива и в глубине большой бухты открылись дома, крепостные стены и бастионы селения с возвышающимся на скалистом уступе двухэтажным домом правителя. Вид поросших лесом берегов был дик, неприветлив. Но их прибытия здесь с нетерпением ждали. Радостные улыбки сияли на лицах приплывших на корабль русских промышленников. Они же и сообщили скорбную весть о гибели последнего судна, которое шло сюда из России, — знаменитой «Невы», так много поработавшей на процветание Русской Америки.

Ново-Архангельский рейд, к удивлению команды «Суворова», оказался довольно оживлённым: здесь стояли трёхмачтовый корабль «Открытие», бриг «Мария», шхуна «Чириков».

— Зачем мы шли сюда, капитан? — шутливо сказал Унковский, когда командир «Суворова» готовился нанести визит главному правителю колоний Александру Андреевичу Баранову. — Похоже, они вполне могли обойтись и без нас.

Ту же мысль и в столь же лёгкой форме Лазарев высказал и главному правителю, когда они встретились в конторе. Баранов едва приметно усмехнулся:

— Шутить изволите? Что ж, и сам люблю иногда. Шутить легко, когда дела не заботят. А у нас здесь жизнь такая, что часто и не до шуток.

Под испытующим взглядом Баранова Лазарев вдруг почувствовал себя мальчишкой, которого слегка щёлкнули по носу. Он и был мальчишкой по сравнению с хозяином российских американских колоний. Чисто выбритое лицо Баранова, прорезанное от переносицы глубокими морщинами, с твёрдо сжатыми губами, с его привычкой смотреть пристально в глаза собеседнику, словно пытаясь проникнуть в душу, носило отпечаток натуры суровой и властной, привыкшей к безоговорочному подчинению своей воле. Из отрывочных сведений, какие смог получить Лазарев накануне отплытия из Кронштадта, правитель рисовался жёстким, но справедливым, и люди, близко знавшие его, говорили, что человек иного склада и не смог бы удержать в своём повиновении ту пёструю рать из бывалых матросов, ссыльных, отчаянных и беспутных северных промышленников, которые и составляли основное население Русской Америки.

Тогда, при их первой встрече, Баранов посоветовал Лазареву дать пока возможность отдохнуть команде после долгого плавания, с разгрузкой привезённых товаров можно не спешить, успеется, а девятнадцатого ноября он приглашает всех офицеров, штурманов и сопровождающих корабль служащих компании на обед, который устраивается по счастливому совпадению и в честь прибытия корабля, и в честь его, Баранова, дня ангела.

Лазарева, как и бывавших здесь ранее командиров русских кораблей, немало удивил просторный и прекрасно обставленный дом Баранова, который в Ново-Архангельске называли замком, с открывавшимся из окон видом на Ситхинский залив и на лесистые островки посреди него; с богатейшей библиотекой, с картинами русских и западноевропейских живописцев в дорогих золочёных рамах — дар собранных по инициативе покойного Резанова отечественных меценатов; с фортепиано, доставленным в Ново-Архангельск по просьбе Баранова знакомым американским купцом.

— И кто-то на нём играет? — с сомнением спросил Лазарев.

— Дочь, Ирина, — не без гордости ответил Баранов. На первом этаже располагался огромный банкетный зал с помостом для музыкантов.

Здесь они и пировали, поражаясь, что на краю земли может быть такое великолепие. Слуги-алеуты едва успевали менять блюда. Рыба — сельдь, палтусы, лососи — и в солёном виде, и подкопчённая, и жареная; мясо диких баранов и — для любителей — медвежатина; овощи, доставленные сюда из форта Росс в Калифорнии; и, само собой, ром, мадера от американских купцов, горячий пунш. В промежутках между здравицами гостей развлекал небольшой оркестр из скрипачей, флейтистов и трубача.

«Так жить можно», — опять пошутил сидевший рядом с Барановым Лазарев. «Мы знавали и худшие времена, — не преминул вновь поучить молодого капитана Баранов, — когда люди мёрли от цинги как мухи и падали от голода. Надо было немало потрудиться, чтобы иметь возможность принимать гостей так, как сейчас».

После банкета, порадовавшего всех истинно русским хлебосольством, начались будни. Почти непрерывно лили дожди, иногда с сильными грозами, и эта унылая погода быстро развеяла радостный энтузиазм, с каким экипаж «Суворова» прибыл к берегам Америки.

Поиски жилья на берегу оказались тщетными. Свободных квартир не было, а тесниться не хотелось. Офицеры «Суворова» предпочли ночевать на корабле.

Разгрузка судна шла через пень колоду, и иногда Лазареву казалось, что Баранов умышленно затягивает её, не выделяя людей.

Однажды, когда уже были починены паруса и переправлен такелаж, Лазарев в очередную встречу с главным правителем заявил, что и он, и его команда не привыкли к бездействию и готовы отправиться в новое плавание — на Кадьяк, в Калифорнию, в любое место, куда потребно компании.

— Ох и горяч, ох и нетерпелив! — то ли хваля, то ли порицая, сказал Баранов. — А мне пока никуда не потребно. И не думаешь о том, Михаил Петрович, что нельзя меня, старика, покидать так быстро. Истосковался я по новостям из России, не обо всём ещё вас расспросил, и общество ваше очень мне приятно. Зачем же торопишься сбежать? А ежели я тебе надоел, так прямо и скажи. — Баранов усмехнулся с хитрецой и добавил: — На вашу долю плаваний хватит. Время придёт.

Якорное стояние было тем более обидным, что через гавань проходила бурливая морская жизнь. Из форта Росс прибыл с грузом американский бриг «Педлер». Через месяц встала на якорь английская шхуна, доставившая из Батавии ром, бенгальское полотно, рис, именуемый здесь сарачинским пшеном, и прочие товары, которые её владелец, купец Аббот, собирался частично продать Баранову, а частично обменять на меха. Шлюп компании «Константин» пришёл с грузом кирпича и пассажирами с острова Кадьяк, и на него почти сразу начали перегружать товары, привезённые «Суворовым», — железо, корабельные тросы, табак, порох, парусину.

Готовилась к отплытию в Калифорнию шхуна «Чириков». И только на борту «Суворова» было тягостное затишье.

Очередное объяснение с Барановым вновь ничего не дало.

— Скоро, Михаил Петрович, сельдь пойдёт, — говорил Баранов, рассеянно глядя в окно на движение в гавани. — Соберутся дикие на её ловлю в великом множестве. А это их сборище всегда для нас опасно. Но пока «Суворов» со своими пушками здесь, они ни на какие враждебные действия не осмелятся.

Относительно прибытия к ходу сельди полчищ диких туземцев Баранов оказался прав, и зрелище это стоило того, чтобы на него посмотреть. Они приплывали в больших долблёных лодках, батах, и некоторые просили позволения подняться на корабль. Лазарев, предварительно дав команду матросам быть настороже, допускал их на борт, и на палубе начиналось удивительное представление. Босоногие колоши, как называли их русские промышленники из-за обычая этого племени надрезать нижнюю губу и вставлять в неё деревянную втулку — колюжку, с размалёванными чёрной и белой краской лицами, со спутанными волосами, из которых торчали длинные орлиные перья, с перекинутыми через плечи шерстяными одеялами, служившими им верхней одеждой, едва поднявшись на корабль, затевали причудливые пляски под бубен; при этом энергично размахивали руками, строили зверские рожи, совершали огромные прыжки и азартно вопили песни. Кто-то, обычно одетый лучше других, в накидке из горностаевых шкур, и имеющий на голове более перьев, чем его сородичи, равномерно отбивал такт жезлом, украшенным зубами калана. Они были забавны, но отнюдь не воинственны, и Лазарев с досадой думал, что Баранов, должно быть, посмеялся над ним, всерьёз уверяя, будто эти туземцы могут представлять угрозу для поселения.

В один из таких дней, когда сельдь пошла плотно сбитыми косяками и колоши, опуская в воду шесты с набитыми на них гвоздями, легко и быстро наполняли рыбой свои большие баты, Лазарев познакомился на берегу с высоким, лет сорока, американцем, которого звали Уилсон Прайс Хант. Он пришёл в Ново-Архангельск на бриге «Педлер», и ранее уже бывал в Русской Америке, ведя торговые дела с Барановым как представитель базирующейся в Нью-Йорке Американской меховой компании.

— Вы говорите на английском почти как англичанин, — сделал Хант комплимент Лазареву. Тот смущённо улыбнулся:

— Пять лет на службе в английском флоте не прошли для меня даром.

Хант в удивлении поднял брови:

— Поздравляю! В вашем возрасте — и уже такой опыт!

Лазарев пригласил американца пообедать на борту своего корабля и во время обеда не смог скрыть досады на то, что «верховный правитель», как не без иронии стали величать между собой Баранова офицеры «Суворова», маринует их на берегу, не отпуская в плавание.

— Он почему-то решил сделать нас своими телохранителями, — с невесёлой улыбкой сказал Семён Унковский.

— Подождите, он ещё пошлёт вас на острова Прибылова. — Хант осклабился, словно вспомнил что-то крайне занятное. — По милости господина Баранова я успел побывать и там. Три года назад я доставил ему кое-какие товары, но плату должен был взять сам, мехами, на острове Святого Павла. Господин Баранов забыл предупредить меня, что в ноябре море там часто штормит, и, попав на остров, я никак не мог отплыть обратно и две недели жил в хижине, сооружённой из костей кита, наслаждаясь обществом семи русских промышленников, не знавших ни слова по-английски, и столь же говорливых алеутов. Если вам знаком, господа, запах морских котов, во множестве населяющих этот остров, вы поймёте всю меру моих мучений.

Хант как в воду глядел. Не успел Лазарев вернуться в Ново-Архангельск после осмотра места крушения «Невы» и весьма удачной утиной охоты, как Баранов наконец-то предложил ему идти в плавание именно на острова Прибылова, чтобы взять там груз котиковых шкур. Лазарев согласился без колебаний и приказал готовить корабль к отплытию.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Ново-Архангельск,

июнь 1815 года

Поход «Суворова» к островам Святого Павла и Святого Георгия, не в пример неудачливому Ханту, прошёл без сучка и задоринки. Погода благоприятствовала, а расторопные служащие компании на островах сделали всё возможное, чтобы не задерживать судно, и в считанные дни загрузили трюм кипами котиковых и песцовых шкур, почти сотней пудов моржового клыка, который в Русской Америке именовали моржовым зубом, а также некоторым количеством китового уса, находившего растущий спрос из-за моды на изготовляемые с его помощью дамские корсеты.

Плавание заняло полтора месяца, и когда Лазарев вернулся в гавань Ново-Архангельска, наступила уже середина июня. Три новых судна появилось на рейде, все американские — «Форестер», «Альбатрос» и «Изабелла».

Баранов остался доволен благополучно прошедшей экспедицией и, выслушав в своём замке короткий отчёт командира «Суворова», почти сразу сделал предложение, заставившее сердце Лазарева радостно вздрогнуть:

— Что ж, Михаил Петрович, спасибо. От бездействия больше страдать не будешь. Лето пришло, самая горячая пора. Готовься, скоро вновь в поход отправишься. Хочу послать тебя вместе с «Открытием» Подушкина на Сандвичевы острова за сандаловым деревом. Дерево то продать надо будет в Маниле. Из Манилы путь будешь держать на берега Перу, в Кальяо, где надо мягкую рухлядь выгодно сторговать. А уж оттуда — прямой путь обратно, в Кронштадт. Вместе с Подушкиным на Сандвичевых ещё одно деликатное дело сделаете, но о том потом поговорим.

— Когда отплывать велите? — стараясь сдержать охватившее его возбуждение, деловито спросил Лазарев.

— О том будет моё распоряжение. Сначала надобно мне бриг «Мария» в Охотск с мехами отправить. На нём штурман Петров пойдёт. Отправим бриг — тогда уж и твоя очередь настанет.

Вернувшись на корабль, Лазарев поспешил поделиться с офицерами приятным известием. Кажется, изменчивая фортуна наконец-то повернулась к ним лицом. Перу, Манила, Сандвичевы острова — все эти названия зазвучали в сердцах моряков победной музыкой.

— Там будет немножко потеплее, — мечтательно сказал Повало-Швейковский.

— И можно даже рассчитывать на светские рауты, — весело поддержал его Семён Унковский.

— И кто знает, друзья, — заключил Лазарев, — вдруг и на этом извилистом пути мы опять натолкнёмся на никем ещё не открытые острова.

Через пару дней, вечером, на корабль пожаловал уже знакомый американец Уилсон Хант. Он был встречен как дорогой и желанный гость. Лазарев распорядился подать в каюту лёгкое угощение и, удовлетворив преувеличенное любопытство Ханта по поводу того, как поживает на острове Святого Павла его давний друг Иван Черкашин, с которым так много было съедено чуть не из одной миски мяса птицы ары и сивучьих языков, Лазарев не преминул небрежно заметить, что, вероятно, скоро они покинут эти берега и пойдут сначала на Сандвичевы — за сандаловым деревом, потом — в Манилу, а оттуда, уже по пути в Россию, зайдут к берегам Перу.

Хант не смог скрыть своего удивления. Он расширил глаза, вскинул голову, его короткая рыжеватая бородка дёрнулась вверх. Однако он не торопился поздравить русских моряков с такой, без сомнения, радостной для них новостью.

— Вот как? На Сандвичевы, за сандаловым деревом? Я вижу, Баранов решил расширить свои торговые операции. И как скоро?

— Уже скоро, — уверенно заявил Лазарев.

Хант поднял бокал.

— Что ж, господа, желаю успеха и надеюсь, вы не забудете позвать меня на прощальный банкет. Я дважды бывал на Сандвичевых, и, клянусь Богородицей, если на этой земле где-то есть рай, то он находится там. Вам трудно будет покинуть эту землю, вы никогда не забудете её и будете стремиться вернуться туда вновь. Какая природа, какие женщины и как умеют все они радоваться жизни! Я прошёл с востока на запад весь американский континент, встречал на пути массу племён, но ни одно из них не было столь дружественным и гостеприимным, как эти славные канаки-сандвичане.

— Но они же убили капитана Кука, — показал свою осведомлённость Унковский.

— Да, — кивнул Хант, — я даже видел место на острове Гавайи, где это произошло. Матросы Кука сами были виновны в этой трагедии. А что касается сандвичан, то с тех пор король Камеамеа не уставал внушать своему народу, что так поступать нехорошо, так поступать некрасиво, и теперь любой иностранец может жить там в полной безопасности.

— Вы не говорили раньше, Уилсон, — сказал Лазарев, — что когда-то пересекли Американский континент. Как давно это было?

Хант вытащил из кармана замшевой куртки трубку, посмотрел на Лазарева.

— Вы разрешите, Майкл, мне немного подымить? Слишком много волнений, слишком много воспоминаний связано у меня с этим походом. Это, может быть, самая радостная и, без сомнения, самая печальная страница моей жизни.

Хант неторопливо раскурил трубку, затянулся и начал свой рассказ:

— Надеюсь, пока вы находитесь здесь, вы уже слышали о нью-йоркском меховом торговце Якобе Асторе. Это мой компаньон. Несколько лет назад мы вместе основали Американскую меховую компанию. Вели дела и с Барановым, но у Астора были большие планы относительно побережья Калифорнии. Он решил основать там постоянное поселение — в устье реки Колумбия, чтобы скупать меха у индейцев — и по побережью, и внутри континента. Туда четыре года назад был направлен корабль «Тонкин» с людьми и материалами для постройки форта. Мне же мистер Астор поручил возглавить сухопутную экспедицию, которой следовало достичь будущей фактории Астория — так её было решено назвать — с верховьев Колумбии. Мы должны были завязать по пути деловые отношения с окрестными племенами и убедить их в выгоде торговли с нами. Для этого предстояло пройти всю Америку с востока на запад, перевалить через Скалистые горы. Поверьте мне, господа, что на моей родине людей, которые сделали это до меня, можно сосчитать по пальцам одной руки. И Астор поручил эту экспедицию именно мне, поскольку я хорошо знал бассейн Миссисипи и Миссури, несколько лет занимался там коммерцией, живя в Сент-Луисе. Итак, я прибыл в Монреаль, чтобы набрать в поход подходящих спутников, закупить припасы, товары для торговли с индейцами и, что было не последним делом, большие прочные каноэ, способные выдержать немалый груз и дальнее плавание. Мне повезло: удалось перевербовать нескольких отличных парней из канадской Северо-Западной компании, соблазнить своими планами опытных трапперов, и вот всё готово, и в июле мы двинулись давно проложенным водным путём меховых торговцев, по реке Оттаве, по озёрам Гурон и Мичиган, пока через Верхнее озеро не вышли к истокам Миссисипи, откуда спустились до Сент-Луиса...

В этот вечер Хант был явно в ударе. Покуривая трубку и неторопливо попивая вино, он живо повествовал о том, как с превеликими трудностями добрался до Скалистых гор. Уже наступила зима, когда отряд Ханта начал преодолевать горы, следуя узким ущельем вдоль русла небольшой реки с бешеным течением и многими порогами, делавшими её совершенно непригодной для навигации.

— И когда мы спустились наконец с гор и повстречали на равнине индейский лагерь, выглядели мы, вероятно, от перенесённого голода и тягот пути, так страшно, что индейцы, едва увидели нас, разбежались кто куда. В лагере осталось несколько лошадей и собак. Господа, — мечтательно вздохнув, сказал Хант, — раньше я и не подозревал, что мясо собаки может быть таким вкусным... Встреченные по пути племена давали нам ориентир, как лучше идти к реке, которая течёт к Большому Солёному Озеру, как они называли океан. Сплавляясь по Снейку, мы в конце концов вышли на Колумбию и к середине февраля достигли Астории. Но радость встречи была омрачена горестным известием о том, что бриг «Тонкин» с частью наших людей был захвачен в заливе враждебными племенами. Они вырезали всю команду, а на следующее утро вновь поднялись на палубу, чтобы разграбить корабль. И тут последовал ужасный взрыв, разметавший обломки брига и тела индейцев по заливу: на судне оставался один раненый, наш торговый агент Льюис, и вот таким образом, взорвав пороховой погреб и себя вместе с ним, он отомстил за смерть своих товарищей...

Хант попыхтел трубкой, минутой молчания чтя память коллеги.

— Когда до оставшихся в Астории дошли вести о гибели корабля, положение их стало критическим. Их было не так много, и они не чувствовали себя в безопасности. И знаете, что спасло их? — хмыкнул Хант. — Начальник партии, Дункан Мак-Дагл, узнал, что местные племена как огня боятся заболевания оспой, несколько лет назад скосившей значительную часть населения, и решил сыграть на этом страхе туземцев. Он созвал в свой дом индейских вождей, показал им небольшую бутылку с каким-то лекарством и сказал, что в этой бутылке у него надёжно закупорена оспа, но стоит открыть пробку — и болезнь выйдет наружу и произведёт страшный мор. Понятно, что такая перспектива очень напугала доверчивых индейцев, и те стали умолять Дункана не делать им вреда, клянясь, что они верные друзья белым. Что же касается резни на «Тонкине», заявили индейцы, то это сделали люди из другого племени, их враги. С тех пор наш изобретательный Дункан Мак-Дагл получил у индейцев прозвище Великого Повелителя Оспы...

Офицеры весело рассмеялись, а Повало-Швейковский, пользуясь паузой, сказал:

— Это напоминает истории, которые я слышал здесь о Баранове. Он ведь тоже считается у местных племён великим шаманом, и такую репутацию Баранов заработал некоторыми хитроумными трюками. Рассказывают, что он ставил перед собой пленных туземцев, давал им в руки лук и приказывал стрелять в него, целясь прямо в сердце. Но стрелы отскакивали от надетой под рубаху стальной кольчуги, и это повергало индейцев в священный трепет. Потом он продемонстрировал какие-то фокусы с магнитом, и так они окончательно уверились, что он колдун. Туземцы зовут его На ну ком, и одно это имя держит в страхе местные племена.

— Да, — подтвердил Хант, — я тоже слышал такие истории о нём. Ваш Баранов, без сомнения, мужественный и весьма находчивый человек.

— Так что же случилось с Асторией? — вернулся к рассказу Ханта Лазарев. — Она процветает?

— Вот это и есть самая грустная страница моей жизни, — вздохнул тот. — В августе двенадцатого года я ушёл из Астории на судне «Бивер», которое доставило грузы на Колумбию, для нужд форта. По соглашению Баранова с Астором часть товаров предназначалась и для Ново-Архангельска. Вот тогда я и попал на острова Прибылова. Потом отплыл на Сандвичевы, чтобы подрядить там группу островитян для работы в форте. Тем временем началась известная вам война, которую англичане объявили Соединённым Штатам. В моё отсутствие в Асторию явился уполномоченный нашего давнего конкурента — Северо-Западной компании и заявил, что наша песенка спета: сюда идут британские военные корабли для захвата поселения. Он предложил моим партнёрам в виде компромисса продать форт со всем его имуществом. Что им оставалось делать? Они не имели никаких известий о «Бивере», никаких известий обо мне. Их мучили самые худшие предположения, и в конце концов они уступили нажиму и продали форт со всеми находившимися там мехами за сорок тысяч долларов, что составляло не более трети его реальной стоимости. Когда я всё же добрался туда с Сандвичевых островов, всё было кончено: мне пришлось поставить свою подпись под этой грабительской сделкой. Только прошу, господа, — Хант опять пыхнул трубкой и потёр пальцами бородку, — не надо слов сочувствия. Это немалое испытание, но оно позади. Вот только стоило ли всё это смерти нескольких моих спутников на нашем долгом, одиннадцатимесячном пути к Астории через весь Американский континент? Определённо, не стоило.

Лазарев в юном порыве встал с места и протянул руку Ханту. Рассказ глубоко тронул его.

— Я не буду, Уилсон, как вы просили, говорить слова сочувствия, но позвольте предложить вам свою дружбу. Если я когда-нибудь смогу помочь вам, можете рассчитывать на меня.

Хант тоже приподнялся и молча скрепил уговор крепким рукопожатием.

— Я засиделся у вас. Пора возвращаться к себе, на «Педлер». Между прочим, Майкл, Баранов не упомянул вам о некоторых неприятных известиях с Сандвичевых островов?

— Нет, об этом он ничего не говорил, — встрепенулся Лазарев.

— За день до того, как вы вернулись с островов Прибылова, с Сандвичевых на «Альбатросе» прибыл капитан Беннет. Он сообщил, что в эту зиму судно Баранова «Беринг» с большим грузом продовольствия, закупленного на островах, было выброшено штормом на рифы острова Кауаи. Островитяне растащили весь груз и, кажется, даже сняли медную обшивку с корабля: медь у них в большой цене. Так что не удивляйтесь, если Баранов попросит вас завернуть на остров Кауаи и переговорить с местным королём по поводу возврата груза.

— Если это необходимо для компании, я это сделаю.

Хант откланялся, и Лазарев вышел вместе с ним на палубу, чтобы распорядиться об обратной доставке гостя на «Педлер».

Небо немного прояснилось. Луна проглядывала в тучах над горой Верстовой. С берега доносились песни подгулявших промышленников.

— Спокойной ночи, Уилсон! — крикнул Лазарев, когда американец спустился в поджидавшую его шлюпку.

— И тебе того же, Майкл! Если будет настроение, подгребай к моему кораблю. Всегда рад встретиться с тобой.

— Непременно, — пообещал Лазарев.

Июль 1815 года

В этот июльский вечер Баранов допоздна засиделся в своей конторе. Он ждал известий о результатах допроса трёх колошей, захваченных днём на одном из небольших островков посреди залива. Накануне поступила жалоба от женщин-алеуток, собиравших на острове малину, что они подверглись вооружённому нападению. Бывший с ними русский промышленник открыл огонь, и колоши скрылись. Женщин успокоили и вновь послали на сбор ягод. Ночью в кустах была организована засада с целью захвата воинственно настроенных туземцев, если те снова объявятся на острове. План удался.

Несколько дней назад Баранову донесли, что кто-то из находящихся в гавани американцев, поставив палатку на лесной тропе, по которой дикие ходили в крепость, организовал контрабандную продажу оружия и пороха в обмен на меха. Палатку убрали прежде, чем Баранов успел предпринять розыскные действия. Но сейчас допрос захваченных колошей, у которых найдено американское оружие, мог прояснить, кто же этот корыстолюбивый храбрец, посмевший нарушить известный всем строжайший запрет главного правителя на продажу туземцам ружей и боеприпасов.

Баранов поднялся с диванчика, служившего ему для отдыха, подошёл к окну. Уже стемнело. Бледный пучок света маяка пробивал мрак у входа в залив. Зажгли фонари и на кораблях. «Форестер» под командой шкипера Пито недавно покинул гавань, уйдя к берегам Сибири. Но три американских судна ещё стояли на рейде — «Педлер», «Альбатрос» и «О'Кейн». На одном из них находился человек, посмевший бросить вызов установленным компанией порядкам. Что ж, кто бы он ни был, ему придётся дорого заплатить за это.

Последние, полученные из разных источников новости не способствовали хорошему настроению. Капитан Джеймс Беннет дал своё объяснение случившемуся на острове Кауаи. По его словам, владевший островом король Каумуалии самовольно захватил компанейский груз, находившийся на разбитом в шторм «Беринге». Беннет, стремясь, видимо, снять с себя вину за гибель вверенного ему судна, с пеной на губах убеждал Баранова, что тот должен наказать короля и отобрать уворованный груз силой, послав на Кауаи хорошо вооружённый корабль. Но прибывший с Беннетом на том же «Альбатросе» приказчик компании Верховинский, отвечавший на «Беринге» за торговые дела, объяснял всё иначе. Беннет, мол, сам разрешил королю забрать остатки разбитого судна — железные части и медную обшивку, но в обмен за это просил сохранить груз корабля. Верховинский высказал предположение, что «Беринг» погиб из-за безразличия к его судьбе капитана Беннета, который не мог простить себе, что слишком дёшево продал свой корабль Баранову, напугавшись потери судна в обстановке войны с англичанами.

Правота Верховинского косвенно подтверждалась и личным письмом Баранову от короля Каумуалии, написанным за месяц до гибели корабля. Король просил в письме прислать ему мушкеты, порох, ядра для пушек и даже бриг водоизмещением от девяноста до ста тонн. В обмен же предлагал сандаловое дерево, соль и прочие нужные Баранову товары. Похоже, Каумуалии всерьёз готовился к войне со своим давним соперником королём Камеамеа, владевшим всеми прочими Сандвичевыми островами. Но вмешиваться в их конфликт, поставляя одному из королей оружие и боевой корабль, не стоило, давно решил для себя Баранов. Тем более что Камеамеа всегда считал Баранова своим другом. Теперь в друзья навязывается и Каумуалии.

Баранов подошёл к сейфу, где хранил секретные документы, и достал перевод написанного по-английски письма короля Каумуалии, перечитал. Письмо заканчивалось словами: «Я отношусь к вам как к другу, и, надеюсь, Вы относитесь ко мне так же. Мне бы хотелось, чтобы Вы посетили мой остров, поскольку я много слышал о Вас и некоторые мои подданные Вас видели. Моя жена шлёт Вам привет и знаки своего уважения. Ваш искренний друг...» Нет, этот человек не мог допустить враждебных действий против Баранова. И Беннет не без злого умысла пытался сейчас, используя ситуацию с кораблём, стравить их между собой. Должно быть, Беннет, как и другие американские капитаны и торговцы, осевшие на Сандвичевых, очень не хочет укрепления торговых отношений Российско-Американской компании с тамошними королями — владельцами островов. Американцы видят в русских опасных конкурентов в борьбе за высоко ценимое в Китае сандаловое дерево.

Пора, давно склонялся к мысли Баранов, основывать на Сандвичевых постоянное поселение, и именно эту миссию он хотел поручить Лазареву вместе с Подушкиным и доктором Шеффером. Но, приглядевшись к капитану «Суворова», понял, что вряд ли тот смог бы выполнить это деликатное поручение, которое в случае необходимости требовало и демонстрации силы. Слишком щепетилен, да и не умеет держать язык за зубами. Зачем надо было болтать американцам, что Баранов посылает его за сандаловым деревом? Они сразу и насторожились, стали выяснять, правда это или нет. И тогда он переиграл свои планы и, вызвав Лазарева, заявил ему, что бриг «Мария», как оказалось, нуждается в ремонте и не сможет доставить меховой груз в Охотск для поставки мехов на китайский рынок через Кяхту. Откладывать же этот вояж, пока цена на котиковые шкуры высока, нельзя. «Придётся тебе, Михаил Петрович, идти в Охотск», — сказал он Лазареву. Тот же оскорбился, как девица, закипятился: «А как же Манила, как же Сандвичевы острова, Перу?»

Что-то они не поделили с доктором Шеффером во время плавания. Шеффер жаловался, что капитан Лазарев и офицеры корабля относятся к нему без всякого уважения, высмеивали его, он чувствует себя чужим среди них. Сам же Шеффер производит хорошее впечатление, и привезённое им рекомендательное письмо от Лангсдорфа тоже немалого стоит. Генеральный консул России в Рио-де-Жанейро доктор Лангсдорф, бывавший в Русской Америке вместе с камергером Резановым, не только превосходный учёный. Он, как можно было судить по их личным встречам, хорошо разбирается в людях, его мнению можно доверять. Почему-то из всей команды «Суворова», которой Лангсдорф оказывал гостеприимство во время стоянки корабля в Рио, он особенно выделил доктора Шеффера, хваля его знания как в области медицины, иностранных языков, так и по части сельского хозяйства и рекомендуя Баранову использовать опыт доктора Шеффера, если тот выразит желание задержаться на компанейской службе в Русской Америке.

Баранов вспомнил первую встречу с Шеффером, когда тот появился здесь после прибытия «Суворова»: «Я много слышал о вас, герр Баранофф, от нашего общего друга герра Лангсдорф. Он очень уважает герр Баранофф. Он просил меня передать вам большой привет и вот это письмо». Что ж, служившие в компании иностранцы, и немец Бенземан, и судостроитель англичанин Шильц, достойно показали себя. Почему бы не испытать и доктора Шеффера в серьёзном деле?

Мысли Баранова прервались негромким стуком в дверь. Вошёл, пригнув голову, чтобы не задеть дверной косяк, Матвей Огородников, огромный, звероватого вида мужик. Именно ему Баранов поручил допросить с толмачом захваченных на острове колошей.

— Ну, — нетерпеливо потребовал Баранов, — что колоши показали?

— Они признались, правитель, что оружие и порох выменяли у американца Ханта.

— Та-ак, — сжав зубы, протянул Баранов.

Огородников стоял молча, ожидая дальнейших распоряжений.

— Вот что, Матвей, — наконец объявил своё решение Баранов. — Завтра утром мне надо срочно повидать капитана Лазарева. Колошей из-под стражи пока не выпускай.

— Он просто капризный деспот!

— Он обманул нас!

— Истинный варвар! Совершенно с нами не считается...

Таковы были самые мягкие выражения, звучавшие на борту «Суворова» после того, как Лазарев сообщил о неожиданном изменении Барановым планов дальнейшего использования корабля. Слишком сильно было желание увидеть легендарные Сандвичевы, Манилу, Перу, чтобы легко и без эмоций согласиться с предстоящим вояжем в скучный северный Охотск. Как же было не припомнить теперь Баранову вопиющие, с точки зрения офицеров «Суворова», порядки, которые по воле и милости главного правителя были установлены в Русской Америке.

— Люди здесь не знают отдыха. Ему ничего не стоит снять с корабля матросов и послать их на рубку леса, — возмущался Семён Унковский.

— А то ещё и на промыслы под проливным дождём, — вторил ему штурман Алексей Российский.

— Ссыльные каторжники в Новой Голландии живут в тысячу раз лучше, чем здешние промышленники, — вносил сравнительные краски в тему Повало-Швейковский.

— Потому они и бегут отсюда при первой же возможности.

— Положение в колониях алеутов — это неприкрытое рабство. Они не распоряжаются ни своим имуществом, ни своей жизнью.

— Это тирания в её классическом виде.

— Я слышал, господа, что служивший здесь поручик Талин хотел повесить Баранова на рее.

— Надо полагать, было за что.

— Власть Баранова держится лишь на плечах преданной ему банды каторжников, которых он ублажает водкой и ромом.

Они говорили, закрывшись в кают-компании, чтобы их случайно не услышали матросы корабля. Надо было всё же сохранять видимость лояльности местной власти и её верховному представителю. Чтобы они ни думали о Баранове, нельзя было допустить, чтобы содержание крамольных речей просочилось на берег.

Лазарев не мешал высказываться своим горячим сослуживцам, и хотя разделял их взгляды, но считал нужным иногда и осадить:

— Довольно, господа! Не будем всё валить на Баранова.

— Капитан, по-моему, это доктор Шеффер стоял сейчас у двери. Быть нам всем на эшафоте: у доктора, как он любил хвастаться, прекрасные связи с московской полицией.

Лазарев, понимая, что его разыгрывают, отвечал:

— Можете не волноваться, господа. Я осведомил доктора, что он лицо на судне нежелательное, и посоветовал обосноваться на берегу.

— Два дня назад он отвёз на берег свои вещи.

— Для него Баранов сумел выделить вполне приличную квартиру.

— Говорят, он крепко подружился с Барановым и что правитель принимает его в любое время.

— Представляю, какие песни о нас напел он господину Баранову.

Разговоры разговорами, но надо было подчиняться приказу. На корабль были погружены меха для доставки в Охотск, приняты депеши Баранова. Осталось наполнить бочки свежей водой — ив путь.

Утром на «Суворов» неожиданно прибыл известный всему Ново-Архангельску Матвей Огородников. Поднявшись на борт, он голосом, подобным иерихонской трубе, объявил, что господину правителю надобно срочно говорить с капитаном Лазаревым.

Уж если сам Огородников явился за ним, то, решил Лазарев, дело действительно серьёзное: раньше такие поручения исполняли совсем другие люди. Он быстро собрался, надел мундир.

— Не поминайте, братцы, лихом! — шутя сказал он, спускаясь в корабельную шлюпку: не хватало ему досужих домыслов промышленников, будто он следует на берег под конвоем Огородникова.

Баранов, облачённый в давно вышедший из моды шёлковый сюртук, с которым по своим консервативным вкусам, видимо, никак не хотел расставаться, встретил Лазарева внешне приветливо, ласково, если употребить его любимое словечко. Однако за полгода их знакомства Лазарев уже успел понять, что правитель, когда ему необходимо, умеет скрывать настоящие чувства.

— Как ваше житьё-бытьё, Михаил Петрович, как идут сборы в дорогу? — любезно поинтересовался Баранов.

— Собираемся, — суховато ответил Лазарев. — Водой нальёмся и пойдём. Или опять у вас новые планы? Не лучше ли всё же, Александр Андреевич, на Сандвичевы? — чуть ли не угодливо, в последней попытке тронуть чёрствое сердце Баранова, сказал он.

— Нет, Михаил Петрович, на Сандвичевы не лучше, — обрезал Баранов. Правитель помолчал и испытующе взглянул на Лазарева. — Плохие здесь события происходят, не слышали?

— Что же такое, Александр Андреевич?

— Колоши на девок наших, алеуток, нападение устроили. Тех колошей мы взяли. Оружие у них нашли. Допытывались, откуда огнестрельное оружие. И ответ был — от американца Ханта, у него выменяли.

Лазарев невольно побледнел: продажа оружия диким, всем о том было известно, считалась в колониях тягчайшим грехом.

— Я знаком с мистером Хантом и не могу поверить, чтобы он решился на это.

— Как-то вот, Михаил Петрович, решился, — угрюмо сказал Баранов. — Думал я, что применить к нему, чтобы другим впредь неповадно было, и решил: надо за нарушение наших законов арестовать его судно вместе с самим Хантом. — Баранов сделал паузу — и тоном приказа: — И сделать это я прошу вас, Михаил Петрович, опираясь на ваш экипаж и боевую силу вашего корабля.

— Что?! — вскинулся Лазарев. — Мне — арестовать Ханта? Нет, я от этого отказываюсь!

Баранов сузил глаза, встал из-за стола, заложил руки за спину.

— Вы хотите сказать, Михаил Петрович, что отказываетесь выполнить мой приказ? На кого же мне опираться здесь, ежели мне не подчиняются флотские офицеры на службе компании?

— Я имею честь считать мистера Ханта своим другом и потому не могу выполнить этот приказ, — с обретённой твёрдостью ответил Лазарев.

Левое веко у Баранова задёргалось, что предвещало неконтролируемый приступ гнева.

— Хорошо, лейтенант Лазарев. Пользуясь данной мне здесь властью, я отстраняю вас от командования судном. Готовьтесь сдать дела человеку, которого я сочту более для того подходящим. Возвращайтесь на корабль, поставьте его ближе к берегу, под батареи крепости, и немедленно приступайте к разгрузке мехов. Ступайте выполнять приказ!

Лазарев резко повернулся и вышел. Его душила ярость.

Столкнувшись с отказом Лазарева выполнить приказ, Баранов вдруг почувствовал себя старым и беспомощным. Заломило в висках. Он тяжело опустился в кресло и некоторое время сидел совершенно неподвижно. Значит, с ним уже могут и не считаться? Уже можно, ничего не боясь, открыто признаваться в дружбе с людьми, которые причиняют компании злонамеренный вред? Нет, всё с большим ожесточением думал он, рановато списывать Баранова в расход, ещё поборемся.

Он взял в руки погремушку туземной работы, которой пользовался вместо звонка, и встряхнул, вызывая конторщика Григория Терентьева. Когда крепкий темнокожий креол вошёл и молча взглянул на него своими узкими глазами, Баранов сказал:

— Найди Огородникова. Пусть соберёт людей, с оружием. Передай: поедем на «Педлер» арестовывать Ханта.

Дурные вести в небольшом поселении разносятся быстро, и, когда в байдары стала садиться «гвардия Баранова», как называли в Русской Америке возглавляемый Огородниковым охранный отряд крепости, уже было ясно, что надвинулись тучи и скоро грянет гром.

Диковинную картину представлял со стороны этот отряд: как на подбор дюжие, мрачного вида бородатые мужики от тридцати пяти до пятидесяти лет, среди которых были и отошедшие от промысловых дел за возрастом старовояжные, и бывшие матросы, и ссыльные посельщики, одетые кто во что горазд, — одни в потёртых камлейках, другие в толстых шерстяных свитерах, третьи — в плотных, подбитых мехом брезентовых куртках. Всех их объединяла преданность Баранову и готовность идти за него хоть в огонь, хоть в воду, за что и поощрял их правитель некоторыми благами и привилегиями. Им было не привыкать участвовать и в стычках с туземцами, и в усмирении бунтовщиков, которым не нравились заведённые Барановым порядки. Но вооружённая акция против американского корабля была им в новинку, и некоторые с неуверенностью в себе поглядывали на Баранова, словно безмолвно спрашивали: а всё ли правильно, нет ли какой ошибки? Как-никак дружба Баранова с капитанами-«бостонцами» всем известна, и не тронулся ли умом старый правитель, если решил объявить им войну?

Баранов сидел на корме шедшей впереди байдары насупившийся, явно не в духе. В той же лодке плыл и его переводчик, служивший в компании американский матрос Абрахам Джонс.

Баранов, когда пристали к «Педлеру», поднялся по трапу на борт. Войско Огородникова, осмелев, полезло на палубу с разных сторон, используя и трап, и канаты, словно брало судно на абордаж. Встревоженный капитан «Педлера» Самуэль Нортроп стоял на шканцах в окружении группы матросов, ожидая объяснений Баранова. Тот, никак не приветствуя капитана, сразу резко спросил:

— Где Хант?

— Он на борту «О'Кейна». А в чём дело, господин Баранов?

Баранов на мгновение замешкался. Он предпочёл бы выложить свои обвинения лично Ханту. Однако, если уж поднялись сюда, надо было довести дело до конца.

— Ваш хозяин, Уилсон Хант, — жёстко заговорил Баранов, — допустил недружественные действия по отношению к вверенной мне российской колонии, поставляя оружие и порох диким туземцам. Он нарушил наш договор с господином Астором о запрете на подобную деятельность. Я вынужден отдать приказ обыскать корабль.

Абрахам Джонс, более поднаторевший в переводе бесед на коммерческие темы, говорил чуть сбиваясь, явно чувствуя двусмысленность своего положения.

Едва он закончил, как Баранов обернулся к стоявшему рядом Огородникову:

— Выполняй, Матвей, приказ!

Огородников, легко отстранив попытавшегося встать на его пути матроса, пошёл в сопровождении угрожающе зашумевших соратников обыскивать корабль. Вскоре они вернулись, катя по палубе два бочонка пороха. Один из помощников Огородникова держал в руках пару конфискованных ружей.

Ткнув пальцем в бочонки и ружья, словно видя перед собой неопровержимое свидетельство вины Ханта и капитана «Педлера», Баранов жёстко сказал:

— За нарушение законов, принятых на этой русской территории, я объявляю ваше судно арестованным. Приказываю вам спустить флаг, разоружить команду. Отказ выполнить этот приказ буду расценивать как объявление нам военных действий... Матвей, помоги матросам спустить флаг.

Капитан Нортроп стоял как парализованный, видимо, не совсем понимая, что всё это значит и может ли он выразить протест в отсутствие хозяина судна.

Флаг «Педлера» медленно пополз вниз.

— Пошли на «О'Кейн», — решительно сказал Баранов.

Ободрённые лёгкой победой бородачи-«гвардейцы» дружно зашумели:

— Покажем Ханту кузькину мать!

— За борт его — и все дела!

Людям Баранова не чинили препятствий, пока они поднимались на палубу «О'Кейна», но там их встретила толпа матросов, стоявших с ружьями на изготовку вокруг капитана судна Роберта Макнейла и Уилсона Ханта.

Тут Баранов избрал другую тактику, предпочтя вначале поговорить со своими «гвардейцами».

— Гляньте на них, — с недоброй усмешкой кивнул он на ощетинившийся ружьями экипаж. — Вот этот наш гость, мистер Хант, нагадил в приютившем его доме, вооружая колошей, а потом спрятался под защиту сородичей и воображает из себя невинную овечку. Так-то плюют они на наши законы, так-то благодарят нас за гостеприимство! — И приказал Джонсу: — Переведи!

Покрасневший от смущения Джонс попытался выразить ту же мысль более дипломатическим языком:

— Господин Баранов очень недоволен, что мистер Хант нарушил местные законы, продавая оружие колошам. Господин Баранов считает, что мистеру Ханту не надо строить из себя овечку.

— Да что за выдумки? — с вызовом крикнул Хант. — Что вам от меня надо?

Сделав шаг вперёд и едва сдерживая накипавшую ярость, Баранов гневно бросил ему в лицо:

— Так ты хочешь, Хант, чтобы нас здесь всех уничтожили? Дикие осмелели, когда ты продал им своё оружие. Они уже нападения чинят на моих людей. Ты нарушил договор, который заключил с нами твой компаньон Астор. Ты подло предал моё доброе отношение к тебе. Дорога в Ново-Архангельск тебе отныне заказана... Матвей, — обратился он к Огородникову, — выполняй приказ об аресте мистера Ханта.

Но тут вышла осечка. Матросы «О’Кейна» вдруг обнажили тесаки и выставили вперёд ружья, а капитан Макнейл твёрдо заявил:

— Мистер Хант мой гость, и никуда он отсюда не уйдёт!

— Хорошо же, — начал остывать Баранов. — Тогда вы и будете отвечать за то, чтобы он не покидал борт вашего корабля. Я не могу теперь поручиться за безопасность мистера Ханта на берегу. И я запрещаю вам делать вояжи по проливам без моего на то дозволения.

Смерив Ханта холодным, неприязненным взглядом, Баранов пошёл к трапу.

Волнения прошедшего дня долго не давали Баранову уснуть. В памяти вставало то возмущённое, наивно-непосредственное лицо Лазарева, то циничное выражение физиономии многоопытного Ханта, когда, широко расставив ноги и скосив в усмешке рот, американец слушал обращённую к нему гневную тираду.

И всё же, по давней привычке, встал он рано. Комната уже золотилась проникавшим сквозь шторы светом восходящего солнца.

Баранов неторопливо оделся, натянул сапоги. Утром, ещё до завтрака, он любил пройтись по крепости, обмолвиться парой слов с часовыми.

Раздвинув шторы, посмотрел в окно. Такие деньки выдавались здесь редко. Солнце слепило глаза, отражаясь от ровного зеркала бухты. По её краям смотрели в глубину вод тёмные вершины окрестных гор. Изредка гортанно вскрикивали парящие над волнами чайки.

Но что это? Распустив паруса, из бухты медленно, неслышно выходил трёхмачтовый красавец. Неужто «Суворов»?

Баранов, не доверяя глазам, бросился к бюро, схватил зрительную трубу, навёл на судно. Да, это был «Суворов». Теперь были ясно видны суетящиеся на реях матросы, медленно вращающий штурвал рулевой. В стоявшем на палубе офицере он узнал Лазарева. Капитан не смотрел на покидаемую крепость. Взгляд его был устремлён вперёд, к выходу из гавани. Подчиняясь его командам, судно слегка лавировало, обходя лежащие на пути подводные камни.

На созерцание времени не оставалось. Да как он посмел тайком, самовольно покидать гавань?! Какое право имеет он принимать решения, когда уже отстранён от командования кораблём?!

Баранов выбежал из дома, истошно закричал: «Тревога!» Бросился в расположенное рядом с его домом помещение, где проживал Огородников. Влетев, с бешенством заорал:

— Спите, олухи? Прохлопали корабль: «Суворов» уходит!

Спокойно попивавший чай Огородников, ещё ничего не понимая, вскочил из-за стола и вслед за правителем, тяжело топая, бросился из избы. Уставился, протирая глаза, на гавань.

— Пушки приказывай зарядить! Собирай людей, в лодки, в погоню! — в исступлении кричал Баранов.

— Да разве его догонишь! — с сомнением покачал головой Огородников.

Баранов и сам понимал теперь абсурдность своих суматошных приказов. Корабль был уже вне досягаемости орудий крепости. Он миновал опасную зону, которую капитаны обычно проходили в сопровождении лоцмана, и, набирая скорость, уверенно шёл вперёд. Поймавшие ветер белоснежные паруса выгнулись дугой. Вот бушприт коснулся черневшей на фоне неба линии замыкавшего гавань мыса. Ещё несколько секунд была видна высокая, приподнятая над палубой корма. Потом и она пропала. Чистая гладь среди взбуренной ветром воды простиралась там, где только что скользил по волнам корабль.

Ещё не до конца веря в случившееся, Баранов всё же опамятовался и позвал тронувшегося с места Огородникова:

— Ничего не надо делать, Матвей. Поздно!

До него окончательно дошло, что горячий в действиях Лазарев не вернётся. Он ушёл непонятно куда, может, туда, куда ему было отказано, — к Сандвичевым, в Манилу или в Перу.

Понурившись, Баранов направился обратно к дому. Опять кровь гулко застучала в висках, кольнуло сердце. «Мальчишка, — с тупым отчаянием думал он, — самовольный мальчишка!»

Часть вторая

ГАВАЙСКАЯ АВАНТЮРА

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Побережье Калифорнии,

22 сентября 1815 года

Два чёрных, с вытянутыми телами зверька копошились на дне бухты, что-то вытаскивая из-под камней. Точнее, их было трое, но малыш, которого самка придерживала лапой на своём животе, не принимал участия в работе и лишь с любопытством таращился на извивающиеся в воде стебли морской капусты и быстро снующих туда-сюда рыбок. Завершив свои сборы, зверьки, энергично работая ластами и гибкими туловищами, одетыми в роскошные меховые шубки, стали подниматься наверх. Один за другим они вынырнули из воды и, крутя усатыми мордочками, внимательно огляделись. Бояться нечего. Невысокие волны всё той же бесконечной чередой накатываются на берег, с шумом плещутся о торчащие из воды камни. Голо, пустынно вокруг.

Вот уже месяц, как мигрирующая на юг семья каланов облюбовала эту тихую бухточку с выступающими из воды недалеко от берега камнями. Здесь хватало нужного им корма — зарослей капусты, моллюсков, морских ежей и ползающих по дну крабов. И самец и самка прекрасно владели всеми приёмами для добывания пищи. Нырнув на дно, они не спеша набирали несколько раковин и прятали их в складках жира на животе. Заодно прихватывали пригодный для работы камень. Поднявшись на поверхность, ложились на спины и, держа камень лапами, упорно били им по ракушкам, пока скорлупа не трескалась. Теперь можно было без препятствий лакомиться сидящими внутри моллюсками — устрицами или мидиями. Столь же успешно разбивали камнями прочные панцири крабов.

Иногда, в тихую погоду, они подплывали к одной из небольших скал, чтобы немного полежать на голом камне. Самец взбирался первым и ждал, пока самка не бросит ему из воды детёныша. Он ловко ловил его вытянутыми лапами и укладывал рядом с собой. Потом на камень влезала и мамаша.

В этот день, плотно закусив, они спокойно отдыхали на скале все вместе, обдаваемые брызгами бивших о камень волн. Чёрные тела сливались с цветом камня, маскировавшего их присутствие здесь от возможных врагов. Море перед ними было чисто. Ничто, казалось, не предвещало беды...

Партия из двенадцати промысловых байдарок медленно входила в бухту, огибая прикрывавший её с севера утёс. Шедший впереди, подняв весло, указал другим на заросли капусты меж камней в центре бухты. Там могли таиться те, кого они искали.

— Заходи, Прохор, слева, — скомандовал возглавлявший партию Тараканов. — Возьмём их в кольцо.

В отличие от своих спутников, кадьякских алеутов, плывших в двулючных байдарках, Тараканов шёл на однолючной. Его лёгкая, обшитая шкурой лахтака лодка, подчиняясь ритмичным движениям гребца, как пробка скользила с волны на волну.

Вот один из охотников неожиданно взмахнул рукой и бросил стрелу в ещё не видимого другим зверька. Он вертикально поднял весло, обозначая место, где калан ушёл в воду, и другие партовщики тут же споро заработали вёслами, расширяя круг и стараясь блокировать все пути спасения нырнувшего зверя.

Подчиняясь общему азарту, Тараканов поставил лодку поперёк волны и, откинув предохранявший от воды полог, сунул руку на дно байдарки, где хранил ружьё. Несмотря на большой опыт, он всё же не мог сравниться с алеутами в искусстве охоты на быстро ныряющих морских бобров, как называли каланов в Русской Америке. Но иной раз ему везло, и метким выстрелом он вносил свой вклад в общие успехи партии.

Поражённый стрелой калан, теряя силы, упорно плыл под водой дальше в море, пытаясь отвлечь охотников от укрывшихся меж камней сородичей. Лишь на миг он высунул из воды морду, жадно глотнул воздух, но его ждали и здесь. Ещё одна стрела вонзилась ему в грудь, и, превозмогая боль, калан опять нырнул. Он истекал кровью и вскоре был вынужден всплыть опять. Третья стрела пронзила его судорожно дрогнувшее тело близ сердца. Зверёк сложил лапы на груди и, покачиваясь на волнах, отдал себя в руки преследователей. Теперь ему было всё равно, он был мёртв.

Подплывший к нему охотник крепко прихватил пышную чёрную шубку и торжествующе поднял зверька в воздух, показывая другим, что с этим покончено.

Затаившаяся на камне семейка со страхом наблюдала погоню. Когда охотники повернулись к ним спинами и стали уходить в море, зверьки скользнули в воду — сначала самец, а за ним и самка. Она взяла детёныша себе на грудь и, придерживая лапами, поплыла на спине, торопясь вслед за своим более сильным партнёром покинуть бухту, оставаться в которой стало слишком опасно.

Охотников доставил в этот район недалеко от миссии Санта-Барбара бриг Российско-Американской компании «Ильмень». Купленное у американцев судно уже второй год использовалось для ведения промыслов у калифорнийских берегов. Команда состояла наполовину из русских матросов, наполовину — из американцев. На борту его находилась партия из пятидесяти кадьякских алеутов под командой судового старосты Тимофея Тараканова.

Тараканов уже давно, с тех пор как был вызволен из тлинкитского плена, по уговору с Барановым стал работать на совместном с иностранцами промысле. Баранов знал, что, попадая в селение, Тараканов тоскует и не находит себе места, и потому старался поменьше держать промышленника на берегу.

Тимофею Тараканову стала привычна эта бродячая морская жизнь. Постоянное общение с американскими матросами и капитанами позволило изучить их язык, и теперь он говорил на английском столь же свободно, как на языке своих промысловых спутников — кадьякских алеутов. И те и другие ценили это, как и спокойный характер Тараканова и превосходное знание им всех мест, где водились ценные морские звери — котики, сивучи, каланы.

В эти два года плавания на «Ильмене» они использовали как своего рода перевалочную базу крепость Росс, заложенную Кусковым в Калифорнии, к северу от Сан-Франциско. Там сдавали добытые меха и снабжались харчами.

В прошлом году им составил компанию семнадцатилетний Антипатр Баранов. Это было уже второе серьёзное плавание сына главного правителя: ранее он несколько месяцев ходил в море вдоль калифорнийских берегов на судне «Меркурий» под командой Джорджа Эйрса. Баранов просил американских шкиперов не делать для его сына никаких скидок, пусть работает юнгой рядом с другими матросами, и Антипатр, как убедился Тараканов, совсем неплохо преуспел в требующей навыков морской практике.

Тараканову было хорошо известно: то, чем они занимались все эти годы, промышляя морского зверя в испанских водах, было делом незаконным. Приходилось таиться, выдумывать, когда их застигали на берегу, всякие басни о мнимой неисправности судна, вынудившей их пристать к берегу. Случалось, по ним открывали огонь и убивали его товарищей, а других захватывали на берегу и надолго заточали в камеры местных фортов.

Этим летом они столкнулись с ещё более настойчивым сопротивлением их попыткам промышлять здесь со стороны испанских властей, возглавляемых новым губернатором Калифорнии Пабло Висенто де Сола. Испанцы зорко сторожили все источники пресной воды по побережью и запрещали иностранцам приставать там. Лишь вчера, когда капитан «Ильменя» американец Уильям Водсворт и комиссионер судна португалец Джон Элиот де Кастро высадились на шлюпке и попытались договориться с миссионерами о закупке мяса и овощей, их с угрозами встретил сержант испанского сторожевого наряда и потребовал немедленно убираться отсюда вместе с их кораблём.

Был поднят якорь, и «Ильмень» отошёл вдоль побережья на несколько миль. Охота в затянутой водорослями морской капусты бухточке оказалась не особо успешной: добыли лишь четырёх каланов. Но к вечеру на берегу недалеко от бухты был замечен пасущийся дикий скот. Посовещавшись, капитан Водсворт, комиссионер Элиот де Кастро и Тараканов решили рискнуть на следующее утро сделать высадку с целью поохотиться на бизонов. Операцию планировалось завершить быстро, чтобы вновь не привлекать к себе внимания испанских сторожевых постов.

23 сентября 1815 года

Утром, едва рассвело, на двух шлюпках направились к берегу. Тараканов и четверо алеутов предпочли привычные им байдарки. В общей сложности набралось более двадцати человек.

Шлюпки первыми достигли неширокой, укатанной волнами полосы прибрежного песка. Со своей байдарки Тараканов видел, как капитан Водсворт — здоровенный, но с лишним жирком на животе битюг, родом из Массачусетса, невысокий, смуглый португалец Элиот и несколько матросов, взяв ружья, пошли по каменистой тропе к вершине поросшего кустарником холма. По словам накануне побывавшего здесь разведчика, стоило перевалить через холмы — и до пастбища, где гуляли бизоны, рукой подать.

Группа во главе с капитаном и комиссионером уже скрылась в кустах, когда и Тараканов доплыл наконец до берега. Он намеренно взял подальше, много левее, чтобы воспользоваться для подъёма неглубокой лощиной. По его мнению, для охоты вполне хватило бы человек пять-шесть, но если уж захотелось поразвлечься другим, он мешать им не будет и выйдет к стаду так, чтобы не мешали и ему.

Тараканов начал подниматься лощиной наверх, но внезапно оттуда, где высадились его товарищи, раздались выстрелы. Оглянувшись, он увидел, как из кустов выскакивают испанские солдаты, стремясь захватить шлюпки. Хорошо, что на берегу на всякий случай было оставлено двое часовых. Они и открыли огонь по испанцам.

Сверху скатывались по камням попавшие в засаду матросы. Выстрелы участились. Слышались проклятья на русском, испанском, английском языках. Операцией захвата командовал тот же высокий черноусый сержант, который пару дней назад посоветовал им убираться подальше.

Троих матросов схватили и, повалив на землю, вязали руки. Одна шлюпка с людьми уже отваливала от берега. С неё вели огонь по испанским солдатам. Но где же капитан, где Элиот де Кастро? Неужели задержали и их?

Тараканов побежал назад, к своей байдарке. Он видел, как после удара прикладом по голове рухнул на землю один из алеутов. Но вот появился и капитан. Он возник в стороне от каменистой тропы, на песчаном обрыве, без сапог и без ружья.

Тараканов, уже отплывавший от берега, отложил в сторону весло и полез за ружьём. Похоже, Водсворту понадобится помощь, потому что на второй шлюпке, кажется, забыли про капитана. Успевшие добраться до неё матросы начали судорожно грести к кораблю.

Капитан Водсворт, оттолкнув кинувшихся к нему солдат, прыгнул с обрыва вниз и заскользил по песку. Скоро он был уже на прибрежной полосе и бежал к воде. Испанский солдат, припав на колено, стал целиться в него. Тараканов выстрелил, и солдат ткнулся носом в землю. Тем временем капитан с разбега нырнул в набежавшую на берег волну и пропал из виду. Водсворт был отличным пловцом, и теперь Тараканов не сомневался, что он ускользнёт от преследователей. С берега раздалось ещё несколько выстрелов, но это была уже стрельба вслепую. Лишь на мгновение голова капитана показалась над волнами, а потом он вновь нырнул.

Тараканов направил байдарку так, чтобы повстречать Водсворта на пути к кораблю. Он видел, как капитан вновь появился на поверхности и дальше поплыл, уже не скрываясь под воду. Вскоре Тараканов поравнялся с ним и спросил:

— Ты не ранен, Билл, помощь не нужна?

— Всё в порядке, — отфыркнувшись, ответил Водсворт, — доплыву.

— Где Элиот?

— Испанцы взяли его, будь они прокляты! И сам, как видишь, ушёл чудом. Кого ещё взяли, Тим?

— Человек пять-шесть.

Свои потери они подсчитали лишь на борту «Ильменя». Кроме Элиота, захвачены были четверо русских матросов, один американец и один алеут — должно быть, тот самый, кого оглушили прикладом по голове.

Посовещавшись с Таракановым, Водсворт решил уходить отсюда. Возле Сан-Педро они оставили партию из двадцати четырёх алеутов во главе с помощником Тараканова Борисом Тарасовым. Надо было срочно забрать их, пока и они не попали в засаду. Судя по всему, испанцы начали основательно подготовленную охоту на русских промышленников.

Ново-Архангельск,

1 октября 1815 года

«Вот и осень пришла», — думал Баранов, глядя из окна кабинета на расцвеченный багрянцем и золотом лес по склонам гор. Рваные клочья туч прикрыли вершины гор на противоположной стороне залива. С утра сыпал мелкий дождь.

На рейде лишь два судна, оба американские, — злополучный «Педлер» Уилсона Ханта и «Изабелла». Ежели чужеземный мореплаватель случайно завернёт к ним на постой, может подумать, что попал в американский порт.

Свои суда все в разъездах, на промыслах. «Открытие» под командой Подушкина возглавляет партию где-то у Шарлоттовых островов. «Кадьяк» тоже крутится в проливах недалеко от Ситхи. «Ильмень» и «Чириков» — в Калифорнии.

У Кускова в селении Росс дела, судя по его сообщениям, идут неплохо. Укрепился, застроился и кузницу завёл и другие мастерские, мельницу хочет ставить. Может, уже и верфь в заливе Румянцева основал, как собирался. С головой мужик, самый надёжный помощник. И овощи растит, и мясом от своих стад угощает.

Посеянные когда-то в Калифорнии покойным Резановым семена добрососедства дали всходы. Недаром гишпанцы даже пару десятков голов рогатого скота и лошадей Кускову на развод подарили. У него и овцы, доставленные на «Ильмене» из других миссий, уже есть. И торговля с тамошними гишпанскими селениями развивается. Теперь можно и Сандвичевым внимание уделить.

План отправки надёжного человека на Сандвичевы вынашивался с лета. Когда-то хотел доверить это дело Лазареву, но передумал. Не оттого ли так обиделся на него молодой флотский офицер? Вернувшись в Кронштадт, будет, конечно, жаловаться на Баранова, чтоб оправдаться в глазах начальства. Но и он суть конфликта с Лазаревым в записке главному правлению уже изложил. Пусть в морском министерстве дадут оценку своевольным действиям их офицера в период пребывания на службе компании. Характер-то у него совсем не сахар, что и ссора с ним доктора Шеффера доказывает.

В прошедшее после ухода «Суворова» время Баранов неоднократно встречался и беседовал с доктором медицины и естественных наук Егором Николаевичем Шеффером. Он нашёл в воспитаннике Гёттингенского университета, ещё семь лет назад связавшем свою судьбу с Россией, внимательного собеседника, всегда готового послушать рассказы об испытаниях, какие довелось перенести Баранову за четверть века жизни в Америке. Доктор с видом преданного пса смотрел ему в рот, согласно кивал головой и с глубоким участием говорил: «Как я понимаю вас, дорогой Александр Андреевич! Как жестока и несправедлива была к вам судьба! Вы полностью можете располагать мною. Буду счастлив заслужить ваше доверие и принести пользу компании». Что ж, сейчас тридцатишестилетний доктор, при его образовании, со знанием европейских языков и молодой кипучей энергией, действительно может принести компании пользу. Именно ему решил Баранов поручить ответственную миссию на Сандвичевых островах. Другого человека, который мог бы справиться с этим делом, он сейчас не имел.

Несколько дней назад Баранов спросил у Шеффера, как бы тот отнёсся к поездке в интересах компании на Сандвичевы. О крушении на острове Кауаи «Беринга» и разграблении груза компании в Ново-Архангельске слышал, вероятно, уже каждый, и догадливый доктор, должно быть, сразу сообразил, с чем может быть связана такая поездка. Он не задавал никаких вопросов, но вытянулся во фрунт и, по-военному щёлкнув каблуками сапог, глядя прямым взглядом в глаза главному правителю, дал решительный ответ: «Я буду рад оправдать ваше доверие, Александр Андреевич! Вы можете полностью положиться на меня».

Почти военная реакция доктора на предложение, о сути которого он мог только догадываться, пришлась Баранову по душе. Доктор, с его чином коллежского асессора, соответствующим в русской армии званию капитана, и с его военным опытом в период осады Москвы войсками Наполеона, любил не без гордости говорить, что считает себя российским офицером. И эта черта в нём тоже нравилась Баранову. Сегодня он собирался подробно проинструктировать доктора о предстоящей ему миссии на Сандвичевых.

Доктор явился с военной точностью, как и было договорено, ровно в полдень. Зайдя в кабинет, щёлкнул каблуками и доложил:

— Коллежский асессор, доктор медицины и естественных наук Егор Шеффер по вашему приказанию прибыл!

Баранов пожал ему руку и с добродушной улыбкой сказал:

— Так, совсем уж по-военному, Егор Николаевич, не стоит. Не забывайте, что вы всё-таки находитесь на службе торговой компании.

— Я никогда об этом не забываю, господин правитель, — с той же военной чёткостью ответил Шеффер.

— И не надо этого обращения — «господин правитель». Для вас я всегда Александр Андреевич. От ваших военных привычек вам надобно поскорее отвыкнуть. В той миссии, которую я поручаю вам на Сандвичевых, это будет совершенно лишним и вызовет даже ненужные подозрения. Вы всё же человек гражданский, натуралист на службе компании, доктор медицины и естественных наук. Этим и гордитесь. А сейчас присядьте, Егор Николаевич, слушайте меня внимательно, разговор будет серьёзный.

Баранов жестом указал на кресло. Сам предпочёл говорить, расхаживая по комнате. В движении думалось ему как-то лучше.

— Вам, Егор Николаевич, должно быть, известно о несчастном приключении, случившемся с принадлежащим компании судном «Беринг» на Сандвичевых островах, а точнее — на острове Кауаи. Судно было послано для закупок продовольствия, и оное продовольствие было приобретено на острове Оаху. Что-то хотели докупить и на Кауаи, но капитан судна американец Беннет слишком мало думал об интересах компании и, покинув корабль в новогоднюю ночь, отдал его на волю разбушевавшейся стихии. В результате судно было выкинуто на рифы, а, как только шторм утих, груз его был растащен туземцами. Более того, при попустительстве тамошнего короля Каумуалии с корабля, как мне доложили, была содрана медная обшивка, вытащены все медные болты и гвозди. А один только корпус этого судна стоит десять тысяч пиастров. Общие потери я оцениваю не менее чем в сто тысяч рублей. Для компании это немалые деньги, и мы должны потребовать возмещения причинённого нам ущерба. Это и будет вашей основной задачей на островах.

Баранов остановился у окна.

— Вон там, — он кивнул на лежащую внизу гавань, — стоит «Изабелла». На днях корабль отправляется в Кантон. Но по пути зайдёт на Сандвичевы. Судно поведёт шкипер Тайлер. Я упомянул ему, что, возможно, на Сандвичевы пойдёт вместе с ним один из моих людей. Он не возражает. Так даже будет лучше, ежели вы придёте туда на американском корабле. Я вручу вам перед отъездом письмо моему давнему другу королю Камеамеа. В этом письме я рекомендую вас самым положительным образом: что вы опытный врач и натуралист и собираетесь заняться на островах сбором редких экземпляров флоры и фауны, коих там в изобилии. Я прошу короля оказать вам помощь в этой работе на благо науки. В том же письме я выражаю озабоченность по поводу разграбления груза компаний и прошу короля оказать содействие в возврате похищенного груза. Ежели это будет невозможно, я настаиваю на компенсации за утраченный груз поставками компании сандалового дерева, которые должен осуществить на Кауаи король этого острова Каумуалии. По всем делам, связанным с возвратом груза или компенсацией его стоимости, я рекомендую королю иметь дело с доктором Шеффером, уполномоченным действовать по этому вопросу как торговый агент компании. Тон письма достаточно решительный, и я предупреждаю короля Камеамеа, что ежели он окажется не в силах убедить Каумуалии удовлетворить наши требования, то тогда мы будем решать это дело другими методами и будем рассматривать короля Каумуалии за нарушение им законов дружбы и гостеприимства, равно как за оскорбление русской нации, компании и, стало быть, нашего императора, как нашего личного врага, со всеми вытекающими из этого последствиями.

— Правильно, Александр Андреевич, — счёл нужным ввернуть Шеффер. — Я и сам сторонник решительных действий.

— А вот излишне горячиться в этом вопросе вам, Егор Николаевич, не следует, — поучительно сказал Баранов. — Я изложил схему наших возможных действий, имея в виду самые крайние варианты, когда не принесут успеха другие меры. Вы же, повторяю ещё раз, натуралист и должны, чтобы не привлекать излишнего любопытства, вести себя соответственно. Постарайтесь как врач и натуралист завоевать доверие короля Камеамеа. Используйте любую возможность, чтобы быть ему полезным. Неплохо было бы подружиться и с его первым министром, которого за его проницательность и ум на островах называют Питтом, тем самым сравнивая с известным английским министром. Эти люди хоть и ходят нагишом, но имеют собственный королевский двор, и, как и при любом европейском дворе, там действуют примерно те же законы: могут интриговать, могут во всём полагаться на мнение своих любимцев. Даже жёны короля, а их у него, по слухам, то ли пять, то ли семь, отчасти могут управлять планами и намерениями Камеамеа. Постарайтесь войти в доверие и к жёнам, окажите им знаки внимания. Любимая жена короля — Каахумана. С ней будьте особо ласковы и предупредительны. И королю, и его жёнам я пошлю с вами подарки. Для короля я посылаю также серебряную медаль на ленте в честь святого Владимира. Эту медаль вы должны вручить ему в подходящий момент, но так, чтобы ни он, ни проживающие на островах иностранцы не могли истолковать этот жест как знак подчинения его России. Три меньших размеров серебряные медали будете вручать тем людям, коих сочтёте наиболее подходящими в содействии решению наших вопросов. Вам будут выданы и подарки королю Каумуалии: надо постараться сперва задобрить его и расположить к полюбовному с нами соглашению.

Баранов сделал паузу, взял с бюро вырезанную из дерева погремушку и, встряхнув её, вызвал из соседней комнаты конторщика Григория Терентьева.

— Принеси, Гриша, бокалы и бутылочку вина для нас с доктором.

Креол вскоре вернулся с двумя бокалами и уже открытой бутылкой вина. Баранов сам наполнил бокалы, но предлагать тост, как ожидал доктор, решивший, что беседа закончена, пока не стал.

— Это ещё не всё, Егор Николаевич, — продолжал Баранов. — Как только завоюете расположение короля Камеамеа, заведёте с ним разговор о том, что компания, которую вы представляете, хотела бы заключить с ним соглашение о торговле сандаловым деревом, наподобие того, какое заключал он с американцами Дэйвисом и братьями Уиншип. Ежели король пойдёт на это, то имейте в виду, что на последних торгах в Кантоне сандаловое дерево шло по девять долларов за пикуль. С учётом стоимости перевозки груза до Кантона, нам, конечно, было бы интересно, чтобы король уступил этот товар долларов по семь-восемь, не дороже. На торговые цели вы тоже получите кое-какие ценимые на островах товары, а помимо того, тысячу пиастров наличными. Но деньги зря не транжирьте, помните, что у компании лишних нет, а пропажа «Беринга» с грузом обошлась нам, как я уже упоминал, весьма накладно. Последнее. Я надеюсь на присущий вам здравый смысл и смекалку и не хочу, чтобы вы попались в ловушку, которую могут вам расставить, и оказались одураченным. Ловушку же и разные неприятные сюрпризы можно ожидать от обосновавшихся на островах торговцев, прежде всего бостонских. Как только прознают они о желании нашем торговать с Камеамеа, приобретать у него сандаловое дерево, так увидят в вас конкурента и будут ставить вам палки в колеса. Там есть и англичане, и у них своё соперничество с американцами за благосклонность Камеамеа и выгодную торговлю с ним. Когда же увидят они, что и русские в эту игру ввязались, то тут, полагаю, самые неожиданные ходы с их стороны могут быть. Будьте поосторожнее, похитрее. Иным поведением в этом тонком деле успеха не добьётесь. Вы хорошо поняли меня, Егор Николаевич?

— Я слушал вас очень внимательно, Александр Андреевич, и всё хорошо понял. Я буду чётко следовать вашим рекомендациям и вести себя как хитрая русская лиса.

— Вот и правильно, — усмехнулся Баранов. — Что ж, Егор Николаевич, мне осталось сказать вам для ободрения ещё кое-что, но давайте уж выпьем сначала за успех вашего вояжа на Сандвичевы. — Баранов присел к столу, поднял бокал, чокнулся с доктором: — За ваши успехи!

— Ваше здоровье, Александр Андреевич!

— Итак, сначала вам придётся действовать в одиночку. Постарайтесь подготовить почву для решения всех вопросов. А несколько позже к вам прибудет подкрепление, два корабля — «Открытие» и «Кадьяк». Эти суда со всеми их экипажами поступят в ваше распоряжение как моему личному представителю на Сандвичевых. На эти суда будете грузить сандаловое дерево. Сейчас, как вам известно, оба эти корабля находятся на промыслах. Не исключено, Егор Николаевич, что с командиром «Открытия» лейтенантом Подушкиным вы получите от меня дополнительные инструкции. И не забывайте о том, что излишняя говорливость бывает во вред, тем более в обстановке, где каждый будет готов воспользоваться вашим промахом.

Баранов поднялся. Вслед за ним, как по команде, вскочил со своего кресла и доктор Шеффер.

— Деньги и товары, о коих я поминал, получите за день до отхода «Изабеллы». Я не очень напугал вас этим разговором, доктор Шеффер?

— Я благодарю вас, Александр Андреевич, за оказанное доверие. Вы никогда не пожалеете, что поручили мне это дело. — Ив подтверждение серьёзности сказанных им слов доктор вновь, забыв совет Баранов, по-военному щёлкнул каблуками.

Баранов протянул ему руку. Шеффер ухватился за неё обеими руками и, не отпуская, долго тряс, преданно глядя в глаза Баранову.

— Можно идти, Александр Андреевич?

— Счастливо вам, Егор Николаевич. Готовьтесь к отъезду.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Сандвичевы острова,

ноябрь 1815 года

Лишь на третий день после прибытия «Изабеллы» на Гавайи доктору Шефферу удалось встретиться с королём.

К острову «Изабелла» подошла после месяца плавания от берегов Америки. Пока корабль огибал его северо-восточную оконечность, доктор Шеффер с палубы внимательно, взглядом разведчика всматривался в открывавшийся ландшафт.

Берега острова были обрывисты, кое-где виднелись отвесно падающие с горных вершин прямо в море серебристые, расцвеченные радугами ленты небольших рек. Зеленеющие долины прорезали кряжи гор, и доктору Шефферу нравилась эта картина буйной тропической природы. На этом острове будет его первый плацдарм, закрепившись на котором, завоевав доверие всесильного Камеамеа, он двинется дальше — на Оаху, Кауаи, чтобы отвоевать принадлежащий русским груз и добиться для компании тех торговых привилегий, которые она заслуживает. Он будет действовать осторожно, но напористо. Вероятно, Баранов и сам как следует ещё не представляет, что может извлечь компания из этих островов. Он, доктор Шеффер, обязан помочь Баранову.

По пути к деревне Каилуа на западной стороне острова, где жил Камеамеа, капитан «Изабеллы» решил сделать короткую остановку в деревне Кавахайе, где располагалось поместье премьер-министра Камеамеа англичанина Джона Янга.

Это было на руку доктору Шефферу. При последнем свидании с Барановым в Ново-Архангельске, накануне отплытия «Изабеллы», Шеффер получил от правителя совет постараться наладить хорошие отношения с Джоном Янгом. По словам Баранова, этот бывший английский матрос ещё лет тридцать назад осел на Гавайях после кровавой стычки, случившейся между экипажем его корабля и островитянами, в результате которой местные жители, мстя за убитых сородичей, перебили весь экипаж. Янг остался цел лишь потому, что не принимал участия в бойне. Мудрый Камеамеа пощадил его, сделал своим советником, поставил во главе мастеров, сооружавших военные корабли. Позднее, когда Камеамеа захватывал соседние острова, Джон Янг, как и другой бывший английский матрос, кому Камеамеа оказал своё покровительство, Дэйвис, участвовал в его военных походах. Будучи опытными пушкарями, они содействовали успехам Камеамеа в подчинении его власти соседних островов. Оба англичанина женились на знатных сандвичанках, получили от короля плодородные участки земли и, говорят, были вполне довольны судьбой, вознёсшей их на вершину элиты Гавайского королевства.

Однако, когда с «Изабеллы» спустили шлюпку, в которой капитан корабля Тайлер, а с ним и возвращавшийся на Гавайи капитан Беннет, виновный в гибели «Беринга», и ещё кое-кто из американцев собрались пойти на берег для встречи с Джоном Янгом, произошло нечто, глубоко уязвившее самолюбие доктора Шеффера. Его задержали у трапа.

— Но мне тоже надо увидеться с мистером Янгом! — воскликнул доктор, обращаясь к сидящему в шлюпке капитану.

— Места в шлюпке больше нет, доктор Шеффер, — ответил Тайлер.

— Да как же нет? — потерял выдержку доктор. — Я же вижу, что есть!

— А я вам говорю, что нет, — с той же наглой невозмутимостью повторил капитан.

Беннет и ещё два американца красноречиво ухмылялись. Оскорблённо проводив глазами отвалившую от борта шлюпку, доктор Шеффер тут же договорился с одним из островитян, окруживших корабль на своих лёгких каноэ, о доставке на берег и лишь с небольшим опозданием прибежал вслед за американцами к просторному, европейского типа белокаменному дому Джона Янга, стоявшему меж кокосовых пальм и окружённому банановыми и апельсиновыми деревьями.

— Мне срочно надо повидать мистера Янга! — крикнул доктор встретившему его слуге-сандвичанину в набедренной повязке.

Слуга проводил его в дом.

Джон Янг уже угощал напитками американских капитанов, когда на пороге вдруг возник невысокий человек с вздёрнутыми вверх усиками и, щёлкнув каблуками, выпалил:

— Разрешите представиться, мистер Янг. Георг Шеффер, доктор медицины и естественных наук, натуралист на службе Российско-Американской компании. Прибыл на Гавайи для личной встречи с королём Камеамеа.

Седоватый, краснолицый Джон Янг недоумённо уставился на незваного гостя и, только когда стоявший рядом Беннет что-то шепнул ему на ухо, осклабился:

— Здравствуйте, натуралист Шеффер, добро пожаловать на Гавайи!

Не сходя с места, Янг барским жестом вытянул руку. Подскочивший к нему доктор Шеффер с энтузиазмом пожал её.

— Выпить хотите? — спросил Янг и, не дожидаясь ответа, налил и протянул доктору бокал.

Что за дрянь была в этом бокале, доктор так и не понял, но он испытал такое чувство, словно влил в себя расплавленный свинец. Он выпучил глаза, закашлялся, схватился за живот. Янг весело смотрел на него. Американцы от смеха согнулись пополам. Но доктор Шеффер всё же овладел собой и тоже сделал попытку улыбнуться.

— Крепкая штука! — одобрительно сказал он.

— Хотите ещё? — спросил Янг.

— Нет, спасибо, с меня достаточно, — вежливо отказался доктор Шеффер.

Так состоялось его знакомство с Джоном Янгом.

После короткого приёма Джон Янг выразил желание проводить гостей в Каилуа, чтобы представить королю. Поднявшись на борт «Изабеллы», Янг тут же удалился в капитанскую каюту, и доктор опять был лишён возможности переговорить с ним по своему делу.

Когда корабль подошёл к небольшому заливу, на берегу которого располагалась резиденция Камеамеа, доктор с горечью убедился: мало того что и Тайлер и Беннет не желают считаться с ним — они успели каким-то образом ославить его в глазах Джона Янга. Во всяком случае места в шлюпке, куда сели Янг, Тайлер и Беннет, для доктора Шеффера опять не нашлось. Он лишь сумел сунуть Янгу письмо Баранова к королю, умоляя вручить его Камеамеа.

Они вернулись на корабль лишь поздно вечером. Поджидавший их на палубе доктор Шеффер, едва англичанин поднялся по трапу наверх, бросился к нему:

— Мистер Янг, вы вручили письмо королю Камеамеа? Его величество прочёл письмо господина Баранова?

Изрядно захмелевший Джон Янг полез в карман камзола, вытащил нераспечатанное письмо и небрежно сунул его Шефферу.

— Возьми. Мне было не до письма.

Теперь доктору было очевидно, что уже формируется заговор с целью не допустить его встречи с Камеамеа, а если ока и случится, всячески осложнить их отношения. Баранов был прав: тут хватает любителей ставить русским палки в колеса, даже и не зная, о чём они собираются говорить с королём. «Ничего, — ободрял себя доктор Шеффер, — справимся и с этим».

На следующий день, не имея желания очередной раз испытывать унижение, связанное с отказом взять его в лодку, доктор Шеффер отплыл на берег в каноэ. Интуиция повела его тропой, проложенной мимо крытых листьями жилищ островитян к резиденции короля, расположенной в тени кокосовых пальм. Там стояли два белокаменных дома, а недалеко от них — несколько больших хижин, построенных в традиционном для гавайцев стиле. Близ берега залива виднелось на возвышенной каменной площадке языческое капище. По периметру его окружали вырезанные из дерева жутковатого вида идолы с непропорционально большими головами.

Приметив идущего от крытого листьями дома высокого туземца в европейских панталонах и распахнутом сюртуке, под которым виднелась голая грудь, доктор Шеффер, полагая, что это кто-то из приближённых короля, с достоинством подошёл к нему и начал по-английски говорить, что он посланник главного правителя американских колоний России Баранова, прибыл на корабле «Изабелла» и уполномочен передать королю Камеамеа личное письмо от Баранова. Шеффер вынул письмо, достал ручку и по-английски написал на конверте: «Доктор Шеффер, корабль «Изабелла». Потом протянул письмо сандвичанину и ещё раз внушительно сказал, показав на каменный дом: «Камеамеа!», давая понять, что письмо для короля.

Сандвичанин с улыбкой, показавшей, как и кивок головы, что он всё понял, взял письмо и направился обратно к дому.

Теперь оставалось ждать результатов, и, прогулявшись по берегу залива, доктор Шеффер вернулся на корабль.

Утром на «Изабеллу», всё ещё стоявшую на якоре в заливе Каилуа, прибыл посланник короля с известием, что Камеамеа приглашает на беседу доктора Шеффера. Доктор положил в саквояж подарки для короля и его жён и в том же каноэ, на каком прибыл королевский гонец, отправился на берег.

Камеамеа встретил его у дверей большой деревянной хижины. Король был высок, свыше шести футов ростом, с могучей фигурой атлета и одет по-европейски — светлые бархатные панталоны, ослепительно белая рубашка из голландского полотна, белые чулки, огромные башмаки из тёмно-коричневой кожи с блестящими пряжками. Мощная шея повязана чёрным шёлковым платком.

Во время плавания к Сандвичевым доктор немало наслушался рассказов и от капитана Беннета, и от матросов о храбрости, проявленной Камеамеа в борьбе за объединение островов, и о том, какой это искусный воин. На военной учёбе он, например, заставлял не менее дюжины своих солдат кидаться на него с копьями и успевал отразить все удары. В рукопашной схватке Камеамеа, по слухам, не имел себе равных. В чертах его изборождённого морщинами лица доктор Шеффер уловил властную силу с оттенком некоторой жестокости.

— Натуралист доктор Георг Шеффер, — чётко представился доктор, встав перед королём по стойке «смирно».

— Алоха! — приветливо отозвался король и протянул для пожатия руку.

Доктор был приглашён в дом короля, обставленный совсем просто: у стены стоял большой сундук, рядом — бюро, сделанное из красного дерева, два стола, один из них круглый, из того же красного дерева. Пол хижины был покрыт плетёными циновками. Окна отсутствовали, но через зазоры в стенах свободно циркулировал воздух, принося желанную прохладу.

На полу, на циновках, сидело около десятка мужчин, преимущественно пожилого возраста, — вероятно, решил доктор, ближайшие помощники короля, вожди племён. На них тоже были европейские одеяния, но, в отличие от короля, никто из его приближённых не сумел достичь в своём наряде необходимой законченности. Один был лишь в панталонах, с голой грудью. Другой — в распахнутом на груди жилете и без панталон, в набедренной повязке. Доктор Шеффер с почтением поклонился вождям. Переводчиком Камеамеа служил молодой англичанин по фамилии Кук.

Камеамеа пригласил доктора Шеффера присесть в кресло возле стола и сам сел на единственный в доме стул.

— Мне прочитали доставленное вами письмо от моего друга Баранова, — сказал через переводчика король. — Как он чувствует себя?

— Слава Богу, здоров, — тут же отозвался доктор.

Из-за отсутствия в родном ему языке некоторых звуков король произносил фамилию главного правителя Русской Америки на свой лад: «Каланов», но переводчик Кук называл известное ему имя так, как надо. По той же причине, из-за невозможности произнести фамилию доктора на своём языке, король вообще избегал упоминать её в своём обращении к гостю.

— Баранов просит меня, — продолжал король, — чтобы вам была оказана помощь в сборе на островах растений. Я распоряжусь, чтобы вам помогли. Вам будет предоставлен небольшой корабль для поездок по острову и, если потребуется, на другие острова. Я постараюсь также помочь вам вернуть груз с разбитого на Кауаи русского корабля.

Король взял в руки стоявший на столе графин с какой-то красной жидкостью и наполнил два бокала. Один бокал взял себе, другой предложил гостю и произнёс короткий тост. Кук перевёл:

— Его величество желает доктору успеха.

— Я очень признателен его величеству.

Шеффер, вспомнив, как угощал его Джон Янг, лишь чуть-чуть пригубил напиток. Но это оказалось некрепкое виноградное вино, вероятно, изготовленное в Европе.

— Мне сказали, что завтра «Изабелла» уходит, — продолжал король. — Вам надо где-то жить. Я дам указание, чтобы вам построили дом в деревне. Место можете выбрать сами. Кроме письма, Баранов прислал для меня что-нибудь ещё?

— Да, да, конечно, — обрадованный, что всё складывается так удачно, с энтузиазмом сказал доктор. Он тут же раскрыл свой саквояж и торжественно извлёк из него большой отрез красного вельвета и два хрустальных бокала. — Это подарки Баранова для вашего величества. — Шеффер с поклоном преподнёс дары королю. — У меня есть подарки и для жён вашего величества, но я хотел бы вручить их лично.

Король одобрительно рассмотрел материю и бокалы, постучал по хрусталю тонкой тросточкой, с удовольствием слушая мелодичный звон. Поднялся и сказал:

— Идёмте. Вы сами выберете место для вашего будущего дома. Заодно познакомлю с моими жёнами.

В сопровождении переводчика они пошли тянувшейся по берегу залива пальмовой рощей. Для своего будущего дома Шеффер облюбовал место на холме, откуда открывался чарующий вид на залив.

— Через два дня вы сможете поселиться здесь, — пообещал король.

— Премного благодарен, — с поклоном ответил доктор Шеффер, — и прошу ваше величество иметь в виду, что я опытный врач и, если вам или вашим домочадцам будет нездоровиться, я буду рад оказать помощь.

Дом, занимаемый жёнами короля, представлял собой такую же просторную хижину из жердей, крытую листьями, в какой принимал доктора Камеамеа.

В хижине сидели на циновках три очень крупные, очень толстые женщины, одетые в простые рубашки из тонкой материи, и что-то лениво жевали. Позади каждой стоял молодой слуга в набедренной повязке и опахалом из ярких перьев заботливо отгонял мух от своей госпожи и... от её арбуза. Да-да, жёны ублажали себя именно сочной арбузной мякотью — наконец-то разглядел Шеффер.

Король произнёс несколько слов, и дамы с интересом взглянули на доктора. Камеамеа поочерёдно представил гостю своих жён. Шеффер уловил лишь одно знакомое ему имя — Каахумана и внимательно посмотрел на неё, отметив властное и одновременно несколько капризное выражение её круглого лица, хранившего следы былой красоты.

— Алоха! — певуче приветствовали доктора королевские жёны, а Каахумана жестом предложила присесть на полу рядом.

Король, оставив в доме переводчика Кука, покинул их. Не теряя времени, доктор раскрыл саквояж, вынул разноцветные отрезы шёлковой материи и, объяснив, что это подарки от Баранова, с поклоном преподнёс каждой женщине по отрезу. Самовольное распределение цвета обернулось промашкой.

— О, Каланов! — протянула Каахумана, косым взглядом провожая красный отрез, доставшийся жене помоложе.

Простое любопытство, подумал доктор. Ан нет, это было притязание. Между женщинами последовал оживлённый диалог, и после короткой перепалки та, что помоложе, отдала кусок алой материи Каахумане в обмен на материю зелёного цвета. Доктор закусил губу. Но, налюбовавшись подарками, женщины, как по команде, положили их себе на колени и ласково посмотрели на доктора. Он почувствовал себя прощённым компанией этих чересчур дородных туземных красавиц и, чтобы закрепить достигнутое, робко произнёс:

— Я врач, я умею лечить различные болезни...

Выслушав перевод, женщины посмотрели на гостя с ещё большей симпатией. Каахумана что-то сказала своему слуге, и тот встал так, чтобы удобнее было отгонять мух и от своей госпожи, и от гостя. Доктор воспринял это как знак явного благоволения со стороны любимой королевской жены.

Каахумана в один присест доела остатки своего арбуза и, отодвинув в сторону тарелку с горой корок, с блаженным вздохом огладила большой живот. По её команде слуга принёс раскуренную трубку. Королева несколько раз с удовольствием затянулась, выпустила дым через ноздри и с улыбкой подала трубку доктору. Шеффер не курил, но отказ мог стать второй ошибкой. А ему так хотелось угодить любимой жене Камеамеа. Он чуть втянул в себя дым, закашлялся и тут же вернул трубку. Каахумана передала её соседке.

На первый раз с него хватит, решил доктор. Он поднялся и через переводчика поблагодарил за угощение.

— Мне было чрезвычайно приятно познакомиться с вами.

Женщины, не вставая с циновок, поочерёдно протянули ему руки. Доктор, не зная, как они воспримут поцелуй, осторожно пожал кончики пухлых пальцев.

Он был очень доволен достигнутым за этот день. Теперь он верил, что благодаря поддержке короля и его жён сможет выполнить отнюдь не лёгкое поручение Баранова.

В последующие два месяца доктор Шеффер сумел значительно укрепить свои отношения с королём Камеамеа и его ближайшим окружением. Вскоре после вселения в построенный для него дом, куда были доставлены все товары, привезённые на борту «Изабеллы», доктор вновь посетил короля, чтобы вручить ему большую серебряную медаль. Доктор пояснил, что эта медаль — знак особого отличия императора России, и, прежде чем передать её королю, с чувством поцеловал лицевую сторону медали. Камеамеа, почтительно приняв её, сделал по примеру доктора то же самое.

— Теперь я вижу, — сказал он, — что ваш император помнит о короле Камеамеа и хорошо относится ко мне. А вот мой английский брат Георг до сих пор ничего так и не прислал. Зачем же капитан Ванкувер говорил мне, что его король обязательно пришлёт мне письмо? Ванкувер-то, получается, меня обманул. — В голосе Камеамеа сквозила нескрываемая обида.

Вскоре король, как и обещал, предоставил доктору небольшую шхуну для научных путешествий по острову. Шеффер попросил Камеамеа во избежание неприятностей поставить, пока он будет в отъезде, охранника у его дома, но король ответил, что делать это совершенно не обязательно: он наложит на дом табу, и никто, кроме доктора, не посмеет войти в него.

И вот шхуна отплыла к восточному побережью острова. Под предлогом сбора растений доктор собирался сделать там оценку запасов сандалового дерева в надежде, что ему удастся уговорить короля подписать контракт о поставке компании этого столь ценимого китайцами товара.

Его высадили в деревушке Хило на берегу живописного залива. На юго-востоке возвышался средь голубых вод небольшой, поросший кокосовыми пальмами островок. С противоположной стороны уходила в облака вершина вулкана Мауна-Кеа, на склоны которого собирался подняться доктор Шеффер.

Доктор считал себя более сведущим в медицине, нежели в ботанике, но всё же был поражён буйной щедростью окружающей природы. Необыкновенные цветы всех мыслимых и немыслимых оттенков свешивались с кустов, выглядывали из земли, торчали откуда-то сверху, с крон деревьев, пьяня голову сладким ароматом. С холмов стекали прозрачные ручьи, небо над головой было безмятежно чистым. А полуголые сандвичане, предпочитавшие называть себя канаками, приветливо улыбались невысокому усатому незнакомцу в лёгком сером костюме, с озабоченным видом лазавшему по окрестностям и собиравшему непонятно для чего цветы, плоды, травы. Может, он хочет подняться пару миль от деревни вверх по реке Ваилуку, чтобы посмотреть на водопады? Любознательный доктор советом не пренебрёг и пришёл туда в сопровождении целой оравы мальчишек и девчонок, добровольно согласившихся стать его проводниками. Здесь он остановился и долго стоял на отвесной скале, глядя, как его спутники-подростки бесстрашно прыгают с берега вниз, в каменную чашу, заполненную хрустально чистой водой. Под самым водопадом в горе открывался тёмный зев пещеры. Стены и потолок её поросли изумрудным ковром из мха, папоротников, неведомых вьющихся растений. Доктор безмолвно стоял на вершине скалы не менее получаса. Наконец, поддавшись уговорам мальчишек, тоже разделся и, спустившись чуть ниже, прыгнул в воду. Обратно выбрался, по примеру ребятишек, по спущенному со скалы толстому канату. За мужество и силу духа малолетние поклонники наградили усатого чужеземца замечательно крупной раковиной.

Как и намечалось, доктор совершил поход с проводником к подножию вулкана Мауна-Кеа и поднялся настолько высоко, чтобы иметь возможность обозреть его склоны. Обилие на горе сандалового дерева вполне его удовлетворило: используемой китайцами для воскурений в храмах ароматической древесины хватит надолго и компания, если удастся договориться с Камеамеа, сможет заработать на этом товаре большие деньги.

Экскурсию в лежащую близ вулкана долину Ваимеа пришлось отложить: прибывший от короля гонец известил Шеффера, что королеве Каахумане нездоровится и король Камеамеа просит подлечить её. Доктор поспешил назад.

У королевы был острейший приступ лихорадки, и Шеффер начал усиленно пичкать её хинином. Через неделю королева почувствовала себя значительно лучше. В благодарность Каахумана объявила, что дарит доктору участок земли в местечке Вайкарау на юге острова Оаху и в придачу десять овец и сорок коз из выпасавшегося там её личного стада. «Что ж, — с глубоким удовлетворением подумал доктор, — услуги опытного врача здесь ценятся не так уж плохо, и это надо иметь в виду».

Наряду с приятными событиями появились и проблемы. Во второй половине декабря из Нью-Йорка на судне «Энтерпрайз» в Каилуа прибыл капитан Джон Эббетс, а вместе с ним и хорошо знакомый Шефферу по конфликту в Ново-Архангельске с Барановым Уилсон Хант. Доктор счёл нужным засвидетельствовать американцам своё почтение, но Хант, увидев его, холодно и весьма недружественно процедил:

— А вы-то что здесь делаете?

— Я собираю здесь по просьбе Баранова коллекцию растений и насекомых для Российской академии наук, — любезно пояснил доктор Шеффер.

Но Хант, кажется, всерьёз это объяснение не принял к подмигнув Эббетсу, понимающе сказал:

— Знаем мы, что вы тут собираете!

Не только Хант, но и Эббетс что-то имел против Баранова, и доктор подозревал, что, нанеся визит Камеамеа, они представили его пребывание здесь в совершенно ложном свете.

Когда три дня спустя на «Энтерпрайзе» стали готовиться к отплытию, доктор неожиданно получил от Эббетса приглашение посетить корабль. За ним даже прислали шлюпку. Но уже наступила ночь, и доктор слышал, как на судне поднимают якорь. Что же это могло означать, как не хорошо расставленную ловушку? Заманят на корабль, отойдут от берега, а там сунут в мешок и выкинут в море. Посланнику Эббетса доктор передал для капитана записку с коротким и выразительным текстом: «Нашёл дурака!»

В том, что подозрения насчёт всяких сплетен Ханта и Эббетса о его миссии здесь, о Баранове и в целом о компании небеспочвенны, доктор Шеффер убедился довольно скоро. При ближайшей встрече король Камеамеа обеспокоенно спросил его:

— Неужели русские действительно хотят начать войну против меня? Неужели вы хотите захватить мои острова?

Опешивший поначалу доктор быстро овладел собой и уверенно ответил:

— Кто бы, ваше величество, ни сказал вам об этом — всё это наглая и бессовестная клевета. Баранов ничего не хочет более, нежели дружить с королём Камеамеа и установить с ним добрососедские отношения во всём равных партнёров.

Чтобы сгладить неблагоприятный эффект, произведённый встречей с королём Ханта и Эббетса, доктор счёл целесообразным вновь одарить короля, его жён и некоторых вождей ценными подарками. В ответ брат одной из королевских жён, которого на острове звали Джон Адамс, подарил доктору ещё один участок земли под названием Коани, опять где-то на острове Оаху, по реке Ива. Доктор Шеффер начинал чувствовать себя состоятельным землевладельцем и уже хотел просить разрешения короля отъехать на Оаху, чтобы наконец-то обозреть свои владения. Но тут приболел сам Камеамеа и призвал доктора.

— Я вылечил вашу жену, — уверенно заявил ему Шеффер, — вылечу и вас.

Король жаловался на сердце, и вновь интенсивный курс назначенного доктором лечения вскоре дал положительный результат. Камеамеа распорядился отметить своё выздоровление постройкой нового храма, а доктору Шефферу дал туземное имя Папаа — в честь местного знахаря, который когда-то пользовал его в молодые годы. Доверие короля к доктору было полностью восстановлено, о чём говорило и приглашение Шеффера-Папаа посетить военный лагерь, где Камеамеа показал, как он обучает боевым приёмам несколько сот полуголых воинов.

Даже старый Джон Янг, пронюхавший, что акции доктора Шеффера в глазах короля сильно возросли, счёл нужным позвать его в гости и угостил блюдом, считавшимся здесь деликатесом, — жареной собакой.

В ожидании прибытия кораблей доктор Шеффер стал готовиться к тому, чтобы уговорить короля заключить с компанией контракт на поставку сандалового дерева.

Перу, порт Кальяо,

февраль 1816 года

Уже свыше трёх месяцев корабль «Суворов» Российско-Американской компании под командованием Михаила Лазарева стоял в перуанском порту Кальяо, расположенном в шестнадцати вёрстах от столицы страны Лимы. Завтра намечалось отплытие судна на юг. Обогнув мыс Горн, они пойдут в Кронштадт, завершая тем самым своё кругосветное плавание.

Пару дней назад на борт судна были приняты необычные пассажиры, обитатели Кордильерских гор — девять грациозных лам, одна альпака и одна вигонь. Офицеры «Суворова» приобрели их на собственные средства, за пятьсот талеров, чтобы по возвращении в Россию попробовать акклиматизировать на родине, в имении Повало-Швейковского. Содействовавший им в этой сделке местный негоциант сеньор Абадия, президент солидной Филиппинской компании, предупредил, что едва ли животные перенесут предстоящее им тяжёлое плавание. Ранее уже делалась попытка доставить их в Европу на корабле, принадлежавшем Французской империи, но по пути ламы скончались.

— Раз так, — весело ответил ему Лазарев, — то дело нашей национальной чести и морского искусства — привезти их в Европу в целости и сохранности.

Лазарев собрал весь экипаж и спросил матросов, кто берётся обеспечить перуанским гостьям должный уход, дабы они благополучно достигли берегов России. Два матроса, имевшие, по их словам, немалый опыт в обращении с разной скотиной, добровольно вызвались приглядеть за ламами, вигонью и альпакой.

— Вот только, ваше благородие, — попросил старший из них, матрос первой статьи Кузьмичев, — распорядиться надобно, чтоб каждой животине отдельное ведро для корма было выделено. По глазам их вижу, что они большие чистюли и из чужого ведра ни воду, ни корм принимать не захотят. Да и парусина надобна, чтоб навес от солнца сделать. Иначе запарятся.

— Всё, что необходимо, получите, — пообещал Лазарев. — А если сохраните их, благодарность обещаю и премию от себя лично выдам.

— Будем, ваше благородие, стараться, — заверил Кузьмичев.

После угрюмых северо-западных берегов Америки жизнь в солнечной Лиме казалась русским морякам светлой и безмятежной. Самовольный, по общему согласию офицеров корабля, уход из Ново-Архангельска давно не терзал их души. Какое, в конце концов, право имел Баранов отстранять Лазарева от командования судном? Не он назначал командира, не ему и отстранять.

— Чёрт не выдаст, свинья не съест, — с показным равнодушием отвечал Лазарев, когда его друзья по экипажу случайно касались вопроса о неизбежных неприятностях по возвращении в Россию.

После того как бросили якорь в порту Кальяо, Лазарев дал команду тщательно отремонтировать потрёпанное штормами судно, исправить такелаж, проконопатить корпус и палубы, заново покрасить корабль, и после окончания всех этих работ «Суворов» выглядел как новенький, и ни одно из стоявших в порту судов других стран не могло сравниться с ним по красоте и опрятности, что отмечали зачастившие на борт корабля купцы и знатные представители перуанского общества. Посмотреть же впервые пришедший к берегам Перу русский корабль хотелось многим.

Русским морякам было что показать, помимо самого корабля. Лазарев вёз с собой целую коллекцию туземных редкостей — бумеранги и копья аборигенов Австралии, деревянные маски и боевые доспехи колошей, байдарки и образцы одежды алеутов Северо-Западной Америки.

Даже вице-король Перу, маркиз де Абагадиль, почтил их своим вниманием и пригласил Лазарева и офицеров корабля отобедать с ним.

Чтобы по возвращении в Россию к ним не было претензий хотя бы по торговым делам, Лазарев принял все меры для реализации в Лиме имевшегося на борту мехового груза — мягкой рухляди, как именовали этот товар российские купцы, — шкур морских и речных бобров, медведей, лисиц, котиков, песцов, а также некоторого количества китового уса, общей стоимостью в два миллиона рублей.

Осуществить обоюдно выгодные торговые сделки помог президент Филиппинской компании сеньор Абадия, которому было чрезвычайно приятно установить прямые связи с Российско-Американской компанией. В обмен на часть товаров русским предложили чилийскую медь, хину, перуанский бальзам, вигонью шерсть, хлопчатую бумагу. За остальные же было уплачено наличными.

В конце февраля все грузы были приняты на корабль, а с ними и подарки от вице-короля маркиза де Абагадиля императору России Александру — драгоценные произведения культуры инков. Вице-король передал Лазареву и личное письмо на имя императора, содержавшее весьма лестные отзывы о визите в Перу первого корабля из России.

— Ну, братцы, — радовался Лазарев, — заслужили-таки благодарность от гишпанских властей. Это письмо своего рода индульгенцией для нас послужит.

Накануне отплытия судна, в полдень, на корабль прибыли итальянец Анджеоли с двумя малыми детьми и супругой, весьма полной и очень живой дамой, оперной певицей из Неаполя. Чета Анджеоли работала по контракту в местном театре. Они собирались обратно на родину и договорились с Лазаревым, что их возьмут пассажирами в Европу. Капитан проводил итальянцев по судну, показал туземные редкости и находившихся на корабле многочисленных представителей животного мира.

— Это тоже наши пассажиры, — говорил Лазарев, демонстрируя двух гигантских черепах с Галапагосских островов и возбуждённо кричащих тропических попугаев.

— Какая прелесть, как они милы! — восторженно восклицала синьора Анджеоли.

Наконец подошли к вольерам, где содержались ламы, и тут восторгу итальянцев и их детишек не было предела. Глядя на важно вышагивающих в вольере лам, синьора Анджеоли даже рискнула протянуть сквозь решётку руку и погладить одну из них по спине. Но та сердито уставилась на непрошеную гостью, фыркнула, грациозно топнула ножкой и неожиданно для всех вдруг изрыгнула прямо в лицо певице ком жвачки.

— Антонио! — накинулась пострадавшая на мужа. — Что же ты не заступишься? Эта дрянь всю меня оплевала!

Лазарев едва сдерживал улыбку. Приставленный к животным матрос Кузьмичев хмуро бубнил:

— Сама полезла с нежностями да ещё и обижается. Нечего к животным приставать!

Оскорблённые в своих лучших чувствах, итальянцы тут же удалились в предоставленную им каюту.

На следующий день, отсалютовав порту Кальяо девятью выстрелами, «Суворов» покинул гавань.

Ново-Архангельск,

2 марта 1816 года

Вопреки намерению Баранова поскорее прислать подмогу доктору Шефферу отправка судов на Сандвичевы острова задерживалась. После возвращения с промыслов и «Открытие» и «Кадьяк» требовали ремонта. «Открытие» привели в порядок первым, и Баранов решил сразу же направить его в южный вояж под командой лейтенанта Подушкина.

За время, прошедшее после отъезда на Сандвичевы доктора Шеффера, Баранов более глубоко продумал все выгоды, какие может извлечь компания из ситуации с «Берингом». Сегодня пришёл момент ознакомить со своими планами и командира «Открытия». Подушкин был одним из тех верных людей, на кого можно всецело положиться.

Баранов писал в своём кабинете письмо Шефферу, когда Григорий Терентьев известил его, что Подушкин прибыл и дожидается приёма.

— Скажи, пусть заходит минут через пять. Надобно письмо закончить.

Всё основное в письме было уже сказано, но самую важную мысль Баранов записал последней: «Ежели будет необходимо подчинить Каумуалии силой оружия, посоветуйтесь по этому вопросу с Яковом Аникеевичем Подушкиным». Лейтенант Подушкин до поступления на службу компании неоднократно участвовал на кораблях русского военного флота в морских баталиях на Средиземном море, и коли придётся пустить в ход корабельные пушки, командовать операцией должен именно он. Теперь, кажется, всё.

— Можно, Александр Андреевич? — спросил возникший в дверях лейтенант Подушкин.

— Заходи, Яков Аникеевич, — сказал Баранов, не вставая из-за стола. Он сложил письмо в конверт, заклеил, надписал: «Егору Николаевичу Шефферу». И только тогда встал, подошёл к Подушкину, пожал ему руку.

— Ну, как корабль, всё готово?

— В полной готовности, Александр Андреевич.

Баранов подошёл к окну, бросил взгляд на гавань, где стояло на якоре «Открытие».

— Байдарки погрузили?

— Все уже на борту.

— Сколько?

— Как было велено, тринадцать.

— С тобой пойдёт ещё мой конторщик, Григорий Терентьев. Сам напросился: не можно ли на Сандвичевы с Подушкиным сходить? Я говорю: почему же не можно? Можно, ты заслужил. Он мужик толковый, грамотный, думаю, пригодится тебе.

— Найдём, чем занять, — весело ответил Подушкин.

— Вижу, настроение у тебя неплохое?

— Отличное, Александр Андреевич. Не терпится повидать Сандвичевы. Лучше, говорят, раз увидеть, чем сто раз слышать.

— То верно. И сам бы с удовольствием сходил туда вместе с тобой, да здесь дела не на кого оставить. Ладно, вернёшься — расскажешь. А пока последнее моё напутствие послушай. Да и присядь, а я уж постою, насиделся.

Подушкин опустился на стул, посерьёзнел.

— Так вот, Яков Аникеевич, от доктора Шеффера вестей я пока не имел и не знаю, как продвигаются его дела. Но, полагаю, медлить с отправкой кораблей ему на подмогу более нельзя. Вслед за тобой и «Кадьяк» под командой Джорджа Янга на Сандвичевы уйдёт. Боюсь, ежели не поторопимся, бостонские корабельщики поломать могут наши планы заключить соглашение о поставке сандалового дерева. Как только встретишься с доктором Шеффером — он, как бостонцы мне говорили, на острове Гавайи сейчас находится, где резиденция Камеамеа, — выясни у него, что он успел за эти месяцы сделать. Ежели он пальцем не шевелил и лишь бананами утробу свою набивал, дай ему хороший нагоняй от моего имени.

Баранов помолчал, чтобы Подушкин крепче запомнил его последующие слова:

— К острову Кауаи желательно подойти совместно с «Кадьяком», чтобы сразу показать Каумуалии вашу силу. Требуйте у короля мирного удовлетворения всех наших претензий, возникших в связи с захватом собственности компании и оскорблением российского флага. Ежели король будет упрямиться, есть смысл преподать ему урок в форме военного наказания. Но по возможности избегайте людских потерь и пролития крови как наших людей, так и сандвичан. Ежели не будет найдено мирное решение вопроса, весь остров Кауаи должен быть захвачен именем нашего суверенного императора и стать собственностью Российской империи.

Подушкин, внимательно глядя на Баранова, невольно напрягся. Такого поворота он не ожидал. Военная акция — это уже серьёзно. Вправе ли торговая компания предпринимать её? Но ежели Баранов так уверенно говорит об этом, стало быть, он согласовал свои действия с главным правлением компании и получил санкцию.

Баранов, словно уловив его замешательство, жёстко добавил:

— Насколько мне известно, ни англичане, ни какая иная нация не имеют прав на эти острова. Капитан Ванкувер, сказывают, пытался внушить Камеамеа, что все острова, коими он владеет, принадлежат Англии, но Камеамеа никогда этих посягательств не признавал. Остров же Кауаи, где правит Каумуалии, и подавно никак не может считаться английской собственностью. Нам надо использовать этот момент, чтобы закрепиться на острове Кауаи. Того требуют и насущные, и дальние интересы компании. Но очень надеюсь, что вам удастся решить это дело мирным путём.

Показывая, что с главным покончено, Баранов смягчил голос:

— Когда будете покупать сандаловое дерево, имейте в виду, что оно бывает разных сортов, так вы поспрошайте у местных, какое считается лучшим, чтоб вас не надули. За четыре месяца это, конечно, должен был выяснить находящийся на островах наш учёный-натуралист. А на всякий случай вот тебе мой совет: чтоб взять пробу дерева, изотри мякоть в порошок и положи на горячий уголь. Так же сделай и с деревом другого сорта. У коего запах будет приятнее и сильнее — то и берите... Двух учеников навигационной школы, кои пойдут с тобой для морской практики, надобно почаще привлекать к несению вахты. Пусть тренируются бросать лаг, держать курс по заданному румбу. Компания потратилась на их обучение — теперь они должны показать себя не дармоедами, а полезными компании людьми... Кажется, я сказал тебе всё, что хотел.

Подушкин поднялся. Баранов положил руку ему на плечо, сказал проникновенно:

— Очень надеюсь, Яков Аникеевич, что всё у вас удастся, и желательно — без пролития крови. Уходите завтра, ничего не задержит?

— Не должно, Александр Андреевич, задержать.

Баранов взял со стола письмо Шефферу и протянул Подушкину:

— Передашь доктору, когда встретитесь, как и те устные инструкции, которые получил сейчас. Что ж, с Богом, Яков Аникеевич, желаю тебе удачи!

Он проводил взглядом высокую, прямую фигуру флотского офицера. Молодец, с одобрением подумал, исправный служака, лишних вопросов не задавал и, кажется, всё правильно понял.

Мысли его обратились к другому кораблю. Где же «Ильмень» с партией Тараканова? Пора бы ему вернуться из Калифорнии. Ежели после ухода «Открытия» и «Кадьяка» не вернётся «Ильмень», он останется здесь совсем без кораблей.

Борт брига «Ильмень»,

19 апреля 1816 года

Потерей возле миссии Санта-Барбара группы людей во главе с комиссионером судна Элиотом де Кастро неприятности команды «Ильменя» не ограничились. Исчез, как в воду канул, отряд охотников, оставленный для промыслов недалеко от Сан-Педро под командой промышленника Бориса Тарасова. Поиски ничего не дали, и Тараканов с капитаном Водсвортом пришли к общему мнению, что и эти люди захвачены испанцами. Таким образом, общие потери достигли тридцати человек.

Вернувшись в ноябре в форт Росс, Тараканов получил у Кускова подтверждение, что отряд Тарасова действительно захвачен испанцами. По поводу незаконного промысла у их берегов испанцы вновь сделали представление Кускову и Баранову и потребовали прекратить браконьерство.

Будто и мало было этих бед: при входе в залив Румянцева корабль получил повреждения, и вплоть до апреля пришлось стоять на ремонте.

Но вот всё было завершено, на «Ильмень» погрузили продовольственные товары — пшеницу, мясо, овощи — для доставки в Ново-Архангельск. Иван Кусков вручил Тараканову бумаги с отчётом Баранову о том, как идут дела во вверенной ему калифорнийской колонии, и корабль взял курс к северо-западным американским берегам. На нём отправились в столицу Русской Америки несколько промышленников и алеутов из колонии Росс.

Перед отходом судна между капитаном «Ильменя» Уильямом Водсвортом и его первым помощником Николасом Харпером состоялся многозначительный разговор. Водсворт вызвал в свою каюту Харпера и, поговорив о том о сём, как бы между прочим сказал:

— Знаешь, Ник, не пойму, что со мной происходит, но очень уж мне не по душе этот рейс в Ново-Архангельск. Как подумаю, что опять придётся мочить шкуру под бесконечными дождями, так выть от тоски хочется. А как было бы хорошо пойти отсюда на Сандвичевы да отдохнуть пару недель под тамошним солнцем вместе с какой-нибудь аппетитненькой сандвичаночкой. Как сам-то думаешь об этом, Ник?

— Да уж что там говорить, капитан, — понимающе ухмыльнулся Харпер, — на Сандвичевых да с сандвичаночкой было бы приятнее.

Ник Харпер хорошо знал, сколь неравнодушен его хозяин к женскому полу, и особо к любвеобильным жительницам Сандвичевых островов.

— И вот я подумал, Ник, — мечтательно продолжал Водсворт, — если бы у нас обнаружилась небольшая течь, мы могли бы сменить курс и пойти вместо Ново-Архангельска в Гонолулу, чтобы стать там на ремонт. Конечно, лучше, чтоб течь появилась в море, когда мы уже уйдём отсюда. Немножко воды в трюме ведь не погубит наше судно, как ты считаешь, Ник?

— Не погубит, капитан, — с заговорщицким видом подмигнул Харпер.

— Если тебе надо будет проверить, нет ли воды в трюме, постарайся, чтоб русские не видели, как ты туда лазил. И помни, что я всегда ценил сообразительных людей.

— О чём разговор, капитан! Мы же всегда понимали друг друга.

Когда судно было уже далеко в море, Водсворт пригласил к себе Тимофея Тараканова, чтобы отметить благополучное отплытие. Они распили в честь этого события бутылку вина и уже приступили ко второй, когда в каюту, постучавшись, зашёл промышленник Балашов и спросил, нет ли у них свечей.

Капитан Водсворт пошарил по ящикам, но лишних свечей не нашёл.

— У нас, Билл, — напомнил Тараканов, — должен быть ящик свечей в трюме.

— Пойдём посмотрим, Тим, — предложил Водсворт.

Они вышли на палубу, и, открыв люк, Водсворт с фонарём в руке полез вниз.

— Осторожней, Билл, с огнём, — предупредил его Тараканов. — Кроме пшеницы, там лежит и порох.

После короткой паузы снизу донёсся голос Водсворта:

— Вот так дела, Тим! Похоже, этот порох уже не взорвётся: он залит водой.

— Как так?

Тараканов сам спустился в трюм и вскоре убедился, что не только часть пшеницы, но и порох подмочены водой. Где-то с левого борта в корпусе была течь. Они достали свечи, передали Балашову и вернулись в каюту Водсворта, чтобы обсудить положение. Капитан вызвал Харпера и, заявив ему, что в трюме вода, дал команду поставить несколько человек к помпам.

— Ума не приложу, Тим, — озабоченно говорил Водсворт, — как же мы на берегу-то проморгали, что корабль дал течь! Теперь нам придётся опять вставать на ремонт. Но с этой течью по левому борту до Ново-Архангельска мы не дотянем. В Калифорнии тоже нет подходящего дока для ремонта корпуса. Единственный выход — идти на Сандвичевы, в Гонолулу. Ветра благоприятствуют нам. За пару недель, Тим, можем добраться до Сандвичевых.

Тараканов выпил ещё рюмку вина и какое-то время молча размышлял.

— Так, значит, Билл, иного выхода у нас нет? — глянул он на капитана.

— Иного выхода, Тим, у нас нет, — потупившись, мрачно подтвердил Водсворт.

— Что ж, тогда пойдём на Сандвичевы.

— Хорошо, Тим, давай выпьем по последней, и я распоряжусь о смене курса.

Утром все на «Ильмене» уже знали, что корабль сменил курс и вместо северо-запада идёт теперь на юго-запад, к Сандвичевым островам. И матросы и промышленники особого беспокойства по этому поводу не выразили. Их командирам виднее, куда идти, тем более что из охотников никто прежде на Сандвичевых не бывал и вояж туда вносил в их жизнь некоторое разнообразие.

Выйдя на палубу, Тараканов увидел близ ростров, к которым были принайтовлены байдарки алеутов, человек восемь беседующих о чём-то промышленников и алеутов. Он подошёл к ним и, поздоровавшись, пристроился рядом. Все слушали взятого пассажиром в форте Росс промышленника Степана Никифорова, чернобородого мужика лет сорока пяти со шрамом на левой щеке, полученным в стычке с колошами. Никифоров был в числе тех, кто, высадившись в Калифорнии четыре года назад, помогал Кускову строить крепость Росс.

— ...И вот сказывал мне дядька мой Иван Васильев, который и приохотил меня к промыслам, как выезжали они на байдаре командой в десять человек за этими самыми коровами. Обычно один или двое на корме стояли с железными поколюгами длиной четвертей в пять-шесть. Выбирали одну из стада и тихонько кормой подгребали к ней и кололи поколюгою, норовя промеж передних ног попасть. И тут же надо было со всей силы угребать от неё, потому как начинала она от боли яростно бить ластами по воде, угрожая утопить байдару и людей в ней. И снова подгребали и кололи её поколюгами и носками железными, к коим привязывалась верёвка длиной саженей в пятьдесят. Опосля обессиленную от ран корову подтягивали верёвкой к берегу, разделывали и употребляли в своё пропитание. И оная корова длиной бывала саженей в четыре и более, а весом почти в двести пуд. Передние ноги ей и как ласты служат: ими и ходит по дну, и гребёт. Под передними ногами, сказывал дядька мой, были у неё две титьки махонькие, величиной с курячьи яйца. А уж вкусна та корова была отменно. Мясо её по вкусу телячьему было подобно, а жир не отличить от свиного. И тех коров видели всегда с опущенными в воду мордами, непрестанно жующими водоросли и траву морскую. И поднимали они рыла свои из воды лишь для того, чтоб глотнуть воздуху, и при этом ухали и ржали, как лошади...

— Так отчего ж прозвали их коровами, а не лошадьми? — с недоумением спросил промышленник Иван Бологое с «Ильменя». Он был здесь единственным, кто вместе с Таракановым содержался когда-то в плену после крушения «Николая» и был выручен шкипером Брауном на бриге «Лидия».

— Я так полагаю: потому, — рассудительно отвечал Никифоров, — что с титьками они и мясо их вкусом подобно говяжьему.

— Так кобылы тож с титьками. Коровы ж не ржут, а мычат, а эти, сам говоришь, ржали по-лошадиному».

— То мне неведомо, почему прозвали их коровами, — признался, почесав в затылке, Никифоров, — но токмо рогов у них, как у коров, точно не было. О том, помню, сам дядьку выспрашивал. И ещё сказывал мне дядька мой Иван Васильев, что на спинах у них, когда они ели, чайки сидеть любили и насекомых из кожи их выклёвывали. По тем чайкам и коров в море нередко находили. И было их у Командорских островов столь великое множество, что дядька мой и товарищи его промышленные никогда недостатка в пище не имели.

— С кем же промышлял дядька твой? — поинтересовался Бологое.

— Сначала ходил он со Степаном Глотовым, а опосля примкнул к Ивану Соловьёву.

Услышав имена Глотова и Соловьёва, пятеро слушавших рассказ алеутов молча встали и отошли в сторону. Тараканов, часто общаясь с ними, знал, что упоминаний о промышленниках Глотове и Соловьёве, оставивших по себе плохую память жестокими избиениями туземцев, алеуты не переносили.

— А чуешь, Иван, уже теплее стало, — как ни в чём не бывало, не заметив, что он оскорбил чувства своих слушателей, сказал Никифоров Бологову. — Скоро на Сандвичевых кости греть будем.

— Но почему же всё-таки корова, а не морская лошадь? — думая о слышанном, недоумённо пробурчал Бологов.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Остров Оаху,

март 1816 года

Перед отъездом на остров Оаху для обозрения владений, дарованных ему членами королевской семьи, доктор Шеффер вновь встретился с Камеамеа.

Король принял его теперь совершенно запросто. Он полулежал на циновке в своей просторной хижине, одетый в одни панталоны, и доктор Шеффер с почтением обозрел голый торс неутомимого воина, испещрённый шрамами и рубцами. Кроме переводчика Кука, в хижине более никого не было.

Камеамеа указал доктору место на циновке рядом и спросил:

— О чём хотел говорить со мной Папаа?

Шеффер уже привык к своему гавайскому имени и воспринимал такое обращение короля как знак более доверительного к себе отношения. Поэтому сначала участливо поинтересовался:

— Как здоровье вашего величества, не беспокоит ли сердце?

— Я здоров, — коротко ответил Камеамеа.

— Завтра я отплываю на Оаху и хотел бы ещё раз выразить вам благодарность за помощь в моих научных исследованиях.

— Камеамеа рад, что Папаа занимается здесь полезным делом. Камеамеа надеется, что Папаа посоветует, как можно использовать богатства островов с большей пользой для моего народа.

— Можете быть уверены, ваше величество, что как только я осмотрю остальные острова, я дам вам не один, а несколько очень полезных советов. Но сейчас я хотел бы передать вам ещё одну просьбу господина Баранова. Как я говорил вашему величеству раньше, господин Баранов очень хотел бы развивать торговые отношения с королём Камеамеа, для чего заключить контракт о поставке компании сандалового дерева на тех же примерно условиях, как подписывали вы с американцами, братьями Уиншип.

Король неожиданно нахмурился.

— На тех же условиях? — с неудовольствием повторил Камеамеа. — Но эти братья хотели обмануть Камеамеа. Они покупали у меня ценное дерево, мои люди заготовляли его и доставляли к их кораблям, и за всё это братья Уиншип выделили мне лишь четвёртую часть доходов от продажи сандала. Они уверяли, что это очень выгодная для меня сделка и что за десять лет, пока действует этот контракт, я стану богатым человеком. Люди, которые хотят Камеамеа добра, объяснили мне, что братья Уиншип грабители, воры, они хотят разорить Камеамеа. Когда я прервал действие этого нечестного контракта, они даже не хотели отдать мне мою долю прибылей. Они так и не вернули мне мой корабль, который вместе со своими кораблями направили в Кантон. Они пытались без моего разрешения заготовлять сандаловое дерево на острове Кауаи и добились того, что их изгнали оттуда. Камеамеа не верит теперь братьям Уиншип. Почему же русские хотят заключить со мной такой же нечестный контракт? Неужели Баранов тоже стремится обмануть Камеамеа?

Доктор, мгновенно оценив ситуацию, с жаром ответил:

— Ваше величество, дорогой мой король, господин Баранов и в мыслях не имеет, чтобы кого-то обманывать. Это братья Уиншип все уши прожужжали ему, что хотят сделать короля Камеамеа богатым, продавая сандаловое дерево в Китае. Баранов тоже решил помочь королю и его подданным разбогатеть. Но он никогда бы не пошёл на несправедливую сделку с королём Камеамеа. Он хочет вашему величеству только добра.

— Значит, эти братья обманули не только меня, но и Баранова? — Король скорбно покачал головой. — И после этого они ещё обижаются, что я не хочу больше разговаривать с ними. Передай Баранову, Папаа, — почесав голую грудь, заключил король, — что пока не будет никаких сделок с сандаловым деревом. Это дерево растёт слишком медленно. Пусть вырастут новые деревья, и через пару лет мы можем поговорить об этом ещё раз. Но если у Баранова есть ещё какие-либо просьбы к Камеамеа, я готов выслушать их.

Доктор Шеффер вкрадчиво сказал:

— Ваше величество, господин Баранов очень хотел бы основать факторию в Гонолулу, чтобы вести с вами торговые дела.

После короткого раздумья Камеамеа ответил:

— Хорошо. Я и сам хотел торговать с Барановым. Пусть Папаа обратится на острове к американцу Холмсу. Он был моим губернатором на Оаху и всех там знает. Холмс получит от меня указание, что вам разрешается строительство фактории в Гонолулу и выделяется под неё земля. Это всё?

И тут доктор Шеффер, видя, что король наконец-то стал сговорчивым, рискнул покуситься на большее:

— Для фактории нужен каменный склад...

Король задумчиво посмотрел на него и с укоризной сказал:

— Папаа слишком жадный. Папаа будет иметь на Оаху два участка земли, Папаа будет иметь факторию в Гонолулу и ещё Папаа хочет каменный склад. Мы ещё не заключили с вами никакого соглашения, а вы уже собираетесь строить каменный склад. Если вам нужно помещение для товаров, можете воспользоваться моим складом в Гонолулу. У Папаа больше нет никаких просьб к Камеамеа?

Поймав на себе опять тот же, словно испытывающий его, взгляд короля, Шеффер наконец понял, что следует поставить точку.

— Я глубоко благодарен вашему величеству.

Встал и церемонно поклонился.

По зрелом размышлении доктор Шеффер решил, что провал сделки с сандаловым деревом надо объяснять кознями против него американцев. Кто-то — не тайные ли агенты Джона Эббетса и Ханта? — вновь наплёл королю что-то нехорошее о русских и о цели приезда сюда доктора Шеффера. Недаром же, как сообщил доктору один из расположенных к нему людей, его, Шеффера-Папаа, называют здесь «русским шпионом».

«Ничего, — мстительно думал доктор Шеффер на пути к острову Оаху, — придёт время, и я рассчитаюсь с этими злобными завистниками».

Апрель 1816 года

Стоило же доктору добраться до Оаху, как все обиды и огорчения улетучились сами собой. Если в ландшафте острова Гавайи тропическая роскошь природы сочеталась с некоторой суровостью пейзажа, носившего на себе недавние следы грозной работы разрушительных вулканических сил, то Оаху походил на приют влюблённых, истинный райский уголок. Зелень лесов была здесь пышнее, гуще, люди казались жизнерадостнее, если можно быть более жизнерадостным, чем настоящий канак, и даже штурмовавший остров неистовый прибой укрощался в гавани Гонолулу цепью окружавших её коралловых рифов, обеспечивая полную безопасность заходящим сюда кораблям.

Не теряя времени, доктор Шеффер вместе с туземным проводником поспешил обозреть свои владения в долине Вайкаруа и по реке Ива. Места ему понравились. В долинах было несколько плантаций таро. Апельсины и бананы можно было рвать где угодно, и доктор по пути вдоволь полакомился сладкими плодами. В озёрах и реках водилось столько рыбы, что, помимо живущих здесь островитян, её хватит для пропитания нескольких сотен человек.

Доктор нашёл в своих владениях две небольшие деревушки и с помощью проводника, немного понимавшего по-английски, попытался объяснить туземцам, что теперь все они его подданные и должны поставлять ему в Гонолулу и фрукты, и рыбу, и таро — словом, всё, чем богата эта земля.

Однако заявление доктора вызвало у сандвичан приступ неудержимого хохота.

— Почему они смеются? — с негодованием спросил доктор у переводчика. — Они правильно поняли, что отныне я их хозяин?

— Им никто не говорил об этом, — едва сдерживаясь, чтобы и самому не рассмеяться, ответил проводник-канак. — Они говорят, что так может прийти каждый и говорить, что теперь он их хозяин.

Эти слова глубоко озадачили доктора Шеффера. Может, ему действительно подарили только землю, без живущих на ней людей? О людях, и правда, речи не было. Но тогда какой же в этом смысл? Кто-то ведь должен собирать урожай таро, апельсины, бананы, кокосовые орехи, ловить в реках рыбу. Не делать же это ему, доктору медицины и естественных наук? У него и других забот хватает. С какой же подлинно гавайской беспечностью, досадливо думал Шеффер, отнеслась королева Каахумана и братец другой королевы к дарению ему участков земли! Придётся, вернувшись на Гавайи, прояснить у Каахуманы и Джона Адамса этот вопрос. В следующий раз, твёрдо решил доктор Шеффер, если ему будут дарить землю, надо в деликатной форме сразу просить и людей для обработки земли. Сами же они не утруждают себя физическим трудом. На них работают другие. Вожди, алии, не работают, а руководят своими подданными.

Светлое настроение, в коем пребывал доктор во время осмотра своих владений, выразилось даже в стихотворной форме. Пока он вышагивал вдоль реки, глядя на прозрачные воды текущего с гор потока, он сочинил песенку, в которой были и такие слова: «Сердце ширится в груди, хорошо теперь идти!»

Через несколько дней после возвращения Шеффера в Гонолулу туда пришёл американский бриг «Пантер» под командой капитана Льюиса. Капитан страдал простудой, и кто-то подсказал ему, что в деревне гостит сейчас опытный русский доктор. Льюис разыскал Шеффера и в неделю, исправно принимая выданные доктором таблетки, излечился от болезни.

— Не знаю, как и благодарить вас, доктор, — сказал, навестив Шеффера перед отходом своего корабля, Исайя Льюис. — Я ещё вернусь на Сандвичевы, и, если смогу быть чем-то полезен вам, можете всегда располагать мною.

— Очень рад, что вы поправились, — ответил доктор Шеффер. — Желаю вам здоровья и надеюсь, что когда-нибудь вы сможете отблагодарить меня. Пока же, мистер Льюис, мне, право, ничего от вас не надо.

Доктор Шеффер никогда не забывал людей, которые были ему чем-то обязаны, и в нужный момент не считал зазорным напомнить об этом.

В середине апреля от моряков прибывшего с острова Гавайи американского судна «Форестер» доктор Шеффер получил долгожданную весть о том, что русский корабль «Открытие» стоит сейчас в Каилуа, на острове Гавайи. Другая же новость, касавшаяся самого «Форестера», больно уколола доктора Шеффера: король Камеамеа купил этот корабль за груз сандалового дерева. «Значит, кому-то дерево он всё же продаёт, а русским не хочет. Этот король не такой уж и простак, каким он прикидывается передо мной», — с обидой думал доктор Шеффер.

Остров Гавайи,

апрель 1816 года

Бросив якорь в гавани Каилуа, лейтенант Подушкин послал приказчика Фёдора Лещинского на берег, чтобы договориться о встрече с королём. Тот вернулся с известием, что король готов принять русского гостя.

Подушкин облачился в тёмно-зелёного цвета мундир с золотыми эполетами и белые панталоны и приказал сопровождавшим его гребцам-матросам тоже надеть форму.

Король встретил посланника Баранова в своём деревянном доме, одетый вполне по-европейски.

— Папаа говорил мне, — сказал король, — что скоро должно прибыть русское судно и забрать на Кауаи товары с разбитого корабля. Я обещал Папаа помощь в возврате груза.

Подушкин не сразу понял, кого имеет в виду король, но переводчик Кук объяснил ему.

— А где сейчас доктор Шеффер? — поинтересовался Подушкин.

— Он изучает остров Оаху, — ответил король. — Папаа обещал мне, что по возвращении даст Камеамеа много ценных советов о том, как сделать мой народ ещё счастливее. Я и не знаю, верить ему или нет. Мне говорили американцы, что Папаа не тот человек, за кого себя выдаёт. Мне советовали остерегаться его. Тут ходят разговоры, что скоро придёт несколько русских кораблей и что русские хотят завладеть землями Камеамеа. Неужели это правда?

Смешавшийся Подушкин сердито ответил, что распространять такие слухи могут только люди, которые хотят поссорить русских с Камеамеа. А русские этого не хотят. Они хотят дружить с Камеамеа.

Король зачем-то потрогал себя за затылок и, добродушно улыбнувшись, пояснил:

— Вот здесь сразу стало легче. А то очень болело, как только увидел большой корабль русских.

Подушкин понял, что не стоит продолжать серьёзный разговор до встречи с доктором Шеффером и получения от него обстоятельного отчёта, чего ему удалось добиться за несколько месяцев пребывания на островах.

— Мне надо повидаться с доктором Шеффером, — сказал он. — Не могли бы вы, ваше величество, дать распоряжение, чтобы моё судно снабдили продовольствием?

— Здесь у меня нет запасов продовольствия для других кораблей, — ответил Камеамеа, — но, если пойдёте на Мауи, получите там всё, что надо. Я распоряжусь, чтобы вам помогли.

Подушкин поблагодарил и собрался раскланяться, но король задержал его:

— Мои подданные, посетившие утром ваш корабль, сказали, что у вас там есть очень хорошие плясуны. Пусть они покажут Камеамеа свои танцы.

Лейтенант Подушкин заверил, что завтра король будет иметь удовольствие посмотреть на танцы алеутов.

— У вас красивый мундир, — сказал король, потрогав тёмно-зелёное сукно и засмотревшись на вышитый золотой нитью якорь на воротнике. — Камеамеа очень нравится этот мундир. Я бы тоже хотел иногда надевать его.

Покраснев от такой бесцеремонности, Подушкин ответил, что без разрешения императора подарить свой мундир никому не имеет права.

— А вот англичане и американцы не спрашивали разрешения у своих королей и президентов, когда я просил подарить мне мундир. У меня уже есть несколько мундиров, только нет русского.

В доказательство своей искренности король полез в стоявший у стены большой сундук и извлёк английские и американские военные мундиры.

— Если вы не хотите подарить мундир королю Камеамеа, подумайте, что вы ещё можете подарить мне. Капитан Ванкувер подарил мне несколько коров и коз, самок и самцов. Я наложил на этих животных табу, и теперь на моём острове выпасаются большие стада. Вот так поступают те, кто хочет Камеамеа добра.

— Я подумаю об этом, ваше величество, — пообещал Подушкин, проклиная в душе свою неспособность к дипломатии.

На следующий день он явился на берег в сопровождении конвоя из десяти двулючных байдарок. Форма русских матросов, как и темпераментные танцы алеутов, сопровождаемые устрашающей мимикой и дикими криками, так понравились королю и его многочисленной свите, что многие захлопали от удовольствия в ладоши. В благодарность за зрелище король подарил экипажу «Открытия» десять больших марлинов и несколько мешков сушёного таро и картофеля.

— Я придумал, — сказал король, — что вы можете подарить мне. Вы должны подарить Камеамеа орудие со своего корабля.

— Оно слишком тяжёлое, — попробовал отказаться Подушкин. — Моя гребная лодка не сможет доставить его на берег.

— Велика важность, — ответил король, — я пришлю вам мою большую лодку. Она выдержит ваше орудие.

Утром к «Открытию» действительно подошла лодка, представлявшая собой два длинных каноэ, соединённых друг с другом платформой. Прибывшие на ней воины короля помогли погрузить гаубицу на платформу и благополучно довезли её до берега. Когда орудие установили на холме, король попросил Подушкина показать, как оно стреляет. Гаубица была заряжена, к запалу поднесли фитиль, и пущенный в сторону моря снаряд взорвался, подняв вверх столб воды.

Королю это очень понравилось, и, словно забыв, что у него нет лишнего продовольствия, он предложил Подушкину приобрести за разумную плату несколько свиней и в придачу мочало. За четыре куска парусины было куплено сорок свиней, а за шестьдесят топоров — тридцать тюков мочала. Оба были довольны сделкой, и, прощаясь, лейтенант Подушкин решился обнять короля и троекратно поцеловать его по русскому обычаю. Король, чтобы как следует всё запомнить, попросил повторить этот ритуал.

Утром лейтенант Подушкин приказал поднять якорь и направил «Открытие» к острову Мауи для дополнительной закупки там продовольствия.

Остров Оаху,

апрель 1816 года

Обосновавшись в Гонолулу, доктор Шеффер навестил давнего резидента Оаху американца Оливера Холмса, который должен был содействовать ему в получении участка земли для строительства фактории. Семейство Холмса, несмотря на его состоятельность — Холмс сколотил приличный капитал торговлей сандаловым деревом и производством свечей, — жило в обычных туземных домах недалеко от гавани. Поместье было окружено цветущим садом, через который протекал говорливый ручей.

Доктор Шеффер сразу почувствовал расположение к пятидесятилетнему, выглядевшему весьма благодушно от привольной жизни Оливеру Холмсу, бывшему моряку из Бостона, осевшему на Сандвичевых двадцать пять лет назад. Холмс познакомил его со своей симпатичной, хотя и довольно полной, как многие полинезийки, женой Махи и двумя очаровательными дочерьми, тринадцати и четырнадцати лет, Ханной и Марией. Всего у супругов Холмс было шестеро детей. В обстановке ухоженного дома, где принимали доктора Шеффера, сочетались черты и европейской культуры, и культуры канаков.

Представившись Холмсу доктором медицины и естественных наук, специальным уполномоченным Баранова по делам Российско-Американской компании, Шеффер почти десять минут распространялся о своей дружбе с королём Камеамеа, королевскими жёнами и Джоном Адамсом, не забыв упомянуть, что здесь, на Оаху, он уже владеет двумя участками земли.

— Надеюсь, мистер Холмс, король Камеамеа передал вам указание выделить мне участок земли под строительство фактории в Гонолулу?

— Да, — подтвердил Холмс, — мне передали эту просьбу короля Камеамеа. Об этом извещён и главный вождь острова, и всё уже решено. Если вам будет приятно иметь соседями моё семейство, подыщем подходящий участок где-нибудь поблизости. Там может быть удобно и вам, и мне. Дети иногда болеют, и вы же, надеюсь, не откажете в любезности навестить в таких случаях своего соседа?

Нетрудно было заметить, что Холмс очень привязан к своей семье и особенно детям.

— Разумеется, мистер Холмс, — тут же согласился доктор Шеффер. — Я буду рад подружиться с вами. Кстати, много ли европейцев живёт в Гонолулу?

— Здесь всегда хватает матросов с заходящих на остров американских судов. Братья Уиншип имеют тут свою факторию, но они часто бывают в разъездах — в Китае, Бостоне, на северо-западных берегах Америки. Постоянно живёт один испанец, Франсиско Марин, скотовод и большой любитель садоводства и огородничества. Ему удалось с успехом культивировать на острове неизвестные здесь прежде фрукты и овощи. Есть ещё некто Уильям Стивенсон, беглый моряк из Ботани-Бей. Как и все европейцы, живущие в Гонолулу, он женат на сандвичанке. Я бы не рекомендовал вам близко сходиться с ним: Стивенсон горький пьяница, научился гнать из корней дерева ти довольно крепкий алкогольный напиток и спаивает им туземцев. Они называют это зелье околехео. Как-то Стивенсон дал мне попробовать его, и, можете мне поверить, доктор, этот напиток не для белых людей.

— Охотно верю, — фыркнул Шеффер. Не этой ли дрянью угощал его при первой встрече Джон Янг?

Шеффер спросил у Холмса, может ли он распоряжаться людьми, которые живут на землях, подаренных ему Каахуманой и Джоном Адамсом, и Холмс ответил, что если ни королева, ни Джон Адамс не оговорили, что передают землю с определённым количеством живущих на ней семей, то, стало быть, все эти люди по-прежнему принадлежат либо королевской семье, либо кому-то из местных вождей — алии и обязаны платить наложенную на них дань. Но, по местным законам, владелец земли имеет право разбить на ней плантации и примерно треть года собирать со своих плантаций урожай.

— Но кто же будет делать это, если живущие там люди мне не принадлежат?

— Вы можете заплатить за работу вождям этих деревень или подрядить для сбора урожая других людей, — пояснил Холмс.

— Хотел спросить вас ещё кое о чём, — решил воспользоваться возможностью узнать от всеведущего Холмса побольше Шеффер. — Король Камеамеа жаловался мне, что братья Уиншип обманули его в сделке с сандаловым деревом. Это действительно так?

— Отчасти, — усмехнулся Холмс. — Камеамеа чувствовал себя обязанным братьям Уиншип. Именно они шесть лет назад организовали его примирение с королём Каумуалии. Доставили на своём судне Каумуалии на Оаху, и здесь между двумя королями был подписан мирный договор. Каумуалии признал себя вассалом Камеамеа, но ему было разрешено по-прежнему управлять островом Кауаи. Со стороны Камеамеа это было, безусловно, мудрым решением. Таким образом он без лишнего кровопролития завершил объединение под своей властью всех Сандвичевых островов и сделал это так, чтобы не унизить достоинство короля Каумуалии. В благодарность Камеамеа дал братьям Уиншип возможность заработать на продаже сандалового дерева. Когда же он увидел, что за десять лет действия контракта эти расторопные братья могут полностью очистить его острова от сандала, Камеамеа посчитал контракт несправедливым и разорвал его.

— Камеамеа выглядит простодушным, а на самом деле довольно хитёр, — подал реплику доктор Шеффер.

— Он дальновиден и мудр, — поправил его Оливер Холмс. — Что же касается Каумуалии, то он, насколько мне известно, до сих пор не может примириться со своим подчинённым положением и вынашивает планы свести когда-нибудь счёты с Камеамеа.

Доктор Шеффер навестил Оливера Холмса и на следующий день. Они присмотрели подходящий участок, где можно соорудить факторию. Доктор немедленно нанял дюжину островитян для постройки дома и ограждения участка.

И всё же, при всех своих успехах, он пока чувствовал себя полководцем без войска и с нетерпением ждал прибытия русских кораблей.

В конце апреля в гавань Гонолулу наконец пришёл корабль «Открытие», и, узнав об этом, доктор Шеффер немедленно взял туземную лодку и отправился на корабль для свидания с лейтенантом Подушкиным. Они встретились один на один в капитанской каюте, и доктор кратко доложил Подушкину о том, чего ему удалось добиться здесь.

— Во-первых, — рассказывал Шеффер, — король Камеамеа мне доверяет и обещал оказать помощь в возврате груза, находившегося на «Беринге». Во-вторых, мне разрешено основать факторию на Оаху, и она уже строится. В-третьих, в благодарность за излечение короля и его любимой жены Каахуманы королевская родня подарила мне как представителю компании два участка земли на острове Оаху, которыми компания может теперь полностью распоряжаться.

В этом пункте доктор намеренно представил дело так, чтобы его не могли обвинить, будто он действовал лишь в личных целях.

— Мне также удалось, — говорил, заключая свой отчёт, доктор Шеффер, — подружиться в Гонолулу с милейшим человеком — Оливером Холмсом. Он близок к Камеамеа и был губернатором острова, когда Камеамеа жил на Оаху. Через Холмса я получил ценные сведения об отношениях между Камеамеа и братьями Уиншип, а также о конфликте между двумя королями. У меня даже сверкнула одна идея, как можно использовать этот конфликт для возврата груза компании или получения компенсации за него сандаловым деревом.

— А вы заключили с Камеамеа контракт на поставку компании сандалового дерева? — в упор спросил лейтенант Подушкин.

— Увы, этого сделать не удалось, — признался Шеффер. — Король заявил мне, что братья Уиншип взяли с островов слишком много сандала и теперь он наложил временный запрет на торговлю этим деревом.

— А знаете ли вы, что, пока я стоял на Гавайях, королю было продано американское судно за груз сандалового дерева? — ещё напористее спросил лейтенант Подушкин.

— Я слышал об этом, — признался Шеффер, — но мы же с вами не можем продать Камеамеа «Открытие» в обмен на сандал. Баранов просил меня заключить с Камеамеа контракт на тех же условиях, на каких заключали его братья Уиншип. Но король категорически не идёт на это. Он считает эти условия грабительскими.

— Вы уверены, Егор Николаевич, — продолжал свой допрос Подушкин, — что король полностью доверяет вам? Между прочим, Камеамеа сказал мне, что не знает, верить вам или нет, и что вы, как ему говорили американцы, не тот человек, за кого себя выдаёте.

— Это всё происки Эббетса и Ханта! — возмущённо вскричал Шеффер. — Они встречались с королём и наплели ему Бог знает что о нашей компании и о планах русских в отношении Сандвичевых островов. Это подлые, завистливые люди. Они только и думают о том, как бы навредить нам.

— Они хотели оклеветать нас в глазах короля, но кое в чём они оказались не так уж далеки от истины, — задумчиво сказал Подушкин. — Александр Андреевич прислал вам письмо, вот оно, но сначала послушайте, что он просил передать вам устно.

Подушкин подробно пересказал Шефферу дополнительные инструкции Баранова, полученные им перед отходом корабля из Ново-Архангельска.

Глаза доктора Шеффера загорелись. От возбуждения он даже встал со стула и, заложив руки за спину, прошёлся по каюте.

— Отлично, отлично, — бормотал доктор. — Значит, в случае чего мы можем пойти и на военные действия.

Доктор быстро вскрыл конверт и прочёл адресованное ему письмо.

— Баранов подтверждает мои полномочия, — ткнув, в письмо пальцем, сказал доктор Шеффер. — И «Открытие» и «Кадьяк», когда он придёт сюда, поступают в полное моё распоряжение. Какого же чёрта...

Доктор осёкся и не стал заключать уже готовую вырваться у него резкую фразу. Он хотел сказать: какого же чёрта, лейтенант Подушкин, вы изображаете из себя начальника и говорили со мной подобным тоном? Вместо этого он спокойно, по-командирски сказал, чтобы всё же поставить Подушкина на определённое ему Барановым место:

— Александр Андреевич пишет, что посылает на вашем судне дополнительно высококачественные товары для торговли. Доложите мне, Яков Аникеевич, какие именно товары вы привезли.

— За товары я не отвечаю, — смешался Подушкин. — Они в распоряжении суперкарго Верховинского.

— Хорошо. С Верховинским я поговорю позже. Я думаю, время нам терять не стоит. Надо вернуться на Гавайи, забрать там оставленные мною товары и затем следовать на остров Кауаи, чтобы решить вопрос с разграбленным грузом. Я и так, лейтенант, ждал вас слишком долго.

— Но я не могу сразу идти в новое плавание, — возразил Подушкин, удивляясь в душе, как быстро усвоил доктор Шеффер командирский тон. — Мне надо сменить мачту, произвести ремонт корабля. Это потребует примерно двух недель.

— Две недели на ремонт я вам дам, — сжалился доктор Шеффер, — но не более. И будьте построже с командой. Когда матросы увидят полуголых сандвичанок, у нас могут возникнуть сложности. Команду надо держать в узде.

— Они уже видели их на Гавайях, и ничего, не разбежались.

— В Гонолулу женщин побольше, чем в Каилуа, и все они только и мечтают о том, чтобы переспать с каким-нибудь европейцем.

— Позвольте, доктор, о команде позаботиться мне самому, — не без иронии ответил Подушкин.

— Это ваш долг как капитана корабля, — счёл необходимым оставить за собой последнее слово доктор Шеффер.

Провожая Шеффера на корабельной шлюпке на берег, лейтенант Подушкин размышлял, прав ли был Баранов, доверив столь деликатное дело этому чересчур амбициозному иностранцу.

Они явились из моря внезапно, словно стрелы, пущенные подводным лучником, и какое-то время летели вровень с судном, по его левому борту, напоминая огромных стрекоз с узкими, почти прозрачными крыльями.

— Сельдь, что ль, обезумела? — недоумённо промолвил один из русских матросов.

— Да где ж ты такую сельдь-то, с крылышками, видал? — поддел его другой, сам с удивлением глядя на летающих рыб.

Порезвившись над волнами, серебристая стайка исчезла в тёмно-голубой пучине, но вскоре по правому борту появилась ещё одна, и, пока «Ильмень» шёл вдоль берега острова, летучие рыбы вспархивали из воды то там, то тут, словно указывали кораблю правильный курс.

Когда подошли к гряде рифов, капитан «Ильменя» Уильям Водсворт приказал выстрелить из пушки. В узкое горлышко просторной гавани входили под руководством прибывшего на борт опытного лоцмана-канака.

Заметив на палубе с интересом смотрящего на берег Тараканова, Водсворт подошёл, ободряюще хлопнул его по плечу и сказал:

— Это славное место, Тим, и, клянусь, ты полюбишь его!

Но Тараканов и без того чувствовал давно не испытываемое им непонятное влечение к этой незнакомой земле. Берега острова были, как и в столице Русской Америки, гористы, но на этом сходство кончалось. Если там, где правил Баранов, всё выглядело дико и мрачно, то здесь щедрое солнце оживляло и море, и небо, и землю ослепительно радостными красками — вода близ рифов была нежно-изумрудных тонов, закатное небо подкрашивало нижние края облаков пурпуром, яркая зелень прибрежных лесов и рощ как-то особо контрастно выступала на фоне омываемого волнами снежно-белого кораллового песка.

Вокруг медленно входившего в бухту корабля наперегонки носились весёлые остроносые дельфины: длинные туземные каноэ, плавно скользя, балансировали по волнам, спешили к ним под туго натянутыми треугольными парусами. Приблизившись, бронзовокожие лодочники, радостно скаля зубы, поднимались во весь рост и приветствовали корабль взмахами мускулистых рук. Эта земля одним своим внешним обликом давала надежду, что в череде заполненных работой будней наступают иные, сулящие блаженный отдых дни.

Но пока работы было всё же непочатый край. Три следующих дня прошли в разгрузке трюма от намокшего из-за течи груза. Его предстояло как следует высушить под жарким южным солнцем: пострадало не только хранившееся в трюме пшено, но и упакованные в тюки шкуры морских зверей. Если их вовремя не подсушить, там могли завестись черви, и, считай, драгоценный груз зверей, промышленных под носом испанцев, погибнет безвозвратно.

Водсворт заявил, что, пока трюм не будет освобождён, к ремонту корабля приступать нельзя. Поручив командование экипажем своему помощнику Нику Харперу, он бесследно исчез. На вопрос Тараканова, куда пропал их капитан, Харпер, по-свойски подмигнув судовому старосте, с ухмылкой сказал:

— Не беспокойся о нём, Тим. Капитан здесь не пропадёт. Ласки сандвичанок не причинят ему большого вреда.

В гавани стояло несколько американских торговых судов, и, встретив на берегу знакомых моряков, Тараканов узнал, что недавно сюда прибыл корабль «Открытие», но, по слухам, сейчас он находится у берегов острова Гавайи. Кажется, с удовольствием подумал Тараканов, стоянка будет отнюдь не скучной.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Остров Гавайи,

май 1816 года

Вторичное, после пребывания на Оаху, посещение острова Гавайи принесло доктору Шефферу как некоторые радости, так и некоторые огорчения. Радостным было прежде всего сознание, что наконец-то он достиг положения, когда и сам может командовать, повелевать другими. У него в подчинении уже целый корабль. Скоро будет и два. Перед ним поставлена достойная его способностей задача, которая возносит его в заоблачные сферы высокой политики. В случае успеха имя его будет на устах у многих: «Тот самый Шеффер, который присоединил к России остров Кауаи».

Огорчило же доктора отношение к нему Камеамеа. Когда после прихода в Каилуа они с Подушкиным нанесли ему визит, король никак не мог уразуметь, что перед ним уже не тот доктор Шеффер, с которым он встречался ранее. С Подушкиным король поздоровался первым, как с дорогим и всегда желанным другом: они неожиданно для Шеффера обнялись и троекратно, по русскому обычаю, расцеловались. Доктору же король как-то нехотя и уж совсем по-барски протянул руку.

Такого щелчка по носу в присутствии своего подчинённого доктор стерпеть не мог. В беседе он недвусмысленно дал понять королю, что теперь он, доктор Шеффер, главный начальник и над Подушкиным, и над кораблём «Открытие» и все вопросы надо решать именно с ним.

Камеамеа воспринял эту новость с истинно королевской невозмутимостью. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он не счёл нужным поздравить доктора со столь быстрым продвижением по лестнице власти. Бесцеремонно ткнув в него пальцем, он сказал Подушкину:

— Папаа очень хитрый. Когда Папаа приехал сюда, он говорил Камеамеа, что послан Барановым собирать бабочек и жуков. А теперь Папаа говорит, что он командует здесь всеми русскими. Камеамеа не удивится, если завтра Папаа скажет, что он теперь командует Барановым. Камеамеа больше не верит тому, что говорит ему Папаа.

Доктор не воспринял этот поворот как катастрофу и не стал демонстрировать свою обиду, а с достоинством подчеркнул, что он не только натуралист, но и полномочный посланник Баранова по торговым делам на Сандвичевых островах... И дабы закрепить эти новые их отношения, пригласил короля отобедать на борту его корабля.

Камеамеа лениво ответил:

— Пусть Папаа сначала пригласит на обед всех моих жён. Они любят вкусно покушать. Если обед им понравится, я потом тоже приеду к вам.

Ну что ж, видно, у короля были свои представления о дипломатическом этикете, и с этим приходилось считаться.

Доктор Шеффер перевёл разговор на их предстоящее отплытие на остров Кауаи и необходимость перевезти туда все оставленные здесь товары.

— Кстати, целы они? — не подумав, брякнул он.

Король нахмурился.

— Если Камеамеа наложил на твой дом табу, то кто же, Папаа, кроме тебя, мог взять твои товары? Или Папаа думает, что мой народ уже не боится Камеамеа и способен нарушить священный закон табу? Скажи мне честно, Папаа, — наступательно продолжал король, — правда или нет то, что говорил мне о русских Хант. Хант говорил мне, будто русские специально бросили на Кауаи свой корабль, чтобы потом иметь повод захватить этот остров.

Доктор Шеффер искоса взглянул на Подушкина: каким же образом секретный приказ Баранова мог дойти до Ханта? Нет, тут же успокоился он, это невозможно. Просто в попытке оклеветать Баранова и компанию Хант опять попал в точку.

— Всё, что говорил вам мистер Хант, а с ним и мистер Эббетс, — наглая и бессовестная клевета, — твёрдо и очень решительно заявил доктор Шеффер. И вдруг широко улыбнулся счастливой мысли: — Разве Баранов, а не американец Беннет бросил на Кауаи корабль компании?

— Хорошо, Папаа, — сказал, пристально глядя на него, Камеамеа, — считай, что я поверил тебе. Постарайся как следует накормить моих жён. Они всё время жалуются на голод. Если им понравится ваша еда, я подарю вам трёх больших свиней, чтобы и ваши матросы вкусно поели и благодарили Камеамеа.

На обед явились все пять королевских жён, и от их тяжести корабельная шлюпка, рассчитанная на среднего веса людей, так осела, что едва не черпала воду.

Накануне доктор Шеффер детально обсудил с лейтенантом Подушкиным весьма непростую ситуацию, в какой оказались они по прихоти Камеамеа. Успевший за время своего пребывания на островах детально ознакомиться с местными обычаями, доктор пояснил, что у сандвичан не принято, чтобы женщины ели вместе с мужчинами. Для прекрасного пола существуют и другие ограничения: женщинам, например, категорически воспрещается потреблять свинину. Похоже на то, что Камеамеа расставил своим русским друзьям ловушку. Если они допустят промах во время приёма королевских жён, надо ожидать от короля больших неприятностей. Решили сделать так: уж если король хотел, чтобы они накормили его жён, пусть те едят вволю, а самим к пище притрагиваться не стоит. Повару было дано распоряжение избежать блюд из свинины в любом виде. Авось как-нибудь и пронесёт. Тем не менее оба чувствовали себя неуверенно.

Королев принимали в кают-компании. Все пять жён Камеамеа, едва уселись за стол, не стесняясь, с таким аппетитом, будто несколько дней не брали в рот ни крошки, начали поглощать и борщ по-флотски, и жаркое из телятины, отдали должное и запасённой в Ново-Архангельске слабосолёной сельди, и жареному палтусу, запивая кушанья бесконечными рюмками рома. С некоторым беспокойством наблюдавшие за ними Шеффер с Подушкиным, видя, что всё изготовленное корабельными поварами исчезает в утробах гостий чересчур быстро, сами, как и договорились, к пище не притрагивались, ограничиваясь одними напитками. Из тех же, очевидно, соображений их примеру следовал и молодой переводчик Камеамеа англичанин Кук.

Более просвещённая, нежели другие жёны, королева Каахумана успевала между поглощением выставленных на стол блюд беседовать с доктором Шеффером, затрагивая темы самые интимные. Так, она спросила, не приходилось ли ему встречать её большого друга капитана Ванкувера, некогда помирившего их с Камеамеа после бурной семейной ссоры. Доктор ответил коротким «нет», не вдаваясь в выяснение причин ревности короля. На вопрос же, понравилась ли доктору долина Вайкаруа, которую она подарила ему, Шефферу хотелось бы сказать, что он несколько разочарован тем, что вместе с долиной ему не были подарены и живущие там люди, но он вовремя воздержался: Каахумана могла пересказать содержание их разговора мужу, а тот уже как-то упрекнул его в жадности. Поэтому доктор ограничился односложным «очень».

Отобедав, королевские жёны сказали, что всё было очень вкусно. Шеффер с Подушкиным, переглянувшись, облегчённо вздохнули: теперь можно надеяться, что Камеамеа не забудет своё обещание насчёт трёх больших свиней.

Королевы выразили желание немного погулять по палубе русского корабля. Изрядно выпившие гостьи, встав из-за стола, вели себя раскованно, громко смеялись. Из опасения, что вольное поведение туземных красавиц, одетых в лёгкие платья, более похожие на ночные рубашки, вызовет нежелательную реакцию со стороны матросов, лейтенант Подушкин поспешил прогнать всех матросов в кубрик.

Походив по опустевшей палубе, гостьи ещё раз поблагодарили за угощение и попросили отвезти их на берег. Учтя испытанные ими во время сытного обеда перегрузки обратно их доставили уже на двух шлюпках.

Реакцией короля на рассказ жён были три свежезаколотые большие свиньи, которые он прислал на следующий день. От визита на корабль он тем не менее отказался.

Завершив в Каилуа все намеченные здесь дела, корабль «Открытие» отсалютовал королю Камеамеа орудийными залпами и пошёл обратно на Оаху. Перед отходом судна один из вождей передал Подушкину письмо Камеамеа королю Каумуалии по поводу возврата русским захваченного на острове груза.

Остров Оаху,

май 1816 года

В Гонолулу доктора Шеффера ждал сюрприз: в гавани стояло ещё одно компанейское судно — «Ильмень». Однако все попытки разыскать его капитана Уильяма Водсворта не увенчались успехом. Говорили, что он где-то на берегу, но где именно, никто не знал.

В том, что согласно данным ему Барановым полномочиям он имеет право распоряжаться и этим кораблём, доктор Шеффер не сомневался, но оставшийся за капитана американец Николас Харпер, с которым доктор попробовал объясниться, в довольно грубой форме попросил его не лезть к нему со своими полномочиями и лучше дождаться капитана.

Сколько же можно ждать? Он и так долго ждал прихода русских кораблей, а теперь, когда у него уже два корабля, пора, следуя совету Баранова, идти к острову Кауаи единым фронтом, чтобы продемонстрировать Каумуалии силу.

Доктор Шеффер решил вновь навестить Оливера Холмса. Тот мог подсказать, где же искать пропавшего капитана.

При упоминании имени Водсворта Оливер Холмс едва заметно улыбнулся.

— Вы говорите, он пропал, — участливо сказал Холмс, — и что он вам срочно нужен... Кажется, я представляю, где можно найти Водсворта.

Холмс взял карандаш и быстро набросал на бумаге схематичный план деревни и местоположение двух хижин в ней. По словам Холмса, если они не найдут капитана в одной из них, то он наверняка во второй.

Доктор Шеффер с жаром поблагодарил его.

— Только прошу вас, мистер Шеффер, не упоминайте капитану, кто указал вам его приют, — попросил Холмс.

— Разумеется, — уверил доктор, — я на вашем месте попросил бы о том же.

Доктор Шеффер взял с собой двух русских матросов с «Открытия» и немного говорившего по-английски канака из бригады, строившей факторию, и отправился на поиски капитана Водсворта.

Указанные в плане хижины находились на восточном краю деревни. Подойдя к одной из них, доктор Шеффер не стал ломиться в закрытую дверь, а громким голосом позвал:

— Капитан Водсворт!

На его возглас из хижины выглянула с недоеденным плодом манго в руках молоденькая, лет восемнадцати, сандвичанка в короткой юбочке из ярко-красной тапы — древесной коры, специальным способом обработанной и колотушкой обитой до мягкости. Доктор уже давно претерпелся к виду обнажённых грудей островитянок, но сопровождавшие его матросы остолбенело вперились в неё. Канак о чём-то оживлённо переговорил со своей землячкой и сообщил Шефферу, что капитана здесь нет, его надо искать в другом месте.

Доктор уже собрался продолжить поиски, и тут из хижины вышла вторая девица. Она перебросилась парой коротких певучих фраз со своей сестрой или подругой, и обе весело рассмеялись. Отходя от хижины, доктор по наитию оглянулся: обе девицы теперь шли следом за ними. Их, кажется, тоже заинтриговала судьба пропавшего моряка.

У второй хижины на возглас доктора Шеффера из дверей вновь вышла сандвичанка, правда, постарше возрастом и попышнее фигурой, а за ней появился и средних лет европеец, должно быть, сам капитан. Он был в одних штанах, его большой живот заметно выпирал над поясом столь же простого, как у островитян, одеяния. Уставившись на доктора Шеффера мутноватым взглядом, мужчина хриплым недовольным голосом спросил:

— Что тебе нужно?

— Капитан Водсворт? — счёл нужным уточнить доктор.

— Да, капитан Водсворт, а ты-то кто такой? Помнится, раньше мы с тобой не встречались.

Доктор Шеффер по возможности кратко и вразумительно объяснил капитану, что он находится на Сандвичевых островах как полномочный представитель Баранова и наделён правом распоряжаться любым посланным сюда русским кораблём. Поскольку ему предстоит выполнить особую миссию на острове Кауаи, он бы хотел, чтобы капитан Водсворт как можно скорее вернулся на корабль и подготовил его к отплытию туда.

— Вот те раз! — искренне удивился Водсворт. — Но Баранов-то меня сюда не посылал. Я сам сюда пришёл. Мы шли из Калифорнии в Ново-Архангельск, когда у корабля обнаружилась течь. Сюда завернули на ремонт, и пока мы не заделаем течь, никуда отсюда не уйдём.

Заминка не обескуражила доктора Шеффера.

— Хорошо, капитан Водсворт, — кивнул он, сдерживая накипавшую злость. — Занимайтесь пока ремонтом, а потом вам всё же придётся пойти на Кауаи. И запомните: отныне ваше судно, как и пришедший в Гонолулу корабль «Открытие», находится в моём распоряжении.

При упоминании об «Открытии» капитан встрепенулся и, протерев заспанные глаза, повнимательней взглянул на непрошеного визитёра.

— Так и лейтенант Подушкин здесь? — недоверчиво переспросил Водсворт.

— Да, «Открытием» командует находящийся в моём подчинении лейтенант Подушкин, — с металлом в голосе подтвердил доктор Шеффер. — Вам же, капитан Водсворт, я приказываю немедленно возвращаться на вверенный вам корабль и самому руководить его ремонтом. Ваш пример может разлагающе подействовать на команду. Если вы не хотите, чтобы господин Баранов оставил вас без жалованья, вам лучше выполнять здесь мои указания.

Угроза лишиться причитающегося ему от русской компании жалованья наконец-то подействовала на замутившееся от пьянки сознание капитана.

— Да ладно вам, — хмуро пробурчал он, — что вы голосите как на пожаре! Вернусь я на корабль.

— Сегодня же! — возвысив голос, уточнил доктор Шеффер.

Стоявшие в стороне две молоденькие сандвичанки весело переглядывались и хихикали. Они, кажется, догадались, что у капитана большие неприятности. Пышнотелая подруга Водсворта смотрела на доктора Шеффера с откровенным недоброжелательством. Она что-то сказала двум весёлым девицам, и одна из них в ответ с издёвкой показала ей язык и непристойно покачала бёдрами.

Шеффер повернулся к капитану спиной и пошёл прочь. Водсворт своё получил и пусть попробует теперь не подчиниться ему!

Перед отплытием на Кауаи доктор Шеффер тщательно проинструктировал рекомендованного ему лейтенантом Подушкиным промышленника Петра Кичерова, плечистого мужика лет сорока пяти, которого с группой подчинённых ему людей решено было оставить в Гонолулу.

— Во-первых, — строго наказал ему доктор, — вы должны бдительно охранять все товары, доставленные на склад фактории с борта «Открытия». Во-вторых, в случае моей задержки на острове Кауаи вам надо навестить принадлежащие компании земли по реке Ива и в долине Вайкаруа. Вот план, как разыскать эти провинции. — Доктор вручил Кичерову лист бумаги с чертежом. — Если я не вернусь через две недели, можете нанять людей на службу компании и посадить табак, хлопок, виноград, сахарный тростник, лимонные и другие плодовые деревья. К живущим там канакам следует относиться тактично и по возможности с добротой. Здесь, в Гонолулу, надо следить за разбитым мною садом на территории нашей фактории. Следите и за посадками лечебных растений, за ними тоже нужен уход. Если в моё отсутствие сюда придёт в полной исправности корабль «Кадьяк» под командой Джорджа Янга, передайте капитану от моего имени приказ немедленно следовать в гавань Ваимеа на Кауаи, где находится резиденция короля Каумуалии. Наш корабль будет стоять там. Я запрещаю вам вести политические беседы любого рода, особенно с людьми Эббетса и Ханта, тем более с ними лично. Опасайтесь ловушек с их стороны и не дайте себя спровоцировать. Эти люди относятся недружественно к нашей компании, и от них можно ждать любых подлостей. В случае каких-либо затруднений можете посоветоваться с мистером Оливером Холмсом. Он мой личный друг и обещал оказывать нам помощь. Вам всё ясно?

Кичерову было ясно далеко не всё, но, чтобы поскорее отвязаться от чересчур строгого начальника, который пока не внушал ему ни особого уважения, ни доверия, Кичеров согласно кивнул головой.

— Да что там, господин доктор, всё понятно. Как-нибудь справимся.

— Надо не как-нибудь, а как следует, — наставительно заключил доктор Шеффер.

На этот раз Кичеров счёл за лучшее промолчать. Вернувшемуся на «Ильмень» несколько протрезвевшему капитану Водсворту доктор Шеффер приказал не покидать Гонолулу без его ведома. Скорый отъезд Шеффера, как и его распоряжение не уходить из гавани, вполне устраивали капитана Водсворта. В отсутствие этого нежданно-негаданно возникшего уполномоченного Баранова он собирался опять навестить своих подружек.

Пришедших на «Ильмене» русских промышленников и алеутов доктор Шеффер решил пока не трогать. У них хватало дел с просушкой подмоченного груза и ремонтом корабля.

Шестнадцатого мая «Открытие» направилось к берегам острова Кауаи.

Остров Кауаи,

май 1816 года

По пути к острову доктор Шеффер окончательно согласовал с лейтенантом Подушкиным тактику предстоящих переговоров с королём Каумуалии. Они постараются решить все вопросы мирным путём. Ежели король будет упираться и не захочет согласиться с их условиями, тогда будет рассмотрен силовой вариант.

Захват острова, как того требовал Баранов, мог быть осуществлён лишь при отказе короля пойти на мирное решение всех вопросов. Отсюда следовало, что мирный вариант должен включать в себя добровольное присоединение острова Кауаи к Российской империи, хотя прямо Баранов об этом не говорил.

— Прохлопал я, — ругал себя Подушкин, — забыл уточнить у правителя такой важный вопрос.

— Он явно хотел этого, — напирал доктор Шеффер, — и мы должны показать королю все выгоды присоединения его острова к России. Тут мы не промахнёмся. Ежели правитель требовал захватить остров, он никак не будет против решения местного короля добровольно присоединиться к России. И дело обойдётся без крови — к полному удовольствию Баранова.

Итак, позиция была выработана, и теперь всё зависело от того, как поведёт себя король, предпочтёт ли он войну или мир с русскими.

К острову, отстоящему от Оаху на расстоянии девяноста пяти миль, подошли после полудня. Чем ближе открывался берег, тем с большим интересом всматривались в него лейтенант Подушкин и доктор Шеффер. Как знать, не исключено, что этому острову суждено стать российским.

С первого взгляда Кауаи был столь же горист, как и Оаху, да и буйством природы не уступал. Вот только, сразу заметил Подушкин, когда они зашли в гавань Ваимеа, здешняя гавань не идёт ни в какое сравнение с удобствами гонолульской. Она открыта ветрам, и что-то не видно причалов для гребных судов. Стало быть, осложняется доставка на корабль свежей воды и дров.

Как только встали на якорь, доктор Шеффер послал на берег приказчика Фёдора Лещинского, чтобы договориться о встрече с королём Каумуалии.

Она состоялась на следующий день.

В доме короля Каумуалии — такой же, весьма удобной для местного климата деревянной хижине, продуваемой ветерком, — имелось поболее вещей европейской работы, нежели в доме Камеамеа. Здесь стояла обширная софа, обтянутая голубой материей с расшитыми по ней крупными цветами, а посреди был стол в окружении разнообразных кресел и стульев. Большое круглое зеркало — наверняка место самолюбования хозяина — было оправлено в раму с изысканной резьбой и выглядело на стене дорогой картиной. Если обстановка может что-то говорить о характере живущего здесь человека, то по сравнению с Камеамеа хозяин этого дома представлялся человеком более изнеженным, более приверженным роскоши.

И внешне Каумуалии заметно отличался от Камеамеа. Он был значительно моложе, не более сорока лет, пониже ростом. Его дородная фигура свидетельствовала не столько о любви к атлетическим упражнениям, сколько о привычке к гастрономическим излишествам. Король был одет в светлые панталоны, шёлковый жилет голубоватого цвета, рубашка расстёгнута у ворота.

Доктора Шеффера приятно удивило, что Каумуалии сразу заговорил на вполне сносном английском.

Они присели у стола, и, представившись, доктор Шеффер объяснил королю, что прибыл сюда по поручению Баранова забрать груз с «Беринга» или же получить за него компенсацию сандаловым деревом.

— Король Камеамеа, — счёл нужным добавить он, — поддерживает нашу просьбу о возврате груза компании.

И доктор протянул Каумуалии письмо от Камеамеа. Он бы не торопился с этим, если бы мог предвидеть последствия.

Король, вызвав своего секретаря-англичанина, приказал зачитать письмо. Выслушав, схватил его, быстро разорвал на несколько клочков и с гадливым выражением на лице швырнул на крытый циновками пол.

— Он опять пытается командовать мною, — злобно сказал Каумуалии. — До каких же пор я должен терпеть его выходки!

Щека короля стала чуть дёргаться от приступа нервного тика. Вероятно, одно упоминание имени Камеамеа приводило его в бешенство.

Доктор Шеффер внутренне похолодел: мирный план грозил лопнуть. Но тут же в голове включился механизм самооправдания: очевидную нелюбовь Каумуалии к гавайскому королю можно использовать с выгодой для себя.

Меж тем король так же быстро успокоился, как и взорвался.

— С возвратом груза или компенсацией за него сандаловым деревом я согласен, — сказал Каумуалии. — И для этого вам не стоило заручаться поддержкой Камеамеа. Если бы вы лучше знали меня, вы бы этого не сделали. Раз уж вы прибыли сюда, мы могли бы договориться и по другим вопросам. Я всегда хорошо относился к русским и каждый раз, когда сюда приходили русские корабли, просил оказать помощь для защиты от Камеамеа. Один русский офицер подарил мне свою саблю, но настоящей помощи от вас я так и не дождался. Года два назад я послал письмо Баранову с просьбой продать вооружённый корабль. Он ответил, что лишних кораблей у него нет, он сам покупает их у американцев. Так кто же может помочь теперь Каумуалии? Американцы и англичане не хотят помогать, потому что боятся ссориться с Камеамеа. Может, и русские боятся его? Я жду, что вы скажете, доктор. И можете быть уверены, я не постою за щедрой благодарностью, если вы готовы поддержать меня.

Доктор с удовольствием чувствовал, что беседа не кончится безрезультатно. С этим королём они должны найти общий язык. Он не так хитёр, как Камеамеа, и его прямота подкупает. Кажется, никаких военных действий здесь не потребуется.

— Ссориться с Камеамеа действительно опасное дело, — уклончиво начал доктор Шеффер. — У него хорошо вооружённая армия и неплохой флот. Недаром он захватил все соседние острова — и Оаху, и Мауи, и Ланаи…

— Но раньше, — сердито оборвал его Каумуалии, — все эти острова принадлежали моим родителям. Он отнял у меня то, что принадлежало мне по праву наследства, и я никогда не могу простить ему этого!

— Россия великая страна, — осторожно плёл свои сети доктор Шеффер, — и она могла бы помочь вам и защитить вас от короля Камеамеа...

— Так помогите же мне! — опять выкрикнул Каумуалии.

— Цена за эту помощь может быть достаточно большой. Камеамеа опасный противник, — всё ближе подбирался к своей цели доктор Шеффер.

— Я не постою за ценой, если вы обещаете мне свою поддержку против Камеамеа.

— Поддержка будет вам обеспечена, если вы согласитесь, чтобы Россия имела право защищать вас на законных основаниях, — после некоторого раздумья заявил доктор Шеффер.

— Я готов к этому, — тут же согласился король Каумуалии. — Только скажите более ясно, что вы имеете в виду.

— У вас не будет никаких проблем с Камеамеа, — решился наконец высказаться более определённо доктор, — если вы согласитесь принять над вашими островами со всеми живущими на них людьми покровительство Российской империи. Тогда вы будете нашим союзником, и Российско-Американская компания обязана будет оказывать вам любую помощь.

Король задумался.

— Это такое же покровительство, какое обещал капитан Ванкувер Камеамеа от имени своего короля Георга? — неуверенно спросил он.

— Примерно такое же, — согласился Шеффер, — но желательно, чтобы мы оформили его письменным актом.

Каумуалии раздумывал. Он слышал, что английский капитан Ванкувер обещал Камеамеа покровительство короля Георга, но не знал, принял ли это предложение Камеамеа. Во всяком случае в положении Камеамеа ничего не изменилось. Он по-прежнему правит островами, и народ подчиняется ему. Если русские имеют в виду то же самое, то почему бы и ему не согласиться? Это позволит выйти из-под власти ненавистного Камеамеа.

— Если я соглашусь, буду ли я, как и прежде, королём этого острова? — спросил Каумуалии.

— Разумеется, — быстро ответил доктор Шеффер. Важно было уговорить короля, а детали они согласуют потом. — Вы будете считаться верховным наместником России на принадлежащих вам островах, и все жители будут подчиняться вам, как и раньше.

«Кажется, король уже заглотил эту приманку», — с облегчением подумал доктор Шеффер.

— И вы сможете помогать мне против Камеамеа? — задал Каумуалии самый важный для него вопрос.

— Как только вы признаете себя подданным великой России, всякая обида, нанесённая королю Каумуалии, будет расцениваться нами как обида, причинённая России. Наша империя не привыкла прощать обиды своим врагам. Вы же, ваше величество, надеюсь, слышали, как отомстила Россия императору Франции Наполеону, попытавшемуся захватить её земли. Между прочим, я и сам принимал участие в этой великой войне, — не без гордости сказал доктор Шеффер.

Последний довод окончательно убедил короля.

— Я ещё должен посоветоваться со своими вождями, — сказал Каумуалии, поднимаясь из-за стола. — Постараюсь убедить их, что это принесёт много выгод нашему народу.

— Вот и отлично, — спокойно, стараясь сдержать внутреннее ликование, сказал доктор Шеффер, тоже поднявшись. — Если вожди не будут против, в ближайшие дни мы поговорим о деталях нашего соглашения и составим его текст. Это будет большое событие, и мы подумаем, как лучше отпраздновать его.

Прощаясь друг с другом, и король Каумуалии, и доктор Шеффер переживали полное взаимное удовлетворение состоявшейся беседой. Оба сознавали, что стоят на пороге решения большой государственной важности.

В последующие дни доктор Шеффер вёл интенсивные переговоры с королём Каумуалии. Чтобы сразу добиться от него необходимых уступок, доктор преподнёс королю кое-что из подарков, выделенных на подобный случай Барановым. Королю особенно понравились выполненные на стекле портреты императора Александра и императрицы Елизаветы Он долго всматривался в портрет русского императора, запечатлённого в военном мундире, и наконец сказал:

— Нельзя ли будет и мне, если мы заключим такое соглашение, иметь русский мундир?

Эта просьба несколько озадачила доктора Шеффера. Он вспомнил рассказ лейтенанта Подушкина о том, как ему пришлось отказать в подобной же просьбе королю Камеамеа и как этот отказ задел короля. Может быть, Подушкин поступил тогда и правильно, но если Каумуалии готов признать себя подданным России, то стоит ли отказывать ему в таком пустяке и тем самым ставить под удар успех их соглашения?

— Разумеется, ваше величество, — уверил короля доктор Шеффер, — если мы заключим соглашение о признании вами покровительства России, мы обеспечим вас военным мундиром. Как российский подданный достаточно высокого ранга вы просто обязаны будете иметь мундир. Я даже постараюсь, чтобы вам было присвоено звание офицера Российского флота.

После этих обещаний, высказанных доктором Шеффером твёрдым, не допускающим никаких сомнений тоном, переговоры пошли значительно быстрее, и через пару дней доктор счёл необходимым проинформировать лейтенанта Подушкина о достигнутом прогрессе:

— Акт с просьбой короля о российском подданстве, можно считать, у нас в кармане. Текст с королём согласован. Возражений у него нет.

— Поздравляю, Егор Николаевич. — Подушкин протянул ему руку, и доктор Шеффер с чувством пожал её.

— Кроме того, мы сформулировали основные положения контракта, который тоже собираемся подписать. Во-первых, король обязуется вернуть компании весь груз, который удалось спасти с «Беринга», или компенсировать наши потери соответствующими товарами. Во-вторых, он предоставляет нашей компании монопольное право на торговлю с ним. Американцы от торговли с Каумуалии полностью отстраняются. В-третьих, компании разрешается строительство фактории на любой территории, подвластной королю, и король обязуется оказывать помощь людьми при постройке зданий и разбивке плантаций. В обмен на имеющиеся у нас товары король в течение шести месяцев поставит груз сандалового дерева, какой сможет взять наш корабль. Второй такой же груз дерева он готов предоставить ещё через шесть месяцев, но за это компания должна снабдить его полностью вооружённым кораблём. За военный корабль король обещает также уступить компании любую долину на этом острове.

— Мне кажется, — сдержанно сказал Подушкин, — что наши ответные обязательства достаточно скромны. Как вам удалось добиться таких выгодных условий?

— Пришлось, конечно, попотеть, пустить в ход всё моё дипломатическое искусство, — с чванливой улыбкой отметил доктор, но тут же перешёл на озабоченный тон: — У короля есть ещё некоторые пожелания, но до подписания им акта о принятии российского подданства я посоветовал ему не торопиться с другими соглашениями.

— А чего он хочет от нас?

— Иметь ещё соглашение, которое обязывало бы компанию оказать ему помощь в вооружённой борьбе против Камеамеа и возвращении насильно отнятых у его клана других островов.

Лейтенант Подушкин присвистнул.

— Ну и ну, куда его занесло! А нам-то к чему ввязываться в их междоусобную драчку, а? И не можем же мы подписать это соглашение без дозволения на то главного правителя.

— Ия королю о том толковал, — подхватил доктор Шеффер, — но чтоб совсем его не остудить, я темно так намекнул, что это возможно.

— И зря, — не согласился с Шеффером лейтенант. — Александр Андреевич никогда такое соглашение не одобрит. Он всегда считал Камеамеа своим союзником и даже другом и на это не пойдёт.

— Главное — пообещать, а там как-нибудь выкрутимся, — высказал своё мнение доктор Шеффер.

Про себя он решил, что, если король будет уж чересчур напирать с подписанием военного соглашения, можно поставить свою подпись втайне от Подушкина. Великая цель, утешал себя доктор Шеффер, оправдывает гибкие средства для её достижения.

Лейтенант не поддержал доктора Шеффера и в другом пункте — категорически отказался подарить королю Каумуалии свой мундир.

— Я отказал в этой просьбе Камеамеа. Не могу уступить и этому королю. Честь мундира офицера Российского флота слишком высока, — упрямо долдонил Подушкин.

— Да что вы так уцепились за свой мундир?! — зло отвечал доктор Шеффер. — Камеамеа не подданный России, а Каумуалии уже согласился стать им. Сейчас решаются вопросы большой политики, а вы: мундир, мундир, не могу! Да поймите, Яков Аникеевич, что как верховный представитель России на острове Кауаи король Каумуалии даже обязан иметь не только русский флаг, но и мундир. Как же иначе он сможет демонстрировать всем этим бостонцам, что отныне служит России?

Не выдержав энергичного напора доктора Шеффера. Подушкин сдался:

— Что ж, — хмуро сказал он, — пусть будет по-вашему. Но никаких военных соглашений!

Окончательные тексты двух документов — акта о принятии королём Каумуалии российского подданства и контракта между королём и уполномоченным Российско-Американской компании доктором Шеффером были с английского переведены Подушкиным на русский. Двадцать первого мая, в день тезоименитства великого князя Константина Павловича, решено было в парадной обстановке зачитать акт верности короля Каумуалии России на борту «Открытия» перед экипажем корабля, после чего король должен был огласить его своим соплеменникам на берегу. Само собой, торжественная церемония, по замыслу организаторов, увенчается всенародным праздником. Подготовка к этому знаменательному событию шла полным ходом и на борту «Открытия» и в резиденции короля.

С утра на «Открытии» отслужили молебен в честь святых Константина и Елены. Были вознесены молитвы во здравие императорского величества, великого князя Константина Павловича и всей императорской семьи. Офицеры и экипаж корабля облачились в парадную форму. Команде было выдано по чарке водки. До многих уже дошли слухи, что сегодня должно произойти что-то необыкновенное.

В час пополудни прибыл наконец король со своей многочисленной свитой, с жёнами, детьми и вождями. На палубе корабля был выстроен почётный караул. Стоявшие по стойке «смирно» матросы с любопытством косились на короля и вождей в их ярких одеждах, украшенных разноцветными птичьими перьями, на королевских жён, не уступавших своей упитанностью жёнам гавайского короля Камеамеа.

Гостей пригласили в капитанскую каюту, и здесь доктор Шеффер спросил короля:

— Ваше величество, вы готовы подписать составленные нами документы?

— Да, я готов, — ответил Каумуалии. — Как и обещал, я сдержу своё слово. Надеюсь и вы, доктор, сдержите данное мне слово.

— Без сомнения, — ответил доктор Шеффер. Он понимал, что король имеет в виду подписание тайного военного соглашения.

Доктор Шеффер положил на стол два листа документов, на русском и английском, и король старательно поставил под ними свою неумелую подпись. После него расписался и доктор Шеффер. Он не мог удержаться и почти автоматически черканул «фон Шеффер», понимая, что своими деяниями на благо России уже заслужил себе по крайней мере титул барона.

— В ознаменование вашей верности России вам, ваше величество, как я и обещал, даётся мундир офицера Российского флота, и будет лучше, если вы наденете его для предстоящей торжественной церемонии, — ласково глядя на короля, сказал доктор Шеффер.

Король охотно согласился. Ему и самому не терпелось посмотреть, как он будет выглядеть в этом нарядном мундире.

Его пригласили в другую каюту, и там доктор Шеффер торжественно преподнёс Каумуалии мундир вместе с саблей и помог облачиться. Дородность королевской фигуры не позволяла застегнуть мундир. Распахнутый китель выставлял для обозрения голую грудь, но доктор воскликнул с преувеличенным восторгом:

— Всё прекрасно, ваше величество! Мундир вам очень к лицу.

Король с очевидным удовольствием оглядел себя в зеркале, любовно потрогал эполеты, поправил на боку саблю. Доктор Шеффер тут же зачитал королю составленный им накануне приказ о том, что по случаю добровольного союза Каумуалии, короля Сандвичевых островов Кауаи и Ниихау, с Александром Павловичем, суверенным императором, самодержцем всея Руси, король Каумуалии удостаивается всех почестей, соответствующих рангу штаб-офицера флота его императорского величества.

Затем короля препроводили в кают-компанию, где ожидали лейтенант Подушкин и Григорий Терентьев в окружении вождей острова Кауаи. Корабельный священник прочёл молитву, а доктор Шеффер попросил короля положить правую руку на Библию и сказал:

— Поклянитесь, ваше величество, ещё раз на этой священной для всех верующих русских книге, что вы будете верным подданным России, и в доказательство поцелуйте вот этот крест.

Король плохо понимал, зачем нужны все эти дополнительные церемонии, но послушно произнёс требуемые слова и поцеловал протянутый ему крест.

Когда все вышли на палубу, командир «Открытия» скомандовал строю матросов «Смирно!» и, развернув бумагу, громким голосом зачитал:

— «Акт, подписанный королём двух Сандвичевых островов Каумуалии, о принятии им русского подданства. Его величество Каумуалии, король островов Сандвичевых, лежащих в Тихом Северном океане, Кауаи и Ниихау, урождённый принц островов Оаху, Ланаи и Мауи, просит его величество государя императора Александра Павловича, самодержца всероссийского, принять его помянутые острова под своё покровительство и хочет быть навсегда российскому скипетру со своими наследниками верен. В знак верности и преданности принимает российский флаг от корабля «Открытие», Российско-Американской компании принадлежащего. Сей акт подписан королём Каумуалии и российским императорским коллежским асессором, медицины и хирургии доктором Егором фон Шеффером!»

Троекратное «Ура!» огласило корабль.

Король Каумуалии с поклоном принял вручённый ему доктором Шеффером бело-сине-красный флаг Российско-Американской компании с двуглавым орлом, держащим в лапах символы царской власти.

Угощение в кают-компании длилось почти два часа. Звучали тосты за здоровье императора России, главного правителя Баранова, короля Каумуалии, прибывших на острова русских и всех жителей славного острова Кауаи.

Разгорячённые крепкими напитками, король и первые вожди острова выражали полнейшее удовлетворение союзом с могущественной Россией. Доктор Шеффер всё же бдительно следил, чтобы король сохранил необходимую форму и смог успешно завершить церемонию на берегу, в кругу своих подданных.

Наконец король Каумуалии покинул с русским флагом в руках борт корабля «Открытие». Доктор Шеффер, лейтенант Подушкин и ещё несколько человек из экипажа корабля тоже отправились на берег. При этом на «Открытии» был дан салют из семи залпов.

Огромная толпа полуголых островитян встречала короля на берегу. Он прошёл к своему жилищу на холме возле реки Ваимеа и здесь, перед толпой соотечественников, сообщил, что отныне они подданные великой России, после чего торжественно поднял русский флаг на заранее приготовленном флагштоке.

Державшийся всю церемонию рядом доктор Шеффер негромко сказал королю:

— Не забывайте, ваше величество, что теперь русский флаг должен подниматься на острове всякий раз, как только в гавань зайдут иностранные или русские корабли.

Король согласно кивнул головой.

Поднятие флага сандвичане отметили салютом из тринадцати залпов. С борта «Открытия» ответили двадцатью одним залпом. Народ на берегу с радостным возбуждением кричал «Мейтей!», выражая тем самым своё полное одобрение мудрому решению их владыки.

Торжество продолжалось и весь следующий день. Король Каумуалии устроил ответное угощение недалеко от своей резиденции на лоне природы. Большая ровная площадка была устлана травой и цветами. Застолье обслуживали весёлые белозубые слуги в нарядах из яркой тапы. Следуя примеру короля, Подушкин, доктор Шеффер, Григорий Терентьев и ещё двое из команды «Открытия» расселись на траве вокруг кушаний. Им предстояло отведать лучшие блюда местной кухни — запечённую на горячих камнях молодую свинью, жареную собаку, нарезанные на мелкие кусочки сырые поросячьи кишки и многое, многое другое. Широкие листья заменяли тарелки, но гостям были предложены и блюдца из тыкв и красного дерева. Было подано и киселеобразное пои из хлебного дерева, которое употреблялось путём обмакивания в него пальцев и последующего тщательного их облизывания. Вместе с европейскими винами подавался в тыквенных сосудах — калабашах довольно крепкий местный напиток под названием ава. На десерт были предложены бананы, ананасы, манго и другие плоды. Полуобнажённые девушки надели на головы гостей венки, а на шеи — гирлянды из экзотических цветов.

Когда все были увлечены этой весёлой суматохой, король спросил у доктора Шеффера:

— Вы не забыли, что мы ещё должны подписать военное соглашение?

— Мы обязательно сделаем это, но немного позже, дорогой король.

— А пока, — нетерпеливо продолжил Каумуалии, — я бы хотел, чтобы вы подарили мне одну или две пушки с вашего корабля.

— Завтра же две пушки будут доставлены на берег, — пообещал доктор Шеффер.

После трапезы было устроено что-то вроде военного парада, и несколько воинов продемонстрировали искусство обращения с оружием. Их сменили выступившие со своими песнями и плясками алеуты. Венцом веселья стала сладострастная хула, исполненная тремя нарядно украшенными молодыми сандвичанками под аккомпанемент тыквенных барабанов.

В честь знаменательного события доктор Шеффер щедро одарил и королевских жён, и министров, и первых вождей Кауаи.

Он чувствовал, что наконец-то на этих затерянных среди океана Сандвичевых островах ярко восходит и его звезда. Мог ли ещё полгода назад мечтать обо всём этом осевший в России сын мельника из Баварии?

Несмотря на столь быстро достигнутую победу, доктор Шеффер не позволил себе расслабиться и забыть о неотложных делах. Сразу после завершения торжеств по случаю принятия королём Каумуалии российского подданства Шеффер и Подушкин организовали разгрузку доставленных на «Открытии» товаров в выделенный королём каменный склад. Одновременно доктор Шеффер развернул работы по строительству в долине Ваимеа жилых домов для остающихся на Кауаи служащих компании.

При каждой новой встрече с доктором Шеффером король Каумуалии напоминал ему, что теперь пора заключить и военный договор.

— Я уже распорядился, чтобы для вас заготовляли сандаловое дерево. Я выделил вам людей для постройки домов. Когда же и вы сдержите своё слово? — искательно заглядывая в глаза Шефферу, говорил король.

Устав от приставаний короля, доктор Шеффер, дабы избавиться от бдительного ока Подушкина и всё же подписать военный договор, решил отправить лейтенанта обратно в Ново-Архангельск с победной реляцией о грандиозном успехе своей миссии. Подушкину он объяснил, что, по словам короля, пройдёт несколько месяцев, прежде чем его подданные срубят столько деревьев, сколько может уместиться в трюме «Открытия».

— Надеюсь, Яков Аникеевич, — скромно потупившись, сказал доктор Шеффер, — вы не забудете доложить Александру Андреевичу о моём личном вкладе в успех этого дела.

— Не беспокойтесь, Егор Николаевич, — ответил Подушкин, — ваши личные заслуги будут отмечены. Я не собираюсь перехватывать у вас лавры нашей общей победы.

Узнав о предстоящем отплытии русского корабля, король Каумуалии выразил некоторое беспокойство, но доктор Шеффер поторопился развеять его опасения:

— Скоро, ваше величество, сюда придут два других корабля нашей компании, а потом вернётся с подкреплением и «Открытие». И тогда мы сможем осуществить все ваши планы и отомстить за обиду, причинённую вам королём Камеамеа.

Король благодарно сжал руку доктора Шеффера. Он верил этому русскому, посланному к нему могущественным Барановым.

В конце мая «Открытие», торжественно выпалив на прощание из пушек, покинул гавань Ваимеа. Теперь ничто не мешало доктору Шефферу в спокойной обстановке обговорить с Каумуалии детали военного договора. Король обсудил со своими вождями всё, что он вправе потребовать от русских в качестве платы за согласие стать подданными России, и чётко изложил Шефферу свои требования и пожелания:

— Мы никогда не простим Камеамеа захват наших бывших владений и намерены с вашей помощью отвоевать острова Оаху, Ланаи и Мауи. Я прошу вас, доктор, возглавить эту военную экспедицию и обеспечить её необходимым количеством кораблей, а также оружием. Я готов предоставить в ваше распоряжение пятьсот моих лучших воинов. Снабжение армии провизией я беру на себя.

— Пусть будет так, — сказал в ответ доктор Шеффер, военным амбициям которого немало польстило предложение короля, — я готов возглавить в качестве главнокомандующего эту операцию. Но что получим мы взамен того риска, с коим связана война против Камеамеа?

— Вы сможете строить свои фактории на любом отвоёванном вами острове. После того как вы вернёте мне остров Оаху, я передам половину его в собственность вашей российской компании. За поставки оружия и кораблей я обязуюсь расплатиться сандаловым деревом. Помимо половины острова Оаху, ваша компания получит большие земельные участки на всех других островах.

— Ия хочу, — добавил доктор Шеффер, — чтобы вы ещё раз подтвердили в этом соглашении, что отныне отказываетесь вести какие-либо дела с гражданами Соединённых Штатов.

После оформления текста секретного военного договора король Каумуалии и доктор Шеффер скрепили его своими подписями.

Доктор Шеффер сознавал, что, если содержание соглашения дойдёт каким-либо образом до Баранова, возможна самая резкая реакция со стороны главного правителя. Эту горькую пилюлю надо было немного подсластить, и доктор уговорил короля, чтобы он присвоил Баранову титул первого вождя Сандвичевых островов — в знак его особых заслуг перед подданными острова Кауаи. Вместе с пожалованием титула первого вождя король Каумуалии подарил главному правителю американских колоний России и всей его семье плодородный участок земли в деревне Гонолулу на острове Оаху, причём король Каумуалии на вечные времена освобождал владельцев этого участка от уплаты каких-либо пошлин.

— Но ведь остров Оаху принадлежит Камеамеа, — осторожно высказал доктор Шеффер своё сомнение в целесообразности такого дара.

— Так мы же скоро отвоюем его, разве не так? — король Каумуалии выжидательно взглянул на Шеффера. — Или вы в этом не уверены?

— Это вопрос решённый, — без тени колебаний ответил доктор Шеффер, подумав про себя, что, подарив Баранову землю на Оаху, Каумуалии загнал его, доктора медицины и естественных наук, в ещё более опасную западню.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Ново-Архангельск,

17 июня 1816 года

Вернувшись в столицу Русской Америки, лейтенант Подушкин немедленно съехал на берег, чтобы отчитаться перед Барановым. Он понимал, что главному правителю не терпится услышать от него, что же происходит на Сандвичевых островах, чего им удалось добиться там.

Баранов выглядел усталым, раздражённым. Заметнее стали морщины, прорезавшие его лицо от переносицы, вздувшиеся на руках вены.

— А, Яков Аникеевич! — тусклым голосом сказал он, поднимаясь с кресла. — Хоть один пропащий явился. Что ж, садись, рассказывай, в каких странах бывал, что посмотрел. По внешности-то твоей время в южных краях на пользу тебе пошло. А вот что привёз ты, пока не ведаю. Ну доложи, успокой меня.

Правитель по неизвестным Подушкину причинам был явно не в духе. И, торопясь развеять его тревоги, командир «Открытия» ёмко и энергично отрапортовал Баранову об основных итогах миссии на Сандвичевы: военных действий удалось избежать, Шеффер уговорил короля Каумуалии добровольно присягнуть со всеми жителями острова Кауаи на верность России, и в этом бесспорная заслуга доктора Шеффера, что он, Подушкин, хотел бы особо подчеркнуть. Сохранённый Каумуалии груз с разбитого «Беринга» частично возвращён королём, частично компенсирован и доставлен на борту «Открытия» в Ново-Архангельск.

Пока правитель никак не отреагировал на такие замечательные новости.

— Что ещё?

— Заключили контракт насчёт сандалового дерева. Каумуалии обязался поставить нам два корабельных груза в течение года. Он предоставил компании монопольное право на торговлю сандалом, разрешил строить факторию на острове Кауаи и обещал выделить любую долину, какая нам только приглянется. На острове Оаху доктору Шефферу подарены были родичами короля Камеамеа два участка земли для компании, и там тоже создана компанейская фактория.

— Прекрасно, Яков Аникеевич, просто-таки отменные результаты. — Лицо Баранова наконец прояснилось. От полноты положительных эмоций он встал с кресла и прошёлся к окну. — Успокоил ты меня. Я уж от недостатка известий много разных дум передумал. Да ещё бостонцы, приходившие сюда с Сандвичевых, напели мне, что король Камеамеа недоволен доктором Шеффером и близко к себе его не подпускает. Не очень-то я им верил, а на душе кошки скребли.

— Они и там против нашей компании много чего королю Камеамеа наговорили, — подхватил эту тему Подушкин. — Очень, видать, не нравится им появление наше на Сандвичевых, торгового соперничества опасаются.

— О том, что не понравится им это, как только о планах наших разнюхают, доктора я предупреждал и советовал ему бостонцев остерегаться. Ханта-то не встречали?

— Доктор сказывал, что и Хант там вместе с Джоном Эббетсом объявился. Они-то как раз Камеамеа против нас и восстановили.

— Это мне понятно. — усмехнулся Баранов. — Как прошлым летом стукнул я Ханта по рукам за недозволенные его здесь делишки, так он на меня и озлился. Небось жаждой мщения теперь горит. Так скажи мне, Яков Аникеевич, вы-то сами что на себя взяли в обмен на все обещания короля Каумуалии?

— Товарами, строевым лесом обязались его снабжать, покровительство ему против Камеамеа и бостонцев оказывать, потому как он теперь считается подданным России и мы должны его оберегать.

— Просил ли он пушки у вас, вооружение?

— Да, в контракте записано, что в обмен на поставки сандала компания обязуется предоставить ему хорошо вооружённое судно. Да вот бумаги, — опомнился Подушкин, передавая Баранову копии подписанного королём торгового соглашения и акта о верности России, — сами взгляните.

Баранов, надев очки, внимательно прочитал обе бумаги. Сердито спросил:

— Что ж раньше молчал о вооружённом корабле?

— Не успел обо всём сразу доложить, — неловко оправдался Подушкин.

— Где же возьму я для него вооружённое судно? Сам же знаешь, как у нас с кораблями дело обстоит.

— Доктор намекал, что можно будет купить у бостонцев, — робко заметил Подушкин.

— А таких полномочий — покупать корабль — я ему не давал, — негодование Баранова возрастало. — Деньги-то компанейские, я смотрю, он горазд транжирить. Что же ещё он Каумуалии в ответ на верность короля России наобещал?

— Король кауайский уговаривал доктора военный договор подписать, чтоб обязать нас помочь ему в войне против Камеамеа и возврате захваченных островов...

Подушкин с тревогой видел, как наливается кровью лицо Баранова. Правитель явно находился в состоянии, предвещавшем скорый взрыв неконтролируемого гнева.

— Так и что же, заключили вы с ним тот разбойничий договор?

Баранов смотрел на Подушкина твёрдым немигающим взглядом, и лейтенант поторопился быстро ответить, открещиваясь от самой возможности этого шага:

— Как можно, Александр Андреевич! Я доктору Шефферу категорически заявил, что нет у нас на то прав и вы как главный правитель никогда договор тот не поддержите и против Камеамеа воевать не захотите.

— Правильно ты ему ответил, Яков Аникеевич. Значит нет такого договора?

— Нет, — твёрдо ответил Подушкин. — В этом никакой уступки Каумуалии мы не сделали.

— Хорошо, — как-то сразу обмяк Баранов. — Слышал ли что, Яков Аникеевич, об «Ильмене»? Я вот «Кадьяк»-то послал на Сандвичевы в помощь Шефферу, рассчитывая, что скоро «Ильмень» возвратится, а «Ильменя» до сих пор нет:

— И «Ильмень», Александр Андреевич, теперь на Сандвичевых, ремонтируется в Гонолулу. Капитана Водсворта видел я, он сказывал, течь на судне обнаружилась, пришлось им в Гонолулу на ремонт зайти. А там доктор и этот корабль под своё начало прибрал, опираясь на данные ему вами полномочия.

— Да что же это он выдумывает! — опять не сдержался Баранов. — Я ему полномочия только на два корабля давал: «Открытие» и «Кадьяк», а об «Ильмене» и речи не было «Ильмень» мне здесь позарез нужен.

— Боюсь, — высказал своё опасение Подушкин, — «Ильмень» теперь не скоро сюда вернётся. Доктор намерен сам им распоряжаться.

— Что ж, придётся с ближайшим бостонским кораблём, уходящим на Сандвичевы, строгое предписание ему послать, чтоб немедля вернул сюда «Ильмень» со всеми людьми, на нём находящимися. Обойдётся пока одним «Кадьяком», а как груз сандала будет готов, тогда мы ему ещё корабль подошлём.

Баранов остановился посреди комнаты, прямо посмотрел на Подушкина.

— Разгружай корабль, Яков Аникеевич. Сам отдохни и команде отдохнуть дай. А потом придётся тебе сходить в Калифорнию, выручить через тамошнего губернатора в Монтерее людей с «Ильменя», захваченных гишпанцами. Оставлять наших людей в беде не можно.

— Слышал о той беде, — сказал Подушкин, радуясь в душе, что неприятная часть разговора позади. — Познакомился в Гонолулу с командиром охотничьей партии, которая в Калифорнии на «Ильмене» промышляла, Тимофеем Таракановым. Он и рассказал, как комиссионера их Элиота де Кастро под Санта-Барбарой захватили. Тогда же и сам Водсворт чуть не был захвачен... Тараканов же понравился мне. Видать по нему, мужик бывалый, крепкий, основательный.

— Слава Богу, хоть Тараканов цел остался, — с облегчением сказал Баранов. — С него, пожалуй, и хватит. И без того дважды в плену у туземцев сидел. А Элиота де Кастро и других наших людей непременно выручить надо. Спасибо за доклад, Яков Аникеевич. — Баранов протянул лейтенанту руку.

Гонолулу,

3 июля 1816 года

Американский торговец из Массачусетса Натан Уиншип пригласил на свою факторию группу находившихся на Оаху соотечественников, чтобы обсудить с ними весьма беспокоивший его вопрос. Формально же поводом для приглашения послужило предстоящее сорокалетие независимости Соединённых Штатов и общий совет, как лучше отпраздновать его. Сбор был намечен на пять вечера. К этому сроку Натан Уиншип приказал двум прислуживавшим в его большом каменном доме молодым сандвичанам накрыть стол с выпивкой.

Как и Джон Эббетс, братья Уиншип, тридцатишестилетний Джонатан и двадцатидевятилетний Натан, считались ветеранами меховой торговли на северо-западных берегах Америки. Одними из первых они оценили все преимущества сотрудничества с русскими и ещё в 1803 году заключили с Барановым контракт о совместном промысле каланов у берегов Калифорнии на принадлежащем им судне «О'Кейн». Успех экспедиции, которую с русской стороны возглавили промышленники Швецов и Тараканов, побудил и многих других американских торговцев и капитанов последовать их примеру.

Со времён своих первых походов к северо-западным берегам братья Уиншип использовали Сандвичевы острова в качестве перевалочной базы на пути в Кантон и обратно в Бостон. Благодатный климат, обилие продуктов питания, добродушный нрав сандвичан — всё это в совокупности превращало острова в прекрасное место для отдыха, ремонта кораблей, пополнения припасов. Особой благосклонности к ним короля Камеамеа братья добились ловким дипломатическим ходом. В 1810 году Натан Уиншип предложил Камеамеа роль посредника в мирных переговорах с королём Каумуалии: на корабле «О'Кейн» он, оставив на Кауаи заложником своего первого помощника, привёз Каумуалии на остров Оаху, где и произошло примирение былых противников. Успех миротворческой миссии побудил братьев Уиншип испросить у Камеамеа позволения основать фактории на островах Оаху и Кауаи, и такое разрешение они получили, чего прежде не добивался здесь ни один из иностранных торговцев.

Несколько позднее, как только братья увидели, что и на Сандвичевых островах есть товар — сандаловое дерево, который можно с большой выгодой продавать в Китае, они вместе со своим компаньоном Уильямом Дэйвисом заключили с Камеамеа контракт на монопольный вывоз чёрного сандала сроком на десять лет. Однако Камеамеа вскоре расторг сделку, посчитав её невыгодной для себя, и братья Уиншип подозревали, что это решение властитель Сандвичевых островов принял не без подсказки их давнего конкурента Уилсона Ханта — торгового представителя компании Астора. Братья Уиншип отплатили ему за эту «услугу» той же монетой: прознав через своих людей, что Уилсон Хант ведёт с Камеамеа переговоры о приобретении для компании Астора за весьма солидную сумму одного из Сандвичевых островов, они сделали всё, чтобы помешать этому соглашению, и убедили Камеамеа, что богатства его островов нельзя измерить никакими деньгами. Братья не имели ничего против самого Ханта. Он даже был симпатичен им как бесстрашный пионер освоения западного побережья великого Американского континента. Но, как говорится, дружба дружбой, а торговые интересы врозь: наступать на них братья не позволяли никому.

И вот недавно, вновь прибыв на Сандвичевы, Натан Уиншип узнал совершенно невероятную новость. Некто доктор Шеффер, доверенный человек Александра Баранова, добился у Камеамеа той же привилегии для русской компании, какой некогда удостоились они с братом, — права создать факторию на Оаху. И если бы только это! Неизвестно, каким образом, но Шефферу, как сообщили Натану с острова Кауаи верные люди, удалось уговорить короля островов Кауаи и Ниихау принять российское подданство. Натану стали известны и подробности беспримерного контракта, заключённого доктором Шеффером с совершенно безмозглым, надо думать, королём Каумуалии. Тщательно спланированную акцию русских подтверждали и другие факты. В конце июня в Гонолулу, помимо уже стоявшего там корабля «Ильмень», пришло второе судно компании Баранова — «Кадьяк». Мало того, крупный корабль «Открытие», под командой морского офицера Российского императорского флота, по слухам, курсировал сейчас где-то между Кауаи и Ниихау. Всё это говорило о том, что русские всерьёз намерены прочно осесть на Сандвичевых островах. Если не помешать им, они это осуществят, и тогда придётся расстаться с давними планами сделать эти острова единоличной вотчиной американских торговцев.

Вот эти необыкновенные события и побудили Натана Уиншипа в отсутствие на Сандвичевых старшего брата срочно проконсультироваться относительно создавшейся обстановки с людьми, которых это тоже должно тревожить.

Кроме капитанов кораблей, Натан Уиншип пригласил на чрезвычайный совет премьер-министра Камеамеа англичанина Джона Янга. Давно утративший всякие связи со своей родиной, Джон Янг был корыстолюбив и за те или иные подношения неоднократно оказывал братьям Уиншип ценные услуги.

Первым явился долговязый, немного моложе Натана, англичанин Александр Адамс, служивший прежде на «Форестере», а теперь, после недавней продажи судна Камеамеа и переименования его по имени любимой королевской жены в «Каахуману», возглавлявший экипаж этого корабля. Верзилу Адамса Уиншип знал плохо, но Джон Эббетс, на чьё мнение Натан полностью полагался, недавно сказал ему об Адамсе, что тот настоящий боец и, если его должным образом возбудить, он никому спуску не даст. Сейчас таким, как Адамс, представлялся шанс доказать свои бойцовские качества.

— Добрый вечер, Натан! — несколько смущённо приветствовал хозяина дома Александр Адамс.

Несмотря на то, что они были почти ровесниками, Адамс понимал, что по своему богатству, опыту жизни и влиянию на Сандвичевых моряк и торговец Натан Уиншип стоит на иной ступеньке социальной лестницы и не чета ему.

— Привет, Алекс, — протянув руку, тепло, как с давним другом, поздоровался Натан Уиншип. — Если хочешь чего-то выпить, наливай сам, не стесняйся. Сегодня было немножко жарковато, а?

— Да я как-то и не заметил, — по-простецки ответил Адамс. — Вроде бы и ничего. А вот от выпивки не откажусь.

Адамс налил себе рюмку виски и одним залпом осушил. Натан с одобрением посмотрел на его большие руки и упрямо выпяченный вперёд подбородок. «В случае драки, — подумал он, такого парня лучше иметь на своей стороне».

Следом за Адамсом пожаловал Генри Гайзелар, капитан шхуны «Лидия», недавно пришедшей в Гонолулу из форта Росс в Калифорнии, куда, по контракту с Барановым, Гайзелар доставлял порученный ему Барановым груз. Гайзелар был постарше, лет тридцати восьми, но, несмотря на то, что плавал немало, на западном побережье Америки появился сравнительно недавно и сознавал своё скромное место среди ветеранов Тихоокеанского мореходства.

Последним, по праву старшинства, пришёл старый морской волк Джон Эббетс, служивший на своём «Энтерпрайзе» меховой компании Астора. Натан с подчёркнутым почтением поздоровался со старым моряком:

— Очень рад опять видеть вас, Джон. Как поживаете?

Краснолицый, несколько грузный, с клочками седых волос на полуголом черепе, Джон Эббетс обменялся с Натаном крепким рукопожатием. Двух других гостей он приветствовал небрежным взмахом руки.

В ожидании Джона Янга Эббетс, по примеру прибывших ранее, присев к столу, стал неторопливо потягивать виски. Ему нравился этот большой, по-европейски обставленный дом, с мягкими креслами, застеклёнными шкафами, на полках которых можно было видеть и дорогую посуду, и толстые книги в тёмных кожаных переплётах. Хороший дом, не без примеси зависти думал Джон Эббетс. На дальних окраинах земли, где ему приходилось бывать, только у Баранова дом был просторнее и богаче, чем это окружённое садом поместье братьев Уиншип в Гонолулу. Но Баранов это Баранов, ему подчиняются сотни людей, русские корабли огибают полсвета, чтобы доставить ему грузы из далёкой России. Разве можно сравнить с Барановым этих молодых бостонских торговцев? Но и они устроились здесь, под благодатным южным солнцем, совсем неплохо. Самому Астору эти братцы не раз нос утирали. Эббетс догадывался, для чего Натан позвал их сегодня, но терпеливо ждал, пока хозяин дома сам заведёт разговор.

Натан наконец решил, что начать можно и не дожидаясь Янга.

— Друзья, — с подкупающей улыбкой на загорелом лице, обрамленном пышной шапкой русых волос, сказал Натан, — завтра наш праздник, и я хотел бы пригласить всех вас отметить его здесь, в моём доме, скажем, в три часа пополудни, и заодно спросить вашего совета, стоит ли нам приглашать кого-то из экипажей находящихся здесь русских судов.

Приглашение на свой национальный праздник, если его приходилось отмечать в далёкой гавани за пределами родной страны, капитанов и прочих старших лиц из экипажей кораблей других стран было сложившейся морской традицией. Но сейчас собравшиеся в доме Натана американцы ясно понимали, почему им задан этот вопрос. До них тоже дошли слухи о случившихся на Кауаи чрезвычайных событиях.

— Как вы считаете, Джон? — Натан Уиншип вопросительно взглянул на Эббетса.

Прежде чем ответить, тот неторопливо заглотил ещё одну рюмку виски, запил соком манго и лишь тогда лениво выдавил из себя, как наставник, вынужденный просвещать неразумных школяров:

— А что, Натан, ты уже, в страхе перед этим докторишкой, готов откреститься от нашего соотечественника Билла Водсворта, который командует «Ильменем»? И чем, скажи, насолил тебе капитан «Кадьяка» англичанин Джордж Янг?

— Да не о них речь! — стараясь не выдать своего раздражения снисходительным тоном Эббетса, воскликнул Уиншип. — Само собой, мы должны пригласить их. Но как быть с русскими? Должны ли мы приглашать кого-то из них?

И Адамс и Гайзелар молчали, понимая, что вопрос вновь обращён к старшему из гостей — Джону Эббетсу.

— Эти два русских судна, которые стоят сейчас в гавани, — рассудительно сказал Эббетс, — пришли сюда недавно. Они не были на Кауаи, и никто из экипажей пока не замешан в делах доктора Шеффера. Для чего же тогда нам обижать их? Вот ты, Натан, ходил на «О'Кейне» с Таракановым, а твой партнёр Дэйвис плавал с тем же Таракановым на «Изабелле». Помнится, ты хорошо отзывался о нём. А теперь ты готов и руки ему не подавать?

— Да он как раз меня не беспокоит, — всё более накаляясь в душе из-за менторских замашек Эббетса, но стараясь не терять хладнокровия, ответил Уиншип. — Меня волнует другое: должны ли мы пригласить комиссионеров русских судов?

— Думаю, что должны, и ты сам, Натан, это понимаешь, — не меняя интонации, лениво продолжал Эббетс. — Только ты почему-то хочешь сбросить с себя всякую ответственность, кабы чего не вышло. Хочешь сделать так, чтоб и овцы были целы, и волки сыты? А в случае чего всю вину на Джона Эббетса взвалить: мол, это он мне насоветовал, а? Когда сделку с Камеамеа насчёт сандала заключал, ты, помнится, посмелее был.

Натан Уиншип всё же не выдержал.

— Ничего я не хочу взваливать на вас, мистер Эббетс, — холодно ответил он и ещё более резко добавил: — Я просто спрашиваю вашего совета как у человека наиболее опытного и старшего среди нас. И нечего вновь тыкать мне в нос контрактом с Камеамеа. Не ваш ли дружок Хант посодействовал, чтобы дело это развалилось? — Голос его начал дрожать от едва сдерживаемого гнева.

И в эту минуту в доме появился наконец Джон Янг. Он слегка пошатывался. Янг обвёл собравшихся мутными, налитыми кровью глазами и весело пробурчал:

— Да тут, никак, дело дракой запахло? Уж если до того дошло, придётся мне моему тёзке помочь. Что это он так налетел на тебя, Джон?

Появление первого советника Камеамеа сразу остудило пыл Натана Уиншипа.

— Какие же могут быть ссоры между друзьями! Мы просто обсуждали, мистер Янг, некоторые детали предстоящего завтра праздника. Немного выпили, говорили на повышенных тонах, — примирительно юлил Натан.

— То, что выпили, — это хорошо. Что бузить начали — это плохо, — философски заметил Джон Янг.

Не дожидаясь приглашения, он взял со стола бутылку рому и, опрокинув рюмку в горло, бухнулся в стоявшее недалеко кресло. Бутылку с рюмкой поставил на пол возле себя.

— Мы, мистер Янг, всё уже и обсудили, — продолжал лебезить Натан. От того, какую позицию займёт в предстоящем разговоре этот всесильный здесь англичанин, зависело многое. — Пользуясь случаем, Приглашаю и вас, мистер Янг, завтра отобедать у меня в честь Дня независимости.

— Приду, — коротко буркнул Янг.

— Мы решили пригласить всех капитанов находятся здесь судов, в том числе и некоторых русских.

— Может, ещё и доктора Шеффера с Кауаи вызовете? — Янг хохотнул и с хитрецой подмигнул Натану Уиншипу.

Натан встрепенулся, словно увидел в нём союзника:

— Ну что вы, мистер Янг! Я же понимаю — вы шутите. Но мистер Эббетс считает, что мы не должны игнорировать находящихся здесь, в Гонолулу, русских. Они, конечно же, не имеют никакого отношения к делишкам доктора Шеффера. — Поскольку теперь и Янг с ними, решил Натан, пора перейти к основному вопросу, ради чего он и собрал их сегодня: — А делишки эти, господа, таковы, что обязательно следует ознакомить вас с некоторыми подробностями случившегося недавно на Кауаи. У меня есть там люди с нашей фактории, которые держат меня в курсе. Итак, известный вам доктор Шеффер, которого не без оснований считают тайным агентом Баранова с весьма большими полномочиями, сумел вдолбить этому дураку Каумуалии, что тот должен отдать себя со всеми своими подданными под покровительство России. С месяц назад на борту русского корабля «Открытие», а потом и на берегу был зачитан составленный, полагаю, доктором Шеффером и подписанный королём Каумуалии акт, которым король просит русского императора взять их остров под российский протекторат. Немного зная короля Каумуалии, я догадываюсь, что мог просить король у русских в обмен на это. Он спит и видит, как бы поскорее вернуть себе острова, когда-то принадлежавшие его отцу. Был ли заключён договор, обязывающий русских оказать военную помощь Каумуалии, я не знаю. Но достоверно известно другое: на острове Кауаи уже развевается русский флаг и король подписал с Шеффером контракт, по которому русским предоставляется монопольное право на торговлю сандаловым деревом. Так что, мистер Эббетс, — Натан не отказал себе в удовольствии влить яду в свои слова, — нам с вами теперь не скоро удастся добраться до растущего на Кауаи сандала. За него король запросил у Шеффера не очень много — всего лишь одно хорошо вооружённое судно. Зачем оно королю — сложная загадка лишь для тугодумов. Вопрос в том, где возьмёт доктор Шеффер такой корабль. А следом возникает другой вопрос: имел ли доктор Шеффер полномочия покупать или обещать Каумуалии хорошо вооружённый корабль? Вопрос третий: как Баранов может отнестись к военным действиям их нынешнего союзника, Каумуалии, против Камеамеа?

— Бред какой-то, — не сдержался Джон Эббетс. — Я давно знаю Баранова. Он оторвёт голову любому, кто попробует столкнуть его с Камеамеа.

— Мне всё это тоже не очень понятно, — согласился Натан. — Но уверен, что в ближайшее время доктор Шеффер несколько яснее обозначит свои планы. Пока же нам стоит подумать, что делать перед лицом такого наглого и бесцеремонного покушения на Сандвичевы острова. У каждого из нас есть на этих островах свои торговые интересы. Получается, что доктор Шеффер своими действиями бросил перчатку всем нам. Мне пока не ясно, в какой степени весь этот дьявольский замысел согласован с Барановым, но очевидно одно: нам надо забыть о всех наших разногласиях и дружно выступить против шашней русских.

Ответом ему была поначалу гробовая тишина. Никто из гостей Уиншипа не ожидал, что дело зашло так далеко.

— Хант предупреждал меня, а потом и Камеамеа, — мрачно выдавил из себя Джон Эббетс, — что от этого докторишки всего можно ожидать. Хант прямо сказал Камеамеа, когда мы вместе посетили короля: если не уберёте отсюда доктора Шеффера, ещё наплачетесь. И глазом не успеете моргнуть, как русские завоюют ваши острова. Камеамеа лишь посмеялся. Он воспринял это как шутку. А Хант-то как в воду глядел!

— А меня насчёт Шеффера, — пробурчал со своего кресла Янг, — капитан Беннет сразу насторожил. Они, помнится, вместе пришли на Гавайи. Беннет говорил: вы с ним тут будьте повнимательней. Мол, он темнит, выдавая себя за натуралиста. На самом же деле — тайный агент Баранова и собирается на Кауаи. Я этого Шеффера угостил в своём доме околехео, и он едва не окочурился. А после того как он вылечил Камеамеа, я поверил, что он настоящий врач и даже, будь он проклят, не пожалел для него жареной собаки. Но Джон Янг, — подвыпивший премьер-министр начал говорить в стиле, более присущем Камеамеа, — не любит, когда с ним играют в прятки, принимают его за дурачка. — Янг неожиданно погрозил кому-то, будто затаившемуся в углу комнаты: — Ты не смей шутить с Джоном Янгом! Джон Янг тебе все кости переломает.

— Я бы хотел, чтобы мы всё-таки, сообща раскинув мозгами, выработали план, что нам делать с доктором Шеффером, — вернул разговор в конструктивное русло Натан Уиншип. — Для начала надо подумать, как половчее вытурить их отсюда, из Гонолулу, где Шеффер успел построить факторию. Я говорил кое с кем из оставленных здесь доктором людей и убедился, что это люди тёмные, плохо что здесь понимающие. Они не знают местных обычаев, и мне кажется, будет несложно спровоцировать их на нарушение канакских законов. Мы возбудим против них канаков, и не мы сами, а канаки предложат им убираться отсюда подальше.

— Ты правильно говоришь, Натан, — вставил до того молчавший Генри Гайзелар. Он хотел, чтобы и его присутствие здесь было замечено.

— Я позабочусь о том, — пьяно прохрипел Джон Янг, — чтобы рассказать Камеамеа, кому он доверился и что этот Папаа натворил на Кауаи. Вряд ли Камеамеа всё это понравится.

— Вы сказали — Папаа? — оживился Натан Уиншип. — Кто дал Шефферу такое имя?

— Да сам Камеамеа. После того как Шеффер вылечил его, Камеамеа стал называть доктора Папаа — в память о своём покойном туземном знахаре.

— В этом туземном прозвище доктора есть что-то забавное, — задумчиво сказал Натан. — Я сделаю так, чтобы о нём узнали и на Кауаи. Пусть канаки вдоволь повеселятся над Папаа. Я также предлагаю, чтобы ускорить крах доктора, посодействовать ему в некоторых его планах. Предложим Каумуалии купить один из наших кораблей. Пусть доктор как следует завязнет в этой трясине. Тяжелее будет выбираться. Как ты смотришь, Генри, на то, чтобы продать ему твою старушку «Лидию»?

— Да это же обычная торговая шхуна. Вооружения почти никакого, — скептически хмыкнул Гайзелар.

— Тем лучше. Для начала попытаемся всучить им эту шхуну. На безрыбье, как известно, и рак рыба. Одновременно, — продолжал Натан Уиншип, — действуя против них скрытно, надо и в открытую выразить им своё отношение. Не мешало бы высадить на Кауаи десант и попробовать сорвать русский флаг.

— Вот это мне по душе, — подал голос Александр Адамс. — Я готов возглавить десант.

— А я всё же не удержусь, — прохрипел Джон Янг, — и завтра же, на банкете, выскажу этим русским всё, что я о них думаю. Пусть и Водсворт знает, с кем он связался, подрядившись на службу Баранову. Пусть поймёт, что он напрасно явился сюда на русском корабле.

— Я слышал, — ухмыльнулся Эббетс, — что русские на днях опять с ног сбились, разыскивая Водсворта чуть не по всему острову. У этого малого какая-то особая страсть к сандвичанкам.

— А ты, старый пень, лучше бы помолчал, — недовольно сказал Джон Янг, — что ты понимаешь в сандвичанках!

— Прости, Джон, — пробурчал Эббетс, — я и забыл, кто твоя жена.

— Я рад, господа, что коллективно мы всё же выработали необходимый план, и готов поручиться собственной головой, что, если будем дружно выполнять его, доктор Шеффер на Кауаи не задержится, — удовлетворённо сказал Натан Уиншип. — Хочу ещё раз напомнить, что жду всех вас завтра в три часа пополудни. О приглашениях членам экипажей русских кораблей и этому недоумку, оставленному Шефйфером за начальника фактории, я сам позабочусь.

Гости стали по одному расходиться. Последними дом покидали Эббетс с Янгом. У дверей Эббетс задержался.

— Я вспомнил, Натан, об одной истории, которую рассказывал мне Хант, — о том, что повлияло на потерю ими Астории. Может быть, и нам стоило бы применить этот приём против Шеффера, если другие меры не приведут к успеху.

— Расскажите, Джон, — заинтересованно потребовал Уиншип.

— А я не хочу больше слушать никаких историй, — пьяно сказал Янг. — Я спать хочу. Попроси, Натан, чтобы твой слуга помог мне добраться до дома.

— Сэм! — громко позвал Натан Уиншип, и на его возглас откуда-то из сада появился крепкий белозубый парень. Как и многим канакам, с кем часто общались жившие на островах англичане и американцы, ему было присвоено имя, звучавшее для англосаксов более благозвучно по сравнению с их настоящими именами. — Проводи, Сэм, мистера Янга до его дома.

Крепкий канак, положив руку Янга себе на плечо, не без труда потащил премьер-министра по тропе меж деревьев.

Натан Уиншип обернулся к Джону Эббетсу.

— Так я вас слушаю, Джон. Как же Астор потерял Асторию?

— Из-за слухов о военной угрозе, — подмигнул Эббетс.

— Ну-ка, ну-ка, — вновь жестом предложил ему кресло Уиншип...

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Остров Кауаи,

июль 1816 года

Полтора месяца прошло с тех пор, как доктор Шеффер проводил корабль «Открытие». Он вполне освоился на новом месте. Недалеко от деревни, в роще кокосовых пальм, с помощью выделенных Каумуалии людей было построено здание фактории и три дома для служащих русской компании. Вокруг фактории доктор Шеффер посадил фруктовые деревья и лекарственные растения.

Но положение его, всего лишь с дюжиной оставшихся на острове русских и алеутов, было слишком непрочным. Он опять оказался полководцем без войска. Куда уж там завоёвывать другие острова! Самому бы здесь продержаться. Тем более важно было время от времени напоминать королю, что, как только доктор получит подкрепление, русские предпримут более активные действия.

Король согласно кивал головой. Он верил доктору Шефферу и однажды, когда к острову приблизилось американское судно, продемонстрировал эту веру на деле, подняв возле своей резиденции на холме русский флаг. Судно лишь недолго постояло возле острова и опять ушло в море. От побывавших на его борту сандвичан стало известно, что корабль идёт в Кантон.

В начале августа доктор Шеффер в сопровождении двух русских и двух канаков предпринял на туземной лодке плавание вверх по реке Ваимеа. Это путешествие в чём-то подорвало его надежды на возможность использовать долину реки для разбивки здесь плантаций. Самые плодородные участки были уже заняты канаками, а далее река уходила в глубочайший каньон. Не увидев его воочию, доктор никогда бы не поверил, что такие провалы могут существовать на земле. Нечего было и думать заниматься земледелием на дне этого каменного ущелья, куда почти не проникало солнце.

Остров велик, утешал себя доктор, со временем он найдёт здесь более уютные места. Расспросив на привале проводников-канаков, доктор Шеффер услышал от них, что на северной стороне острова есть прекрасная долина, менее заселённая по сравнению с долиной Ваимеа. Там, в Ханалеи, земля богата жизнью и весьма плодородна. При первой же возможности, решил доктор Шеффер, надо обследовать её.

Вернувшись из путешествия по реке, доктор Шеффер стал собираться в поездку на Оаху, чтобы проверить, как исполняются его инструкции и всё ли там в порядке. Но неожиданно оттуда пришла американская шхуна «Лидия» под командой Генри Гайзелара. Капитан шхуны привёз доктору письмо от начальника фактории Петра Кичерова. Кичеров сообщал, что в конце июня в Гонолулу прибыл «Кадьяк». Как ранее и у «Ильменя», у корабля оказалась сильная течь, и он сейчас ремонтируется. «Ильмень» же теперь на ходу, и его капитан лишь ждёт приказа, чтобы отплыть на Кауаи. Кичеров побывал в принадлежащей компании долине Вайкаруа и пробовал было посадить там, как велел господин доктор, сахарный тростник, но столкнулся с недружелюбным отношением к нему туземцев. «Надобно, господин доктор, самому вам там побывать и с ними всё уладить», — заключал своё письмо Кичеров.

Нежданно пожаловал и Каумуалии.

— Вот, — сказал король, протягивая Шефферу листок бумаги, — капитан Джон Эббетс предлагает мне купить для моих нужд эту шхуну, «Лидия». Вы же помните, доктор, про наше соглашение? Вы обещали снабдить меня вооружённым кораблём.

— Я готов сдержать своё слово, — не раздумывая, ответил доктор Шеффер. — Но, как мы договорились, позже.

— Позже, позже, — проворчал Куамуалии, — а это судно предлагают сейчас. Дайте мне нужного человека, чтобы он проверил его состояние.

Взяв с собой русского плотника, доктор Шеффер вместе с королём Каумуалии посетил корабль.

— Гляньте, ваше благородие, — тыкал пальцем плотник Трофим Логунов то в одно место на шхуне, то в другое, — здесь подгнило и тут тоже, менять обшивку надо.

По словам Гайзелара, шхуна была спущена на воду восемь лет назад. Плотник же Логунов подозревал, что судну никак не менее десяти лет. И пушечное вооружение шхуны было слабоватым — всего-то три орудия небольшого калибра.

— Вы твёрдо намерены, ваше величество, купить этот корабль? — увлекая короля на бак, решил уточнить доктор Шеффер.

— Я не собираюсь покупать его, — поправил король. — Но я хочу, доктор, чтобы вы купили его для меня. Надо же мне с чем-то воевать против Камеамеа.

К счастью, последнюю реплику король произнёс, когда они достаточно отдалились от владельца шхуны Гайзелара.

— Пусть будет по-вашему, — сказал Шеффер.

Он не стал убеждать короля, что для военных целей эта шхуна малопригодна, ибо даже себе запрещал думать о войне с Камеамеа. Уж её-то он как-нибудь постарается избежать. Главное, что этот мифический повод позволил ему добиться своих целей. И доктора Шеффера вполне устраивало, что король готов удовлетвориться таким старым корытом. Дешевле обойдётся.

Гайзелар запросил за судно тринадцать тысяч долларов. Король советовал не торговаться: он компенсирует все затраты сандаловым деревом. И всё же, упирая на возраст судна и подгнившие части палубы и корпуса, доктор сбил цену до десяти с половиной тысяч долларов.

— Не будет ли лучше, доктор, оформить покупку в Гонолулу? — предложил Генри Гайзелар.

Не чувствуя подвоха, доктор Шеффер согласился. В гонолульской фактории можно эффектнее отпраздновать сделку. А кроме того, представлялась возможность проверить мореходные качества судна непосредственно в плавании.

Взяв с собой для охраны четырёх вооружённых промышленников — мрачноватый капитан Гайзелар всё же не внушал ему полного доверия, — доктор Шеффер отправился на борту «Лидии» на Оаху.

Гонолулу,

август 1816 года

Тимофею Тараканову всё больше нравилась жизнь в Гонолулу. Когда ремонт судна был завершён, а груз подсушен и доставлен обратно на борт корабля, появилось достаточно времени, чтобы обследовать окрестности. По утрам, пока солнце ещё не очень пекло, Тараканов нередко уходил на побережье океана, туда, где любили купаться канаки. К юго-востоку от деревни, у подножия горы Лаеахи, тянулась обширная отмель, покрытая чистейшим песком. Канаки называли это место Ваикики. Прибой был здесь особенно хорош. Волны, вздыбив седые гривы, шли к берегу одна за одной. Их гребни то и дело скручивались спиралью, они сердито шипели и с грозным рёвом обрушивались на песок, оставляя на нём клочья белоснежной пены.

Здесь, в Ваикики, Тараканов увидел однажды, как на гребне прибоя вдруг возник идеально сложенный парень. Слегка расставив ноги, он мчался на волне, словно подчинивший её своей воле морской бог. Когда волна достигла берега, отважный канак скользнул чуть наискось по её склону и спокойно выбежал на песок, подхватив что-то у своих ног. Подойдя к нему ближе, Тараканов рассмотрел, что юноша держит в руке небольшую, чисто отполированную доску со слегка загнутым передком. Именно она и помогала ему превратиться в необычного морского всадника.

Подрядив одного из канаков, Тараканов построил с его помощью хижину недалеко от русской фактории и теперь всё время жил на берегу. Когда в гавань пришёл «Кадьяк», Тараканов предложил комиссионеру корабля Дмитрию Торопогрицкому поселиться в его туземном доме.

Постепенно Тараканов начал с помощью то одного, то другого канака постигать азы их родного языка. Он уже знал, что прилегающая к гавани цветущая долина называется Ануану. С севера её окаймлял горный кряж, но, по словам канаков, в горах был узкий проход, и как-то Тараканов отправился туда вместе с одним из своих новых знакомых. Покидая долину, проводник надел на себя и своего спутника ожерелья из цветов. Тараканов пробовал протестовать: зачем, мол, ему цветы, но канак строго сказал, что так надо. Они поднялись узкой тропой к венчавшей проход седловине в горах. Там, на крошечной площадке у края пропасти, стояли высеченные из камня два грубых идола. Прежде чем продолжить путь и начать спуск по ту сторону седловины, проводник снял с себя и Тараканова цветочные ожерелья и заботливо надел на туловища каменных истуканов. Теперь, важно пояснил он, Акуа Но Ка Пури, стражи пропасти, будут оберегать их и им уже не грозит опасность сорваться со скал. Так Тараканов получил первый урок уважения языческой веры этих людей.

В двадцатых числах августа в Гонолулу неожиданно появился доктор Шеффер, приплывший с Кауаи на шхуне «Лидия». Игнорируя знакомство с судовым старостой «Ильменя», Шеффер, однако, несколько раз вечерами заходил в его хижину для бесед с комиссионером Торопогрицким, и задетый этим невниманием Тараканов, чтобы не мешать, каждый раз деликатно оставлял их наедине. Но как-то в очередной приход доктор Шеффер задержал его у двери и, протянув руку, сказал:

— Я слышал о вас. Вы командир охотников с «Ильменя» Тимофей Осипович Тараканов. А я, как вам должно быть известно, торговый представитель Баранова на Сандвичевых островах, доктор медицины и естественных наук, коллежский асессор Егор Николаевич фон Шеффер. Баранов дал мне полномочия задерживать на Сандвичевых любое русское судно, и надеюсь, капитан Водсворт уже объяснил вам, что после прибытия в Гонолулу вы находитесь в моём подчинении. Он говорил вам об этом?

— Что-то такое говорил, — сдержанно сказал Тараканов.

Напыщенный тон доктора Шеффера, слишком пространный титул, каким он счёл необходимым представить себя, как и командирские замашки и неприятный металлический акцент речи, — всё это вызвало у Тараканова безотчётную неприязнь к невысокому белобрысому немцу с воинственно торчащими усами.

— Мне отзывались о вас, — тем же резким неприятным голосом продолжал доктор Шеффер, — что вы толковый человек и хорошо владеете английским. Это так?

— Объясняюсь, — скупо ответил Тараканов.

— Я покупаю шхуну для кауайского короля Каумуалии и завтра в честь этого события устраиваю в три часа пополудни обед в здании нашей фактории. Приглашаю и вас. Сейчас мне некогда, но, возможно, завтра вечером, после обеда, мы поговорим с вами более подробно.

Выложив всё это голосом, напоминавшим скрип заржавленных петель, доктор круто развернулся и быстрым шагом пошёл по направлению к гавани.

Вот уж послал Господь на нашу голову, невесело подумал после его ухода Тараканов. Водсворт-то был прав: с этим лихим начальником они ещё наплачутся.

По словам Торопогрицкого, Шеффер поручил ему накрыть завтра стол в здании фактории на пятнадцать персон. Ожидался приход Джона Янга и находившихся в Гонолулу капитанов американских торговых кораблей.

Около двух пополудни доктор Шеффер, поднявшись на борт «Лидии» в сопровождении капитанов русских судов Уильяма Водсворта и Джорджа Янга, заплатил Гайзелару обещанные десять с половиной тысяч долларов, после чего был составлен акт о передаче судна во владение короля Каумуалии. Его подписали, кроме самого Гайзелара, выступившие свидетелями этой торговой сделки капитан корабля «Альбатрос» Уильям Смит и владелец недавно пришедшего в Гонолулу корабля «Авон» Айзек Виттимор, женатый на сестре братьев Уиншип и уже посвящённый Натаном в некоторые детали их плана сведения счетов с доктором Шеффером.

— Разрешите, господа, в честь этого события пригласить всех вас на обед, который состоится в русской фактории, — любезно заявил после окончания процедуры доктор Шеффер.

Приглашение было принято, и, сев в шлюпку, вся компания отправилась на берег.

У входа на территорию фактории их приветствовали, взяв винтовки с примкнутыми штыками на караул, поставленные Торопогрицким двое часовых из русских промышленников.

В помещении фактории был уже накрыт праздничный стол. Когда подошли и другие гости — Джон Эббетс с недавно приплывшим в Гонолулу двадцатисемилетним сыном Ричардом, тоже моряком, Натан Уиншип, Александр Адамс, Оливер Холмс и несколько русских, прислуживавшие на званом обеде алеуты внесли на двух больших блюдах только что испечённых по-сандвически поросят, и гости стали подсаживаться к столу. Задерживался лишь Джон Янг, и, зная его влияние здесь, доктор Шеффер не рисковал начать торжество.

Появлению Джона Янга предшествовала какая-то возня у входа в факторию. Послышался грозный окрик на русском: «Не трожь!», а потом смачное проклятие на английском.

— Вы что здесь устроили? — заорал, обращаясь к Шефферу, ворвавшийся в помещение Джон Янг. — Как смели вы поставить у дверей вооружённых солдат? С каких это пор русские стали командовать на этом острове? Запомните, хозяин здесь только один — Джон Янг, — при этом он ткнул себя указательным пальцем в грудь, — и я не собираюсь делить свою власть с какими-то заезжими докторишками!

Налитое кровью лицо Янга свидетельствовало, что премьер-министр находится в состоянии, близком к апоплексии.

— Да в чём дело, мистер Янг? — попытался успокоить его доктор Шеффер. — Это всего лишь почётная стража, и вы не должны так реагировать на этих людей.

Вызванный Торопогрицким для объяснений караульный — бородатый, лет тридцати пяти, промышленник — пояснил, что это пожилой гость с проклятьями напал на него и норовил вырвать ружьё.

— Вы напрасно пытались обезоружить его, мистер Янг, — стремясь обратить всё в шутку, сказал доктор Шеффер, — в драке он мог бы проткнуть вас штыком.

Это замечание упало маслом в огонь. Джон Янг, размахивая кулаками, подступил к доктору и выкрикнул ему в лицо:

— Или вы немедленно уберёте от дверей своих солдат, или я приведу моих, и посмотрим, кто здесь сильнее.

Янг хотел было схватить Шеффера за ворот сюртука, но Тараканов встал между ними. Как бы он ни относился к доктору, сейчас защита чести русского дома была важнее.

— Полегче, полегче, мистер Янг, — спокойно сказал Тимофей, слегка сжав запястья премьера.

— Что ты лезешь к нему! — вдруг вскочил со своего места Ричард Эббетс.

Тут встал и Оливер Холмс и попробовал мягко урезонить Янга:

— Мы же в гостях, мистер Янг, и, право, эти люди совершенно не собирались обидеть вас. Вы всё не так поняли.

— Я понял всё как надо! — продолжал буйствовать Джон Янг, и теперь-то было уже совершенно очевидно, что он намеренно нарывался на скандал. — Ноги моей в этом доме больше не будет!

Хлопнув дверью, Янг покинул растерянно замершее собрание. Вслед за ним, бормоча под нос какие-то угрозы, вышел Ричард Эббетс.

— Господа, — пытаясь овладеть ситуацией, провозгласил доктор Шеффер, — не будем придавать значения этому инциденту. Я предлагаю тост за наших американских друзей.

Американцы выпили, чокнувшись лишь друг с другом и словно не заметив протянутую им в знак примирения рюмку доктора Шеффера.

— Здесь, кажется, запахло жареным, — пробурчал, вставая из-за стола и направляясь к двери, Джон Эббетс. — Я, пожалуй, лучше перекушу на своём корабле.

Уход Эббетса-старшего послужил сигналом и для других американцев. За столом, кроме оскорблённых хозяев и капитанов русских кораблей Уильяма Водсворта и Джорджа Янга, остался лишь Оливер Холмс. Праздник был безнадёжно испорчен.

И всё же доктор Шеффер призвал своих коллег не расходиться и отдать должное искусству их поваров.

— Они явились сюда с намерением устроить нам скандал, — сделал он вывод. — Может, они считают, что я заплатил за «Лидию» слишком мало?

— Они надеются, что вы заплатили за «Лидию» слишком много, — бросил загадочную фразу Оливер Холмс, соболезнующе глядя на доктора.

У того брови полезли вверх. Но тут вмешался Торопогрицкий:

— Боюсь, Егор Николаевич, дело здесь не в «Лидии». В День независимости они тоже пытались затеять ссору с нами.

— А я не намерен, когда меня оскорбляют, лебезить ни перед Джоном Янгом, ни перед Эббетсом, ни перед кем-либо другим, — своим резким скрипучим голосом сказал доктор Шеффер, и это твёрдое заявление вызвало молчаливое одобрение даже со стороны тех из русских, кто, подобно Тараканову, не питал к доктору особой симпатии.

Доктор Шеффер знал надёжное средство, как бороться с плохим настроением. После скандала в фактории он облачился в некогда пожалованный ему мундир офицера московской полиции, где в прошлые времена служил врачом, и так расхаживал, решая большие и малые дела. Один вид мундира, по мнению доктора Шеффера, дисциплинировал не только его самого, но и подчинённых.

Во-первых, он вызвал к себе капитана «Ильменя» Уильяма Водсворта и потребовал, чтобы через два дня судно было готово выйти в плавание к острову Кауаи. Они пойдут вместе с проданной Каумуалии шхуной «Лидия». Сам он намерен отправиться на «Лидии» в северную провинцию острова — Ханалеи. А «Ильмень» должен бросить якорь в Ваимеа, где находится резиденция короля и уже построена русская фактория.

Во-вторых, он подробно обсудил с начальником местной фактории Кичеровым и комиссионером «Кадьяка» Торопогрицким, что им следует делать здесь в его отсутствие.

— Вчера вы видели, — сказал доктор Шеффер, — лица наших врагов — Джона Янга, отца и сына Эббетсов, Натана Уиншипа. Я полночи размышлял, почему они ненавидят нас. Причина может быть только одна: у них есть на Кауаи свои тайные агенты, и через оных агентов они что-то разузнали о контракте, который я подписал с королём Каумуалии. Я догадывался, что, как только они разнюхают о данных нам привилегиях, сразу примутся интриговать против. Вчерашний скандал — это только начало. Теперь от них всего можно ожидать. Нужны ответные меры. Надо немедленно взяться за строительство на территории фактории каменного форта. Этим вы и займётесь. Поскольку «Кадьяк» до окончания ремонта будет пока находиться в Гонолулу, считаю необходимым занять всех свободных от ремонта людей на строительстве форта...

— А кто же будет возделывать долины, которые принадлежат компании? — спросил Пётр Кичеров.

— Эту работу придётся пока отложить. Вам надо сосредоточить усилия на защите собственности компании здесь, в Гонолулу. Если мы проиграем здесь, долины нам уже не понадобятся. Я жду, что сегодня Джон Янг и Ричард Эббетс принесут мне свои извинения за оскорбления, нанесённые всем русским. Если этого не произойдёт, значит, нам объявлена война со всеми вытекающими отсюда последствиями.

К вечеру на факторию действительно явилась делегация — Джон Эббетс, Натан Уиншип и Джон Янг. Янг был настолько пьян, что, если бы Эббетс и Уиншип не поддержали его, он бы растянулся во дворе. Выпучив глаза, заплетающимся голосом Джон Янг заявил, что, насколько он помнит, вчера они повздорили.

— Но я никому, — Янг погрозил доктору Шефферу пальцем, — слышите, никому, в мундире ты или без, не позволю оскорблять меня. Я губернатор острова Оаху, и всем вам будет лучше, если вы будете жить со мной в мире.

— Так будет лучше, доктор Папаа, — ухмыльнувшись, поддакнул Джон Эббетс.

— Если я правильно вас понял, — сдерживая накипавшее негодование, сказал доктор Шеффер, — вы пришли, чтобы принести извинения за вчерашний скандал?

— Это ты, Папаа, должен принести нам извинения, — грубо ответил Джон Янг.

Что ж, война так война, решил доктор Шеффер. Es ist gerade Zeit zum Teufelzusagen[2]. Своим резким, скрипучим голосом он сказал:

— Потрудитесь выйти вон, все трое. И если вы ещё раз самовольно переступите порог русской территории, пеняйте на себя.

Янг и Эббетс с нарочитым спокойствием переглянулись, лениво повернув головы друг к другу. Похоже, столь категоричный ответ пришёлся им даже по вкусу. Не проронивший ни слова Натан Уиншип смотрел на доктора Шеффера, не скрывая весёлого любопытства.

— Ты ещё не раз пожалеешь об этом, — пьяно улыбнувшись, процедил Джон Янг, — но будет поздно. Джон Янг обиды не прощает.

На том их неудачный спектакль и окончился. Так думал доктор Шеффер.

В оставшиеся до отплытия на Кауаи дни он, объявив всем, кому считал нужным, что примирения не получилось и надо удвоить бдительность, наметил вместе с Кичеровым место для постройки форта и даже начертил примерный план. Навестил своего соседа Оливера Холмса и рассказал о вызывающем поведении Джона Янга, Эббетса и их некоторых, как он при этом выразился, подпевал.

— Вообразите, Оливер, — возмущённо говорил доктор Шеффер, — сегодня к нам попробовал ввалиться этот верзила Александр Адамс. Он тоже был пьян, как в тот раз и Янг. Когда я приказал дать ему от ворот поворот, он начал грязно оскорблять меня и угрожал, что вскоре прибудет на Кауаи, сорвёт русский флаг и будет топтать его ногами.

— Да-а, — настороженно выдавил Холмс, — это уже переходит всякие рамки.

— Что вы посоветуете мне? Как можно обуздать этих пьяных негодяев?

— Янг имеет здесь слишком большую власть. Его все боятся. Вы вели себя мужественно, но, поверьте моему опыту, доктор, в столкновении с Янгом никто не захочет быть на вашей стороне. Я вам сочувствую, но помочь ничем не могу.

— Я не прошу помощи. Я пришёл за советом.

— Постарайтесь поскорее уйти отсюда на Кауаи. Может, в ваше отсутствие всё уладится само собой.

И ещё одно хотел узнать у него доктор Шеффер — где разыскать испанца Марина, который, как упоминал ранее Холмс, успешно выращивает на Оаху различные сельскохозяйственные культуры. И в этой просьбе Холмс ему не отказал.

Последним, с кем доктор Шеффер беседовал перед отплытием на Кауаи, был Тимофей Тараканов.

— Я поручаю вам командование всеми русскими и алеутами, находящимися на «Ильмене», за исключением, разумеется, матросов корабля, — строго сказал доктор Шеффер, чем немало озадачил Тараканова: он и так исполнял функции командира охотников. — Сам я пойду на «Лидии» в долину Ханалеи, и вы прибудете в Ваимеа без меня. Поторопитесь сразу же нанести визит вежливости королю Каумуалии, передать привет от меня. Скажите, что пожелание его выполнено: я купил для него шхуну «Лидия». Насколько вы доверяете капитану Водсворту? — неожиданно спросил доктор Шеффер.

— Вполне ему доверяю, — чистосердечно признался Тараканов.

— А я не очень, — резко сказал доктор Шеффер. — Как-никак он американец. После случившейся здесь ссоры он может переметнуться на сторону наших врагов. А что представляет из себя ваш лоцман Мэдсон? Я слышал, американцы оскорбляли его в День независимости за то, что он служит русским.

— Мэдсон неплохой парень, и в тот день, на банкете у Уиншипа, он сказал: каждый сам выбирает, кому служить. Если, мол, кому-то нравится служить у Камеамеа, пусть служат, он к ним не лезет. Джону Янгу его ответ не понравился.

— Мэдсон, кажется, действительно правильный парень. Но я всё же советую вам присматривать за Водсвортом.

— Извините, Егор Николаевич, но я Водсворту не нянька, — твёрдо сказал Тараканов. — Присматривать и докладывать, кто как себя ведёт, не моё это... Найдутся другие любители на такие дела.

— Кто, например? — быстро спросил доктор Шеффер.

— А я почём знаю, — равнодушно уронил Тараканов. — Но найдутся. Сами к вам придут и обо всём доложат.

От сопровождавших Шеффера в Гонолулу промышленников Тараканов слышал, что руководить факторией на Кауаи доктор поручил в своё отсутствие приказчику Лещинскому. К нему у Тараканова было отношение сложное. С одной стороны, Лещинский спас жизнь Баранову, предупредив правителя о заговоре. Но, с другой, как было известно многим в американских колониях, он сделал это, предав доверявших ему людей, ради спасения собственной шкуры. И потому Лещинский среди промышленников доброй славой не пользовался. Его сторонились и даже побаивались. Именно Лещинского и имел в виду Тараканов, намекая, что люди, готовые присматривать за другими и докладывать, кто и как себя ведёт, найдутся.

Бухта Ваимеа,

август 1816 года

В конце месяца «Ильмень» и «Лидия» отплыли с острова Оаху на Кауаи. Помощник Водсворта Николас Харпер предпочёл остаться в Гонолулу. На подходе к острову корабли разошлись: шхуна «Лидия» с доктором Шеффером на борту направилась к расположенной на севере Кауаи долине Ханалеи, «Ильмень» пошёл в бухту Ваимеа.

Едва «Ильмень» встал на якорь, как к нему подошла лодка с тремя русскими промышленниками. Среди них Тараканов углядел и Фёдора Лещинского. Светловолосый, с поджарым телом, Лещинский выказал живейшую радость от появления в гавани русского корабля. Он бросился навстречу Тимофею и, широко улыбаясь щербатым ртом, закидал его вопросами, едва выслушивая ответы, и всё лопотал, лопотал своё:

— Ну вот, наконец-то подмога прибыла. А где же Егор Николаевич?.. Значит, обследует долину Ханалеи, прибудет через несколько дней?.. А вы?.. Так, так. Надобно с королём встретиться? Ну, конечно, представиться, как положено... И пару слов от доктора передать значит? Да сегодня же и встретимся. Он тоже вас ждёт. Вон, гляньте-ка, дом его на холме, над рекой, а там и флаг наш, русский. Тоже вас приветствует. С дороги-то, Тимофей Осипович, извольте ко мне в гости. Попьём чайку, поговорим, а? Новости последние расскажете. А потом и короля Каумуалии вместе навестим». Ну да, ну да... Вот радость-то для него, что русский корабль наконец пришёл.

На берегу, пока Лещинский угощал жареной рыбой и чаем, Тараканов рассказал ему о том, что случилось в Гонолулу.

— Я так понял, — заключил Тараканов, — дошли до бостонцев слухи, что король Каумуалии российское подданство принял и предпочтение нашей компании перед американцами теперь показывает. Вот они и настроили Янга, чтобы он скандал нам закатил. Боюсь, тяжело будет нашим, кто в Гонолулу остался. Кабы драчки там не случилось. Недаром доктор перед отъездом с Оаху приказал каменный форт рядом с факторией строить, чтоб, значит, оборону надёжней держать.

Лещинский присвистнул.

— Вишь, Тимофей, там-то, в Ново-Архангельске, они все в друзья Баранову набивались, а чуть интересы их здесь задели, они и войной готовы на нас идти. Ведь так, а? Но нашего-то Егора Николаевича на испуг не возьмёшь. Он хоть с виду не шибко казист, а, ей-Богу, и храбр, и отважен, и спуску никому не даст. — Лещинский при этом пытливо взглянул на Тараканова: согласен, мол, со мной или нет?

Не желая присоединиться к славословиям в адрес доктора Шеффера, показавшимся ему не вполне искренними, Тараканов уклончиво сказал:

— То верно. На испуг наших не возьмёшь.

К королю взяли с собой для полноты делегации капитана Водсворта.

— Что он за человек-то, этот американец, надёжный? — вполголоса спросил Лещинский у Тараканова, когда они вышли из дома фактории.

— Раз служит нам, значит, надёжный, — уверенно сказал Тараканов.

Король встретил их у своей резиденции. Когда Лещинский представил гостей, Каумуалии с самым радушным видом потряс руки — сначала Тараканову, потом Водсворту, поздравил с прибытием на вполне сносном английском и поинтересовался:

— А где же мой русский друг доктор?

— Скоро прибудет, — ответил Тараканов. — Просил передать вам свой привет. Шхуну «Лидия» купил для вашего величества и отправился на ней посмотреть долину Ханалеи.

— У моего русского друга всё в порядке? — участливо спросил король.

— Всё в порядке, ваше величество, — уверил его Тараканов. Королю-то совсем не обязательно было знать о случившемся в Гонолулу скандале. Ежели доктор найдёт нужным, сам по возвращении обо всём королю расскажет.

Дородный, с живыми тёмными глазами, излучавший неподдельную приветливость, король Каумуалии в целом произвёл на Тараканова самое приятное впечатление.

Да и долина реки Ваимеа, где предстояло прожить неизвестно как долго, выглядела весьма симпатично. Всё в пышной тропической зелени. Кокосовые пальмы клонят свои вершины под напорами налетающего с моря ветра. Яркие набедренные повязки туземцев, снующих меж аккуратных, крытых листьями хижин, соперничают своими красками с крупными диковинными цветами, устилающими землю, гроздьями свисающими с деревьев. Как и полюбившаяся ему Гонолулу, эта земля дышала ленивой негой, волнующей кровь страстью, и не раз, пока они возвращались от резиденции короля к берегу моря, сердце Тараканова радостно вздрагивало при виде встречавшихся по пути молодых сандвичанок. Их лёгкой походке была присуща прирождённая грация доверчивых, не знающих стыда детей природы. Проходя мимо иноземцев, девушки, не скрывая любопытства, открыто смотрели на них, сверкали белозубыми улыбками, иногда приветливо здоровались: «Алоха!» Смуглые, полуобнажённые тела дикарок излучали могучий чувственный призыв.

Первую ночь в Ваимеа Тараканов провёл на корабле, а на другой день Лещинский предложил ему перебраться за компанию с кем-нибудь ещё из прибывших на «Ильмене» промышленников в один из пустующих домов фактории. День ушёл на переезд и обустройство на новом месте.

Вечером, когда солнце клонилось к горизонту, Тараканов, привлечённый доносящимися со стороны канакской деревни песнями и перестуком барабанов, пошёл прогуляться вдоль реки, и ноги сами собой направили его туда, где беспечно, не думая о завтрашнем дне, веселился народ.

Толпа из примерно тридцати сандвичан всех возрастов, от детей до стариков, окружила группу дававших представление певцов и музыкантов. Играли трое. Курчавый парень, лет двадцати, бил по обтянутому рыбьей кожей кокосовому ореху особой биткой, сплетённой из древесных волокон. Другой подыгрывал ему на барабане из тыквы. Третий, постарше, с голой грудью, украшенной ожерельем из акульих зубов, вёл свою мелодию на бамбуковой флейте. Певиц тоже было трое — все молоденькие, от семнадцати до двадцати лет. Их песня показалась Тараканову очень красивой. Он не знал, о чём они поют, но, судя по манере исполнения, подумал, что поют о счастье жить на земле. Да и вся картина вокруг — пламенеющее закатом небо, синь моря на горизонте, эта поляна среди кокосовых пальм, под сенью которых прячутся напоминающие большие грибы домики с решетчатыми стенами, радостно настроенные сандвичане, — картина эта дышала таким беззаботным счастьем, таким давно забытым в его скитальческой жизни мирным покоем, что у Тараканова от внезапно нахлынувших чувств защемило сердце.

Певиц сменили танцовщицы. Обе одетые в короткие яркие юбочки, босоногие, с гирляндами пышных цветов на шеях, они под аккомпанемент барабанов начали танец медленными и гибкими, как покачивания змей, колебаниями всего тела. Младшей, стройной как тополь девице, было не более пятнадцати — шестнадцати лет. Но Тараканов, стоя чуть сзади толпы канаков, больше смотрел на её подругу. Ей было на вид около двадцати, а, впрочем, кто ж их разберёт, этих дочерей юга, сколько им лет. Та, на кого он смотрел, отличалась фигурой уже вполне зрелой женщины — с налитыми округлыми бёдрами, с сильными, красивой формы ногами — как лань, вышедшая показать себя в самую пору любви. В правой руке она держала сделанную из ореха погремушку, украшенную на рукояти птичьими перьями, и изредка взмахивала ею в такт прихотливому ритму танца. Тараканову казалось, что руки её, рассказывая какую-то понятную островитянам историю, ведут собственную игру, в то время как гибкое тело то приседало, то выпрямлялось, изгибалось влево, вправо, стремительно вращалось, убыстряя и убыстряя темп танцевальных движений, становившихся всё смелее, дерзновеннее, всё сладострастней, словно она приглашала кого-то, кто ей мил, разделить с ней ложе любви.

Тараканов, чтобы лучше видеть её, вышел на свободное место к центру круга, где уже никто не заслонял от него танцовщицу. Он смотрел на её запрокинутую голову, когда, изгибая стан, она откидывалась назад, и на ровно подрагивавшие крепкие обнажённые груди, покрытые капельками пота. Как зачарованный, он не мог оторвать от неё глаз и видел, что и она, чуть приметно улыбаясь крупными губами, изредка бросает на него взгляд чёрных, влажных глаз, словно гипнотизирует, подчиняет себе.

Танец наконец завершился. Зрители наградили исполнителей поощрительными выкриками и, видя, что продолжения нет, начали расходиться. Но Тараканов не уходил. Он ждал чего-то, отойдя, чтобы не привлекать к себе внимания, к стволу большого дерева, прислонясь к нему спиной. Крутобёдрая плясунья, вытерев со лба пот, что-то крикнула подругам и одиноко пошла по тропе мимо застывшего у дерева Тараканова к берегу моря. Он ещё стоял у дерева, не зная, как ему поступить, но вот она оглянулась через плечо, рот её сверкнул улыбкой, она едва заметно склонила голову, словно приглашая его последовать за собой, и Тараканов, более не колеблясь, оттолкнулся от ненужной уже опоры и пошёл за ней.

Она остановилась на поросшем травой обрыве, в стороне от тропы, ведущей к шумящему прибоем морю, и присела на траву. Сандвичанка, казалось, была целиком занята созерцанием уходящего в воды солнца. Тараканов молча сел рядом с ней и, когда огненный диск стал погружаться в пучину, мягко обнял её за плечи и привлёк к себе. Ожерелье так и осталось висеть на её шее, пропитывая всё тело девушки сладким ароматом цветов. Он нежно провёл руками по её круглым щекам, подбородку, потом руки его скользнули вниз, к её гибкой, податливой талии. Она смотрела на него спокойно и доверчиво. Вот и её руки пришли в движение. Она крепко обняла его, и губы их слились в поцелуе.

Быстро наступившая с заходом солнца ночь прикрыла от случайных глаз их любовные игры. Молодая сандвичанка была хороша не только в танцах. В любви бёдра её двигались с той же страстной энергией.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Долина Ханалеи — бухта Ваимеа,

август 1816 года

То, что увидел доктор Шеффер в провинции Ханалеи, превзошло самые смелые его ожидания. Вся обширная долина реки, вплоть до замыкающих её на юге гор, казалась огромным цветущим садом. Бродя по долине, доктор Шеффер встречал и банановые, и апельсиновые, и манговые деревья, и папайю, и какие-то вовсе неизвестные ему фрукты. Склоны гор были покрыты зарослями сандалового дерева. Здесь хватало и ценных масляничных орехов, содержимое которых канаки использовали для освещения своих жилищ. Как было известно доктору, масло этих замечательных орехов находит всё больший спрос в медицине. Не было никаких сомнений, что эта щедрая земля способна производить всё — от хлопка и сахарного тростника до табака, маиса и прочих полезных культур. А таро и плоды хлебного дерева можно было брать практически голыми руками. Дух захватывало при мысли, какие баснословные барыши можно извлечь из этой земли при её разумном использовании.

Встречая на пути канаков, работавших по колено в воде на плантациях таро, доктор Шеффер останавливался и говорил им: «Алоха!» Иногда он даже снимал сапоги, подвёртывал штанины и, зайдя в воду, с самым добросердечным видом пожимал приглянувшемуся ему крестьянину руку: пусть привыкают к своему будущему хозяину. Теперь-то он не будет таким простаком и в придачу к земле попросит сразу же и людей для её обработки.

Проведя в Ханалеи несколько дней и тщательно исследовав долину, доктор Шеффер вернулся в гавань и приказал капитану «Лидии» Гайзелару идти в Ваимеа.

Доктор с удовлетворением увидел стоящий в гавани на якоре «Ильмень». Когда они подошли к кораблю ближе, он рассмотрел на палубе короля Каумуалии вместе с его любимой женой Капуле, которая, как и подобает королевской любимице, весила не менее десяти пудов.

Доктор Шеффер поднялся на борт «Ильменя», и просиявший Каумуалии заключил его в свои объятия. Слёзы радости блестели на лице короля. Как ранее уже убедился Шеффер, король был сентиментален, но в глазах доктора это качество не было пороком. Обменявшись парой приличествующих случаю тёплых слов, они перебрались на борт «Лидии», и здесь доктор Шеффер торжественно вручил королю бумагу, удостоверяющую передачу шхуны в его собственность, и русский флаг, который отныне должен развеваться на этом судне. На «Ильмене», капитан которого был проинформирован о предстоящем событии, прозвучал в этот момент салют из семи залпов.

Вечером доктор Шеффер, ещё раз напомнив королю, что он выполнил своё обещание о покупке вооружённого корабля, деликатно заметил, что, он надеется, теперь и король выполнит своё обещание о дарении русской компании любой провинции на острове, какая им придётся по душе.

— Я только что вернулся из долины Ханалеи, — застенчиво сказал он. — Мне она понравилась. Я бы хотел получить от вашего величества именно эту провинцию.

— Вы выполнили своё обещание, я выполняю своё, — без раздумий ответил король. — Вы получите в своё распоряжение эту долину.

— Мне бы хотелось, — сжал руку короля, глядя на него с выражением беззаветной преданности их общим целям, доктор Шеффер, — получить, помимо земли, и людей, которую смогут её обрабатывать.

— У вас, мой дорогой доктор, будут и люди, — заверил его король.

Достигнутое согласие едва не было нарушено приходом в Ваимеа из Гонолулу крупного корабля «Авон» под командой Айзека Виттимора. Виттимор, как ранее и Гайзелар, предложил Каумуалии купить у него это судно.

Король попросил доктора Шеффера составить компанию во время осмотра корабля. «Авон» во всех отношениях, безусловно, превосходил скромную шхуну «Лидия». Она ему, попросту говоря, и в подмётки не годилась: «Авон» имел водоизмещение почти триста тонн и двадцать одно орудие на борту.

— Я всю жизнь мечтал иметь именно такой корабль, — отведя доктора Шеффера в сторону, чтобы никто из посторонних не мог услышать их, возбуждённо сказал Каумуалии. — Теперь-то я вижу, что мы поторопились с покупкой «Лидии». Что может сделать эта шхуна против целого флота Камеамеа? А с этим кораблём мы можем дать ему серьёзный бой.

Доктор Шеффер спросил у капитана Виттимора, в какую сумму он оценивает свой корабль.

— Не менее ста тысяч долларов, — ответил Виттимор.

Сумма была слишком велика, чтобы сразу выложить её. Доктор колебался, но король так жалобно смотрел на него, с таким чувством уверял, что только этот корабль позволит выполнить все их планы, что Шеффер скрепя сердце решил пойти ему навстречу. Он боялся, что в случае отказа король, чего доброго, будет тянуть с официальной передачей долины Ханалеи в собственность русской компании.

— Хорошо, ваше величество, — сказал доктор. — Мы купим для вас этот корабль. Для оплаты сделки мне придётся послать его в Ново-Архангельск. Сто тысяч долларов большая сумма, но я уверен, что Баранов найдёт возможность оплатить стоимость корабля капитану Виттимору.

Итак, Виттимор и доктор Шеффер, к полному удовольствию короля, ударили по рукам, и, не возвращаясь на Оаху, «Авон» прямым ходом пошёл в Ново-Архангельск. Доктор послал на нём конторщика Григория Терентьева с письмом для главного правителя, в котором перечислял свои последние успехи на Кауаи, и в том числе приобретение для компании сказочно богатой долины Ханалеи.

Сентябрь 1816 года

Вскоре после возвращения доктора из долины Ханалеи в гавань Ваимеа пришёл «Кадьяк».

— Очень рад вашему прибытию, — приветствовал Шеффер капитана судна англичанина Джорджа Янга. — Надеюсь, теперь у вас всё в порядке?

Сухощавый, рыжеватый Джордж Янг пользовался в Российско-Американской компании репутацией опытного, умелого моряка, и Шеффер надеялся, что сумеет найти с ним общий язык и англичанина не придётся воспитывать, как капитана «Ильменя» Водсворта.

— К сожалению, не всё, — озабоченно ответил Янг. — Корабль сильно изношен, и в Гонолулу нам пришлось латать корпус. Всё вроде было в порядке, но во время плавания опять обнаружилась течь. Я бы посоветовал не отправлять «Кадьяк» в морские походы. Эта старуха далеко не уйдёт.

Что и говорить, новость была крайне неприятной. Обдумав эту ситуацию и обсудив её с Янгом, доктор Шеффер решил: пусть «Кадьяк» с его орудиями прикрывает от неприятеля гавань Ваимеа. Трюм корабля можно использовать под склад.

Пользуясь приходом второго русского судна, король Каумуалии вновь напомнил доктору Шефферу, что теперь, когда в их распоряжении уже два корабля, не считая шхуны «Лидия», и достаточно хорошо вооружённых людей, пора бы разработать план военной кампании против Камеамеа.

— Мой дорогой король, — сказал ему доктор Шеффер. — Прежде чем нападать, надо подумать об обороне острова. Если Камеамеа со своими воинами высадится на берег, нам придётся нелегко. Вы не забыли, ваше величество, что по нашему военному договору мне поручается командование объединённым русско-канакским войском?

— Да, это так, — подтвердил король. — Я же сам просил вас об этом.

— Тогда дайте мне людей для строительства каменного форта. Я уже распорядился, находясь в Гонолулу, о возведении форта на территории нашей фактории. Надо укрепляться и здесь.

Доктор попросил короля выйти на берег реки и, указав на соседний с королевской резиденцией холм на восточном берегу Ваимеа, сказал:

— Вот место, идеальное для форта. Отсюда, с этого холма, мы будем контролировать устье реки. Установленные в крепостных башнях орудия смогут вести прицельный огонь по гавани, если к острову осмелятся подойти вражеские корабли. Сто вооружённых ружьями солдат без труда отобьют из бойниц форта атаку тысячной армии Камеамеа. И это вам говорит человек, кое-что понимающий в военном искусстве.

Выслушав энергичное заявление доктора Шеффера, король Каумуалии пожал руку главнокомандующему и обещал завтра же выделить несколько сот людей для строительства форта. Король был рад, что кампания против Камеамеа наконец-то обретает реальные черты.

Доктор Шеффер решил построить форт в лучших традициях западноевропейских крепостей — в форме щита Давида, с бастионами на каждом углу. Он сам разметил место, где предстояло выровнять площадку, и в середине сентября сотни мобилизованных Каумуалии канаков приступили к делу вместе с группой русских промышленников: одни вели земляные работы, другие подтаскивали камни. Форт, с согласия короля Каумуалии, должен был получить имя русской императрицы, супруги императора Александра, Елизаветы.

Доктора всё же беспокоила судьба оставленных в Гонолулу русских и алеутов. Он не сомневался, что Джон Янг выполнит своё обещание свести с ними счёты. Может быть, им нужна помощь? Он поделился своими тревогами с королём Каумуалии и попросил послать на разведку в Гонолулу шхуну «Лидия». По контракту с Каумуалии командовать шхуной продолжал бывший владелец Генри Гайзелар.

Шхуна вернулась через несколько дней с самыми печальными новостями. На ней прибыл начальник фактории Пётр Кичеров и весь оставленный с ним отряд. Кичеров рассказал, что, как только начали строительство форта, приходилось почти каждый день отбивать вылазки мешавших работе канаков, которых науськивали на них Джон Янг и стоявшие за его спиной бостонские торговцы.

— И флаг наш пытались сорвать, и поджечь дома, — с виноватым видом повествовал Пётр Кичеров. — Как раз перед тем как шхуна «Лидия» пришла, напали на нас, спящих, ночью и разрушили все деревянные дома фактории. Янг пригрозил: добровольно не уйдёте отсюда, канаки всех вас в море утопят. Пришлось уходить.

Вскоре доктор Шеффер вновь убедился в воинственном настрое окопавшихся на Оаху американцев. В гавань Ваимеа пришёл корабль Натана Уиншипа «О'Кейн». На нём, кроме владельца корабля, было ещё несколько уже знакомых Шефферу личностей: капитан стоявшего в Гонолулу корабля «Альбатрос» Уильям Смит, капитан Макнейл, Ричард Эббетс и двое неизвестных доктору американцев. Вид поднятого над резиденцией короля русского флага разъярил их. Не утруждая себя приветствиями, они дружной толпой, с пистолетами в руках направились к резиденции.

Наблюдавшие за строительством форта король Каумуалии и доктор Шеффер, приметив высадившийся на берег десант, поспешили к королевскому дому. Король распорядился поставить вокруг резиденции охрану из десяти воинов. При приближении американцев канаки зарядили ружья и примкнули штыки, демонстрируя, что никакого бесчинства здесь не допустят.

— Как вы посмели появиться на русской территории с оружием в руках? — остановил продвижение десанта доктор Шеффер. — Вам мало интриг в Гонолулу, откуда вы изгнали всех русских?

— По какому праву эта территория считается русской? — выкрикнул Ричард Эббетс.

— Она считается русской с тех пор, как король Каумуалии признал себя подданным Российской империи, ответил доктор Шеффер.

— У нас есть письмо к королю. — Ричард Эббетс вышел вперёд. В отсутствие Джона Янга он, судя по его поведению, взял на себя роль предводителя. — Вот письмо, ваше величество, — он протянул королю запечатанный конверт. — «О'Кейн» не покинет гавань, пока мы не получим ответ.

Дружно повернувшись, американцы пошли обратно к берегу.

Король пригласил доктора Шеффера в свой дом. Раскрыв конверт, он протянул письмо Шефферу:

— Прочитайте.

В письме, подписанным Джоном Янгом, Натаном Уиншипом, Джоном Эббетсом и ещё несколькими американцами, говорилось, что король Каумуалии совершил большую ошибку, приняв российское подданство. Он не имел права делать это, являясь подданным короля Камеамеа. Только король Камеамеа может принять решение о признании протектората какой-либо иностранной державы над принадлежащими ему островами. Подписанный королём Каумуалии акт не имеет законной силы. Если король немедленно не аннулирует его и не объявит об этом всем жителям острова Кауаи, его ждут большие неприятности. Король Камеамеа уже извещён о бунтарском поведении своего подданного и готов к самым решительным действиям.

Прочитав вслух письмо, доктор молча взглянул на Каумуалии. Он не хотел высказывать своё мнение первым.

— Камеамеа опять грозит мне, — возмущённо сказал король. — Он думает, со мной можно обходиться, как с нашалившим мальчишкой? Он забыл, что я тоже король, как и он. Мой народ на Кауаи не подчиняется Камеамеа. Он подчиняется только мне.

— Вы будете отвечать им? — осторожно спросил доктор Шеффер, сделав ударение на первом слове.

— Ответьте сами от моего имени, — прикрыл глаза Каумуалии. — Напишите, что король Каумуалии своих друзей не предаёт и своих решений не меняет.

Доктор Шеффер с чувством пожал ему руку и заверил:

— Это будет ответ, достойный великого короля Каумуалии.

Не откладывая столь важное дело, доктор Шеффер немедленно написал короткий ответ американским визитёрам. Он не отказал себе в удовольствии закончить письмо припиской от себя лично: «Если вы немедленно не покинете гавань, я не ручаюсь за безопасность вашего корабля», заключив её полным титулом и не забыв прибавить к фамилии льстящее его самолюбию словечко «фон». Он хотел поручить доставить ответное письмо на «О'Кейн» Тимофею Тараканову, но того найти не смогли, и к американцам был отправлен с охранниками Фёдор Лещинский.

Вечером к королю Каумуалии явился капитан «Лидии» Генри Гайзелар и заявил, что по моральным соображениям разрывает свой контракт с королём. Гайзелар покинул Кауаи на борту ушедшего утром следующего дня «О'Кейна».

— Теперь-то вы видите, ваше величество, что мы приняли правильное решение, поторопившись со строительством форта, — прокомментировал весь этот инцидент доктор Шеффер.

Король не сомневался. Он и сам понимал, что обстановка обостряется.

Когда на тебя нежданно сваливается несчастье, последующий, даже небольшой, успех способен несколько сгладить горечь утраты. Очевидная победа в первой стычке с американцами здесь, на Кауаи, воодушевила доктора Шеффера. Вот так, хоть отчасти, он всё же отомстил им за потерю фактории на Оаху. Враги ясно поняли, что сюда лучше не соваться: на Кауаи русские и сандвичане будут стоять до конца и никому уступать не намерены.

На волне этого успеха доктор Шеффер поторопился закрепить права компании на долину Ханалеи. Там тоже надо создать русское поселение, разбить плантации, позаботиться об их защите.

Некоторые подробности доктор решил обсудить с королём Каумуалии.

— Вы видите, ваше величество, — говорил он, — что американцы заодно с Камеамеа. Они готовы помочь ему своими кораблями. Мы можем теперь ждать нападения с любой стороны — с юга или с севера.

Здесь, на юге, мы укрепляемся. Но нам надо подумать об обороне и с северной стороны острова — в долине Ханалеи, которую, как мы договорились, вы уступаете русской компании. Я думаю, вы не будете возражать, если я срочно займусь строительством форта в Ханалеи?

— Как же я могу возражать против этого! — энергично сказал король.

К следующему вопросу доктор подступил очень осторожно, понимая всю его деликатность.

— У нас, у русских, — задушевно сказал он, — принято давать имена местам, которые накрепко связаны с делами той или иной личности. Вот, скажем, Баранов, главный правитель американских колоний России. Вы слышали, сколько сил положил он на то, чтобы отбить у местных племён остров Ситху и превратить его в центр деятельности компании?

— Конечно, — ответил король. — Капитан первого русского корабля, посетившего Кауаи, говорил мне, что должен оказать помощь русским в их борьбе за потерянный остров.

— Вы имеете в виду капитана Лисянского? — радостно подхватил доктор Шеффер. — После того как он помог Баранову вернуть остров русским, Лисянский сам переименовал Ситху в остров Баранова в честь заслуг этого выдающегося человека перед Российской империей. Я намерен сделать для Кауаи не меньше, чем Баранов сделал для процветания острова Ситхи. Как вы считаете, будет ли правильно, если долина Ханалеи отныне будет связана с именем Шеффера?

Король Каумуалии уставился на него непонимающими глазами, и тогда доктор Шеффер выразился более определённо:

— Будет ли правильно, ваше величество, если отныне мы будем называть долину Ханалеи долиной Шеффера?

Каумуалии почесал затылок и сплюнул. В конце концов у европейцев свои обычаи. Они дают местным жителям свои имена, которые звучат для них более привычно. Если же доктору хочется назвать своим именем долину, которая уже принадлежит русским, то это его право, решил после некоторого раздумья король. Стоило ли усложнять жизнь спорами по такому мелкому вопросу?

— Пусть будет, доктор, так, как вы хотите.

— Ваше слово для меня закон, — чётко, по-военному, сказал доктор Шеффер. — И я могу рассчитывать на людей, которые проживают в этой долине?

— Если вы хозяин долины, вы будете хозяином всех живущих там людей, — ответил король.

— Чтобы не возникло никаких недоразумений, я бы хотел, ваше величество, чтобы кто-то из вождей объявил о вашей воле жителям долины Ханалеи.

— Им будет объявлено об этом одним из моих вождей, — пообещал король.

После таких заверений доктор Шеффер с лёгким сердцем стал готовиться к отплытию в долину Ханалеи. Для устройства поселения он взял с собой группу из двадцати русских и нескольких алеутов во главе с изгнанным с острова Оаху Петром Кичеровым. На борту «Ильменя» отправился и один из первых вождей острова Кауаи, уроженец этой долины Ована Тупигиа. Король Каумуалии поручил ему оказать доктору всемерную помощь во всех делах, которые русский начальник пожелает осуществить в долине.

Долина Ханалеи,

октябрь 1816 года

Первые несколько дней после прибытия в Ханалеи доктор Шеффер потратил на то, чтобы вместе с местными вождями обозначить границы долины, которая отныне должна принадлежать русской компании, а точнее — её представителю доктору Шефферу. Он включил в эти границы самую плодородную часть долины вместе со склонами гор, поросшими сандаловым деревом, реку Ханалеи в её нижнем течении, все протекающие здесь ручьи и саму гавань.

После этого сам составил текст акта от имени короля Каумуалии о передаче долины в собственность доктору Шефферу. Некоторое время он раздумывал: стоит ли указывать в названии дарственного акта, что долина передаётся Российско-Американской компании, или же будет более разумным написать, что она передаётся доктору Шефферу. В конце концов он пришёл к выводу, что с юридической точки зрения более осмотрительной будет формулировка «доктору Шефферу». Мало ли что может случиться в будущем с компанией. Вдруг её ликвидируют, и тогда, само собой, пропадёт право собственности компании на долину. Если же записать — «доктору Шефферу», то это означает уже личную собственность. В тексте же акта на всякий случай, чтобы не было придирок со стороны Баранова или других представителей компании, надо написать, что долина Ханалеи передаётся комиссионеру компании доктору Шефферу. При желании это можно будет истолковать так, что доктор Шеффер получил долину для компании как её специальный уполномоченный.

Доктор Шеффер посчитал необходимым оговорить в акте, что долина Ханалеи передаётся вместе со всеми проживающими там семьями и отныне все права на порт, землю, реки и семьи местных жителей переходят к доктору Шефферу или же его преемникам. Под последним словечком можно было понимать как прямых, так и побочных наследников.

Доктор Шеффер ознакомил с текстом акта вождя Овану Тупигиа, заявив, что его содержание полностью соответствует воле короля Каумуалии, и попросил подписаться под этой бумагой. Когда же вождь неумело начертил свою закорючку, Шеффер сказал ему, что было бы хорошо, если бы, перед тем как объявить акт местным жителям, под ним поставили подписи и другие вожди долины Ханалеи.

— Имейте в виду, мой дорогой вождь, — сказал через переводчика доктор Шеффер, — что за вашу помощь я щедро отблагодарю вас. У меня готовы подарки и для других вождей.

Это сообщение значительно ускорило дело. К вечеру под бумагой расписались тридцать три вождя долины Ханалеи. И вот наступил день торжественного оглашения воли короля Каумуалии, как и воли нового хозяина долины доктора Шеффера. Канаки, включая женщин и детей, были собраны на лугу недалеко от расположенной в устье реки самой большой деревни. Доктор Шеффер попросил вождей, чтобы народ был наряжен по-праздничному, в свои лучшие одежды. Позвали певцов, музыкантов, танцоров. Было заготовлено богатое угощение — из запасов вина и рома, доставленных в Ханалеи на борту русского корабля, и продуктов, выделенных в обмен на подарки, обещанные вождям.

Ровно в полдень доктор Шеффер, Пётр Кичеров и несколько самых влиятельных вождей поднялись на холм, возвышавшийся над лужком, где терпеливо ждал народ. Развернув бумагу, Пётр Кичеров, прокашлявшись, протодьяконским баском зачитал по-русски текст акта о передаче в собственность доктору Шефферу от короля Каумуалии долины Ханалеи. Затем вождь Тупигиа пересказал содержимое бумаги сородичам на их родном языке.

Наконец наступила очередь доктора Шеффера. Он с глубочайшим удовольствием обозрел пестро одетых полуголых канаков, строй напряжённо замерших русских, силуэт «Ильменя», стоявшего на якоре в гавани с подвязанными парусами. Сияло солнце, с моря дул освежающий ветерок, день был чудесный.

— Дорогие жители долины Ханалеи! — громко провозгласил доктор. Привезённый из Ваимеа вместе с вождём Тупигиа средних лет канак служил ему переводчиком, и после каждого предложения доктор делал паузу для перевода. — Я, доктор медицины и естественных наук, уполномоченный Российско-Американской компании на Сандвичевых островах, Егор фон Шеффер, рад поздравить всех вас с торжественной передачей долины Ханалеи под начало представителя великой Российской империи. Это событие будет знаменовать вечную и нерушимую дружбу между русскими и канаками, жителями острова Кауаи. В ознаменование этого великого дня я по просьбе вашего владыки, короля Каумуалии, даю долине Ханалеи новое имя. Отныне она будет называться долиной Шеффера! — доктор громко и радостно выкрикнул последние слова. — Форт, который мы заложим сегодня с целью обороны острова от возможных неприятелей, я называю в честь императора России фортом Александра...

При последних словах строй русских промышленников дружно грянул: «Ура!», и доктор подхватил этот возглас. Канаки плохо понимали, что всё это значит, но, по свойственному им добродушию, видя, что чужеземцы, хаоле, настроены радостно, готовы были радоваться вместе с ними.

После короткой паузы доктор Шеффер продолжил:

— Не так давно всему русскому народу пришлось вести кровопролитную войну с владыкой Франции Наполеоном Бонапартом. Сотни русских прославили свои имена в этой великой войне. В ознаменование побратимства русских с канаками я решил дать имена русских героев этой войны вождям долины Ханалеи. Вождь Ована Тупигиа будет носить теперь русское имя — Платов!

Доктор, подозвав к себе порозовевшего от смущения могучего сорокалетнего Тупигиа, торжественно повесил ему на шею оловянную медаль союзников русской компании и вручил в руки подарок — остро наточенный топор.

— Вождя Таера я нарекаю именем другого русского героя — ВоронцоваВоронцову тоже была надета на шею медаль и вручён топор, немного меньших размеров.

— А чтобы память о долине Ханалеи была вечно жива в ваших сердцах, я нарекаю главного вождя долины Каллавати новым именем — Ханалеи!

Главный вождь Каллавати степенно подошёл к доктору, чтобы получить причитающиеся ему подарки.

— Данной мне властью, — звонко и воодушевлённо, чтобы донести до слушателей всю значительность этой минуты, продолжал доктор Шеффер, — я назначаю вождя Ханалеи капитаном долины Шеффера, а моего помощника Петра Кичерова — управляющим долиной. Приказываю поднять над долиной русский флаг.

Флаг Российско-Американской компании быстро заскользил по флагштоку, и, как только полотнище затрепетало на ветру, раздалось дружное «Ура!», и корабль «Ильмень» отсалютовал поднятию флага двадцатью одним залпом.

— Прошу к столам, — гостеприимным жестом позвал доктор вождей к приготовленному для них угощению.

Во время пиршества предстояло наделить подарками — отрезами материи, ножами, зеркалами — и всех остальных, кто поставил свою подпись под торжественным актом.

Доктор Шеффер радостно улыбался, пожимал вождям руки. Поистине этот солнечный октябрьский день в цветущей долине Ханалеи, называемой отныне долиной Шеффера, был самым счастливым днём его жизни.

Бухта Ваимеа,

октябрь 1816 года

Оставив дела по обустройству фактории на Лещинского, Шеффер поручил командиру охотников Тараканову наблюдать за работами по строительству форта. Это давало Тимофею возможность почаще навещать расположенное недалеко от стройки канакское поселение.

Собираясь на очередное свидание, Тараканов прихватил кое-что в подарок своей милой из тех вещей, которые высоко ценились туземками, где бы они ни жили, — на северо-западных американских берегах, в Калифорнии или же здесь, на Сандвичевых. Он положил в свою охотничью суму зеркало размером с блюдце, два ожерелья из крупных бусин, так называемых корольков, и отрез сатина красного, как кровь, цвета.

Он пришёл к деревне часа за полтора до захода солнца и терпеливо ждал, присев на кочку под сенью деревьев, в надежде, что скоро увидит её. Развлечения ради он ещё по дороге срезал легко поддающуюся ножу ветку и быстро смастерил вполне пригодную для музыкальных упражнений свистульку. Испытание её звуковых качеств привлекло к Тараканову ватагу голопузой деревенской ребятни, и, окружённый ею, он едва не прозевал появление той, кого ждал.

Она поднималась вверх по тропе со стороны реки, неся в руках наполненные водой тыквы — калабаши.

Бёдра ритмично, в такт пружинистой походке, колыхались из стороны в сторону. Тараканов дунул в свистульку, и женщина обернулась. Что-то замерло в его груди, когда он вновь увидел развернувшиеся к нему сильные плечи, большие тёмные глаза.

И вот так, не отводя от неё взгляда, Тараканов сунул свистульку одному из ребятишек и пошёл, не чуя под собой ног. Она ждала, поставив сосуды на траву. Он взял её за плечи и, приблизив лицо, потёрся носом о нос, как иногда делают животные. Потом нежно коснулся губами щеки. Она что-то залепетала, сверкая ровными белыми зубами, на своём похожем на песню языке. Показала рукой на него и на то место, где они стояли, потом на себя и на близкие дома деревни и изобразила двумя пальцами быстрый шаг к деревне и тут же — возвращение из деревни обратно. Затем с весёлой улыбкой опустила два пальца вниз, другой рукой указывая поочерёдно на него и на себя.

Тараканов прекрасно понял её: ты жди меня здесь, я отнесу домой воду и быстро вернусь к тебе. Он провёл ладонью по её волосам и согласно кивнул головой. На сердце у него стало необычайно легко.

Она обрадовалась его подаркам как ребёнок. Сразу нацепила ожерелье на шею, несколько минут, корча рожицы, любовалась на себя в зеркало. А когда он достал отрез сатина и вручил ей, она с изумлением в глазах долго гладила алую поверхность, потом заткнула один конец за пояс, поверх юбки из тапы, и с блаженным видом сделала несколько резких танцевальных движений, обмотав взвихрившуюся материю вокруг бёдер.

В этот раз они не торопились до захода солнца предаться любви. Им надо было кое-что сказать друг другу. Тараканов, ударяя себя рукой в грудь, с широкой улыбкой на лице говорил: «Тимофей, Тим», и слышал в ответ, когда её пальцы чуть касались развилки меж вздувшихся холмиков грудей: «Лана». Лана — Калахина — одно созвучие этих имён наводило на мысль, что по счастливому жребию судьбы молодость можно пережить вторично.

Они познавали друг друга сладостно и неторопливо, приминая своими телами цветы, вбирая всеми порами их терпкий аромат. Они засыпали под призрачным светом звёзд и просыпались под шум прибоя.

Лана показала ему укромное место в стороне от бухты, в которой стояли корабли. Они спускались туда проложенной меж густой травы тропой и, сбросив одежды, заходили в море. Несмотря на формы зрелой женщины, Лана была совсем юной по сравнению с ним: ей было всего лишь восемнадцать. Им не терпелось научить друг друга тем словам и понятиям, которые они любили, из которых складывался для них мир. Используя те же приёмы, какие когда-то применял он в уроках с Калахиной, Тараканов вскоре узнал, что на языке его возлюбленной море в том месте, где стоят корабли, называется «каи», а открытое всем ветрам, где они купались, — «моана». Небо было созвучно её имени — «лани», а дом — «хале». Любить друг друга для её народа звучало так же, как приветствовать другого, — «алоха». Он же был для неё «кане» — мужчина, муж, любовник. Иногда, нежно гладя его тело, она говорила: «Кане маикаи», и Тараканов понимал: это значит «прекрасный муж, прекрасный любовник». Она же называла себя его «вахине», его женщиной.

Лишь позднее, когда Тараканов постиг азы её языка, он смог понять слова: «Лана кане маке» — муж Ланы умер, я вдова. Ещё позднее он узнал, что её муж был рыбаком и его унесло с собой море.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Остров Кауаи,

октябрь — ноябрь 1816 года

Доктор Шеффер вернулся из Ханалеи в самом замечательном расположении духа.

Прибытие «Ильменя» в гавань Ваимеа король Каумуалии отметил поднятием у своей резиденции флага Российско-Американской компании и семизалповым салютом береговых орудий. И не стал дожидаться, пока доктор навестит его, а сам в сопровождении группы вождей, алии, пришёл на факторию, чтобы засвидетельствовать русскому другу и союзнику своё почтение и узнать, доволен ли он недельным пребыванием в Ханалеи.

— В долине Шеффера, ваше величество, — сразу поправил его доктор. — Я выполнил вашу просьбу, дорогой король, и назвал эту долину своим именем. И я бы хотел, ваше величество, чтобы вы дали пример всем другим канакам, как следует называть теперь эту долину. А имя Ханалеи носит теперь главный вождь долины Шеффера и её капитан... — доктор замялся, вспоминая прежнее имя главного вождя.

Вернувшийся вместе с ним вождь Ована Тупигиа услужливо подсказал: «Каллавати».

— ...Вождь Каллавати, — закончил Шеффер. — Вождю же Тупигиа, — доктор показал пальцем в выручившего его, — я дал имя Платов — в честь героя русской войны против узурпатора Наполеона. Ещё одному вождю я дал русское имя Воронцов...

Каумуалии едва заметно нахмурился. Ему не понравилось, что доктор замахнулся уже и на его вождей, алии, награждая их непривычно звучащими русскими именами. И почему это канаки должны забыть славное имя Ханалеи, означавшее на их родном языке «Долина венков» или «Цветущая долина»? Впрочем, тут же подумал король, если его главнокомандующему в предстоящей войне с Камеамеа нравится эта игра в изменение имён на собственный лад, он, Каумуалии, готов её поддержать. Близкие к королю люди недавно сообщили ему, что на острове Гавайи доктора с непроизносимым для канаков именем называли на гавайский лад «каука Папаа».

— Носить русское имя — большая честь для любого алии Кауаи, — любезно отозвался король. — Называться канакским именем — тоже большая честь для любого русского. Разрешите и мне, мой дорогой друг, отныне именовать вас «каука Папаа». «Каука» значит на нашем языке «доктор». Имя Папаа очень нравится канакам, и за глаза вас так здесь и называют. Название «долина Папаа» не вызовет у моего народа протеста.

Краска невольно бросилась Шефферу в лицо. А что ему теперь оставалось делать? Лишь хорошую мину при плохой игре.

— Благодарю за честь, ваше величество, — пробормотал доктор Шеффер с кислой улыбкой. — Мне и самому, — покривил он душой, — очень нравится обращение «каука Папаа».

Посчитав вопрос об именах исчерпанным, Каумуалии перешёл к волновавшей его теме:

— Как обстоят дела со строительством форта в долине Папаа?

Доктор Шеффер с готовностью ответил:

— Я заложил на восточном берегу реки, недалеко от устья, не один, а даже два форта. Правда, из-за недостатка людей, которые привлечены к работе на плантациях, эти форты придётся строить не из камня, как здесь, в Ваимеа, а с помощью дерева и земляных насыпей. Но и такие крепости будут надёжно защищать долину... — он едва не сказал «долину Шеффера», но вовремя осёкся. Сказать же, по примеру короля, «долину Папаа» у него не поворачивался язык.

Каумуалии так и не узнал, что первому из заложенных фортов доктор Шеффер дал имя Александра, второму — Барклая — в честь ещё одного русского героя войны с Наполеоном. Он не упомянул этого, чтобы вновь не раздражать короля. Услышанному же тот одобрительно покивал головой и благосклонно спросил:

— Что ещё хотел бы сказать мне каука Папаа?

И доктор решил воспользоваться моментом и присутствием первых вождей острова во имя дальней цели.

— Ваше величество, — скорбным голосом начал он, — мне неприятно затрагивать эту тему, но и промолчать не могу. Начальник нашей фактории Фёдор Лещинский, вы его знаете, только что доложил мне о состоянии дел здесь, в Ваимеа. Он пересказал слова кого-то из канаков, что ваш вождь... — доктор сверился с лежавшей на столе бумажкой, — вождь Камахалолани, наслушавшись всяких сплетен о русских от недавно побывавших на острове американцев, распространяет злобные слухи, говорит, что русские погубят канаков, ввергнут их в кровопролитную войну. Этот вождь подбивает своих подданных не подчиняться приказам русских и не работать на строительстве форта. Если мы сразу не пресечём такие разговоры, наша армия не будет боеспособной и мы никогда не победим короля Камеамеа. Как главнокомандующий русско-канакским войском, я обязан поставить вас в известность об этом прискорбном происшествии.

По лицу короля прошла тень, и он гневно заговорил с сидевшими на полу вождями, обращаясь преимущественно к пожилому, лет пятидесяти, мужчине с перебитым то ли в драке, то ли в сражении носом. Должно быть, это и был вождь Камахалолани. Тот что-то угрюмо бубнил в своё оправдание.

— Алии Камахалолани, — повернулся наконец король к доктору, — уверяет, что его слова были неправильно поняты. Он лишь передал кому-то, что говорили ему о русских американцы. Но сам не поддерживает американцев. Если же каука Папаа считает, что этот алии в чём-то виноват перед ним, вождь готов принести свои извинения и делом искупить свою вину. Камахалолани предан нашей общей с русскими борьбе против Камеамеа и, как только начнётся война, поставит в наше войско своих лучших воинов.

— Благодарю вас, ваше величество, я вполне удовлетворён объяснением алии Камахалолани, — доктор Шеффер кивнул в сторону провинившегося. Но ковать железо имело смысл, пока горячо.

— У нас, в России, — доктор потыкал большим пальцем за спину, где, по его предположению, был север, — есть замечательная традиция. Если император, или, по-вашему, король, награждает за особые заслуги перед отечеством кого-либо из своих подданных участком земли, то тем самым он подаёт сигнал и другим высшим лицам двора. Они тоже стараются, каждый по-своему, облагодетельствовать королевского избранника и наградить его кто чем может. А у вас, ваше величество, нет такого обычая?

Внимательно выслушав лихо закрученную тираду, Каумуалии на своём языке передал её вождям. Те отделались короткими репликами. Король резюмировал по-английски:

— Поскольку мы теперь подданные России, мои вожди считают, что нам следует перенимать хорошие обычаи, принятые при дворе русского императора. Вожди обещали подумать, как, по примеру своего короля, они смогут выразить уважение к кауке Папаа.

На том разговор завершился. Король Каумуалии встал и, пожав доктору руку, пригласил его завтра, как только доктор отдохнёт от путешествия, вместе осмотреть строительство форта.

— Почту за честь, ваше величество! — расшаркался довольный доктор.

Весьма кстати брошенное им замечание относительно обычаев русского двора имело самые неожиданные и приятные последствия.

Для Шеффера явилось сюрпризом, что первым, кто решил показать ему своё расположение, был не кто иной, как вождь Камахалолани. Он пришёл к доктору ранним утром и, хмуро глядя в землю, сказал, что хотел бы в доказательство своей дружбы подарить кауке Папаа два участка принадлежащей ему земли на берегах реки Ваимеа. Доктор постарался скрыть, насколько это предложение ему по нраву, и пригласил вождя присесть на стул, чтобы обсудить некоторые детали.

— Вы готовы подарить землю вместе с людьми? — деловито уточнил он через переводчика, который отныне, по приказу Каумуалии, неотлучно находился при нём и даже спал в помещении русской фактории.

— Если вам нужны люди, я могу подарить вам десять человек, — с тем же хмурым видом сказал кауайский вождь.

— Лучше уж двадцать, — ласково сказал доктор Шеффер.

Вождь удручённо почесал в затылке и, ещё более насупившись, кивнул в знак согласия.

— Как далеко от гавани находятся эти участки земли? — продолжал уточнять доктор Шеффер.

Один участок, под названием Гурамаи, был на правом берегу реки Ваимеа, недалеко от гавани. А второй, под названием Ваикири, — на её левом берегу, несколько дальше от гавани. Там есть принадлежащая вождю деревня с тем же названием, и, если науке Папаа удобно, он готов уступить двадцать её жителей.

— Пожалуй, да, — всё так же сдержанно вёл дело доктор Шеффер. — Чтобы всё было сделано по закону, я прямо сейчас оформлю от вашего имени дарственную на землю. Может быть, стоит даже назвать её Декларацией дружбы? Вы же признали, дорогой алии, что не поверили всем этим грязным сплетням, которые распространяли о нас американцы, не так ли?

— Да-да, — пробурчал вождь, выслушав перевод. — Грязные слухи, и только.

Достав лист чистой бумаги, доктор Шеффер на минуту задумался и затем аккуратно написал по-английски текст Декларации дружбы и дарственной на землю от вождя Камахалолани доктору фон Шефферу. Получилось следующее: «Вопреки грязным, бессовестным слухам, распространяемым моряками и другими гражданами Соединённых Штатов, я могу заверить доктора медицины и естественных наук, коллежского асессора, комиссионера Российско-Американской компании Егора фон Шеффера, что мы не желаем ничего более, как дружбы с русскими, и в особенности со служащими упомянутой компании. От русских мы никогда не слышали ничего плохого. От американцев слышали много нехорошего и злого. Я дарю в знак моей дружбы доктору Шефферу два участка земли: один на правом берегу реки Ваимеа (у гавани), называемый Гурамаи, для разбивки там садов, огородов и плантаций, а другой на левом берегу реки Ваимеа, у деревни Ваикири, с двадцатью жителями в придачу. Эти участки земли даются в постоянное пользование и не облагаются налогом».

Закончив писание бумаги, Шеффер громко и внятно прочёл её и попросил переводчика изложить вождю смысл. Вождь выслушал с прежним хмурым видом, не выразив на лице никакого воодушевления.

— Соблаговолите, ваша честь, — вежливо сказал доктор, протягивая вождю бумагу, — поставить свой знак где-нибудь здесь, в конце текста декларации.

Вождь поставил на бумаге крест и тут же не прощаясь вышел. Окрылённый успехом, доктор Шеффер спокойно снёс проявленную вождём невоспитанность.

Едва провинившийся и так быстро искупивший свою вину алии покинул его, как доктор Шеффер был извещён, что к нему пожаловала вместе со своей матерью, королевой Капуле, кауайская принцесса Наоа. Доктор, быстро набросив на плечи сюртук, опрометью кинулся во двор, чтобы лично встретить важных посетительниц. Переводчик еле поспевал за ним.

Королева Капуле в платье из синего шёлка, свободно облегавшем необъятную фигуру, выглядела весёлой и жизнерадостной, как и подобает всем довольной королевской супруге. Дочь стояла рядом с мамашей. Семнадцатилетняя Наоа считалась в Ваимеа красавицей, достойной королевской крови, о чём убедительно свидетельствовала её необыкновенная упитанность. Шеффер был знаком с принцессой: в первые дни его пребывания на Кауаи, ещё в мае месяце, Каумуалии, узнав, что русский гость искусный врачеватель, попросил осмотреть дочь, страдавшую от несварения желудка, и тогда доктор прописал ей таблетки, которые вскоре принесли облегчение.

— Чем могу служить? — сладко улыбнувшись обеим дамам, согнулся в поклоне доктор Шеффер.

— Мы хотим отблагодарить вас, доктор, — улыбнулась в ответ королева, — за вашу заботу о нас. Моя дочь, принцесса Наоа, хотела бы подарить вам участок принадлежащей ей земли.

— Разумеется, вместе с жителями? — Доктор улыбнулся ещё слаще, словно извиняясь за нелепый вопрос.

Мать и дочь растерянно переглянулись. Они пошушукались, и королева радостно подтвердила:

— Да, мы даём в придачу к земле десять жителей.

Принцесса Наоа выставила перед собой обе руки с растопыренными пухлыми пальцами, унизанными перстнями. Ей, видно, нравилось демонстрировать, насколько она сильна в арифметике.

— Я люблю цифру тринадцать, — смущённо, будто признаваясь в тайном пороке, потупился доктор Шеффер.

Вновь последовало замешательство и шушуканье.

— Из уважения к вам, людей в придачу к земле будет тринадцать, — со счастливым видом сообщила наконец королева.

Доктор Шеффер церемонно поклонился и, завладев рукой королевы, приложил её к губам. Принцесса Наоа сама протянула руку. Им очень нравился этот популярный на родине доктора мужской обычай оказывать дамам уважение.

— Прошу вас, пройдёмте в дом, — приглашающе махнул рукой доктор и, предупреждая очередное замешательство, пояснил: — Чтобы принцесса Наоа убедилась, сколь высоко я ценю её щедрый дар, мы оформим его на гербовой бумаге.

Для королевских особ это было делом новым, и они с любопытством и готовностью последовали за доктором в помещение фактории. Усадив гостий на жалобно скрипнувший диван, доктор задал несколько уже трафаретных вопросов. После чего ему не стоило труда составить акт, подтверждающий, что принцесса острова Кауаи Наоа в признание медицинских заслуг доктора Шеффера (следовало перечисление всех его титулов) дарит ему участок земли под названием Гамалея по реке Маттавери в провинции Ваимеа вместе с тринадцатью жителями.

Зачитав бумагу, доктор попросил принцессу черкнуть ему на память собственноручную подпись и отметил про себя, что арифметика далась ей успешнее. Но венцом дела для визитёрш оказались отрезы шёлка, розового и голубого, вызвавшие у обеих радостный ажиотаж.

Приятные события на этом не завершились.

После обеда доктор Шеффер поспешил в королевский дом, чтобы, как пожелал Каумуалии, сопроводить его к строящемуся форту. Король пошёл на эту экскурсию вместе с несколькими вождями. Чтобы соблюсти протокол, доктор Шеффер вызвал себе в провожатые Тимофея Тараканова и командовавшего «Кадьяком» капитана Джорджа Янга.

На холме у реки, где возводилась крепость Елизаветы, им открылась панорама увлечённого работой человеческого муравейника. Полуголые, мокрые от пота канаки вместе с русскими и алеутами подтаскивали на носилках землю, старательно ровняли и утрамбовывали её или, вооружившись лопатами, копали траншеи, несли с горы камни в особых, сплетённых из древесных волокон сетках.

Король как бы между прочим обратил внимание доктора Шеффера, что сегодня он послал сюда даже своих жён, чтобы и они вложили вклад в оборону острова. Действительно, доктор без особого труда разглядел в толпе мужчин и женщин пять отличавшихся особой дородностью королев, в том числе и посетившую его утром Капуле. Как и простые смертные, королевы, напрягаясь от натуги, подносили к стройке тяжёлые камни.

— Ваше величество, — не на шутку обеспокоился доктор, — не повредит ли эта работа здоровью королев?

— Ничего с ними не случится, — хохотнул король. — Время от времени им полезно немного размяться.

Оторвавшись от носилок, к ним подошла крупная, незнакомая Шефферу женщина. Сверкнув зубами, поздоровалась: «Алоха!» Она была так высока, что доктор едва достигал ей до плеч.

— Это, доктор, моя сестра Таириноа, — представил её король.

Доктор Шеффер радушно поклонился.

Сестра короля что-то сказала брату, и он перевёл:

— В честь нашей дружбы она хочет подарить вам небольшую деревню на берегу Ваимеа.

— Как, прямо сейчас? — всполошился Шеффер. — Но нам бы надо оформить всё это официально, на бумаге.

— Таириноа говорит, — продолжал переводить король, — что она будет рада видеть завтра доктора у себя. Тогда вы и оформите нужную бумагу.

— Благодарю за честь, ваша светлость, — расплылся улыбкой доктор Шеффер. — Завтра я непременно навещу вас.

— Её беспокоит нарыв на левой ноге, — продолжал переводить король. — Ей бы хотелось, чтобы вы её осмотрели и назначили лечение.

— Я всё сделаю для вашей очаровательной сестры, — пожал руку короля доктор Шеффер. Но не сдержал любопытства: — А велика ли деревня? Сколько в ней жителей?

— Примерно одиннадцать семей, — ответил король.

Зная средние размеры канакских семей, доктор быстро прикинул: никак не меньше пятидесяти человек. Это большая удача!

Король подождал, пока сестра отошла и с тяжёлым вздохом вновь взялась за носилки, и сказал:

— Что ж, доктор, вы видите, что оборона острова идёт по намеченному плану. Не пора ли нам известить Камеамеа об объявлении ему войны?

— Это будет преждевременно, ваше величество, — мгновенно отреагировал Шеффер. — Пока мы не закончим строительство фортов здесь, в Ваимеа, и в долине... — он опять замялся, и король с готовностью подсказал:

— В долине Папаа?

— Совершенно верно, в долине Папаа. Пока мы не закончим эту работу, торопиться с объявлением войны не следует. Поверьте, ваше величество, я не менее вас желаю отомстить Камеамеа за оскорбление, нанесённое русским на острове Оаху его премьер-министром, этим Джоном Янгом. Но, как говорится, каждому овощу свой срок.

— Хорошо, подождём, — согласился король.

Возвращаясь с переводчиком после осмотра стройки на факторию, доктор повстречал вождя, окрещённого им Платовым, и, пожав ему руку, участливо спросил:

— Как ваше здоровье, мой дорогой друг Платов?

— А почему вы спрашиваете об этом? — встревожился тот. — Я плохо выгляжу?

— У меня сегодня был тяжёлый день: пришлось оформить несколько бумаг вместе с вождями и родственниками короля, пожелавшими подарить мне землю. Я ожидал, что придёте и вы, но тщетно. Поэтому подумал, уж не заболели ли вы.

— А что вы хотели сказать мне, куака Папаа? — простодушно поинтересовался Платов.

Доктор в изумлении вскинул брови.

— Я... я... Мне казалось, что и вы тоже, как эти вожди, захотите подарить участок земли... Меня, кстати, многие просили, чтобы и им были даны русские имена. Но король предупредил: такой милостью могут быть отмечены лишь избранные. Я надеялся, что вы пожелаете как-то отблагодарить меняна лице Платова отразилось искреннее смущение.

— Да я готов сделать всё, что пожелает каука Папаа, — пробормотал он.

Доктор схватил его за руку.

— Так не будем терять понапрасну время. Идёмте ко мне — нужна лишь ваша подпись под документом.

На фактории, расспросив вождя, какую именно землю и с каким количеством людей он собирается принести в дар, уже понаторевший в этом деле доктор быстро составил акт, удостоверяющий, что алии Ована Платов в знак благодарности доктору фон Шефферу за многие полученные от него подарки дарит оному доктору участок земли Туилоа в провинции Ханапепе, близ реки Ханапепе, вместе с одиннадцатью жителями. Вспомнив об имеющейся там реке, Шеффер по счастливому наитию внёс в документ новый мотив: «Каноэ, на котором будет рыбачить доктор Шеффер, объявляется табу для местных жителей. Король Каумуалии также накладывает табу на принадлежащую доктору Шефферу землю и на все времена освобождает землевладельца доктора Шеффера от уплаты каких-либо пошлин».

— С королём мы всё уже обсудили, — небрежно сказал доктор Шеффер, как только переводчик пересказал вождю документ, и протянул перо для подписи.

Вождь Платов обещал, когда будет удобно кауке Папаа, совершить с ним прогулку в провинцию Ханапепе и в присутствии всех её жителей торжественно объявить, что он дарит своему русскому другу землю.

Эти канаки, подумал, проводив вождя, доктор Шеффер, при близком знакомстве оказываются очень даже славными людьми.

Ставший чуть не в один день земельным магнатом, доктор Шеффер испытывал жгучее нетерпение поскорее ознакомиться с новыми владениями, представиться своим подданным, поставить перед ними задачи по обработке земли, разбить плантации, сады, огороды. Время идёт, не культивированная пока земля ждёт, чтобы её возделали, и она способна давать не один, а несколько урожаев в год. Чем быстрее её засеешь, тем быстрее будешь собирать урожай.

Словом, через несколько дней, убедив короля, что ему необходимо проверить, как идёт строительство фортов в долине, носящей его имя, доктор Шеффер отправился в новое путешествие. Он взял с собой проводником вождя Овану Платова. Чтобы лучше изучить географию острова, а заодно приглядеть новые плодородные места, доктор Шеффер двинулся пешком, намереваясь выйти на северную сторону острова, обогнув его с юга на восток.

Дарованная Платовым земля в провинции Ханапепе лежала вблизи Ваимеа, к востоку от реки Ханапепе. Сандвичане испокон веков называли эту долину Туилоа. На севере она была ограничена притоком реки Ханапепе с длинным, труднопроизносимым, на взгляд доктора, названием. На юге выходила к берегу моря.

Теперь, когда доктор Шеффер уже имел некоторый опыт проведения церемоний передачи земли в его собственность, он постарался сделать всё примерно так же, как это было организовано в долине Ханалеи: общее собрание жителей на зелёной лужайке, подарки местным алии, торжественное оглашение перед народом дарственного акта, пожатие рук тем крестьянам, кого передавали ему вместе с землёй, угощение под открытым небом и в заключение программы жизнерадостные песни и пляски канаков.

— Главное, — внушал доктор Оване Платову перед началом церемонии, — создать атмосферу всеобщего веселья, а ещё лучше — народного ликования.

Всё получилось почти так, как они и задумали. Кто-то из вождей выпил, правда, чересчур много и начал буянить и преждевременно запевать песни. Кто-то был обижен тем, что каука Папаа обделил его подарками. Но на всех подарков не хватит. Кого-то ублажишь, а обиженные всё равно найдутся. Если даришь платок, обижаются, что не подарил зеркало. Даришь нож — опять обижены, что другому достался топор и т. д.

Как только Платов сообщил собравшемуся народу о передаче в вечную собственность этой земли кауке Папаа, взял слово сам виновник торжества. Он объявил, что в память об этом событии даёт долине новое имя. Отныне она будет называться долиной Георга. Пусть запомнят, твёрдо решил доктор Шеффер, что он не Егор Николаевич, как зовут его русские, и отнюдь не Папаа, как прозвали канаки, а Георг Антон Шеффер, и только так!

— Вот эта река, — доктор указал на струившийся среди зелёных берегов приток реки Ханапепе, — отныне будет называться рекой Дон!

Это название он тоже дал с дальним прицелом. Поскольку в долине Георга будет постоянно жить несколько русских, а со временем у них появятся семьи и дети, пусть не страдают от ностальгии, пусть всегда сознают, что здесь, на реке Дон, — кусок их родины, которую они должны беречь и лелеять.

Взятым им в этот поход трём русским промышленникам доктор Шеффер поручил в его отсутствие присматривать за принадлежащими ему отныне канаками и с их помощью посадить на свободной земле хлопок, табак, маис, а также апельсиновые, лимонные, оливковые деревья. Двум алеутам доктор Шеффер наказал надзирать за подаренными ему Платовым тремя свиноматками и хряком и обеспечить неуклонное увеличение поголовья.

Алеуты провожали его с грустью в глазах. Доктор был тронут столь очевидным свидетельством преданности. Он не догадывался, что эти дети природы, привыкшие охотиться на морских зверей, испытывали страх перед порученными их заботам огромными свиньями и совершенно не представляли, каким образом смогут жить здесь.

Да и было ли время у доктора вникать в душевные переживания подчинённых, если он должен был промерить быстрыми шагами новые цветущие долины на юго-восточной стороне острова Кауаи. Вместе с вождём Ованой Платовым он форсировал ручьи и реки, взбирался на холмы, спускался в низины, иногда, как ребёнок, гонялся с сачком в руках за экзотическими бабочками, подбирал на земле какие-то камешки, срывал растения, на привалах делал беглые записи в блокнот. И всё это под весёлую песенку на немецком языке, содержания которой Ована Платов понять, естественно, не мог. А в ней был зажигательный припев: «Сердце ширится в груди, хорошо теперь идти!» Ибо эта земля была Шефферу по душе. Миновав по пути сорок плодородных долин, орошаемых прозрачными как слеза ручьями и реками, в которых плескалась рыба, встречая то в одной долине, то в другой прилежно работающих на полях крестьян, любуясь с берега рыбацкими лодками, бороздящими в поисках улова морской простор, доктор думал, что на этой Богом отмеченной земле он не пропадёт. Что там сказки, которые читала ему в детстве мама: мифическая земля с молочными реками и кисельными берегами существует! Он идёт по ней, меряет её своими быстрыми ногами.

И вот наконец дорогая сердцу долина Шеффера, бывшая Ханалеи. Сразу примчался с докладом о ходе работ начальник фактории исполнительный Пётр Кичеров, а следом за ним делегация канаков преподнесла хозяину положенный оброк — тридцать откормленных свиней, корзины, полные всевозможных плодов. Доктор был удовлетворён. Всё шло как намечено. Кипела работа на строительстве фортов Александра и Барклая, люди трудились на полях и плантациях. Не теряя времени, доктор озаботил вождя Платова с его подданными разбивкой большого сада, плантаций и огородов недалеко от фактории, приказал засадить их маисом, сахарным тростником, бананами, хлебными деревьями, папайей, капустой, арбузами и обнести высоким забором, дабы оградить свои владения от любителей позариться на чужое добро. Нашлось занятие и для женщин, и для детей: им поручили собирать масляничные орехи, кукуй.

Если отучить канаков от природной лени и хорошо организовать их труд, размышлял на досуге доктор Шеффер, можно будет ежегодно отправлять из принадлежавшей ему провинции несколько кораблей, груженных сандаловым деревом, овощами, орехами кукуй, и к берегам Америки, и в Китай, и в Новую Голландию. С этим у него проблем не будет. Настораживало лишь открыто неприязненное отношение к нему некоторых местных вождей. Не беда, утешал себя доктор Шеффер, со временем они поймут, что он не только строг, но и справедлив и умеет достойно вознаграждать тех, кто этого заслуживает.

Обозрев свои владения, доктор Шеффер в середине ноября подрядил парусную туземную лодку и отплыл на ней обратно в Ваимеа.

Тимофей Тараканов почти каждый день встречался с Ланой. У них были на побережье любимые места, где им никто не мешал.

Постигая Лану, он постигал и её язык, похожий своей мелодичностью на звучание флейты, мерный плеск волн в тихую погоду, на журчание ручья. Он узнавал всё больше слов и понятий, которые были ей дороги: «Пуа» — это цветок, «кахави» — река, вода — это «пуи», а идти купаться — «мало каи». Поцелуй звучал в её устах «хони», но во время их уединённых встреч у них часто получалось «хонихони», то есть поцелуй следовал за поцелуем, и Тараканов чувствовал всё больший вкус как к этим словам, так и к тому, что они выражали.

Иногда Лана изображала рассерженность и в ответ на какую-либо просьбу своего поклонника категоричным тоном говорила: «Аоле лоа!» Тараканов понимал: это значит «Ни в коем случае!», «Никогда!». Ему гораздо больше нравилось, когда она с лукавым видом отвечала: «Аоле паха». По форме это означало уклончивый отказ, на деле же выглядело как согласие.

Когда она целовала его, любовно гладила по волосам, игриво пощипывала пышную бороду, она часто повторяла: «Лауае Тим». И не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы проникнуть в смысл этих слов, — его выдавала нежная интонация, с какой они произносились: «Любимый Тим», «Ты мой милый Тим». И всё же однажды, чтобы он глубже понял, что она имеет в виду, Лана отыскала папоротник, отломила часть узорчатого листа и стала растирать меж ладоней. В воздухе разнёсся тонкий аромат, какого Тимофей ещё не знал. Вбирая в себя с полузакрытыми глазами неземное благоухание, Лана мечтательно шептала: «Лауае, лауае!» Так обозначают высшее наслаждение.

Тараканов не сразу понял, что значат часто повторяемые Ланой слова «каука Папаа». Тогда она разыграла перед ним целую сценку-пантомиму. Легла на траву, обхватила себя за живот и начала стонать, изображая невыносимую боль. Потом заставила его сделать то же самое, а сама сорвала две травинки, зажала их зубами и подняла чуть вверх, к носу, расхаживая с важным видом. Затем склонилась над ним, участливо поцокала языком и, раздвинув ему губы, чуть не насильно впихнула туда скомканный зелёный листок. Она так похоже изобразила походку и воинственно торчащие усы, что ошибиться было невозможно. Она ещё раз важно прошлась по поляне, выпятив грудь, и, показав на себя пальцем, пояснила: «Каука Папаа». Тараканов, сыгравший роль пациента, от души расхохотался, и Лана весело вторила ему.

Чем больше Тараканов привязывался к ней, тем острее понимал, что эта юная женщина стала очень дорога ему, без неё навалилась чёрная тоска, и одна только мысль, что вечером они увидятся вновь, заставляла радостно вздрагивать сердце. В канакской деревне все уже знали, что он её «кане» — мужчина, любовник. И Лану уже воспринимали как «меа кане» — замужнюю женщину. У этих людей всё было просто: если вы встречаетесь и любите друг друга, то, стало быть, вы муж и жена. Но Тараканов хотел сделать всё как положено: одарить подарками её родственников, устроить угощение, танцы и жить вместе с Ланой в их собственном доме.

Когда доктор Шеффер вернулся из своего путешествия, Тараканов, встретившись с ним, как бы невзначай поинтересовался, как долго ещё они могут прожить на острове Кауаи.

— Мы останемся здесь надолго, — многозначительно поднял вверх палец доктор Шеффер. — Этот остров уже принадлежит Российской империи. Нам здесь подарены земли. Зачем же нам уходить отсюда?

Этот категоричный ответ окончательно убедил Тараканова, что пора официально оформить его отношения с прекрасной сандвичанкой. Он устал от одиночества и бесконечных странствий. Ему хотелось мира и покоя. И чтобы рядом с ним была любимая и любящая его женщина, Лана.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Остров Гавайи,

24 ноября 1816 года

Алая полоса всё ярче разгоралась над горизонтом, окрашивая нижние края облаков. Вот уже и вершина выступавшей в отдалении горы заиграла красками восходящего дня. Туман в долинах рассеивался. При умеренном, дувшем с востока ветре русский бриг «Рюрик» под военным Андреевским флагом тихо входил в небольшую бухту Каилуа на западном побережье острова.

Командир брига, двадцатидевятилетний лейтенант флота Отто Коцебу обернулся к стоявшему рядом с ним на палубе невысокому смуглому португальцу Элиоту де Кастро:

— Вам придётся отправиться на берег первым. Король вас знает, и будет лучше, если именно вы объясните ему цель нашего путешествия. — Он помолчал и добавил: — Мне не нравится напуганный вид всех этих туземцев.

— Да, — согласно сказал Элиот де Кастро, — похоже, они нас побаиваются. Пока непонятно, чем это вызвано.

Три дня назад, когда «Рюрик» приблизился к северо-западной оконечности острова и на борт поднялся первый подплывший к ним на каноэ сандвичанин, они заметили страх, мелькнувший в его глазах, едва он услышал от Элиота де Кастро, из какой страны прибыл корабль. Объяснив жившему прежде на Гавайях и владевшему местным языком де Кастро, где они могут найти короля Камеамеа, канак поторопился покинуть борт брига, словно пребывание на нём грозило его жизни.

Ситуация повторилась в заливе Кавайхае, на берегу которого располагалось поместье премьер-министра Джона Янга. К ним там поднялось несколько канаков, тотчас радостно признавших в де Кастро бывшего врача Камеамеа, которому король дал имя Наю. Коцебу через посредничество де Кастро даже уговорил одного из владевших английским канаков послужить им лоцманом, но стоило тому услышать, что корабль русский, как он сделал попытку броситься за борт. Элиот де Кастро с трудом удержал беглеца и попробовал втолковать ему, что они пришли сюда с мирными целями и бояться русских моряков не стоит.

На расспросы, что послужило причиной его страха, канак ответил, что с полгода назад здесь были два русских корабля, потом они ушли на Оаху, и с тех пор между русскими и жителями острова Гавайи случился раздор. На острове говорят, что русские обещали прислать сюда военный корабль для покорения всех канаков.

— Чёрт знает что! — хмуро отреагировал на это известие Отто Коцебу.

Ему было досадно, что ни в Калифорнии, когда он встретился с начальником крепости Росс Иваном Кусковым, ни ещё ранее на острове Уналашка, где несколько дней стояли в гавани близ поселения Российско-Американской компании, его не предупредили, что на Сандвичевых между русскими и канаками произошла какая-то заварушка.

Коцебу приказал бросить якорь, и вскоре шлюпка с посланным к королю Элиотом де Кастро отвалила от борта «Рюрика». Глядя поверх головы сидевшего на корме шлюпки португальца, как споро орудуют вёслами матросы, Коцебу подумал, что сама судьба свела его с этим искателем приключений, уроженцем Бразилии, успевшим послужить и Камеамеа, и Баранову. Португалец не скрывал, что его носит по свету страсть к обогащению. По пути к Сандвичевым он неоднократно упоминал о том, что Российско-Американская компания осталась должна ему за службу не менее двух тысяч долларов, и намекал, доверительно сжимая руку Отто Коцебу, что рассчитывает на его содействие в возврате долга. Но Коцебу не собирался ради этого плыть в Ново-Архангельск либо платить де Кастро из средств, выданных на цели кругосветного плавания.

«Рюрик» находился в дальнем плавании уже полтора года. Снаряженный и отправленный в путь на средства покровителя наук и искусств государственного канцлера России графа Николая Петровича Румянцева, он успел покрыть огромные морские просторы, и пока его экипаж успешно выполнял поставленную перед ним высокую цель. Весной нынешнего года, когда достигли южных морей, с салинга то и дело стал звучать долгожданный возглас часовых матросов: «Берег, вижу берег!», и Коцебу один за другим наносил на карту новооткрытые острова, где прежде не ступала нога европейских мореплавателей. С юга «Рюрик» пошёл на север, к Берингову проливу, и там, осторожно лавируя в густых туманах мимо ледяных гор, вновь открывали и наносили на карту заливы, горы, незнакомые острова. Венцом всех поисков стало открытие большого залива на западном побережье Аляски.

Находясь на Уналашке, Отто Коцебу твёрдо вознамерился пройти следующим летом к северной оконечности Аляски, лежавшей за открытым им заливом, для чего поручил правителю Российско-Американской компании на Уналашке Ивану Крюкову подготовить несколько больших байдар, пригодных к плаванию среди льдов, полтора десятка алеутов с их вёрткими байдарками и двух толмачей, способных разуметь язык проживающих на Северной Аляске народов.

С нетерпением ожидая возвращения с берега Элиота де Кастро, Отто Коцебу не мог отделаться от подспудно тяготивших его мыслей. Находясь в Калифорнии, он ненароком обидел правителя русского поселения Ивана Александровича Кускова. Кусков был явно задет тем, что бороздивший по свету с целью открытия новых земель соотечественник бросил якорь не в заливе Бодего, где приставали суда, навещавшие крепость Росс, а в испанской гавани Сан-Франциско. Коцебу же сделал это лишь потому, что сан-францисская гавань была много удобнее для якорной стоянки, нежели залив Бодего. Встретивший их комендант испанской крепости Луис де Аргуэлло обещал всяческую поддержку экипажу русского корабля и удовлетворение всех его потребностей. Любезно отнёсся к командиру «Рюрика» и прибывший из Монтерея губернатор Калифорнии Пабло Висенте де Сола, особенно после того, как Коцебу ознакомил его с бумагой от испанского правительства, предписывавшей оказывать всяческое содействие экипажу русского корабля. Правда, губернатор всё же не преминул пожаловаться, что некоторые суда, принадлежащие Российско-Американской компании, нарушают испанские законы и два года назад его солдаты были вынуждены арестовать группу матросов и охотников с русского брига «Ильмень», занимавшихся тайным промыслом зверя у калифорнийских берегов.

— Наш вице-король ни в коем случае не велел передавать этих пленников начальнику форта Росс Кускову, но вам я могу вернуть их, — сказал тогда де Сола.

Неожиданное предложение застало Коцебу врасплох. Что же он будет делать, взяв на борт своего небольшого брига ещё два десятка людей? Их надо куда-то везти, например, в Ново-Архангельск, и тогда он выбьется из строго рассчитанного графика плавания и может сорвать планируемое на будущее лето вторичное исследование побережья Берингова пролива. Пожертвовать интересами экспедиции не представлялось возможным, и капитан «Рюрика» скрепя сердце отказался от щедрого дара, взяв лишь трёх промышленников помимо суперкарго «Ильменя» Элиота де Кастро.

Он послал нарочного к Кускову в форт Росс, просил прислать байдару со съестными припасами. Кусков его просьбу выполнил и сам приплыл повидаться с русскими моряками, а заодно обсудить с губернатором Калифорнии проблемы их взаимоотношений. Когда же узнал, что из всех предложенных ему пленников Коцебу взял только четверых, с глубокой обидой сказал:

— Да разве ж так можно! Им воля, поди, каждую ночь снится, а вы... Брали бы всех, а потом тихонько мне передали.

Почему-то, с досадой думал Коцебу, этот вариант показался ему неприемлемым. Мысль такая при беседе с де Сола была, но он тут же отмёл её: это значило бы предать доверие, проявленное к нему испанским губернатором. Кусков же, похоже, руководствовался совершенно иными понятиями. Неладно получилось, потому что в конце концов Коцебу так и сделал, как предлагал Кусков: отдал ему трёх освобождённых промышленников, а Элиот де Кастро сам выразил желание плыть на «Рюрике» к Сандвичевым островам, где когда-то служил у Камеамеа, за что был вознаграждён королём большим участком земли.

К берегам острова Гавайи Отто Коцебу пришёл двенадцать лет спустя после того, как впервые, ещё совсем юным моряком, побывал здесь на корабле «Надежда» под командованием Ивана Фёдоровича Крузенштерна. Что-то сулит новая встреча?

Элиот де Кастро возвратился с берега в девятом часу утра. И не один: король прислал с ним двух своих приближённых. Сандвичанские сановники были высоки ростом и статны. Ступив на палубу брига, они держались с большим достоинством. Приветствуя гостей, Отто Коцебу едва сдержал улыбку, так насмешил его вид гавайских вождей: оба были в чёрных фраках, на головах — соломенные шляпы, под фраками рельефно выступали мускулистые голые ноги.

— Как успехи? — сдержанно спросил Коцебу португальца.

— Всё в порядке, — бодро ответил де Кастро. — Король ждёт нас. Он был встревожен появлением русского корабля и выставил по всему берегу караул из нескольких сот воинов. Я объяснил ему, что опасаться нечего. Чтобы и мы ничего не боялись, он приказал, пока будет оказывать нам своё гостеприимство, остаться одному из вождей на корабле — вроде как заложником.

— Всё это, однако, как-то странно, — пробормотал Коцебу.

На берег он отправился вместе с лейтенантом Глебом Шишмарёвым и Элиотом де Кастро. Второй из гавайцев, по имени Джон Адамс, тоже сел с ними в шлюпку.

Камеамеа со свитой встретил их у самого берега и с радушным видом протянул руку капитану русского корабля. На короле были светлые панталоны, белая рубаха, красный жилет. Гостей повели мимо возвышенного капища, окружённого вырезанными из дерева фигурами идолов, к хижинам в тени пальмовой рощи. За ними настороженно наблюдали стоявшие возле королевской резиденции несколько десятков полуголых воинов.

В просторной хижине, куда они зашли, король предложил гостям стулья из красного дерева и, как только все расселись, задал, очевидно, самый волнующий его вопрос:

— Надеюсь, русские пришли сюда не для того, чтобы воевать с Камеамеа?

Коцебу решил, что переводчик, молодой англичанин, не понял мысли короля.

— Но разве мой посланник не сообщил вам о цели нашего путешествия? — Он недоумённо посмотрел на Элиота де Кастро.

Тот лишь пожал плечами, а Камеамеа невозмутимо продолжил:

— Да, Наю сказал Камеамеа, что вы, как капитаны Кук и Ванкувер, ищете в морях новые земли. Но кто же знает, что у вас на уме. Папаа тоже говорил мне, что прибыл на Гавайи собирать растения, а сам уже захватил один из моих островов.

Пока Коцебу растолковывали, кто такой Папаа, он искал контрмеры наступательной манере Камеамеа и не придумал ничего лучше правды:

— Ваше величество, даю слово русского офицера, что я прибыл сюда исключительно с мирными намерениями и не собираюсь ни с кем воевать. Но, будьте любезны, поясните, что всё же натворил здесь этот доктор Шеффер.

Король начал несколько издалека:

— Спросите у моего друга Наю, спросите у капитана любого из чужеземных судов, какое встретите здесь, есть ли у них причины обижаться на Камеамеа. Камеамеа готов приютить каждого, кто приходит к нему с добрыми намерениями. Камеамеа никому не отказывает в продуктах и другой помощи. Однажды сюда прибыл посланный Барановым Папаа и тоже попросил покровительства Камеамеа. Он был принят как друг. Ему построили дом, подарили землю на острове Оаху. Камеамеа разрешил ему пользоваться складом в Гонолулу. Папаа выдавал себя за посланника русского императора. Но неужели это русский император поручил ему восстановить против Камеамеа моих подданных на острове Кауаи, где Папаа поднял русский флаг? Теперь Папаа вместе с моим подданным Каумуалии грозит войной Камеамеа. Неужели и это он делает с согласия и одобрения императора России?

Теперь Коцебу размышлял уже логически. Нет, решил он, если бы Российско-Америка некая компания имела полномочия от императора на подобные действия на Сандвичевых островах, ему это было бы известно ещё до отплытия из Кронштадта. Крузенштерн уверял, что Сандвичевы острова совершенно безопасны А Крузенштерн должен был знать, если бы в отношении этих островов намечались какие-либо захватнические планы. Да и здесь, когда он встречался в Калифорнии с Кусковым, тот информировал бы его о ситуации на Сандвичевых. Нет, скорее всего, этот Шеффер, с одобрения Баранова или без оного, натворил дел явно без санкции правительства и царского двора.

Коцебу постарался ответить Камеамеа спокойно и убедительно:

— Не имею чести знать доктора Шеффера, но уверен, его дурные поступки здесь совершены вопреки воле нашего государя императора. Нашему императору чуждо поручать своим подданным действия, несправедливые по отношению к другим народам и государствам. И я заверяю вас, ваше величество, что доктор Шеффер действовал на собственный страх и риск, исходя из побуждений, которые мне неясны. Я уверен, что справедливость восторжествует и доктор Шеффер понесёт наказание за действия, на которые он не был уполномочен.

Его ответ был выслушан с вниманием. Камеамеа, прищурив глаза, смотрел на молодого русского гостя Сидевшие на полу хижины вожди оживлённо шушукались. Камеамеа наконец нарушил тишину. Подняв бокал с вином, он предложил тост за великого и справедливого императора России. Коцебу с полегчавшим сердцем привстал с места, чтобы чокнуться с королём.

— Вы должны познакомиться с моими жёнами и сыном, — сказал Камеамеа. — Пока вы гуляете, будет накрыт стол для обеда.

Выходя из резиденции Камеамеа, Отто Коцебу испытывал приятное чувство, что только что одержал очень важную для его пребывания здесь дипломатическую победу.

Уверение капитана русского корабля, что действия на Сандвичевых доктора Шеффера осуществлялись вопреки воле императора России, вернули Камеамеа основательно подорванное доверие к русским вообще и к российским морякам в особенности. Прощаясь с командиром «Рюрика», Камеамеа обещал, что на острове Оаху они будут снабжены всеми необходимыми жизненными припасами, туда уже послан специальный уполномоченный короля по имени Мануи, чтобы сообщить своим соплеменникам, что они не должны опасаться прибывающего русского корабля.

Тем не менее, едва «Рюрик» вошёл в гавань Гонолулу, Отто Коцебу, обозревавший берег в зрительную трубу, заметил воинов, вооружённых пиками и ружьями. И потому первому прибывшему на борт визитёру — министру Кареймоку, прозванному англичанами Уильямом Питтом, пришлось опять толковать об исключительно научном характере их плавания и убеждать, что они не имеют никакого отношения к доктору Шефферу и хотят добрососедских отношений с жителями Сандвичевых островов. Кареймоку поверил лишь тогда, когда прибывший вслед за ним Джон Янг решительно поддержал Коцебу и заявил, что русский корабль ничем им не грозит.

Впрочем, в отличие от мужчин, никакого страха перед русскими не испытывали представительницы прекрасной половины острова. Едва «Рюрик» встал на отведённую ему якорную стоянку, множество женщин, приплывших кто в лодках, кто вплавь, окружило его. Они делали матросам выразительные знаки, некоторые пытались забраться на палубу. С помощью Мануи Отто Коцебу сообщил им, что на время пребывания в порту на его корабль объявляется табу, и раздосадованные, оскорблённые в лучших чувствах сандвичанки поплыли назад, обсуждая меж собой удивительное отсутствие человеколюбия у внешне симпатичного русского капитана.

Установившиеся было дружеские отношения между матросами «Рюрика» и жителями острова Оаху вскоре чуть вновь не испортились из-за недооценки командиром «Рюрика» того обстоятельства, что всякая попытка поднять на этой земле чужеземные флаги, тем более имеющие отношение к Российской империи, может вызвать у островитян болезненные аналогии с недавним поведением в Гонолулу доктора Шеффера. Отто Коцебу, не встречавший ни в одном из известных ему трудов морских путешественников точного описания замечательной во всех отношениях гавани Гонолулу, решил сделать её географическую съёмку. С этой целью он отправил на берег подштурмана Храмченко, который начал устанавливать в разных точках шесты с флажками. Поначалу с интересом наблюдавшие за ним островитяне вдруг переполошились и, похватав оружие, с грозным видом подступились к Храмченко, требуя убрать флажки. Срочно прибывший для разрешения конфликта Джон Янг объяснил командиру русского брига, что туземцы восприняли эти действия как первый шаг к завоеванию острова и потому, дабы не случилось худшее, флажки лучше немедленно убрать. Как только причина волнений была устранена, островитяне успокоились.

В целом же пребывание на роскошной земле Гонолулу экипажа «Рюрика» было приятным и изобиловало знаками внимания и гостеприимства, проявленного друг к другу обеими сторонами. Отто Коцебу устроил на борту брига по-русски хлебосольный приём, пригласив местных вождей и Джона Янга вместе с жёнами. Представляя свою жену-сандвичанку, одетую в сшитое по европейской моде нарядное платье из китайского шёлка, Джон Янг не преминул со значением заметить, что она приходится близкой родственницей самому Камеамеа.

А позже в честь русских офицеров был устроен праздник на берегу, завершившийся выступлением большой группы молодых танцовщиц, настолько поразивших гостей исполнением хулы, что пришедший в полный восторг Коцебу подумал: разве может сравниться с искусством этих детей природы даже признанный повсюду европейский балет!

И вот все необходимые жизненные припасы — и свиньи, и козы, и плоды этой земли — были погружены на корабль.

Накануне отплытия Отто Коцебу пригласил на обед англичанина Александра Адамса, с которым несколько раз встречался в порту Гонолулу. До того как принять командование принадлежащим Камеамеа бригом «Каахумана», торговый моряк Адамс успел поколесить по свету и на английских, и на американских кораблях. Обоим было что рассказать друг другу. Делясь с коллегой впечатлениями, навеянными плаванием «Рюрика» в южных и северных морях, Отто Коцебу вспомнил странное, на его взгляд, происшествие, случившееся с ним при посещении острова Пасхи.

— При попытке высадиться на берег, — рассказывал Коцебу, — мы столкнулись с очевидной враждебностью туземцев. Нас стали закидывать камнями, и, когда один камень угодил в мою шляпу, пришлось отдать матросам приказ выстрелить в воздух, чтобы отогнать островитян. Я хотел осмотреть огромные каменные статуи, виденные на острове Куком и Лаперузом, но обнаружил лишь груды камней у фундамента одной из статуй. Как вы считаете, Александр, не могла ли случиться распря между туземцами Пасхи и экипажем какого-либо из подходивших к острову европейских кораблей?

Адамс сделал большой глоток рома и подтвердил:

— Вы недалёки от истины, Отто. Я не знаю, кто мог разрушить одного из каменных исполинов, но я сам лет десять назад подходил к острову Пасхи, и мы тоже столкнулись тогда с враждебностью туземцев. Натан Уиншип с матросами своего «Альбатроса» пытался высадиться на этот остров тремя годами позже, и они тоже были обращены в бегство напавшими на них островитянами. Я думаю, во всём виноват капитан американской шхуны «Нэнси» из Новой Англии. Разрешите, Отто, не упоминать его имени, поскольку эта история, которую я слышал из его собственных уст, отнюдь не красит американского шкипера. Так вот, где-то в начале восемьсот пятого года этот шкипер обнаружил к западу от острова Хуан-Фернадес, служащего местом ссылки для чилийских преступников, небольшой необитаемый остров и на нём богатое лежбище котиков. Организовать там промысел было затруднительно из-за отсутствия удобной якорной стоянки и недостатка людей. Тогда наш герой решил взять пленников на острове Пасхи, мужчин и женщин, и, доставив их на необитаемый островок, начать там их руками промысел котиков. После кровопролитной стычки он захватил десять мужчин и двенадцать женщин. Шхуна с пленниками на борту покинула остров Пасхи, и на четвёртый день плавания узников решили освободить от оков: куда они денутся в открытом море? Но стоило выпустить их на волю, как все мужчины прыгнули за борт. То же самое попытались сделать и женщины, но команда уже переполошилась, и их схватили. Капитан послал за беглецами шлюпки, но пловцы начали нырять и в руки не дались. Пришлось вернуться на корабль с пустыми руками. А женщин доставили на остров, и после этого капитан «Нэнси» ещё несколько раз похищал людей с острова Пасхи. Вот вам реальное объяснение враждебности жителей этого острова к чужеземным морякам.

— Какое варварство! — не сдержался Коцебу.

Александр Адамс горько рассмеялся:

— Не будьте наивным, Отто. Страсть к наживе толкает цивилизованных торговцев и не на такие подвиги. Есть и другие примеры. Некоторые американские капитаны, и вы могли бы встретить их здесь, в гавани Гонолулу, нашли чрезвычайно выгодным делать бизнес на работорговле. Они отправляются к западному побережью Америки, примерно в район реки Колумбия, и там в обмен на ружья и другие товары приобретают у индейцев людей, которых те специально захватывают на продажу во внутренних районах континента. Словом, береговые индейцы, хорошо вооружённые американскими шкиперами, ловят своих же сородичей из других племён: за людей им платят гораздо больше, чем за меха. Набив корабль живым товаром, американцы направляются далее на север, в район архипелага Александра, где с большой выгодой можно продать пленников другим индейским племенам, прежде всего тлинкитам, высоко ценящим здоровых, крепких рабов. Полученные в обмен меха опять же с хорошей прибылью реализуются в Кантоне. Можете поверить, Отто, этот бизнес считается очень и очень выгодным.

— Невероятно! — пробормотал ошеломлённый Коцебу. — Я вижу, вы недолюбливаете американских торговцев.

— Я не люблю тех, — с нажимом сказал Адамс, — кто в погоне за наживой преступает все границы морали и плюёт на угрызения совести. Я говорю вам всё это потому, Отто, — горячо продолжал Адамс, — что увидел в вас честного человека, не побоявшегося отречься от дурных дел ваших соотечественников. Другой на вашем месте мог бы и покрыть их проступки. Скажу вам откровенно, я примкнул к американцам, когда они решили любым путём добиться изгнания с островов доктора Шеффера и руководимого им отряда. То, что над островом Кауаи поднят русский флаг, несправедливо. Но если бы американцы осмелились поднять свой флаг над одним из этих островов, я бы с той же решимостью объединился с русскими против американцев. Я вас уверяю, что американцы имеют свои виды на эти острова. Вот почему они кусают локти, видя, что доктор Шеффер опередил и переиграл их. Я пошёл на службу к Камеамеа отнюдь не за деньги. В конце концов пятьдесят пиастров, которые он платит мне ежемесячно, не такая уж большая сумма. Камеамеа попросил меня находиться здесь, на Оаху, поскольку он не уверен в благонадёжности местных вождей, некоторые из которых воспринимают Камеамеа как завоевателя. Если понадобится, я припугну их огнём корабельных орудий. Я надеюсь, что Камеамеа поймёт: самые верные его друзья — это англичане. Джон Янг служит Камеамеа уже тридцать лет. Ему верно служил и Исаак Дэйвис, пока шесть лет назад его не отравили вожди, недовольные примирением Камеамеа с Каумуалии. Теперь так же верно ему служу и я. Рано или поздно Камеамеа поймёт, что только Англия может с полным основанием, и по праву открытия этих островов капитаном Куком, и по праву той помощи, которую её соотечественники оказывают Камеамеа, претендовать на то, чтобы объявить эти острова своим протекторатом. Ни Соединённые Штаты, ни Россия не имеют на них никаких прав.

Александр Адамс поднялся.

— Что ж, спасибо за угощение, Отто. Желаю вам новых открытий в дальнейшем плавании.

Коцебу вышел на палубу проводить гостя. Откровения подвыпившего Адамса позволили ему значительно лучше представить себе сложную борьбу мировых держав за эти благословенные острова.

Остров Кауаи,

декабрь 1816 года

В начале декабря в гавани Ваимеа бросила якорь американская шхуна «Тревеллер», и король Каумуалии приказал поднять при её появлении русский флаг. Помня недавние враждебные действия американских капитанов, доктор Шеффер посоветовал королю на всякий случай принять меры предосторожности и взять шхуну под прицел береговых орудий. Сам же поспешил для прояснения ситуации на борт американского корабля.

Знакомство с капитаном и владельцем шхуны Джеймсом Смитом Уилкоком быстро убедило доктора, что с его стороны никакая опасность не грозит. Уилкок впервые пришёл в этот район Тихого океана. Закупив товары в Кантоне, Уилкок пробовал продать их в Южной Америке, но, столкнувшись с противодействием испанских властей, отправился торговать в Новую Голландию. Несколько недель стоял в порту Джаксон, откуда взял курс на Сандвичевы острова. Теперь, по его словам, он собирался в Калифорнию, где надеялся тайно сбыть свой товар испанским миссионерам.

Узнав, что Уилкок прибыл из Гонолулу, доктор Шеффер как бы из вежливого любопытства спросил:

— Вы не встречали там Джона Эббетса на «Энтерпрайзе»?

— Нет, — ответил американец. — Ещё до моего прихода он отплыл в Кантон.

— А Натана Уиншипа?

— Его сейчас тоже нет в Гонолулу. Говорили, он на северо-западных американских берегах.

— Вот как! — с облегчением, как показалось Уилкоку, отреагировал доктор.

Известия эти действительно порадовали Шеффера: противники отбыли с Сандвичевых и, стало быть, в ближайшем будущем не станут ему докучать. Доброго вестника, к тому же, неплохо осведомлённого, следует отблагодарить.

— Если на время стоянки корабля вы предпочитаете пожить на берегу, приглашаю вас в мои апартаменты, — гостеприимно предложил доктор.

Джеймс Уилкок с удовольствием согласился.

Чутьё Шеффера не подвело: общение с американским торговцем позволило узнать некоторые важные новости политического свойства. В числе прочего тот упомянул, что в порту Джаксон, в Новой Голландии, видел стоящее на стапелях великолепное судно, которое строится по распоряжению английского правительства.

— Корабль предназначается как будто для короля Камеамеа, — добавил Уилкок. Он явно чего-то не договаривал.

— Это точно или только слухи? — встрепенулся доктор Шеффер.

— Да уж судите сами, — хитро прищурился Уилкок. — Хотите другие факты? Англичане попросили меня доставить некоторые подарки Камеамеа от имени своего правительства, в том числе несколько шитых золотом мундиров. Более того, они передали через меня Камеамеа личное послание от короля Георга.

— Очень интересно! — не сдержался Шеффер. — Насколько мне известно, Камеамеа давно ожидал такое письмо от английского монарха. Вам случайно не удалось ознакомиться с его содержанием?

Уилкок усмехнулся.

— Не в моих правилах совать нос в чужие дела. — И перешёл на доверительный шёпот: — Но в Гонолулу мистер Джон Янг, снявший копию с этого письма, сам пересказал мне его содержание.

Доктор навострил уши.

— Король Георг благодарит Камеамеа за присланный в подарок плащ из птичьих перьев и уверяет его в своей дружбе. По словам Янга, всем военным и торговым кораблям Англии предписано королём Георгом оказывать должные почести кораблям, плавающим под флагом Камеамеа. Каково? — остро глянул Уилкок — и выложил козырную карту: — А в доказательство своей дружбы король Георг упоминает о корабле, строящемся в порту Джаксон, и о других подарках, которые будут присланы... Камеамеа.

— Похоже, англичане делают серьёзный шаг, чтобы подчинить своему влиянию Сандвичевы острова, — ошарашенно пробормотал доктор Шеффер.

— Не знаю, не знаю, что там у них на уме, — усмехнулся Уилкок, всем своим видом подтверждая обратное.

Ещё одна новость, сообщённая американцем, впрямую затрагивала доктора. В Гонолулу стоял русский военный бриг «Рюрик», совершающий кругосветное плавание под командой Отто Коцебу.

— Вы не слышали, — спросил Шеффер, — не собирается ли Отто Коцебу зайти на своём бриге на Кауаи?

Сам факт прихода сюда русского военного корабля сильно укрепил бы позиции русских на острове, подумал он.

— Я виделся с Коцебу, но о предполагаемом заходе на Кауаи он ничего не говорил, — уклончиво ответил Уилкок.

Ему было известно, как Коцебу отнёсся к объявлению острова Кауаи собственностью России, но из дипломатических соображений он предпочёл умолчать об этом, несомненно, неприятном для доктора Шеффера известии.

Доктор Шеффер не без гордости показал Уилкоку образцы недавно собранного им первого урожая хлопка.

— Поздравляю, — одобрил Уилкок. — Хлопок отменного качества. Где же, доктор, вы взяли семена?

— Мне одолжил их, как и семена других культур, некто Марин, когда я находился на Оаху. Этот обосновавшийся в Гонолулу испанец проводит очень успешные опыты по выращиванию на Сандвичевых различных ценных культур. Он имеет на Оаху большие стада быков, овец и коров. Но поверьте, Джеймс, то, что собираюсь сделать на Кауаи я, и не снилось Марину. В скором времени я превращу этот русский остров в богатейшую провинцию, которая будет снабжать необходимыми продуктами не только все американские колонии России, но и Камчатку, Сибирь. Я повезу отсюда товары в Китай, Манилу, Южную Америку. Хлопок и сандаловое дерево я рассматриваю как культуры, которые в первую очередь будут служить предметом нашего экспорта.

— Такой хлопок вы сможете в любое время года продать в Кантоне по двадцать — двадцать пять испанских пиастров за пикуль. Но если вы хотите организовать крупные хлопковые плантации, я бы посоветовал вам завезти сюда группу рабочих из Индустана и Китая, имеющих опыт выращивания этой культуры.

— Я подумаю над вашим советом...

Позже, по подсказке Тараканова, доктору Шефферу удалось продать американскому торговцу несколько десятков тюленьих и около восьмидесяти сивучьих шкур, находившихся на «Ильмене».

— Из-за течи судна на пути к Сандвичевым шкуры несколько источены червями, — признался Тараканов. — Но Уилкок этого не заметит.

Когда сделка была успешно завершена, обрадованный доктор пожал Тараканову руку и многозначительно сказал:

— Я собираюсь передать с Уилкоком письмо для Баранова и непременно упомяну в нём, что вы много помогаете мне и я очень рад, что такой человек оказался в моей команде.

Доктор Шеффер давно убедился, что из всех людей, находившихся в его распоряжении, Тараканов был, пожалуй, самым толковым. Он пользовался наибольшим влиянием как среди русских, так и среди алеутов. Даже капитаны Джордж Янг и Уильям Водсворт относились к нему с нескрываемым уважением. Тараканов грамотно руководил строительством форта Елизаветы на берегу Ваимеа и дал несколько дельных советов относительно того, как лучше крепить каменную кладку. Его заметил и отличил король Каумуалии. Короля, к немалой ревности доктора Шеффера, подкупило в Тараканове, что этот русский успешно осваивал язык сандвичан и уже пробовал говорить на нём с самим королём и с вождями острова.

Тараканов не счёл необходимым передавать доктору Шефферу разговор, однажды состоявшийся у него с Каумуалии. Король тогда сказал ему: «Когда ты будешь отправляться в Россию, Тим, я бы хотел послать с тобой своего сына, чтобы он обучился русскому языку. Ты такой человек, кому не страшно доверить сына», чем ввёл Тараканова в большое смущение. Он только и сумел сказать, что не знает, когда сможет выбраться на родину.

В его ближайшие планы это не входило.

По просьбе доктора Шеффера шхуна «Тревеллер» была бесплатно обеспечена королём Каумуалии всеми съестными припасами. Передав с Уилкоком письмо Баранову, доктор Шеффер попросил американца вручить его в Калифорнии, в форте Росс, начальнику форта Ивану Кускову: тот найдёт, как переправить главному правителю. В письме доктор Шеффер сообщал о своих удачных действиях на Кауаи и просил извинения за обещание купить у капитана Виттимора корабль «Авон»: «Так сложились обстоятельства». В числе своих особых заслуг он упомянул о строительстве на Кауаи трёх мощных укреплений для защиты русской собственности от возможных посягательств врагов. «Прошу прислать мне ещё людей, а также лошадей и коров для разведения на острове и десять медалей для награждения особо отличившихся перед русскими местных вождей», — писал доктор Шеффер. Он умело посетовал на трудности — «Кадьяк» в плохом состоянии, на ходу сильно течёт», «оба суперкарго, Верховинский и Тропогрицкий, пьяницы, толку от них мало, одни неприятности», «боюсь, что капитан «Ильменя» Водсворт скоро предаст нас», — но сделал упор на том, что готов преодолеть все препятствия и не сомневается в скором процветании их новой колонии.

Доктор Шеффер имел все основания смотреть в будущее с оптимизмом.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Остров Кауаи,

декабрь 1816 года

Шли дни, и строящаяся крепость на берегу реки Ваимеа постепенно поднималась всё выше и выше.

Руководивший работами Тимофей Тараканов не мог нарадоваться на своих помощников-канаков. Если поначалу они часто упрашивали делать перерывы на отдых, то теперь, когда каменные стены крепости превзошли человеческий рост, ими овладел азарт, понятный лишь тем, кому довелось созидать что-то такое, о чём и понятия не имели их предки. Невиданное на острове сооружение, которое канаки возводили своими руками, словно возвышало их в собственных глазах, и почти каждый вечер, завершив на закате солнца свой труд, полуголые, покрытые потом мужчины и женщины устраивали под стенами крепости темпераментные пляски с песнями, прославляя самих себя и покровительствующих им богов. Глядя на веселящийся народ, Тараканов иногда думал, что, вероятно, сандвичане видят в этом деянии тайный религиозный смысл, считая его своего рода культовым актом, призванным обезопасить их от бед и напастей.

Он и сам с удовольствием принимал участие в общей работе, нередко становился рядом с каменотёсами и точно выверенными ударами молота по зубилу убирал всё лишнее, придавая камню ту форму, которую требовала кладка. А потом, используя простейший подъёмный механизм, с помощью канаков или трудившихся тут же русских и алеутов обработанный каменный блок под энергичные крики, словно вливавшие в мускулы строителей добавочную силу, водружался на определённое ему место на стене. И этот процесс коллективной и уже хорошо налаженной работы наполнял радостью сердце Тараканова. Он сознавал, что величественное каменное творение надолго переживёт всех его создателей и останется здесь на века.

Встречаясь в свободное время с Ланой, Тимофей всё чаще посещал канакскую деревню. Лана познакомила его со своей семьёй. Кроме отца и матери, у неё были два брата, тринадцати и двадцати лет. Старший брат по приказу короля Каумуалии был направлен с другими молодыми мужчинами в горы на заготовку сандалового дерева. Младший, по имени Кане, с некоторых пор, после того как Тараканов подарил ему один из своих охотничьих ножей, считал этого бородатого русского, мужчину его сестры, своим лучшим другом и покровителем.

Родители Ланы относились к Тараканову с глубоким почтением. В глазах канаков крепкий рыжебородый человек, командовавший строительством крепости, был русским вождём, алии. И потому всем уже известную в деревне любовную связь русского алии с Ланой её родители воспринимали как большую честь для себя.

Чтобы всё было по-людски, как положено, Тараканов собирался в скором времени торжественно сделать Лане и её родителям предложение о женитьбе и преподнести Ланиной родне свадебный выкуп — «уку мале», как это называлось у канаков.

Для разговора на эту тему он как-то навестил доктора Шеффера. Тот был занят в саду фактории посадкой винограда винных сортов. Тараканов подошёл к нему и, против обыкновения, нерешительно сказал, что надо бы поговорить по серьёзному делу.

— Так говорите, Тимофей Осипович, говорите, вы мне не помешаете, — не отрываясь от работы, отозвался доктор Шеффер. — Какие-то сложности на строительстве форта?

— Не о том я, — замялся Тараканов и вдруг бухнул: — Просто я жениться надумал.

Доктор Шеффер выпрямился, лицо его изобразило подобие улыбки.

— А я уж кое-что слышал. Мне Фёдор Лещинский докладывал, что, мол, погуливает Тимофей Тараканов, в деревне молодуху себе завёл, работой манкирует.

— Мели, Емеля, твоя неделя, — презрительно сплюнул Тараканов. — А у самого Федьки и других дел будто нет, как за всеми доглядывать.

— Вы на меня не обижайтесь, — весело сказал доктор. — Я доволен вами, и всякие такие разговоры на меня не влияют. Это даже хорошо, что вы официально решили породниться с сандвичанкой. Ваш брак, дорогой Тимофей Осипович, — в голосе Шеффера зазвучали торжественные ноты, — будет знаменовать вечную и нерушимую дружбу между русскими и канаками.

— Мне надо бы кое-что подарить её родне, — перевёл на земные надобности Тимофей.

— Выбирайте на нашем складе что хотите, — размахнулся по-царски доктор, — любые материи, инструменты, что может понравиться канакам. Я и сам одарю вас и вашу избранницу от имени компании. Поговорю с королём, чтобы и он не поскупился на подарки чете, символизирующей крепкий союз между русскими и сандвичанами. Подумай, Тимофей Осипович, о свадебном наряде невесты. Она должна выглядеть прилично.

— Уже думал, — тяжко вздохнул Тараканов. — Платьев-то женских на складе у нас нет. Придётся самому блузу ей сшить.

— Вам и дом свой нужен, — продолжал входить в его нужды Шеффер. — Не в канакской же деревне жить будете.

— Насчёт дома тоже думал Сам построю. Мужики наши помочь обещали.

— А какой же дом хотите строить и где?

— Да как у канаков. Для местного климата лучше не придумаешь. Только по нашему обычаю хочу...

Предбанничек, что ли, устроить. А то как-то непривычно с улицы — прямо в горницу. А поставим его, ежели вы, Егор Николаевич, не против, аккурат посерёдке между факторией и деревней канаков, чтоб и мне и ей сподручно было к своим ходить.

— Это место с королём Каумуалии обсудить надо, чтоб к нам претензий с его стороны не было, — заговорил в Шеффере законник. — Но вы об этом не беспокойтесь. С королём я всё улажу.

Вполне удовлетворённый разговором, Тараканов с чувством сказал:

— Спасибо, Егор Николаевич, за понимание и содействие.

— О чём речь, дело важное, — протянув промышленнику руку, по-простецки сказал доктор Шеффер.

Вечером Тараканов навестил Лану и, приласкав, сразу стал заниматься малопонятными ей операциями. Достал из кармана узкую ленту с делениями, обернул сначала вокруг её плеч, потом вокруг талии, вокруг груди и бёдер, старательно помечая что-то на бумажке. Когда же она спросила, зачем это, он объяснил, что хочет сделать ей новый наряд.

Подарки Лана любила и стала с нетерпением ждать, что ещё такое выдумал для неё милый.

Меж тем по деревне Ваимеа уже полз слух: скоро будет большое веселье в честь того, что русский алии берёт в жёны Лану, а русские уже начали строить дом для молодых под сенью одинокой пальмы на берегу реки. Помогать им пришли и канаки. Они с энтузиазмом обтёсывали жерди, заготовляли листья для крыши дома, и, кажется, более всех радовался этому событию неугомонный братишка Ланы, суетившийся у всех под ногами и счастливый тем, что каждый, кому хотелось, использовал его на подхвате.

Сооружаемый всем миром дом был готов через два дня. Он получился с удивительной пристройкой: небольшое крыльцо с резной фигуркой конька наверху и похожие на веранду сени перед входом в жильё. В остальном же был подобен обычной канакской хижине — с продуваемыми ветерком стенами, с крышей из листьев и полом, покрытым плетёными циновками.

А ещё до того, как дом начали строить, Тараканов пришёл с Ланой к её родителям и, преподнеся им подарки — топор для отца, зеркало и отрезы сатина для матери и в придачу — нет большего сокровища в любой канакской деревне! — железный котёл и медный чайник для всей семьи, — попросил отдать Лану ему в жёны. В знак согласия отец Ланы, лет сорока рыбак с дочерна загорелым телом, потёрся носом о нос Тараканова и протянул ему крепкую руку. Он был счастлив, что их любовь и гордость Лана, так рано потерявшая первого мужа, снова нашла достойного её мужчину — русского алии по имени Тим.

В оставшиеся до свадьбы дни Тараканов, вооружившись ножницами, иголкой и нитками, колдовал над выделенным ему из компанейских припасов отрезом белого атласа. Изготовление женских блуз было для него делом новым, но он справился. Накануне торжественного дня заставил Лану примерить наряд, чуть сузил блузу в талии, немного расширил в плечах. Сверкающая на солнце материя спускалась на округлые бёдра Ланы затейливыми воланами, туго натягивалась на груди. Взглянув на себя в зеркало, Лана опешила от неожиданности и восторга и пылко обняла шею своего «кане лауае».

Угощение было устроено в саду на территории русской фактории. Для канаков скатерти были расстелены прямо на земле, для самых важных гостей поставили столы. Поскольку канакские обычаи запрещали женщинам принимать пищу вместе с мужчинами, немногие допущенные на торжество представительницы прекрасного пола лишь пригубляли напитки. Молодых заставили целоваться и по-русски и по-канакски — носом о нос. Дородные жёны короля Каумуалии с завистью взирали на экстравагантный, по их понятиям, наряд невесты Сверкающая белая материя была так хороша, так ярко выделялось на её фоне спускавшееся с шеи Ланы ожерелье из красных, сиреневых и жёлтых цветов, таким счастьем светились тёмные глаза избранницы русского алии, что королевские жёны, каждая сама по себе, твёрдо вознамерились потребовать у своего супруга, чтобы и он выпросил у русских для их нарядов такую же материю.

Хорош был и Тараканов в красной сатиновой рубахе, подпоясанной ремнём. Он подровнял бороду, аккуратно причесал ещё густые рыжие волосы, глубокой нежностью теплел его взгляд, когда он смотрел на сидевшую подле него Лану.

От имени компании и всего отряда находившихся здесь русских доктор Шеффер подарил молодожёнам большой кованый сундук с ярко расписанной крышкой. И король Каумуалии не ударил лицом в грязь, важно объявил гостям, что в честь этого события, укрепляющего союз русских с канаками, он дарит Тараканову и Лане деревню с тринадцатью жителями в провинции Ханапепе.

— На берегу реки Дон! — радостно возвестил несведущим русским уже всё заранее обговоривший с королём доктор Шеффер.

На закате солнца молодых торжественно проводили в новую хижину. Русские гости и большинство канаков разошлись по своим домам. Но возле хижины на берегу реки осталось несколько мужчин и женщин в возрасте от двадцати до сорока лет. Они тихо сидели на траве вокруг дома и ждали, вслушиваясь в доносившийся изнутри нежный любовный шёпот, в котором русские слова мешались с канакскими. Когда над землёй спустилась мгла и выглянул лунный серп, бросивший серебристое отражение в воды реки, из-за тонких стен хижины стали слышны прерывистые вздохи и сладкие стоны Ланы. Насладившись этой любовной песней, вознаграждённые за своё терпение канаки с довольным видом посмотрели друг на друга и, встав с земли, молча пошли в деревню.

По примеру испанца Марина, успешно разводившего скот на острове Оаху, доктору Шефферу тоже хотелось организовать на Кауаи солидное животноводческое хозяйство. Этой идеей он поделился с королём, намекнув, что животным нужен простор и корм и неплохо было бы, если бы король уступил компании для выпаса скота подходящий участок земли. Король думал недолго и предложил доктору использовать для этих целей необитаемый остров Льхуа, расположенный к северу от острова Ниихау. По словам короля, Льхуа был невелик, но пастбищ для животных там вполне хватало. Доктор Шеффер решил отправить на Льхуа четырёх русских вместе с козами и овцами.

Животных погрузили на «Ильмень». Руководить экспедицией по доставке людей и скота на остров доктор поручил помощнику комиссионера Степану Никифорову. Ему же, с учётом того, что Никифоров разумел по-английски, он собирался дать и другое, тайное задание, касающееся капитана Водсворта. Водсворт по-прежнему не внушал Шефферу доверия, и доктор опасался, что американец вот-вот подложит ему какую-нибудь мерзкого вида свинью.

— Постарайтесь, — сказал Шеффер Никифорову незадолго до отхода корабля, — исподволь приглядеться во время плавания к капитану Водсворту. Послушайте, о чём он говорит с матросами и что матросы говорят о нём. Главное — не дайте Водсворту, если появится у него такое намерение, угнать «Ильмень» на Оаху. Как это у нас, у русских, говорится: даже сытый волк всё в лес смотрит?

— Примерно так, — согласно кивнул Никифоров.

Его, как и других промышленников, уже не удивляло, что доктор Шеффер предпочитает считать себя русским.

На «Ильмене» пошёл попутно в Ханалеи Фёдор Лещинский с поручением от доктора произвести инспекцию состояния дел в долине Шеффера и доставить оттуда мел и глину для строительных нужд в Ваимеа.

Лещинский вернулся первым на большой туземной лодке и обстоятельно доложил, что происходит в долине.

— Поначалу-то, Егор Николаевич, — подобострастно глядя на доктора, говорил Лещинский, — показалось мне, что всё там ладно, путём идёт: виноградники поднимаются, плоды на деревьях созревают, люди веселы и всем довольны, трудятся на благо компании и на полях, и на холмах, где крепости велели строить. А мистер Джордж Янг, который вами Петру Кичерову в помощь был послан, ходит хмурый и говорит мне, что не нравятся ему местные канаки, что-то они вроде замышляют. Прав оказался мистер Джордж Янг. Я-то ему впервой не поверил, успокаивал, что всё, мол, мерещится, и с лёгким сердцем собрался было, взяв груз на лодку, обратно с канаками-гребцами отплывать. Жду мистера Янга на берегу, пока он не закончит писать письмо вам, и тут вдруг прибегает он сам и Иван Бологов с ним и говорят: беда, сандвичане взбунтовались, нападение на винокурню нашу учинили, захватили бочки с вином и корни для гонки крепких напитков. Вино и напиток крепкий стали разливать по взятым с собой калабашам, и началась у них вакханалия и бесстыдство пьяное, и тот дым коромыслом уж и до фактории дошёл, но стражники, вовремя поставленные, канаков пьяных к фактории не подпустили. Только высказали они мне своё беспокойство, слышим — выстрел со стороны винокурни прозвучал. Все втроём, схватив оружие, кинулись мы к винокурне, а оттуда уж бегут нам навстречу и кричат, что охранника убили. Добежали мы и видим: кругом дым и огонь, винокурня горит, а ни одного сандвичанина рядом уже нет, будто она сама по себе вспыхнула. На сожжённой траве нашли бездыханное тело нашего стражника-алеута с тремя смертельными ножевыми ранами на теле. Собрав людей компанейских, стали тушить огонь. А мёртвого стражника принесли на факторию и послали за вождями Ханалеи и Платовым, чтоб спросить совета, что теперь делать. Вождь Ована Платов был очень сердит и сказал, что всё выведает у сородичей и накажет виновников злодеяния. А пока посоветовал всем русским и алеутам носить при себе оружие для устрашения недовольных. Ежели найдёт злодеев, пообещал Ована Платов, то будет над ними судилище и предадут их публично смерти. Но мы, помозговав, решили: не надо этого делать, чтоб не злить других канаков, кто верен нам.

Не прерывавший рассказ Лещинского доктор Шеффер и после какое-то время сокрушённо молчал. Кто же посмел, в тупом оцепенении думал он, нарушить мир и согласие в благословенной долине Шеффера? Сами ли канаки отважились на это, или кто-то тайно вдохновил их выступить против русских? Ответов на эти вопросы пока не было.

Вслух же он бесцветным голосом сказал:

— Спасибо, Фёдор Болеславович, за чёткий доклад. Ответ ваш вождю Платову считаю правильным. Нам кровь канаков проливать опасно, и лучше это пьяное недоразумение мирным путём уладить.

Отпустив Лещинского, доктор Шеффер подумал, что за усердие и верность компании вождя Платова стоит вновь наградить ценным подарком.

Рассказы вернувшихся в самый канун Нового года с острова Льхуа на бриге «Ильмень» Джорджа Янга и Степана Никифорова ещё более усугубили угрюмое настроение, в каком пребывал в последние дни доктор Шеффер. И Янг, и Никифоров были возмущены поведением капитана Водсворта.

— Я был вынужден вернуться на «Ильмене», — рассказывал Шефферу Джордж Янг, — когда увидел, что отходящий из гавани Ханалеи бриг ведёт себя как-то странно. Они напоролись на мель, и мне пришлось с помощью туземных лодок буксировать бриг с мели. Если бы задул ветер, бриг могло ударить кормой о соседний риф. Капитан Водсворт был пьян и не мог управлять кораблём. Мне ничего не оставалось, как взять командование «Ильменем» на себя, чтобы благополучно привести его в Ваимеа. В капитанской каюте я не обнаружил никаких инструментов, необходимых для вождения корабля. Просто чудо, что Водсворт не разбил его раньше.

— Но как раз накануне отплытия на остров Льхуа, — вскипел доктор Шеффер, — Водсворт пришёл ко мне и попросил выдать со склада и секстант, и компас, и хронометры. На вопрос, куда делись прежние инструменты, божился, что кто-то у него украл. А теперь нет и этого. Хорошенькие дела!

— Такие, как Водсворт, — махнул рукой Янг, — могут пропить последнюю рубашку, не то что инструменты.

Пришедший после Янга со своим докладом Степан Никифоров добавил новые краски к портрету капитана Уильяма Водсворта:

— Я разговорился с одним из матросов «Ильменя», американцем, как, мол, жизнь на корабле, не обижает ли капитан, нравится ли им на Кауаи. Матрос спросил, нет ли у меня выпить, и я угостил его. Мы выпивали в моей каюте. Водсворт в это время сменился с вахты и спал. И американец рассказал мне, что Водсворт считает короля Каумуалии дураком за то, что тот доверился русским, и будто бы капитан сам говорил королю об этом. Русские, утверждал Водсворт, обманывают короля. По словам Водсворта, как только русские построят свои крепости, они убьют Каумуалии и всех канаков, и Водсворт открыто говорил об этом некоторым вождям в Ваимеа. Вот матрос у меня и допытывался, неужели это правда. И ещё капитан говорил американским матросам корабля, что, ежели его соотечественники на Оаху помогут королю Камеамеа изгнать отсюда доктора Шеффера, он будет с ними заодно и отомстит за все унижения, какие испытал — извините, ваше благородие, за точную передачу его слов — от этого индюка доктора Шеффера. А ежели в ближайшее время ничего здесь не произойдёт, то пора, ребята, говорил Водсворт своим матросам, давать отсюда деру вместе с бригом. Вот такие пакостные слухи распространяет он о нас. И с чего бы сочинять этому матросу? Что у трезвого на уме, у пьяного на языке. На следующий день мой собутыльник, встретившись со мной на палубе, попросил опохмелиться и всё допытывался, не сказал ли он вчера спьяну чего лишнего. А я ему, Егор Николаевич, ответил, что ничего такого лишнего он не говорил.

— Та-ак, — зловеще протянул доктор Шеффер. — Спасибо, вы хорошо выполнили моё поручение. Я всегда подозревал, что Водсворту верить нельзя. Ваш рассказ подтверждает самые худшие мои опасения.

После ухода Никифорова доктор Шеффер сделал несколько задумчивых шагов по комнате. Потом подошёл к бюро, вытащил из ящика пистолет и, зарядив, сунул за пояс. Действовать надо было быстро, решительно.

Сначала он отправился в дом короля. Каумуалии, извещённый стражником о прибытии визитёра, пригласил его к себе, но доктор предложил пройтись, чтобы их разговору никто не мешал. Он кратко пересказал Каумуалии доклад Степана Никифорова.

— Я прошу вас, ваше величество, ответьте на мой вопрос прямо: слышали вы когда-либо от капитана Водсворта что-либо подобное, — я имею в виду его слова о том, что вы напрасно связались с русскими, — или же мне считать всё это клеветой?

Каумуалии с неохотой сказал:

— Я слышал от капитана Водсворта такие слова, но ответил ему, что верю доктору. Водсворт может что угодно думать о вас, доктор, но для меня всё это не имеет никакого значения.

— Благодарю вас, ваше величество, и ещё раз заверяю: вы никогда не раскаетесь в том, что подписали союз с русскими. Что же касается этого изменника, то я поступлю с ним так, как он того заслуживает.

От короля доктор отправился на факторию, где, как ему сообщили, должен был отдыхать капитан.

— Где Водсворт? — резко спросил Шеффер двоих куривших во дворе фактории промышленников.

— Почивает, ваше благородие.

— Возьмите ружья и идите со мной. Бросьте цигарки — и бегом! — подстегнул их доктор Шеффер.

Водсворт, лежавший на койке одетым, громко храпел.

— Капитан Водсворт! — доктор Шеффер с силой потряс его за плечо.

Тот лишь что-то промычал в ответ. По всем признакам Водсворт был мертвецки пьян, и стоявшие на столе две пустые бутылки из-под рома убедительно свидетельствовали об этом.

Оставив с ним вооружённую стражу, доктор Шеффер отыскал Лещинского и объявил свою волю:

— Приказываю вам арестовать за клевету против компании и русских изменника Водсворта и с помощью двух охранников, находящихся в его комнате, доставить на «Кадьяк». Передайте Джорджу Янгу мой приказ содержать Водсворта в одной из кают как пленника, под стражей. Не допускать его общения с кем-либо, не обращать внимания на его нытье и жалобы, но кормить по офицерской норме. Вы хорошо поняли меня?

— Слушаюсь арестовать капитана Водсворта и доставить на «Кадьяк», — чуть испуганно ответил Лещинский.

— Исполняйте приказ! — доктор Шеффер круто развернулся и, сжимая рукоять пистолета, зашагал к своему дому.

Наступление тысяча восемьсот семнадцатого года доктор Шеффер решил отметить коллективно, в узком кругу своих ближайших сподвижников. Следовало рассеять в умах сомнения в правильности избранного пути, которые могли зародиться в связи с инцидентом, случившимся в долине Шеффера, и арестом капитана Водсворта, и укрепить в людях веру в будущее.

Отдельный дом, где проживал доктор Шеффер, обслуживали две средних лет сандвичанки, но, поскольку планировалось засидеться за полночь, доктор Шеффер отпустил их в семьи, а накрывать на стол попросил двух алеутов.

На торжество были приглашены пятеро: Тимофей Тараканов, Фёдор Лещинский, Степан Никифоров, заведующий компанейским складом Филипп Осипов и промышленник с «Кадьяка» Алексей Однорядкин.

В половине двенадцатого почти все гости, кроме Тимофея Тараканова, были в сборе. Расселись вокруг освещённого свечами стола, довольно поглядывая на обильные закуски, бутылки с вином, водкой, ромом.

— Где ж Тимофей Осипович? — недовольно спросил доктор Шеффер. — Пора бы проводить старый год.

— Так у него ж жена молодая, другие, поди, заботы, — ухмыльнулся Степан Никифоров.

На него шикнули, потому что послышались шаги Тараканова. Знали: фривольных намёков он не любил.

— Что ж, господа промышленные, прошу разлить напитки, — встал доктор Шеффер. Он внимательно и даже строго оглядел гостей и, когда Лещинский наполнил его бокал вином, начал: — Я вспомнил сегодня, господа, как в полном одиночестве в своей хижине на острове Гавайи встречал наступление этого года, с которым мы сегодня прощаемся. Я сознавал, сколь тяжело будет выполнить ответственное поручение, возложенное на меня главным правителем Александром Андреевичем Барановым. Несмотря на все мои попытки завоевать доверие Камеамеа, сделать это было нелегко. Американцы Джон Эббетс и Уилсон Хант интриговали против меня, пытались опорочить в глазах Камеамеа. Дьявольский план этих негодяев не удался. Я добился целей, поставленных Барановым. Смею утверждать, я сделал даже больше. Вы все прекрасно знаете, чего удалось достичь нам за этот год. Остров Кауаи принадлежит России. Компании принадлежат обширные участки земли на острове — долины Шеффера и Георга. Мне ли не знать, что я не смог бы достичь всего этого в одиночку, без вашей помощи. Хочу добрым словом вспомнить отсутствующего среди нас лейтенанта флота Якова Аникеевича Подушкина и весь доблестный экипаж корабля «Открытие». Выпьем же, друзья и сподвижники, с лёгким сердцем за уходящий год, который стал очень удачным годом для Российско-Американской компании!

Потянувшись через стол, доктор Шеффер поочерёдно чокнулся с промышленниками.

— Эх, к такому бы столу да ещё бы огурчик солёный, — мечтательно сказал лысоватый, лет сорока Алексей Однорядкин.

— Со временем будут у нас и огурчики. У нас всё будет, — заверил доктор Шеффер. Но оставшиеся до полуночи пятнадцать минут он решил посвятить другой теме. — Скажите, Фёдор Болеславович, — обратился он к Лещинскому, — нет ли в связи с последними событиями какой-либо смуты среди наших людей, беспокойства, умственного брожения?

— Брожение, Егор Николаевич, у нас только в чанах, где вино настаивается, — под ободрительный гогот промышленников ответил Лещинский. — А ежели вы насчёт того, что в долине Шеффера случилось, так народ наш толкует, что просто по пьянке всё так вышло. Канаки, как выпьют, тоже бузить горазды.

— А об аресте Водсворта что толкуют?

— Не понимают многие, за что да почему арестован капитан.

— Придётся всем объяснить, — сделал для себя вывод доктор Шеффер. — А вот нападение на винокурню и убийство охранника-алеута представляется мне делом более серьёзным и опасным. За этим бунтом могут стоять наши враги, агенты Джона Эббетса и Натана Уиншипа. Именно их происками можно объяснить единственную неудачу, которая постигла нас в уходящем году, — разграбление фактории и изгнание наших людей с острова Оаху. Но нашим врагам просто так это не пройдёт. Когда получим подмогу от Баранова, я собираюсь свести с ними счёты.

Доктор Шеффер взглянул на часы. Стрелки приближались к полуночи.

— Пора, господа промышленные и верные соратники мои, и за наступающий год бокалы поднять. — Он встал, прокашлялся, чтобы голос был чистым: — Выпьем за то, чтобы новый, тысяча восемьсот семнадцатый год, как и предыдущий, оправдал очень большие надежды, которые мы на него возлагаем!

— Ура! — крикнул Фёдор Лещинский, и другие гости его поддержали.

Чокнулись, выпили. Доктор Шеффер вновь заговорил:

— Инциденты, случившиеся в канун Нового года, не должны нас напугать и замедлить наше движение к конечной победе. Не забывайте: на Оаху, на острове Гавайи достаточно людей, которым наши успехи словно нож в сердце. Они радуются каждому нашему промаху, исходят злобой при каждой нашей удаче. Они будут и дальше интриговать против нас, строить ловушки. Меня предупреждал об их коварстве Александр Андреевич. Но я не мог предвидеть силу их злобы и ненависти, как только они увидели в русских серьёзных соперников в торговле. Позвольте, господа, очертить вам некоторые мои планы на будущее и перспективы нашей небольшой, но сплочённой колонии. Недавно я посчитал, что принесёт нам, нашей компании, возделывание этих земель, разумное их использование. Хочу ознакомить вас с некоторыми моими прикидками. Начну с хлопка. На днях на опытной плантации площадью десять квадратных саженей я снял первый урожай — около трёхсот пудов хлопка отменного качества, очищенного от семян. В июне можно будет получить второй урожай. Он должен быть более высоким. На тех землях, которые уже принадлежат компании, можно ежегодно выращивать хлопок стоимостью двести тысяч пиастров. А ежели нам удастся закрепиться на других Сандвичевых островах, то выращивание одного только хлопка принесёт компании не менее пяти миллионов гишпанских пиастров!

Челюсти промышленников перестали жевать: потрясла цифра.

— Далее — маис и таро, очень важные культуры для пропитания северо-западных владений компании. На стандартном поле в шестьсот квадратных футов я получил урожай маиса в сто шестьдесят пудов. По моим подсчётам, на полях Кауаи маис принесёт нам двести — триста тысяч гишпанских пиастров. Мы будем выращивать здесь табак, производить соль. Табак, ежели считать очень и очень скромно, даст не менее ста тысяч пиастров в год. Всё сандаловое дерево, растущее на Кауаи, принадлежит, согласно моему договору с королём, нашей компании. Реализация этого товара в Китае — это ещё не менее двухсот тысяч гишпанских пиастров ежегодно. Огромное будущее у сахарного тростника, масляничных орехов кукуй, находящих всё большее применение в медицине. А виноград, апельсины, лимоны, бананы, папайя? Со временем мы пробьём торговые пути и в Кантон, и в Южную Америку, и в Японию, и на Филиппины. Благодаря нашему господству на Сандвичевых островах Россия станет контролировать всю торговлю в этом районе. Вот теперь, друзья мои соратники, когда я изложил вам наши перспективы, вы должны яснее понять, за что мы боремся и что мы собираемся здесь утвердить!

Доктор Шеффер, уставший от продолжительный речи, с облегчением перевёл дыхание. Глаза его лихорадочно блестели, на щеках выступил румянец.

Лещинский, потом Никифоров, Однорядкин зааплодировали.

— Прямо, Егор Николаевич, дух от вашей речи захватило, — покачал головой Филипп Осипов.

— Вот это горизонты! — восхищённо выдохнул Однорядкин.

— Но осуществление этих планов, — вновь вернулся к любимой теме доктор Шеффер, — зависит, как понимаете, не только от нас с вами. Нас должно поддержать в этих планах руководство компании в Санкт-Петербурге, и я не сомневаюсь, что оно нас поддержит. Нас должны поддержать и государь император, и правительство Российской империи. Выпьем же за здоровье благодетеля нашего государя императора!

Теперь уже пили часто — за всю императорскую семью, за Баранова, за доктора Шеффера, жадно закусывали. Попробовали даже спеть хором сочинённую Барановым песню в честь русских промышленников.

Расходились далеко за полночь. С моря задувал свежий ветер. На фактории, где собрались рядовые промышленники, ещё продолжалось гулянье, слышались развесёлые песни. Один из промышленников хотел отметить наступление Нового года ружейной пальбой. Его с трудом удержали, дабы не потревожил деревню.

Доктор Шеффер, проводив гостей, вышел прогуляться к гавани. На «Ильмене» горели огни в нескольких каютах: должно быть, и там веселились моряки во главе с Джорджем Янгом. На стоявшем ближе к берегу «Кадьяке» огней, кроме сигнального фонаря, видно не было. Арестант Уильям Водсворт, вероятно, спал. Так тебе и надо, с мстительным чувством подумал о нём доктор Шеффер. Предатель Водсворт сам выбрал свою судьбу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Борт «Кадьяка»,

1 января 1817 года

Очнувшись и обнаружив себя отнюдь не в русской фактории, а в корабельной каюте, капитан Уильям Водсворт начал усиленно вспоминать, каким образом он сюда попал. Вчера он пил с кем-то из русских, потом пил один, а что же было дальше? Каюта, в какой он находился, была отнюдь не его просторной капитанской каютой на «Ильмене». На его корабле вообще не было такой каюты. Кажется, он на «Кадьяке».

С трудом встав с койки и выглянув в иллюминатор, Водсворт уверился в своей правоте. Он увидел перед собой гладь моря и стоящий поодаль, несколько левее «Ильмень».

Ну хорошо, продолжал размышлять Водсворт, он был пьян, крепко спал, но неужели были пьяны и те, кто доставил его сюда, перепутав «Кадьяк» с «Ильменем»? Чёрт бы побрал этих русских, всегда что-то напортачат!

Водсворт решительно двинулся к двери и обнаружил, что она заперта.

— Эй, вы там, немедленно откройте! — саданул он по двери кулаком.

Послышались чьи-то шаги, звук ключа в замочной скважине, и вот дверь распахнулась. На пороге стоял худощавый, с рыжими бакенбардами на впалых щеках капитан «Кадьяка» Джордж Янг.

Эти два моряка, подписавшие контракт с русской компанией, недолюбливали друг друга. Англичанин Джордж Янг всегда считал, что надо честно отрабатывать свой хлеб. Он командовал «Кадьяком» уже несколько лет, водил его на промыслы в многочисленные проливы архипелага Александра и к острову, по имени которого эта английская шхуна, принадлежавшая раньше капитану Генри Барберу, получила своё нынешнее название. Когда Баранов предложил ему идти на Сандвичевы, он подчинился без колебаний, хотя понимал, что судно старое и поход сопряжён с некоторым риском. Во время ремонта в Гонолулу и здесь, на Кауаи, он ближе узнал Уильяма Водсворта, с которым ранее лишь мимоходом виделся в Ново-Архангельске. И то, что он знал теперь, отнюдь не вызывало у Янга уважения к капитану «Ильменя». Толстопузый американец был гулякой, пьяницей. Недаром его первый помощник Ник Харпер предпочёл остаться на Оаху.

Однажды в Гонолулу Харпер проговорился Янгу, что они кое-что сделали с кораблём, чтобы устроить себе небольшой отдых в Гонолулу. Таких действий со стороны капитана, как намеренное повреждение вверенного тебе корабля, Джордж Янг понять не мог. Впрочем, позже кое-что стало для него проясняться. В беседах с ним Водсворт не раз проклинал доктора Шеффера за его начальственные замашки, а более всего за то, что Шеффер склонил короля Каумуалии принять российское подданство и поднять над островом Кауаи русский флаг. Как-то Водсворт, заметив, что Джордж Янг равнодушно реагирует на проклятия в адрес Шеффера, с подозрением спросил: «А ты что, поддерживаешь его?» — «Я моряк, — сухо ответил Янг. — Политика — не моё дело. Моё дело командовать кораблём». — «Во-от оно что!» — зло протянул Водсворт и с тех пор никаких откровенных разговоров с Янгом уже не заводил.

И вот сейчас Джордж Янг стоял на пороге и холодным рыбьим взглядом смотрел на Уильяма Водсворта.

— В чём дело, Джордж, почему я здесь и почему, чёрт побери, я заперт в каюте твоего вонючего корабля?

Краска бросилась в лицо Джорджу Янгу. Таких шуток насчёт своего корабля он не переносил.

— До вашего здесь появления, мистер Водсворт, — с издёвкой ответил он, — никакой вони на моём корабле не было. Я бы с удовольствием освежил воздух, но доктор Шеффер приказал мне держать вас здесь под арестом.

— Какой арест? По какому праву? — взъярился Водсворт.

— Доктор Шеффер передал мне, что как только вы проспитесь, он прибудет на корабль и сам с вами побеседует.

Ступив обратно за порог, Джордж Янг щёлкнул замком двери.

Доктор Шеффер явился на корабль вскоре после полудни. Его сопровождал здоровенный промышленник, державший в руке винтовку с примкнутым штыком. Они зашли в каюту оба, охранник заслонил собой дверь.

— Как вы чувствуете себя, капитан Водсворт? — своим неприятным металлическим голосом спросил Шеффер.

— Нормально, — буркнул Водсворт. — Но как смели вы арестовать меня?

— Ах, вы не понимаете?! — доктор Шеффер в показном удивлении вскинул брови. — Так я объясню вам, капитан Водсворт. Вы арестованы за распространение слухов, порочащих Российско-Американскую компанию, за оскорбление моего личного достоинства и за пренебрежение вашими обязанностями капитана корабля, из-за чего вы едва не погубили «Ильмень» в гавани Ханалеи.

— Всё это ещё надо доказать, — огрызнулся Водсворт.

— У меня достаточно доказательств и свидетелей против вас. При первой же возможности я отправлю вас под стражей в Ново-Архангельск и обстоятельно напишу Баранову о вашем поведении. Он нанимал вас на службу, ему и суд вершить. Но я буду просить его, чтобы он не платил ни цента из причитающегося вам жалованья. Более того, я потребую, чтобы вы возместили компании стоимость пропитого вами имущества.

— Ах ты дрянь! — сжав кулаки, Водсворт хотел кинуться на щуплого доктора, но выступивший из-за спины Шеффера охранник оттолкнул его к стене.

— А пока, капитан Водсворт, — спокойно закончил доктор Шеффер, — вы будете находиться здесь под арестом. И не делайте попыток бежать. Это бесполезно. Мы вас поймаем. Но тогда вас будет ждать более суровое наказание...

Два дня Водсворт угрюмо размышлял о своём положении, не предпринимая никаких действий. «Кадьяк», как он вскоре понял, был почти пуст. Шхуну использовали под склад некоторых товаров компании. Экипаж давно жил на берегу. Кроме него, на судне постоянно находились лишь два русских матроса, охраняющих корабль. Через сутки их меняла другая пара. Эти люди и приносили ему пищу. Иногда появлялся Джордж Янг, чтобы посмотреть, всё ли в порядке.

Нетрудно было догадаться, что после ареста Водсворта доктор Шеффер должен был поручить Янгу командование более крупным и быстроходным «Ильменем». Других опытных мореходов здесь просто не было.

Что ж, решил наконец Уильям Водсворт, надо попытаться внести в свою незавидную жизнь арестанта некоторое разнообразие. А для этого необходимо в первую очередь убедить Янга, что он, Водсворт, бежать никуда не собирается, совсем не опасен и не лучше ли позволить ему на корабле некоторую свободу.

Услышав однажды голос Янга на палубе, Водсворт крикнул в открытый иллюминатор:

— Эй, Джордж, зайди ко мне. Нам надо поговорить.

Джордж Янг не заставил себя долго ждать и вскоре открыл дверь каюты. «Какие-то остатки порядочности, — подумал Водсворт, — в Янге всё же сохранились».

— Что случилось, мистер Водсворт? — прежним холодным тоном спросил Янг.

— Да пойми, Джордж, в чём-то я, может, и виноват перед компанией. Я, кстати, не исключаю, что и ты кое-что наговорил Шефферу обо мне. Но я человек не злопамятный, я даже добрый по натуре и не хочу думать о тебе плохо. В конце концов я моряк и ты моряк, нам с тобой легче понять друг друга.

— Может, покороче, мистер Водсворт? — перебил Янг, но уже то, что он не уходил, а выслушивал, сулило Водсворту удачу.

— Разве ты не понимаешь, Джордж, — с надрывом, стараясь вызвать сочувствие, продолжал он, — что нехорошо держать моряка, привыкшего к вольной жизни, в этой маленькой тёмной каюте. Даже заключённым в тюрьме позволяют прогулки на свежем воздухе. А я уже четвёртый день сижу здесь сиднем. Да и сам подумай, куда я отсюда сбегу? На берег? Там доктор Шеффер со своими людьми тут же схватят меня и тогда, чего доброго, ещё и закуют в кандалы. Я неплохо плаваю, но, поверь мне, Джордж, девяносто пять миль до острова Оаху, да ещё при волне и в водах, где резвятся акулы, мне не одолеть. Я не ищу смерти, я жизнь люблю. Так выпусти ты меня, чёрт побери, из этой конуры, дай возможность свободно ходить по палубам твоей прекрасной шхуны. Даю слово моряка, никуда я отсюда не сбегу. Когда бы ты ни явился на «Кадьяк», ты найдёшь меня в целости и сохранности.

И сердце Джорджа Янга дрогнуло.

— Слово моряка? — переспросил он.

— Слово моряка, клянусь Богородицей! — для пущей убедительности Уильям Водсворт перекрестился и этим окончательно подкупил доброго католика Джорджа Янга.

— Хорошо, Билл, — сдался Янг, — я верю тебе. Я скажу охранникам, что разрешил тебе свободно гулять по кораблю.

— Только, ради всего святого, Джордж, не говори о нашем с тобой уговоре доктору Шефферу. Он не моряк, он нас с тобой не поймёт.

— Ладно, Билл, не скажу. Но ты уж меня не подводи.

— Клянусь покойной мамой, никогда! — горячо отозвался Водсворт.

— Всё, Билл, гуляй. Только не торчи по левому борту, чтобы доктор Шеффер или кто-либо из его людей тебя не увидел.

— Я не подведу, Джордж, спасибо тебе. — Капитан Водсворт завладел рукой Янга и с жаром пожал её.

Свобода передвижения по кораблю позволяла осуществить планы, ради которых и был задуман весь этот спектакль. Следующим шагом было установление добрососедских отношений с охранниками корабля. Их было четверо. Старший одной из пары, по имени Иван, был хорошо знаком капитану Водсворту через Тараканова. Как-то в Гонолулу они втроём бражничали на «Ильмене». «С Иваном, — подумал Водсворт, — договориться можно».

Когда, отслужив свою вахту, Иван с молодым напарником собирался отплыть на берег, Водсворт подошёл к нему и, используя скудный запас русских слов, сказал:

— Айван, я хотеть ром. Ты мне приносить, я тебе угощать. — Водсворт открыл один из пришитых к поясу кармашков и достал несколько долларов. Видя, что Иван колеблется, он добавил: — Капитан Янг мне разрешать немного выпить.

Иван взял деньги и согласно кивнул:

— Я привезу.

Водсворт поощрительно хлопнул его по плечу.

Через сутки вновь заступивший на вахту Иван передал капитану Водсворту четыре бутылки рому. Первую бутылку они распили в тот же день после полудня, и сморённый крепким напитком Иван лёг отдохнуть на шканцах. Пользуясь моментом, когда и второй матрос ушёл вниз, Водсворт отмотал от лежавшей на палубе бухты толстый корабельный канат и, закрепив его, опустил конец в воду по правому борту, обращённому в сторону моря. Оставалось терпеливо ждать.

Приметив рядом каноэ рыбака, капитан Водсворт дал ему знак приблизиться и, когда тот подплыл, попросил разыскать в деревне женщину по имени Намаханна.

— Вахине Намаханна — сюда! — энергично повторял Водсворт и при этом ткнул себя в грудь, давая понять, что ждёт её.

Канак весело переспросил: «Намаханна?» — и показал рукой на корабль. Водсворт довольно улыбнулся и закивал головой.

Намаханна, плотного сложения женщина лет двадцати восьми, с которой капитан Водсворт неоднократно встречался на берегу, приплыла на лодке к вечеру вместе с весёлой подругой по имени Лола. Одна за другой женщины, соблюдая по просьбе Водсворта, тишину и осторожность, легко поднялись по канату на борт шхуны. Он галантно помог дамам перелезть через борт и, обняв за плечи, повёл в каюту.

Утром, одарив каждую подарками, Водсворт проводил гостей и попросил через день приплыть опять. Он вновь свернул канат в бухту и постарался убрать всякие следы их пребывания на судне.

Навестивший корабль Джордж Янг нашёл Водсворта в прекрасном расположении духа. Тот даже мурлыкал какую-то песенку и сказал, что чувствует себя превосходно.

— Не думай обо мне плохо, Джордж, я тебя не подведу, — ещё раз заверил Водсворт.

Всё складывалось просто-таки замечательно. Матросы ничего не заметили, а если и заметили, то не подали виду.

Молва о щедром и любвеобильном американце, вероятно, распространилась в канакской деревне. Когда наступил вечер очередного свидания, ещё до прибытия Намаханны и Лолы к кораблю подплыла другая лодка, и две из сидящих в ней женщин выразили желание подняться на борт по предусмотрительно спущенному канату. Водсворт не посчитал возможным отвергнуть знаки их внимания.

Наутро следующего дня, встретившись для обсуждения текущих дел с Фёдором Лещинским, доктор Шеффер услышал от него, что накануне было замечено, как к «Кадьяку» подошла сначала одна, а потом вторая туземная лодка. В обеих были женщины.

— Я знаю, кто их приманил туда. Это Водсворт! — с ожесточением сказал доктор Шеффер и, взяв с собой несколько матросов, поплыл на шлюпке на «Кадьяк».

То, что обнаружил на шхуне доктор Шеффер, повергло, его в состояние шока. Водсворта нашли в кают-компании. Разложив на полу пару тюфяков, он спал в обнимку с сандвичанкой. Вторая из женщин тоже спала на полу, прижимая к груди честно заработанные ею занавески из каюты, где должен был содержаться арестованный капитан. На нижней палубе отыскали прикорнувших там ещё двух женщин. Одна из них пыталась скрыться с медным корабельным чайником в руках, вторая ни за что не хотела расстаться с набором ложек и вилок, составлявших имущество кают-компании. И от капитана Водсворта, и от его четырёх подруг исходил устойчивый аромат рома.

— Вы превратили корабль в бордель! — орал на очухавшегося Водсворта доктор Шеффер. — И как вы смели дарить этим шлюхам корабельные вещи? Если бы я не накрыл вас с поличным, вы бы распродали девкам весь корабль!

Несмотря на отчаянное сопротивление туземных красоток, дары Водсворта были конфискованы. После чего женщин с миром отпустили на берег, а американец был вновь заперт в тесной каюте. Двух матросов, охранявших в ту ночь корабль, доктор Шеффер приказал посадить на гауптвахту.

На берегу он имел очень серьёзный разговор с капитаном Джорджем Янгом.

Остров Кауаи,

январь 1817 года

Какое-то время после разоблачения постыдных амурных приключений Уильяма Водсворта ничто не омрачало делового настроя доктора Шеффера. Каждый день, совершая обход своих владений, он видел, как наливаются плоды на компанейских плантациях, всё выше тянутся к солнцу посаженные им близ русской фактории лекарственные растения и каким всё более грозным, впечатляющим становится угловатый изгиб каменной крепости над долиной реки Ваимеа, где с захода до заката шла напряжённая работа сотен людей. Стоило ли печалиться, что Водсворт всё же проявил свою подлую суть и предал их? Враг разоблачён и изолирован, теперь уже под надёжной охраной и более не сможет им навредить.

Но в середине января в бухте Ваимеа опять появилось судно под американским флагом, и сердце доктора Шеффера ёкнуло в тревожном предчувствии. От американцев, известно, добра не жди, одни хлопоты. Это был бриг, и он назывался «Коссак». Доктор Шеффер послал Тимофея Тараканова выяснить, кто это и с какими целями пожаловал сюда.

Капитаном корабля оказался Томас Браун, хорошо знакомый Тараканову: шесть лет назад именно он на бриге «Лидия» выручил его с товарищами из туземного плена. Тогда они расстались добрыми друзьями. Но сейчас, узнав в поднявшемся на борт промышленнике Тараканова, Браун встретил его весьма сдержанно и холодно сказал:

— Вот как, и ты здесь! Мир тесен.

— Чьё это судно и куда вы идёте, Том? — спросил, обменявшись рукопожатием с давним знакомым, Тараканов.

— Нас подрядила компания Астора, — ответил Браун. — Меняли у индейцев меха на северо-западных берегах. В Гонолулу взяли воду и подкрепились продуктами и теперь идём торговать в Кантон. — Браун смерил Тараканова оценивающим взглядом и добавил: — У меня были письма от Баранова для вашего начальника и для тебя тоже. Но я уже отдал их побывавшему перед тобой канаку.

Своей замкнутостью и манерой речи, при которой слова будто процеживались сквозь зубы, Томас Браун недвусмысленно давал понять, что тёплой беседы у них теперь не получится.

— Может, Том, сойдёшь на берег, немного погостишь у нас? — пытаясь повернуть разговор в дружелюбное русло, предложил Тараканов.

— Не имею никакого желания встречаться с этим вашим доктором Шеффером, — хмуро отрезал Браун. — Немало наслышался о нём в Гонолулу от Джона Эббетса. Ты-то как, Тим, заодно с Шеффером оказался?

— Да странно как-то получилось. Пришли с Водсвортом на «Ильмене» ремонтироваться в Гонолулу, и доктор Шеффер тут же объявился и сказал, что Баранов разрешил ему брать под своё начало любой русский корабль нашей компании на Сандвичевых.

— Попомни мои слова, Тим, — сказал, прощаясь с ним, Томас Браун, — ваша афера здесь плохо кончится.

Вернувшись на берег и доложив доктору Шефферу, кто такой Браун и куда он плывёт, Тараканов спросил, получил ли доктор письма от Баранова.

— Да, письма я получил. Есть письмо и вам, Тимофей Осипович, — доктор Шеффер протянул Тараканову запечатанный конверт и с ожиданием посмотрел на него. — Может, в этом письме Баранов сообщил какие-то дополнительные инструкции?

Тараканов вскрыл конверт и прочёл письмо. Сунув его в карман куртки, сказал, посмотрев на Шеффера тяжёлым взглядом:

— Гневается, Александр Андреевич, что задержался я здесь с кораблём «Ильмень». Требует немедленно собрать всех русских и алеутов с «Ильменя» и возвращаться в Ново-Архангельск. Нечего, дескать, возделывать на Сандвичевых землю, надо морского зверя промышлять. Вот так-то, господин доктор! Вы, стало быть, не имели права задерживать здесь «Ильмень». Нехорошо как-то у нас с вами получилось. Конфуз вышел.

— Дайте мне письмо, — потребовал доктор Шеффер. Прочитав, с раздражением сказал: — Главный правитель не понимает, какая у нас здесь обстановка. Что я буду делать без людей, без «Ильменя»? «Кадьяк» в плохом состоянии. Его подлатали, но Джордж Янг не ручается, что судно вновь не потечёт, как только мы отправим его в плавание. Наверное, Баранов судит обо всём по рассказам наших врагов — американских капитанов. Я убеждён, ежели б он сам оказался здесь и вник во все дела, он бы не отдавал такого приказа. Его ввели в заблуждение. И потому я не считаю возможным выполнить этот его приказ. Ежели хотите возвращаться в Ново-Архангельск, плывите туда на байдарке. «Ильмень» вместе со всеми людьми останется здесь. Лучше забудьте, Тимофей Осипович, об этом странном распоряжении Баранова и занимайтесь теми делами, какие вам поручены. К лету мы должны закончить строительство форта Елизаветы.

Доктор Шеффер имел немалые основания для раздражения. В личном письме к нему Баранов писал, что отказал капитану Виттимору оплатить покупку доктором Шеффером корабля «Авон». Доктор не имел полномочий идти на такие затраты. Ознакомившись через вернувшегося в Ново-Архангельск Григория Терентьева с копией секретного соглашения доктора Шеффера с королём Каумуалии, Баранов в категоричном тоне потребовал не предпринимать никаких военных действий против Камеамеа и прекратить всякие сомнительные спекуляции. Более того, Баранов приказывал направить в Ново-Архангельск со всеми их командами не только «Ильмень», но и «Кадьяк», предварительно загрузив корабли сандаловым деревом. Всё это означало, что Баранов полностью лишал своего доверия доктора Шеффера. Если следовать его приказам, размышлял доктор Шеффер, то он останется на Кауаи без всякой поддержки, без людей, без кораблей, один, как Робинзон Крузо. Но как же осуществить тогда все его грандиозные планы, мечты? Нет, он не будет знакомить с содержанием этого письма русских промышленников. Пусть всё идёт так, как задумано. В конце концов он убедит Баранова в своей правоте.

В тяжёлых чувствах пребывал после разговора с Шеффером и Тимофей Тараканов. Знай он, что Шеффером незаконно задержан на Сандвичевых «Ильмень», он был бы более осторожен в своих личных планах и не стал торопиться с женитьбой. Согласится ли Лана уехать с ним? А если и согласится, не будет ли мучить её смертельная тоска по солнечной родине? Впрочем, отказ доктора Шеффера подчиниться приказу Баранова всё упрощал. Он остаётся, но надолго ли? Тревога за будущее, злость на обманувшего его и других русских Шеффера поселилась с того дня в сердце Тимофея Тараканова.

Март 1817 года

Утаив от подчинённых приказ Баранова, доктор Шеффер с ещё большей дотошностью, чем прежде, следил за тем, чтобы все дела и в Ваимеа, и в других провинциях острова Кауаи шли согласно заведённым порядкам. Крепости продолжали строиться, на полях и плантациях, принадлежащих русской компании, снимались урожаи.

Канаки, мобилизованные королём Каумуалии на рубку сандалового дерева, начали возвращаться с гор. Доктор Шеффер жадно следил за их стройными, покрытыми потом телами, когда длинной цепочкой они появлялись на заходе солнца в гавани Ваимеа. Ведь каждый нёс на спине от четырёх до шести поленьев сандалового дерева, тщательно увязанных листьями дерева ти. Они опускали вязанки возле склада компании и расходились по домам, чтобы утром, ещё до восхода солнца, вновь уйти в горы.

В марте неутомимый доктор вместе с Джорджем Янгом отплыл на «Ильмене» в Ханалеи и целую неделю пробыл в долине, которой он дал собственное имя. Вождь Ована Платов сказал ему, что, несмотря на случившееся в декабре неприятное происшествие, большинство канаков предано русским и хочет жить с ними в дружбе. Доктор и сам убедился в этом, наблюдая, в каком согласии продолжают трудиться на строительстве фортов Александра и Барклая, на полях таро, на хлопковых и фруктовых плантациях русские, алеуты и канаки. Он с хозяйским видом обходил свои владения, отеческой улыбкой приветствуя трудовой народ, пожимал руки, давал советы и указания и перед отъездом поставил Петру Кичерову задачу завершить строительство фортов к двадцать первому мая, к годовщине подписания торжественного акта, в котором была выражена просьба короля к императору России о принятии его в российские подданные.

По возвращении в Ваимеа доктор обратил внимание на то, что над резиденцией короля Каумуалии впервые за всё время действия их договора не был поднят русский флаг.

Посетив короля, доктор Шеффер выразил своё неудовольствие такой небрежностью. Каумуалии с каким-то равнодушием ответил:

— Должно быть, мои слуги проспали ваш корабль.

«В таком случае ты должен быть сговорчивее в другом вопросе», — подумал доктор и напористо сказал:

— Ваше величество, я видел, что заготовлено уже достаточно сандаловых деревьев, чтобы заполнить ими трюм «Ильменя». Не пора ли организовать погрузку дерева? Мне опять понадобится ваша помощь. Соблаговолите выделить людей.

— Я не против, но мне сейчас не до этого. Решайте этот вопрос с вождём Камахалолани.

— Раньше мы все вопросы могли решить при личной встрече, — удивился доктор Шеффер.

— А мне уже надоели ваши бесконечные просьбы, — довольно грубо ответил король и повернулся к доктору спиной, давая понять, что аудиенция окончена.

Это был нехороший знак, но доктор Шеффер успокоил себя мыслью, что и у сговорчивого прежде Каумуалии бывает временами скверное настроение.

Пришлось идти на поклон к вождю Камахалолани, с которым у доктора Шеффера отношения были далеко не безоблачными. Выслушав просьбу помочь с людьми, вождь напрямик осведомился:

— А что я буду иметь за это?

— Что бы вам хотелось? — едва сдерживая себя при таком откровенном вымогательстве взятки, спросил доктор Шеффер.

— Я хочу иметь такие же часы, как у Тараканова, — невозмутимо ответил Камахалолани.

Английские карманные часы Тараканова в дорогом серебряном корпусе были предметом зависти многих вождей острова.

— Я поговорю с ним. Может, он и согласится расстаться со своими часами ради общего дела.

Но Тараканов расставаться с часами не хотел.

— Эти часы, Егор Николаевич, — хмуро сказал промышленник, — были подарены мне лично Барановым за долгую примерную службу компании. Они дороги мне. Как же я могу отдать их?

— Да что вы так уцепились за свои часы! — загорячился Шеффер. — Неужели из-за ваших часов мы будем срывать погрузку на «Ильмень» сандалового дерева? Меня, Тимофей Осипович, просто поражают ваши шкурные наклонности и нежелание жертвовать личным ради компанейства.

— Да ладно, — презрительно сказал Тараканов, — берите. Только не надо называть меня шкурником. Это несправедливо.

Так часы Тараканова перешли в собственность Камахалолани, и посланные вождём люди начали грузить на «Ильмень» сандаловое дерево.

Тем временем в Ваимеа зашла британская торговая шхуна «Колумбия». Её капитан Дженнингс сообщил доктору Шефферу, что на Оаху ходят слухи о разрыве отношений между Россией и Соединёнными Штатами и что по требованию американского правительства русский консул покинул территорию Американских Штатов. Если это действительно обстояло так, то в скором времени могло последовать оживление враждебных действий со стороны базирующихся на Сандвичевых американских купцов.

Тем не менее доктор Шеффер, передав Тараканову, Лещинскому и некоторым другим это крайне неприятное известие, попросил не паниковать и спокойно заниматься своими делами.

Сам же он отправился вместе с вождём Платовым в провинцию Ханапепе, чтобы проследить за ходом весенне-полевых работ в долине Георга.

Апрель 1817 года

Доктор Шеффер нашёл на своих землях относительный порядок. Поля и плантации возделывались переданными в его собственность канаками под руководством оставленных здесь русских промышленников. Свиноматки собирались произвести потомство. Словом, долина Георга, как и долина Шеффера, процветала, и, показывая пример другим, доктор сам, засучив рукава, с удовольствием поработал на плантациях, организовал посадку виноградных кустов и маиса и до середины мая не собирался возвращаться в Ваимеа.

Но неожиданное известие изменило его планы. Трудившийся вместе с доктором вождь Ована Платов сообщил ему, что в гавани Ваимеа был вновь замечен американский корабль, а канаки, недавно вернувшиеся с острова Оаху, где они гостили у своих родственников, привезли слухи о том, что в Гонолулу американцы подстрекают местных жителей на войну с русскими. И доктор вместе с Платовым поспешил обратно в Ваимеа.

Он всё же не представлял, что дела обстоят так плохо. Два дня назад в Ваимеа действительно приходил американский корабль. Это был тот самый «Авон», от приобретения которого для короля Каумуалии Баранов отказался. По словам Лещинского, капитан корабля Виттимор привёз Каумуалии какое-то важное и очень неблагоприятное для русских известие. «Авон», простояв в гавани часа полтора, отплыл обратно на Оаху, но на берегу осталось с десяток американских матросов, вставших лагерем возле резиденции Каумуалии. Странно было, что король позволил им это. Сразу после встречи Виттимора с Каумуалии канаки прекратили погрузку на «Ильмень» сандалового дерева, а день назад вдруг был объявлен приказ короля Каумуалии всем русским покинуть остров. Тараканов находился на «Кадьяке» и уже готовил корабль к погрузке имущества компании.

— Какой уход, что за паника, я всё немедленно улажу! — с апломбом заявил доктор Шеффер. — И объяснюсь с королём, почему он разрешил остаться здесь американским матросам.

Охранник у резиденции Каумуалии на вопрос доктора, где король, молча показал в сторону берега. Там явно происходило что-то чрезвычайное. В окружении нескольких сот вооружённых воинов Каумуалии держал совет со своими вождями и министрами. Доктору разрешили подойти к королю.

— Что случилось, ваше величество? — слабой улыбкой попытался расположить короля доктор Шеффер. — Чем вызваны прекращение погрузки на «Ильмень» сандалового дерева и ваш приказ русским готовиться к уходу с Кауаи?

Король с непривычной холодностью ответил:

— Вы слишком долго, доктор, собирались выполнить наше соглашение. А теперь мне сообщили о конфликте между Россией и Соединёнными Штатами. Я не хочу, чтобы из-за распрей ваших правительств пострадали и мои подданные. Вам лучше уйти отсюда.

— Мы пока не имеем никаких официальных подтверждений этого конфликта, — попробовал урезонить короля доктор.

— Я не хочу, чтобы вы находились здесь, когда сюда придут американские корабли, — упрямо повторил король. — Уходите!

Побелев от ярости, доктор Шеффер медленно пошёл к русской фактории. И этого человека, Каумуалии, он считал своим лучшим партнёром и даже другом. Как же можно, едва тучи на политическом горизонте сгустились, сразу отворачиваться от своих союзников? Да как он смеет, этот туземный король, говорить с ним, доктором медицины и естественных наук, полномочным представителем на Сандвичевых островах великой России, в таком тоне!

Доктор не успел пройти и половину пути, как его нагнала и окружила группа сандвичан во главе с вождём Тупийя Пиллом, ещё недавно стоявшим возле Каумуалии в свите его доверенных лиц. Вождь схватил Шеффера за руку и, развернув в сторону моря, показал на «Кадьяк»:

— Вам туда, на корабль.

— Никуда я отсюда не уйду! — Доктор Шеффер попытался вырваться из крепкой хватки Тупийя Пилла. — Я не оставлю остров, пока не получу приказ из России.

И тут откуда-то появились шесть американских моряков.

— Нет, ты поплывёшь на корабль! — сказал один из них.

Двое других молча схватили Шеффера за ноги, в то время как сопровождавшие Пилла канаки крепко держали его руки. Доктора оторвали от земли и понесли в сторону моря.

— Как вы смеете вдесятером нападать на безоружного человека! — брыкаясь, кричал доктор Шеффер. — Я буду жаловаться королю!

— С королём ты больше не увидишься, — с довольной ухмылкой ответил тот же американский матрос.

На берегу доктора толкнули к старому туземному каноэ, сунули в руки весло.

— Плыви!

Что ему оставалось делать? Доктор стал грести к кораблю, провожаемый улюлюканьем с берега. Он скоро обнаружил, что лодка течёт. Всё ясно, ему намеренно подкинули это корыто, чтобы он утонул по пути. Преодолев кромку прибоя, доктор отложил весло и стал быстро вычерпывать воду найденным на носу лодки сосудом из тыквы. Так он и продвигался вперёд, то энергично гребя, то вновь откладывая весло, чтобы вычерпать воду. С «Кадьяка» его заметили и выслали навстречу шлюпку.

На борту корабля доктор рассказал находившимся там Тараканову и Однорядкину, как грубо, по-хамски поступили с ним королевские прислужники во главе с Пиллом.

— Негодяи, негодяи! — в слепом бешенстве бормотал доктор Шеффер. — Пока я отсутствовал, против нас организовали революцию. Король нас предал. Измена!

На берегу раздался пушечный выстрел, и стоявшие на палубе Шеффер, Тараканов и Однорядкин увидели, как возле резиденции короля взвился незнакомый бело-голубой флаг.

— Вам, Тимофей Осипович, надо вернуться на берег, — сказал доктор Шеффер Тараканову. — Ежели канаки попытаются преградить вам путь, напомните, что на берегу у вас жена и вы должны увидеть её. Заодно заберёте некоторое имущество компании. Они не посмеют задержать вас. Попробуйте увидеться с королём. Скажите ему, что произошло недоразумение. Он не должен верить американцам. Убедите его, что только русские его настоящие друзья. Пусть разрешит погрузить наше сандаловое дерево. На всякий случай возьмите с собой оружие.

— Оно мне только помешает, — после короткого раздумья ответил Тараканов.

С ним отправился на берег и Алексей Однорядкин.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Остров Кауаи,

май 1817 года

Однорядкин вернулся на «Кадьяк» лишь вечером и сказал, что Тараканов виделся с королём, но особенного успеха в переговорах не добился. Каумуалии твёрдо стоит на своём: все русские и алеуты должны в ближайшее время покинуть остров. Виттимор привёз на своём корабле и передал Каумуалии ультиматум от американцев и Камеамеа: если русские не уйдут с Кауаи, американцы посадят на пять стоящих в Гонолулу кораблей вооружённых канаков и совместно с ними атакуют остров. Король может избежать бессмысленных жертв, но, если он хочет этого, ему лучше поскорее избавиться от пригретых им гостей. Тараканову удалось добиться лишь некоторой отсрочки отплытия с острова русских судов. Каумуалии разрешил временно, до завершения загрузки кораблей, оставаться на острове только нескольким русским, в том числе Тараканову, Лещинскому и Филиппу Осипову. Но доктор Шеффер не должен более показываться на берегу. Таков был окончательный приказ короля.

Используя благожелательное отношение к нему многих канаков, Тараканов днями напролёт обеспечивал доставку на берег находившихся на складе товаров компании и личных вещей промышленников. Он ночевал в хижине с Ланой, но теперь эти ночи не приносили ему счастья. Лана плакала, сквозь слёзы говорила, что скоро «кане лауае» покинет её. Тараканов мучился, не зная, как ему поступить: взять её с собой или оставить здесь в надежде, что всё как-нибудь образуется и он вернётся. Ежели ему придётся плыть на «Кадьяке», брать Лану с собой рискованно: Джордж Янг предупреждал, что на ходу «Кадьяк» ненадёжен. И ещё неизвестно, как поведут себя американцы и удастся ли благополучно достичь берегов Северо-Западной Америки. К тому же Лана сказала, что у них будет ребёнок, и он не хотел подвергать опасности её здоровье.

Пока эвакуация с острова шла полным ходом, на «Кадьяке» случилось чрезвычайное происшествие. Однажды днём томившийся в неволе Уильям Водсворт, узнав из подслушанных им разговоров, что русских вынудили уходить с Кауаи, начал отчаянно колотить в дверь и истошным голосом вопить: «Пожар! Пожар!» Едва дверь каюты открыли, как босой Водсворт, отпихнув охранника, бросился на палубу и, продолжая кричать: «Пожар!» — прыгнул с палубы в воду. На «Кадьяке» спустили шлюпку и организовали погоню, но Водсворта успела подобрать туземная лодка, и он был благополучно доставлен на берег.

Между тем в бухте вновь появился корабль «Авон». Доктор Шеффер в сопровождении охраны рискнул подплыть к кораблю для объяснений с капитаном Виттимором.

— Признайтесь, мистер Виттимор, — сказал, поднявшись на борт, доктор Шеффер, — вы и ваши друзья Эббетс и Уиншип затеяли всё это лишь из зависти к нам?

— Что вы имеете в виду, доктор Шеффер? — состроил непонимающую мину Виттимор.

— Не прикидывайтесь! — не в силах сохранять дипломатический тон, вскричал доктор Шеффер. — Мне известно, кто настроил короля Каумуалии изгнать с острова русских. Вы угрожали ему, это вы настроили его против нас. Не пытайтесь уверять меня, что это не так. Я не верю в состряпанные вами слухи о конфликте между Россией и Соединёнными Штатами.

— Вы отстали от жизни, мистер Шеффер, — спокойно отвечал Виттимор. — Вы давно не получали, сидя на Кауаи, свежих новостей. Отношения между Россией и США хуже некуда. Русский министр был выдворен с нашей территории, а российский консул в Америке закован в кандалы. Я не знаю, из-за чего всё это заварилось, но послушайте моего совета: убирайтесь отсюда поживее, пока ещё есть шанс безопасно доплыть до северо-западных американских берегов, где господин Баранов не дождётся возвращения своих кораблей.

Терзаемый неуверенностью, сомнениями, доктор Шеффер приказал завершать сборы и готовиться к отплытию. Последним из русских на борт «Кадьяка» поднялся Тимофей Тараканов. Он был один, без Ланы.

Накануне ночью Тараканов, прежде чем лечь спать, вышел из хижины и несколько минут безмолвно стоял, впитывая в себя благоуханные ароматы земли. Неужели ему суждено навсегда уйти отсюда? Неужели конец недолгому счастью с Ланой? Небо было ясным, и среди скопления звёзд он вдруг увидел, как в чёрной бездне возникло падающее тело и, чертя яркую траекторию, понеслось к земле. «Знамение!» — тревожно вздрогнул промышленник и страстно возжелал: он должен непременно вернуться сюда и снова быть рядом с Ланой. Он успел подумать об этом за мгновение до того, как горделиво распушивший огненный хвост небесный странник погас, чуть не достигнув глади моря.

На следующий день русские корабли покинули бухту. Вместо торжества по поводу годовщины подписания знаменательного акта последовало унизительное изгнание из Ваимеа.

Крушение грандиозных планов ввергло доктора Шеффера в состояние глубочайшей прострации. Но он не собирался пока покидать Кауаи. Корабли держали курс вокруг острова, в гавань Ханалеи. Доктор Шеффер твёрдо решил, что из Ханалеи он просто так не уйдёт. Он будет держаться там до последнего и, если потребуется, даст бой канакам.

Чтобы сократить путь, доктор Шеффер приказал лоцману Мэдсону, которому он поручил командование «Кадьяком», и возглавившему экипаж «Ильменя» Джорджу Янгу идти в Ханалеи с западной стороны острова. На «Кадьяке», не успели пройти и двух миль, вновь открылась течь, и все пассажиры шхуны, посменно вставая к помпам, откачивали воду.

На шхуне отплыл в Ханалеи и верный друг русских вождь Ована Платов. Он рассчитывал, что в местах, где его многие знали и уважали, сможет оказать русским в этот тяжёлый для них момент посильную помощь.

Тараканов, едва обнаружилась течь, первым встал к помпе и добросовестно отработал в трюме пару часов. Он вышел на палубу, когда его сменили, и, наскоро перекусив, устроился на носу шхуны. Он хотел удержать в памяти облик этого острова, где пережил так много счастливых минут.

Свежий ветер склонял вершины пальм на песчаных дюнах, срывал пенистые гребни с набегавших волн, пружинил крылья парящих над морем чаек. Вскоре зелёные долины с одиноко устремлёнными к ясно-синему небу вершинами гор сменились граничившими с прибоем серебристыми песками. Изредка средь песчаных отмелей, изборождённых ровными, оставленными прибоем морщинами, вздымались причудливые деревья с извилистыми голыми стволами и длинными, заострёнными, как сабли, листьями. Их мощные корни, похожие на паучьи лапы, жадно впивались в землю. Сколько бурь, ураганов выдержал за свою жизнь каждый из этих суровых стражников песчаных берегов!

Ближе к вечеру пейзаж вновь стал другим. Там и тут скалистые кряжи прорезали узкие долины — голый камень вверху, буйный лес по склонам и внизу. Всё чаще прямо к кромке моря подступали отвесные каменные стены. А ещё дальше глазам предстал и вовсе фантастический вид — череда остроконечных, конусообразных скал в глубоком мрачном ущелье. Заходящее солнце высвечивало их огненно-рыжие вершины.

Вождь Платов присел рядом с Таракановым и, покуривая трубку, односложно произносил канакские названия этих долин и гор, звучавшие, несмотря на их суровое обличье, с присущей языку сандвичан музыкальностью. И так Тараканов услышал, что глубокую узкую долину канаки зовут Аваавапули, а мрачный гористый берег за ней — это Напали. Поразивший его воображение каньон с остроконечными скалами носил имя Каллалау.

Пока Тараканов с тоской в сердце, вызванной тяжёлыми раздумьями о неожиданных поворотах судьбы, смотрел на постоянно меняющийся пейзаж острова, доктор Шеффер на «Ильмене», очнувшись от меланхолии, писал письмо вероломному королю Каумуалии. Он хотел соблюсти чувство собственного достоинства, но переполнявший его гнев находил выход в упрёках, резких выражениях и даже в угрозах. Фразы звучали энергично, как тревожная дробь барабана.

«Ваше величество, — писал на английском доктор Шеффер, — завтра я рассчитываю быть в Ханалеи, чтобы забрать оставшуюся часть нашего имущества. Мне хорошо известно, что революция против русских была организована вопреки Вашей воле. Вы прекрасно знаете, что я заботился только о Вашем благе и благе Ваших людей. Не верьте никому, кто скажет Вам, что Российская империя стерпит надругательство над её флагом и оскорбление чести её подданных. Вы забрали всю нашу собственность, а теперь изгоняете нас с острова, не заплатив за то, что Вы обязаны мне по нашему соглашению. Помните: Вы сами просили у нас протекции России и русский флаг.

В течение года я защищал Вас своими людьми и с помощью двух кораблей. Третий корабль, шхуну «Лидия», я отдал Вам для Ваших собственных нужд. Всё это время никто не тревожил Вас и Ваших людей. Так не забывайте, что Вы обещали Российско-Американской компании всё сандаловое дерево, растущее на острове. Не забывайте, что Вы подарили компании долину Ханалеи вместе с портом. Не забывайте, что компания владеет на острове другой землёй, за которую я заплатил Вашим вождям. Не забывайте о нашем соглашении и всех других подписанных нами бумагах. Если Вы не хотите навлечь позор на себя и предпочитаете избежать грозящего Вам наказания, как следует подумайте о том, что я написал. Я готов уладить всё мирным путём».

Подписывая письмо, он опустил на сей раз все свои громкие титулы. Его подпись выглядела просто и скромно: «Доктор Шеффер».

В гавань Ханалеи прибыли из-за медленного хода «Кадьяка» лишь в полдень следующего дня. На борт «Ильменя», едва был брошен якорь, поднялся начальник местной фактории Пётр Кичеров. Сюда уже дошли слухи от гонцов Каумуалии, пришедших через горы, что русских изгнали из Ваимеа. Пока здесь спокойно, но неизвестно, что будет завтра.

Ночью разыгрался шторм, суда болтало на якорях, и доктор Шеффер был рад, что они поспели в безопасную бухту вовремя. Утром он вызвал к себе Тимофея Тараканова.

— Я не теряю надежды, — сказал доктор, — что король одумается и признает, что поступил с нами несправедливо. Я написал письмо Каумуалии. Его надо срочно доставить королю. Лучше вас, Тимофей Осипович, это не сделает никто. Море ещё штормит, плыть опасно, но, по словам Кичерова, здесь есть проход к Ваимеа через горы. Вождь Платов или вождь Ханалеи должны знать его. Они могут дать проводника. Вы берётесь доставить моё письмо королю?

Тараканов раздумывал недолго. Этот поход в Ваимеа давал ему возможность вновь увидеть Лану.

— Согласен, — сказал он. — Готов выступить хоть сейчас.

— Я не сомневался в вас, — счёл нужным подчеркнуть доктор Шеффер. — Поговорите с Платовым. Пусть даст надёжного проводника. И — с Богом! Будем надеяться, что Господь не оставит нас. Вот письмо Каумуалии, — доктор протянул Тараканову запечатанный конверт. — Постарайтесь не попадаться в Ваимеа американцам. Они могут задержать вас. Я буду ждать ответ короля.

Вождь Ована Платов быстро понял Тараканова.

— Я дам тебе проводника, Тим. Он хорошо знает тропу через горы. Если выйдете сегодня, завтра можете прийти в Ваимеа. В горах бывает холодно. Надо взять тёплую одежду.

Навестив деревню, Платов привёл с собой высокого парня лет двадцати трёх.

— Его зовут Калаа, — сказал Платов. — Он мой родственник и готов идти вместе с тобой.

Они взяли с собой запас провизии на двое суток — козлиное мясо, корни таро, посоленную свинину — и около полудня двинулись в путь. На сей раз оружием Тараканов пренебрегать не стал. Он прихватил с собой пистолет и охотничий нож.

Уже в первый день Тараканов понял, что, согласившись идти в Ваимеа, он несколько переоценил свои силы. За последние годы, проведённые преимущественно на кораблях, в море, он отвык от пеших походов и теперь с трудом поспевал за лёгким и быстрым шагом проводника. Что там вспоминать экспедицию с Ефимом Поточкиным на реку Медную, когда вот так же, как сейчас, они, бывало, целый день напролёт шли по склонам гор, по тундре, по снегам, пока не натыкались на туземное стойбище. Это было так давно, он был лишь немного старше своего нынешнего спутника, Калаа, и тело тогда ещё хранило закалку бродячей жизни сибирского охотника.

Поначалу Тараканов обращал внимание на удивительную природу долины Ханалеи. Взгляд останавливался то на пламенеющем в кустах цветке, похожем на дикобраза с красными иглами, то на разноцветных рыбках, шнырявших в прозрачном ручье, который они преодолевали вброд. Но скоро ему стало не до этого. Он думал лишь о том, как бы не отстать от неутомимого Калаа.

Судя по солнцу, они шли от гавани на юго-запад. У пересёкшей их путь быстрой реки Калаа отыскал припрятанное в кустах каноэ, и они переправились на другой берег.

Они поднимались всё выше и выше, и, глядя на величественные цепи окружавших гор, Тараканов стал опасаться, что не сможет преодолеть кряж, если другого пути в Ваимеа нет. Но вождь Платов недаром порекомендовал ему этого неразговорчивого парня. Калаа ориентировался в горах как идущая по следу собака. Они часто меняли направление; продираясь через кусты, выходили в распадок, потом в другой, и вот внизу, у подножия одного из хребтов, открылся густой, полузатопленный лес. Пары тумана стлались над ним. Солнце отражалось в бочагах. Казалось, что тёмные, замшелые деревья поднимаются меж бесчисленных осколков разбитого лесными богами зеркала.

— Алакаи, — сказал, указывая вниз, проводник.

Должно быть, небо тоже услышало его. Из тучи, скрывшей вершину соседней горы, вдруг хлынул проливной дождь. Сплошая стена воды мгновенно скрыла и тропу, и болотистый лес, и очертания гор. Смывая мелкие камни, потоки воды с рёвом понеслись вниз, но Калаа уже тянул Тараканова за собой. Пройдя несколько шагов, они оказались в небольшой пещере, укрывшей их от воды и камнепада.

Там и заночевали. Калаа, что-то мурлыкая себе под нос, развёл костёр. Едва перекусили, как измученный тяжёлой дорогой Тараканов сомкнул глаза и тут же погрузился в сон.

Он проснулся от холода ещё до восхода солнца. Быстро вскочил, стал разжигать костёр. Вершины гор уже золотились рассветом, и, приветствуя наступающий день, весело перекликались неведомые птахи. Всё тело Тараканова ломило, но почему-то возникла уверенность, что сегодня идти будет легче. Он вскипятил в котелке воду, разбудил Калаа. Позавтракав, они вновь двинулись в путь.

К Ваимеа подошли долиной реки Макавели. Уже стемнело. В канакской деревне горел костёр, кое-где сквозь стены хижин мерцали тусклые огоньки светильников — это горели лучины, опущенные в масло орехов кукуй. Поблагодарив спутника, собиравшегося ночевать в доме своего родственника, Тараканов пошёл к оставленной им несколько дней назад хижине на берегу реки. Ждёт ли его Лана, что скажет она, увидев его? Но хижина была пуста.

Тараканов разыскал её в деревне, в доме родителей. Не заходя в дом, чтобы не тревожить спящих, он негромко позвал: «Лана!», потом громче повторил её имя, и она выбежала к нему, должно быть, ещё не веря, что это не сон донёс до неё дорогой и всегда желанный голос. Она бросилась ему на грудь, смеясь и плача одновременно, недоверчиво ощупывая его руками, касаясь пальцами бороды, пытаясь разглядеть его лицо во мраке тропической ночи. И он, крепко целуя, обнял её плечи и повёл в их одинокую хижину, в приют их любви.

Лаская друг друга, они уснули не скоро. А когда Тараканов открыл глаза, вся хижина была уже пронизана сверкающими меж жердей солнечными лезвиями. Лана, поджав под себя ноги, сидела у изголовья постели и задумчиво смотрела на него. Тараканов, обхватив ладонями её голову, притянул жену к себе и потёрся носом о нос. Лана счастливо рассмеялась. Прощаясь с ней перед отплытием из Ваимеа русских кораблей, кане лауае сказал, что непременно вернётся, они снова будут вместе. Она боялась поверить, но теперь твёрдо знала, что он не обманщик.

— Мне надо повидаться с королём, — сказал Тараканов, когда Лана принесла завтрак — чашку пои и надрезанный кокосовый орех. — Я вручу ему послание от кауки Папаа.

Лана согласно кивнула головой.

Каумуалии встретил Тимофея Тараканова без канулся, мягко привлёк к себе и сказал, что ему надо сообщить ответ короля кауке Папаа. Но он вернётся и будет с ней вместе. Теперь Тараканов и сам верил в это.

Отправив Тараканова с письмом в Ваимеа, доктор Шеффер предпринял решительные действия, чтобы показать канакам, кто здесь настоящий хозяин. Он высадился на берег с отрядом вооружённых промышленников и велел поднять флаг Российско-Американской компании над недостроенным фортом Александра. Для усиления огневой мощи форта доктор Шеффер приказал установить на одном из бастионов орудие с корабля «Ильмень». Когда необходимые меры для обороны и устрашения местного населения были приняты, доктор Шеффер отдал распоряжение Петру Кичерову собрать возле форта вождей долины: он будет говорить с народом и объявит ему свою волю.

Никто теперь не спешил к нему, как прежде, с положенным оброком. Приглашённые Кичеровым вожди подходили хмурые, настороженные. Их сопровождали воины с копьями в руках. В общей сложности набралось десятка три канаков.

Доктор Шеффер вышел из крепости вместе с переводчиком, прищуренным взглядом оглядел собравшихся у подножия холма сандвичан и, расправив кончиками пальцев вздёрнутые кверху усы, начал речь с приветствия «наших верных друзей и союзников, вождей и всех жителей долины Ханалеи» — острота момента потребовала от Шеффера вернуть долине её прежнее имя, дабы не бередить патриотические чувства канаков.

— Вы, надеюсь, слышали, — продолжал доктор, — что из-за происков наших врагов нам пришлось покинуть Ваимеа. Я послал гонца к королю Каумуалии с предложением всё уладить мирным путём и надеюсь, что король вспомнит, кто его настоящие друзья. По нашему соглашению с королём Российская империя оказывает своё покровительство всем жителям острова Кауаи, и именем императора России Александра я ещё раз торжественно подтверждаю: пока вам грозят опасности от внешних врагов, мы не уйдём отсюда и будем вас защищать. Пользуясь данными мне правами, я объявляю себя первым вождём долины Ханалеи. Я призываю вас возобновить мирный труд на полях и плантациях и на строительстве фортов и не верить любым грязным слухам, какие могут распространять здесь о русских. Мы ваши друзья и союзники, и вам не грозит от нас никакая опасность.

Доктора выслушали в полном молчании. Вожди со своими воинами расходились, как и пришли, неулыбчивые, с заботой на лицах. И всё же доктор Шеффер надеялся, что его слова должны успокоить и взбодрить местное население.

Однако в последующие день-два никаких признаков улучшения обстановки замечено не было. Кичеров, Лещинский и другие служащие сообщали, что канаки уходят с полей и плантаций, где они работали вместе с русскими, высказывают в адрес былых союзников смутные угрозы. Доктор уже и сам видел, что ни один канак не трудится на строительстве фортов Александра и Барклая.

Так прошло несколько дней. Тараканов всё не возвращался. Между тем поступили сигналы, что канаки вооружаются и с гор к ним подходит вооружённое подкрепление. При попытке вновь объясниться с вождями посланникам доктора — Петру Кичерову и Алексею Однорядкину — дали у канакской деревни от ворот поворот. Кичеров сообщил доктору, что вожди требуют немедленно покинуть долину Ханалеи. В противном случае они атакуют русские укрепления на берегу и корабли и не позволят взять с собой никакой провизии.

В тот же вечер, едва его гонцы вернулись с полученным от вождей ультиматумом, доктор Шеффер собрал на фактории десятка два наиболее надёжных людей, чтобы изложить им свой план действий.

— Господа промышленные! — сказал доктор, внимательно всматриваясь в заросшие лица сподвижников. Горевшие на столе свечи бросали тревожный отблеск на стоявших по стенам бородачей. — Сегодня угасла последняя надежда уладить дело мирным путём. Поддерживаемые нашими врагами бандиты острова Кауаи обнажили свои истинные намерения. Нам грубо объявили, чтобы мы убирались отсюда. Подкупленные американцами вожди канаков угрожают атаковать наши укрепления и корабли и лишить нас съестных припасов. Я рассматриваю эти заявления как декларацию о начале военных действий. Организованная в Ваимеа революция против русских докатилась и до Ханалеи. Я не хочу приуменьшать серьёзность нашего положения. У нас лишь один исправный корабль — «Ильмень». Шхуна «Кадьяк» течёт, на ней далеко не уйдёшь. Но нам и не надо уходить отсюда. Все вы знаете, сколько сил, сколько надежд вложили мы в долину Ханалеи. Это наша земля, политая потом наших людей, и мы не можем оставить её, подчиняясь шантажу. Я хочу показать всем этим туземным бандитам, что честь русских нельзя оскорблять безнаказанно. Никому не позволено глумиться над именем нашего императора! — Доктор Шеффер, заворожённый музыкой своих слов, всё более воодушевлялся: — Я намерен показать всем этим варварам, что русский офицер способен справиться с бунтом и подавить вдохновлённую нашими недругами революцию. Кто из вас "присоединится ко мне в этом правом деле? — громко выкрикнул доктор Шеффер и, усиливая ораторский напор, вновь воззвал: — Кто последует за мной и будет сражаться перед лицом лишений и страданий? Я призываю тех, кто остаётся со мной, дружно крикнуть: «Ура! Ура!» Вы должны верить мне. Я никогда не покину вас. Мы будем вместе стоять до конца, защищая честь Российской империи и собственность нашей компании. В ближайшее время я ожидаю подкрепление от нашего общего отца и благодетеля Александра Андреевича. Верите ли вы мне, мои братья и соратники?

На этой почти истеричной ноте доктор Шеффер завершил выступление, с нетерпением ожидая, каков же будет ответ промышленников.

— Стало быть, воевать будем? — уточнил кто-то из темноты.

— Мы не трусы и будем воевать, будем защищать от бандитов и грабителей имущество компании и честь русского флага! — воинственно выкрикнул доктор Шеффер и быстро спросил: — Так вы поддерживаете меня?

— Да что там, мы с вами, Егор Николаевич. — Доктор Шеффер узнал голос Алексея Однорядкина.

Дверь внезапно открылась, и из мрака ночи в помещение кто-то вошёл.

— Кто там? — резко окликнул доктор Шеффер. Полумрак слабо освещённого свечами дома скрывал от него лицо вошедшего.

— Да это же Тимоха! Тараканов! — радостно сообщили сразу несколько голосов. — Вернулся!

Тараканова пропустили в центр. Доктор Шеффер торопливо сунул ему руку.

— Ну как, успешно? Что ответил король?

— А ничего, — как-то безучастно сказал Тараканов. — Так и заявил, что отвечать, мол, нечего и не может дозволить нам оставаться на острове. Таковы, дескать, обстоятельства, что он должен требовать нашего ухода.

— Понятно, — в мрачной тишине заключил доктор Шеффер. — Это его американцы вынудили.

— Берите свои вещи, сказал король, — тем же тоном продолжил Тараканов, — и покидайте Ханалеи.

— Пусть и не надеется! — с вызовом воскликнул доктор. — Мы, Тимофей Осипович, уже всё обсудили и согласно решили, что поднимем брошенную нам перчатку и будем стоять до конца. Ведь так?

— Я против, — раздалось из тёмного угла.

— Да кто ты? Отзовись! Имя! — грозно потребовал доктор.

— Степан Лихачёв я, — дерзко отозвался скрытый за спинами мужик.

— Почему против? — инквизиторским тоном вопросил доктор Шеффер.

— Не хочу воевать с канаками, вот и всё!

— Остальные «за»? — с надеждой воззвал доктор Шеффер.

— Мы с вами, Егор Николаевич, — опять за всех ответил Алексей Однорядкин.

Тараканов слишком устал после долгой дороги, чтобы встревать в спор. Утро вечера мудренее. Выспится всласть, узнает, что случилось здесь, пока он ходил в Ваимеа, о чём речь вели на собрании, тогда и выскажется.

Отпустив промышленников — некоторые держали караул в фортах, другие — на кораблях, — доктор Шеффер уединился в своей комнате на фактории и сел писать письмо Баранову. Нельзя было предвидеть, что случится завтра, сможет ли он написать письмо позже. Сейчас же требовалось дать отчёт о случившемся за последние дни и недели и аналитически оценить текущий момент. Оправдывая задержку на Сандвичевых брига «Ильмень», доктор Шеффер сообщил главному правителю, что во всём виноват капитан Водсворт, который мало того, что отказывался покинуть Сандвичевы острова, но пропил половину имущества корабля и пытался посадить его на мель. Доктор Шеффер подробно описал предательство капитана Водсворта, арест этого, как он выразился, «пирата» и его последующее подлое бегство с корабля, когда на острове начался инспирированный американцами бунт против русских. Несколько горестных строк было посвящено подробностям изгнания их отряда из Ваимеа и провалившейся попытке дипломатической миссии Тараканова.

«Я удерживаю остров, — торопливо писал доктор Шеффер, — именем нашего великого императора, пока мы не будем достаточно сильны, чтобы осуществить наказание». Чтобы подчеркнуть драматичность положения русской колонии на острове Кауаи, доктор Шеффер добавил: «Всё в руках Господа, и ежели я умру или буду убит, пожалуйста, Александр Андреевич, пошлите сообщение о моей безвременной кончине во франкфуртские газеты».

Но завершать письмо на этой печальной ноте не хотелось. И доктор Шеффер добавил несколько строк о состоявшемся на фактории собрании с обсуждением плана действий и что вся команда, за исключением одного, одобрила его призыв удержать остров любой ценой. «Я намерен доказать, что заслуживаю Вашего доверия и ранга русского офицера, — писал доктор Шеффер. — Пришлите мне как можно скорее несколько сот алеутов, два-три корабля и побольше рыбы, чтобы кормить алеутов. Я могу заверить Вас, что все Сандвичевы острова будут принадлежать России. Ни о чём не беспокойтесь. Как только мы получим помощь, всё будет улажено. Верный слуга Вашей чести доктор Шеффер».

Доктор решил отправить письмо с призывом о помощи вместе с «Ильменем», который под командой Янга надо срочно послать в Ново-Архангельск. Сам же он с оставшимися людьми будет держать оборону в долине, которая недаром названа им долиной Шеффера. Он заставит канаков запомнить это имя!

Утром доктор Шеффер объявил совету промышленников, что он принял решение послать «Ильмень» за подмогой в Ново-Архангельск.

— Со мной останутся самые стойкие, — говорил Шеффер, глядя поочерёдно на Тараканова, Кичерова, Однорядкина и Филиппа Осипова. — Нам придётся непросто, но мы должны продержаться здесь до прибытия подкрепления от Баранова. В письме Александру Андреевичу я изложил все наши невзгоды последних дней и всю драматичность нашего нынешнего положения, и я уверен, что, как только он получит это письмо, на Кауаи прибудет усиленный отряд русских и алеутов. Джордж Янг уже получил мой приказ готовить судно к отплытию, и через пару дней оно выйдет из гавани. Я надеюсь, что в этот суровый час никто из вас не дрогнет и до конца вынесет доставшийся нам жребий судьбы.

Доктор Шеффер был доволен этой короткой и энергичной речью, призванной поднять у его ближайших сподвижников боевой дух, и не обратил внимания, что, выслушав его, Тараканов с Кичеровым как-то странно переглянулись, словно услышали в словах начальника подтверждение самых худших своих опасений. Но вслух оба ничего не сказали, и, распуская совет, доктор Шеффер был убеждён, что промышленники всецело поддерживают его.

Над окружённой горами долиной мирно сияло солнце, спокойным было и море, но из канакской деревни и со склонов гор, откуда просачивались всё новые и новые отряды вооружённых жителей, спешивших соединиться со своими сородичами, слышалось грозное звучание барабанов.

Команду «Ильменя» надо было снабдить провизией, и доктор Шеффер распорядился собрать в долине штук восемь свиней и с десяток коз из числа принадлежавших компании. На сбор скотины отправился отряд промышленников под командой Степана Никифорова.

Они ещё не успели вернуться, как по начавшейся стрельбе доктор Шеффер понял, что его отряд атакован туземцами. Тут же было принято решение помочь им подкреплением из десяти человек. Определённому командиром Однорядкину Шеффер приказал:

— Стреляйте поаккуратнее, экономьте патроны. Мы должны отбить у дикарей всякую охоту воевать с нами. Ежели столкнётесь с превосходящими силами, отступайте к крепости, не теряя ни одного человека.

Доктор Шеффер испытывал в эту минуту удивительный прилив сил. Наконец-то он мог выразить себя на военном поприще, проявить дремавшие в глубинах его души способности тактика и стратега боевых операций.

Проводив отряд со двора, доктор Шеффер увидел, как со склонов гор движется около сотни воинственно настроенных канаков.

— Открыть огонь для острастки нападающих! — скомандовал доктор бомбардиру единственной установленной на фактории пушки.

Раздался орудийный выстрел. Когда дым рассеялся, доктор Шеффер увидел, что напуганные канаки залегли в траве, а к фактории бегут его люди, подгоняя жалобно блеющих коз. Запыхавшийся Степан Никифоров доложил:

— Найти свиней, Егор Николаевич, не удалось. Должно быть, канаки их растащили. Да и коз забрать не давали. Устроили на нас засаду, стали палить из ружей. Алеута Федотку в руку подстрелили. Пришлось и нам огнём ответить.

В полдень к доктору Шефферу вдруг явилась делегация — Тараканов, Степан Лихачёв, Пётр Кичеров и Иван Бологое.

— Мы тут, Егор Николаевич, посоветовались, — глядя тяжёлым взглядом на доктора Шеффера, сказал Тараканов, — и согласно решили, что не надо нам войну канакам объявлять. Нам с ними делить нечего. Они нас к себе не звали. Мы сами к ним пришли. У меня жена сандвичанка, и у других среди канаков друзья и подруги есть. Они как братья нам стали. И уж увольте нас, Егор Николаевич, стрелять в канаков. На это смертное дело руки наши не поднимутся. Ежели не хотят они, чтоб мы на их земле оставались, добром уйдём отсюда, не будем мешать их жизни. Марать же руки кровью канаков считаем делом позорным и богопротивным.

Не ожидавший такого заявления от человека, которого считал своим самым верным союзником, доктор Шеффер буквально онемел. Он молча перевёл взгляд с Тараканова на спокойно, но выжидательно стоящих Кичерова и Бологова, минуя Лихачёва. Тот смотрел на него с дерзким вызовом: всё, мол, не по-твоему, а по-моему вышло!

— Это что же? Неподчинение, бунт? — Доктор Шеффер попробовал выкрикнуть строго и грозно, но голос его сорвался чуть не на визг.

— Это не бунт, а разногласия, — рассудительно сказал Тараканов. — Мы из вашего подчинения, Егор Николаевич, не выходим. Но ежели вы не согласитесь с нами, вот тогда мы уж всё по-своему решим. Только вам с нами лучше согласиться, потому как и матросы с «Кадьяка» оставаться здесь более не хотят.

— Вот как! Да вы уж всё за всех и решили, а мне лишь приказ ваш подписать советуете, так, что ли? — дрожа от ярости, прохрипел доктор Шеффер.

— Да вы как знаете, Егор Николаевич, только, когда корабли уйдут, одному вам худо здесь придётся, — всё так же рассудительно, без подковырки сказал Тараканов.

— Да погодите вы за всех говорить. Дайте и другим высказаться, — цепляясь за последний шанс, выкрикнул доктор Шеффер.

— Тимофей всё правильно сказал, — подтвердил Кичеров. — Нам эта война не нужна, и лучше мы с миром уйдём отсюда.

— Всё так! — кивнул головой Бологое.

— Хорошо, — сжав зубы, процедил доктор Шеффер, — я отдам приказ об отплытии с острова. Но имейте в виду, что «Кадьяк» плох и дальше чем в Гонолулу мы на нём не уйдём. В Гонолулу же нас ждут не друзья, а враги.

— Как-нибудь и с ними всё уладим, — уверенно сказал Тараканов.

Подчинившись общему мнению, доктор Шеффер отдал приказ о погрузке имущества компании и людей на «Кадьяк». Он сам решил возглавить экипаж шхуны.

Вечером, накануне отплытия кораблей, доктор Шеффер позвал к себе вождя, окрещённого им Ханалеи. Крепко сжав канаку руку, сказал:

— Дорогой вождь Ханалеи! Вы верно служили мне лично и всем русским. Я опасаюсь, что после нашего ухода вам за это могут отомстить. Предлагаю погостить у нас, в столице Русской Америки. Я сообщу главному русскому начальнику там, Баранову, о ваших заслугах. Вас примут достойно вашему рангу вождя и как верного союзника русских. Когда всё здесь успокоится, вы вернётесь обратно.

Вождь Ханалеи задумался. Он раскурил трубку, протянул её Шефферу, и доктор притронулся к трубке губами.

— Могу ли я взять жену и несколько слуг? — спросил наконец вождь.

— Да, конечно, — ответил доктор.

— Хорошо. Я согласен погостить с женой у русских.

На следующий день «Ильмень» под командой Джорджа Янга и «Кадьяк», капитаном которого объявил себя доктор Шеффер, грозно выпалив на прощание из корабельных орудий, покинули гавань Ханалеи. Часть людей на борту «Кадьяка» пришлось вновь сразу ставить к помпам.

С глубокой тоской в сердце провожал доктор Шеффер постепенно тающий в туманной дымке гористый остров.

Совсем не так рассчитывал он когда-нибудь отплыть отсюда. Он всегда верил, что будет уходить с Кауаи увенчанным славой победителя. Но и сейчас рано было признавать поражение. Если Баранов поможет, он ещё вернётся, чтобы утвердить право России на эти политые потом русских земли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Гонолулу,

июнь 1817 года

Якорь бросили в двух милях от коралловых рифов, прикрывавших вход в гавань.

— Дайте выстрел, — скомандовал доктор Шеффер. — Может, догадаются, что нам нужна помощь.

В знак мирных намерений доктор Шеффер приказал поднять на фок-мачте белый флаг. Флаг Российско-Американской компании был поднят на бизань-мачте вверх ногами: по уверению доктора Шеффера, всем, кто увидит это, должно быть ясно, что судно терпит бедствие.

И экипаж, и пассажиры «Кадьяка» были измучены трудным переходом. Изношенный корпус шхуны тёк со всех сторон, и сто миль, отделявшие Кауаи от Оаху, они тащились почти пять суток, постоянно меняя друг друга на помпах. Настроение у людей было мрачное. Каждый понимал, что в Гонолулу, где в летнее время всегда собиралось немало американских судов, едва ли кто будет выручать их из беды.

Лоцман-англичанин прибыл на борт шхуны незадолго до захода солнца. Едва оглядевшись, сказал:

— Мы не успеем отвести вашу старуху в гавань до наступления темноты. Лучше уж ждите здесь до утра.

— Кто сейчас командует в Гонолулу? — спросил доктор Шеффер.

— Да кто же ещё, как не Джон Янг. — Англичанин тоном показал, что вопрос нелеп.

Ничего не оставалось, как пойти на поклон к давнему недругу. Доктор Шеффер написал Янгу короткое письмо, что их шхуна сильно течёт и они нуждаются в помощи. Попросил лоцмана сегодня же вручить его Джону Янгу.

Наутро к ним вновь прибыл тот же английский лоцман, и не один, а с плотником.

— Мистер Янг, — ухмыльнулся англичанин, — не очень-то верит, что ваша шхуна действительно так плоха. Он подозревает, что вы намеренно просверлили в ней дыры, чтобы вас пожалели. Разрешите Сэму, — он кивнул на плотника, — осмотреть ваш корабль.

Даже поверхностный осмотр убедил плотника, что шхуна течёт по всем швам.

Тем не менее помощь русским морякам командование порта оказывать не торопилось. От Джона Янга поступило письменное уведомление, что он разрешит заход в порт лишь при условии, если с палубы корабля будут убраны все пушки, а мушкеты, ружья, сабли и прочее оружие будет сложено в одной из кают.

На четвёртый день стоянки на якоре вне гавани доктор Шеффер, посоветовавшись с промышленниками, решил удовлетворить требование Янга, о чём губернатор Оаху сразу же был извещён.

Но в гавань корабль по-прежнему не пропускали.

— Они, наверное, ждут, что рано или поздно мы пойдём ко дну, — высказал предположение Тараканов. — Ежели шторм разыграется, нам уж точно несдобровать. Дозвольте, Егор Николаевич, — обратился он к Шефферу, — сходить на берег. Чем переписку вести, уж лучше в открытую объясниться.

— Я не против, — согласился доктор, — но одному вам плыть опасно. Возьмите с собой ещё двух-трёх человек. И не надо горячиться: вы должны понимать всю уязвимость нашего положения.

— Да уж что тут не понимать! — хмуро отозвался Тараканов.

Он отплыл вместе с Кичеровым.

Губернатор Оаху принял их в своём доме. Перед тем как пропустить русских, двое слуг-сандвичан тщательно проверили, нет ли у них оружия.

— Ну, — презрительно процедил, глядя на обросших русских, Джон Янг, — что вам надо? Где ваш начальник, этот каука Папаа?

— Мистер Янг, — терпеливо начал Тараканов, — вам, должно быть, передали, что наше судно терпит бедствие. Но уже пять дней нам не разрешают зайти в гавань. Я слышал, что вы бывший моряк. И вы не хотите помочь морякам? Ждёте, пока буря потопит судно?

Тараканов старался говорить спокойно, но накопившееся за эти дни раздражение поневоле давало о себе знать.

— Что, не нра-авится? — издевательски протянул Джон Янг. — А мне вот тоже ваш начальник очень не нравится. И сами подумайте, вы, кажется, ребята с головой, стоит ли он того, чтобы всем вам из-за него погибать? Договориться мы вполне можем. Выдайте мне доктора Шеффера, и, клянусь, другим никакого вреда не будет. А доктор Шеффер должен понести наказание за всё, что он натворил.

Тараканов пересказал требование Янга Кичерову.

— Что он собирается делать с доктором? — спросил тот, и Тараканов перевёл его вопрос Янгу.

— Ваш так называемый доктор у многих здесь в печёнках сидит. Его бы очень хотели заполучить для подробных объяснений и король Камеамеа, и мои американские друзья. У нас есть мнение, что доктора Шеффера следует заковать в кандалы и первым же американским судном отправить в Соединённые Штаты. Там с него спросят за все его шалости.

— Что-то я не совсем понимаю вас, мистер Янг, — тяжело глядя на седоватого англичанина, сказал Тараканов. — Почему это доктора Шеффера должны судить в Америке? Или эти острова уже принадлежат не сандвичанам, а Соединённым Штатам?

— Король Камеамеа тоже хотел встретиться с глазу на глаз с арестованным доктором Шеффером, — вышел из щекотливого положения Джон Янг.

Тараканов в двух словах пересказал Кичерову, что предлагает Янг, и Кичеров покачал головой: нет, на это не пойдём.

— Мы посовещались, мистер Янг, — сказал, выражая их общее мнение, Тараканов, — и решили, что мы не можем выдать вам ни доктора Шеффера, ни кого другого из нашей команды. Если уж хотите кого арестовать и отправить под конвоем, так берите всех сразу. Если сумеете, — многозначительно добавил он, твёрдо глядя в глаза англичанину.

— Ну и проваливайте отсюда. Нечего с поклонами пороги обивать! — грубо закончил разговор Янг.

Промышленники ушли с убеждением, что поступили верно и другого выбора у них не было.

— Погоди, Пётр Власович, — сказал Тараканов Кичерову, когда тот уже хотел было идти к берегу, чтобы плыть обратно на «Кадьяк», — давай-ка ещё кое с кем поговорим.

Тараканов, легко ориентируясь среди строений порта, вышел к каменной крепости Гонолулу, командовал которой англичанин Джордж Бекли. Во время ремонта «Ильменя» Тараканов довольно близко сошёлся с этим, как и Янг, бывшим моряком, женатым на сандвичанке. Дом, где жил Джордж Бекли, стоял в двух шагах от крепости.

— Привет, Тим, — тепло приветствовал Тараканова Джордж Бекли. Кичерову он молча пожал руку. — Выпьем в честь встречи?

Бекли поставил на стол бутылку виски.

— Я слышал, вашему кораблю не разрешают зайти в гавань. Ещё я кое-что слышал о ваших делах на Кауаи. — Бекли хитровато подмигнул Тараканову, не забыв пополнить стаканы. — Ну, за ваше здоровье!

Степенно сделали по глотку.

— Объясни мне, Джордж, — наклонился к хозяину Тараканов, — это правда, что Россия и Соединённые Штаты собираются воевать или уже воюют? Может, потому нас и не пускают в гавань?

Бекли от души расхохотался:

— Неужели вы в самом деле поверили в эту басню?

Тараканов испытующе смотрел на него.

— Так это что, всё выдумки?

— Американцы, Уиншип и Эббетс, специально пустили этот слух, чтобы вытурить вас с острова, а вы, выходит, и клюнули! Я вам, так и быть, и ещё кое-что скажу: американцы перекупили по двойной цене всё сандаловое дерево, которое Каумуалии заготовил для вас. Они убедили короля, что торговать с представителями Соединённых Штатов гораздо выгоднее, чем вести дела с доктором Шеффером и российской компанией. Если вы, русские, выиграли в этой схватке первый раунд, то в последнем американцы уложили вас на лопатки. Только не думай обо мне плохо, Тим, что ты так на меня смотришь, будто я подсунул тебе жабу в карман? Джордж Бекли от этих игр держался в стороне. Что вы собираетесь теперь делать? Вы видели Джона Янга?

— Да, — сказал Тараканов, — мы видели его. Он предлагает нам выдать доктора Шеффера и обещает взамен полную безопасность всем другим. Но нам-то это не подходит.

— Не знаю, правы вы или нет, — задумчиво сказал Бекли. — Ты говоришь, что на борту «Кадьяка» почти семьдесят человек? Стоит ли вам всем гибнуть из-за одного? Не лучше ли всё же избавиться от этого доктора и уцелеть? Я, правда, слышал, что одним доктором дело не обойдётся. Называли ещё кого-то, не помню имя... Но точно не тебя, Тим, и не твоего товарища, — он повёл глазами на Кичерова, — кого хотели пристрелить вместе с доктором на берегу.

— Тем более всем нам надо держаться вместе, — прихлопнул рукой по столу Тараканов. — За твоё здоровье, Джордж!

Часом позже на «Кадьяке» доктор Шеффер, выслушав рассказ Тараканова, трясся в бессильной ярости:

— Сучьины дети! Но и король хорош! Стоило сунуть ему побольше, и он продал нас с потрохами.

Лишь на девятые сутки «Кадьяку» разрешили войти в гавань. Два лоцмана-канака ошарашили доктора Шеффера заявлением, что теперь, по распоряжению короля Камеамеа, за услуги по проводке судов необходимо платить, и потребовали сто пятьдесят испанских пиастров.

— Это грабёж! — возмущённо вскричал доктор Шеффер. — Такую сумму выложить я не могу.

Равнодушно пожав плечами, канаки хотели удалиться восвояси.

После долгого торга доктор пообещал им пятьдесят два пиастра, один нож, два шерстяных одеяла, около полусотни зеркал и почти столько же топоров.

Умышленно или случайно лоцманы всё же едва не посадили шхуну на коралловый риф. Вовремя брошенный якорь спас корабль. С борта «Кадьяка» были спущены байдарки, и алеуты отбуксировали шхуну на определённую ей стоянку.

Русские были избавлены от угрозы пойти ко дну в случае шторма. В остальном же их положение не улучшилось. Джон Янг по-прежнему запрещал высадку на берег, требуя выдать предварительно доктора Шеффера.

4 июля 1817 года

С утра гавань приобрела праздничный вид: все корабли — большинство составляли американские торговые суда — украсились национальными флагами в честь Дня независимости Соединённых Штатов.

Доктор Шеффер вновь приказал поднять флаг Российско-Американской компании вверх ногами. Это не осталось незамеченным. На «Кадьяк» прибыл с берега комендант крепости Джордж Бекли.

— Извольте уважать морские законы, — ледяным тоном заявил он Шефферу. — Вы что, намеренно издеваетесь над национальным праздником американцев? Повесьте флаг как положено.

— Нет, не повешу, — по-детски упрямствовал доктор. — Пусть все знают, что мы терпим бедствие. Только варвары могут равнодушно взирать в свой национальный праздник на тонущих моряков.

Доктор Шеффер был готов к скандалу, чтобы хоть таким образом подпортить американцам праздничное торжество, и неизвестно, чем бы всё это завершилось, если бы в тот же день в гавань не прибыл на «Пантере» давний знакомый Шеффера капитан Исайя Льюис. Он поторопился нанести визит доктору, некогда излечившему его от простуды.

Шеффер приказал принести в каюту лёгкое угощение. Льюис был именно тот человек, кто мог выручить его в нынешней крайне сложной ситуации.

— Я слышал, уважаемый доктор, что у вас большие неприятности, — участливо сказал Льюис.

— Увы, это правда, — сокрушённо развёл руками Шеффер. — Кое-кому очень хочется надеть на меня кандалы, а ещё лучше пристрелить на месте.

— За что? Вы в чём-то провинились? — разыграл полное неведение Льюис: от своих коллег, американских капитанов, он слышал самые неблагоприятные отзывы о действиях на Кауаи доктора Шеффера, но хотел знать его собственную версию.

— Я и сам не пойму, за что, — слукавил и доктор Шеффер. — Разве я виноват в том, что король Каумуалии добровольно решил принять российское подданство и велел поднять над своим островом русский флаг? Вашим друзьям, американским капитанам, всё это почему-то очень не понравилось. Они начали интриговать против меня, через своих агентов организовали на Кауаи революцию. И вот мы изгнаны. Я оказался в положении политического беженца. В буквальном смысле слова сижу на разбитом корыте — эта шхуна течёт как решето. Скажите, дорогой мой Исайя, — с трагическим надрывом вопросил доктор Шеффер, — неужели совесть наших недругов будет чиста, неужели они не будут страдать до конца своих дней, если по их вине умрут медленной и мучительной смертью семьдесят человек? Неужели даже в день вашего национального праздника ни у кого не шевельнётся искра сочувствия к попавшим в беду людям?

— Если я смогу что-то сделать для вас, я готов помочь, — ответил Льюис на эту пылкую тираду.

Спасительная идея сверкнула в голове доктора Шеффера.

— Куда, дорогой Исайя, следует ваш корабль?

— Я везу товары в Макао.

— Когда вы собираетесь покинуть Гонолулу?

— Дней через пять. Мне необходимо запастись водой и продуктами питания.

Доктор Шеффер встал. Заложив руки за спину, прошёлся по каюте, изучающе взглянул на Льюиса.

— Вы действительно готовы помочь мне?

— Можете довериться мне, доктор Шеффер. Я не из тех людей, кто предпочитает забывать о своих долгах.

— Мне необходимо срочно отплыть отсюда, — сказал доктор Шеффер. — Отплыть тайно, чтобы об этом не знал ни Джон Янг и никто из находящихся в гавани американцев. Через Макао я надеюсь попасть в Санкт-Петербург и проинформировать руководство русской компании о постигшем нас несчастье. Вы можете взять меня на борт вашего корабля и доставить в Макао?

— Мне это не будет стоить никаких трудов, — без раздумий ответил Льюис. — К сожалению, отдельной каюты предоставить на смогу. Если вас не стеснит, предлагаю разделить мою капитанскую каюту и гарантирую полную тайну вашего ухода из Гонолулу и безопасность на борту корабля.

— Благодарю вас, капитан. Вы чрезвычайно поможете мне, — доктор Шеффер энергично потряс руку Льюиса. — Истинные друзья познаются в беде». Я, конечно, посоветуюсь со своей командой». Всё так неожиданно... Уверен, они правильно поймут мои намерения... Я бы попросил вас, Исайя, навестить меня завтра ещё раз. Тогда я дам окончательный ответ». И, пожалуйста, объясните своим соотечественникам, что я уважаю национальные праздники, но капитан терпящего бедствие корабля не может вести себя так, словно у него полный порядок. Пусть наш перевёрнутый вверх ногами флаг бередит совесть людей, которые игнорируют беду ближнего.

— Хорошо, доктор Шеффер, я постараюсь объяснить им мотивы ваших действий.

Проводив Льюиса, доктор Шеффер собрал с десяток своих ближайших помощников на шканцах.

— Дорогие друзья, я должен посоветоваться с вами, — не без внутренней робости начал доктор, озирая усталые, нахмуренные лица сподвижников. Что-то они ответят ему? Не сочтут ли трусом? — Я высоко ценю ваше мужество в час постигших нас испытаний. Вы отказались выдать меня нашим врагам и купить этой ценой свою безопасность и свободу. Вы дали ясно понять этим злобным шакалам, что русские люди не идут на грязные сделки, пятнающие их честь и совесть. Я никогда этого не забуду! Низость и коварство наших врагов не имеют границ. Мы с вами оказались в тупике. Ежели эти изверги будут настаивать на своих требованиях, всех нас ждёт неминуемая гибель от голода и истощения. Мы можем попытаться пробиться на берег с боем, но силы слишком неравны, и я не имею права подвергать вас такому риску. Я думал над единственным, кажется, выходом в данной ситуации — добровольной сдаче на милость победителя, капитуляции перед ним. Я и сейчас готов пожертвовать своей жизнью ради вашего спасения, но вы же сами этого не хотите. Поступить так — значило бы окончательно признать наше поражение и нашу вину. Но мы с вами ни перед кем не виноваты. Я верю, что мы ещё отвоюем принадлежащие России земли, и сдаваться не хочу. Сегодня у нас появился шанс достойно выйти из этого тупика. Мой друг, американский капитан Льюис, предложил мне тайно уйти отсюда на борту его судна, следующего в Макао. Из Макао не представляет труда добраться на попутном корабле до Санкт-Петербурга. Я информирую главное правление компании о нашей беде. Не сомневайтесь, что мне удастся убедить руководство компании и правительство России отомстить за оскорбление, нанесённое чести великой Российской империи. Мой тайный отъезд выбьет у наших врагов их единственный козырь, и они уже не смогут свести со мной счёты. Когда они убедятся, что я исчез, они не посмеют препятствовать вам высадиться на берег. Я представляю, что до прибытия подкрепления вам здесь, в Гонолулу, придётся нелегко. Но все вы люди бывалые и, уверен, не пропадёте. Поверьте, господа промышленные, друзья мои и соратники, мне очень непросто предложить вам такой вариант. На Кауаи я поклялся, что никогда не оставлю вас. Но сегодня иного выхода из тупика не вижу. Я действую в интересах вашего же спасения. Подумайте над тем, что я сказал, и дайте ответ. Как вы решите, так и будет. Времени у нас нет. Завтра я должен сообщить ваше решение капитану Льюису, этому единственному благородному человеку из всех находящихся здесь американцев.

Доктор Шеффер замолчал. Молчали и промышленники, неуверенно поглядывая друг на друга.

— Да что решать-то, — отозвался наконец Пётр Кичеров, — всё правильно, Егор Николаевич, вы рассудили. Другого выхода и спасения у нас нет.

— Всем ясно, — веско сказал Тараканов, — что оставаться вам, Егор Николаевич, здесь нельзя, а выдать вас — не по-людски и противно нашим правилам. Капитан Льюис предложил разумный план. Будем надеяться, что с Божьей помощью всё удастся.

— Ежели Льюис согласится, надо бы вам, Егор Николаевич, взять с собой ещё пару человек — для вашей же безопасности и охраны, — поделился своей выдумкой Алексей Однорядкин.

— Так вы согласны, вы не осуждаете меня? — ещё не до конца веря в свою удачу, обвёл всех глазами доктор Шеффер.

— А чего нам осуждать вас, Егор Николаевич, коли действуете вы ради нашего общего спасения? — удивился Филипп Осипов.

— Значит, никто против этого плана не возражает? — в последний раз уточнил доктор Шеффер.

— Мы согласны. Противных вашему плану нет, — ответил за всех Тараканов.

— Спасибо, друзья, что верите в меня. Я торжественно обещаю, что вернусь в Петербург и организую подмогу. Я верю, что и Александр. Андреевич не оставит вас в беде... Да, и вот ещё что. Без меня, наедине обсудите, кого бы вы хотели иметь своим предводителем, когда я оставлю корабль.

На следующий день доктор Шеффер известил капитана Льюиса, что промышленники поддержали его решение отплыть из Гонолулу на судне «Пантер».

— Вы сможете взять со мной ещё двух человек? — спросил он Льюиса. — Мои люди считают, что втроём нам будет безопаснее.

— Смогу, — ответил Льюис.

— У меня ещё одна огромная просьба. В нашем отчаянном положении дорог каждый день. Вы не сможете ускорить отъезд на пару суток?

— Я не уверен, что удастся так быстро запастись продуктами питания.

— Вы можете закупить необходимые продукты на острове Кауаи.

Льюис пристально посмотрел на доктора Шеффера.

— Вы не боитесь, доктор, появляться там ещё раз?

— А если сделать так, чтобы никто из посетителей корабля не видел ни меня, ни моих спутников.

— Хорошо, — согласился Льюис. — В ваших интересах я ускорю отход корабля.

Промышленники сообщили доктору, что выбрали своим начальником Тимофея Тараканова. Шеффер удовлетворённо покивал головой.

— Я не хотел навязывать вам своей подсказки, но ваш выбор я одобряю. Теперь назначьте мне двух провожатых.

Чуть погодя Тараканов принёс весть, что по общему решению с ним вместе отправятся Филипп Осипов и алеутский тоен Григорий Искаков.

В ночь накануне отплытия «Пантера» доктор Шеффер простился на палубе «Кадьяка» с остающимися. Каждому пожал руку, призывал не беспокоиться, держаться стойко, верить в него. Ему желали удачи. С обеих сторон чувствовалось некоторое смущение. Когда проводы завершились, доктора Шеффера и двух его спутников, соблюдая предельную осторожность, доставили под покровом ночи на борт американского корабля.

Бухта Ваимеа,

8 июля 1817 года

Как только «Пантер» бросил якорь, Льюис отплыл в шлюпке на берег. Вернулся часа через три, и, похоже, не один. Из открытого окна капитанской каюты затаившийся доктор Шеффер слышал оживлённый говор на палубе.

— Я не буду, господа, приглашать вас в мою каюту, там слишком душно, — донёсся до него совсем уже близкий голос Льюиса. — Распорядитесь, пожалуйста, поставить здесь столик и кресла.

— Отличная идея, капитан! — прозвучал пропитой бас, и доктор Шеффер с содроганием узнал голос своего бывшего подчинённого Уильяма Водсворта.

— Вы поступили совершенно правильно, Исайя, — развязным тоном говорил Водсворт, — что не согласились с предложенными вам ценами на батат и таро. Они могли запросить столько с русских, и это было бы справедливо. Но после того как я помог канакам изгнать с острова этого шарлатана со всей его командой, канаки просто обязаны давать некоторую скидку моим соотечественникам.

— Кого вы имеете в виду под шарлатаном, доктора Шеффера? — уточнил Маршалл, первый помощник Льюиса.

— Ха-ха-ха! — зычно загрохотал Водсворт. — Да он такой же доктор, как я император Наполеон Бонапарт. Они придумали этот трюк вместе с Барановым, чтобы под прикрытием научных занятий заслать доктора на Сандвичевы, а потом с его помощью оттяпать для России один или несколько островов. Я удивляюсь вам, господа, вы только что прибыли из Гонолулу и до сих пор не поняли, кто такой так называемый доктор Шеффер. Там-то каждый знает, что никакой он не доктор, а тайный агент Баранова.

Слушая эти разглагольствования, доктор Шеффер лишь бессильно скрипел зубами.

— Что будете пить, Уильям? — спросил Льюис.

— Не отказался бы от настоящего шотландского виски. У этих русских не было ничего, кроме рома и водки, да и те, признаться, скверного качества. Вы даже не представляете, господа, чего я только не натерпелся за годы службы у них.

— Кто же вас заставлял, Уильям, терпеть? — позволил себе лёгкую подковырку Маршалл.

— Я же поначалу думал, что имею дело с нормальными людьми. Сам Баранов произвёл на меня хорошее впечатление, потому я и согласился заключить с ним контракт. На «Ильмене», которым я командовал, тоже было несколько неплохих парней. Один из них помог мне избежать верного плена, когда в Калифорнии испанцы устроили на нас засаду... Давайте выпьем, господа, и я расскажу, как я организовал изгнание русских с этого острова. Ваше здоровье! Клянусь покойной мамой, это настоящее виски. Я уж забыл его вкус.

— Так вы, Уильям, оказывается, главный виновник изгнания русских с этого острова? — не без иронии сказал Льюис. — В Гонолулу мы слышали, будто бы Натан Уиншип с Джоном Эббетсом помогли русским убраться отсюда.

— Они там, в Гонолулу, ни черта не знают, — с апломбом ответил Водсворт. — Клянусь Богородицей, это сделал я один с помощью канаков. Шеффер подозревал меня. Он устроил слежку за мной. Ему донесли, что я пользуюсь любым моментом, чтобы открыть канакам его истинное лицо. А канаки — они же простодушны как дети и всему верят. Я начал втолковывать им: не верьте кауке Папаа.

— А это ещё кто такой? — не понял Маршалл.

— А это и есть этот чёртов доктор. Так его звали все канаки. Говорят, сам Камеамеа, которому этот каука с полгода пускал пыль в глаза, дал ему это имя. Так вот, я везде говорил канакам: не верьте Папаа, он вас обманет, доведёт до нищеты. Не подчиняйтесь ему, бунтуйте против него. Извините, но глотка пересохла, давайте-ка ещё по одной. За Америку, за мой родной Бостон! Не был там уже четыре года. Страшно скучаю... Так я продолжу, господа... Ей-Богу, у вас прекрасное виски! Выпьешь, и сразу становится веселее». На чём я остановился?

— Вы предупреждали канаков не верить... — напомнил Маршалл.

— Вот именно, предупреждал не верить Папаа и браться за оружие. В конце концов шпионы Шеффера выследили меня и выдали доктору. Должен сказать, что в ярости этот человек не знает пощады. Он меня арестовал, заключил под стражу на паршивой шхуне «Кадьяк», той самой, которая, как вы говорили, чуть не пошла на дно в Гонолулу. Но я и там нашёл способ вести свою борьбу с Папаа. Меня почти каждый день тайно навещали верные мне канаки, мужчины и женщины. Скажу, господа, не таясь: у канаков я был популярен. Меня уважали, любили, мне сочувствовали, особенно часто — ха-ха! — женщины. И я тоже отвечал им любовью. Но это — ха-ха-ха! — уже другая история. Словом, когда канаки дозрели и готовы были взяться за оружие, я, чтобы возглавить восстание, ловко обманул русских и сумел броситься за борт. Канаки уже ждали меня и подобрали на своей лодке. Всё остальное решилось в считанные дни. Король Каумуалии назначил меня своим главным советником, и я ему сразу сказал: гоните этого кауку в три шеи! В двадцать четыре часа! Вот так, господа, благодаря Биллу Водсворту и кончилась вся их афера. И забудьте всё, что вам наболтали в Гонолулу. Как они могли справиться с русскими? Однажды они попробовали сунуться сюда и сорвать русский флаг, но у них ничего не вышло. Сейчас, когда дело сделано, каждый готов выставить себя героем. А тот, кто всё это устроил, мало кому известен. Он здесь, господа, перед вами, пьёт с вами виски и тоскует о своей далёкой родине. Налейте, Исайя, ещё по одной и можете предложить свой тост, теперь ваша очередь.

— Позвольте, дорогой друг, предложить тост за вас, — с лёгкой иронией сказал Льюис. — Когда-нибудь вам поставят памятник на острове Кауаи. Будьте здоровы, наш дорогой друг и соотечественник!

Доктор Шеффер чертыхнулся в своей каюте.

— Спасибо, господа, я, право, тронут. Так приятно, когда тебе отдают должное. Но скажу, друзья, начистоту: не хочу я быть каменным истуканом. И не верю я ни в какое там бессмертие души. Мне бы пожить на этом свете ещё пару десятков лет так же весело, как я жил последний год. Скажу вам откровенно, господа, нежнее женщин, чем сандвичанки, я не встречал. Вы даже представить себе не можете, как умеют они приласкать мужчину. Если вы не торопитесь и готовы простоять здесь пару суток, я могу свести вас здесь кое с кем. Клянусь Богородицей, вы не пожалеете!

— Мы торопимся, — суховато отреагировал Льюис.

— Вы торопитесь от своего счастья? — весело сказал Водсворт. — Ну и, честное слово, дураки! Уж если я, Билл Водсворт, говорю вам: задержитесь, не пожалеете, так лучше послушайте меня. Потом как-нибудь вспомните, да будет поздно. Король Каумуалии не хочет меня отпускать. За мои заслуги он подарил мне землю близ реки Ханапепе, ту самую долину, которая раньше принадлежала Шефферу...

Доктор Шеффер скорчился в своей каюте в бессильных муках обобранного до нитки нищего.

— Вообразите, господа, — как ни в чём не бывало продолжал уже изрядно пьяный Водсворт, — этот каука так торопился покинуть остров, что от страха забыл забрать некоторых людей, тех самых, кого он оставил работать на себя в подаренной ему долине, — двух алеутов и нескольких русских. Да ещё, говорят, на острове Льхуа осталось несколько человек, которых послали туда выпасать скот. Но Каумуалии не злопамятен. Он сказал, что не надо их трогать. Они ни в чём не виноваты. Они лишь выполняли приказ доктора. Скажу вам по дружбе, господа, я и сам пока никуда не стремлюсь отсюда. Мне здесь нравится. У меня здесь есть несколько подружек, которые относятся ко мне так, словно я бог. А что ещё нужно мужчине? Но я заболтался с вами, господа, мне пора на берег. И послушайте моего совета: не торопитесь уходить отсюда. Здесь, в Ваимеа, вам каждый скажет, где найти капитана Водсворта. Приятно было поболтать с соотечественниками.

Несмотря на совет Водсворта, Льюис не стал задерживаться на Кауаи. Приобретя продукты, он на следующий день отправился в дальнейший путь. Доктор Шеффер почёл за лучшее промолчать о том, что он слышал из своей каюты всю эту пьяную болтовню Водсворта. Если ему суждено вернуться на Сандвичевы с вооружённым подкреплением, он очень хотел бы ещё раз встретить на Кауаи этого жалкого хвастуна, чтобы за всё рассчитаться с ним.

Гонолулу, борт «Рюрика»,

октябрь 1817 года

Корабль русского мореплавателя Отто Евстафьевича Коцебу вновь бросил якорь в гавани Гонолулу.

Вторичный поход с целью убедиться, существует ли северный проход между Азией и Америкой, оказался неудачным. Близ Алеутских островов «Рюрик» был застигнут жесточайшим штормом. Ночью вдруг задул ураганный ветер, повалил снег с градом, море превратилось в кипящий котёл. Сменив рано утром на вахте первого помощника Шишмарёва, Отто Коцебу увидел, с каким трудом едва ворочают штурвал два матроса. И хотя все лишние при таком ветре паруса были убраны, Коцебу кольнуло предчувствие близкой беды. Над кораблём неожиданно поднялась, заслоняя своим гребнем небо, огромная волна. Капитан «Рюрика» лишь успел подумать, что никогда прежде ему не доводилось видеть такой чудовищной волны. Он инстинктивно схватился за поручень, и в следующее мгновение рухнувшая на корабль масса воды сбила его с ног. Очнувшись, он ощутил сильную боль в груди. С трудом встал на ноги, огляделся. На палубе стонали пригвождённые ударом волны к штурвалу оба рулевых. Должно быть, у них были сломаны рёбра. Бушприт корабля от удара разнесло в щепки. Капитан «Рюрика», чувствуя, что не в силах сделать и шагу, громким голосом позвал на помощь.

Починиться смогли лишь после прихода на остров Уналашку, но все эти дни боль в груди не отпускала. Тем не менее Отто Коцебу не желал отступать от своего намерения исследовать северные берега Аляски. Правитель компании на Уналашке Крюков выполнил данное ему поручение: подготовил байдары для плавания среди льдов, выделил алеутов с их лёгкими лодками, нашёл толмачей. И вот «Рюрик» вновь отправился в путь, туда, куда прежде не добирался ни один мореплаватель. Превозмогая боль, Отто Коцебу выходил на палубу и с надеждой озирал угрюмые берега Берингова пролива, узкую полоску воды меж синевато светившихся льдин. Вперёд, несмотря ни на что — только вперёд!

И всё же возле острова Святого Лаврентия поход пришлось прервать. Здесь, в суровом северном климате, здоровье Коцебу резко ухудшилось. От холодного воздуха у него начались судороги, он то и дело терял сознание, из горла шла кровь.

Осмотрев капитана, корабельный доктор Иван Эшгольц лишь сокрушённо покачал головой.

— Нельзя, Отто Евстафьевич, продолжать вам это плавание. Надобно назад повернуть. Плохо организм на холод реагирует.

Коцебу и сам понимал, что плохо. Весь день прошёл в мучительных раздумьях Столько лет он мечтал подняться так далеко на север Аляски, как не ходил ещё никто, и вот в двух шагах от заветной цели нелепая случайность превратила его чуть не в инвалида.

В тот день Отто Коцебу принял очень тяжело давшееся ему решение. Написал приказ и велел Шишмарёву объявить экипажу: ухудшающаяся болезнь вынуждает его возвращаться назад, к Уналашке.

Он до сих пор был не уверен, правильно ли поступил тогда. Может, всё бы и обошлось. Но приходилось признать, что после прибытия на Сандвичевы острова ему стало гораздо лучше.

Помимо стоявших в гавани Гонолулу шести американских судов Коцебу приметил сиротливо лежавшую на мели недалеко от берега шхуну. На торчавшем из воды борту была видна надпись по-русски — «Кадьяк». Зрелище брошенной людьми полузатопленной шхуны поневоле наводило на мысли о некогда приключившемся здесь несчастье. Набегавшие на корабль волны колебали корпус, и слышалось тяжкое скрипение, словно покинутый корабль жаловался на свою судьбу.

На борт брига поднялся в сопровождении переводчика знакомый по предыдущему посещению острова туземный министр Кареймоку. Капитан «Рюрика» пригласил атлетически сложенного канака, одетого в напоминавший римскую тогу наряд из белой материи, в свою каюту. После дежурных фраз о том, какие планы у русского мореплавателя, куда он держит теперь путь и как долго собирается погостить на Оаху, Коцебу свернул разговор на беспокоившую его мысли шхуну «Кадьяк». Что с ней случилось, где её экипаж?

— На этой шхуне, — ответил через переводчика Кареймоку, — прибыли в Гонолулу русские, которых изгнали с острова Кауаи, — моряки и охотники. Их предводитель каука Папаа, опасаясь мести, бежал на американском корабле в Кантон. Шхуна была совсем плоха, что пробитый орех, и русские умаялись откачивать воду. После бегства Папаа мы разрешили им сойти на берег. Когда шхуну буксировали на ремонт, её по неосторожности посадили на мель.

— Что же с русскими, где они сейчас?

— Они сказали, что не собираются ни с кем воевать, и мы разрешили им остаться на острове. — Кареймоку отвечал сдержанно, словно опасался, не разгневает ли русского офицера.

— Сколько их здесь?

— Более полусотни, — ответил Кареймоку. — У них был плохой начальник. Он обманул короля Камеамеа и короля Каумуалии. Но те, кто был с ним, показали себя мирными людьми, и мы не стали мстить им.

После отъезда Кареймоку к «Рюрику» подплыли на шлюпке, принадлежавшей потерпевшему бедствие «Кадьяку», четверо бородатых людей. По их виду Коцебу догадался, что они представляют незадачливый отряд Российско-Американской компании, так шумно проявивший себя на Сандвичевых островах. Старший группы, дюжего вида рыжебородый мужик с ясно-голубыми глазами, представился Тимофеем Таракановым, руководителем всех находящихся на острове русских и алеутов.

— Я уже немало наслышан о ваших подвигах, — обменявшись с соотечественниками рукопожатиями, сказал Коцебу. — В мой прошлый визит на Сандвичевы король Камеамеа жаловался мне, особенно на вашего бежавшего начальника, этого доктора Шеффера. Как же так получилось, что вы стали причиной чуть ли не войны между двумя сандвичанскими королями?

Он говорил строгим командирским тоном, но под устремлённым на него слегка прищуренным взглядом рыжебородого промышленника почувствовал себя как-то стеснённо.

— Мы теперь думаем, — сказал Тараканов с сожалением в голосе, — что напрасно доктор Шеффер втравил нас в это дело. Он всё сам решал. О многом мы и не знали. И вот мыкаемся здесь по его вине и прикидываем, как обратно нам до Ново-Архангельска добраться.

Отто Коцебу подумал, что Тараканов ведёт разговор к тому, что нельзя ли, мол, вашим бригом в Русскую Америку попасть, и торопливо ответил:

— Я бы с удовольствием помог вам, но не могу. Я только что вернулся с западных берегов Аляски, а сейчас должен идти в южные моря. Бриг, сами видите, невелик. Экипаж всего тридцать человек. А вас, я слышал, тут более полусотни.

— Примерно семьдесят, — уточнил, по-прежнему глядя на Коцебу неуютным тяжёлым взглядом, Тараканов.

— Ну, вот видите, — развёл руками Коцебу, — слишком много. Где же я вас размещу? — Он и не заметил, как сменил тон судьи на тон ответчика.

— Да мы, ваше благородие, и не просим, — словно даже жалеючи его, сказал один из спутников Тараканова. — Мы как-нибудь сами свои дела устроим.

— Я уже договорился со знакомым торговцем, Дейвисом, — пояснил Тараканов. — Контракт с ним подписал. Он готов взять сорок охотников на свой корабль «Игл», идущий в Калифорнию. Обязался одевать и кормить наших людей. А за то, что его капитан доставит нас в Калифорнию, мы ему промыслом морского зверя отработаем.

— Вот и замечательно! — обрадовался Коцебу. — Нашёлся-таки выход.

— Но чуть не половина людей всё равно здесь останется, — продолжал Тараканов. — Всех-то взять он не может. Всё бы ничего, да с питанием у нас туговато. Бесплатно снабжать жизненными потребностями нас не хотят, а для оплаты денег нет. Вы говорите, ваше благородие, на севере были?

— Да, — подтвердил Коцебу, — у Алеутских островов и дальше — в Беринговом проливе.

— Так, может, у вас хоть рыбка найдётся? А то алеуты наши шибко без северной рыбы, к коей они привычны, страдают.

— С рыбой я вам помогу, — торопливо сказал Коцебу, радуясь столь малой просьбе. — На Уналашке я запасся достаточным количеством трески и с удовольствием поделюсь с вами.

— За это спасибо, ваше благородие, — просветлел рыжебородый Тараканов. — Треска нас выручит.

— Я сейчас же прикажу загрузить рыбой вашу шлюпку. Будет мало, ещё приезжайте.

Пока «Рюрик» стоял в гавани, к нему несколько раз подходила шлюпка с «Кадьяка» за грузом рыбы.

Отто Коцебу договаривался в это время с канакскими вождями о снабжении брига съестными припасами. Ему пообещали продать и коз, и свиней, и даже собак.

Часть третья

ПОСЛЕДНИЙ СЧЁТ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Ново-Архангельск,

июль 1817 года

Вернулся наконец так долго ожидаемый Барановым бриг «Ильмень». Самые худшие опасения, уже много месяцев терзавшие душу правителя, подтвердились, когда он выслушал доклад Джорджа Янга и изучил последние письма с острова Кауаи доктора Шеффера и другие документы, в частности, подлинники актов о дарении доктору участков земли, на Кауаи. «Хорош, — с оттенком брезгливости думал Баранов, — не о компании — о себе в первую очередь заботился, а подавал всё так, будто земля дарится компании. Далеко смотрел учёный-натуралист!»

Итак, русские позорно изгнаны с острова. Доктор Шеффер, обосновавшийся, судя по всему, в Гонолулу, взывает о помощи. Обширные планы, которые связывались с приобретением для компании и России острова Кауаи, лопнули как мыльный пузырь. А ведь ещё в прошлом году, после возвращения с Сандвичевых «Открытия», были направлены в Петербург победные реляции о просьбе короля Каумуалии предоставить ему российское подданство и подлинники документов, подписанных доктором Шеффером с Каумуалии.

Там уж, поди, идёт радостная суетня, директора компании шлют представления в Министерство иностранных дел о необходимости официально принять остров Кауаи под опеку России. Дело, может, и до государя императора дошло. Конфуз, позор, стыдоба! Как этот докторишка подвёл его, старика! Вместо победных фанфар впору похоронный марш заказывать.

Как он верил вначале, после возвращения с Сандвичевых «Открытия», что удачно проведённая доктором Шеффером с помощью Подушкина операция по приобретению острова Кауаи достойно увенчает последние годы правления в Америке. Как надеялся, что теперь они будут иметь постоянную базу на плодородных Сандвичевых островах и всё это даст могучий толчок дальнейшему расширению деловых возможностей компании, акции их пойдут вверх, и те его недруги в Санкт-Петербурге и в морском министерстве, кто считает, что старый пень Баранов уже ни на что не годен, вновь убедятся в его предприимчивости, в его способности с прежней энергией осуществлять дерзкие и далеко идущие планы. Всё рухнуло! А проваливший грандиозное дело докторишка побоялся сам вернуться на «Ильмене» с детальным отчётом о том, как это всё произошло, напугался гнева Баранова, трусливо сбежал в Гонолулу.

С особым пристрастием расспрашивал Баранов Джорджа Янга, что же послужило причиной их изгнания с острова Кауаи, кто отдал последний приказ уходить оттуда. Янг не знал всех деталей, но доложил, что незадолго до их ухода из гавани Ханалеи между промышленниками и канаками случилась на острове перестрелка, после чего совет промышленников решил, что воевать с канаками они не будут. Тогда-то доктор Шеффер и отдал приказ уходить. Янг помянул козни американцев, настроивших канаков против русских, будто бы полученное королём Каумуалии угрожающее письмо от Камеамеа.

Нечему удивляться, всего этого следовало ожидать. На что он надеялся, этот Шеффер, когда тайно от главного правителя, обманув Подушкина, заключил секретный договор с Каумуалии, обязывающий компанию оказать помощь в войне против Камеамеа? Подлинник договора привёз вернувшийся прошлой осенью на американском корабле конторщик Григорий Терентьев, и, прочтя документ, Баранов буквально похолодел: да как так можно, что же натворил бессовестный докторишка! Война с Камеамеа всех их погубит. И англичане, и американцы не будут безучастно взирать на военный конфликт двух королей, в который окажется втянутой и российская компания. Назревает скандал международного масштаба. Вот тогда-то, при первой оказии, он и послал Шефферу строгое предписание прекратить все сомнительные спекуляции и немедленно вернуть в Ново-Архангельск корабли «Кадьяк» и «Ильмень». А доктор и глазом не повёл, сделал вид, что и не было будто бы такого приказа. Вот и доигрался!

Баранов за эти дни и бессонные ночи, пока в одиночестве, не делясь ни с кем, переживал крах своих надежд и подсчитывал убытки, понесённые компанией из-за провала аферы Шеффера, осунулся, потерял аппетит, ещё заметнее, совсем по-старчески, стали дрожать руки. На целый год были отвлечены от промыслов два корабля с лучшими охотниками. Покупка доктором шхуны для короля Каумуалии, многочисленные подарки королю и вождям — одни эти убытки тянут не менее чем на двести пятьдесят тысяч рублей. А как измерить политический ущерб? Как оценить тот вред, какой принесла лопнувшая афера репутации компании? Какие козыри получат враги компании в Санкт-Петербурге! На них будут смотреть теперь как на облапошенных, неудачливых авантюристов и по справедливости будут в первую очередь тыкать пальцами в него, в Баранова. Кто как не он на свой страх и риск, не информируя о планах главное правление компании, затеял всё это дело, веря в конечный успех, надеясь, что его поймут и оценят. Победителей, известно, не судят. Жестоко проигравших судят, невзирая на их былые заслуги.

Ещё в прошлом году Баранов немало слышал жалоб от приходивших в Ново-Архангельск американских капитанов на действия доктора Шеффера. Почти одновременно получил сигналы об интригах американцев против компанейских людей на Сандвичевых, об изгнании колонии русских с острова Оаху. И тогда он отомстил своим давним партнёрам-бостонцам тем, что почти прекратил закупать у них товары и отказался подписывать новые соглашения о совместном промысле морского зверя. Прежним хорошим отношениям пришёл конец. Он понимал, что американцы никогда не простят ему захват компанией острова Кауаи. Но ставки в этой игре были слишком высоки, и он был готов платить за этот успех утратой некоторых торговых связей.

В состоянии жесточайшего уныния и меланхолии встречал Баранов пришедший в двадцатых числах июля под флагом Российско-Американской компании уже знакомый ему корабль «Суворов», совершавший ныне своё второе кругосветное плавание.

Баранов был уже не в том возрасте и не в таком состоянии духа, чтобы ехать на корабль для личного приветствия прибывших на нём офицеров. Обида против прежнего командира «Суворова» лейтенанта Лазарева всё ещё не прошла. Кого-то прислали на сей раз? Неужели компания не извлекла уроки из прискорбного инцидента, вынудившего главного правителя подать на лейтенанта Лазарева жалобу в Санкт-Петербург с просьбой тщательно разобраться в действиях флотского офицера?

Посланный им для встречи корабля лейтенант Подушкин возвратился часа через два вместе с командиром судна, которого представил давним своим сослуживцем и приятелем лейтенантом Захаром Ивановичем Понафидиным.

— Вот ведь как бывает, Александр Андреевич, — радостно блестя глазами, говорил Подушкин, — лет десять назад на одном корабле по Средиземному морю ходили и, надо же, на краю земли повстречались!

Сослуживец Подушкина лейтенант Понафидин был чуть постарше своего коллеги, лет тридцати четырёх. В отличие от щеголеватой бородки, украшавшей Подушкина, лицо Понафидина было тщательно выбрито, в глазах читались приветливость и искренняя радость от встречи. Баранов, пожимая его руку, с облегчением подумал, что, если интуиция его не подводит, с этим офицером никаких проблем возникнуть не должно.

Поздравив лейтенанта с благополучным прибытием, Баранов попросил конторщика Терентьева принести лёгкое угощение и начал неторопливо расспрашивать: когда вышли из Кронштадта, каков был маршрут плавания и прочее. Для него явилось неожиданностью, что на этот раз компания направила ему два корабля. На втором, рассказывал Понафидин, «Кутузове», должен прийти командир экспедиции капитан-лейтенант Гагемейстер. Они разошлись у берегов Перу, и, дав предписание капитану «Суворова» следовать прямым курсом к Ново-Архангельску, сам Гагемейстер пошёл в Калифорнию, чтобы доставить туда грузы, предназначенные для форта Росс.

«Что ж, тем проще, — думал Баранов. — Ежели Понафидин и не начальник экспедиции, то и необязательно давать ему отчёт о своих действиях, тем более делиться огорчениями по поводу неудавшейся операции на Сандвичевых островах. Дождусь прибытия Гагемейстера, а уж тому, как ни крути, придётся всё доложить».

— Сколько ещё офицеров на корабле и кто они? — спросил Баранов.

Он всё же опасался, что вместе с Понафидиным на «Суворове» пришёл кто-то из прежнего экипажа, который возглавлял Лазарев.

— Лейтенанты Яновский и Новосильцев, — чётко отрапортовал Понафидин.

— Кто-кто, Унковский? — насторожился Баранов.

— Не Унковский, а Яновский, Семён Иванович, — с лёгкой улыбкой поправил Понафидин и, как бы устраняя всякие сомнения, добавил: — Здесь, в Русской Америке, мы все впервые.

— Вот и прекрасно, добро пожаловать! — тоже улыбнулся тонкими губами Баранов. — Рад был познакомиться, Захар Иванович, и, по нашему обычаю, извольте пожаловать завтра на обед ко мне вместе с вашими офицерами.

— С удовольствием, — поднимаясь, сказал Понафидин.

Он вопросительно взглянул на Подушкина, и Баранов, уловив значение этого взгляда и понимая, что присутствие на обеде Подушкина разрядит возможное напряжение встречи, как о само собой разумеющемся сказал:

— Ты же, Яков Аникеевич, не откажешься завтра присоединиться к нам?

— О чём разговор, Александр Андреевич! — широко улыбнулся Подушкин. — Уж позвольте мне опекать дорогих гостей.

В воспитательных целях Баранов решил позвать на предстоящий обед и сына Антипатра. Парню как-никак уже двадцать лет, бредит морем, мечтает выучиться на флотского офицера, да и в морских вояжах, как стукнуло ему тринадцать, неоднократно бывал. Последний раз плавал на «Ильмене» и успел вовремя сойти на берег в форте Росс, до того как начались у экипажа неприятности с испанцами. Антипатру будет интересно послушать рассказы бывалых моряков.

И ещё одна мысль мелькнула у Баранова: как бы так половчее сделать, чтобы познакомить с офицерами дочь Ирину? Семнадцать лет, невеста. В Ново-Архангельске какое для неё общество? — одни промышленники. А вдруг есть среди этих офицеров холостые парни, вдруг что-то у них там завертится? На обед, конечно, не пойдёт, стесняется сидеть в мужской компании. А молено иначе сделать. Пусть часам к пятишести, когда они заканчивать будут, поднимется в библиотеку, где её фортепиано стоит, и побренькает там свои музыкальные пьески. А он под видом осмотра дома пригласит туда гостей, там и познакомит с ними дочь, будто бы случайно.

Гости на следующий день прибыли без опоздания, минут за десять до трёх часов пополудни. С первого взгляда спутники Понафидина производили приятное впечатление. Оба были несколько младше командира; лейтенант Семён Яновский — кареглазый, с пышными волнистыми волосами каштанового отлива, с внимательным и, пожалуй, умным взглядом. Новосильцев — голубоглазый блондин, высокий, широкоплечий.

Пока слуги вносили блюда, Баранов представил гостям сына, при этом вставший с места Антипатр, дернувший в поклоне головой, заметно покраснел.

— В кругосветные вояжи ещё не ходил, но по вантам, сказывают, лазает как кошка и перед штормами не робеет, — с добродушной улыбкой говорил Баранов.

Аттестованный подобным образом Антипатр смутился ещё более и, будто недовольный похвалами, с досадой пробормотал:

— Да уж будет вам, тятя!

Понафидин вежливо спрашивал, какие у них тут новости, чем живут американские поселения компании. Баранов, и, не заикаясь о попытке обосноваться на Сандвичевых островах, отвечал:

— Новости наши небогаты. Бьём, как и прежде, морского зверя, укрепляемся помаленьку. Кусков Иван Александрович пишет из Росса, что верфь в заливе Бодего завёл, корабли начинает строить. А у нас главная новость — в прошлом году собор воздвигли Святого Михаила Архангела, и так давняя моя мечта о том, чтобы слово Божие здесь звучало, свершилась. Вообрази, Антипатр, — обратился он к сыну, чтобы сменить тему, — что Захар Иванович Понафидин вместе когда-то с Яковом Аникеевичем на боевом корабле служил. Мне Яков Аникеевич как-то упоминал, что славно громили они турок под началом Дмитрия Николаевича Сенявина, а как били и за что орден Святой Анны он получил, толком всё ж и не рассказал.

— Да и не токмо я, — встрепенулся Подушкин. — И Захар Иванович такого же ордена за ту кампанию удостоился. А командир «Рафаила» нашего, капитан первого ранга Лукин Дмитрий Александрович, геройски погиб в последнем бою под Афонской горою. Вечная ему память, какой человек был!

— Слава его не только в русском, но и в английском флоте гремела, — элегически добавил Понафидин. — И мало кого на флотах так любили и уважали, как Лукина. Был он и храбр, и благороден, и справедлив. Истинный лев в человеческом облике: при невероятной силе характером был кроток и сдержан и никогда силой своей никого не обижал. Но уж если кто испытать его хотел, тут он и показывал, на что способен.

— А помнишь, Захар, — не удержался Подушкин, — как в английском порту напало на него несколько британских моряков-буянов и как крепко он их тогда отделал!

— Да уж что там, в рукопашной схватке при его невероятной силе и ловкости равных ему не было. Я сам видел, как он ломал в руках подковы и узлом завязывал кочергу.

— А то, бывало, берёт в руки рубль серебряный и пальцем вмятину на нём делает. Или тем же пальцем гвоздь по шляпку в дубовую доску загоняет, — добавил Подушкин.

— Да разве ж может такое быть? — не выдержал Антипатр. — Мне, господа, представляется, что вы просто шутите над нами.

— Шутить, Антипатр Александрович, вспоминая такого человека, нам не пристало, — строго заметил Подушкин. — А только покойный командир наш однажды взял одной рукой шканечную пушку, которую и пятеро с трудом от палубы отрывали, вместе со станиной и на уровень своей груди поднял.

— Нет, нет, молодой человек, это настоящий русский богатырь был, его за глаза Геркулесом называли, — не оставил сомнений в Антипатре Понафидин и, обращаясь теперь уже ко всем, продолжил приятные воспоминания: — И вот представьте, господа, в том славном Афонском сражении занесло нашего «Рафаила» из-за подбитых задних парусов аккурат меж вражеских кораблей. А до того мы шли без выстрелов на максимально близкую к туркам дистанцию. Мы тогда первыми в бой вступили и успели всеми пушками левого борта дать залп по флагманскому кораблю Сеид-Бея «Мессудие» и тем вызвали на нём замешательство. Но как опомнились турки и увидели, что другие корабли русской эскадры отстали, зажали они нас со всех сторон: за кормой у нас их флагман, прямо по носу — другой линейный корабль, а с левого борта — два фрегата и бриг приближаются. Мы ведём огонь на оба борта, а «Мессудие» между тем почти к нашей корме прижался, и видим — несметная толпа турок собралась там на баке с пистолями и ятаганами в руках, готовятся абордажные крючья кидать и вопят страшными голосами: «Ля иль ла иль Алла!» Лукин наш бросился на ют и крикнул одному из лейтенантов собирать абордажную партию, но впервой комендорам, которые кормовые пушки обслуживали, приказал: «Ну-ка всыпьте им! Огонь!» Те дали залп, и янычар, собравшихся рубиться с нами, словно ветер разметал.

— Помню, — придержал его жестом Подушкин, — мне даже досадно стало, как увидел, что корабль капудан-паши после этого залпа в сторону отваливает: такое желание было врукопашную с турками схватиться! Извини, Захар...

— Так и было, — подтвердил Понафидин, — руки чесались. Но командир наш Лукин понимал, сколь опасно средь турок оставаться, и дал команду лейтенанту Макарову, который за парусные манёвры отвечал, выходить из строя турецких кораблей, и это последний его приказ был: убило наповал неприятельским ядром славного нашего Дмитрия Александровича Лукина! А из вражеского кольца сам Дмитрий Николаевич Сенявин на «Твёрдом» нас выручил. Видя бедственность нашего положения, обогнул он голову турецкой колонны и огнём своего корабля отвлёк турок, позволил «Рафаилу» благополучно уйти.

Антипатр слушал этот рассказ с горящими глазами.

— А не было ль страшно вам во время боя? — застенчиво спросил он.

— Нам тогда не до страха было, — сказал Понафидин. — Яков Аникеевич не даст соврать, а только такой энтузиазм в каждом был, такое страстное желание победить, такая вера, что не устоять туркам против русского оружия! И это прежние наши победы, когда брали остров Тенедос и разгромили турок в Дарданелльском сражении, вселили в нас веру в непобедимость русского флота и в счастливую звезду Сенявина.

— Я слышал, — подал голос лейтенант Яновский, — что после Афонского сражения кое-кто недовольство действиями Сенявина выражал: что напрасно, мол, не преследовал он тогда турецкий флот и не уничтожил его окончательно...

— Были такие разговоры, — нахмурился Понафидин. — И среди командиров кораблей наших некоторые так считали. А я думаю, прав был тогда Сенявин. Он предпочёл к острову Тенедосу вернуться, чтобы выручить из осады истекавший кровью гарнизон крепости. Ежели б не вынудил он турок снять осаду, весь гарнизон, шестьсот русских, не смог бы устоять и был бы вырезан. То правда, что окончательно разбить турецкий флот труда не представляло, но простил бы себе адмирал потерю гарнизона в Тенедосе?

— Где же сейчас славный Сенявин? — полюбопытствовал Баранов.

— В отставке, — хмуро сказал Понафидин, — не у дел. И будто бы в опале даже.

— Что ж так, провинился чем? — с большим интересом спросил Баранов.

Понафидин мрачно молчал. Паузу пришлось заполнять Подушкину.

— Разное о том говорят, — уклончиво начал он. — Был слух, что морской министр де Траверсе недоволен им. А ещё говорили, будто государь император разгневался из-за того, что принял Сенявин не поставив его в известность, от офицеров флота в подарок серебряную вазу с памятной надписью — В благодарность за сражение при Афонской горе.

— Я же слышал, — дерзко выступил Яновский, — что причиной опалы было недовольство Дмитрия Николаевича Тильзитским миром с Наполеоном которым все завоевания русского флота у тамошних берегов ликвидировались.

— То вернее, пожалуй, — глухо сказал Понафидин. — Благодаря действиям эскадры Сенявина мы на Средиземном море крепко встали. На острове Корф военно-морскую базу оборудовали. Славяне черногорские и греки в нас братьев и избавителей видели. Русский торговый флаг господствовал тогда в Средиземноморье, и всё это французам очень не по вкусу пришлось. Вот они, воспользовавшись другими своими победами, на суше, и вынудили наших в Тильзите отказаться от этих завоеваний. Как же Сенявин мог одобрить всё это, за что же тогда русские моряки кровь проливали?

— А что, — заинтересованно спросил Баранов, — неужто русское оружие и торговле там помогло?

— Ещё как помогло! — ожил Подушкин. — Да ежели б не ушёл наш гарнизон с острова Корфу, торговля наша и на Черном море, и в Средиземном процветала бы. За те годы, что наш флот там стоял, число русских торговых судов знатно прибыло...

Баранова этот разговор как-то приятно взбодрил своим патриотическим духом. Вот же как, с удовольствием думал он, болели русские моряки за интересы державы в далёком Средиземноморье. Такие, как Понафидин, должны были понять и его чаяние закрепиться на Сандвичевых островах.

Новыми глазами смотрел он сегодня и на Подушкина. До сих пор тот не говорил так подробно об участии в кампаниях под началом адмирала Сенявина. И это было понятно: начало службы лейтенанта в Русской Америке было омрачено гибелью корабля «Нева», и, должно быть, он долго не считал для себя возможным публично вспоминать, что в его морской службе были и другие, весьма достойные страницы.

Провожая офицеров «Суворова», Баранов едва не забыл, что хотел представить им свою дочь. Но случай помог. Когда они выходили из банкетного зала, сверху донеслись звуки фортепианной музыки.

— Что это? — удивился Яновский. — Никак, кто-то на фортепиано играет? Прямо диво какое-то! Здесь — и вдруг эта музыка. По-моему, Бах...

— Дочка моя, Ирина, упражняется, — обыденно заметил Баранов. — Да ежели желаете, господа офицеры, поднимемся наверх, посмотрите библиотеку, и с дочерью познакомлю.

— С удовольствием! — чуть не в голос ответили гости.

Большой зал библиотеки был освещён лучами закатного солнца. Хрупкой, почти игрушечной выглядела на фоне огромных, с полу до потолка, шкафов, заполненных книгами, фигурка сидевшей у фортепиано черноволосой девушки. Она прервала игру, услышав шаги поднявшихся в библиотеку мужчин, встала со своего стульчика и, одёрнув платье, смущённо склонила голову.

Баранов подошёл к ней, нежно взял за руку и, кивнув на столпившихся в дверях офицеров, сказал:

— Познакомься, Иринушка, это гости наши, с «Суворова».

Девушка вновь, слегка покраснев, потупила голову.

— Мы прервали вашу игру, — извинился Понафидин. — Пожалуйста, продолжайте. Это так, право, необыкновенно — слышать в такой глуши фортепиано.

Ирина вопросительно взглянула на отца.

— Играй, Иринушка, играй, — ласково ободрил Баранов.

Её пальцы опять легли на клавиши. Морские офицеры подошли ближе, встали чуть сбоку от инструмента. И вот вновь полилась сдержанная, словно размышляющая о сокровенном смысле бытия, мелодия Баха.

Лейтенант Яновский с растущим изумлением смотрел на эту хрупкую, грациозную девушку с тёмными как вороново крыло волосами, бледно-матовой кожей, с точёным аккуратным носиком. «Как она изящна, — думал он, — мила, как тонко чувствует музыку. Кто бы мог подумать, что у старого правителя Русской Америки такая юная и красивая дочь!»

Остров Ситха,

август 1817 года

Ялик, подчиняясь движениям гребцов, легко скользил по тихой глади пролива. Лейтенант Яновский только что уступил своё место на вёслах Антипатру Баранову и сейчас вновь сидел на корме рядом с Ириной.

— Далеко ещё? — спросил он юношу, который старался приноровиться к ритму своего напарника, лейтенанта Новосильцева.

Антипатр, бросив беглый взгляд на берег, знающе сказал:

— Теперь уж недалече. Минут через двадцать прибудем.

— Смотрите, орёл рыбу поймал! — звонко вскрикнула Ирина.

Впереди по ходу лодки мощными махами огромных крыльев тяжело поднималась от воды большая белоголовая птица. В вытянутых лапах, сверкая серебром, извивалась увесистая рыбина.

Возглас девушки позволил Семёну Яновскому бросить мимолётный взгляд на её лицо: оно словно светилось потаённым счастьем; солнце золотило её кожу и заставляло Ирину щурить бархатисто-тёмные глаза. Слегка выдающиеся скулы и миндалевидный разрез глаз выдавали её индейское происхождение. Теперь, после двух недель знакомства, Яновский не сомневался, что именно смесь русской и индейской кровей придаёт дочери главного правителя особое очарование.

После того вечера, когда он впервые увидел её за фортепиано, лейтенант Яновский пользовался любым поводом, чтобы встретиться ещё. И каждая встреча открывала ему новые грани её характера, она становилась всё ближе ему, он испытывал радостное чувство, что в этой девушке чудесным образом соединилось многое, что до сих пор он безуспешно искал в других, и в родной Малороссии, и в петербургских особняках.

Он вызнал, что игре на фортепиано её обучала гувернантка-немка и той же гувернантке Ирина обязана знанием немецкого языка.

«Но немецкий я не люблю, — с милой улыбкой как-то сказала Ирина. — Он кажется мне грубым, лающим. Да, кроме гувернантки, на нём тут и говорить не с кем. А по-английски я всегда могу поболтать с бывающими у нас американцами». Английским она владела гораздо лучше, притом нередко употребляла в своей речи такие жаргонные словечки и выражения, что не оставалось никаких сомнений: её учителем почти наверняка был английский или американский моряк. Когда Яновский поделился с ней своим предположением, она удивлённо вскинула на него глаза: «Как вы догадались? Меня и Антипатра действительно обучал американский моряк, Абрахам Джонс. Он служит у тяти переводчиком. Когда мы с мамой жили на Кадьяке, и Джонс жил вместе с нами».

Роскошная библиотека в доме Баранова, где и произошло знакомство с Ириной, послужила лейтенанту Яновскому как бы связующей нитью с дочерью главного правителя. Сославшись на то, что у них на корабле книг почти нет, Яновский просил разрешения взять на прочтение то одну книгу, то другую или спрашивал совета Ирины, что бы она порекомендовала ему. Нетрудно было убедиться, что последних литературных новинок в этой библиотеке не было.

Однажды он по памяти прочёл Ирине отрывки из стихотворений Жуковского «Вечер» и «Славянка». Ирина задумчиво сказала: «Как это хорошо! Пожалуйста, Семён Иванович, повторите, что это там сказано про рок...» Яновский был рад, что стихи понравились девушке, и вновь с чувством продекламировал:

Мне рок судил: брести неведомой стезей,

Быть другом мирных сел, любить красы природы.

Дышать под сумраком дубравной тишиной

И, взор склонив на пенны воды,

Творца, друзей, любовь и счастье воспевать...

Обратив на него затуманившийся взгляд, Ирина вроде бы не к месту сказала: «А вы знаете, в Калифорнии, недалеко от крепости Росс, тоже есть река, которую назвали Славянкой. Антипатр говорил мне, что берега её очень живописны и там водится много вкусной рыбы».

В тот день у Яновского возникла мысль совершить в ближайшее время, как только выдастся солнечный денёк, коллективную вылазку на лоно природы и устроить там пикник.

Но сначала он поделился идеей с Антипатром Барановым. Юноша с радостью ухватился за неё и вызвался проводить к месту на побережье острова, где можно посмотреть на морских львов. Яновский вёл речь о троих: он, Новосильцев и Антипатр, а после, как уже о решённом деле, рассказал о пикнике Ирине и спросил, не хотела бы она присоединиться к ним: «Мы не просим, Ирина, помочь нам со стряпнёй на берегу — стряпать мы и сами мастера. Но ваше общество украсило бы нашу прогулку». Девушка слегка зарделась и ответила ему благодарным взглядом. «Я бы с удовольствием. Надо спросить разрешения у тяти».

Баранов не возражал: «Пущай дети проветрятся. Но на всякий случай, Семён Иванович, оружие с собой всё ж прихватите. Колоши-то вроде поутихли, но от них любого подвоха ожидать можно».

Дождавшись тихого ясного денька, они отправились в путь...

Антипатр на минуту перестал грести и показал на полукруглый изгиб небольшой лагуны.

— Вот здесь, — сказал он, — отличное место для привала. С холма видны скалы за поворотом — там любят отдыхать сивучи. Недалеко отсюда, в лощине, течёт ручей.

— К берегу! — весело скомандовал Новосильцев.

Когда лодка ткнулась в прибрежные камни, Новосильцев спрыгнул на гальку и, наполовину вытащив ялик из воды, протянул Ирине руку, помогая выйти из лодки. Антипатр прихватил лежавший в носовой части ялика куль со съестными припасами, котелком и чайником. Яновский на всякий случай привязал лодку к растущим поблизости тальниковым кустам. Привал решено было устроить на небольшой поляне недалеко от вершины холма.

Вскоре на поляне уже потрескивал костёр. Антипатр снова ушёл к воде, чтобы почистить и разделать для ухи пойманного накануне близ поселения кижуча.

Яновский решил прогуляться к ручью за водой, пригласил Ирину. Та согласилась. Он перекинул через плечо ружьё и предложил девушке руку: предстояло подняться на вершину холма.

Над холмом возвышались росшие на дне лощины и по её склонам могучие раскидистые ели. Дальше по гребню горы были видны дружно вставшие, как изготовившиеся к бою ратники, стройные кипарисы — духмяное дерево. Здесь, на открытом откосе, запах моря смешивался с терпким запахом хвои.

Внизу сверкал на солнце бежавший по дну лощины, меж мелких осинок и тальников, ручей. С другой стороны серебрилась гладь пролива, разделявшего острова. Чуть впереди из воды торчали голые потемневшие скалы. Что-то большое, чёрное ворочалось на них, недовольно сопело. Похоже, там, на скалах, шла какая-то борьба.

— Два сивуча, — прошептала Ирина.

И теперь Яновский отчётливо разглядел, как зверь с мощной, сужавшейся к голове шеей сделал резкое движение, чёрное пятно на вершине скалы разделилось надвое, и неудачливый противник с шумом плюхнулся со скалы в воду.

Ирина заливисто рассмеялась.

— Они такие забавные, как дети.

— Вы раньше бывали здесь?

— Нет. Но Антипатр рассказывал мне. Его как-то возили сюда промышленники.

— Так здесь славно, мирно.

— Да, здесь хорошо, — с мечтательной улыбкой на губах согласилась Ирина.

— Будем спускаться к ручью?

— Да, неудобно же заставлять себя ждать.

Спуск с холма был крутым. Яновский пошёл чуть наискось, поддерживая Ирину под локоть. На полдороге девушка поскользнулась и, качнувшись, припала ему на грудь. Он мягко обнял её за талию. Показалось даже, что слышит частое биение девичьего сердца. В эту минуту они составляли как бы одно целое, и Яновский едва не прикоснулся губами к её щеке. Порыв его не остался незамеченным. Обретя равновесие, девушка с зардевшимся лицом отстранилась.

Они ещё не успели добраться до ручья, как Яновский заметил в кустах на их пути какой-то тусклый отблеск.

— Погодите, Ирина, там что-то лежит.

Он сунул руку в листву и ощутил под пальцами холодный металл. Попробовал вытянуть предмет, похожий на ствол ружья, но он был опутан травой. Пришлось достать нож, и вот в его руках освобождённое от пут старинное ружьё, поржавевшее от времени и со сломанным прикладом.

— Взгляните, Ирина, — Яновский показал свою находку, — я уверен, что это прекрасное ружьё, французской, кстати, работы, было сломано намеренно. Очень сильным ударом о дерево.

— Правда? — заинтригованно протянула Ирина, разглядывая погнутый ствол. — Вы думаете, здесь была схватка и кто-то специально сломал ружьё, чтобы оно не досталось врагу?

— Я уверен, что примерно так оно и было. Держите его.

Спустившись к ручью, Яновский набрал в котелок и чайник студёной ключевой воды, и они пошли обратно.

Лесной трофей неожиданно вызвал взрыв восторга у Антипатра.

— Я знаю, чьё это ружьё, — уверенно заявил он, — это ружьё Тараканова!

— А кто это, Тараканов? — спросил Новосильцев. — И почему его ружьё оказалось здесь, да ещё сломанное?

— Тараканов — мой большой друг, — важно сказал Антипатр. — Он самый лучший охотник здесь. Когда мы плавали с ним на «Ильмене», он рассказывал, как колоши напали на бывшую Михайловскую крепость. А Тараканов в тот день охотился на сивучей в этих местах. Колоши окружили его, и он тогда сломал своё ружьё. — Ирина при этих словах брата быстро взглянула на Яновского, тот на неё. — Тараканов говорил, что это было отличное ружьё, и очень жалел о нём. Господа, — умоляюще сказал Антипатр, — разрешите мне взять его с собой. Когда вернётся Тимофей Осипович, я отдам ему.

— Конечно, бери, Антипатр, — сразу согласился Яновский, — Нам-то оно ни к чему, а для него всё же память.

Новосильцев же размышлял о другом:

— Но если «Ильмень» стоит сейчас в гавани — я слышал, бриг пришёл с Сандвичевых островов, — то где же твой друг Тараканов? Он что же, не вернулся на нём?

— Да, он не вернулся, — огорчённо сказал Антипатр. — Наш отряд захватил на Сандвичевых один из островов, и над ним целый год развевался русский флаг. А потом канаки изгнали наших, но многие остались в Гонолулу: бриг не мог взять всех.

Теперь уже Яновский с Новосильцевым переглянулись: Антипатр по юношеской открытости выдал то, что главный правитель тщательно скрывал от них.

— А что, на Сандвичевых велись военные действия? — небрежно спросил Новосильцев.

— Нет, — подкладывая в костёр порцию дров, сказал Антипатр, — насколько я слышал, нет. Да я думал, господа, вы об этом знаете... — В голосе Антипатра почувствовалось смущение. — Ежели тятя не говорил вам об этом, вы уж, пожалуйста, меня не выдавайте. Он может рассердиться.

— Мы не проболтаемся, Антипатр, — заверил Яновский.

Молчавшая до сих пор Ирина зачерпнула ложкой из котелка, осторожно попробовала варево и весело заявила:

— Довольно пустых разговоров. Уха готова. Пора обедать.

Она расстелила на траве полотно и начала сервировать «стол». Судя по всему, ей очень нравилась роль хозяйки.

— Я взяла кое-что такое, чего вы, может, ещё не пробовали.

— Чего же это мы ещё не пробовали, Валерий? — ребячась, толкнул Новосильцева Яновский.

— Отварные сивучьи языки — вот что! — торжествующе сказала Ирина. — Они очень вкусные.

И лейтенант Новосильцев, и Антипатр догадывались, что между Ириной и Яновским зарождается сердечная привязанность, и поэтому на обратном пути опять изъявили желание сесть на вёсла, чтобы дать им возможность побыть рядом.

С моря стал задувать свежий ветер. Ирина с рассеянной улыбкой смотрела по сторонам и вдруг внезапно спросила Яновского:

— Как долго будет ещё стоять в гавани ваш корабль? — В голосе её чувствовалось некоторое напряжение.

— Не знаю, — ответил он. — Мы должны дождаться возвращения из Калифорнии «Кутузова». Начальник экспедиции капитан-лейтенант Гагемейстер сам решит, когда нам уходить обратно. Я буду только рад, ежели наше возвращение затянется.

— Почему? — бросила она на него быстрый взгляд.

Яновский, склонившись к девушке, тихо сказал:

— Неужели вы не догадываетесь, Ирина? Это даст мне возможность подольше видеться с вами.

Ирина, прикусив губу, потупилась. «Подольше видеться, пока стоит корабль, а дальше, что же дальше?» — чуть не с отчаянием подумала она.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Ново-Архангельск,

ноябрь 1817 года

«Кутузов» пришёл из Калифорнии лишь под зиму. Капитан-лейтенант Гагемейстер не торопился нанести визит Баранову. Они встретились только на следующий день, и в этой протокольной детали Баранов углядел явное нарушение сложившихся обычаев. Ежели уж ты плаваешь под флагом Российско-Американской компании, считал Баранов, так изволь оказывать должное уважение верховному представителю компании в Америке, не прячься от него.

Гагемейстер же вёл себя так, будто он совершенно независим от Баранова, и эта его высокомерная поза неприкрыто выступала и во взгляде, и в жестах, во всей манере поведения, когда он явился на свидание в дом главного правителя.

Насколько помнил Баранов, девять лет назад, когда Гагемейстер впервые пришёл сюда на «Неве», он был не таким. Контраст с барственно раздавшимся офицером был тем явственней, что сам Баранов за прошедшие годы заметно сдал, сгорбился и, хоть и от природы был невысок, выглядел теперь ростом ещё ниже. Протянув визитёру сухонькую ручку со слегка скрюченными от артрита пальцами, Баранов пригласил его присесть в кресло и, чуть раздвинув губы в деланно-вежливой улыбке, нараспев сказал:

— Ай, как годы бегут! Давно ли, Леонтий Андреянович, вы у нас гостили, вроде и немного воды с тех пор утекло, а как возмужал, поздоровел, каким орлом теперь смотришь! Вроде бы тот же Гагемейстер явился, да словно и не тот, другой уж: и телом покрепче, и званием повыше, и не один, а уж два корабля с собой привёл — глядишь, скоро и эскадрой командовать будешь!

Слегка ироническим и утрированно-простецким тоном Баранов хотел немножко сбить спесь с прибалтийского аристократа, приблизить его к реальности, напомнить, кто здесь, в Русской Америке, истинный хозяин всему и голова.

Но Гагемейстер, как ожидал Баранов, не стушевался и не изменил надменного выражения лица на приличествующую ситуации приветливость; взгляд, которым он мерил Баранова, был по-прежнему холодным и отстранённым.

— Как здоровье ваше, Александр Андреевич? — суховато поинтересовался Гагемейстер, и Баранов уловил в его внешне безупречном вопросе интонацию строгого врача, ставящего диагноз безнадёжному больному.

— Гнию потихоньку, как старый трухлявый пень, — с тем же оттенком балагурства ответил Баранов. — Всё жду, скоро ль главное правление сменщиком меня порадует, да, видать, не суждено. Недалёк уж час, когда собственными костями землю эту удобрять буду. Какие новости вы мне привезли? Что там, в Санкт-Петербурге, о замене моей думают? Можно ль мне на отдых надеяться?

— О замене вашей в главном правлении думают, — небрежно ответил Гагемейстер. — Особых же новостей я вам не привёз. Да у вас тут, как мне в Калифорнии сказывали, пока мы к вам добирались, свои, и очень даже интересные, новости появились.

В устремлённых на Баранова глазах капитана Гагемейстера появился неприятный прищур, будто он рассматривал через лупу редкое насекомое.

Если бы разговор складывался иначе, без этого внутреннего напряжения, в обстановке во всём доверяющих друг другу партнёров, Баранов и сам открыто рассказал бы всё капитану Гагемейстеру, честно покаялся в ошибках, поспешности с выбором начальника столь ответственной экспедиции на Сандвичевы острова, спросил бы совета, как теперь быть и что делать. Столкнувшись же с ледяным тоном Гагемейстера, Баранов не считал нужным менять и собственный тон, каким демонстрировал собеседнику сохранявшуюся между ними дистанцию.

— О чём же наши новости, Леонтий Андреянович?

— Да о лихих действиях вашей экспедиции на Сандвичевых островах, — уточнил Гагемейстер, — о чём информировали меня встреченные в Калифорнии американские капитаны и частично подтвердил подробно расспрошенный на сей предмет начальник форта Росс Иван Александрович Кусков. Странно, право, что в главном правлении, в Санкт-Петербурге, перед моим отплытием никто меня о планах компании утвердиться на Сандвичевых островах в известность не ставил. И хотел бы я знать, Александр Андреевич, было ли такое предписание направлено вам после моего отплытия из Кронштадта, или же собственные ваши планы подвигли вас на это рискованное предприятие без согласования действий с главным правлением?

— О выгодности утвердиться на Сандвичевых островах главное правление я информировал, — сухо ответил Баранов. — И притом пользовался вашими же, сударь, рекомендациями, которые высказали вы после посещения оных островов на корабле «Нева». Но поскольку из-за дальности разделяющих нас расстояний долго не мог получить ответа из Санкт-Петербурга, то решил начать действовать самостоятельно в расчёте, что в случае успеха операции главное правление полностью меня поддержит. Преклонность моих лет и необходимость ловить момент, пока ситуация не изменилась и шанс утвердиться на Сандвичевых не упущен, диктовали необходимость срочных и решительных действий.

— Эдак, — с нехорошим смешком ответил Гагемейстер, — вы все свои неудачные действия на меня свалите. Право, совсем, Александр Андреевич, нескладно как-то получается. Выходит, это я рекомендовал вам отправить на Сандвичевы доктора Шеффера и ценой приобретения одного острова обострить отношения с американцами и королём Камеамеа? Вы уж, пожалуйста, за собственные действия сами и отвечайте и меня в свои аферы не впутывайте. Насколько мне известно, предприятие посланного вами доктора Шеффера потерпело полный и сокрушительный крах. Вы хоть подсчитывали убытки, какие понесла в результате ваших непродуманных действий Российско-Американская компания?

Баранов внезапно почувствовал, как тело и разум его слабеют. Да какое имел право этот офицер говорить с ним подобным тоном? Почему главный правитель должен давать ему, словно на суде, отчёт о своих действиях?

А Гагемейстер, уловив признаки гнева на дергающемся лице Баранова, торопливо сказал:

— Я понимаю, насколько неприятен вам этот разговор, но главным правлением компании мне поручено обстоятельно войти во все дела вверенных вам российских колоний, что я и пытаюсь сейчас делать. Я вижу, что несколько переусердствовал. Не лучше ль отложить беседу до другого раза?

— Да, пожалуйста, в другой раз, — чуть не шёпотом попросил Баранов. — Сейчас уйдите. Прошу простить, мне нехорошо. — Он достал платок, вытер со лба внезапно выступившую испарину, слабым голосом позвал: — Григорий! — Когда конторщик вошёл в кабинет, Баранов уже хрипел: — Принеси мне моё лекарство. Худо мне, голова кружится.

Гагемейстер поднялся.

— Прошу извинить мне мою резкость. Я не думал, что вы воспримете наш разговор так болезненно. Желаю здравствовать.

Но Баранов так и не увидел в холодных голубых глазах капитан-лейтенанта хоть искры сочувствия к бедственному своему состоянию.

Отлёживаясь потом в постели, Баранов думал о том, что капитан Гагемейстер не торопится раскрывать своих полномочий. Неужели именно этого человека избрало главное правление для его замены? Манера держаться капитана Гагемейстера, его намёки на то, что ему поручено досконально войти во все обстоятельства компанейских дел, наводили на мысль, что это предположение имеет под собой почву.

Начало месяца выдалось, как обычно в это время года, пасмурным, дождливым. Уже третий день к «Суворову» подходили байдары, и темнокожие алеуты, одетые в непромокаемые камлейки, грузили в корабельный трюм тщательно упакованные тюки с мехами и другими товарами, предназначенными для отправки в Россию. Офицеры корабля уже знали, что по решению, принятому капитан-лейтенантом Гагемейстером, «Суворов» будет возвращаться на родину в одиночестве, а «Кутузов» на неопределённый срок останется в Америке. Пока было неясно, сможет ли корабль уйти в обратный путь до Нового года или же отправится в следующем году, но, по уверению командира судна лейтенанта Понафидина, через месяц их точно здесь не будет.

Непрекращавшиеся дожди не мешали регулярным встречам лейтенанта Яновского с Ириной Барановой. До Ирины тоже дошло известие о предстоящем отплытии корабля. В последние дни она выглядела печальной, почти не смеялась, как бывало, весёлым рассказам своего поклонника, взгляд её был подернут грустью. Яновский догадывался, что она переживает их скорую разлуку.

Как-то после очередного свидания, когда он прощался с ней, Ирина сказала:

— Почему вы не говорите мне, Семён Иванович, что скоро уходите отсюда и нашим встречам наступит конец?

Яновский смешался:

— По-моему, это будет ещё не так скоро. Говорят, Новый год мы встретим здесь.

— Новый год... осталось до него всего ничего, — горестно вздохнула Ирина.

Она стояла у выходящего в сторону гавани окна библиотеки и смотрела на подернутую сеткой дождя панораму бухты. Клочья густого молочного тумана ползли меж отрогов гор. К ночи туман обычно накрывал землю плотной пеленой. Ирина куталась в наброшенную на плечи поверх тёмного платья белую шерстяную шаль: в доме топили, но здесь, в огромном зале, было прохладно.

— Вы хоть будете писать мне из России? — Голос её был тусклым, безжизненным. — Или же забудете наши встречи, как только мы расстанемся?

Её глубокая печаль, звучавший в словах девушки укор — всё это внезапно придало лейтенанту Яновскому решимости наконец-то прояснить их отношения, чтобы ни она, ни он не мучились неопределённостью. То, что подспудно вызревало в нём за несколько месяцев их знакомства, всё более убеждало Яновского: это совсем не лёгкий флирт, отнюдь не случайная встреча. Эта девушка, которую он увидел и полюбил на дальней окраине земли, предназначена ему самой судьбой, и его так же, как и её, терзает мысль о возможной разлуке.

Он подошёл к ней, положил руки на плечи, приблизил голову к её волосам. Ирина продолжала смотреть в окно, но Яновский почувствовал, как она вздрогнула от лёгкого прикосновения его рук.

— Ирина, — тихо сказал он, — я бы не хотел писать вам письма из России. — Его пальцы ощутили, как девушка начала дрожать всё сильнее. Он испугался, что в следующее мгновение она разрыдается, и, набравшись мужества, закончил: — Я бы вообще не хотел расставаться с вами. Я уже давно понял, что безнадёжно полюбил вас, и хочу, чтобы вы это знали. И всё счастье моей жизни будет зависеть от того, согласитесь ли вы стать моей женой. Ради всего святого, не томите меня, скажите, согласны вы или нет.

— Да, — едва слышно прошептала Ирина, — я тоже полюбила вас, Семён Иванович, и согласна стать вашей женой. — Голос её дрожал от переполнявших её чувств.

Яновский медленно повернул её к себе и коснулся губами её губ.

— Спасибо вам, Семён, — сказала Ирина, подняв на него увлажнившиеся глаза, — я так боялась, что не услышу этих слов. Мне ещё надо пережить всё это, но уже становится так светло на душе, так радостно. Ежели б только вы знали, сколько я всего передумала за последние дни, когда услышала, что ваш корабль начали готовить к отходу. Думала, нашёл столичный офицер провинциальную дурочку, замутил ей голову, а потом ещё и хвастаться перед товарищами будет, как хорошо провёл время в Америке. Ради Бога, простите меня, Семён, за эти мысли. Я была сама не своя, и это вы довели меня до такого состояния.

Ирина счастливо улыбнулась сквозь слёзы и, отстранившись, с показным гневом постучала по груди лейтенанта маленькими кулачками.

— Как вы только могли подумать такое обо мне! — ласково сказал Яновский. Он тоже испытывал необычную лёгкость после того, как решительные слова были сказаны и Ирина ответила ему «да». — Должен предупредить вас, Ирина, что у нас, флотских офицеров, принято спрашивать разрешения на брак у своих командиров. Мне придётся говорить об этом с Захаром Ивановичем Понафидиным и капитан-лейтенантом Гагемейстером. Надеюсь, мне удастся убедить их, как это важно для меня. А ваш отец, что может сказать он, не будет ли противиться?

— Тятя очень любит меня. Зачем же ему возражать против моего счастья? Нет, я уверена, он благословит нас. По-моему, он хорошо относится к вам. А ежели будут у него какие сомнения, я сумею убедить его.

— Но сначала, Ирина, я буду говорить со своими командирами.

— Дай вам Бог удачи! — с любовью глядя на него, ответила Ирина.

Вернувшись на корабль, Яновский вызвал на палубу лейтенанта Новосильцева, чтобы поговорить, как он сказал, «по весьма серьёзному делу».

Они встали у бортика. Новосильцев закурил папиросу. Яновский смотрел на тускло мигавшие во мраке ночи береговые огни. Вот те, что видны повыше других, зажжены в стоящем на скалистом уступе доме Баранова. Что-то делает сейчас Ирина?

— Сегодня я наконец решился, — сказал Яновский, продолжая смотреть в сторону берега, — и сделал предложение Ирине.

— Вот те раз! — искренне изумился Новосильцев. — Что это тебя вдруг дёрнуло? Хоть бы с товарищем посоветовался.

— О чём? — напрягся Яновский.

— Да вот об этом самом. Я понимаю, влюбился, и, вероятно, не в первый раз. Ахи и охи и нежные вздохи, кому ж это не знакомо! Но нельзя ж так сразу — и под венец!

— Да почему же нельзя? Не век же холостым быть.

— Ну-у, знаешь, — неопределённо протянул Новосильцев, — ты мог бы рассчитывать на более блестящую партию. Всё же купеческая дочь, и хоть папа сам Баранов, а всё равно купец.

— Так и что из того? — нетерпеливо сказал Яновский. — Пойми, я же люблю её и даже думать теперь не могу, чтоб мы расстались. У неё чистая и нежная душа, она совсем неплохо воспитана, хоть и жила всю жизнь в этой глуши. И тоже горячо любит меня. Зачем же бежать мне от своего счастья?

— Да помилуй, Семён, она же наполовину, по матери, дикарка. Уж неужели ты этого не знаешь? Её предки всю жизнь в лесах жили и молились своим деревянным идолам.

— Так и это для меня не важно. Я душу её люблю, и ежели хочешь знать, она лучше многих столичных барышень, которые хорошо научены своими мамашами, как делать глазки, улыбочку, как завлекать мужчину. В ней же этого всего нет — она чиста, непосредственна, способна к глубоким, искренним чувствам; говорит то, что думает, и не испорчена всем этим мусором, который вдалбливают в головы девиц в так называемых благородных семействах.

— Ну, ежели это тебя в ней и привлекает, то я, несмышлёный, пасую. Для чего ж ты позвал меня, коли на мои слова тебе всё равно наплевать? — начал горячиться Новосильцев.

— Да с кем же могу я поделиться, поговорить открыто, как не с тобой?

— Смотри, Семён, как бы тебе всё же не оплошать! Где мать-то её, кстати, видел ты её?

— Нет, она уж несколько лет как на Кадьяке обосновалась. Мне Ирина сказывала, не ладится что-то у родителей, потому они врозь живут. Ирина и сама с братом и младшей сестрёнкой несколько лет на Кадьяке прожила после той истории, когда заговор против Баранова замышлялся. Ежели б ты слышал, Валерий, как рассказывала мне Ирина о своём воспитателе на Кадьяке, отце Германе! По её словам, истинно святой человек, земные блага давно от себя отринул, и нет для него высшей радости и заботы, как проявлять сострадание к людям и укреплять их веру в милосердие Господа. Через этого отца Германа и Ирина глубокой и подлинной верой в Бога прониклась.

— Тем более трудно будет вам ужиться вместе. Ты ж вольнодумец и вольтерьянец, а она такая, говоришь, религиозная натура.

— Уживёмся, — уверенно сказал Яновский.

— Да уж вижу, как она тебя к церковным службам здесь приохотила. Потому, наверное, и Баранов с тобой так ласков стал.

— Мне приятно на Ирину во время молитв смотреть. Она из храма вся просветлённая выходит. А угождать Баранову показным благочестием я и не думал:

— Ну, поздравляю, теперь у тебя в родственниках и туземные вожди будут, дедушки и бабушки Иринины по матери.

— Я, однако ж, — с досадой сказал Яновский, — до сих пор считал тебя более просвещённым человеком. Не буду возносить хвалу туземцам, да только они, мне представляется, зачастую честнее и благороднее так называемых цивилизованных людей, у которых под личиной культуры и образованности нередко самые жестокие и низменные инстинкты в душах властвуют.

— Ты вроде как и воспитывать меня уже начинаешь? — с иронией заметил Новосильцев. — Уволь! — Он помолчал и неожиданно протянул руку Яновскому: — Ты меня сегодня поразил, Семён, и всё ж прими моё поздравление. Я твой друг и хоть не полностью тебя понимаю, но решимость и чувства твои ценю. Оценят ли командиры?

— Спасибо тебе! — Яновский сжал руку товарища. — Мне было очень важно, чтобы хоть ты меня понял. А с командирами, надеюсь, как-нибудь договорюсь.

Лейтенанту Яновскому несложно было убедить своего непосредственного начальника, командира «Суворова» Захара Ивановича Понафидина, как важен для него брак с Ириной.

— Любовь — это святое, — афористично выразился при этом Понафидин. — Считай, Семён Иванович, что моё согласие ты получил.

— Спасибо, что вошли в моё положение, Захар Иванович.

— Как же думаешь ты жить дальше, увезти Ирину с собой на «Суворове»?

— Нет, — ответил Яновский, — мне кажется, к такому быстрому отъезду она не готова. И потому я бы просил вашего разрешения остаться здесь до отхода «Кутузова». Не могу же я прямо из-под венца увезти Ирину с земли, которую она по справедливости считает своей родиной.

— И это мне понятно. Жалко расставаться с тобой, Семён Иванович, но, ежели командир нашей экспедиции не будет противиться, я, так и быть, и эту твою просьбу уважу.

— Можете поверить, Захар Иванович, мне нелегко будет привыкать к новому экипажу. И Новосильцев, и вы, да и все матросы за время плавания мне как братья стали.

— Так и должно быть у настоящего моряка, — понимающе кивнул Понафидин.

— Не знаете ли вы, Захар Иванович, как долго капитан-лейтенант Гагемейстер собирается задержаться здесь?

— В свои планы он меня пока не посвящал. Но возможно, простоит здесь ещё несколько месяцев. Этого будет достаточно?

— Надеюсь, — сказал Яновский.

— В любом случае, Семён, тебе придётся беседовать по этому поводу с командиром экспедиции. Передай Леонтию Андреяновичу, что я не против твоего брака и не против того, ежели ты по семейным обстоятельствам задержишься здесь на несколько месяцев.

Захар Иванович Понафидин немножко покривил душой, заявив, что ничего не знает о планах капитан-лейтенанта. Совсем недавно в доверительном разговоре с ним Гагемейстер сообщил, что узнал вопиющие факты об авантюрных действиях Баранова с целью завладеть для компании одним из Сандвичевых островов и что эта афера, которую осуществлял посланный туда некто доктор Шеффер, с треском лопнула: русский отряд изгнали с Сандвичевых, и при этом компания, кажется, потерпела большие убытки. И поскольку он, Гагемейстер, уполномочен главным правлением сменить в случае необходимости Баранова на его посту, очевидно, придётся пойти на это. Последние события показывают, что не только телесные силы, но и разум правителя, его здравый смысл начали ему изменять. Дальнейшее пребывание его у власти чревато ещё большими бедами для компании. Гагемейстер признался, что не чувствует в себе призвания к коммерческой деятельности. Но когда до Санкт-Петербурга дойдёт весть о провале аферы на Сандвичевых островах, будет сложно объяснить директорам компании, почему он не воспользовался данными ему полномочиями и не отправил Баранова на заслуженный отдых. «В таком случае, Леонтий Андреянович, вам придётся задержаться в Америке?» — спросил тогда Понафидин. «Несомненно, — ответил Гагемейстер, — и готовьтесь к тому, что «Суворов» пойдёт в Кронштадт в одиночестве. Пока же я прошу сохранять полную конфиденциальность нашего разговора. Я хочу всё же выждать некоторое время и присмотреться к Баранову получше, прежде чем предъявить ему мои полномочия...»

В тот же день лейтенант Яновский появился на борту «Кутузова» и попросил капитан-лейтенанта Гагемейстера принять его по личному делу.

Не без робости вступил он в просторную капитанскую каюту: каков-то будет ответ командира экспедиции? А вдруг скажет «нет», и тогда все планы рухнут в одно мгновение. Как и другие офицеры возглавляемых Гагемейстером кораблей экспедиции, Яновский несколько побаивался строгого, педантичного капитана. Никто не отрицал, что Гагемейстер превосходный моряк, но по характеру он был сух, неприветлив, нередко позволял себе грубости с подчинёнными — не только с матросами, но и с офицерами — и был почти лишён так ценимого в дальних морских походах душевного тепла.

— Какие у вас тут ещё личные дела? — резко спросил, не вставая с кресла и не предлагая присесть офицеру, капитан Гагемейстер.

«Будь что будет», — решил Яновский и без промедления выпалил:

— Я собираюсь, Леонтий Андреянович, вступить в брак и прошу на это вашего разрешения.

Капитан-лейтенант чуть вздёрнулся и уставился на Яновского непонимающим взглядом.

— Здесь — ив брак? Занятно! Кто же, позвольте спросить, ваша счастливая избранница, какая-нибудь туземка?

Кровь поневоле бросилась в лицо лейтенанту. Но он обуздал эмоции и чётким голосом ответил, как бы пресекая дальнейшие шутки по этому поводу:

— Это Ирина Александровна, дочь Александра Андреевича Баранова.

— О-о, — с неопределённым смыслом протянул Гагемейстер, — выходит, дочь Баранова уже достигла брачного возраста! Я помню её совсем малявкой. Вы хорошо продумали это решение, Семён Иванович?

— Я продумал его достаточно серьёзно и очень прошу вас, Леонтий Андреянович, пойти мне навстречу.

— Ваш непосредственный командир, лейтенант Понафидин, извещён о ваших матримониальных планах?

— Да, сегодня я говорил об этом с Захаром Ивановичем, и он не возражает. В случае вашего согласия, Леонтий Андреянович, я бы просил также разрешения задержаться здесь после бракосочетания до отхода «Кутузова». Ирине потребуется время, чтобы подготовиться к окончательному отъезду из Америки.

Гагемейстер поднялся с кресла и, едва сгибая длинные ноги, прошёлся по каюте. Сообщение лейтенанта Яновского было для него слишком неожиданным и требовало некоторого осмысления.

— Я хочу предостеречь вас, Семён Иванович, от нежелательных последствий ваших скороспелых действий, — не глядя на Яновского, сказал он. — Мой долг как вашего командира сообщить вам кое-что из того, что мне известно о Баранове. Услышать это будет вам не очень приятно, но, вероятно, ещё хуже, ежели вы останетесь в неведении относительно некоторых фактов, которые вам необходимо знать. В России, мне упоминал об этом сам Баранов, когда я впервые пришёл сюда на «Неве», у него остались жена и дочь. Стало быть, та семья, которую он завёл здесь с туземкой, названной им Анной Григорьевной, незаконна и трое детей Баранова, в том числе и ваша избранница, не могут считаться его законными детьми. Вы знали об этом?

Яновский был на грани срыва. Он побелел от негодования и смотрел на своего командира прямым, почти ненавидящим взглядом. Гагемейстер смущённо отвёл глаза в сторону.

— Это не совсем так, — звонко ответил Яновский. — Ирина говорила мне, что у её отца была раньше семья в России, но первая жена Александра Андреевича умерла семь лет назад. Здесь всем известно, что нынешнюю свою семью Александр Андреевич считает единственно законной, и для меня этого достаточно.

— Не надо так горячиться, Семён Иванович, — ответил изрядно сконфуженный Гагемейстер. — Я вовсе не хочу препятствовать вашему браку. Но... Вас не смущает, что вы могли бы сделать лучшую партию и ваши родные, возможно, и не одобрят вашего выбора?

— Александр Андреевич Баранов достойный и глубоко уважаемый мною человек. Мне будет только лестно породниться с ним, и я не сомневаюсь, что мои родственники поймут меня и тепло примут в свой круг Ирину Александровну Баранову.

— Что ж, он не дворянин, но, я слышал, за годы жизни здесь Баранов сколотил себе очень приличное состояние. Его дочь, без сомнения, — Гагемейстер вновь испытующе взглянул на Яновского, — весьма богатая наследница.

— Я никогда не думал об этом, — вновь покраснев от сдерживаемого гнева, ответил Яновский. — Я не отношу себя к охотникам за чужими наследствами, и слышать такие предположения в свой адрес мне, право, очень обидно.

— Да зачем же так, ничего обидного тут нет, я и не намекал на вас прямо, а просто подумал и высказался вслух, — примиряюще сказал Гагемейстер и неожиданно заключил: — Если вы сами не видите препятствий для бракосочетания, то можете быть уверены, я не буду торопить вас с отъездом в Россию сразу после свадьбы.

Сухо поблагодарив командира, Яновский вышел.

Баранов давно ожидал этого разговора с дочерью. Как только он был извещён Гагемейстером о предстоящем отходе «Суворова», его всё более тревожила судьба Ирины. Не только он сам, но и многие в Ново-Архангельске уже прознали про отношения дочери главного правителя с флотским лейтенантом Яновским. И очень получилось бы некрасиво, если бы, закружив девице голову, моряк оставил её на бобах.

Теперь же всё следовало, как должно: лейтенант объяснился с дочерью, что любит её, и готов просить её руки. «Сама-то, Иринушка, как к нему?» — спросил он дочь. «Люблю я его, тятенька, — отвечала Ирина, — верю ему. Он ласков со мной и мил, и страшно мне было думать, что вот уйдёт он, не сказав заветных слов, и на том всё у нас кончится. Как подумаю, что всегда буду с ним, сердце так и замирает от счастья. А когда по нескольку дней не навещал он нас, я уж и не знала, что мне делать, места себе не находила и мучилась мыслями всякими: вдруг с ним что случилось, вдруг занемог, вдруг надоела ему?

Стыдно было, а всё норовила спросить — то Понафидина, то друга его Новосильцева: где ж Семён Иванович, здоров ли он, что-то не заходит? Вы уж, тятенька, пожалуйста, когда придёт к вам Семён Иванович, будьте с ним поласковее, чтоб не обидеть его ненароком». — «Да за что же мне обижать его, твоего суженого, — нежно гладя дочь по голове, отвечал Баранов, — ежели он с полным уважением и любовью к тебе относится? Он и со мной всегда был приветлив и ласков, и приятно было слушать рассказы его о флотской службе и рассуждения о политике в Европе. Вижу в нём здравый смысл и крепкую жизненную основу и верю, Иринушка, что будешь ты с ним счастлива. Никуда пока не отлучайся. Как придёт он руки твоей просить, я с ним впервой побеседую маленько, а потом и тебя кликну». Дочь, растрогавшись, поцеловала отца в щёку.

Яновский пришёл вскоре после обеда, в мундире с эполетами, при сабле. Лицо его было строгим и торжественным. Зайдя в кабинет, дёрнул головой.

— Желаю здравствовать, Александр Андреевич!

Баранов подошёл к нему, протянул руку.

— Здравствуй, Семён Иванович! С чем пришёл, что такой нарядный сегодня?

— Серьёзный разговор к вам есть.

— Говори. Я пустые разговоры и не люблю.

— Вот уж несколько месяцев, как я знаком с вашей дочерью, Ириной Александровной. — Яновский говорил с некоторым смущением. На щеках его заиграл румянец. — Я никогда не думал, что здесь, так далеко от России, встречу девушку, которая займёт все мои мысли и чувства. Я искренне полюбил вашу дочь, Александр Андреевич, и знаю, что она отвечает мне взаимностью. Простите мне мою дерзость, но я осмеливаюсь просить у вас её руки. Скажу совершенно искренне: я глубоко уважаю вас, Александр Андреевич, и восхищаюсь вашими многотрудными делами в Америке. Породниться с вами, с вашей семьёй будет большой честью для меня.

Склонив голову, лейтенант Яновский замолчал.

— Я ждал твоего прихода, Семён Иванович, — ответил Баранов, — и признателен тебе за то, что ведёшь себя как пристало мужчине. Спасибо за тёплые слова. Давай-ка присядем и поговорим о наших с тобой делах. — Баранов указал Яновскому на кресло и сам присел. — Мне уж до твоего прихода сегодняшнего призналась Иринушка, что будешь ты просить её руки. Хочу спросить тебя, хорошо ли ты всё обдумал, спрашивал ли разрешения на брак у командиров своих?

— С командирами я говорил, и согласие их получено. Я понимаю всю серьёзность этого шага, и никаких колебаний у меня нет.

— Мне интересно узнать, Семён Иванович, из какой ты семьи, кто родители твои?

— Родители мои мелкопоместные дворяне, из Малороссии.

— Живы ли они?

— Слава Богу, живы.

— Скажу не таясь, Семён Иванович, ты мне нравишься. Вижу в тебе основательного и крепкого человека, способного дать счастье моей дочери. Ты же понимаешь, Семён Иванович, что годы мои весьма преклонные. Недалёк час, когда закончатся дни мои на земле. Будущее юной дочери меня давно волновало. Кто-то позаботится о ней, на чьё плечо преклонит она голову в трудную минуту? В одном, чувствую, дал я всё же крупную промашку: не смог достойно моему положению материально обеспечить детей. Состояние, какое я смогу оставить им, совсем не велико, и муж моей дочери, который рассчитывает прожить на эти деньги, будет жестоко обманут. — Баранов внимательно смотрел на Яновского, стараясь по выражению его лица определить, как встретил он эти слова.

Яновский глядел чуть в сторону. Он как-то сразу посуровел, с решительным видом сжал зубы.

Баранов не стал унижать себя подробными объяснениями, почему он не смог сколотить достойного его детей состояния. Слишком многое пришлось бы вспоминать: как из причитающихся ему за службу двадцати паёв пять паёв регулярно отдавал он Кускову и правителю кадьякской конторы Баннеру, чтобы компенсировать их невысокое жалованье и тем удержать в Америке; как жертвовал крупные суммы на строительство церквей — в Павловской гавани на Кадьяке и здесь, в Ново-Архангельске; как жертвовал на нужды школы, оплачивал за свой счёт учёбу детей-креолов, отправляемых в Санкт-Петербург; как материально помогал семье покойного Коха, который должен был сменить его да по дороге скончался на Камчатке. Процветание компании он всегда ставил на первое место и не жалел ради этих целей личных средств. Лишь недавно, размышляя о судьбе детей, он прикинул свой капитал и увидел, что совсем не богат. Думая о благе компании, собственных-то детей немножко обделил. Упомянуть же об этом будущему зятю следовало: не ошибся ли он в этом человеке?

Яновский ответил резко, с оттенком оскорблённого самолюбия:

— Я, Александр Андреевич, в любви к вашей дочери признавался, а не к вашему состоянию. Что же касается вашего капитала, то можете верить мне: размеры его меня мало волнуют. Я надеюсь, что своим трудом смогу обеспечить Ирину Александровну. Мне даже странно как-то было услышать от вас подозрение, не покушаюсь ли я на ваше состояние под предлогом сватовства к вашей дочери.

— Ну будет, Семён Иванович, будет. — Баранов, чтобы успокоить Яновского, с дружеским видом слегка сжал его запястье своей сухонькой рукой. — Обидеть я тебя и не думал, а теперь окончательно вижу, что ты достоин моей дочери. Я согласен на ваш брак и готов вас благословить.

Яновский порывисто вскочил с места и дёрнул головой.

— Премного благодарен, Александр Андреевич!

Баранов, встряхнув индейскую погремушку, вызвал к себе Терентьева.

— Позови, Григорий, Ирину. Скажи ей, что у меня Семён Иванович. Пусть придёт.

Ирина появилась очень быстро, ждала, должно быть, вызова. По лицу Яновского она сразу поняла, что всё в порядке.

— Семён Иванович руки твоей, Иринушка, просит, — ласково сказал Баранов. — Я сказал, что согласен. Встаньте рядом. — Баранов соединил их руки, поочерёдно поцеловал обоих в лоб. — Дай Бог вам счастья!

На этом разговор не завершился. Жениха оставили на чаепитие. Баранов спрашивал, позволено ли ему задержаться здесь после ухода «Суворова», упомянул, что с радостью примет мужа дочери в свой дом. Договорились, что венчание состоится через месяц, в первой половине января.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Ново-Архангельск,

декабрь 1817 года

Спрыгнув на камни, Тараканов махнул гребцам рукой:

— Ну, бывайте, братцы, спасибо вам!

— Бывай и ты, Тимофей. Поди, ещё встретимся здесь, — ответил за всех один из матросов.

Со свинцово-серого неба медленно падал снег. Тараканов вытянул перед собой ладонь и поймал несколько снежинок, глядя, как пушистые звёздочки мгновенно превращаются в капельки воды. Снег лежал на покрывавших склоны гор разлапистых елях, на поленницах дров и крышах домов. От заснеженного пейзажа на него пахнуло чем-то родным, уже забытым за время, проведённое в южных краях.

Добравшись с охотниками-алеутами до Калифорнии на корабле «Игл» под командой Томаса Микка, Тараканов, как они и договорились с Дейвисом, оставил своих людей промышлять на американском судне морского зверя, а сам высадился по пути в селении Росс. Он доложил Кускову об отъезде доктора Шеффера в Макао с намерением попасть в Санкт-Петербург и сообщить о бедственном положении оставленных на Сандвичевых промышленников. «Мне, Иван Александрович, очень надо бы поскорее до Ново-Архангельска добраться, чтоб известить обо всём Александра Андреевича», — закончил просьбой Тараканов. «Поможем», — пообещал Кусков.

Правитель Росса быстро снарядил в поход шхуну «Чириков». Её загрузили мясом и овощами, и шхуна взяла курс к северо-западным американским берегам...

От Кускова Тараканов уже слышал, что в Русскую Америку пришла под командой капитан-лейтенанта Гагемейстера очередная кругосветная экспедиция аж из двух кораблей. Оба стояли сейчас на якорях в ново-архангельской гавани, и, пока плыл от «Чирикова» на шлюпке, Тараканов с почтением обозрел громаду «Кутузова» водоизмещением никак не менее пяти сотен тонн. Такие большие суда в местную бухту ещё не заходили. Растёт и крепнет компания, позволяющая себе приобретать столь крупные корабли. «Ильменя» он не углядел: должно быть, ремонтируется в доке. Но недалеко от берега покачивался на волнах компанейский корабль «Открытие». В отличие от прежних времён не видно ни одного американского судна, и в этом Тараканов приметил ещё один знак происходящих здесь перемен.

Он не случайно с таким тщанием изучал стоявший в гавани флот. При встрече с Барановым предстояло убедить главного правителя, насколько важно поскорее отправить один из этих кораблей на Сандвичевы, чтобы забрать оставленных там промышленников и алеутов.

В селении у Тараканова было своё пристанище, где он жил в перерывах между морскими походами, — комната в доме, который занимал со своей семьёй старовояжный Кузьма Батурин. Кузьма был женат на кадьякской алеутке, крещённой Фросьей. У него подрастали два сына, Пётр и Семён, и по дороге к дому Тараканов пытался вспомнить, сколько же лет уже сыновьям Кузьмы. Старшему, Семёну, вроде никак не менее восемнадцати, жених.

Да, нежданно-негаданно затянулось его плавание на «Ильмене»: почти четыре года, пожалуй, не был в Ново-Архангельске. И здесь, в селении, тоже свои перемены. Ещё с палубы «Чирикова» увидел он над крышами селения свежепокрашенный купол наконец-то построенной церкви — давней мечты Баранова.

Дверь дома была открыта. Пройдя через заставленные вёдрами и мешками сени, Тараканов оказался в небольшой кухне. В нос ударил застоявшийся запах прелой одежды, кислых щей.

Хлопотавшая у печи женщина оглянулась и, увидев вошедшего, всплеснула руками:

— Ой, Тимофей Осипович, Тима, вернулся-таки, пропащий!

В чёрных волосах Фросьи уже наметилась близ макушки седина.

Тараканов подошёл к ней, обнял за плечи, приложился губами к щеке.

— Здравствуй, Фрось юшка, где ж сам хозяин?

— Да тута, тута он, отдыхает. В ночную смену нонче заступал.

— В какую смену? — не понял Тараканов.

— Не знаешь, што ль, Кузьма уж третий год как караул у крепости несёт. Шибко кости у него стали болеть на промыслах, вот и напросился у правителя, чтоб его в караульную службу определили.

Фросья открыла дверь в горницу и звонко позвала:

— Кузьма, слышь, Кузьма, проснись, Тима Тараканов вернулся!

Послышалось недоверчивое:

— Ох ты! Неужто впрямь Тима?

Вскоре вышел и сам Батурин, в чёрных, подпоясанных тонким ремнём портах, с голой волосатой грудью. Был он высок, жилист, с взлохмаченными седоватыми волосами.

Друзья обнялись, пробуя силу друг друга.

— Ну хорош, хорош, отъелся небось на Сандвичевых! — говорил, освободившись из железной хватки приятеля, Батурин и тут же — Фросе: — Сготовь-ка нам, мать, что-нибудь для встречи. А ты, Тима, проходи, пока Фрося стол накроет, в горницу, расскажешь, как жил-был, много ль добра нажил.

Тараканов снял сапоги, босиком прошёл по настеленным половикам в комнату, огляделся. Всё то же: икона Христа Спасителя в углу, большая, сработанная из дерева кровать вдоль стены, такой же грубой работы стол и табуретки у окна. Из комнаты видны две двери в соседние. Одну из них занимал Тараканов. Когда жил здесь, сам себе не готовил, столовался у Кузьмы, за что по-своему и рассчитывался. Обоих это вполне устраивало.

Фрося между тем постелила на стол скатерть, поставила тарелку с хлебом, в другой был нарезан кусками копчёный кижуч, тут же и солёная капуста. Появилась и бутылка с водкой. Первую, как водится, выпили за встречу.

— Так расскажи, Тимоха, что вы там натворили, за что ж вытурили вас с Сандвичевых, — почти сразу начал приставать Батурин, но, пока Тараканов раздумывал, с чего начать и как объяснить ему покороче и стоит ли говорить всё открыто до встречи с главным правителем, Кузьма неожиданно, вспомнив другое, задал более простой вопрос: — А правду иль нет толкуют, будто ты там жёнку себе нашёл сандвичанку, и свадьбу сыграли?

— Да у вас, гляжу, разведка здесь исправно работает, — усмехнулся Тараканов и начал с более близкой ему темы: — Насчёт жены истинная правда, Кузьма. Люблю я её крепко и горюю, что расстаться нам пришлось.

— Сказывают, молоденькая...

— Молоденькая, — подтвердил Тараканов, — но дева видная.

— Что ж с собой-то её не забрал, сюда не привёз?

— Так всё сложилось, — уклончиво ответил Тараканов. — Не знали, выберемся ли сами живыми. Не хотел жизнью её молодой рисковать. Судно-то, на котором уходили мы с доктором, «Кадьяк», больно худым было, текло как решето. Бог миловал, а ежели б шторм нас по пути прихватил, мы бы с тобой, Кузьма, и не толковали б сейчас.

— Вот беда-то, — заключил Кузьма и налил ещё. — Хотел за новую семью твою выпить, а, вишь, опять нескладно как-то у тебя обернулось. Давай уж, коли так, за Сеньку моего, старшенького, за его счастье молодое: женился он у меня нонешней весной, на Пасху.

— Совет им и любовь! Давай за твоего Сеньку.

Выпили. Закусив рыбой, Тараканов спросил:

— А где живут теперь молодые?

Кузьма замялся, исподлобья смущённо взглянул на приятеля.

— Пришлось, Тимоха, временно в твоей половине разместить. Всё одно пустовала. А ты, помнишь, как в последний рейс на «Ильмене» уходил, разрешил мне: ежели, мол, кто из старых приятелей попросится на постой, пущай, чтоб место, значит, зазря не пропадало. Я и пускал приятелей наших, кто с Кадьяка али из других мест приходил. А как обвенчались они, что, думаю, нам тесниться, пусть уж в твоей комнате временно поживут.

— И правильно, Кузьма, ты решил, — сказал Тараканов. — Где ж Сенька-то твой работает, на промыслах?

— Бог уберёг от мокрой работы. К кузнечному делу приохотился. Силушкой не обижен, вот и махает молотом на подхвате у Ивана Корягина.

— Ежели любит работу свою, то и хорошо.

— Да ты не беспокойся, Тимоха, сегодня ж комнату твою и освободим. Мы как-нибудь и в двух своих разместимся.

— Я так мыслю, недолго здесь задержусь, — думая о своём, сказал Тараканов.

— А куда ж ты теперь-то? — недоумевающе посмотрел на него Батурин и опять потянулся к бутылке. — Общим промыслам-то с бостонцами, слыхал я, конец пришёл: не заключает Александр Андреевич новых с ними контрактов.

— Надобно мне, Кузьма, вернуться опять на Сандвичевы, — поднимая стакан с водкой, сказал Тараканов.

— За жёнкой, что ли? — понимающе вскинулся Батурин.

— За людьми нашими, там оставленными, — сказал Тараканов. — Тридцать с лишним человек — и Иван Бологое, и Степан Никифоров, и Пётр Кичеров, и ещё кой-кто в Гонолулу задержались, а часть людей по спешке и на острове Кауаи потеряли. Тридцать с лишком алеутов вызволил я оттуда на американском судне «Игл», для чего пришлось контракт с владельцем судна Дейвисом в Гонолулу подписать. Промышляют теперь зверя у калифорнийских берегов, а я вот с оказией сюда добрался.

— Так ежели пойдёшь ты туда опять, Тимоха, — с пониманием сказал Батурин, — так и с жёнкой, должно быть, повстречаешься?

— Должно, повстречаюсь. Как иначе? — ответил Тараканов.

— И сюда привезёшь её?

— Может, и сюда привезу, — неопределённо пожал плечами Тараканов. — Привязался я к ней, Кузьма, скучаю.

— Да уж чего там, не те наши годы, чтоб бобылём вековать, — отозвался, чокаясь с Таракановым, Батурин. — Выпьем, Тима, за то, чтоб соединился ты с ней!

И сразу, не успев закусить, Кузьма с жаром заговорил:

— А у нас-то, Тима, такой слух по селению пошёл, будто дочка Баранова, Ирина, замуж собралась.

— Ирина, замуж? — с сомнением качнул головой Тараканов. — Не рано ль ей?

— Почему ж рано? Самая пора.

— И за кого ж?

— За флотского лейтенанта Яновского Семёна Ивановича, с корабля «Суворов». Видел его как-то. Красавец!

— И сама Ирина, помню, хороша!

— Когда, Тима, с Александром Андреевичем-то встретишься?

— До завтра, пожалуй, отложу. С дороги баньку бы принять не мешало. Что, топят ли баню сегодня, Кузьма?

— Кажись, Тима, топят. Ты в баньку-то, право дело, сходи. А пока париться будешь, мы и комнатку тебе освободим, чтоб отдыхал ты без помехи.

Откинувшись к стене, Тараканов, слегка прищурив глаза, смотрел на хлопотавшую по дому Фросью, втайне сравнивая её с покинутой на Сандвичевых Ланой. Нет, куда уж сравнивать заморённую домашней работой алеутку с пылкой каначкой? Эта невозмутима, как почти все кадьякские алеутки, в чёрных глазах — усталость и давняя покорность судьбе. А та вся — огонь, страсть, желание. Какой для него дом здесь без оставленной на юге суженой? Тоска!

Направляясь на встречу с главным правителем, Тараканов готовил себя к тому, что ему не избежать упрёков. Придётся отдуваться за все грехи доктора Шеффера.

Как же постарел Баранов за эти годы, с горечью в сердце отметил Тараканов, едва переступил порог кабинета: сжался, сморщился, не может сдержать подрагивания рук и потому сидит, вцепив пальцы в подлокотники кресла.

Баранов встретил его сердечно, но задавал вопросы тоном строгим и суровым. Лишь постепенно, слушая искренний рассказ давнего сподвижника, отмякал, понимающие кивал головой и наконец, когда Тараканов дошёл в своём рассказе до описания их возвращения на «Кадьяке» в Гонолулу и безуспешных переговоров с Джоном Янгом, от которого зависело разрешение высадиться на берег, Баранов выразил полное сочувствие попавшим в беду промышленникам. Особенно пристрастно он расспрашивал, как это вдруг «Ильмень» оказался на Сандвичевых островах и почему, получив в личном письме Баранова приказ возвращаться с охотниками на «Ильмене», Тараканов этого не сделал.

— Скажи мне начистоту, Тимофей, — обратился к нему Баранов после завершения доклада, и Тараканов поймал на себе прежний, острый и пытливый, взгляд главного правителя, — что ты думаешь теперь о докторе Шеффере? Неужто и он враг нам оказался и намеренно навредить хотел? Али по недомыслию все глупости натворил? Пожил ты вместе с ним достаточно и уж наверное распознал его лучше, чем я.

— Доктор Шеффер нам не враг, — убеждённо сказал Тараканов. — Был бы он враг тайный, выдал бы я его не колеблясь Джону Янгу, а скорее, и сами бы суд свой над ним учинили. Он болел душой за успехи компании и многого хотел добиться Большой он, должен сказать, краснобай, любитель поговорить завлекательно и потому не токмо нам, но и королю кауайскому и тамошним вождям изрядно голову замутил. И всё же, по правде говоря, далеко и прозорливо доктор вперёд смотрел, да не те, думаю, средства избрал. Похитрее надо было действовать, поосторожнее, не лезть напролом и не возбуждать так против себя бостонских торговцев. Они-то нам всю песню и испортили. Да и зачем доктору было менять названия долин и рек на Кауаи, называть их из свойственного ему самолюбования то долиной Шеффера, то долиной Георга? Одну реку там даже рекой Дон окрестил! Да кому ж, Александр Андреевич, это понравится? Вот канаки и стали против него возбуждаться, да ещё, мнится мне, бостонцы и наш Водсворт их подогрели. Так и грянул бунт. Мы же сами с канаками в дружбе и согласии старались жить и не обижать их понапрасну. Ежели хотите мнение моё о сандвичанах знать, то это люди доверчивые, честные и простые, большие любители повеселиться. Мы вражды к ним никогда не питали. Простите вы нас, Александр Андреевич, но воевать с канаками, когда они против нас выступили, у нас руки не поднялись, и решили мы уйти сами, без пролития крови.

— Понимаю тебя, — усмехнулся Баранов. — Ты, я слышал, и молодую жену на острове оставил?

— Был грех, — сознался Тараканов. — Устал я, Александр Андреевич, жить бобылём и крепко к сандвичанке той привязался.

— Что ж мы, Тимофей, делать-то теперь будем? — уже совсем добродушно спросил Баранов.

За эту отходчивость, как только разберётся в сути, за готовность спросить совета и любили его те, кто не один десяток лет знал Баранова и помогал ему укреплять на дальних берегах владычество Российско-Американской компании.

— Первым делом, считаю, — сказал Тараканов, — надо нам выручить оставленных на Сандвичевых людей. Для того я сюда и прибыл, чтоб помощь им организовать. Люди там бедствуют, внаём подались, чтоб с голодухи не помереть. У меня, Александр Андреевич, душа не будет спокойна, доколе не вернём мы наш отряд в Америку.

— Что ж, опоместиться там никак теперь не можно?

— Боюсь, Александр Андреевич, не можно. Слишком озлобились на нас бостонцы и сам король Камеамеа.

— Людей вернём, — после короткого раздумья заключил Баранов, — но тотчас отправить корабль вряд ли смогу. Новый год на носу. Надо дать людям справить его. Да и ещё одно событие приближается — дочка моя, Иринушка, под венец собралась.

— О том слышал уже, — улыбнулся Тараканов. — Сказывают люди, и жених достойный.

— Флотский лейтенант Яновский Семён Иванович, — не без гордости произнёс Баранов. — Он и мне полюбился. Как покончу с этим делом, так и корабль снаряжать будем. Пойдёшь обратно на Сандвичевы людей собирать?

— Пойду, — стараясь скрыть радость, ответил Тараканов.

— А пока отдыхай, — посоветовал Баранов, и Тараканов уловил в его глазах прежнюю теплоту.

Январь 1818 года

Нерасположение капитан-лейтенанта Гагемейстера к Баранову ещё более усилилось после венчания и свадьбы дочери главного правителя и лейтенанта Яновского.

Приглашённый на торжественную церемонию в числе почётных гостей, капитан с плохо скрытой скукой внимал обряду церковного бракосочетания, не чая, когда же всё это завершится и он сможет вдохнуть свежего воздуха. В небольшой церкви народу набилось столько, что и яблоку негде упасть — сплошь бородатые промышленники и узкоглазые алеуты. Толпа напирала, каждый хотел хоть одним глазком взглянуть на счастливых молодожёнов, до Гагемейстера доносились возбуждённые реплики, что сегодня у Баранова пир будет горой и якобы всех зовут. Кажется, эти люди воспринимали бракосочетание барановской дочери как событие чрезвычайное по своей важности, и Гагемейстер не мог понять, почему, с какой это стати немощный Баранов, известный своей строгостью к подчинённым, настолько популярен здесь, что даже его непримиримые враги, колоши, прослышавшие о торжестве в русской крепости, приплыли на своих остроносых батах, чтобы поздравить главу русских поселений и преподнести ему подарки. «Что это, особого рода страх, раболепие, стремление выслужиться, использовать момент для демонстрации личной преданности? Нашли себе царя-батюшку и благодетеля! И никто не знает, какой вред принёс Баранов компании и посланным им на Сандвичевы людям. Нет, — всё с большей решимостью, не достояв до окончания службы и пробираясь в толпе к выходу из церкви, думал капитан Гагемейстер, — хватит, правлению этого самодура пора положить конец».

С таким настроением он явился после полудня в дом Баранова, где в банкетном зале уже были заставлены разнообразной снедью столы. Баранов умудрился даже приобрести у туземцев мясо горных козлов, и, должно быть, немалая часть фруктов и овощей, прибывших недавно из Калифорнии на «Чирикове», тоже пошла на свадебное торжество.

Капитан Гагемейстер сидел недалеко от жениха и видел, что, несмотря на уже переполненный зал, гости всё продолжали подходить, толпились по стенам, некоторые сидели прямо на полу — какие-то увечные и убогие, с бельмами на глазах, приковылявшие на костылях. «Не дом начальника, а богадельня», — с отвращением думал Гагемейстер. Безместных обходили слуги с полными подносами; с них жадно хватали куски жаркого, запечённую в тесте рыбу, — кому что удавалось урвать. В зал вкатили две бочки вина, и возле них тотчас начался галдёж, свалка. Но все дружно стихали, когда за столом провозглашались здравицы в честь молодых и в честь Баранова. Оглушительно гремело «Горько!», и пару раз, повинуясь точно поданным сигналам, с крепостных бастионов прогремели орудийные залпы.

Переводя взгляд на офицеров своих кораблей, Гагемейстер видел, что они относятся ко всему этому балагану как-то иначе, с весёлым изумлением в глазах, словно уверяясь, что рассказы о легендарных барановских пирушках не выдумка. Молодые же были поглощены лишь собой, сидели тихие, внутренне просветлённые и, по-видимому, мало внимания обращали на всю эту кутерьму.

В назначенный час вышел на подмостки небольшой оркестр, задудела дуда, запиликали скрипки, появились и песельники и дружно заголосили никогда не слышанные капитаном Гагемейстером старинные обрядовые песни. А раскрасневшийся от выпитого вина Баранов сиял. Ему весь этот ярмарочный балаган был, похоже, очень по нраву. Две пожилые алеутки подхватили его под руки и повели в круг. Баранов притоптывал ногой, изображая задорную пляску. В зале пахло потом, табачным духом.

«С меня хватит, достаточно», — с угрюмым раздражением подумал Гагемейстер и, ещё раз поздравив от себя молодых, вышел из-за стола и стал пробираться к выходу. За ним, словно по команде, заторопились и другие офицеры с подчинённых ему кораблей. У двери из зала капитан Гагемейстер оглянулся и с удовлетворением отметил, что из флотских за столом остались лишь лейтенант Новосильцев да не один год служивший в компании лейтенант Подушкин.

Гульба шла и на улице. Пока офицеры добирались до своих шлюпок, им не раз пришлось обходить стороной шатавшиеся по селению пьяные компании. Они уже отплывали к кораблям, когда на берегу послышалась беспорядочная ружейная пальба.

Капитан Гагемейстер был мрачен, ни с кем не заговаривал, и уловившие настроение командира офицеры тоже прекратили обмениваться впечатлениями и стеснённо примолкли. В ближайшие же дни, с решимостью думал Гагемейстер, как только пройдёт этот свадебный угар, он заявит Баранову о смещении с должности. Всему этому разгильдяйству пора положить конец.

Баранов заранее позаботился о том, чтобы для молодых были подготовлены две комнаты на верхнем этаже, служившие прежде для приезжавших в Ново-Архангельск важных гостей.

После свадьбы он чувствовал себя нехорошо: сказывались последствия крепкой выпивки и сытного застолья, но, несмотря на недомогание, духом он был бодр. Гуляли на свадьбе весело, как в лучшие годы. Все довольны, обошлось без драк, без скандалов. А главное — устроена судьба его любимицы, Иринушки. Теперь можно было подумать и об осуществлении планов, которые из-за других дел откладывал на потом.

В первую очередь следовало направить судно для выручки оставшихся на Сандвичевых людей. Более всего для этой цели подошёл бы «Кутузов» Гагемейстера. С экипажем столь внушительного корабля и его орудиями шутить никому не захочется. Да и ранг капитан-лейтенанта императорского флота, коим облечён Гагемейстер, сразу подтвердит всю значимость для русских этой миссии. Не только сандвичанские короли, но и вершившие свои дела на островах англичане и американцы к таким деталям отнюдь не равнодушны.

И всё же иметь дело с Гагемейстером Баранову не хотелось. Тот может выдвинуть свои доводы, нахально заявить: сами заварили эту кашу, сами и расхлёбывайте. У меня, мол, другие задачи. Да и держит себя так, словно есть у него против Баранова своё, тайное, оружие. На свадьбе для соблюдения приличий немножко почтил своим присутствием и скрылся, уведя с собой почти всех офицеров. Промышленники недоумевали: «Да куда ж флотские так скоро сбежали? Некрасиво как-то получилось!» Изрядно смущён и раздосадован поведением своего командира был и Семён Яновский.

«Уж лучше, чтоб не унижаться и всё без нервов сделать, — склонялся к мысли Баранов, — не связываться вовсе с Гагемейстером, а послать в этот вояж лейтенанта Подушкина на «Открытии». Он ведь тоже переживает, что так бесславно завершилась успешно начатая им вместе с доктором Шеффером операция по овладению островом Кауаи».

На третий день после свадьбы Баранов решил вызвать к себе Подушкина, чтобы дать ему распоряжение готовиться к новому плаванию на Сандвичевы. Целесообразно было бы пригласить и Тимофея Тараканова, который пойдёт вместе с Подушкиным. Но ещё надо подумать, стоит ли окончательно смириться со своим поражением и забирать с Сандвичевых оставленных там людей или же попробовать всё же договориться с Камеамеа восстановить на одном из островов факторию компании и развивать, как намечалось, торговые связи. Доводы Тараканова о том, что теперь ничего уже не поправить, не очень убедительны. Надо использовать последний шанс — извиниться перед обоими королями за причинённые им хлопоты и неприятности, покаяться в ошибках своих людей и просить Камеамеа вернуться к прежним добрососедским отношениям.

Вот было бы хорошо, вот было бы славно, всё более воодушевлялся Баранов, ежели б простил его Камеамеа и принял бы этот план. Это было бы спасением. Надо лишь тщательно продумать и написать Камеамеа подробное письмо, воздать должное его мудрости, напомнить, как украшает любого справедливого властителя великодушие, с ещё большей настойчивостью раскрыть перед королём пагубность прекращения торговли и добрососедских отношений с русскими и все выгоды их возобновления. Да ежели король поддержит его, не придётся писать покаянное объяснение директорам компании. А сдаться без боя, не пытаясь найти достойное решение непростой проблемы, и дурак сумеет. Об этом и надо говорить сегодня с Подушкиным и Таракановым. Кого-то из людей на Сандвичевых, кому уж совсем там невмоготу, придётся, конечно, заменить. Но желательно всё ж оставить несколько опытных и здравомыслящих промышленников, как тот же Тараканов, ежели соглашение о сохранении на островах компанейской фактории будет достигнуто.

Баранов в волнении поднялся с кресла, прошёлся по кабинету. «Действовать надо только так, — всё прочнее утверждался он. — Тараканову напрасно не выразил при встрече благодарности, что не допустили промышленники кровопролития на Кауаи. То, что руки наших людей кровью сандвичан не замараны, очень важно. Это и даёт основание надеяться на лучшее».

Баранов уже хотел дать распоряжение Григорию Терентьеву отыскать и позвать к нему на беседу Подушкина с Таракановым, но Терентьев внезапно сам заглянул в кабинет и негромким голосом доложил:

— К вам посетители, Александр Андреевич, — капитан-лейтенант Гагемейстер с лейтенантом Понафидиным. — Словно чувствуя что-то недоброе в этом визите, креол обеспокоенно добавил: — При полном параде...

— Так пусть заходят.

Гагемейстер вошёл первым, придерживая рукой саблю. Понафидин — следом, копируя действия командира. У лейтенанта вид был смущённый, и он старательно отводил от Баранова глаза.

— Доброго здоровья, Александр Андреевич, — демонстрируя суховатым тоном, что не придаёт значения смыслу слов и это лишь пустая формальность, сказал Гагемейстер.

— И вам того же, — так же сухо ответил Баранов.

— Надеюсь, не помешали вашим делам и мыслям?

— Всегда рад. С чем пожаловали? — Баранов указал на кресла.

— Спасибо, мы постоим, — ответил за обоих Гагемейстер. — Я не собираюсь долго задерживать вас. Хотел лишь ознакомить с одной бумагой.

Кажется, Гагемейстер нервничал, и у Баранова в нехорошем предчувствии слегка ёкнуло сердце.

— Прошу прощения, — овладевая собой, прежним холодно-официальным тоном продолжал Гагемейстер, — что я несколько задержался с доведением до вашего сведения данных мне главным правлением полномочий. Мне требовалось некоторое время, чтобы вникнуть в местные обстоятельства. Откровенно говоря, я нашёл многое здесь в изрядном запустении, ежели не сказать больше. Позвольте зачитать распоряжение Совета Российско-Американской компании.

В руках капитан-лейтенанта появился лист бумаги. Гагемейстер громко и внятно начал читать:

— «Преклонность лет главного правителя американских областей, коллежского советника и кавалера Баранова и двадцатипятилетнее пребывание там в беспрестанных трудах и заботах давали ему право на неоднократные требования об увольнении его от должности. Посему, хотя два раза отправляемы были ему преемники, но они за смертностью не достигали того края, а после того третьего способного человека правление компании заметить не могло. Ныне же встретило оное достойную к тому особу в лице предъявителя сего, флота капитан-лейтенанта и кавалера Леонтия Андреяновича Гагемейстера, — голос читавшего зазвучал как будто ещё громче, — начальника кораблей «Кутузов» и «Суворов». В рассуждении чего Совет Российско-Американской компании определил с тем же господином Гагемейстером отписать господину Баранову, чтоб он ему сдал свою должность, капиталы и дела надлежащим образом. О сём событии ново-архангельская контора, господа морские офицеры и все должностные служащие в компании обязаны ведать и вновь определённому начальнику областей господину Гагемейстеру повиноваться во всём, что до должности каждого относится...»

Баранов сразу всё понял и уже плохо соображал, что там вещает преисполненный важности капитан-лейтенант. Лишь уловил, что сей приказ первым подписал Таврило Сарычев.

Совсем не так представлял он в мыслях свою замену. Выходит, за четверть века службы компании не заработал он ни одного слова благодарности за сей тяжкий труд, сопряжённый со многими лишениями и опасностями. Жертвовал во имя процветания компании и здоровьем, и личными средствами, надеясь, что оценят его и воздадут когда-нибудь должное. И вот так, предельно сухо, казённо, словно адресовано это не ему, а какому-то постороннему лицу, известила его компания о замене. И кого нашли в преемники! Почему же собственное его мнение никак в расчёт не приняли? Обидно, что теперь уж точно крах всем планам, касающимся Сандвичевых островов, которые только что вынашивал, накануне прихода сей делегации. Гагемейстер слушать его не будет, всё сделает по-своему.

— Вам всё ясно, Александр Андреевич? — вернул его к реальности холодный голос Гагемейстера.

— Да... благодарю, что соизволили наконец довести до меня сей приказ, — пробормотал Баранов. — Больше от главного правления ничего для меня не было?

— Больше ничего, — жёстко ответил Гагемейстер. — Когда вы сможете приступить к сдаче дел?

— Вам угодно поскорее?

— Да, мне угодно с передачей дел не мешкать. Полагаю, это займёт немалое время.

— Пусть так, я готов начать передачу дел хоть завтра.

— Я собираюсь назначить правителем ново-архангельской конторы комиссионера корабля «Кутузов» Кирилла Тимофеевича Хлебникова, — продолжал начальственным тоном Гагемейстер. — Приказ о его назначении подпишу сегодня. А завтра прошу вас приступить к передаче Хлебникову материальных ценностей и финансовых отчётов о делах. Честь имею!

Гагемейстер круто повернулся и пошёл к выходу. Не проронивший ни слова Понафидин молча дёрнул головой. Он переживал, что столь важное для главного правителя событие было обставлено так сухо и даже жестоко. «Нет, — бессильно думал Понафидин, — нельзя было так, переборщил капитан-лейтенант».

«Суворов» ушёл в обратный путь через три дня.

Уже после объяснения с Барановым Гагемейстер осознал, что, вероятно, был к нему слишком суров и чересчур разволновал старика: Баранов, ссылаясь на недомогание, несколько дней не мог приступить к сдаче дел Хлебникову. Дабы показать, что он лишь исполняет свой долг и ничего не имеет лично против своего предшественника, капитан Гагемейстер подписал приказ о назначении барановского зятя, лейтенанта Яновского, комендантом ново-архангельского порта.

Из-за отсутствия подходящего помещения для резиденции в селении капитан Гагемейстер продолжал жить в просторной каюте на борту «Кутузова». На дом Баранова, где теперь обосновалась и другая семья, покушаться он не хотел, понимая, что всякие действия в этом направлении будут весьма негативно восприняты ветеранами, сохранявшими симпатию и привязанность к смещённому владыке Русской Америки. Для служащих компании необходимость добираться каждый раз на шлюпках до стоявшего на якоре «Кутузова», чтобы встретиться с главным правителем, представляла известные неудобства, но капитана Гагемейстера квартирование на корабле вполне устраивало: здесь он был среди своих, верных ему людей и чувствовал себя увереннее. К тому же в его планы не входило задерживаться в Ново-Архангельске надолго: в наступившем году он собирался совершить ещё один вояж в Калифорнию или же сходить к Сандвичевым островам, чтобы по мере сил попытаться восстановить хоть что-то, и в материальном, и в политическом планах, что было потеряно там доктором Шеффером.

От служивых людей до Гагемейстера дошёл слух, что в селении находится прибывший на «Чирикове» из Калифорнии промышленник Тараканов, бывший на Сандвичевых будто бы правой рукой Шеффера и возглавивший отряд русских и алеутов после отплытия Шеффера из Гонолулу. Поговаривали, что Тараканов уже встречался с Барановым и имел с ним долгую беседу. Безуспешно прождав несколько дней в надежде, что промышленник сам явится к нему с докладом и своими предложениями, капитан Гагемейстер в конце концов распорядился разыскать Тараканова и доставить на борт «Кутузова».

— Вы, кажется, имеете скверное представление о субординации и о том, как следует относиться к своему нынешнему начальнику, — ледяным тоном встретил промышленника капитан Гагемейстер, когда тот переступил дверь каюты.

Тараканов, не говоря ни слова, смотрел на холёного флотского офицера с длинным лицом, выражавшим высокомерие и надменность. Как и все ветераны компании, старовояжные, он с болью переживал отставку Баранова и не испытывал пока никакого доверия к сменившему его капитан-лейтенанту. Вот же незадача, что всё это случилось в момент, когда ему так была необходима поддержка Баранова и уже было достигнуто с ним полное понимание. Теперь же опять придётся давать подробный отчёт новому начальнику о событиях на Сандвичевых, выслушивать несправедливые упрёки, и неизвестно, как ещё всё повернётся. Потому и не торопился встречаться с Гагемейстером.

— Меня позвали, и я пришёл, — коротко сказал он.

— Насколько мне известно, к Баранову вы явились сразу как только появились здесь.

— Я служил компании при Александре Андреевиче двадцать лет, — так же сдержанно ответил Тараканов. — У нас отношения были другие, попроще.

— Но есть определённый порядок, — раздражённо сказал Гагемейстер, — и вам к нему придётся привыкать. Как человек, возглавлявший на Сандвичевых островах оставленных там после бегства Шеффера служащих компании, вы обязаны были сами прийти ко мне на приём, представиться и обо всём доложить. Почему я должен разыскивать вас, чтобы заслушать ваш отчёт? Или всё настолько хорошо и ничто вас не заботит?

— Заботит, ваше благородие, много чего заботит, — испытывая на Гагемейстере свой тяжёлый, слегка прищуренный взгляд, какой появлялся у него, когда приходилось вести малоприятные беседы, сказал Тараканов. Ему не нравилось, что новый начальник даже не посчитал нужным поздороваться с ним за руку и сразу начал разговор так, словно имеет дело с человеком, подозреваемым в тяжком преступлении.

— Присядьте, — предложил наконец Гагемейстер, — и расскажите подробно, как вы оказались на Сандвичевых островах, что произошло там, почему и как были оттуда изгнаны. А после вашего доклада у меня будут к вам дополнительные вопросы.

Тараканову пришлось вновь терпеливо излагать всё по порядку, начиная с появившейся в открытом море течи брига и до горемычного возвращения на «Кадьяке» в Гонолулу.

— Это мне и не надо, — ответил Гагемейстер. — Об этих событиях мне уже подробно доложил лейтенант Подушкин. Лучше скажите, как вы, Тимофей Осипович, оцениваете оставленную на островах собственность компании. Какова она и что может стоить?

Тараканов стал вспоминать. Во-первых, посаженная на мель в Гонолулу шхуна «Кадьяк» со всеми орудиями, парусами, такелажем. Она, правда, изрядно течёт, но свою стоимость имеет. Во-вторых, купленная доктором Шеффером у бостонцев и подаренная Каумуалии шхуна «Лидия». Король так и не расплатился за неё, хотя обещал поставить в счёт оплаты большой груз сандалового дерева. А дома, а крепости, которые совместно строили на Кауаи русские и сандвичане? А земли, которые сам король и его подданные дарили компании в обмен на подарки доктора Шеффера из компанейских запасов? Всё это тоже может считаться собственностью компании.

В этом месте Гагемейстер прервал его:

— Я видел написанные доктором Шеффером по-английски подлинники дарственных на землю. К сожалению, почти все они составлены так, что земля передаётся в дар лично Шефферу и едва ли компания может претендовать теперь на эти земельные участки. Среди бумаг, кстати, фигурирует одна, удостоверяющая факт дарения королём участка земли и вам лично.

— Я этой землёй не пользовался и всегда считал, что она принадлежит не мне, а компании. Доктор Шеффер говорил нам, что и другие земли и целые долины подарены компании. Что там написано в дарственных, я не видел.

— Значит, ежели я правильно вас понял, принадлежащие компании земли на островах всё же есть?

— Есть, — подтвердил Тараканов, — и не только на Кауаи, но и на острове Оаху, в Гонолулу, где прежде была компанейская фактория. Ту землю дарил Камеамеа.

— А сколько же примерно служащих нашей компании осталось на Сандвичевых?

— Больше тридцати человек. Мне удалось вывезти оттуда сорок три человека в Калифорнию на американском судне «Игл».

Гагемейстер удивлённо вскинул брови.

— Вот как! Об этом я и не слышал. Каким же образом? Вы заплатили капитану корабля?

— У меня не было для этого денег. Доктор Шеффер ничего не оставил. Пришлось заключить контракт с владельцем судна бостонцем Дейвисом. За питание и провоз наших людей они должны были отработать ему на промыслах морского зверя. Капитан «Игла» Томас Микк взял на борт тридцать семь алеутов, трёх алеуток и одного креола. С ними ещё двое наших промышленников. Этим судном я и добрался до Калифорнии.

— Да кто же дал вам полномочия заключать контракты с бостонцами от имени компании? — негодующе сказал Гагемейстер.

— А у меня не было иного выхода, чтоб вывезти с Сандвичевых наших людей и попытаться добраться сюда за помощью, — жёстко ответил Тараканов. — Бесплатно везти нас никто не хотел.

— И все, кто там остался из компанейских людей, живут теперь в Гонолулу?

— То-то и беда, что не все. Второпях забыли взять людей, которые работали в долине Ханапепе, на компанейских землях, — то ли четыре, то ли пять человек. И такая же примерно группа осталась на острове Льхуа, где выпасался скот.

— Что это ещё за остров Льхуа? — озадаченно спросил Гагемейстер. — Я бывал на Сандвичевых, но такого острова не припомню.

— Есть такой небольшой островок — к северу от Ниихау.

Гагемейстер на минуту задумался. Он не знал, где находится упомянутая долина Ханапепе, но Тараканов, по-видимому, всё хорошо себе представлял.

— Нам придётся послать корабль на Сандвичевы, — сказал он, пристально глядя на Тараканова, — чтобы собрать там наших людей и потребовать компенсацию за оставленную на островах собственность компании. Мне представляется необходимым, чтобы и вы пошли на этом корабле. Вы знаете там все места и обстоятельства сделок доктора Шеффера с сандвичанскими королями. Без вашей помощи нам не обойтись.

Тараканов с деланным равнодушием пожал плечами:

— Надо так надо, пойду.

Как предусмотрительно поступил он, скрыв от капитана Гагемейстера, что на Кауаи у него осталась жена. Иначе тот мог заподозрить, что для такой поездки есть и личные мотивы.

— Возможно, я сам, ежели позволят обстоятельства, пойду на Сандвичевы, — сказал Гагемейстер. — А не я, так лейтенант Подушкин на «Открытии». Я постараюсь отправить туда корабль до конца февраля. А пока всё. Вы владеете грамотой?

— Владею, — ответил Тараканов.

— Тогда потрудитесь изложить данные мне объяснения в письменной форме. Они пригодятся для отчёта перед главным правлением. Можете идти.

Прощаясь, Гагемейстер всё же протянул Тараканову руку.

Февраль 1818 года

Обилие свалившихся на него после принятия новой должности административных и хозяйственных дел всё никак не позволяло Гагемейстеру освободить время для плавания на Сандвичевы. С одной стороны, ему очень хотелось посетить острова вновь, с другой — он понимал, что не может себе этого позволить: длительное отсутствие в переломный для местных служащих момент, когда он принимает решительные меры по реформированию управления американскими колониями, наведению здесь порядка, крайне отрицательно скажется на его репутации. Он тянул с решением до начала февраля и в конце концов пришёл к выводу, что придётся послать туда «Открытие» под командой Подушкина.

Капитан-лейтенант имел беседу ещё с одним человеком, сообщившим дополнительные подробности относительно разнообразных деяний на острове Кауаи бравого доктора Шеффера. На этот раз собеседником Гагемейстера был отправленный Шеффером в Ново-Архангельск на бриге «Ильмень» кауайский вождь Каллавати, которому склонный к нововведениям доктор дал имя Ханалеи. Переводчиком во время этой беседы служил юноша-сандвичанин, которого Гагемейстер когда-то, во время посещения островов на «Неве», забрал с согласия его родителей и отправил на учёбу за счёт компании в Россию, где мальчик был крещён Фёдором. Идея иметь на службе компании расположенного к русским сандвичанина исходила от Баранова, уже в то время лелеявшего планы постепенного закрепления на Сандвичевых островах.

Высокий, прекрасно сложенный вождь Ханалеи, едва переступил порог капитанской каюты, начал громко жаловаться на жестоко обманувшего его кауку Папаа. Папаа, с жаром объяснял вождь, внушил ему, что после ухода русских сородичи начнут мстить Каллавати за сотрудничество с иноземцами. Папаа уверял его, что в русском селении он будет жить очень хорошо и сытно, как и подобает вождю, и пользоваться всеобщей любовью и уважением. Но ему и его жене Митине не нравится здесь: слишком холодно, слишком часто идут дожди, их плохо кормят, его жена катастрофически быстро худеет, он просит сжалиться над ними и немедленно отправить обратно на родину.

Капитан-лейтенант успокоил вождя и пообещал, что до отъезда на родину осталось всего ничего: уже готовится корабль к отплытию на Сандвичевы и он немедленно распорядится, чтобы самого вождя Ханалеи и его супругу кормили по двойной норме. После чего можно было уже спокойно расспросить вождя о более волновавшем Гагемейстера предмете, и эта беседа дала новые доказательства своекорыстия доктора Шеффера. Приведённые вождём факты убедительно свидетельствовали, что под видом заботы об интересах компании доктор собирался в первую очередь основательно набить собственный карман.

И вот всё готово к отплытию, и осталось лишь дать последние инструкции лейтенанту Подушкину.

— Я предлагаю вам, Яков Аникеевич, такой маршрут. Сначала вы следуете на остров Гавайи, чтобы представиться королю Камеамеа. Известите его о смене главного правителя и передайте привет от меня. Надеюсь, он меня помнит. Скажите, что я хочу поддерживать с ним такие же дружеские отношения, как и прежде, и что наш государь весьма дорожит миром и согласием между нашими народами.

Извинитесь перед ним за хлопоты и неприятности, причинённые доктором Шеффером. Далее вы должны обсудить с королём возможность продать ему оставленное на Оаху компанейское судно «Кадьяк». Оно, правда, не в лучшем состоянии, но лишь за корпус и рангоутное дерево вы можете запросить десять тысяч пиастров. Постарайтесь убедить короля, что он выгадает на этой сделке, поскольку корпус сделан из прочного дерева и всего лишь нуждается в конопачении. По моей прикидке, минимальная цена корпуса — тысяча пикулей сандалового дерева. Обговорив всё с королём, вы следуете на остров Оаху, где собираете оставленных там людей. Ежели договоритесь с королём о продаже судна, «Кадьяк» надо снять с мели и отбуксировать к берегу. Когда придёте на Кауаи, постарайтесь заставить Каумуалии заплатить за подаренную ему Шеффером шхуну «Лидия», как и за другую собственность компании, сандаловым деревом.

Гагемейстер взял со стола папку с бумагами и передал её Подушкину.

— Возьмите с собой копии соглашений, заключённых доктором Шеффером с Каумуалии. Они могут пригодиться вам как юридическое обоснование наших требований. Каумуалии своих обязательств не выполнил. Напомните ему, что компания так и не получила медь, которой было обито ниже ватерлинии судно «Беринг». Ввиду ценности этого металла мы ждём его возврата или соответствующей компенсации. Скажите королю, что мы не виним его в изгнании доктора Шеффера, но считаем, что королю целесообразно сохранить русский флаг, который может служить ему своего рода охранной грамотой. Постарайтесь, Яков Аникеевич, внушить Каумуалии, что мы хотели бы получить обратно земли, подаренные им не лично Шефферу, а компании. Мы не собираемся обижать его подданных, диктовать ему свои законы и хотим лишь его дружбы и мирных торговых отношений с сандвичанами. Будет очень хорошо, ежели король согласится оставить на землях компании часть наших людей. В противном случае вы собираете всех, кто остался на Кауаи, и отплываете с ними обратно. С вами пойдёт промышленник Тимофей Тараканов. Вы с ним знакомы?

— Да, — подтвердил Подушкин, — мы познакомились в порту Гонолулу, когда «Ильмень» стоял там на ремонте.

— Какое у вас мнение о нём?

— По-моему, толковый и грамотный мужик.

— В нём есть что-то дерзкое, но он может быть полезен. Он хорошо представляет себе, где надо искать компанейских служащих, и неплохо осведомлён о всех деталях взаимоотношений доктора Шеффера с королём Каумуалии, то есть о том, что мы можем требовать от короля. Вы доставите на Кауаи тоена Ханалеи с женой и слугами. Позаботьтесь, чтобы его и всю свиту хорошо кормили во время плавания. Он очень переживает за свою жену и уверял, что она умирает с голоду. Дайте ему подарки, чтобы он забыл неудобства, причинённые доктором Шеффером, и ту незавидную жизнь, какую он терпел здесь. Насколько я помню, я уже знакомил вас с молодым, крещённым в России сандвичанином Фёдором. Используйте его в качестве толмача при переговорах с королями. Он родом с Кауаи, и ежели Каумуалии захочет оставить его себе, то пусть парень остаётся у короля. Он благожелательно относится к нам, благодарен образовавшей его компании и в дальнейшем может быть ей полезен. Тоен Ханалеи говорил мне, что в селении Ваимеа осталось на складе сандаловое дерево, которое было доставлено на «Ильмене» с северного побережья острова, — почти две с половиной тысячи поленьев. По мнению вождя, доктор Шеффер собирался использовать это дерево для своего обогащения. Ежели оно сохранилось, мы вправе считать его собственностью компании, и вы должны погрузить его в трюм «Ильменя». Кажется, всё. Я надеюсь на ваш опыт, Яков Аникеевич, и здравый смысл. Последний совет: ежели к вам будут очень приставать сандвичанские короли и уговаривать подарить ваш мундир, не уступайте им. Одного русского мундира с них достаточно.

Лейтенант Подушкин покраснел.

— Это доктор Шеффер уговорил меня подарить мундир Каумуалии — ради политических видов.

— Но у вас должна быть и собственная голова на плечах. Не советую вам повторять эту ошибку. Желаю успеха!

В последний момент, в день отплытия корабля, капитан-лейтенант навязал Подушкину штурмана «Кутузова» Ефима Клочкова.

— Он прежде бывал со мной на Сандвичевых, — сказал Гагемейстер. — Пусть идёт вашим первым помощником.

Но Подушкин подозревал, что капитан-лейтенант полностью ему не доверяет и Клочков направлен для тайного контроля.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Борт «Открытия»,

март 1818 года

С того момента как Тимофей Тараканов ступил на палубу «Открытия», он сразу почувствовал, что вернулся в родную для себя среду.

Экипаж корабля состоял преимущественно из бывших промышленников. В своё время каждый из них хлебнул немало лиха, гоняясь на утлых байдарках за морским зверем вместе с привычными ко всему алеутами и рискуя получить на привале стрелу или пулю от карауливших их колошей. Нескольких лет, проведённых в таких походах, было достаточно, чтобы понять: на корабельной палубе жить всё же спокойнее, а в тесном, но сухом кубрике сон бывает несравненно крепче и слаще, нежели под перевёрнутой байдаркой на диком берегу, где каждый шорох или резкий крик птицы может говорить о приближении врага.

Многие из матросов «Открытия» давно знали Тараканова, его встречали здесь доброжелательными улыбками, крепкими рукопожатиями натруженных рук, задорными возгласами: «Здорово, Тимоха! И ты с нами?» И Тараканов с весёлым прищуром глаз в тон им отвечал: «А где же мне ещё быть!» После почти двух месяцев, проведённых в селении в состоянии уныния и всё нараставшей тоски, он вновь был приобщён к бесшабашному, лихому братству морских бродяг.

Тараканов без сожаления покидал хмурые туманные берега, пребывание на которых в этот раз лишь обострило его одиночество. Единственной разрядкой стала с барановским размахом проведённая свадьба дочери Ирины. Но последовавшая вскоре после этого отставка Баранова и смена его капитан-лейтенантом Гагемейстером с болью отозвались в сердце Тараканова, как и в сердцах других ветеранов.

Знакомство с нынешним главным правителем оставило у Тараканова неприятный осадок. Он понял, что с этим чопорным офицером никогда не сможет поговорить по душам, как можно было говорить с Барановым. Одна эпоха Русской Америки, которой он, Тараканов, отдал свои лучшие годы, безвозвратно уходила в прошлое. Начиналась иная. Может, и для него наступило время уступить своё место другим. Об этом и думал Тараканов, глядя, как за кормой тает в тумане вершина горы Эчкомб.

Меньше месяца пути — и они придут из промозглой зимы в край ослепительного солнца, на землю вечной весны. Где-то там, на Кауаи, средь пышной зелени трав, стоит на берегу реки одинокая хижина, крытая листьями дерева ти, — её так дружно, с таким согласием строили они вместе с канаками — приют недолгой и пылкой любви. Он был уверен, что Лана тоскует о нём, ждёт его возвращения, и вспоминал, как она сидела на траве и, растерев пальцами сочный лист тропического папоротника, подносила его к лицу и губы её упоённо шептали: «Лауае, кане лауае!» С позолоченной солнцем кожей, с сильным, налитым соками жизни телом, с глазами, из которых словно изливалось счастье, — воистину она самый нежный и благоуханный цветок долины Ваимеа. Расставание заставило его с тревожной ясностью осознать, как скудна и неполна стала его жизнь вдали от возлюбленной.

На борту «Открытия» плыли к солнечным островам и другие пассажиры, столь же нетерпеливо, как Тараканов, ожидавшие встречи с родной им землёй, — вождь Ханалеи с женой Митиной и тремя слугами и молодой канак Фёдор, покинувший Кауаи почти десять лет назад, посмотревший мир и суровую снежную Россию. Тараканов часто присоединялся к ним на палубе, чтобы поговорить на их певучем языке. Вождь Ханалеи не уставал ругать обманщика доктора Шеффера, заманившего их в край дождей и туманов, где из-за плохого питания его жена едва не умерла от истощения. «Взгляни, — трагическим голосом говорил вождь, — на что она стала похожа! Она стала похожа на выжатый лимон!» Тараканов внутренне не мог согласиться с вождём: едва ли какая женщина в Ново-Архангельске могла бы и сейчас сравниться дородством с Митиной, но, сочувствуя скорби уважаемого собеседника, кивал головой и озабоченно говорил: «Да, ваша жена действительно сильно сдала».

Через двадцать дней плавания в море появились и начали шлёпаться на палубу летучие рыбы. Ещё через пять дней корабль подошёл к бухте Каилуа на западном берегу острова Гавайи, где проживал король Камеамеа.

Остров Гавайи,

апрель 1818 года

В числе первых посетителей на борт «Открытия» поднялся, к немалому удивлению Тараканова, бывший суперкарго брига «Ильмень» португалец Элиот де Кастро. Он выразил неподдельную радость, встретив на корабле товарища по морским походам у берегов Калифорнии, и тут же не преминул вспомнить, сколько тягот и лишений претерпел, томясь долгих полтора года в испанском плену — сначала в миссии Санта-Барбара, а затем в Монтерее, пока его не выручил русский мореплаватель Отто Коцебу.

— А сейчас, — с гордостью говорил невысокий, быстрый в движениях португалец, — я всеми уважаемый здесь человек, министр иностранных дел при дворе Камеамеа.

Присутствовавший при этом лейтенант Подушкин многозначительно переглянулся с Таракановым: в его нынешнем положении Элиот де Кастро мог бы существенно повлиять на результат их переговоров с королём Камеамеа.

Но последующий ход беседы основательно подорвал эти надежды. Элиот де Кастро вдруг начал жаловаться, что, несмотря на письмо, посланное им Баранову с просьбой выплатить причитающееся ему жалованье за период испанского плена, в котором он оказался лишь потому, что самоотверженно служил компании, никакого, ответа так и не получил.

— Как вы думаете, господа, — португалец взглядывал поочерёдно то на Тараканова, то на Подушкина, — могу ли я надеяться, что Российско-Американская компания всё же выполнит свои финансовые обязательства передо мной? Баранов направил меня на рискованное дело — он и должен заплатить за понесённый мною ущерб.

— Александр Андреевич, — сказал Подушкин, — уже не является главным правителем. Его сменил пришедший осенью капитан-лейтенант Гагемейстер.

Элиот де Кастро в отчаянии вскричал:

— Но как же так, господа?! Я и не знаком с этим капитан-лейтенантом, и мне придётся вновь объяснять письменно суть дела и моих претензий к компании. Может, хоть вы посодействуете мне? Тим! — картинно всплеснув руками, воззвал он к Тараканову. — Дорогой мой друг, меня же пленили на твоих глазах, неужели ты не можешь рассказать о моей беде нынешнему главному правителю, чтобы он вошёл в моё положение и рассчитался, как принято между честными людьми?

Тараканов выжидательно взглянул на лейтенанта Подушкина, как бы давая понять, что командиру корабля уместнее ответить на этот вопрос, тем более что ситуацию можно использовать с выгодой для себя. Подушкин понял значение его взгляда и, миролюбиво положив руку на плечо де Кастро, сказал:

— Разумеется, сеньор де Кастро, мы можем выступить посредниками в урегулировании ваших финансовых взаимоотношений с компаний. Более того, я обещаю вам, что мы непременно это сделаем. Но мы тоже нуждаемся в вашей помощи и поддержке при переговорах с королём Камеамеа.

Подушкин сжато изложил цель их визита на Сандвичевы острова. Выслушав, Элиот де Кастро тяжко вздохнул.

— Я постараюсь устроить встречу с королём. Он сейчас в море, на ловле марлинов, но после обеда должен вернуться. Разумеется, я попытаюсь помочь вам, но вы должны понять, господа, что это очень щекотливое дело. У короля портится настроение, как только он вспоминает этого Папаа, доктора Шеффера. Камеамеа очень глубоко переживает обиду, нанесённую ему доктором Шеффером. Я думаю, король не будет чинить вам препятствий, чтобы вы забрали с островов ваших людей. Но уговорить его приобрести дырявый корабль, сидящий на мели в Гонолулу, будет очень нелегко. Ещё сложнее будет убедить его вновь разместить на Оаху или Кауаи русскую факторию. Король Камеамеа не любит ошибаться дважды. Я постараюсь расположить его к вам, но не могу ручаться, что он послушает. И всё же, господа, будем пытаться. Кто знает, может, нам и повезёт.

На берег они отплыли втроём на корабельной шлюпке. Вождь Ханадеи предпочёл остаться на борту «Открытия» и умолял Тараканова не упоминать королю, что он вместе с женой находится на русском корабле: вождь опасался, что король Камеамеа может обвинить его в предательстве интересов канаков и жестоко наказать за содействие кауке Папаа.

Король вернулся с охоты на марлинов вскоре после полудня. Он шёл впереди своей свиты, в одной набедренной повязке и прикрывавшем его торс белом плаще. Несколько слуг несли следом за королём положенные на плечи жерди с привязанными трофеями — тремя марлинами пудов по семь-восемь.

Элиот де Кастро, выбежав навстречу королю, представил ему ожидавших на берегу гостей. Лейтенант Подушкин, желая напомнить королю, как он обучал его русскому приветствию, подошёл к Камеамеа и хотел было на правах старого знакомого заключить его в свои объятия и трижды расцеловаться, но Камеамеа, сдержанным видом показывая неуместность столь тёплой встречи, ограничился рукопожатием.

Беседа состоялась в уже знакомой Подушкину резиденции короля. Король не посчитал нужным облачаться в европейскую одежду и принимал русских в простом туземном одеянии, в каком был на рыбалке: было ясно, что он не придаёт их визиту большого значения. Переводил беседу англичанин Кук.

— С чем пожаловал к Камеамеа русский корабль? — спросил возлёгший на циновки король. — Может, вы привезли с собой Папаа, чтобы он извинился перед Камеамеа за свои плохие дела?

Вместо Папаа пришлось извиняться Подушкину, и он горячо уверил короля, что они никогда не хотели причинять ему вреда. А что касается доктора Шеффера, то все неприятности возникли потому, что доктор нарушил инструкции Баранова и именно по этой причине, боясь гнева правителя, предпочёл после изгнания с Кауаи бежать в Китай.

— Я уполномочен передать вам, ваше величество, — сказал Подушкин, — самый тёплый привет и пожелания здоровья и успехов во всех ваших предприятиях от нового главного правителя американских областей России капитан-лейтенанта Гагемейстера. Вы должны помнить его: капитан Гагемейстер бывал здесь некогда на корабле «Нева» и встречался с вашим величеством. Он хочет, как и прежде, жить в дружбе и согласии с вашим народом.

— Камеамеа благодарен русскому капитану. Но я хотел бы знать, что случилось с моим давним другом Барановым? Здоров ли он?

— Он в преклонных годах и нуждается в отдыхе.

— Камеамеа шлёт свой привет новому правителю и Баранову. У вас есть просьбы к Камеамеа?

Подушкин изложил пожелание продать находящийся в Гонолулу корабль «Кадьяк». Камеамеа, выслушав его, сказал:

— Как бы вы отнеслись ко мне, капитан, если бы Камеамеа предложил вам купить протухшее мясо свиньи?

Подушкин с жаром возразил:

— Если вы, ваше величество, имеете в виду, что наш корабль в Гонолулу в плохом состоянии, то это не совсем так. У него отличный корпус, изготовленный в Индии из очень прочного дерева. Судно надо лишь проконопатить, и оно может служить ещё долгие годы.

— Зачем мне возиться с дырявыми кораблями, когда я всегда могу купить у американцев такой корабль, какой мне захочется. У вас есть другие просьбы к Камеамеа?

По тону короля Подушкин понял, что тема о корабле исчерпана.

— Мы пришли сюда, чтобы забрать с островов наших людей, но прежде, ваше величество, я бы хотел передать вам просьбу капитана Гагемейстера позволить нам, как и прежде, завести факторию в Гонолулу или на острове Кауаи.

Камеамеа взглянул на доселе молчавшего Элиста де Кастро:

— Что думает об этом мой министр иностранных дел?

— Полагаю, нам было бы выгодно сохранить торговые отношения с русской компанией, — осторожно заметил де Кастро.

— Однажды Камеамеа уже разрешил Папаа устроить свой торговый пост в Гонолулу. Но Папаа, не спросив совета Камеамеа, начал строить там каменную крепость. Камеамеа будет благодарен русскому капитану, если вы заберёте с моих островов всех ваших людей. Камеамеа больше не хочет, чтобы на его землях были русские поселения. Мы можем торговать и без этого. — Король приподнялся на своём ложе и протянул Подушкину руку. — Если у русского капитана нет здесь других дел, Камеамеа желает вам успешного плавания к острову Оаху.

Остров Оаху,

апрель 1818 года

Поскольку король Камеамеа столь жёстко и определённо выразил свою позицию в отношении дальнейших отношений с Российско-Американской компанией, задерживаться на острове Гавайи особого резона не было, и «Открытие» взяло путь на Гонолулу.

Когда они вошли в сопровождении местных лоцманов в гавань, Тараканов не нашёл здесь никаких изменений. «Кадьяк» по-прежнему лежал на мели на правом борту, близ восточного берега бухты.

Верховодивший в порту Джон Янг встретил появление русского корабля с настороженностью, но, узнав, что они прибыли лишь для того, чтобы забрать оставленных в селении промышленников, сменил гнев на милость и даже распорядился оказать русским морякам всяческое содействие в эвакуации с острова их людей.

Что же касается застрявших в Гонолулу бедолаг, то большинство со слезами на глазах встречали своих сородичей: их жизнь на острове, несмотря на благодатный климат, была весьма безрадостной. Оставшись без прикрытия могущественной компании, они оказались в положении изгоев, которыми каждый готов был помыкать как ему хочется. Приходилось трудиться и на обработке плантаций, принадлежавших местным вождям, и на строительстве зданий на землях, уступленных Камеамеа английским чиновникам и американским торговцам, причём работать не за жалованье, а лишь за харч.

Тимофею Тараканову довелось выдержать напор и прямо противоположных эмоций: некоторые из страдальцев кляли его за то, что он слишком долго организовывал отправку сюда компанейского корабля.

Лишь несколько сандвичанок, заменивших задержавшимся в Гонолулу промышленникам оставленных в Ново-Архангельске жён-алеуток, искренне горевали по поводу предстоящей разлуки с полюбившимися бородачами. Да и временным мужьям нелегко было расставаться с пылкими южанками. Тараканов, помогавший товарищам доставлять к кораблю нехитрый скарб, с искренним сочувствием наблюдал за бередившими его сердце сценами прощания. Сандвичанки, заливаясь слезами, висели на шеях своих русских приятелей, хватали их за руки, не давая сесть в шлюпку, некоторые сопровождали шлюпку на своих туземных лодках до стоявшего на якоре корабля и тоже пытались подняться по трапу. По приказу лейтенанта Подушкина матросы преграждали им путь, и отчаявшиеся добиться своего женщины с жалобным криком бросались с трапа в воду.

— Ишь, какие они привязчивые! — с явной симпатией к безутешным подругам уходящих с острова русских комментировали эти сцены матросы «Открытия». — Да была б у меня такая горячая девка, я б на другую и не посмотрел.

И потому никто, даже командир корабля, не перечил Алексею Однорядкину, заявившему, что без своей полюбовницы уехать он отсюда не может, и каждый радовался, когда счастливая избранница Однорядкина, попрощавшись с родными и подругами, поднялась на палубу «Открытия».

Завершив сборы всех людей компании в Гонолулу, «Открытие» направился к острову Кауаи.

Остров Кауаи,

апрель 1818 года

За месяц плавания от Ново-Архангельска к Сандвичевым островам Тимофей Тараканов постарался поближе сойтись с командиром «Открытия» лейтенантом Подушкиным. Лейтенант узнал от него о всех обстоятельствах, приведших к изгнанию с острова отряда Шеффера. Лейтенант загодя был убеждён, что в немалой степени незавидный финал так славно начатой операции предрешился из-за особенностей характера доктора Шеффера и свойственного ему авантюризма.

Не раз и не два лейтенант Подушкин, пригласив Тараканова в свою каюту, досконально расспрашивал об их жизни и делах с доктором Шеффером на Кауаи, и Тараканов не считал нужным что-либо утаивать от располагавшего к себе лейтенанта. Почти всегда при этих беседах присутствовал и штурман Клочков. Тараканов упомянул им, что там, в селении Ваимеа, у него осталась молодая жена, которую он крепко любит. Он с дальним прицелом откровенничал с флотскими офицерами: Тараканов пока не знал, как поступит, увидевшись с женой, но на всякий случай готовил собеседников к тому, чтобы они поняли мотивы его будущих действий и не устраивали из-за этого переполох.

«Что же вы собираетесь делать, Тимофей Осипович? — спрашивал его Подушкин. — Заберёте сандвичанку с собой?» — «Ежели не разлюбила меня, так, может, и заберу, — уклончиво отвечал Тараканов. — Встретимся — посмотрим, как нам дальше жить».

Король Каумуалии узнал русский корабль, на палубе которого ему некогда был торжественно вручён русский флаг и где он подписал акт с просьбой о российском подданстве. Но теперь король не спешил подняться на его борт и направил сначала одного из своих министров для выяснения, зачем русские вновь пожаловали сюда. Король, должно быть, сразу успокоился, услышав от вернувшихся на берег посланцев, что русские всего лишь хотят забрать оставленных на острове своих людей, и пригласил визитёров посетить его резиденцию.

Лейтенант Подушкин посчитал целесообразным пойти к королю вместе с Клочковым и Таракановым. Если правильно его предположение, что штурман направлен в этот вояж Гагемейстером для контроля, насколько точно будет соблюдать командир «Открытия» данные ему указания, то пусть Клочков будет свидетелем, что никаких отступлений от этих инструкций он допускать не намерен. Тараканов же был полезен, как человек, детально знакомый со всеми делами, которые вёл здесь после ухода «Открытия» доктор Шеффер, и к которому, если верить самому Тараканову, король благоволил.

Пока шли на шлюпке к берегу, Тараканов показал своим спутникам на стоявшую на якоре небольшую шхуну «Лидия», купленную доктором Шеффером у американцев для короля Каумуалии, а внимание Клочкова обратил на страшноватый остов выброшенного на рифы «Беринга», из-за которого и заварился здесь весь сыр-бор.

На берегу гавани уже собралась изрядная толпа туземцев, и Тараканов, когда они ступили на землю, с надеждой всматривался в них: вдруг и Лана, прослышав о появлении русского корабля, прибежала встретить его? Недолго гостившего здесь прежде Подушкина, кроме приближённых к Каумуалии вождей, мало кто помнил, и уж совсем забыли приходившего к острову вместе с Гагемейстером Клочкова. Но оставившего в Ваимеа несравненно более яркий след Тараканова признали многие. Кто-то совал ему для пожатия руку, кто-то с дружеским видом похлопывал по плечу, и Тараканов, двигаясь сквозь окружившую их толпу, был счастлив этим проявлениям внимания, доказывающим, что никто здесь не видит в нём своего врага.

«Тим, Тим!» — позвал его ещё не окрепший голос, и Тараканов увидел пробивающегося к нему младшего братишку Ланы, Кане. Курчавый паренёк радостно улыбался, и Тараканов, протянув подростку руку, сказал на языке канаков:

— Здравствуй, Кане! А где Лана, она здорова?

— Она в селении и ждёт тебя, Тим. Ты придёшь?

Тараканов едва поборол охватившее его волнение.

— Передай, что я приду — после встречи с королём.

Должно быть, эта новость была столь важной для покинутой Ланы, что Кане, едва услышал ответ Тараканова, опрометью побежал к деревне. Тараканов ещё смотрел вслед парнишке, как кто-то сзади сказал:

— Ты долго не возвращался, Тим. Ты и не знаешь, что Лана родила тебе сына?

Тараканов замер на месте и, обернувшись, напряжённо уставился на молодого высокого канака с характерными для сандвичан крупными, выдающими добродушный нрав губами. Лицо было знакомым, но имени Тараканов припомнить не мог. Кажется, это один из тех, кто помогал им строить хижину перед свадьбой с Ланой.

— Это правда? — хрипло спросил Тараканов: у него внезапно пересохло в горле.

— Пусть покарает меня богиня Пеле, если я лгу! — торжественно ответил канак.

И сразу несколько голосов радостно подтвердили:

— Это правда, Тим, правда! У тебя растёт сын.

Что-то доселе неведомое нахлынуло на Тараканова. Новость была столь оглушающей, что ему захотелось немедленно бежать в деревню и убедиться, что его не разыгрывают, собственными глазами. Но тут он услышал оклик:

— Тимофей Осипович! Мы ждём вас.

Ушедшие вперёд Подушкин с Клочковым стояли уже на склоне холма. Вместе с ними терпеливо ожидали два сопровождавших гостей вождя и переводчик Фёдор. Лейтенант Подушкин призывно махнул ему рукой, и Тараканов в смятении чувств поторопился догнать спутников.

Итоги переговоров с королём Каумуалии крайне разочаровали лейтенанта Подушкина. Создавалось впечатление, что король с чьей-то помощью тщательно подготовился отклонить возможные претензии к нему Российско-Американской компании. К самому же Подушкину Каумуалии отнёсся с холодком, видимо считая его, наряду с доктором Шеффером, одним из главных виновников всех неприятностей, которые претерпели его подданные из-за заключённых в прошлом соглашений. Каумуалии напирал на то, что каука Папаа вынудил его предоставить русской компании монопольные права на торговлю и вывоз с острова сандалового дерева и прекратить всякие отношения с американскими торговцами.

— Папаа говорил, что он мой друг, — с пафосом восклицал король, — но Папаа хотел почти задаром получать у нас всё, чем богата наша земля. Разве настоящие друзья так поступают? Американцы сказали мне: Папаа грабит твой народ, а мы готовы дать тебе за сандаловое дерево хорошие деньги. И тогда я понял, что Папаа не друг мне, а обманщик. Да, он купил для меня небольшую шхуну, но где же обещанный им большой корабль? Много моих людей трудилось на Папаа. Они рубили в горах деревья, строили крепости, помогали русским возделывать поля. Что они получили за свой труд? Несколько кусков материи, зеркала, топоры. Или Папаа думает, что труд канаков ничего не стоит? Мои люди могли бы в это время ловить рыбу, собирать плоды, копать канавы для орошения полей, и тогда их семьям жилось бы лучше. Вы хорошо посчитали, что потратил на канаков и на моих вождей каука Папаа. Но почему вы не посчитали, сколько свиней, коз, сколько рыбы и другой пищи съели здесь ваши люди, которые пришли сюда вместе с Папаа? Да, Папаа подарил мне две медных пушки, шхуну, он дарил кое-что и моим вождям. Но за это он требовал у нас землю, целые долины, он требовал в вечную собственность людей, он запрещал канакам плавать по рекам, которые теперь принадлежали ему. Кто же кому должен? Я попрошу своих помощников сесть и как следует посчитать, сколько стоило нам пребывание на острове отряда Папаа. Забирайте своих людей. Вы найдёте их в Ханапепе и в Ханалеи. Они не виновны в том, что Папаа привёл их сюда, и я велел не обижать их. Когда вы соберёте своих людей и вернётесь обратно в Ваимеа, я буду готов сделать с вами окончательный расчёт.

Присутствовавшие на переговорах вожди согласно кивали головами и с мрачным видом говорили:

— Да, каука Папаа плохой человек.

— Он обманывал нас. Канаков ждала большая беда, если бы мы не прогнали Папаа...

— Похоже, это бостонцы подготовили короля к разговору с нами, — горько заметил Подушкин, когда они покинули резиденцию Каумуалии. — Не могу поверить, что король сам додумался до всех этих доводов.

— Не иначе как бостонцы настроили его не уступать нам, — согласился с Подушкиным Тараканов. — Пока мы жили в Гонолулу после возвращения отсюда, я слышал от бостонцев такие же слова. Мы мешали им, а теперь они займут наше место и приберут к рукам эти земли.

— Да ещё выставят себя благодетелями, — с иронией сказал штурман Клочков.

Тараканова после встречи с королём больше всё же занимало другое — пора навестить Лану.

— Когда, Яков Аникеевич, мы пойдём в Ханалеи? — спросил он Подушкина.

— Здесь нас уже ничто не держит, — ответил лейтенант. — Думаю, надо отходить завтра утром.

— Дозвольте, Яков Аникеевич, повидаться с женой, — дрогнувшим голосом попросил Тараканов. — Она ждёт меня... Мне передали канаки, что будто бы сына родила.

Подушкин остановился и весело посмотрел на Тараканова.

— Поздравляю, Тимофей Осипович! Вы, оказывается, время здесь зря не теряли.

Клочков тоже протянул промышленнику руку, поздравляя.

— Конечно, Тимофей Осипович, идите к ней, — сказал Подушкин. — Можете и заночевать в деревне. Но завтра, в шесть утра, я прошу вас вернуться на корабль. Вы должны помочь нам отыскать оставленных здесь людей. Шлюпку прислать за вами?

— Не надо, — ответил Тараканов. — Меня подвезут к кораблю канаки.

Поблагодарив командира, Тараканов пошёл к деревне. Он хотел завернуть по пути к их хижине на берегу реки, но сопровождавшие его канаки предупредительно сказали:

— Лана здесь не живёт. Она в деревне, у родителей.

У хижин под пальмами собралась радостно настроенная толпа — старики, парни с девушками, голопузые мальцы. Эти обожествлявшие любовь дети природы не могли пропустить такое большое событие, как возвращение мужа к их потерявшей покой от разлуки соплеменнице, и с нетерпением караулили момент их встречи.

Лану уже обо всём оповестили, и она вышла из дома с ребёнком на руках. На ней была короткая юбочка из тапы и та самая кофта из белого атласа, которую Тараканов сшил ей ко дню свадьбы. Она смотрела на него затуманенным от счастья взглядом, и слабая, ещё неуверенная улыбка играла на её полуоткрытых губах.

Когда Тараканов подошёл к ней, она нагнулась над завёрнутым в белую материю младенцем и сказала, словно он мог её понять:

— Посмотри на него. Это твой отец.

Потом бережно протянула ребёнка Тараканову.

Тараканов осторожно принял из её рук младенца и пытливо взглянул на него. Малыш был упитанным, пухлощёким, с тёмной головкой и глазами цвета пронизанной солнцем морской волны. И эти огромные на маленьком личике бирюзовые глаза доверчиво и простодушно встретили серьёзный взгляд склонившегося над ним рыжебородого человека. Тараканов нагнулся над малышом ещё ниже и нежно поцеловал его в лоб.

Окружившие их канаки в восторге ухнули, раздались ликующие возгласы:

— Он узнал его!

— Тим узнал ребёнка, которого родила ему Лана!

— Тим полюбил своего сына!

И Тараканов, подтверждая эти слова, ласково сказал малышу:

— Алоха!

Толпа канаков встретила это радостным воем. Они недаром ждали в надежде стать участниками праздника воссоединения любящей пары, и они получили свой праздник.

Тараканов всё смотрел ненасытным взглядом на малыша, потом оглянулся, кому бы его передать, чтобы выразить наконец свою нежность и благодарность Лане. Его поняли без слов. Из-за спины Ланы выступила её мать и приняла младенца в свои руки. Теперь Тараканов молча смотрел на Лану, но его глаза говорили ей, как он любит её и как он благодарен ей за то, что она подарила ему сына. Материнство отразилось на её фигуре: Лана располнела в бёдрах, её налитые груди туго натягивали облегавшую их атласную материю. Тараканов шагнул к ней и, прижав жену к себе, потёрся носом о нос, потом припал губами к её полуоткрытым губам.

— Тим любит свою жену!

— Тим любит Лану! — с восторгом соучастников счастья вновь завопили канаки. Под аккомпанемент ликующего хора Тараканов обнял Лану за плечи и повёл в дом.

Ночь они провели в своей хижине на берегу реки, куда вернулись вместе с младенцем. Тараканов не мог наглядеться на жену и сына, когда, придерживая малыша рукой, Лана давала ему грудь и маленький ротик привычно тянулся к набухшей соками жизни плоти, умело ловил сосок и начинал сладко причмокивать, вкушая материнское молоко.

— Когда он родился?

— Четыре луны назад.

— Ты дала ему имя?

— Пусть его зовут как и тебя — Тим.

Тараканов задумался. Что ж, Тим так Тим. Это имя простое и лёгкое для восприятия канаков. Тимофей Тимофеевич.

— Хорошо, Лана. Пусть будет Тим.

Тараканов объяснил Лане, что завтра он опять оставит её на несколько дней: их корабль должен пойти к долинам Ханапепе и Ханалеи, чтобы забрать забытых там людей компании. Но покидать Кауаи он не собирается и намерен жить здесь вместе с ней и их сыном.

То, что подспудно вызревало в нём ещё до встречи с Ланой, отлилось в твёрдое решение. Он долго работал на компанию, не зная отдыха и не представляя себе другой жизни. Он готов был идти в огонь и в воду за Барановым, но сменивший Баранова на посту главного правителя капитан-лейтенант Гагемейстер не вызывал большого желания служить под его началом. Тараканов надеялся, что лейтенант Подушкин поймёт его и признает его право остаться на острове и помочь своей небольшой семье. А дальше будет видно.

Утомлённая ласками, Лана уснула первой, а Тараканов всё лежал и думал о своей многолетней бродячей жизни, в которой, кажется, наступает иная, счастливая пора. Он чувствовал на своём плече голову Ланы, и на душу его снисходили покой и умиротворение.

К шести утра Тараканов, как и обещал, прибыл на корабль.

Сбор промышленников, забытых при бегстве с Кауаи, прошёл без особых приключений.

Волнующей получилась встреча с двумя алеутами, оставленными в провинции Ханапепе. Изнурённые непривычной жарой и пищей, уроженцы севера уже считали, что компания непонятно за какие проступки обрекла их на вечное поселение среди канаков, и все допытывались у лейтенанта Подушкина, в чём они провинились и за что было определено им столь суровое наказание.

Тараканов подсказал Подушкину, что, по словам канаков, на острове Льхуа уже никого нет и покинутых там следует искать в Ханалеи. Найти сородичей было несложно.

В Ханалеи расстались с экипажем «Открытия» вождь Каллавати с женой Митиной и слугами. Вождю понадобилось совершить путешествие с русскими к берегам Америки и пожить там несколько месяцев, чтобы по достоинству оценить покинутую родину. Сойдя на берег, вождь преклонил колени и прижался лбом к покрывавшей землю траве. Губы его что-то шептали — должно быть, он благодарил богов за то, что они сохранили его на чужбине и помогли вернуться назад.

Повторная встреча с королём Каумуалии вновь не принесла утешения лейтенанту Подушкину. Король заявил, что его помощники тщательно подсчитали все подарки, выданные доктором Шеффером как самому королю, так и его алии в обмен за уступку участков земли на острове. Они посчитали и все затраты, связанные с пребыванием на Кауаи возглавляемого доктором отряда русских. Дары Шеффера сводились, по подсчётам, к нескольким кускам материи, пятидесяти топорам, десяти бутылям орудийного пороха, одной шхуне, двум большим и двум малым орудиям и ещё кое-какой мелочи, вроде зеркал и женских украшений, о чём, по мнению короля, и неудобно говорить.

Тараканов, слушая короля, мысленно отметил, что выпрошенные у него серебряные часы, которыми доктор одарил вождя Камахалолани, в перечне подарков не фигурируют. Но сейчас, когда он окончательно намерился остаться с Ланой на острове, не в его интересах было конфликтовать с Каумуалии и близкими к королю вождями, и потому Тараканов, не поднимая вопрос о часах, промолчал.

— Шхуну я вам вернуть не могу, — категоричным тоном заявил Каумуалии. — Она мне самому нужна, как и подаренные Папаа корабельные орудия. И я не хочу обижать своих подданных, требуя у них вернуть топоры, материю и другие подарки. Они им тоже нужны. Но я готов оплатить всё это сандаловым деревом, как и стоимость меди с корпуса «Беринга». Мы учтём при расчётах и стоимость провизии, которую потратили на людей Папаа.

— Сколько сандалового дерева вы можете поставить в счёт ваших долгов? — спросил Подушкин.

— Сто пятьдесят пикулей.

Подушкин вопросительно взглянул на Тараканова, который в таких вещах разбирается лучше, и с сомнением сказал:

— Не мало ли?

Теперь Тараканов решил заступиться за интересы компании. Он напомнил королю слышанные им от американцев цены, по каким приобретал корабли в обмен за сандал король Камеамеа, и начал азартно убеждать Каумуалии, что за всё про всё это, конечно, мало и настоящая цена должна составить на сто пикулей поболее. После продолжительного торга сошлись на двухстах пикулях и ударили по рукам.

— Дерево заготовлено, мы можем сразу забрать его? — спросил Подушкин.

— Нет, — почесав голову, ответил король. — Всё заготовленное прежде дерево мы продали американцам. Но если вы придёте сюда через три-четыре месяца, груз дерева будет готов к отправке.

Подушкин не мог скрыть своего разочарования. Но тут он вспомнил о другом:

— Насколько мне известно, в одном из складов на берегу хранилось дерево, принадлежащее лично доктору Шефферу. Он служащий нашей компании, и мы бы хотели забрать этот сандал, чтоб хоть частично оплатить расходы, понесённые компанией по вине доктора Шеффера.

Король переговорил со своими вождями, после чего ответил:

— Папаа обидел нас, и мы забрали всё подаренное ему дерево. Его здесь больше нет. Мы продали тот сандал Натану Уиншипу. Папаа тоже остался кое-что должен нам, но мы готовы забыть обо всём, если вы покроете его долг пятнадцатью бочонками пороха, каждый весом по двадцать пять фунтов.

Получалось так, что их вынуждают нести за доктора Шеффера дополнительные расходы, а самим возвращаться сейчас с пустыми руками. Посовещавшись, Подушкин с Клочковым и Таракановым пришли к единому мнению, что это их не устраивает и пусть уж окончательный расчёт будет произведён, когда компания вновь сможет послать сюда корабль за грузом сандала.

Когда они покидали королевскую резиденцию, Каумуалии задержал Тараканова и спросил его:

— Ты виделся с женой, Тим? Ты знаешь, что у тебя растёт сын?

— Я виделся с ней и с сыном, — ответил Тараканов.

— Ты хочешь забрать их с собой?

— Нет, я хочу остаться и пожить здесь вместе с ними.

— Ты можешь остаться здесь. Я приглашал тебя и раньше. Тебе здесь будет хорошо. — Каумуалии дружелюбно протянул Тараканову руку.

— О чём он беседовал с вами? — поинтересовался Подушкин, когда Тараканов догнал офицеров.

«Рано или поздно, — Подумал Тараканов, — придётся известить командира корабля о своих планах».

— Король спрашивал меня, встречался ли я с женой. Он же был гостем на нашей свадьбе. Он спросил, не хочу ли я забрать семью с собой.

— Что же вы ответили ему, Тимофей Осипович?

— Об этом, Яков Аникеевич, я и хотел с вами потолковать. Я верно служил компании двадцать лет. За эти годы я почти не знал отдыха. Я потерял первую жену на Ситхе, когда колоши сожгли нашу крепость и перебили гарнизон. Но эту жену я терять не хочу. Очень прошу, Яков Аникеевич, вашего дозволения остаться здесь на несколько месяцев с женой и сыном. Я нужен им, и они мне нужны. Довольно мыкаться бобылём по свету. Пока малыш не подрос, ему лучше пожить здесь. Боюсь, перемена климата может повредить. Об этом я и говорил с королём, и он сказал, что мне здесь будет хорошо.

Подушкин задумался и выжидательно посмотрел на Клочкова. Он понимал, что капитан Гагемейстер едва ли одобрит разрешение остаться на Кауаи одному из наиболее опытных промышленников компании. Мало того, что им не удалось успешно завершить дела по претензиям компании к сандвичанским королям, так теперь и это. И всё же, сочувствуя симпатичному ему промышленнику, Подушкин решился.

— Мне жалко оставлять вас здесь, Тимофей Осипович, — сказал он, — и тем наносить определённый урон компании, но я хорошо вас понимаю и не могу запретить вам остаться. Боюсь, наш новый главный правитель не похвалит меня за самодеятельность, но я готов взять ответственность на себя. Что и говорить, в разлуке с семьёй жизни для вас теперь не будет. А вы как считаете, Ефим Алексеевич?

Клочков с неопределённым выражением лица пожал плечами и пробормотал:

— Да, пожалуй... — Ему не очень нравилось, что Подушкин как бы приглашает его разделить ответственность за это решение, и он добавил: — Вы, Яков Аникеевич, начальник этой экспедиции. Вам и решать.

— С Богом, Тимофей Осипович, — сказал Подушкин, — оставайтесь. Желаю вам счастья!

— Премного, Яков Аникеевич, благодарен, — сдавленным от глубины чувств голосом ответил Тараканов. Он ясно представлял себе цену нелёгкого выбора, который вынужден был сделать Подушкин.

— У вас есть какое-либо имущество на корабле? — спросил Подушкин.

— Имущество моё небогатое. Ружьё, патроны, два ножа, немного из бельишка да толика деньжат, что удалось скопить.

— Заберите всё, что вам надо. Сегодня мы зальёмся водой, а завтра пойдём в обратный путь.

Вечером Тараканов простился с матросами корабля и друзьями-промышленниками, делившими с ним радости и беды жизни на Сандвичевых в составе отряда Шеффера, и съехал на берег. Он попросил лейтенанта Подушкина передать привет Александру Андреевичу Баранову и объяснить мотивы своего поступка. Он не хотел, чтобы его считали дезертиром и надеялся, что Баранов его поймёт. А что подумает о нём капитан-лейтенант Гагемейстер, Тараканову было совершенно безразлично.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Ново-Архангельск,

июнь 1818 года

В этот день капитан-лейтенант Гагемейстер принимал в своей каюте на шлюпе «Кутузов» французского морского офицера Камиля Рокфеля, впервые пришедшего в Русскую Америку на купеческом судне «Бордосец».

С Рокфелем он встречался год назад, когда их корабли стояли неподалёку друг от друга в порту Кальяо, близ Лимы. У них оказались общие знакомые, и этого было достаточно, чтобы почувствовать взаимное расположение. Тогда Гагемейстер подсказал французскому коллеге, что, если тот хочет вести выгодную торговлю, ему стоит побывать в Калифорнии и завязать коммерческие отношения с богатыми продуктами питания испанскими миссиями. Рокфель не пренебрёг советом, и их корабли вновь сошлись в одной гавани в порту Сан-Франциско, где командир «Кутузова» закупал хлеб по пути к Ново-Архангельску. При повторной встрече капитан Гагемейстер упомянул Камилю Рокфелю, что они могли бы заключить взаимовыгодный контракт по совместному промыслу морского зверя — калана, мех которого высоко ценится в Китае.

И вот француз, помня о приглашении русского капитана, пришёл в Ново-Архангельск, и сегодня они уточняли последние детали предстоящего соглашения.

— Итак, — подытожил Рокфель, — вы предоставляете мне сорок двулючных байдарок и шестьдесят охотников-алеутов...

— Примерно шестьдесят, — поправил Гагемейстер. — Окончательное число охотников определится на Кадьяке, где вы возьмёте байдарки и алеутов. Люди могут быть заняты в других экспедициях, но в письме тамошнему правителю я всё же указываю цифру шестьдесят. Об их пропитании можете не заботиться. Это мы берём на себя. У них довольно специфичные вкусы: алеуты не могут жить без рыбы, особенно сушёной — юколы и китового жира. Да ещё очень привычны к табаку.

— Какой район промысла вы мне рекомендуете?

— Самые богатые каланом места расположены поблизости отсюда, в районе архипелага Александра. Поищите счастья у островов Принца Валлийского. Но я должен предупредить вас, Камиль, что местные туземцы, — русские называют их колошами, — весьма воинственны. Они на дух не выносят алеутов, тем более когда те охотятся в угодиях, которые колоши всегда считали своими. Будьте готовы к тому, что на вас могут устроить засаду, особенно в случае высадки на берег, и предупредите об этой опасности своих матросов. Они должны быть хорошо вооружены. Охрана охотников во время экспедиции — это ваша забота, и этот пункт мы непременно оговорим в контракте.

— А если нам всё же не удастся уберечь алеутов и кто-либо из них погибнет?

— Раньше компания мирилась с такими потерями и не просила своих иностранных партнёров компенсировать их. Ваши матросы ведь тоже будут подвергаться риску. Но я намерен установить здесь новые, более справедливые порядки, в том числе страховку жизни людей, посылаемых в опасные экспедиции. Мы должны возмещать их семьям потерю кормильца по вине компании. И потому я предлагаю записать в контракте ваше обязательство выплатить Российско-Американской компании по двести испанских талеров за каждого убитого алеута.

Рокфель озадаченно взглянул на Гагемейстера и спросил:

— А что, их часто убивают?

— Иногда всё проходит благополучно. Но время от времени такое случается.

— Хорошо, — согласился француз, — пусть будет по-вашему, капитан. Я полагаю, это справедливо. Итак, сорок байдарок, шестьдесят алеутов, я выплачиваю вам по двести испанских талеров за каждого убитого алеута — в случае их возможной гибели, и число добытых шкур мы делим пополам. На какой срок я могу получить охотников?

— Надеюсь, полтора месяца после выхода корабля с Кадьяка вас устроит?

— Думаю, что да.

— Мы составим два идентичных текста, на русском и французском языках. Завтра контракт будет готов, и добро пожаловать ещё раз ко мне для его подписи.

— Благодарю вас, капитан Гагемейстер.

— Ещё по рюмочке вина?

— Спасибо, не откажусь.

Когда они вышли на палубу, Гагемейстер увидел входящий в залив корабль «Открытие».

— Наконец-то, — пробормотал он по-французски.

— Кажется, это русский корабль, — сказал Рокфель. — Он принадлежит вашей компании?

— Да, это наш корабль.

— Откуда он возвращается?

— С Сандвичевых островов, — сдержанно ответил Гагемейстер. Он не был настроен вдаваться в подробности относительно целей плавания на острова компанейского корабля.

Но француз не отставал:

— Так вы ведёте торговлю и на Сандвичевых?

— У нас были кое-какие дела с тамошними королями.

— И как успехи?

— По-разному, — суховато сказал Гагемейстер. — Когда лучше, когда хуже. Так я вас жду завтра, — давая понять, что встреча завершена, капитан Гагемейстер протянул руку лейтенанту Камилю Рокфелю.

Рокфель спустился по трапу в ожидавшую его шлюпку, а Гагемейстер, стоя на палубе, всё ещё смотрел на приближавшийся к берегу корабль. Что-то привёз ему лейтенант Подушкин?

Перед встречей с Гагемейстером лейтенант Подушкин испытывал такое чувство собственной обречённости, какое, должно быть, бывает у человека, готовящегося взойти на эшафот.

— Ефим Алексеевич, — попросил он Клочкова, — вы, надеюсь, понимаете, сколь трудно мне будет объясняться с Леонтием Андреяновичем, и я очень прошу вас отправиться со мной вместе. Вы можете подтвердить, что я пытался выполнить данные мне инструкции, но обстоятельства оказались против нас.

— Хорошо, Яков Аникеевич, — согласился Клочков. — Уж лучше будем объясняться вдвоём.

Как только корабль был поставлен на якорь, они сели в шлюпку и отправились на «Кутузов».

Даже в форме приветствия явившихся к нему офицеров капитан-лейтенант Гагемейстер подчеркнул, что он отличает своих старых коллег и сослуживцев от тех людей, с которыми не считает нужным переходить за грань обычных отношений начальника и подчинённого.

Пожимая руку Клочкову, он едва заметно улыбнулся и любезно сказал:

— Сразу видно, что побывал в южных краях.

Взглядом, брошенным на лейтенанта Подушкина, Гагемейстер будто давал понять, что догадывается о провале его миссии.

Пригласив обоих присесть к столу, Гагемейстер попросил Подушкина доложить об итогах плавания. Он слушал молча, не перебивая, пристально глядя на командира «Открытия». Подушкин же, решив начать с хороших вестей — о том, что все оставленные на островах люди собраны и благополучно доставлены в Ново-Архангельск, был обречён заканчивать за упокой, поскольку, как ни крути, а и сам понимал, что успешными переговоры с Сандвичевыми королями считать не приходится.

— Так, ежели я правильно вас понял, — ледяным голосом подвёл черту Гагемейстер, — вы явились назад с пустыми руками, без сандала, без денег, вообще без ничего. Вы сами-то хоть понимаете, что это полный провал?

— Я всё же полагал, что основная моя задача — сбор брошенных на островах людей, и я её выполнил, — стараясь не давать волю эмоциям, ответил Подушкин.

— Вы сделали самое простое дело, которое сделал бы на вашем месте каждый, — жёстко сказал Гагемейстер. — В тех же вопросах, где надо было проявить себя не только моряком, но и дипломатом, вы потерпели фиаско. Почему, кстати, вы явились с докладом без этого промышленника, который пошёл вместе с вами, — Тараканова? Я специально дал его в помощь, чтобы он как человек, посвящённый в некоторые местные детали, способствовал вашим переговорам. Я бы хотел задать несколько вопросов и ему.

И тут Подушкин понял, что окончательно идёт ко дну. Ничего не оставалось, как признать взятую на себя ответственность за то, что разрешил Тараканову пожить на Кауаи.

Внешне спокойным, деловитым тоном Подушкин объяснил:

— К сожалению, заслушать Тимофея Тараканова никак не можно. На Кауаи, в селении Ваимеа, у него оказалась жена-сандвичанка и маленький ребёнок, сын. Он попросил у меня дозволения временно остаться на острове со своей семьёй. Сказал, что работал на компанию двадцать лет и заслужил отдых. Я не счёл возможным отказать ему.

— И вам не пришло в голову, лейтенант, что такие решения несколько выходят за рамки ваших полномочий?

— В данном случае я руководствовался простыми человеческими чувствами, — твёрдо, с сознанием внутренней правоты, ответил Подушкин. — Тараканов потерял первую жену здесь, на Ситхе, когда колоши перерезали гарнизон нашего Михайловского поселения. И не он виноват в том, что оказался разлучён и со второй женой, которую крепко любит.

Но защитные доводы Подушкина и его тон уверенного в своей правоте человека лишь усилили раздражение против него капитана Гагемейстера.

— Вы лишили компанию одного из наиболее опытных промышленных и ещё пытаетесь оправдаться, — с нарастающим гневом говорил Гагемейстер. — А что же вы, Ефим Алексеевич, неужели не могли подсказать лейтенанту Подушкину, что он берёт на себя слишком много?

— Подобные решения командир корабля вправе принимать самостоятельно, — пытаясь прикрыть коллегу от гнева начальника, ответил Клочков.

Гагемейстер встал с места и прошёлся по каюте. Оба офицера тоже поспешили подняться. Подушкин с каким-то внезапно нахлынувшим на него равнодушием ожидал приговора Гагемейстера.

— Я долго не мог простить вам, лейтенант Подушкин, — сказал наконец Гагемейстер, — что вы разбили шлюп «Нева», на котором и мне после Юрия Фёдоровича Лисянского довелось идти вокруг света. Ещё до нашего знакомства я подозревал, что вы не очень умелый моряк. Теперь я вижу, что вы, помимо прочего, и дипломат никудышный. Мне кажется, вы слишком задержались на службе Российско-Американской компании. Я помогу вам в этом году отправиться обратно в Россию, тем более что срок вашего контракта истекает и я не намерен его продлевать. Я учту этот ваш крупный провал и постараюсь до конца года не посылать вас в ответственные плавания. Можете идти. А вы, Ефим Алексеевич, пожалуйста, останьтесь. С вами я бы хотел поговорить отдельно.

Сев в шлюпку, Подушкин приказал своим матросам идти к берегу. Для успокоения чувств ему надо было встретиться с Барановым. Не по долгу, а по зову сердца он хотел рассказать смещённому правителю о неудачном вояже на Сандвичевы и жестокой головомойке, какую устроил ему Гагемейстер. Баранов-то должен понять, что в ситуации с Таракановым он был прав. Держать свои переживания при себе Подушкин уже не имел сил.

Уже несколько месяцев Александр Андреевич Баранов передавал хозяйственные и финансовые дела компании бывшему комиссионеру корабля «Кутузов» Кириллу Тимофеевичу Хлебникову, назначенному правителем ново-архангельской конторы. Подсчитывали стоимость жилых зданий, мастерских, годных к плаванию судов компании, количество находящихся на складах мехов. Кропотливое это было дело — восстанавливать год за годом доходы и расходы компании, включая прибыли от совместного с иностранцами промысла морского зверя, закупки у бостонских купцов продовольствия, оружия и других товаров, в которых нуждались русские поселения на американских берегах.

С документами работали большей частью в кабинете Баранова, где хранился архив компании, и Кирилл Хлебников поражался цепкой, несмотря на преклонные годы, памяти Баранова. Иной раз короткая запись в бухгалтерской книге или на отдельном листке бумаги об итогах той или иной совместной операции с чужеземными корабельщиками давала Баранову повод вспомнить конкретного капитана судна и черты его характера, и сколько раз он бывал в Русской Америке, и как проявил себя здесь, был ли честен или плутовал.

Хлебников понимал, что подобные отвлечения в прошлое несколько замедляют темпы их совместной работы по изучению финансового состояния компании, но отнюдь не пытался обрывать Баранова и деликатно возвращать его к нудному подсчёту цифр. Напротив, он был благодарен бывшему главному правителю за эти бесценные воспоминания о канувших в Лету людях и делах: в рассказах Баранова перед ним вставала живая история Русской Америки со всеми её горестными и героическими страницами.

Иногда голос Баранова дрожал от плохо скрываемого волнения, он нередко давал волю чувствам. И когда он поминал многие беды, угнетавшие сердце, разбитые в крушениях корабли и верных соратников, что нашли вечный покой в морской пучине либо погибли от рук колошей, на глаза его наворачивались слёзы. «Прости ты меня, Кирилл Тимофеевич, за мою старческую чувствительность, — виновато говорил Баранов. — Доживёшь до моих годов да хлебнёшь столь же лиха, сколь я хлебнул, может, и сам таким же станешь». — «Да разве ж я вас не понимаю, Александр Андреевич! — утешал его Хлебников. — Дай мне, Господь, избежать стольких бед и напастей, сколь вы испытали».

Перед другим человеком Баранов не стал бы так откровенничать, но он испытывал искреннюю симпатию к пытливому светловолосому комиссионеру, который немало лет провёл на службе компании на Камчатке, где принимал и отправлял компанейские грузы и был свидетелем многих событий на дальневосточных российских берегах, о коих сам Баранов знал лишь понаслышке.

Случалось, то или иное происшествие в селении или близ него выбивало их из рутинной колеи, и тогда, ещё не приступая к делам, они откликались на злобу дня пространными рассказами из собственной, богатой событиями жизни.

— Есть всё же Провидение на этом свете! — так торжественно заявил Хлебников, едва успел приветствовать Баранова в день их очередной встречи.

— Никак, стряслось что, Кирилл Тимофеевич? — обеспокоенно спросил Баранов.

— То-то и оно, что стряслось, — возбуждённо продолжал Хлебников. — Аль не слышали? Вчерась двое рабочих пошли из крепости на край леса дровишек на зиму нарубить да не вернулись. Сегодня поутру спохватились их и послали команду вооружённую поискать пропавших. Нашли бездыханных, у мыска, близ западного берега залива, со многими следами ножевых ран. По всем признакам, столкнулись они там с колошами, от рук коих и смерть приняли. И надо же быть такому совпадению, что и я вечером близ того мыска гулял, радуясь наступлению тепла. И вдруг что-то меня остановило, и внутренний голос сказал: «Стой, Кирилл, дальше не ходи, опасно!» Послушался я моего внутреннего голоса и назад к селению пошёл, а поутру на тебе — такие вот страшные новости узнаю! И ведь не впервой уже, Александр Андреевич, случилось мне пережить предчувствие беды. И самое удивительное событие произошло со мной, как ясно помню и никогда не забуду, пятого ноября одиннадцатого года.

— Что ж было тогда? — пытаясь припомнить, чем же для него лично был памятен этот месяц, с интересом спросил Баранов.

— В тот день вздремнул я после обеда на кушетке в конторе Петропавловской гавани, не обращая внимания на обсуждавших свои вопросы людей. И тут снится мне, что совсем неподалёку терпит бедствие компанейский корабль, гибнут люди в нечеловеческих муках, а немногие спасшиеся бредут к нам за подмогой. И я спросил во сне тех, кто был тогда со мной в конторе: «Пришли ли люди с разбитого корабля?» Не помню, какой был мне ответ, только, когда проснулся я, стали надо мной товарищи смеяться и спрашивать, что же за кошмары снились мне, ежели во всеуслышание задал я им такой вопрос. И вот уж вечер наступал, как приходит к нам в контору незнакомый оборванный человек, и я узнаю в нём одного из тех, кого видел в своём сне, и он рассказывает, что их корабль «Юнона» потерпел в шторм крушение в устье Вилюя два дня назад и, окромя него да ещё двух матросов, сумевших с выброшенного на скалу судна перебраться по мачтам на берег, все прочие с капитаном погибли в ледяных водах. А спасшиеся брели вдоль реки, пока не наткнулись на наших людей, посланных ловить рыбу. Мы, выслушав его, следующим утром отправились с бывшим тогда в гавани лейтенантом Подушкиным к месту гибели корабля. Страшная и дикая картина предстала нашим глазам. Иных из погибших мореходцев нашли мы в прибрежном иле, завёрнутых, как в саван, в морские водоросли. Другие висели на клонившихся к воде деревьях. А третьих выбросило волнами на утёсы, и там болтались они, зацепившись мёртвой рукой иль ногой за расщелины. Девять трупов нашли и схоронили мы по берегам моря и реки. А сколь товара компанейского вокруг разметало — не счесть. Вот и говорите после этого, Александр Андреевич, есть или нет нам Провидение и вещие сны!

— Да, — сокрушённо покачал головой Баранов, — помню я то несчастное приключение с «Юноной». Мне о нём другой очевидец, Подушкин, рассказывал. Перед тем бостонец Джон Эббетс с выгодой продал наши меха в Кантоне и с закупленными на вырученные деньги товарами для нас вернулся в Ново-Архангельск. Видя такое изобилие, и решил я послать «Юнону» с богатым грузом на Камчатку. Мы с тобой, Кирилл Тимофеевич, позже и тот груз посчитаем, сколь добра тогда, не считая «Юноны», погибло. А насчёт дурных предзнаменований, должен тебе признаться, и со мной случалось такое. Сердцем чуял, когда «Феникс» в пучине гибнул. Такая боль в голове была, такое отчаяние мной вдруг овладело, так метался я и не мог спать в доме своём на Кадьяке, чувствуя, что страшная беда сейчас с моими служивыми приключилась. И лишь позже, по выброшенным на берег товарам да обломкам корабля проведали мы, что в те дни, когда я места себе от нехороших мыслей не находил, ломала буря наш корабль «Феникс» — первенец, построенный своими силами в Америке.

Отрешившись от горестных воспоминаний, Баранов с признательностью, потеплевшим взглядом посмотрел на Хлебникова.

— Чем более я тебя узнаю, Кирилл Тимофеевич, тем более ты мне мил. Много близкого в наших душах вижу. Право, жаль, что ранее ты сюда не прибыл. Человек ты толковый и надёжный, а нам такие люди всегда здесь потребны были. Что ж, поговорили, вспомнили былое, пора и за дела браться. Нам ещё много с тобой переворошить предстоит.

Июль 1818 года

Баранов с облегчением воспринял отплытие Гагемейстера в начале месяца в Калифорнию, где тот собирался закупить пшеницу. По словам Семёна Яновского, которому Гагемейстер поручил исполнять за время своего отсутствия обязанности главного правителя, капитан-лейтенант рассчитывал пробыть у калифорнийских берегов до октября.

Яновский сообщил тестю и другую весьма приятную Баранову новость: перед отходом «Кутузова» у него состоялся продолжительный разговор с главным правителем, и Гагемейстер поинтересовался, готов ли лейтенант Яновский остаться в Америке на несколько лет для постоянного исполнения обязанностей главного правителя. Сам он, мол, задерживаться здесь не намерен, это не входит в его планы, и, кроме Яновского, не видит подходящего человека, которому мог бы доверить этот ответственный пост.

— Что ж ты ему, Семён Иванович, ответил? — спросил Баранов.

— Я ответил, что ежели в том есть потребность, то я готов, хотя и вижу всю тяжесть этих дел.

— Молодец! — в порыве чувств воскликнул Баранов. — А работы и ответственности не бойся. Всякая наука на опыте постигается. Я помогу, чем сумею, сведу с людьми, кои верными помощниками тебе будут. Да, думаю, они и без того к тебе, как к моему прямому родичу, весьма будут расположены.

Лучшего варианта и для себя лично, и для компании Баранов и представить не мог. Недаром чуял он, что этот чванливый Гагемейстер не сможет удержать бразды правления и никогда не сумеет отнестись к многотрудным делам и заботам по руководству американскими областями как к своему кровному делу. С Семёном же Яновским во главе всё выглядело иначе. Получалось так, что, за исключением небольшой, хотя и неприятной паузы, он, Баранов, оставит дело своей жизни в руках человека, который ему всё равно что сын.

В двадцатых числах июля в Ситхинском заливе появился шлюп «Камчатка» под Андреевским флагом. Шлюп поехали встречать Яновский с Подушкиным.

Вернувшись в крепость, сообщили Баранову, что командует кораблём капитан-лейтенант Головнин и он послан сюда по личному распоряжению государя императора для ревизии американских колоний, особливо на предмет отношения местных властей к коренным американским жителям, находящимся на службе компании.

«Одна ревизия за другой, — мрачно подумал, выслушав их, Баранов. — Но делать нечего, с приятной миссией прибыл Головнин или неприятной, а надо показать себя хлебосольными хозяевами».

— Готовься, Семён Иванович, — сказал Баранов Яновскому, — принимать гостей. Надеюсь, и меня не забудешь, за общий стол пригласишь. Давненько уж, как мы с Василием Михайловичем впервой здесь встречались.

Приём офицеров, прибывших вместе с Головниным на «Камчатке», прошёл с присущим Баранову размахом: стол был обилен, с выпивкой разных сортов, развлекли гостей и удалые песельники.

— Вижу, Александр Андреевич, в добрых руках управление колониями находится, — весело говорил Головнин, глядя то на Баранова, то на Яновского.

Он уже поздравил Баранова с бракосочетанием дочери и теперь давал понять, что брак этот одобряет.

Баранов про себя думал: сегодня хвалит, а завтра, как начнёт расспрашивать жалобщиков, может, и по-другому запоёт. Из оброненных капитаном реплик он узнал, что по пути от Петропавловской гавани на Камчатке корабль Головнина успел побывать и на Беринговых островах, и на Алеутских, чуть не десять дней простоял на Кадьяке, и, надо думать, везде хватало бесед с людьми, которые чувствуют себя ущемлёнными и обиженными компанией. На дальних-то островах таких поболее, чем здесь, сыскать можно.

Когда застолье подошло к концу, Головнин отправил подчинённых ему офицеров обратно на шлюп, а сам выразил желание побеседовать с Барановым наедине. Баранов пригласил важного гостя подняться в кабинет, который пока ещё не уступил зятю Яновскому, продолжая до полной сдачи дел считать своим.

— Перед отплытием из Кронштадта, откуда вышли мы в августе прошлого года, — начал с места в карьер Головнин, — меня принял государь император и ознакомил с некоторыми бумагами, полученными от сибирского генерал-губернатора Пестеля. В них содержался свод жалоб служащих компании, большей частью коренных американских жителей, на обиды и притеснения со стороны компанейских чиновников. К сему документу приложен был рапорт морского министра маркиза де Траверсе с предложением послать для ревизии колоний знакомого с американскими колониями мореплавателя. Выбор пал на меня. При личной встрече император сказал следующее: «Ты имеешь редкий случай разобраться во всём и сообщить своему государю правду. Я часто употребляю несколько месяцев, чтобы узнать истину о том, что делается около меня, но за тринадцать тысяч вёрст возможности узнать правду для меня ограничены. Я надеюсь, что ты разберёшься в тамошних делах и известишь откровенно обо всём, что происходит в селениях нашей американской компании, о которой я слышал много худого». Таковы были его слова, и я намерен выполнить августейшее повеление со всем тщанием.

Баранов, хмуро всматриваясь исподлобья в сидевшего перед ним Головнина, отмечал, что с годами в скуластом лице известного мореходца ещё более проступили черты, выражающие властный и независимый характер. «Далеко пойдёт, — подумал про себя Баранов. — Жаль, что именно ему поручили малоприятное дело — ворошить местные дрязги».

— Коли доверили вам это, Василий Михайлович, разбирайтесь, — с оттенком горечи сказал он. — Ежели я чем смогу подсобить в поисках ваших истины, всегда готов помочь. Да токмо есть у меня подозрение, что моё-то мнение вас меньше всего интересовать будет. Я, как вы слышали, не у дел уже. Но и старые грехи отчего ж не списать на Баранова? Я терпелив, много всего испытал, выдержу и это. Обидно только, что до государя лишь плохие новости о компании доходят. А у нас кое-что и хорошее бывало, чем и похвалиться не зазорно.

— Вы не вполне правильно поняли меня, Александр Андреевич, — сказал Головнин. — Речь-то не о вас конкретно идёт, а о злоупотреблениях чиновников компании на местах, особливо на дальних отсюда островах. Что же касается лично вас, то ваши заслуги перед компанией всем известны.

«Известны, — вновь с горечью подумал Баранов, вспомнив саднившую сердце сцену, когда Гагемейстер объявил ему предписание Совета компании о смещении с должности. — Ни одного слова благодарности за долгий труд у них не нашлось!»

— Ия хотел поговорить с вами, — тем же решительным тоном продолжал Головнин, — не об этой ревизии, а о замечательных приобретениях для компании новых территорий на Сандвичевых островах, о чём довелось мне узнать чуть не в день отплытия шлюпа из Кронштадта. Когда уж всё у нас было готово, явились вдруг на борт корабля директора компании господа Крамер и Северин и сообщают, что почта принесла им очень важные известия, требующие дать мне дополнительные инструкции касательно компанейских дел. Получили, мол, весьма интересный доклад доктора Шеффера с острова Кауаи, в коем сей предприимчивый доктор пишет, что тамошний король со всеми жителями острова пожелал принять российское подданство и остров этот отныне может считаться собственностью России. Доклад доктора Шеффера был срочно направлен ими на рассмотрение императора. Одновременно они передали мне копию сообщения выходящей в Лондоне газеты «Морнинг кроникл»...

Головнин достал из своей папки сложенный лист бумаги и пересказал её содержание:

— Газета сообщает, что, по имеющимся сведениям, русские ведут переговоры об уступке им Калифорнии. Овладение этой обширной территорией предоставит Российской державе возможности вести торговлю с Северной и Южной Америкой и с Китаем. Это не только даст России источник коммерции в важном регионе, но и обеспечит ей торговую монополию здесь. Далее англичане ссылаются на другое сообщение — из американской газеты «Нэшнл эдвокейт», в коем сказано: «Русские, которых мы считали неповоротливыми людьми, лишёнными духа предпринимательства, дают нам ежедневно противоположные доказательства. Они завладели одним из островов в Тихом океане, в группе Сандвичевых островов, и уже построили там укрепления. Мы вскоре увидим эту нацию с её просвещённым и активным правительством в любом уголке мира...» Руководствуясь этими новостями, — продолжал Головнин, — директора компании выразили пожелание, чтобы я посетил на своём шлюпе Сандвичевы острова, и в особенности остров Кауаи, дабы ознакомиться с тамошними обстоятельствами на месте и предпринять всё возможное для упрочения там авторитета России и развития факторий. Они просили меня помочь укрепить отношения между русскими и обитателями этого и других Сандвичевых островов и поставить затем в известность главное правление компании, что надо предпринять для закрепления этого нового и важного владения как для компании, так и для России. Вот такие весьма приятные известия, Александр Андреевич, — с расположением глядя на Баранова, заключил Головнин, — получил я перед отплытием из Кронштадта. И мне хотелось бы знать, насколько они соответствуют истине и что вы могли бы к этому добавить.

Баранов, смущённо потупив глаза, размышлял. Делать нечего, придётся признаться, каковы дела на настоящий момент.

— Всё так, хотя и не совсем так, — тяжело вздохнув, начал он. — Касательно Калифорнии, об успехах наших вы, Василий Михайлович, должно быть, слышали. После вашего предыдущего вояжа в Америку устроили мы крепость в Калифорнии под названием Росс, к северу от гавани Сан-Франциско, для чего послан был туда Иван Александрович Кусков с отрядом плотников и промышленных. Вокруг крепости разбиты огороды и плантации, и плоды той земли регулярно сюда, на Ситху, поставляются. Прошлой осенью был там Леонтий Андреянович Гагемейстер на «Кутузове». Он вместе с Кусковым уговорил туземных вождей уступить нам землю, на коей форт построен, дабы гишпанцы никаких претензий к нам не имели. Ими составлен был надлежащий акт, и сей акт тоены тамошние подписали. Удивляюсь лишь, как быстро газеты европейские про это событие прознали и о переговорах сообщили. А с Сандвичевыми островами конфуз у нас получился...

И Баранов подробно рассказал Головнину, как феерически началась и пшиком окончилась одиссея полицейского медика «фон» Шеффера, превысившего по некоторым свойствам своего характера — к сожалению, не учтённым бывшим правителем, — данные ему полномочия по установлению коммерческих связей с сандвичанскими королями. Коснулся Баранов и недавней безрезультатной поездки на острова лейтенанта Подушкина.

— Так что, Василий Михайлович, — с горечью закончил Баранов, — идти вам на Сандвичевы для оказания помощи доктору Шефферу нет теперь, как сами понимаете, никакой необходимости.

— Вот так пируэты! — озадаченно произнёс Головнин. — Действительно, большой конфуз вышел. А в Петербурге-то сразу засуетились. Н-да! Что ж, добро хоть в Калифорнии осечки не вышло. Да и тут, как я вижу, слухи несколько преувеличены. Речь-то идёт не об уступке всей Калифорнии, а лишь той земли, на коей форт Росс стоит?

— Так и есть, — подтвердил Баранов.

— Спасибо, Александр Андреевич, за вашу информацию. Будучи на Кадьяке, я слышал, что вы направили экспедицию в глубь Аляски с целью разведать новые земли, где будет выгодно менять меха у туземцев...

— Да, — подтвердил Баранов, — такая экспедиция под началом Петра Корсаковского была послана по моему распоряжению, и это последнее, что я успел сделать до моей замены. Теперь, когда Сандвичевы для нас, можно считать, потеряны, представляется мне необходимым направить взгляд во внутренние районы Аляски, на север, где нас могут ждать многие важные приобретения.

— В этом определённо есть смысл, — согласился с ним Головнин. — А как сами-то думаете дальше, вернуться в Россию или же здесь остаться решили?

— В Россию? — Баранов с сомнением покачал головой.. — Не знаю. Кто меня там ждёт, кому я нужен? Разве что брату в Гижиге на Камчатке? Мне, пожалуй, уж лучше здесь, подле детей, дни свои закончить. Ирина моя пристроена за хорошим, добрым человеком. А вот Антипатр... Всё море его тянет, мечтает выучиться на флотского офицера, чтоб самому суда к американским берегам водить. Прослышал от Семёна Яновского да Якова Подушкина, что есть в Петербурге Морской кадетский корпус: как бы, мол, туда поступить? Я уж отговаривал его и так и сяк, мол, сложно тебя туда пристроить».

Головнин сразу понял, почему замялся Баранов, что он имел в виду. В Морской корпус принимались лишь дворянские дети, а Баранов дворянским происхождением похвастаться не мог. Но такому человеку, как Баранов, надо было помочь.

— Ежели у парня есть столь похвальное желание, — сказал Головнин, — и вы согласны отпустить его под мою ответственность в Россию, я готов похлопотать, чтобы его приняли в Морской корпус. Для сына Баранова может быть сделано исключение. У меня неплохие связи с начальством корпуса и в морском министерстве. Людям, от которых многое там зависит, известен ваш личный вклад, Александр Андреевич, в развитие кораблестроения на американских берегах и ваша заботливая опека всех приходящих в Америку российских мореплавателей. Ежели вы доверяете мне, я беру на себя устройство Антипатра в Морской корпус и готов взять его на борт «Камчатки», когда мы отправимся обратно.

— Премного благодарен, Василий Михайлович, — растроганно сказал Баранов. — Для сына это будет очень радостная весть.

— А насчёт возвращения в Россию вы всё же подумайте, — сказал, поднимаясь, Головнин. — Я полагаю, что вы можете оказать большую пользу компании в качестве консультанта при главном правлении в Санкт-Петербурге. Никто, кроме вас, не знает лучше здешние дела. Опять же и к сыну будете поближе.

— Я подумаю, — пообещал Баранов.

— Тогда, с вашего позволения, я откланиваюсь. Но прежде, — чуть не забыл за разговорами, — вот корреспонденция, которую мне поручили передать вам директора компании.

Головнин положил на стол запечатанный конверт и, обменявшись с Барановым рукопожатием, вышел из кабинета.

После его ухода Баранов в раздумье расхаживал по комнате. Чуткость и понимание его положения, проявленные известным мореплавателем, тронули его. Как часто сокрушался он, слушая бесконечные просьбы Антипатра и не имея сил объяснить, почему ему невозможно в Морской корпус поступить. И вдруг это неожиданное предложение...

Баранов распечатал конверт и стал читать адресованное ему письмо от директоров компании.

«Милостивый государь, Александр Андреевич!

Не подумайте, чтобы мы Вашу преклонность лет и болезненные припадки, наипаче же многолетнее пребывание в столь далёком крае и все поднятые Вами труды не уважали, тем более ежели бы, сверх нашего чаяния, Вас в самом деле не стало бы, то чему бы подвержен сделался вверенный Вам край, по неимению достойного, кто хотя бы на небольшое время мэг бы оным управлять?

Не подумайте и того, чтоб мы, не внемля ко всему вышесказанному, были столь нерадивы, что не искали Вам преемника, каковых прежде послано было двое, но кои до вас не достигли. Поистине сказать, мы не можем отыскать достойного человека, хотя и всякий день о том заботимся. Вот что причиною нашего медления в присылке к вам преемника.

За всем тем надеемся, однако же, на один случай, что оного будем мы иметь в скорости, ежели токмо обстоятельства будут к тому способствовать... Вы делаете замечание, что имеете опасение, дабы на старости и дряхлости не преступиться в чём. Сия черта есть благоразумие Ваше. Но какому человеку ошибки не свойственны? Ежели будете руководствоваться нашими желаниями и советами, приноравливая оные к местным Вашим обстоятельствам, то, кажется, больших ошибок не сделаете.

Итак, пожелав Вам от Бога благ и крепости сил душевных и телесных, пребудем, как и прежде, с нелицемерною искренностью и почтением».

И приписка: «Не худо сделаете, когда вместе с Леонтием Андреяновичем представите к награждению чинами и медалями отличных у вас людей, как-то: сына Вашего, не именуя токмо его сыном, конторщика креола Терентьева и прочих, кто есть у вас, описав их деяния и поведение. Мы будем стараться сделать Вам угодное».

Странное впечатление произвело на Баранова это письмо. Как же всё это понять? Он уже и смещён, а вдогонку за Гагемейстером пишут, что ещё подыскивают преемника. Стало быть, не вполне всё же на Гагемейстера полагались и дали ему, так сказать, временные полномочия? Да и тон теперь извинительный взяли. Видать, дошло до них, что прошлую бумагу не совсем удачно составили. Услуги свои в награждении сына предлагают, да токмо не извольте, Александр Андреевич, поминать, что он сыном вам приходится. Эх, господа петербургские чиновники, как же трудно нам с вами бывает понять друг друга!

Баранов не сразу сообщил Антипатру об обещании капитана Головнина устроить его в Морской кадетский корпус. Всё же мучили сомнения: что будет делать сын, привыкший к этим диким берегам и справедливо считающий их своей родиной, в огромном каменном городе? Не поздно ли ему, великовозрастному парню, постигать морскую науку рядом с малолетками, едва успевшими выйти из-под материнского подола? Ведь Антипатр уже в том возрасте, когда обычным выпускникам корпуса присваивают звание мичманов... К кому обратится он за душевной поддержкой, ежели овладеют им тоска и уныние?

Баранов советовался, как быть, с зятем Яновским, с лейтенантом Подушкиным. Оба убеждали, что опасения его хоть и не лишены основания, но всё же преувеличены. Такие примеры бывали. А по части морской практики Антипатр, ходивший уже в несколько дальних морских вояжей, умеющий обращаться и с компасом и с парусами как заправский моряк, даст другим кадетам много очков вперёд. Ежели за дело его устройства берётся капитан Головнин, говорили Яновский с Подушкиным, осечки быть не должно. Да и сами они посодействуют, чтобы оставшиеся в Петербурге их товарищи по Морскому корпусу опекали в случае необходимости Антипатра.

И тогда, успокоенный ими, Баранов всё же рассказал сыну о лестном предложении капитана Головнина. Парень просиял, обрадовался. Когда же осознал, что отъезд на шлюпе «Камчатка» может случиться скоро и он надолго расстанется с сестрой и с любимым тятенькой и с этими лесистыми берегами, где прошла вся его жизнь, а впереди заманчивая, но пугающая неизвестность, призадумался.

— Как же я один-то там, тятенька? Никого не знаю. Город, сказывают, большой, а вокруг все чужие... Немножко боязно мне.

— Барановскому сыну — и боязно? Чего ж бояться? И там люди добрые найдутся, кто тебя в обиду не даст. Не пристало тебе, Антипатр, перед трудностями пасовать. Уж ежели имеешь в сердце мечту, так страхи свои и опасения отринь, смело вперёд иди! — ободрял его Баранов, да вдруг и брякнул неосторожно: — А может, и я с тобой рядом буду.

— Как так, тятянька, разве такое возможно?

— Василий Михайлович Головнин и меня уговаривает в Россию вернуться и советником при главном правлении компании в Петербурге послужить.

— А вы, тятенька?

— Думаю пока, сынок. Не решился ещё. Да и никак не успею я до отхода «Камчатки» все дела Кириллу Тимофеевичу Хлебникову передать. В лучшем случае с Гагемейстером, когда он обратно отправится, на «Кутузове» пойду.

— Вдвоём бы, тятенька, нам веселее там было бы.

— Знаю, что веселее. Может, так и будет.

А сам всё думал. Сможет ли немощная плоть его осилить почти годичное плавание к берегам России? Не лучше ли всё же остаться здесь, в привычном климате, среди близких ему людей? Вот так задачку задал ему капитан Головнин! В Озёрном редуте, под Ново-Архангельском, на горячих источниках, кои так целительно действуют на больные кости, для него и дом уже строится. Там собирался провести последние свои дни. И вдруг — не вернётесь ли в Петербург?.. Но и Антипатра понять можно. Хотелось бы хоть близостью родительской помочь сыну, теплом душевным...

В эти дни, думая о давно покинутой родине, Баранов вспомнил, как совсем ещё маленьким мальчиком, лет четырёх-пяти, открывал для себя мир. Гостили они тогда с матушкой у родственников, в деревушке под Каргополем. Прыгал он и резвился днями напролёт со сверстниками, и однажды, тёплым росистым утром, когда вышел во двор погулять, страстно захотелось ему взглянуть, а что же там, за холмом, куда водят пастись деревенских лошадей? И вот, опасливо оглянувшись, не видит ли его кто-либо из взрослых, пошёл по заросшей кустами тропе, которая вела к вершине холма. Было жарко, изредка донимали комары, и он отмахивался от них сломанной в кустах веткой. Как весело было сознавать, что он такой смелый и не боится отправиться в дальнюю дорогу совсем один. Какой голубизной сияло тогда небо, какими огромными казались поднявшиеся вдоль дороги лопухи. Топают и топают босые ножки по влажной от росы траве, а тропа тянется всё вверх и вверх, и непонятно, когда же начнётся спуск в низину. Маленький бродяга отважно думает: «Дойду до вершины холма, осмотрюсь, что там, за холмом, и обратно, а то маменька заругает».

Вот наконец добрался, встал на вершине, посмотрел окрест себя — и вздрогнуло детское сердце в безотчётном восторге: как велик мир! Даже деревенская церковь кажется отсюда совсем игрушечной, а резного конька на крыше их дома, да и сам дом совсем не различить за деревьями. По ту сторону холма сизый туман низко стелется над лугами, и тянутся вокруг необозримые, тёмные, конечно же, разбойничьи леса. Из леса выползает на луг сверкающая на солнце речка. И как же устоять перед тем, чтобы не омочить в ней ноги и уж потом возвращаться домой?

Идти по тропе вниз намного легче, он даже переходит на бег и размахивает на бегу руками, воображая себя птицей. Сколько цветов нежно колышут на лугу разноцветными головками! Лёгкий ветер относит туман, радужно искрятся капельки росы на цветах и травах. Так тихо, просторно вокруг, лишь одинокая птичка — жаворонок? — поёт над этим простором беззаботную песенку.

Вот и река, и он спускается вниз, к отмели, садится на кочку и, подвернув до колен штаны, осторожно опускает ноги в светлую прохладную воду. Рыбьи мальки стайкой подплывают к его ногам, крутятся вокруг, начинают тыкаться мордочками в пальцы, пяточки. Так приятно ощущать их прикосновение. Словно одни малыши здороваются с другим. Бабочка с белыми крылышками садится на его тёмную рубаху, и, насторожившись, чтоб не спугнуть её, скосив глаза, он пристально рассматривает белокрылую гостью.

Потом в кармане штанов он нащупывает запасливо взятый в дорогу ломоть хлеба, отламывает от него кусочек и, размельчив, бросает крошки в воду. Откуда взялась такая масса рыб! Они мечутся вокруг, жадно хватают хлебушко, щекочут ноги, и, не выдержав их натиска, он взбрыкивает ступнями, заставляя рыбок в испуге ускользнуть прочь.

Неожиданно слышен топот коня и чей-то удивлённый голос: «Ах вот ты, Сашка, где! Далеко ж, пострел, убежал!» Сильные руки поднимают его с земли, и он видит темнобородое лицо их соседа дяди Василия. Сосед аккуратно усаживает его на седло впереди себя, понукает коня, и они, не очень-то торопясь, едут обратно. Повезло так повезло: и на лошади прокатился! С лошади-то ещё дальше все окрестности видны.

Перепуганная матушка ждёт около дома, и дядя Василий рассказывает ей, что нашёл беглеца на реке. Маленький сорванец ожидает заслуженной трёпки. И почему ж не потерпеть немного за собственную отвагу? Но мать не ругается. Она нежно забирает его прямо с лошади в свои руки, счастливо смеётся, целует, и такая ласка звучит в её голосе, когда она с мягким, всепрощающим укором говорит: «Странник ты мой босоногий!..»

И ещё вспомнились бесконечные зимние сибирские тракты, снежная позёмка вдоль дороги, заиндевелые гривы лошадей, жаркое метание огня в печах придорожных трактиров да на постоялых дворах. Сколько вёрст от Москвы до Иркутска, от Иркутска до Анадыря покрыл он во время своих купеческих странствий! Сколько миновал лесов, рек, горных вершин, не уставая поражаться просторам России... Только тот, кто мерил её своими ногами из конца в конец, может хоть отчасти постичь огромность этой земли. Но постичь её до конца не дано никому.

Слишком велика, слишком непомерное это дело для одного человека.

Вероятно, не стоило ему мучить душу давними воспоминаниями. Вдруг навалилась тоска, возникло острое желание вернуться, ступить перед смертью, что уж не за горами, на родную архангельскую землю, испить студёной водицы из Северной Двины.

Встретившись с Головниным, Баранов коротко сказал:

— Я обдумал ваше предложение, Василий Михайлович. После сдачи дел возвращаюсь в Россию.

Август 1818 года

Узнав, что Гагемейстер, с которым ему непременно хотелось повидаться, не вернётся раньше октября, Головнин принял решение встретиться с ним в Калифорнии. На шлюпе начали готовиться к отплытию.

Антипатр, когда отец объявил ему, что тоже, на следующем корабле, поплывёт в Россию и они увидятся в Петербурге, окончательно избавился от своих тревог. Ему предстояло дальнее кругосветное плавание, он увидит неведомые страны, а потом такую манящую и загадочную Россию, о которой столько наслышан от знакомых капитанов и прежде всего от отца.

Целыми днями Антипатр пропадал на огромном, девятисоттонном шлюпе, перезнакомился со всей командой и, кажется, не чаял, когда же они отправятся в путь.

Баранов дал ему в дорогу вместительный сундук, в него уложили одежду, охотничье ружьё, которое когда-то было подарено Антипатру в день тезоименитства, несколько книг, среди них иллюстрированные наставления по мореходному делу.

Прощаясь возле дома-замка с сыном, Баранов внимательно посмотрел на его оживлённое радостью лицо. Тонкий нос юноши характерной для жителей Кенайского полуострова формы и заметные скулы выдавали его туземное происхождение. Какое-то странное, нехорошее предчувствие кольнуло сердце Баранова: а что, ежели видятся они в последний раз? Но он подавил эти дурные мысли и ободряюще сказал:

— Не скучай, сынок, даст Бог — встретимся в Петербурге. Покажи во время плавания, на что способен как матрос. Не ленись и не ищи для себя поблажек. Слушай во всём капитана, Василия Михайловича, и других командиров. Как прибудешь в Кронштадт, весточку от себя через компанию пошли сестре и матери. Они, поди, волноваться о тебе будут. Ну, с Богом!

Он крепко обнял и поцеловал сына.

Ирина с мужем поплыли на шлюпке, чтобы проводить Антипатра до борта корабля. Баранов, стоя на взгорке, смотрел в подзорную трубу и видел, как сын поднимается по трапу и ещё долго машет рукой с палубы «Камчатки».

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Калифорния, залив Монтерей,

8 сентября 1818 года

— Поистине поразительна наглая дерзость этого человека! — с холодным презрением в голосе говорил, неторопливо меряя каюту шагами, Леонтий Андреянович Гагемейстер. — Кому, как не отъявленному авантюристу и именно чужеземцу, могло прийти в голову произвести от имени государя императора малограмотного кауайского короля в штаб-офицеры Российского флота с правом носить флотский мундир, саблю и эполеты?! Хорош и Подушкин, не сумевший воспрепятствовать доктору Шефферу в этой постыдной истории и фактически ставший пособником афериста... Читай, Василий, читай, — кивнул он оторвавшемуся от бумаг Головнину, — это все подлинники документов, заключённых Шеффером с королём Каумуалии, и другие материалы о попытке захватить остров Кауаи. Чем больше сам я думал об этой истории, заслушивая людей, имевших отношение к ней, и изучая все переданные мне Барановым документы, тем становилось очевиднее, что Шеффера подвели излишняя самонадеянность и неумеренные аппетиты. Покупая для короля американское судно в Гонолулу, он пользовался в качестве свидетелей целой группой бостонских мореходцев. Что ж удивляться после этого, что бостонцы очень быстро раскрыли все его планы и предприняли ответные действия!

Головнин встретился с Гагемейстером предыдущим днём, и сейчас они беседовали в капитанской каюте на шлюпе «Камчатка».

Прибыв на своём корабле в форт Росс, капитан Головнин узнал от посетившего его правителя крепости Кускова, что Гагемейстер закупает пшеницу в Монтерее, и, получив от Кускова необходимые съестные припасы, поспешил далее на поиски «Кутузова».

Головнина связывала с Гагемейстером давняя дружба, схожая с соперничеством. Они почти одновременно заканчивали Морской кадетский корпус, лишь с той разницей, что Головнин продвигался по служебной лестнице несколько быстрее. Когда оба в начале века были направлены в числе волонтёров на стажировку в английский флот, Василий Головнин уже имел чин лейтенанта, Гагемейстер же был ещё мичманом. Почти в одно время ушли они в свои первые кругосветные плавания — Головнин на «Диане», а Гагемейстер на «Неве» — и едва не встретились у берегов Новой Голландии: Гагемейстер делал стоянку в порту Джаксон, а Головнин чуть позже запасался продуктами на острове Тасмания. Они вновь разошлись у берегов Русской Америки, откуда Гагемейстер ушёл до прибытия туда «Дианы». Прихоти флотской службы бросали их в разные концы света и почти не давали возможности повидаться в Петербурге или Кронштадте, но оба ревниво следили за успехами друг друга. Тем приятнее была для них встреча у берегов Калифорнии.

Накануне они вместе съехали на берег, где нанесли визит губернатору дону Висенте де Сола. Рекомендательное письмо от вице-короля, которым запасся Головнин во время посещения Лимы, сразу расположило губернатора к капитану «Камчатки», и он обещал не только предоставить всё необходимое для дальнейшего плавания корабля, но и любезно предложил Головнину вместе с офицерами шлюпа совершить ознакомительную поездку в находящиеся неподалёку испанские католические миссии, для чего даже выделил лошадей. Поскольку же Гагемейстер, как выяснилось, торопился отправиться с грузом закупленной пшеницы обратно в Ново-Архангельск, Головнин, отпустив офицеров шлюпа прогуляться в миссию, сам предпочёл посвятить пару дней обсуждению с капитаном «Кутузова» насущных дел, касающихся положения российских американских колоний.

— Баранов считает, — продолжал разговор Головнин, — что на намерениях компании обосноваться на Сандвичевых можно поставить крест.

— Трудно не согласиться с ним, — заметил Гагемейстер, — особенно после неудачного вояжа туда Подушкина. Я бы хотел, Василий Михайлович, обратить твоё внимание на другой район. Политическая ситуация в гишпанских колониях предоставляет компании возможности активизировать промышленную и торговую деятельность в Калифорнии. Я отправил в Петербург донесение о моей встрече в Перу с тамошним вицероем и об итогах бесед с местными перуанскими чиновниками, во время коих мне говорили, что власть в гишпанских владениях в Перу и Чили постепенно переходит в руки инсургентов. Мне дали понять, что в скором времени порт Кальяо может быть открыт для всех наций, и, к моему немалому удивлению, никто в беседах не выразил тревоги и беспокойства по поводу нашего форта Росс.

— Я тоже заметил подобные настроения во время пребывания в Перу, — счёл нужным вставить Головнин.

— Уловив эту тенденцию, — говорил Гагемейстер, — я развил перед моими гишпанскими собеседниками ту мысль, что дружба и торговое сотрудничество между нашими нациями в Новом Свете могут принести такие же хорошие результаты, какие имеем мы благодаря дружеским отношениям в Свете Старом. Поскольку же и мы, и они в равной степени испытываем неудобства от американцев и англичан, стремящихся сделать в этих краях оседлости и вредить нашей торговле, то совокупными силами будем в состоянии удалить незваных гостей. Как понял я по их реакции, гишпанцы сочли мои рассуждения весьма здравыми и явно считают для себя меньшим злом соседство русских, нежели американских торговцев, коих, несомненно, опасаются.

— Теперь понимаю, Леонтий, — встав с кресла и с хрустом расправив плечи, сказал Головнин, — почему после столь обнадёживающих разговоров ты тут же поспешил в Калифорнию, дабы добиться у туземных тоенов уступки земли под форт Росс.

— Я действительно посчитал, что момент благоприятный и надо ковать железо, пока горячо. Тем более что проживающие близ Росса племена очень недовольны гишпанскими миссионерами, обращающими их в рабство, и видят в соседстве русских защиту для себя от гишпанцев, как и от враждебных им других племён.

— А ты, Леонтий, — с одобрительной улыбкой сказал Головнин, — определённо делаешь большие успехи в искусстве дипломатии.

— По-твоему, я сделал что-то не так? — с подозрением, не шутит ли собеседник, спросил Гагемейстер.

— Да нет, ты сделал всё как надо, и едва ли кто-нибудь на твоём месте сделал бы лучше. Как твои торговые дела здесь, ты ими доволен?

— В целом — да, хотя торговые операции стоили мне немало нервов. Я готов был взять на борт восемнадцать тысяч пудов пшеницы, но на каждом шагу сталкивался с необходимостью давать за сотрудничество взятки: на пятьсот пиастров одних подарков губернатору да на такую же сумму — его чиновникам. А под занавес с меня потребовали ещё уплатить пошлину за провоз груза. Тут уж я взъярился и заявил, что это подлинный грабёж. И как ты думаешь, на чём же основываются такие посягательства на мой карман? Губернатор вежливо, хоть и со смущением в очах, растолковал мне, что они тут годами не получают жалованья и других средств достать денег у них нет. Тогда, уплатив в придачу пошлину, весьма, к счастью, скромную, я умерил свой аппетит в Монтерее до семи тысяч пудов и поспешил в миссию Санта-Крус на севере Монтерейской губы, где закупил у святых отцов безо всякой пошлины ещё одиннадцать тысяч пудов хлеба. Вот так, Василий Михайлович, — поучающе закончил Гагемейстер, — и получается, что и в Новом Свете в обход законов действовать зачастую много выгоднее, чем по оным.

Головнин, усмехнувшись, подошёл к висящему на стене каюты портрету императора Александра и сказал:

— Этот портрет, Леонтий, вызвал во время нашей стоянки в Кальяо живейшее любопытство прекрасных перуанок, кои посещали нас на корабле. Они нашли нашего государя весьма интересным мужчиной. Другой же предмет их пристального любопытства — вот это распятие. «Как, — удивлённо взмахивали они ручками, — вы тоже христиане?» Я невозмутимо говорил им: «А вы думали, что мы язычники и поклоняемся каменным идолам?» В ответ лёгкое смущение, краска на щёчках и пылкие заверения, что нет, конечно же, они не считали нас язычниками, но почему-то им всегда казалось, что русские поклоняются то ли Аллаху, то ли Будде. Вот так, оказывается, ещё относятся к нам в некоторых странах, жители коих считают себя людьми просвещёнными... Не выйти ли нам на палубу?

— С удовольствием, — не возражал Гагемейстер.

День был безветренным, ясным, лишь несколько лёгких облачков висели в небе недалеко от берега, где виднелись приземистые глинобитные строения испанской крепости.

— Далеко ли отсюда миссия? — спросил Головнин.

— Недалече, вёрстах в двенадцати от крепости, — ответил Гагемейстер. — На лошадях рукой подать. Дорога приятная, дубовые леса по склонам холмов, кругом цветы. Иногда встречаются дикие козочки. Сверху весь залив как на ладони. Святые отцы живут здесь недурно — не так, конечно, как в Лиме, где они, не стыдясь молвы, играют по трактирам в карты, дуют вино да тискают простолюдинок. Здесь же они обращают в свою веру индейцев, пойманных в прериях, как дикие лошади, арканом, и заставляют их в поте лица трудиться на своих полях. Что ж не жить на дармовом рабском труде!

— Ревизуя наши американские колонии, — суховато сказал Головнин, — я убедился, что и в наших селениях отношение к алеутам и другим работающим на компанию природным жителям во многом похоже на отношение к бесправным рабам. На Кадьяке и Алеутских островах мне жаловались на жестокие притеснения, кои испытывают они от местных приказчиков, на то, что их надолго отрывают от семей и заставляют идти в опасные экспедиции, часто приводящие к гибели людей. И такое случается вплоть до наших дней. Кадьякский тоен Наккан жаловался мне, что недавно послали его вместе с единоплеменниками промышлять морских бобров на французском судне. Они ехать по проливам отказались, боясь нападения колошей, но их заверили, что судно пойдёт на необитаемый остров. Обманули! Завезли в место, где проживают колоши, и во время высадки на берег подверглись они огнестрельной атаке, и были убиты из них двадцать один мужчина и три женщины. Когда же вернулись в селение, то компанейские чиновники, дабы ублажить француза, хотели дать на корабль другую группу несчастных алеутов, и неизвестно, какими жертвами завершилась бы новая экспедиция, ежели б не взбунтовались сами французские матросы против своего капитана и не сказали ему, что с них хватит, с алеутами на борту в плавание они более не пойдут.

Гагемейстер слушал Головнина с краской на лице, боясь оторвать глаза от палубы.

— Погоди-ка, Леонтий, — взглянув на него, сказал Головнин, — да не при твоём ли уже правлении это случилось?

— Да, это я, — хмуро подтвердил Гагемейстер, — заключил с французом Рокфелем соглашение о совместном промысле. Но в нём было записано обязательство француза: на случай возможной гибели компанейских служащих он должен был уплатить компании по двести талеров за каждого погибшего алеута. За неимением наличной суммы Рокфель обещал вернуть долг грузом пшеницы, которую намерен обменять на свои товары у монахов в Калифорнии.

— Н-да! — раздражённо сказал Головнин. — Пшеницы у тебя, кажется, и без того хватает, а вот двадцать с лишком служащих компании уже не вернёшь. Да и откуда взялась такая такса — двести талеров за жизнь человека? Я не ожидал, Леонтий, что и ты будешь пользоваться методами, которые скомпрометированы в других колониях. Мне кажется, и для тебя лично, и для того человека, которого ты намерен оставить своим преемником, — я слышал, это зять Баранова Яновский, — будет лучше решительно отказаться от способов деятельности, связанных с гибелью людей. Я собрал достаточно прискорбных фактов и намерен в своей записке на имя императора и в правительственные органы со всей резкостью поставить вопрос о необходимости реформы управления в Российско-Американской компании и о потребности неотложно установить здесь новые, более гуманные отношения со служащими. Прошу иметь это в виду!

— Можешь поверить мне, Василий Михайлович, я и сам пожалел, что связался с этим французом, — виновато сказал Гагемейстер.

— Когда ты собираешься окончательно передать дела Яновскому и почему ты решил это сделать?

— Я чувствую недоверие к себе со стороны промышленников, особенно тех, кого называют здесь старовояжными. Баранов был слишком популярен среди них. У меня есть опасение, что они намерены саботировать те реформы, которые я собирался осуществить. Они видят во мне чужака. К зятю же Баранова у них неплохое отношение. Ему договориться с ними будет легче. Ты же сам знаешь, Василий Михайлович, какой здесь буйный, шальной народ. Ежели они готовили заговор против самого Баранова, то кто поручится, что и мне не избежать подобной судьбы? Скажу тебе откровенно: к этой работе душа у меня не лежит. Я взял на себя обязанности главного правителя временно, следуя данным мне полномочиям, когда увидел, что Баранов по старости лет с делами не справляется. Ты слышал, кстати, какие-либо новости о завершении процесса над заговорщиками, коих я отвёз на «Неве» в Россию?

— Новости есть, — помолчав, ответил Головнин. — Следствие по их делу было завершено лишь в прошлом году, весной, и незадолго до моего отплытия слушалось в Сенате. Зачинщиков приговорили к различным срокам наказания. Со стороны некоторых высоких правительственных лиц было выражено пожелание к Сенату рассмотреть вопрос и о вине Баранова перед служащими компании. Но Сенат, как я слышал, отклонил подобное требование на том основании, что обвинения против Баранова были выдвинуты изобличёнными в заговоре преступниками, коим закон не дозволяет верить. Тем не менее слушание в Сенате послужило ещё одной причиной организации ревизии американских колоний, для чего я был сюда послан.

— Вот оно что! — понимающе пробормотал Гагемейстер.

— Кстати, со мной отправляется в Россию сын Баранова — Антипатр. Я обещал Баранову пристроить сына в Морской корпус. Да и Александр Андреевич согласился после моих уговоров возвратиться в Россию. Так что готовься, Леонтий, что он пойдёт на родину на твоём корабле. Ты думал, каким маршрутом будешь возвращаться обратно?

— Я бы хотел, — после минутного раздумья ответил Гагемейстер, — заглянуть по пути в Батавию. Это крупный торговый порт. Почему бы не попробовать завязать там торговые связи?

— Без остановки до Батавии всё же далековато, — с сомнением сказал Головнин.

— Я планирую по пути туда зайти на остров Кауаи. Подушкин уверил меня, что в зачёт своих долгов тамошний король расплатится с компанией сандаловым деревом. Дерево же можно выгодно продать в Батавии.

— Это, пожалуй, разумно, — согласился Головнин. Он взглянул на поднявшееся к зениту солнце. — За разговорами время к обеду подошло. Надеюсь, не откажешься оценить кулинарные способности моего повара?

— Не откажусь, — качнул головой Гагемейстер. — А после обеда прошу ко мне. Продолжим наши беседы на борту «Кутузова».

Ново-Архангельск,

октябрь — ноябрь 1818 года

Наконец многомесячный труд по передаче дел, кропотливому подсчёту доходов и расходов компании за время правления Баранова был завершён. Принятый Хлебниковым капитал составил кругленькую сумму в два с половиной миллиона рублей.

Изучая финансовые итоги деятельности бывшего главного правителя, Кирилл Тимофеевич не уставал поражаться его деловой хватке. И вот теперь решился доверительно спросить кое о чём.

— Да как же вы, Александр Андреевич, умудрялись выкручиваться, ежели получали из России столь ограниченные средства, всего-то около трёх миллионов рублей за последние двенадцать лет, а купили у англичан и бостонцев за то же время пять кораблей и на много большую сумму необходимых колониям товаров и съестных припасов?

— Вот так, Кирилл Тимофеевич, и выкручивался, — усмехнулся Баранов. — Всю разницу покрывал за счёт мены товаров на мягкую рухлядь с чужеземными корабельщиками да в Россию на пятнадцать миллионов мехов за то же время отправил. Так и получилось, что, несмотря на потери ценных грузов и кораблей, а было их, к глубокому прискорбию, немало, удалось, как мы с тобой подсчитали, удвоить капиталы компании.

— А себе-то хоть сумели за эти годы состояние сколотить? — осторожно поинтересовался Хлебников. — Вы уж, извините меня, Александр Андреевич, за праздное любопытство, да только здесь поговаривают, что у вас счета в зарубежных банках имеются на весьма солидную сумму...

— Всё это враки и пустая болтовня, — с некоторым раздражением ответил Баранов. — Те, кто слухи эти обо мне распускают, по своему аршину Баранова меряют: как же, мол, не нажиться за счёт компании, коли миллионами ворочал? Никто, мол, сделки Баранова с бостонцами не контролировал и никто не мешал ему истинные доходы от главного правления компании утаить. Скажу тебе откровенно, Кирилл Тимофеевич, были у меня весьма немалые возможности собственный карман набить, так что и комар бы носа не подточил. Кто другой на моём месте не устоял бы от соблазна этим воспользоваться. Но мне собственное честное имя дороже всего было. От компании имел я, Кирилл Тимофеевич, неплохое содержание, как-никак двадцать паёв. Да только видел я, что ближайшие мои помощники, Кусков Иван Александрович и Баннер Иван Иванович, компанией немножко обижены. Пришлось, чтоб удержать их на службе и ценных людей не лишиться, и им от своего пирога уделять. И другим надо было помогать. Опять же на святое дело, когда Божьи храмы строили, и на Кадьяке, и здесь, не мог я из своих сбережений не пожертвовать. А теперь вот вижу, что к старости лет насчёт собственного финансового благополучия промахнулся. Случись со мной беда, и жене моей, Анне Григорьевне, без пенсии от компании трудно будет прожить. Добро хоть Иринушка за хорошим и работящим человеком устроена. Семён Иванович пропасть ей не даст. Для меня же благо компании всегда на первом месте стояло. Чтоб залатать кой-где дыры, и от своего кармана не раз отрывал. Вот и пойми теперь, Кирилл Тимофеевич, что неоткуда этим миллионным счетам в иностранных банках взяться. Боюсь, и самому-то на достойную старость без пенсии от компании не хватит.

— Да разве ж можно так, Александр Андреевич! — не удержался Хлебников. — Честность ваша и бескорыстие многим известны, как и щедрые ваши пожертвования на богоугодные дела, на образование креолов. Но каждому бескорыстию должен быть свой предел. У меня, право, и в голове не укладывается, как же так, почти за три десятка лет, при многотруднейшей вашей работе, и не смогли вы собственную старость достойно обеспечить.

— Видно, таким уродился... Ну вот, — поднимаясь с кресла, сказал Баранов, — поработали мы с тобой, Кирилл Тимофеевич, неплохо, и надеюсь, Леонтий Андреянович, когда вернётся, нашими с тобой подсчётами будет доволен. Хотя, кто знает, он ведь такой человек, что на него иной раз и не угодишь.

Хлебников промолчал, хотя именно Гагемейстер, когда они плыли к Америке, как-то доверительно сказал ему, что за столько лет почти бесконтрольной финансовой деятельности Баранов, должно быть, сколотил весьма изрядный капитал и, надо полагать, надёжно припрятал денежки в каком-нибудь американском банке. Он возразил тогда Гагемейстеру, что Баранов имеет репутацию честнейшего человека, не способного прикарманить даже копейку. На что Гагемейстер желчно ответил: «Да мне кажется, сам Баранов и распространяет слухи о собственной честности и неподкупности, чтобы свои финансовые аферы прикрыть. Не верю я в святость этого человека. Ворочать миллионами да устоять — такого не бывает». Тот разговор породил в душе Хлебникова тёмные сомнения. Теперь же, после длительного и почти ежедневного общения с Барановым, Хлебников был убеждён, что верить надо всё же не Гагемейстеру. В полной искренности Баранова он уже не сомневался.

Оставшись один, Баранов застыл у окна. Опять дождь, мелкий и нудный, начавшийся ещё с утра. Вершина горы Верстовой скрыта наползшими на неё тёмными тучами. В гавани пустынно. Стоят с подвязанными парусами всего два корабля — «Открытие» да «Ильмень». Гостей нет. А ведь бывали времена, когда собиралось в заливе до полутора десятков кораблей и капитаны-бостонцы стояли в очереди на приём к Баранову. Что-то будет здесь после него, когда он поплывёт в Россию?

Через две недели после возвращения «Кутузова» из Калифорнии капитан-лейтенант Гагемейстер выслушал доклад Хлебникова об итогах хозяйственной и финансовой деятельности Баранова, а вслед за тем назначил своим преемником на посту главного правителя Семёна Ивановича Яновского.

Доставленная на корабле пшеница была перевезена в компанейские склады, и Гагемейстер распорядился готовить шлюп к отплытию в Россию. Теперь трюм заполняли сандаловым деревом, которое Шефферу удалось всё же отправить в Ново-Архангельск на «Ильмене», и тюками мехов.

За несколько дней до отхода корабля Баранова навестили прибывшие в селение на своих батах вожди колошей. Они ступили на берег, как обычно, босыми, в накинутых на плечи одеяниях из шерстяных одеял, подбитых ради форсу мехом горностая. В волосах тлинкитских тоенов торчали орлиные перья. Самого почётного из них, Котлеяна, несли на руках. Вожди приехали проститься с предводителем русских, Нануком, как называли они Баранова, с человеком, которого они всегда боялись, но уважали за его мужество и бесстрашие.

Баранов пригласил гостей в дом, и они непринуждённо расселись прямо на полу в огромном зале библиотеки. Было подано любимое колошами угощение — ром и патока.

Баранов, тоже присев по их примеру на пол, обратился к ним с речью:

— Уже много воды, — сказал он, — утекло с тех пор, как я впервые пришёл с отрядом на вашу землю. Нам нужны были звери, которыми богаты ваши угодия. Я не хотел воевать с вами. Я хотел жить с вами в дружбе и согласии. Я всегда уважал ваши нравы и обычаи и призывал к этому своих людей. Но некоторые из них забыли мои слова и чинили вам обиды. Между нами была пролита кровь, и она льётся до сих пор. Сегодня, когда я собираюсь возвращаться на свою родину, в Россию, я прощаю вам зло, которое вы причинили нам, и хочу попросить у вас прощения за все обиды, которые претерпели и вы от нас. Эта земля усеяна костями мёртвых воинов, и ваших и моих. Но когда-то распре должен быть положен конец. После моего отъезда верховным правителем всех русских остаётся муж моей дочери. Я бы очень не хотел, чтобы вы воевали и с ним. Было время, когда вы считали меня неуязвимым для ваших пуль и стрел. Но я не бессмертен. В стычках с вами мне сохраняла жизнь рубаха из железа...

Баранов дал знак Григорию Терентьеву, и креол помог ему встать. Баранов подошёл к шкафчику и достал из него стальную кольчугу с короткими рукавами.

— На память обо мне, Котлеян, — сказал он вождю колошей, — я дарю тебе мою железную рубаху. Пусть она так же верно послужит тебе, как оберегала от смерти меня.

Котлеян, тоже встав, принял кольчугу из рук Баранова. Его разрисованное цветными полосами лицо сохраняло непроницаемость для чувств. Он сказал:

— Котлеян благодарит Нанука за подарок. Котлеян никогда не забудет Нанука, как не забывают своих врагов. Котлеян желает Нануку благополучно доплыть до родины и умереть в родной земле.

На том встреча закончилась, и вожди покинули дом.

На следующий день Баранов попросил отвезти его на лодке в ту часть острова, где когда-то располагалась сожжённая колошами Михайловская крепость. Его сопровождали Григорий Терентьев и лейтенант Подушки н.

Время поработало над давним пепелищем. Немногие оставшиеся от основания бревна были покрыты мхом с тесными гнёздами семеек желтоватых осенних грибов. Поодаль, у реки, виднелись руины индейского укрепления, которое с таким трудом брали они вместе с капитаном Лисянским.

Налетавший с залива ветер колыхал вершины елей. Солнце, едва проникавшее через завесу туч, растекалось над землёй кровавым заревом. Хрипло раскаркалась вспугнутая людьми стая воронья.

Баранов прошёл со своими спутниками к холму с потемневшим деревянным крестом и положил на могилу сорванные по пути цветы. Он пристроился на поваленном дереве и молча сидел, мысленно прося павших здесь сподвижников простить его за то, что он так надолго пережил их, хотя большинство из них ещё в те годы были моложе его. Знать бы, что, оставляя своих товарищей на острове, он обрекает их на погибель! Нет, не думал о том, надеялся, что благоразумие и здравый смысл позволят им избежать роковой участи. Староартельщики — сколько их осталось гнить в этой земле, как и в Якутате, у подножия горы Святого Ильи, и по берегам окружавших острова проливов.

Углубившись в горестные думы, вспоминая, как всё начиналось на Ситхе, как торговался он с вождями местных племён, уговаривая уступить ему самое выгодное на заливе место — на том каменном мысу, где стоит сейчас Ново-Архангельск, и как, получив их отказ, начал строиться здесь, Баранов потерял счёт времени и очнулся от своих дум, лишь когда Подушкин, мягко тронув его за плечо, сказал:

— Пора возвращаться, Александр Андреевич. Уж темнеть начало.

Накануне отплытия Баранов совершил прощальный обход поселения. Посетил верфь, кузницу, слесарную мастерскую, и везде в первую очередь к нему подходили убелённые сединами ветераны, старовояжные, с кем ходил он в походы ещё в конце прошлого века и к Кенайскому полуострову, и в Якутат, и на остров Нучек. Как же мало осталось их, как беспощадно изменили годы их лица, крепкие когда-то тела. Баранов, обнимая сподвижников, бормотал:

— Думал, здесь последние дни скоротать. Ан нет! Россия позвала. Не поминай лихом, Тихон, и ты, Сысой. Простите за всё.

Старовояжные растерянно отвечали:

— Да как же так, Александр Андреевич, что покидаешь ты нас? Небось теперь и не свидимся.

— Ну будет, будет! — увещевал их Баранов. — Даст Бог, где-нибудь и свидимся. — Голос его предательски дрожал.

— Разве что на том свете, — угрюмо ответил ему Сысой Слободчиков. — Жаль, Тимоха-то Тараканов с вами не простился.

— С Тимохой на Сандвичевых повидаемся, — бодрящим тоном отвечал Баранов.

Он уже слышал от отплывавшего вместе с ним Подушкина, что капитан Гагемейстер планирует сделать по пути остановку на острове Кауаи, чтобы забрать сандаловое дерево.

День отплытия, двадцать седьмое ноября, выдался на удивление ясным, солнечным. С дочерью Ириной Баранов прощался дома. Нежно обнял её, троекратно поцеловал.

— Берегите себя, тятенька, и непременно пишите нам, — пролив слезинку, сказала дочь.

— И ты, доченька, себя береги и его тоже. — Баранов легко коснулся её уже заметного живота. — Авось и внучонка в Россию привезёшь да мне покажешь.

— Непременно, тятенька, привезу, — просияла мимолётной улыбкой Ирина. — Передайте Антипатру, чтоб и он писать нам не забывал.

— Передам.

Ирина вышла за порог и оттуда смотрела, как отец, поддерживаемый под руки Терентьевым с Подушкиным, медленно спускается к пристани.

В честь отъезда Баранова у крепостных стен был выстроен по приказу Яновского почётный караул.

Отплытие «Кутузова» было отмечено, как водится, салютом береговых и корабельных орудий.

Борт «Кутузова»,

23 декабря 1818 года

Утром, едва рассвело, Подушкин, зайдя в каюту Баранова, пригласил его на палубу.

— Виден Кауаи, — взволнованно сказал он. — Взгляните.

Качка усиливалась, начинался шторм. Если бы не крепкие руки Подушкина, Баранов не устоял бы на ногах.

Из-за сильного встречного ветра кораблю приходилось идти переменными галсами. Матросы, понукаемые офицерами, суетились на реях, спешно убирая паруса. Кипящее, брызгающее пеной море, казалось, сливалось с набухшим влагой свинцовым небом.

— Где, где остров? — старался перекричать ветер Баранов.

— Вон там, справа по борту. — Подушкин протянул ему зрительную трубу.

Баранов повёл ею в нужном направлении. Подушкин крепко держал его за плечи.

Линия горизонта плясала в окуляре в такт волнению моря. Сначала Баранов не мог различить ничего, кроме зыбкой границы, где изрезанное морщинами море переходило в серое грозовое небо. Но вот он наконец увидел очертания поднимавшейся из воды гористой земли, ощетинившейся остроконечными вершинами. Что-то белое, то ли туман, то ли облака, наползало на горные хребты.

— Он сможет пристать? — крикнул Баранов, имея в виду капитана корабля.

— Нет! — крикнул в ответ Подушкин. — В такой шторм — нет, он не будет рисковать. Слишком опасно.

Боровшийся со встречным ветром корабль, не приближаясь более к земле, постепенно оставлял её по правому борту. И вот возникший средь моря остров пропал, растаял в туманной дымке, будто его и не было.

Вернувшись в каюту, Баранов с холодным спокойствием в душе думал о том, что Гагемейстер, конечно, прав: капитан не мог позволить себе рисковать в такую погоду людьми и кораблём. И всё же было жаль, что не удалось высадиться на эту землю, где так шустро всё начал и так плачевно закончил посланный сюда доктор Шеффер.

Остров Кауаи,

16 апреля 1819 года

Они спустились к морю в предрассветный час, когда на светлеющем небе ещё можно различить звёзды, и оживают птицы, и уходящая с отливом вода всё больше и больше обнажает песчаный берег. Кане с рыболовными принадлежностями на плече — сетью и двумя удилищами — важно вышагивал впереди. За ним шёл Тараканов, в левой руке держа ружьё, правой бережно придерживая сидящего на плечах сынишку — маленького Тима. Лана с небольшим тюком, в который она сложила провизию для рыбаков, если им захочется перекусить в море, замыкала группу.

Они надеялись, что будут на берегу первыми, но там уже горело несколько костров, у огня хлопотали женщины, а мужчины суетились вокруг лодок, готовясь к отплытию.

Ещё недавно тёмный лес на склонах гор, озарённый восходящим солнцем, на глазах наливался сочной зеленью, а полоса моря у горизонта всё багровела и багровела, и вот огненно-алое светило стало медленно всплывать над водой.

Ступив на песок, Тараканов снял сына с плеч и поставил рядом с собой. Бронзово-загорелый малец деловито осмотрелся и почти сразу приметил нечто, привлёкшее его внимание. Какое-то красного цвета существо, неторопливо пятясь, выползло из тёмной норки в ещё влажной земле и, вытянув в сторону крючковатую клешню, вдруг запустило в него пригоршней песка. Малыш на миг оторопел от столь неслыханного нахальства, но быстро пришёл в себя, подбежал к обидчику и, ловко ухватив его за панцирь, поднял в воздух. Он с чувством собственного достоинства подошёл к отцу и молча протянул свою добычу.

Тараканов взял из его ручонки маленького краба и, погладив сына по голове, довольно крикнул Лане, уже начавшей, по примеру других женщин, разжигать костёр:

— Смотри, кого поймал наш охотник! — Он вернул добычу сыну, сказав: — Отнеси маме.

Малыш так же ловко ухватился за панцирь и, гордый своим успехом, побежал к начавшему дымить костру.

Пока Лана готовила завтрак, Тараканов повёл сына за руку в море. Маленький Тим, как только ноги его оторвались от земли, начал уверенно работать руками и ногами. Тараканов дал свободу его телу, и малыш, ещё полгода назад приученный к воде, бесстрашно поплыл. Дав вволю побултыхаться, Тараканов, несмотря на сопротивление, вытащил сына из воды и отнёс обратно на берег.

Они позавтракали пои и соком кокосового ореха. Тим попробовал было поиграть после еды с Кане, но заметно возмужавший подросток дал ему понять, что детские игры между ними неуместны, и тогда Тим опять пошёл одиноко бродить по песку в поисках новой добычи.

И вот всё собрано, можно отправляться в путь. Лана присоединилась к мужчинам, помогая стащить длинноносую, выдолбленную из одного дерева, лодку к воде. Ещё несколько усилий, и утлое судёнышко, снабжённое для устойчивости балансиром, закачалось на волнах.

Шагнув в лодку, Тараканов притянул к себе голову стоявшей рядом Ланы и потёрся носом о нос.

— Мы вернёмся в полдень, по большой воде.

— Удачи вам, — блеснув тёмными влажными глазами, сказала Лана.

Кане, едва отлив подхватил лодку, взялся за весло и, сев лицом к восходящему солнцу, начал грести.

Дул набирающий силу ветер, и Тараканов посчитал, что парус им не помешает. Сегодня он собирался достичь тех рифов, близ которых можно поймать на живца марлина.

Устанавливая на небольшой мачте парус, Тараканов видел, как Лана, взяв за руку сынишку, поднималась по тропе наверх. На полдороге она остановилась, оглянулась и, увидев, что муж провожает её взглядом, с улыбкой помахала рукой. Маленький Тим, как обезьянка, повторил жест матери.

— Ветер усиливается, — деловито сказал Кане. — Мы можем уйти далеко.

Парус уже поймал ветер, и лодка, буравя заострённым носом воду, ходко устремилась вперёд, догоняя других рыбаков, вышедших из залива ранее.

За год с небольшим, что Тараканов прожил на Кауаи после того, как решил остаться здесь с женой и сыном, он успел исколесить остров вдоль и поперёк. Ему стал хорошо знаком когда-то впервые пройденный путь через горы, из Ваимеа в Ханалеи, мимо начинавшихся в миле от устья реки причудливых ирригационных каналов и террас, построенных в незапамятные времена легендарными жителями острова — карликами менехуне, и по склону глубокого каньона, чьи камни, мхи и цветы отливают всеми цветами радуги — от прозрачно-синего до изумрудно-зелёного. Теперь он знал, что благозвучное имя Алакаи носит полузатопленный болотистый лес у основания высочайшей на острове горы, где почти непрерывно, днём и ночью, небо исторгает на землю сплошные потоки воды. Там, на окраине Алакаи, он повстречал как-то птицу оу с ярко-жёлтым оперением, высоко ценимую канаками за свой пышный убор. Близ долины Ханалеи, славящейся богатством и разнообразием цветов, обычным было встретить любящую питаться нектаром чёрную птицу мамо с длинным, изогнутым, как у орлов, клювом. Но более всего из пернатых обитателей острова он полюбил маленькую серую птичку елепаио, напоминавшую ему певческим искусством русского соловья.

Ему стало привычным просыпаться на заре под птичьи грели. Чуть позже в их песни вплеталась оживлённая трескотня пробудившейся и начавшей хлопотать по дому Ланы. Мельчайшие новости деревенской жизни: кто кого полюбил и кто кого разлюбил, кто кого побил, кто и где побывал, кто кого родил и так далее и тому подобное — служили для неё неиссякаемым источником простодушных комментариев, а затем к её весёлому щебетанью присоединялась столь же энергичная, хотя и не столь внятная болтовня продравшего глаза и сразу пробующего свои голосовые связки Тима. И тут уж всё внимание Ланы и вся её речевая энергия переключались на ненаглядного сынишку.

Счастливая семейная жизнь с оставленными в прошлом тревогами изменила Тараканова даже внешне. Лицо его помолодело, с него исчезла настороженность караулящего опасность разведчика незнакомых земель; напряжённый, словно взвешивающий меру своей ответственности взгляд сменился светлым взглядом человека, который знает, что в этой жизни ему ничто уже не грозит.

Их с Ланой дом и похож и не похож на другие дома в деревне. Помимо обычных плетёных корзин, куда Лана складывает свои вещи, в их хижине стоит кованый матросский сундук, подаренный в день свадьбы от имени компании доктором Шеффером. В нём хранится самое ценное — ружьё и цивильные вещи Тараканова, которые он бережёт до возвращения к соотечественникам да изредка надевает, когда удаётся отправиться с канаками в Гонолулу.

Сразу решив, что земледелец из него не получится, Тараканов предпочёл добывать средства к жизни охотой и рыбной ловлей. Он теперь с удовольствием поглощает экзотические блюда, которые готовит Лана из даров моря, — каракатиц и отварные щупальца осьминогов с приправой из кокосового масла. Он соорудил близ дома гавайскую земляную печь — иму, и отныне, принимая гостей, они с Ланой угощают их традиционным для сандвичан лакомством — изжаренной на горячих камнях, в оболочке из листьев пандануса, свиньёй, чьё нежное мясо пропитано соками ароматного дерева.

Соседи уважают эту семью, как уважают здесь всех людей, живущих в любви и согласии. И в других деревнях острова известно, что в Ваимеа поселился искусный русский охотник, и его часто зовут в горы, когда надо отстрелять диких свиней или коз. На досуге он любит мастерить для развлечения деревенских ребятишек затейливые дудочки и свистульки, а то и невиданных бумажных змеев. Когда он запускает в небо искусственных птиц, за ним толпами бегут в восторге все подростки деревни.

И мало кто знает, что временами сердцем этого добродушного русского овладевает печаль. Ему являются в тоскующей памяти снега, бескрайние долины, покрытые льдом реки, деревья, о которых здесь и не слышали, — кедр, лиственница, дуб. Ему вдруг страстно хочется услышать русскую речь. Он думает, что будет с ним дальше, как долго ещё он проживёт здесь, как воспримет Лана предложение уехать отсюда на далёкую, незнакомую ей землю. В такие минуты Тараканов с надеждой всматривается в подернутый дымкой горизонт: не покажется ли на нём корабль под русским флагом?

Овладевающая им время от времени тоска борется в нём с любовью к земле, подарившей ему молодую жену и сына. И как же не любить этот сказочно прекрасный остров, который подняли средь океана могучие боги вулканов, чтобы люди не уставали восхищаться совершенством их творения, — с его горными пиками, цветущими долинами, с кристально прозрачными реками, с уходящими в глубь земли каньонами и неумолчным рокотом накатывающихся на берега волн.

Иногда Тараканов посещает недостроенную крепость на берегу Ваимеа. Там, меж заросших мхом камней кораллового известняка, пробились к свету солнца жизнелюбивые цветы, и всё это циклопическое строение, которое дружно возводили русские вместе с канаками, вздымается над рекой как надгробный памятник несостоявшейся и никому не нужной здесь войне. Сидя на мшистых камнях, он вспоминает честолюбивого доктора Шеффера и его неудачную попытку завладеть этой землёй. Но если эта земля не принадлежит тебе, не лучше ли оставить её в первозданном покое и с миром уйти отсюда, даже если это самая прекрасная земля на свете?

Сегодня он, как и обещал, вернётся к обеду. Сначала они с Кане наловят сетью всякой мелкой и средней рыбёшки, а потом, подцепив на большой железный крюк живца, он будет караулить марлина. Удача улыбнётся ему, и с помощью Кане он подтянет к борту лодки королевскую рыбу, а потом точным выстрелом в голову облегчит её муки.

В обед они с Ланой приготовят богатое угощение и позовут полакомиться рыбой близких друзей. На закате солнца в деревне начнётся веселье, и Лана, поддавшись уговорам, выйдет в круг исполнять танец к удовольствию её сородичей. Её шею украсит ожерелье из любимых канаками красных цветов — лехуа. Она расскажет плавными движениями рук понятную её соплеменникам историю о деяниях богов, в то время как всё ускоряющееся под мерный ритм барабанов кругообразное движение её бёдер будет подобно вихрю вечнотворящей жизни. И Тараканов, с сыном на коленях, глядя на Лану и вспоминая, как он впервые увидел её, опять забудет недавнюю тоску.

Новости через моря идут долго, и он ещё не скоро узнает, что в этот день, далеко отсюда, на борту корабля «Кутузов», вышедшего с острова Ява, завершилась бурная и горестная жизнь подхватившего в Батавии лихорадку Александра Андреевича Баранова и через два дня, после отпевания на корабле, бренное тело его, зашитое в парусину, с привязанными к ногам чугунными ядрами, найдёт, по морскому обычаю, вечный покой в водной пучине, где-то на дне Зондского пролива.

А пока Тараканов с трепетной любовью в душе наблюдает за неутомимым танцем своей жены, подбадриваемой восхищенными выкриками канаков. Её сменяют другие танцовщицы, и она возвращается к нему с блестящими от возбуждения глазами, с разгорячённым лицом, покрытым капельками пота.

— Не пора ли домой? — говорит он. — Надо укладывать малыша.

Когда они покидают деревню, где ещё веселится народ, разлившееся по небосклону пиршество фантастически нежных красок угасает и на темнеющем небе вновь проступают набирающие яркость звёзды южных морей.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Незадолго до своей смерти, в конце 1724 г., Пётр I подписал указ о снаряжении экспедиции по отысканию пролива между Азией и Америкой. Его предсмертную волю осуществили участники 2-й Камчатской экспедиции В. Беринг и А. Чириков, открывшие в 1741 г. северо-западное побережье Америки. Этот год принято считать началом активного освоения русскими людьми Американского континента — той его части, которая позднее получила неофициальное название Русской Америки.

Новооткрытые земли и воды Американского континента оказались богатыми пушным зверем, и по следам Беринга и Чирикова к берегам Америки устремились многочисленные экспедиции русских мореходов и купцов. Одним из наиболее предприимчивых из них был сибирский купец Григорий Шелихов (1747 — 1795). В 1784 г., прибыв с командой промышленников на двух судах на остров Кадьяк, он построил на нём первое русское поселение, положив тем самым начало планомерному заселению новых территорий. Преемником Шелихова в дальнейшем освоении русскими Американского континента, развитии в этом регионе промыслов и торговли стал посланный им туда в 1790 г. энергичный купец Александр Баранов (1746 — 1819).

Летом 1799 г. произошло событие, во многом определившее дальнейшую судьбу Русской Америки. Указом Павла I с целью прекращения соперничества русских купцов в промысловом освоении богатств северных берегов Америки была создана Российско-Американская компания, управлявшая Русской Америкой до продажи её Соединённым Штатам в 1867 г. Согласно предоставленным ей привилегиям новой могущественной компании предписывалось не только вести промыслы по американским берегам, «по праву открытия оных Россией», от 55° северной широты до Берингова пролива и на островах Алеутских, Курильских и других, «по Северо-Восточному океану лежащих», но и «делать ей новые открытия, не токмо выше 55 градуса северной широты, но и за оный и занимать открываемые ею земли в российское владение». Главным правителем всех российских владений в Америке был назначен уже достойно зарекомендовавший себя к тому времени А. А. Баранов.

Поскольку снабжение русских поселений в Америке необходимыми грузами и материалами через всю Сибирь было сопряжено с многочисленными трудностями, И. Ф. Крузенштерном (1770 — 1846) был предложен план организации с этой целью кругосветных путешествий, и первая русская кругосветная экспедиция под руководством И. Ф. Крузенштерна и Ю. Ф. Лисянского (1773 — 1837) на кораблях «Надежда» и «Нева» была осуществлена в 1803 — 1806 гг. Инициатором её был один из учредителей Российско-Американской компании Н. П. Резанов (1764 — 1807), а участниками — иностранный член Петербургской академии наук Г. Г. фон Лангсдорф (1774 — 1852) в качестве естествоиспытателя и этнографа, мичманы О. Е. Куцебу (1788 — 1846), будущий известный мореплаватель, и В. Н. Берх (1781 — 1834), будущий историк и географ.

Впоследствии такие экспедиции стали регулярными и сопровождались многочисленными географическими открытиями в южных и северных морях.

С именем А. А. Баранова неразрывно связано становление Русской Америки. Несмотря на огромные препятствия, при вечной нехватке людей он сумел значительно расширить российские владения на американских берегах, построил там новые поселения: Павловскую гавань на острове Кадьяк, Константиновскую крепость на острове Нучек, Словороссию в заливе Якутат, Новоархангельск на острове Ситха, ставший при нём столицей Русской Америки. По повелению Баранова был исследован ряд внутренних районов Аляски, в том числе по реке Медной, и Калифорнийское побережье Америки, где в 1812 г. была основана крепость Росс. Последним дерзким предприятием Баранова стала попытка овладеть одним из Гавайских (Сандвичевых) островов.

Читателя, очевидно, заинтересовал вопрос, кем была инспирирована эта попытка, лично Барановым, главным правлением Российско-Американской компании или царским правительством. Спор об этом на протяжении почти полутора столетия вели иностранные и отечественные исследователи. Лишь к середине 60-х гг. нынешнего века, по мере обнаружения всё новых и новых документов, была выработана общая точка зрения. «Мы не собираемся защищать царское правительство, — отмечал американский учёный К. Менарт, — но... находим, что позиции Шеффера, Баранова, Российско-Американской компании и правительства сильно отличались друг от друга».

Как же по исторически выверенным фактам развивался этот процесс? В фундаментальном труде Н. Н. Болховитинова «Русско-американские отношения. 1815 — 1832 гг.» (М.: Наука, 1975) он излагается так.

К началу XIX в. Камеамеа (1753 — 1819), которого иногда называли Наполеоном или Петром Великим Полинезии, стал правителем всего архипелага, за исключением двух северных островов — Кауаи и Ниихау, где укрепился его соперник — Каумуалии.

Используя соперничество иностранных держав, Камеамеа успешно отстаивал свою независимость. Правда, в 1794 г. он решил заручиться покровительством британского короля и поднять английский флаг, а для большей «неоспоримости» прав Георга III на «обладание Сандвичевыми островами» установил медную доску с соответствующей надписью.

Британское правительство благоразумно отказалось от такого подарка. Не располагая в период наполеоновских войн в Европе сколько-нибудь значительными силами для активной экспансии в районе Гавайских островов, Великобритания сосредоточила своё внимание на Австралии и прилегающей к ней части Полинезии. К тому же Камеамеа очень скоро объединил весь архипелаг без всякой помощи британской короны, и вряд ли можно было рассчитывать заставить его подчиниться иностранному господству.

Наиболее значительное влияние и интересы на Гавайских островах имели, однако, не англичане, а американцы. Уже с конца XVIII в. эти острова превратились в главную базу предприимчивых «бостонцев», занимавшихся обширной посреднической торговлей между Русской Америкой, Калифорнией и Китаем. Ю. Ф. Лисянский, побывав на Гавайских островах в 1804 г., отмечал, что владения Камеамеа ежегодно посещало до 18 американских судов, снабжавших островитян самыми разнообразными товарами, включая пушки и ружья. «Граждане Соединённых Северо-Американских областей, производящие торг бобрами на северо-западных берегах Америки, каждую зиму со своими кораблями проводят в пристанях Сандвичевых островов. Я со многими из них был коротко знаком в бытность мою в тех краях. Некоторые по 10 и более лет там находились...» — свидетельствовал В. М. Головин и приводил их имена: Эббетс, Дивис, Уиншип и пр.

Активное участие в прибыльной торговле пушниной и сандаловым деревом, пользовавшимся спросом в Кантоне, принял основатель знаменитой династии миллионеров Джон Джекоб Астор. В 1812 г. братья Джонатан и Натан Уиншипы и капитан В. X. Дивис добились даже предоставления им монополии на вывоз сандалового дерева сроком на 10 лет и сразу же поспешили отправить в Кантон с ценным грузом пять кораблей. Когда же летом 1813 г. они вернулись на Гавайские острова, то оказалось, что Камеамеа аннулировал заключённое соглашение, а все попытки принудить короля возобновить контракт успеха не имели.

Более или менее регулярные связи с Гавайскими островами начиная с 1804 г. поддерживала и Российско-Американская компания. Здесь останавливались суда, совершавшие кругосветные путешествия; в 1807 г. на небольшой шхуне «Св. Николай» сюда заходил П. Слободчиков, через которого Камеамеа послал Баранову специальные подарки — «шлем и плащ со своего плеча», как свидетельствует К. Т. Хлебников в своём «Жизнеописании Александра Андреевича Баранова». Отправляя в конце следующего, 1808 г. исследовательскую экспедицию Л. А. Гагемейстера на корабле «Нева», Баранов поручал ему «обратиться наперво в Сандвические острова для достаточного запасения жизненной, не токмо для экипажа, но и для здешнего края, ежели будет возможность, провизии, где и промедлить бурливое время года», собрать обстоятельные сведения о политическом положении, а затем обратить всё внимание «на важнейший предмет поисков не открытых никем доселе островов» между Гавайями. Японией и Камчаткой.

Гагемейстер собрал сведения о положении на островах и их потенциальном значении для снабжения русских владений продовольственными товарами. Он считал вполне возможным покупку на островах земельного участка или даже захват их, для чего было бы достаточно двух кораблей:

Наконец, в конце января 1815 г. у берегов Кауаи потерпел крушение корабль «Беринг» (капитан Джеймс Беннет), находившийся там по поручению Баранова для покупки продовольствия. Выброшенный на берег корабль вместе с грузом, который оценивался в 100 тысяч рублей, был, по утверждению Беннета, захвачен королём Каумуалии и местными жителями. Именно эти обстоятельства послужили поводом для отправки на Гавайи осенью 1815 г. доктора Г. А. Шеффера (1779 — 1836).

Первоначальные цели экспедиции Шеффера остаются не совсем ясными. Вернувшись в Новоархангельск летом 1815 г., капитан Беннет настаивал на необходимости отправить на Гавайские острова вооружённую экспедицию. Два других американских капитана (Смит и Макнейл) также убеждали Баранова в целесообразности такого шага. По отзыву Шеффера, Баранов неоднократно совещался с ним по этому поводу, и они решили, что лучше всего было бы попытаться достичь дружественного соглашения с гавайцами.

В инструкциях, которыми Баранов снабдил Шеффера в начале октября 1815 г., доктору поручалось завоевать расположение короля Камеамеа и первоначально заниматься только учёными изысканиями. Лишь после этого Шеффер должен был поставить вопрос о возмещении причинённого ущерба. В качестве компенсации предполагалось получить сандаловое дерево, которое надлежало подготовить ко времени прихода русских судов. При благоприятных условиях Шеффер должен был также добиться торговых привилегий и монополии на вывоз сандалового дерева, подобных той, которую получили в своё время американцы Дивис и братья Уиншип. Одновременно Баранов посылал специальные подарки, серебряную медаль и личное письмо Камеамеа, в котором ставился вопрос о возмещении убытков в связи с захватом груза «Беринга» и подтверждались полномочия Шеффера действовать в качестве представителя компании. Баранов отмечал также, что Русская Америка и Гавайи территориально ближе всего расположены друг к другу и поэтому особенно заинтересованы в установлении дружественных и взаимовыгодных торговых отношений.

Вместе с тем в конце письма содержалась и скрытая угроза предпринять с согласия Камеамеа собственные меры против Каумуалии, если последний откажется удовлетворить предъявленные ему справедливые требования. Что в данном случае имелось в виду, стало ясно из инструкций Баранова командиру корабля «Открытие» лейтенанту Я. А. Подушкину от 15 (27) февраля 1816 г. После того как все мирные средства будут исчерпаны, Каумуалии надлежало дать урок и показать в виде «острастки» военную силу, по возможности, однако, избегая человеческих жертв. И если удастся одержать победу, то в этом «удобном случае» Баранов рекомендовал «уже и остров тот Атувай взять именем государя нашего имп. всероссийского во владение под державу его».

Предпринимая столь ответственный шаг, Баранов действовал, насколько можно судить по известным материалам, на свой страх и риск, надеясь на старое правило, что победителя не судят.

В начале октября 1815 г. на борту американского корабля «Изубелла» (капитан Тайлер) доктор Шеффер отправился на Гавайи, куда прибыл примерно через месяц (7 ноября 1815 г.). Судя по записям самого Шеффера, уже в самом начале ему пришлось столкнуться с активным противодействием американцев, которые явно опасались утратить свои привилегии и влияние на островах. Некоторые американские капитаны или шкиперы — Дж. Эббетс, У. Хант, старый Джон (Янг, «давно живущий на сем острове в качестве губернатора и имеющий великое влияние на короля, уверили Камеамеа и «других лучших островитян», что прибытие Шеффера в «ожидаемые им вскоре из Новоархангельска суда — суть неприязненные намерения русских, почему письмо с медалью... было не распечатано и возвращено».

Шефферу пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы хоть в какой-то мере рассеять опасения короля. В этом ему, несомненно, помогли и его медицинские знания. «Я имею все основания ожидать, что мне удастся добиться возвращения ценного груза стоимостью около 20000 пиастров, — восторженно доносил предприимчивый доктор главному правлению компании в январе 1816 г. — Мне уже удалось завоевать дружбу и доверие великого короля Камеамеа, которого я в настоящее время лечу от болезни сердца. Мне также удалось вылечить его любимую жену, королеву Каахуману от жестокой лихорадки».

Получив разрешение на устройство фактории, а также земельные участки на островах Гавайи и Оаху, Шеффер «осмотрел и нашёл их способнейшими к возделыванию для многих предметов, изобильными разными строевыми лесами и сандальным деревом, водой, рыбой, дикими быками и прочим». Он «выстроил домик и рассадил табак, кукурузу, дыни, арбузы, тыквы и другие полезные растения». Деловая активность доктора Шеффера, а также интерес к сандаловому дереву ещё более усилили подозрительность американцев, которые стали называть его «русским шпионом». Агенты Ханта и Эббетса, по утверждению Шеффера, не только распространяли всякие небылицы, но даже покушались на его жизнь. В результате Шеффер предпочёл отправиться на остров Оаху, где и провизии больше, «и жители лучше расположены к иностранцам».

В мае 1816 г. у берегов острова Оаху появились русские корабли: сначала «Открытие» под командованием Я. А. Подушкина, а затем неожиданно «Ильмень» (капитан У. Водсворт), который возвращался из Калифорнии и зашёл на острова для срочного ремонта. На борту этого судна находилась партия алеутов, возглавлявшаяся Т. Таракановым. У предприимчивого доктора оказалось, таким образом, довольно значительное число служащих компании, которых он мог использовать для осуществления своих планов.

По собственной инициативе Шеффер задержал «Ильмень» в Гонолулу, поручил присмотр за организованной им факторией Петру Кичерову, а сам вместе с Я. А. Подушкиным отправился на корабле «Открытие» к острову Гавайи для переговоров с Камеамеа по поводу груза «Беринга». Камеамеа явно не торопился удовлетворить требования доктора Шеффера.

Видя, что разговоры с Камеамеа не сулят ему особых успехов, Г. А. Шеффер решил, не теряя времени, следовать к острову Кауаи. 16 (28) мая 1816 г. корабль «Открытие» бросил якорь у берегов острова Кауаи. Началась самая удивительная и важная часть гавайской экспедиции доктора Шеффера. 21 мая (2 июня) 1816 г. Шеффер, казалось, достиг невероятного. В торжественной обстановке Каумуалии — «король островов Сандвических, лежащих в Тихом Северном океане, Атуваи и Нигау, урождённый принц островов Овагу и Мауви» — смиренно просил «е. в. государя императора Александра Павловича... принять его помянутые острова под своё покровительство» и обещал навсегда быть верным «российскому скипетру». В тот же «исторический» день было подписано ещё одно соглашение, по которому Каумуалии обязался не только возвратить спасённую часть груза «Беринга», но и предоставить Российской-Американской компании монополию на торговлю сандаловым деревом. Компания получила также право беспрепятственно учреждать во владениях Каумуалии свои фактории.

Утратив всякое чувство реального, Г. А. Шеффер 1 (13) июля 1816 г. заключил ещё и «тайный трактат», по условиям которого Каумуалии выделял 500 человек для завоевания «ему принадлежащих и силою отнятых» островов Оаху, Ланаи, Науи, Малокаи «и прочие», а общее руководство экспедицией поручил бравому доктору медицины. «Король даёт доктору Шефферу, — указывалось в трактате, — бланк на оную экспедицию и всякую помощь для строения крепостей на всех островах, в коих крепостях и будут русские командиры, так, как в гавани Ганаруа (Гонолулу) на острове Вагу» (Оаху). Особо оговаривалось, что Российско-Американская компания получила от короля «половинную часть» принадлежавшего ему Оаху, а также «всё сандальное дерево» на этом острове. Каумуалии обязывался заплатить «за всё, что он получил и ещё получит, как-то: за арматуру и амуницию брига или шхуны и прочие реквизиции — сандальным деревом и откажет себе во всякой торговле с гражданами союзного штата Америки» (то есть США). Со своей стороны доктор Шеффер брал на себя обязательство «завести фабрики и лучшую экономию, через которую бы здешние жители просветились и обогатились».

Главной причиной неожиданного успеха Шеффера на острове Кауаи явилась давняя вражда между двумя гавайскими королями. Опираясь на покровительство и помощь России, Каумуалии рассчитывал не только утвердить свою независимость от Камеамеа, но и отвоевать ряд других островов. В соответствии с данным обещанием Шеффер купил для Каумуалии шхуну «Лидия», а также договорился о приобретении большого вооружённого корабля «Авон», принадлежавшего И. Виттимору, за 200 тысяч пиастров, подлежащих оплате Барановым. В свою очередь Каумуалии давал «своё королевское слово, что Российская Американская компания сверх трёх грузов сандального дерева, что король и должен за полученные товары и судно по первому трактату, заключённому сего года мая 21 числа, обязуется платить пять лет кряду сколько можно Российской компании: всякий год нарубать сандального дерева для рекомпенсации компании без всякого другого платежа».

6 (18) сентября 1716 г. И. Витшмор на корабле «Авон» отплыл в Новоархангельск. На борту корабля находился сын Баранова Антипатр, с которым Шеффер отправил подлинники соглашений, заключённых с Каумуалии. Желая как можно скорее оповестить о своих успехах петербургское начальство, доктор Шеффер направил копии соглашений на другом американском судне в Кантон и далее через Западную Европу в Санкт-Петербург. Описывая свои сказочные достижения на Гавайских островах, Шеффер одновременно просил прислать из Санкт-Петербурга два хорошо вооружённых корабля с надёжной командой. Военный фрегат, по мнению доктора, был бы весьма полезен для защиты интересов России у северо-западных берегов Америки.

Не считаясь с реальными возможностями, Шеффер развернул на Гавайских островах, и в первую очередь на острове Кауаи, кипучую деятельность. При «благоприязненном расположении» Каумуалии предприимчивый доктор «в продолжение 14 месяцев выстроил на Атувае с помощью данных от короля островитян в Вегмейской долине несколько домиков для фактории и завёл сады, а для магазина король дал каменное строение; по его же приказанию старшины провинции, в которой гавань Ганнарей, торжественно сдали оную Шефферу с населяющими оную 30 семействами. Он заложил на трёх возвышенностях крепости, назвав одну Александровской, другую Елисаветинской и третью именем Барклая, а долину Ганнарейскую по желанию короля наименовал по своему имени Шефферовой... К строению оных крепостей король давал своих людей. Сия провинция изобильна малыми речками, богатыми рыбами, поля, горы и вообще местоположение пленительное, почва же земли благонадёжнейшая к насаждению винограда, хлопчатой бумаги, сахарного тростника, которых он несколько и насадил, заводя сады и огороды для многих нежных плодов. Урожай оных удостоверил Шеффера о великой пользе, которую сие место и вообще все острова приносить могут России, и даже вычислил интерес из того урожая, который он видел от своего насаждения».

Расчёты Шеффера на одобрение его действий на Сандвичевых островах, а главное — на реальную помощь Баранова и петербургского начальства не оправдались. Когда осенью 1816 г. И. Виттимор прибыл в Новоархангельск, правитель русских владений в Америке покупку корабля «Авон» «не апробовал и от платежа отказал». Получив подлинники соглашений Шеффера и ознакомившись с его донесениями, «А. А. Баранов немедленно написал ему, что не может без разрешения главною правления одобрить заключённые им условия», и запретил «входить в каковые-либо дальнейшие спекуляции», — свидетельствовал совет компании.

В начале декабря 1816 г. у берегов Гавайских островов появился совершавший кругосветное путешествие бриг «Рюрик» под командованием О. Е. Коцебу. Поскольку Шеффер давно уже распустил слухи о скором приходе к нему на помощь русского военного корабля, Камеамеа приказал выставить на берегу целое войско — около 400 человек, вооружённых ружьями. С большим трудом Коцебу удалось убедить короля в дружественных намерениях русских, и 24 ноября (6 декабря) 1816 г. состоялась его встреча с Камеамеа, «обратившим на себя внимание всей Европы». Благоприличием, непринуждённостью и ласковостью в обращении король сразу же вселил «величайшую к нему доверенность». Когда Камеамеа начал жаловаться на действия доктора Шеффера, Коцебу поспешил заверить короля, что Александр I «отнюдь не имеет желания овладеть островами».

Несмотря на торжественные соглашения, заключённые с Каумуалии, положение Шеффера становилось всё более затруднительным. Уже в сентябре 1816 г. под угрозой применения силы была оставлена фактория на острове Оаху, а затем американские капитаны предприняли попытку (правда, без успеха) спустить русский флаг в селении Ваимеа (остров Кауаи). Ситуация ещё более осложнилась, когда стало известно, что рассчитывать на поддержку Баранова и Коцебу не приходится.

Надеясь сохранить свои позиции на острове Кауаи, Шеффер обратился к служащим Российско-Американской компании с призывом взяться за оружие и «показать, что русская честь не так дёшево продаётся». 11 июня 1817 г. бравый доктор медицины сообщал Баранову, что «весь народ» с ним согласен удержаться на острове Кауаи, «покуда от Вас придёт помощь», и что он занимает «здешний остров теперь во имя нашего великого государя».

Вскоре, однако, стало ясно, что общее соотношение сил складывалось явно не в пользу Шеффера.

Трудно сказать, как сложилась бы судьба незадачливого завоевателя «края вечной весны», если бы в Гонолулу не зашёл американский корабль «Пантер» под командованием капитана Льюиса, который из чувства признательности Шефферу за оказанную год назад медицинскую помощь согласился «отвезти его по спопутности в Кантон». Оставив на острове Оаху большую группу русских и алеутов во главе с Таракановым, Шеффер 7 (19) июля 1817 г. навсегда покинул Гавайские острова. Его сопровождали всего два человека — алеут Г. Изкаков и служитель компании Ф. Осипов. О. Е. Коцебу, побывавший в Гонолулу ещё раз в октябре 1817 г., застал Тараканова «с командою в самом жалостном положении» и снабдил «сих несчастных людей провизией на целый месяц». 8 1818 г. Тараканов со своими людьми заключил условие с американцем Джонсом о принятии их к нему на судно для следования на общий промысел у калифорнийских берегов и таким образом пришёл в Новоархангельск».

Так закончилась гавайская часть авантюры доктора медицины. Впереди предстояли новые баталии, но место их действия — канцелярии чиновничьего Санкт-Петербурга, куда в августе 1817 г. стали поступать первые известия об удивительных происшествиях на далёких тихоокеанских островах.

Впервые о посылке доктора Шеффера на Гавайские острова директорам Российско-Американской компании стало известно из донесений А. А. Баранова, полученных в Санкт-Петербурге весной 1817 г. Первоначальная реакция руководства компании оказалась резко отрицательной, и это лишний раз свидетельствует, что инициатива в данном вопросе полностью принадлежала Баранову. Правление не доверяло иностранному авантюристу, обращало внимание на противоречие в оценках Г. А. Шеффера, данных самим Барановым, а главное — не хотело каких-либо международных осложнений ни на Гавайях, ни в Калифорнии. В инструкциях, посланных Баранову весной 1817 г., директора компании писали о докторе Шеффере: «...Ежели он кончил вверенную ему Вами экспедицию на Сандвичевы острова... то более никакими экспедициями уже его не занимать, как человека иностранного, а не для русских прочащего все свои приобретения...»

Получение 14 (26) августа 1817 г. победной реляции Шеффера с острова Кауаи в определённой мере поколебало первоначальное мнение директоров Российско-Американской компании. Просьба Каумуалии о принятии им русского подданства открывала перед компанией соблазнительные перспективы, и главное правление было не прочь воспользоваться неожиданной удачей для распространения своего влияния на Гавайские острова. Не решаясь, однако, действовать самостоятельно, правление сочло необходимым немедленно известить о случившемся царское правительство и, если возможно, заручиться его поддержкой и одобрением. В результате уже на следующий день, 15 (27) августа 1817 г., директора компании В. В. Крамер и А. И. Северин направили Александру I всеподданнейшее донесение, в котором сообщали, что «король Томари письменным актом передал себя и все управляемые им острова и жителей в подданство в. и. в-ву». Донесение Шеффера и акт короля пересылались на «всемилостивейшее» императорское усмотрение.

Подробную записку о Сандвичевых островах с приложением письма от правителя селения Росс И. А. Кускова от 12 (24) августа 1716 г., в котором описывались успехи Шеффера и сообщалось о вступлении Каумуалии в русское подданство, составил известный морской историк и географ В. Н. Верх. Текст этой записки был опубликован в начале 1818 г. в популярном русском журнале «Сын отечества» в связи со слухом, будто «один из Сандвичевых островов занят русскими». Давая подробное описание Гавайского архипелага, Берх отмечал, что географическое расположение островов «делает их необходимо нужным» для удобного сообщения между восточными берегами Сибири и русскими владениями в Америке, а также для снабжения Камчатки продовольственными товарами.

Рассчитывая, видимо, что отношение царского правительства к сообщению об успехах Шеффера на Гавайях будет более или менее положительным (кто же отказывается от дарёного?), директора Русско-Американской компании соответственно подготовили свои первые распоряжения по этому вопросу. Уже в приписке к инструкции А. А. Баранову от 14 (26) августа 1817 г. Венедикт Крамер поспешил сообщить, что главным правлением получено «самое интереснейшее и приятное донесение г. доктора Шеффера с одного из Сандвичевых островов — Атувай — и по которому сего дня подано донесение г. и. на тот случай, что не угодно ли будет е. в-ву что-либо повелеть с отходящим на сих днях фрегатом «Камчаткой». Какое же сделано на первый случай со стороны нашей распоряжение о фактории острова Атувай, оное усмотрите Вы в приложенной при сём копии с наставлением, в дополнении к которому не оставите при случае и Вы что-либо добавить». В специальном добавлении к инструкциям В. М. Головнину правление компании поручало ему всемерно содействовать утверждению русской власти на острове Кауаи и сообщить о мерах, которые необходимы для того, чтобы обеспечить присоединение «этого нового и важного владения».

В этом же духе было составлено и детальное «наставление» Шефферу от 20 августа (1 сентября) 1817 г. «Начальствующему отрядом Российско-Американской компании на острове Атувай» вменялось в обязанность поддерживать Каумуалии и защищать «народ его от всяких нападок других сильных островных владельцев, сколько то позволят сделать местные обстоятельства, исключая того, что ежели нападение сделала какая-либо европейская нация или по влиянию оной, во что компании до дальнейших повелений вмешиваться не должно». Специальное внимание обращалось на необходимость оказывать «почтение» королю и избегать каких-либо ссор с местными жителями. «Под опасением неизбежного и строгого наказания, — указывалось в «наставлении» главного правления, — не делать островитянам... ни малейших обид, притеснений и отъёмов их собственности, а особливо отъёмово женского пола насильно без взаимного их согласия».

Все эти наставления главного правления представляли, разумеется, уже чисто теоретический интерес. Никакого русского влияния на Гавайях в то время не существовало, а сам доктор Шеффер находился на пути в Кантон. Не оправдались и расчёты на поддержку царского правительства. Хотя формально компания относилась к ведению министра внутренних дел О. П. Козодавлева, все основные нити в решении гавайского вопроса с самого начала оказались сосредоточены в руках К. В. Нессельроде. В ответ на сообщение о блестящих успехах Шеффера главное правление было «осчастливлено» передачей от Нессельроде высочайшего соизволения вплоть до получения «оригинального акта» и подробных донесений «ничего не предпринимать». Материалы, полученные от Шеффера, рассматривались также в «комитете гг. министров». Этот комитет предоставил министру внутренних дел «донесение доктора Шеффера сообщить на соображение» Нессельроде.

Будучи не подготовленным к принятию какого-либо решения и опасаясь возможных международных осложнений, царское правительство стремилось выиграть время и собрать более полную информацию. 29 августа (10 сентября) 1817 г. управляющий министерством иностранных дел запросил соответствующие сведения у русского посла в Лондоне Ливена. «Прежде чем принять решение по этому поводу, — писал Нессельроде, — е. в-во пожелал, чтобы был внимательно изучен вопрос, пользуются ли острова Кауан и Ниихау общепризнанной независимостью и может ли их государь заключать соглашение о вступлении в подданство России. Поскольку в Англии можно собрать больше всего сведений о внутренних отношениях этих стран, е. в-во хотел, чтобы я обратился именно к в. пр-ву...» В заключение Нессельроде специально отмечал, что прежде чем принимать «окончательное решение по этому вопросу», император намерен ожидать получение информации, которую представит Ливен.

В начале следующего года в Санкт-Петербург пришло ответное донесение Ливена с приложением подробного историко-политического обзора Сандвичевых островов, а также его личного мнения в связи с возможным присоединением их к России. Как отмечал русский посол, «с момента открытия Сандвичевых островов капитаном Куком в 1778 г. и вплоть до настоящего времени они постоянно пользуются полной политической независимостью». Признавая «полезность» учреждения «постоянных поселений на Сандвичевых островах для торговых связей Российско-Американской компании», граф Ливен в то же время справедливо обращал внимание на «изолированное положение двух островов» (Кауаи и Ниихау), которым, естественно, угрожает любое притязание «соседнего владельца». «Выгоды» от присоединения островов, по мнению посла, «становятся ещё более иллюзорными», если учесть «зависть и интриги», которые этот захват вызовет со стороны англичан и американцев». В подробном историко-политическом обзоре Ливен специально отмечал, что, «зная авантюристический дух мореплавателей Соединённых Штатов и активную настойчивость их спекулянтов в торговле, скоро пришлось бы ожидать враждебного столкновения с ними на Сандвичевых островах».

Всё это вместе с другими соображениями не оставляло сомнений в том, что Ливен имел веские основания, чтобы высказаться против установления русского протектората.

Вскоре после получения в Санкт-Петербурге мнения русского посла главное правление в соответствии с решением совета компании направило К. В. Нессельроде подлинник акта о вступлении Каумуалии в подданство России, а также оригиналы других соглашений, заключённых Г. А. Шеффером. Руководители компании не возражали против приобретения, сделанного Шеффером, но явно не хотели принимать на себя обременительные обязательства, взятые им в отношении завоевания других островов. «Все сии последствия... — указывалось в донесении главного правления, — произошли по доброй воле независимого ни от кого владельца Томари. Одно токмо, на что доктору Шефферу соглашаться не должно бы было, причиняет большую неприятность, ибо он от г. Баранова не был уполномочен на то, чтобы... сметь принять на себя обязанность предводительствовать войском короля Томари для покорения тех островов, кои от него отторгнуты, и купить для сей экспедиции на счёт компании военное судно. Правление компании крайне сожалеет, что ни оно, ни Баранов, по отдалённости места и краткости времени, не могли его в том ни остановить, ни же предупредить, и должно теперь оставаться в неизвестности, какие из того выйдут последствия. Но правление между тем пошлёт Баранову приказание, чтобы его оттоле вызвать и тем предупредить, если возможно, события, действиям Российско-Американской компании неприличные».

Чтобы как-то сгладить впечатление от «событий неприличных», правление Российско-Американской компании представило на усмотрение К. В. Нессельроде «Историческое, климатическое и статистическое сведение о Сандвичевых островах, почерпнутое из известий, какие оно имеет от служивших в компании морских офицеров, бывших на тех островах, из которых явствует, что все они совершенно свободны от влияния европейских держав». В этой записке, подписанной первоприсутствующим директором правления М. М. Булдаковым, подробно перечислялись природные богатства и преимущества географического положения Сандвичевых островов.

Три дня спустя, 22 января (3 февраля) 1818 г., Булдаков предпринял ещё одно, на этот раз личное, обращение к одному из влиятельных царских сановников — статс-секретарю по иностранным делам графу И. А. Каподистрии. Пересылая копию донесения главного правления от 19 (31) января 1818 г. «с таким делом, которое заслуживает внимания истинного патриота», Булдаков писал: «Ожидание счастливого конца сему представлению зависит от того, как будет доложено государю императору, а может быть, и останется ещё без доклада, по случаю кратковременного здесь пребывания нашего самодержца. В последнем случае, да и во всяком другом, могу я надеяться, что в. с-во, по сердечной привязанности к новому Ватему отечеству, не изгладите из памяти сего дела и дадите ему ход во благое».

Надежды Булдакова на «счастливый конец» не оправдались, хотя представление главного правления и не было оставлено «без доклада» Александру I. Сообщая 24 февраля (8 марта) 1818 г. Козодавлеву окончательное решение по вопросу о Сандвичевых островах, Нессельроде писал: «Государь император изволит полагать, что приобретение сих островов и добровольное их поступление в его покровительство не только не может принесть России никакой существенной пользы, но, напротив, во многих отношениях сопряжено с весьма важными неудобствами. И потому е. в-ву угодно, чтобы королю Томари, изъяви всю возможную приветливость и желание сохранить с ним приязненные отношения, от него помянутого акта не принимать, а только ограничиться постановлением с ним вышеупомянутых благоприязненных сношений и действовать к распространению с Сандвичевыми островами торговых оборотов Американской компании, поколику оные сообразны будут сему порядку дел». Козодавлеву поручалось довести это решение до сведения компании и «дать ей предписание, чтобы она от главного правила не отступала». В заключение Нессельроде отмечал, что «последующие затем донесения, полученные в. пр-вом от доктора Шеффера, доказывают нам, что необдуманные поступки его подали уже повод к некоторым неблагоприятным заключениям», и сообщал, что император «соизволил признать нужным дождаться наперёд дальнейших по сему предмету известий».

Решение царского правительства никак нельзя считать неожиданным. Со времени получения первых донесений Шеффера прошло более полугода. За это время и главное правление компании, и министерство иностранных дел собрали разнообразный дополнительный материал, в результате чего было составлено довольно детальное представление о существе дела. Показательно также, что проект письма Нессельроде Козодавлеву был не только формально утверждён Александром I, но и носил следы тщательной правки, смысл которой сводился к тому, чтобы облечь категорический отказ принять Каумуалии под покровительство России в возможно более вежливую форму, изъявив ему «всю возможную приветливость и желание сохранить с ним приязненные сношения».

Категорическое и совершенно недвусмысленное решение Александра I, сообщённое О. П. Козодавлевым главному правлению компании 13 (25) марта 1818 г. поставило последнее в довольно затруднительное положение. О том, чтобы открыто нарушить «высочайшую волю», не могло быть и речи. Вместе с тем правлению компании явно не хотелось полностью отказываться от преимуществ, связанных с утверждением русского влияния на Гавайях. В результате 26 марта (7 апреля) 1818 г. этот вопрос стал предметом обсуждения на заседании совета компании. Приняв решение Александра I «к точному исполнению», совет тем не менее предложил ряд дополнительных мер и, в частности, просил Козодавлева исходатайствовать «всемилостивейшее соизволение» на пожалование Каумуалии «золотой медали с надписью «королю или владетелю Сандвичевых островов Томари в знак дружбы его к россиянам», которую и вручить ему именем е. и. в-ва с Анненской лентой для ношения на шее», а также «присовокупить к сему знаку и подарок, состоящий в кортике и в кармазинном плаще с золотыми кистями и глазом».

Совет подтверждал также распоряжение главного правления А. А. Баранову, чтобы он немедленно удалил доктора Шеффера с Сандвичевых островов, «а на место его к спокойному управлению теми торговыми и хозяйственными производствами, какие уже там к взаимной пользе компании и островитян начаты и впредь без малейшего опасения или прекословия могут быть продолжены... определил другого человека, надёжного, умного и скромного, и в подробности, каким образом ему поступать, дал бы ему инструкцию, сообразно тому наставлению, которое послано уже на лицо управляющего тамошнего от главного компании правления».

Руководство компании всё ещё надеялось при благоприятных обстоятельствах сохранить, если возможно, факторию и земельные участки, полученные Шеффером на Кауаи, или по крайней мере использовать сообщение высочайшей воли для укрепления и расширения торговых контактов с Гавайскими островами. Надёжному представителю компании поручалось сообщить Каумуалии, что Александр I «оставляет его в полной независимой свободе, желая только, чтобы в такой же свободе искренней дружбы и для взаимной пользы были принимаемы им русские подданные, торгующие и промышляющие в составе Российско-Американской компании и под её флагом».

7 (19) августа 1818 г. по приказанию гр. К. В. Нессельроде Российско-Американской компании словесно было объявлено о том, чтобы «подлинный акт» Каумуалии о принятии русского подданства «не был отправлен обратно». Как отмечал К. В. Нессельроде, царь полагал, что возвращение этого акта «может огорчить сего владетеля», но одновременно подтверждал необходимость исполнения всех прежних распоряжений, «о коих высочайшая воля объявлена».

Тем временем в Европу приехал и главный герой гавайской авантюры — доктор Шеффер. Добравшись в конце июля 1818 г. до Дании, он узнал от русского посланника, что Александр I отправился на конгресс в Аахен. Предприимчивый доктор тотчас выехал в Берлин «для всеподданнейшего поднесения мемория о событиях, с ним случившихся на помянутых островах», а в Санкт-Петербург направил сопровождавшего его «промышленного» Ф. Осипова, который представил обстоятельный отчёт директорам Российско-Американской компании.

Встретиться с императором Александром I и лично вручить ему «Мемуар о Сандвичевых островах» Шефферу не удалось. Зато настойчивый доктор сумел в сентябре 1818 г. передать эту записку обоим руководителям русского ведомства иностранных дел — Каподистрии и Нессельроде. Шеффер рекомендовал царскому правительству захватить не только о-в Кауаи, но и весь архипелаг. «Занятием Сандвичевых островов Россия обеспечивает себе возможность производить ей одной торг мехами на северо-западном берегу и воспрепятствует американцам оным пользоваться, но как сии острова, так и заведения России и торговля её без оных будут для неё потеряны в сих странах света... Из Сандвичевых островов Россия возможет предлагать свои союзы Китаю, Японии... и американским владениям, от гишпанского ига освобождённым, возможет вспомоществовать Филиппинским островам, Тимору, Яве, Гое, и между тем произведения из Сандвичевых островов, равно как и российские, и их промышленность в сих странах распространятся».

Касаясь природных богатств Гавайских островов, выгод их географического положения и значения для развития тихоокеанской торговли, Шеффер сделал немало справедливых замечаний, но, когда речь шла о политических и особенно военных вопросах, его авантюристический дух проявился в полной мере. Он, в частности, выражал твёрдую уверенность, что Александр I сразу же последует его советам и «повелит с деятельностью все острова сии занять разом с такой военной силой, которая достаточно будет как для сбережения их за собой, так и для внушения уважения». По мнению Шеффера, «для произведения сего в действие потребно токмо два фрегата и несколько транспортных судов. Издержки за сие будут одним годом вознаграждены от произведений, особенно же сандалом, растущим на Атувае, Ваге и Овайге, который скоро и верно распродаётся в Кантоне».

Любопытно, что бравый доктор без малейшего смущения предлагал свою кандидатуру в качестве руководителя военной экспедиции. «Я обязанностью почту произвести в действие сие предприятие и покорить в. и. в-ву все сии Сандвичевы острова, буде благоволите мне оное поверить, и, хотя я и не воинского звания, однако ж оружие мне довольно известно, и притом имею столько опытности и мужества, чтобы отважить мою жизнь для блага человечества и пользы России...»

Во время конгресса в Аахене ни царь, ни его министры не имели ни желания, ни возможности заниматься обсуждением грандиозных проектов доктора Шеффера. Поэтому было решено отложить рассмотрение его записки до возвращения Александра I в Санкт-Петербург, а пока подготовить дополнительные материалы. Пересылая 1 (13) ноября 1818 г. копию памятной записки Шеффера из Аахена в Россию, граф Нессельроде просил своего помощника по министерству П. Я. Убри собрать необходимые сведения, с тем чтобы после возвращения императора в Санкт-Петербург можно было представить ему «детальный доклад».

В дальнейшем рассмотрением предложений доктора Шеффера занимались несколько ведомств и организаций (министерство иностранных дел, департамент мануфактур и внутренней торговли, Российско-Американская компания) и в результате вновь был проанализирован весь комплекс вопросов, связанных с политикой России на Северо-Западе Америки и Дальнем Востоке.

Уничтожающей критике проекты Шеффера были подвергнуты в департаменте мануфактур и внутренней торговли, в ведении которого в то время находилась Российско-Американская компания. Сотрудник министерства внутренних дел П. Острогорский не слишком поверил в реальность предложений об основании «на островах, в другом полушарии находящихся», плантаций хлопка, заведении мануфактур, «шёлковых фабрик» и т. п. Что же касается грандиозных торговых и политических проектов доктора Шеффера, то они встретили с его стороны самые решительные возражения. Поскольку «меновая торговля островитян» находится в руках Соединённых Штатов, то последние, «как их соседи, сильные на море, — писал П. Острогорский, — всякую другую державу, не имеющую в тех морях флота, к сей связи не охотно допустят». Скептически настроенный чиновник напоминал далее, что занятие о-ва Кауаи, «коего владелец и сам на то был согласен... было весьма неуспешно и послужило только к разорению там заведённой Российско-Американской фактории и потере некоторого компанейского имущества». Совершенно убийственным выглядело заключительное замечание по поводу согласия Шеффера возглавить военную экспедицию. «Сей пункт, — писал Острогорский, — заключает нескромное о себе мнение доктора Шеффера и... не заслуживает опровержения».

В развитие сделанных предложений или, быть может, в ответ на критику представленной им записки, доктор Шеффер направил в марте 1819 г. в министерство внутренних дел специальное «Прибавление», в котором доказывал, что без занятия Гавайских островов Россия лишится своих «владений на северо-западном берегу Америки и в скорости завладеют оными американцы Соединённых Штатов». «Бостонцы», по словам Шеффера, «давно уже тем только и занимаются, чтоб нам учинять всякие препятствия в наших предприятиях в сей части света... Они хитрят против нас в Китае», стремятся «уничтожить нашу торговлю между Азией и Америкой» и т. д. «Стоит токмо взглянуть на карту, — заключал Шеффер, — чтобы усмотреть все те выгоды, каковых Россия ожидать может от обладания сими островами, но надлежит сие предприятие совершить в наискорейшем времени, ибо спустя год в промедлении уже будет поздно».

В целесообразности и «великой пользе» присоединения хотя бы одного из Гавайских островов было убеждено и руководство Российско-Американской компании.

Хотя правление не решалось в полном объёме одобрить грандиозные планы Шеффера и сомневалось в его способностях «исполнять присвоение означенных островов вооружённой рукой», тем не менее оно также рекомендовало правительству «назначить два судна в транспорт и одно для прикрытия и до ста человек русских промышленных» с тем, чтобы обеспечить «прочное водворение» во владениях Каумуалии. «Повод же к сему есть самый благоприятнейший...— указывало главное правление, — доставление королю Томари всемилостивейше пожалованных в подарок вещей, получение которых... должно убедить его в пользу русских». При благоприятных обстоятельствах, как считало правление, «целить можно о заведении связей и на других островах, — может быть, удастся и купить один какой-либо остров, которого и довольно будет для пользы и видов компании».

Резюмируя свои взгляды в инструкциях «главноуправляющему российско-американскими колониями» Л. А. Гагемейстеру от 1 (13) апреля) 1819 г. М. М. Булдаков и В. В. Крамер писали: «Мирным образом, а может быть, ещё и покупкой которого-либо острова можно приобрести райское пристанище для русских судов, идущих кругом света, и для умножения многих торговых статей для нашей коммерции».

Практически, однако, рассчитывать на одобрение этих предложений Нессельроде и Александром I вряд ли было реально, особенно если учесть, что год назад компания уже получила категорический отказ при гораздо более благоприятных обстоятельствах. Приверженность царского правительства реакционной системе Священного союза и принципам легитизма всё возрастала, а интересы Российско-Американской компании по-прежнему рассматривались как более или менее второстепенные.

Сообщая руководству РАК о принятом решении, Нессельроде писал Козодавлеву летом 1819 г., что даже «при самых благоприятных обстоятельствах» император отказался принять Каумуалии «с подвластными ему островами в подданство Российской империи», а «ныне е. и. в-во тем не менее признает за нужное переменять означенное правило, что самые последствия доказали, до какой степени оно основательно, и опыт подтверждает, сколь мало должно надеяться на прочность такого водворения». Касаясь далее «намерения компании стараться о восстановлении с теми островами дружественных отношений», Нессельроде сообщал, что, «одобряя оное и желая полного успеха, е. и. в-во уверен, что при благоразумных распоряжениях и осмотрительном выборе со стороны её правления скромных и осторожных по делам исполнителей компания приобретёт сими средствами с большей благонадёжностью те же выгоды и пользу, коих ожидает от непрочного сими островами обладания». Разрешая компании «употребить по её благоусмотрению известные подарки» Каумуалии, император одновременно требовал руководствоваться только теми правилами, которые были «объяснены» в отношении Нессельроде Козодавлеву «28 февраля прошлого 1818 года». 15 (27) июля 1819 г. министерство внутренних дел уведомило компанию о решении Александра I в точном соответствии с ранее приведённым письмом К. В. Нессельроде.

Таков был петербургских финал гавайского спектакля в постановке доктора Шеффера. Он обошёлся Российско-Американской компании примерно в 200 тыс. рублей.

Попытки компании привлечь Шеффера к ответственности и заставить хотя бы частично возместить убытки ни к чему не привели. Сам Шеффер никаких средств не имел и со своей стороны засыпал главное правление требованиями выплатить ему жалованье и покрыть расходы в пути.

В конечном итоге правление сочло за лучшее дать своё согласие на «увольнение» доктора в Германию.

Попытку хотя бы частично возместить убытки, понесённые в результате действий Шеффера, предпринял в 1818 г. и новый главноуправляющий Русской Америкой Л. А. Гагемейстер. В инструкциях капитану корабля «Открытие» Я. А. Подушкину указывалось, что цель его экспедиции на Гавайские острова заключается в «получении платежа» от Каумуалии «за шхуну и прочие вещи, оставленные Шеффером». Подушкину поручалось также убедить Камеамеа, что доктор Шеффер «поступал не по данным ему предписаниям» и что «миф и согласие народов есть благотворительная цель» императора Александра I.

Пришедшие на смену А. А. Баранову морские офицеры Л. А. Гагемейстер, С. И. Яновский и особенно М. И. Муравьёв относились к проектам установления русского влияния на Гавайских островах всё более критически.

Некоторое время спустя отказалось от своих проектов и руководство компании в Санкт-Петербурге.

Существенные изменения к началу 20-х годов XIX в. произошли и на самих Гавайских островах, 8 мая 1819 г. в возрасте около 70 лет скончался Камеамеа — самый известный из всех гавайских вождей, основатель единого королевства и один из выдающихся государственных деятелей своего времени. Летом 1821 г. Лиолио, сын Камеамеа, перевёз Каумуалии с острова Кауаи на остров Оаху, где с этого времени он фактически был почётным пленником, что, впрочем, не помешало ему жениться на вдове Камеамеа — знаменитой Каахумане.

Поздравляя нового короля с вступлением на престол. Муравьёв писал: «В моём отечестве, как и во всех землях, покойный родитель Ваш славился гостеприимством к иностранцам, строгой справедливостью и уважением собственности всех и каждого, и я надеюсь, что сии добродетели и далее будут украшать Вас и отдалённое Ваше потомство». Одновременно с письмом правитель русских владений в Америке послал Камеамеа II подарки — «два зеркала... изнутри вызолоченную чашку для особы, которая Вам всех любезней», и т. п. Поскольку корабль «Кадьяк» всё ещё находился на острове Оаху «в ветхом состоянии», М. М. Муравьёв предлагал королю «располагать оным», а если он будет продан, «то деньги, за него вырученные», поручал передать «г. Мику, капитану брига «Араб».

В 1820 г. на Гавайях появился американский консульский агент и первая партия миссионеров. Всё более активно действовали торговцы сандаловым деревом, а затем и американские китобои. «Политические отношения народа и короля, — доносил Муравьёв в Санкт-Петербург в начале 1822 г., — остаются те же; король мотает, народ страдает, а американцы наживаются, только ненадолго; сандальное дерево доставать час от часу труднее, и, следовательно, платёж за него возрастает... Некоторые американцы (например, Дейвис) живут нам более 15 лет... они имеют очень много способов и в познании местных обстоятельств, и в своих связях, но, если кто другой без сих выгод захотел что-либо там закупить, он верно будет обобран и обманут».

Общий вывод, к которому приходил правитель русских владений в Америке, звучал совершенно недвусмысленно: «...Я, право, не знаю, чем Сандвичевы острова нам могут быть полезны, а паче при нынешних обстоятельствах. Шеффер сыграл смешную комедию, за которую компания очень дорого заплатила, и я не думаю, чтобы можно было возобновить её; иметь же просто пристанище на пути и там запастись свежей провизией никакого препятствия нет и не будет».

Дальнейшие сношения компании с Гавайскими островами ограничивались приобретением там при удобном случае продовольственных запасов, и в особенности соли. Время от времени «край вечной весны» посещали русские кругосветные экспедиции. О. Е. Коцебу, вновь побывавший на островах в 1824 — 1825 гг., указывал, что островитяне принимали русских мореходов «предпочтительно перед всеми жившими здесь европейцами, везде и все нас ласкали, и мы не имели ни малейшей причины быть недовольными». Со своей стороны Р. Уилли, министр гавайского короля Камеамеа III, писал в середине XIX в., что в течение последних 30 лет жители островов «могли лишь благодарить всех русских офицеров и купцов за их неизменную доброту, вежливость и приветливость».

Б. Л. Тихоненко

ОБ АВТОРЕ

КУДРЯ АРКАДИЙ ИВАНОВИЧ родился в 1940 г. в Москве, окончил факультет журналистики МГУ им. Ломоносова. Работает в Российском информационном агентстве «Новости». Занимаясь проблемами российского и американского Севера, посетил многие северные регионы страны, дважды бывал на Аляске. В 1988 — 1993 гг. редактировал международный информационный вестник «Северные новости», в котором, помимо российских журналистов, сотрудничали журналисты из США, Канады. Норвегии, Финляндии и Гренландии.

А. Кудря — автор книги повестей «Клуб любителей необычайного» (1992).

Роман «Правитель Аляски» публикуется впервые.

Примечания

1

От англ. Destruction — разрушение, гибель.

2

Настало время послать к чёрту (нем.).

Content

Правитель Аляски

Часть первая ПОБЕДЫ И ПОТЕРИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Часть вторая ГАВАЙСКАЯ АВАНТЮРА

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Часть третья ПОСЛЕДНИЙ СЧЁТ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

ОБ АВТОРЕ

Примечания