Евгений Сухов

Искупление вины

Глава 1. Вы любите собак?

Конец сентября 1941 года

Майор Гемприх-Петергоф потянул на себя дверь, прошел в небольшой аскетичный кабинет и остановился в двух шагах от стола, обтянутого черной кожей, за которым сидел сухощавый горбоносый человек с черными глазами и пронзительным взглядом. Это был руководитель одного из главных органов военной разведки и контрразведки Третьего рейха вице-адмирал Канарис.

Возглавив службу «Абвера», Вильгельм Франц Канарис предпочитал гражданскую одежду — в основном темные костюмы из тонкой дорогой английской ткани, — но в этот раз на нем был военно-морской мундир с золотым шитьем на рукавах.

Вне всякого сомнения, этот день для адмирала являлся особенным, потому что военную форму он надевал в исключительных случаях, например, когда его приглашали в Ставку фюрера или в Генеральный штаб.

Адмирал Канарис внимательно посмотрел на вошедшего и после затяжной паузы предложил:

— Прошу вас, майор, садитесь!

Сапоги из добротной яловой кожи, собранные в мелкую складку, слегка поскрипывали, отмечая каждый пройденный шаг. Майор опустился на стул и сцепил пальцы в замок.

В штаб-квартире «Абвера», расположенной на улице Тирпицуфер, 74, Гемприх-Петергоф появлялся не часто. Обычно выше третьего этажа не поднимался — именно там размещались кабинеты заместителей вице-адмирала, которым майор докладывал о проделанной работе. Лишь однажды он удостоился чести быть принятым Вильгельмом Канарисом. В тот раз ему пришлось изрядно поплутать по коридорам, прежде чем отыскать кабинет всесильного руководителя «Абвера».

Сотрудники здания называли место своей работы «Лисьей норой». Несведущие полагали, что прозвано оно так потому, что в нем работали люди хитрые, в чью службу входило обманывать и дезориентировать противника. Но в действительности дом получил такое название еще до того, как в нем разместилась военная разведка и контрразведка Третьего рейха. Громоздкое здание неоднократно перестраивалось и достраивалось, и каждый из десяти архитекторов, приглашенных на модернизацию, привносил свою замысловатую концепцию, а потому оно имело запутанные коридоры, сложные переходы, необоснованные тупики, в которых непросто было разобраться даже людям, проработавшим здесь не один год, не говоря уже о тех, кто появлялся в нем лишь наездами.

Майор Гемприх-Петергоф внимательно рассматривал горбоносое лицо адмирала, хищно взиравшего на него, и внутренне невольно напрягся.

В состоявшемся визите было много странного. Для разговора его могли бы пригласить генерал-лейтенант Франц фон Бентивеньи или генералы Эрвин Лахузен и Ганс Ос, с которыми он был знаком лично, имеющие немалое влияние в системе «Абвера». Однако он удостоился чести быть принятым самим руководителем ведомства. Следовательно, речь пойдет о чем-то важном.

Вице-адмирал мягко улыбнулся и негромко спросил:

— Майор, вы любите собак?

Вопрос прозвучал неожиданно, и, стараясь не стушеваться, майор громко произнес:

— Так точно, господин вице-адмирал, в детстве у меня была немецкая овчарка!

— Это хорошо. Всегда с уважением относился к людям, которые любят собак… Тем более овчарок! Кажется, в то время вы проживали под Ригой?

— Именно так, господин вице-адмирал, на Балтийском побережье у нас было фамильное имение, но после того, как в нем расположилась одна из частей Красной армии, оно пришло в негодность. Имение ограбили, разорили, на дрова спилили даже яблони. Сейчас оно требует больших вложений.

— Это печально. — Лицо Канариса приняло сочувствующее выражение. — Но вы собираетесь его отстраивать?

— Конечно, надеюсь, что это произойдет в ближайшем будущем, — с готовностью ответил Гемприх-Петергоф и, улыбнувшись, добавил: — Вот когда оно будет восстановлено, тогда я непременно вновь заведу собаку.

— А у меня есть собаки, — продолжил Канарис. — Две маленькие симпатичные таксы. Я от них просто в восторге! Вы даже не представляете, какое удовольствие я испытываю, когда их выгуливаю. — Адмирал слегка поежился. Южная кровь давала о себе знать: он жаловался на стылость даже в теплые дни, а потому редко открывал в своем кабинете форточку, разве только затем, чтобы выкурить у окна сигарету. — Все это хорошо… Но давайте поговорим о главном. Не скрою, прежде чем пригласить вас к себе, я весьма подробно ознакомился с вашим личным делом. Но мне бы хотелось услышать от вас, так сказать, наиболее важные этапы вашей биографии.

— Я — прибалтийский немец. По семейным преданиям, мои предки были курляндские бароны. Триста лета назад Людвиг Гемприх перебрался в Ригу, где женился на местной красавице, и с тех самых пор все мои прародители считали эту землю своей родиной. Я тоже родился в Риге… Учился в реформаторской гимназии в Петербурге, окончил ее в тысяча девятьсот пятнадцатом году. Тогда же добровольцем вступил в русскую армию, через три месяца получил офицерское звание. Воевал до самого последнего дня Первой мировой войны, пока большевики не заключили Брестский мир. Последующие два года воевал на стороне Белой гвардии в Прибалтике и под Петроградом…

— В Петергофе?

— Именно так.

— Оттуда ваша вторая фамилия — Петергоф?

— Скорее это псевдоним… С этим городом у меня многое связано… Там я впервые встретил свою настоящую любовь, там завел друзей, с которыми дружу до сих пор. В этом городе я едва не погиб… И если бы не помощь моих товарищей, попал бы в плен к красным и был бы расстрелян, как и многие мои сослуживцы… Большевики особенно не церемонились… Тогда я поклялся, что, если останусь в живых, обязательно добавлю к своей фамилии Петергоф. Вильфред Карлович Гемприх остался в прошлом, а вместо него появился Вильфред Карлович Гемприх-Петергоф.

— Понимаю. Что было дальше?

— Дальше работал по мандату международного Красного Креста. Затем до тридцать девятого года представлял германские предприятия, а когда в Прибалтику пришли советские войска, мне пришлось уйти, и я попросился на службу в «Абвер»… Выполнял специальные задания в Европе, в Африке. И очень надеюсь, что и дальше буду приносить пользу Третьему рейху.

— Я внимательно слежу за вашей карьерой, Вильфред, вы весьма неплохо проявили себя при организации лагерей для военнопленных.

— У меня было перед многими преимущество, все-таки я сам из России, знаю русский язык и русских.

— Я оценил вашу скромность. Немало наслышан о вашей преданности Третьему рейху, а ваше умение разбираться в психологии русских весьма ценно для нас. Мы думаем дать вам новое задание.

— Я готов, господин вице-адмирал!

— Не торопитесь с ответом, — поумерил пыл майора Канарис. — Оно будет весьма непростым и отличается от всех, что вы получали ранее.

— Меня не пугают трудности, господин вице-адмирал.

— Мне это известно… Для работы в тылу противника вам следует собрать группу из двадцати человек. Отбирать нужно лучших, и здесь я всецело полагаюсь на ваш боевой опыт и умение работать с русскими. Ваша цель — Вологодская область! Нас очень интересует этот район. Для Третьего рейха он является стратегическим… Впрочем, как и для русских. Для них сейчас это глубокий тыл, где оборудованы склады боеприпасов, продовольствия, обмундирования. Через Вологодскую область проходит северная железная дорога, по которой идет снабжение Ленинградского фронта, далее она продолжается на север к Мурманску и к Архангельску. Наша основная задача — перерезать эту ветку! Но для этого мы должны знать обстановку на месте, а без людей, внедренных в железнодорожные узлы, сделать такое не представляется возможным. Кроме того, у нас имеются серьезные основания предполагать, что русские рассчитывают прорвать блокаду Ленинграда, поэтому отправка вашей группы в Вологодчину и сбор информации о передвижении русских военных соединений будет иметь для нас первостепенное значение. Возьметесь за это задание, майор?

— С большим удовольствием, господин адмирал! Только у меня есть одно небольшое предложение.

— Предложение? — удивленно посмотрел на Гемприх-Петергофа Канарис. — И какое же?

— Среди царских офицеров была широко распространена игра в карты.

— Мне это известно, — слегка кивнул адмирал.

— Предпочтение всем другим партиям мы отдавали игре в «двадцать одно». Смысл этой игры заключается в том, что нужно набрать двадцать одно очко. Кто раньше это сделает, тот и выиграл. Эта игра всегда идет на удачу, и мне в ней везло больше, чем остальным. Я бы хотел, чтобы в моей группе было не двадцать человек, а двадцать один… Так сказать, на удачу!

Тонкие губы адмирала растянулись в широкой улыбке:

— Вижу, что вы по-прежнему остаетесь русским офицером, хотя и носите немецкую форму. Возможно, это и неплохо… Хорошо, я согласен, пусть будет двадцать один. Все ваши отчеты направляйте мне лично. Я должен знать о каждом шаге вашей группы. Фюрер тоже весьма заинтересован в благополучном исходе предстоящей операции.

— Слушаюсь, господин адмирал!

— С вашим оперативным опытом и умением грамотно работать мы вправе рассчитывать на успех. Только советую вам не быть слишком азартным, это весьма вредит делу.

— Я осознаю, господин адмирал. Разрешите идти?

— Ступайте!

Майор Гемприх-Петергоф бесшумно поднялся из-за стола и, поскрипывая новыми яловыми сапогами, вышел из кабинета.

Глава 2. Живой, мать вашу!.

За последующие десять дней майор Гемприх-Петергоф посетил восемь лагерей для военнопленных, в четырех из них отобрал для своего отряда двадцать человек. Оставалось отыскать последнего.

В лагере Заксенхаузен, созданном для русских активистов, ему удалось отобрать четырех человек, имевших личные счеты с Советами. Среди них было двое рядовых, сержант и кадровый офицер, отличавшийся патологической ненавистью к Сталину. Оставалось лишь удивляться, как ему удавалось скрывать свое настроение от сослуживцев. Но офицер он был грамотный, думающий, не случись плена, у него были бы хорошие шансы дорасти до майора.

Еще пятерых майор отобрал в городе Аушвитц, в особом предварительном лагере, организованном для уроженцев Кавказа, — двух грузин, одного ингуша и двух чеченцев. Еще трое были завербованы в предварительном лагере в глуховатом местечке Лешково, официально именовавшемся «СС зондерлагерь «Лешаново». На его основе форсировался «Туркестанский легион». Отряд получался интернациональный, но их всех объединяла нелюбовь к большевистскому режиму. Еще восемь человек были завербованы в штрафном лагере, расположенном в небольшом провинциальном городке Крейцбург. В нем содержались агенты и сотрудники «Цеппелина», допустившие непозволительные проступки, или те, кто не сумел пройти проверку после выполнения задания в советском тылу. Одетые в широкую робу, они носили на одежде нашивку желтого цвета с литерами «SU».

С каждым из них майор Гемприх-Петергоф побеседовал индивидуально: его интересовала их прежняя жизнь, чем они занимались до войны, привязанности, привычки — в общем, все, что могло бы пригодиться в работе. У каждого собственная судьба, затолкавшая по воле случая в штрафной лагерь, от которого всего-то один шажок до концентрационного. Опрошенные прекрасно понимали всю серьезность ситуации, а потому не стыдились проявлять чрезмерное усердие и вытягивались перед майором так рьяно, словно хотели достать макушкой потолок. Появление Гемприх-Петергофа воспринималось ими как счастливый шанс вернуться к прежней сытой жизни. И майор, являясь человеком дотошным, подробно и обстоятельно вникал в их житейские и служебные перипетии.

Трое из допрошенных, пренебрегая дисциплиной в разведшколе, были замечены выпившими и теперь клятвенно уверяли Гемприх-Петергофа, что не взглянут даже на квас. Двое, находясь на службе в полиции, угодили в лагерь за убийство — первое свершилось из-за ревности, второе — из-за неприязненных отношений. Оставшаяся троица, находясь на службе в «Абвергруппе», была отправлена в лагерь за воровство.

Следующим пунктом назначения стал концентрационный лагерь близ города Веймар. Начальник этого лагеря — старинный приятель майора капитан Якоб Грюнвальд, с которым тот весело проводил время в Берлине, учась на высших курсах академии Генштаба. Этот лагерь создавался как начальный этап подготовки агентуры, включавший в себя двухмесячный медицинский и политический карантин, а также дальнейшую разведывательную и диверсионную проверку. В его руководстве находились сотрудники «Абвера», а выполнение практической работы было возложено на бывших царских и советских офицеров, и он по праву считался одним из лучших в Германии.

Гемприх-Петергоф приехал в лагерь в тот день, когда накануне случилось чрезвычайное событие: утром во время тактического учения по стрельбе из особого сборного лагеря сбежало восемнадцать человек, застрелив инструктора и командира взвода. С привлечением армейских частей и батальона СС беглецов всю ночь отлавливали по близлежащим окрестностям. Десять человек после короткого следствия отправили в лагерь смерти, а остальных, выявленных как зачинщики, должны были расстрелять перед строем.

Место казни определили на краю поля, вырыв в глинистой земле несколько неглубоких ям. Место безлюдное — куда ни глянь, всюду заросшие смешанным лесом холмы. До ближайшей деревушки километра два, так что слаженные залпы никого не побеспокоят или будут восприняты за далекие раскаты грома, что в наступившую непогоду вполне оправданно.

Капитан Грюнвальд, напоминая себя прежнего, травил анекдоты про евреев, и в какой-то момент майор даже поверил, что они идут не к месту предстоящего расстрела, а на веселую гулянку.

Солдаты айзацгруппы привели приговоренных. Взводом командовал субтильный белобрысый немец, едва вылупившийся из возраста гитлерюгенд. Якоб Грюнвальд обмолвился о том, что парень весьма романтичный: сочиняет стихи, поет, любит фотографировать. Особенно предпочитает расстрелы евреев, собрал уже целый альбом. В нем же хранил снимок невесты, обожаемой Гретхен.

Сломленные, с разбитыми лицами, арестованные безропотно выполняли команды командира взвода. Личный состав айзацгруппы состоял преимущественно из полиции порядка и нескольких работников уголовной полиции. По их спокойным слаженным действиям было понятно, что расстрел для них давно уже стал рутиной. Немного в стороне, вооружившись лопатами, стояли сотрудники вспомогательной полиции.

Грюнвальд зачитал приказ о расстреле, после чего приговоренных поставили на край неглубокой ямы. Руки у арестантов были связаны за спиной тонкой веревкой, глубоко врезавшейся в кожу, но неудобств никто не ощущал. Судя по отрешенным лицам, становилось ясно, что они успели смириться с предстоящей смертью.

Хлипенький лейтенант с острым кадыком на тощей шее прокричал команду, поднимая вверх руку:

— Гото-овьс-сь!

Расстрельная команда из шести полицаев привычно вскинула карабины, и стволы, пропахшие порохом, хищно отыскали очередную жертву.

— Пли! — задиристо выкрикнул лейтенант.

Расстрелянные упали на дно ямы. Айзацгруппа отошла в сторону под ветвистый клен, и, пользуясь перерывом, все присели на ящики из-под снарядов и молча закурили.

Полицаи из вспомогательного отряда некоторое время рассматривали на дне ямы расстрелянных, а потом привычно и без особого усердия, как это делают только могильщики, принялись засыпать трупы рыжей глинистой землей. Затем, немного потоптавшись на появившемся холмике, отошли в сторонку.

Четверо полицаев из айзацгруппы подвели к краю ямы следующую партию приговоренных. Среди них выделялся красноармеец, стоявший слева, — русоволосый, с большими глазами, он невольно притягивал взгляды. Пройдет какой-то миг, и широко распахнутые глаза будут присыпаны землей.

— У меня есть просьба, господин капитан, — вдруг произнес арестант.

— Гото-овьс-сь! — скомандовал субтильный лейтенант.

— Ты не хочешь выслушать, что он скажет? — посмотрел на приятеля Гемприх-Петергоф.

— Что у тебя? — раздраженно спросил Грюнвальд.

— Развяжите мне руки, господин капитан. Не хочется престать перед господом со связанными руками.

— Отставить… Развяжите ему руки, — распорядился капитан.

Юркий полицай подскочил к арестанту и, чиркнув ножом по веревке, отскочил в сторону. Белобрысый растер затекшие запястья и, расстегнув накладной карман, вытащил из него какую-то бумагу и крепко зажал в ладони.

Грюнвальд протянул майору флягу с ромом. Тот благодарно принял ее, отпил большой глоток и, возвращая флягу, произнес:

— Неплохой ром. А кто этот солдат с левого края?

— Это сержант Аверьянов, он главный инициатор побега. Хотели расстрелять на месте, но все-таки решили сделать это перед строем. В назидание остальным.

— Как же вы его так просмотрели? — удивленно спросил Вильфред.

Солдаты айзацкоманды, повинуясь приказу офицера, послушно побросали недокуренные сигареты в притоптанную траву и вытянулись в короткую цепь напротив приговоренных.

— Не ты первый задаешь этот вопрос, — ответил майору Грюнвальд. — Хорошо притворялся… Он прошел двойную фильтрацию, изъявил желание сотрудничать и бежал сразу после окончания карантина. Кстати, мы поймали его последним. Надо признать, он проявил немалую изворотливость.

Неожиданно к белокурому красноармейцу подошел крепкий коренастый полицейский из вспомогательной группы и что-то энергично проговорил. Выслушав короткий ответ, он слегка хлопнул его по плечу и отошел в сторону. Увиденное показалось майору странным — люди, стоявшие на краю пропасти, для всех присутствующих были уже мертвецами. Что же их связывало?

— Огонь! — громко крикнул офицер, и шесть выстрелов слились в один. Приговоренные, сбитые ураганом пуль, попадали на дно ямы.

Вспомогательная группа, не дожидаясь следующей команды, действуя явно по привычке, похватав лопаты, зашагала к яме. Комья земли шумной россыпью разбивались об тела убитых. Зондеркоманда работала дружно, слаженно, не скупилась на землю, засыпая руки, ноги, лица…

Поднявшись, Гемприх-Петергоф подошел к яме. В неестественных позах, уже наполовину засыпанные комьями слежавшейся глины и земли, лежали расстрелянные. Белокурый боец лежал лицом вниз. На гимнастерке с правой стороны расплывалось красное пятно. А ведь какую-то минуту назад он двигался, говорил, даже чего-то просил. Одним словом — жил!

Неожиданно со дна ямы прозвучал протяжный стон. Полицаи вспомогательной группы на минуту прекратили работу и в ожидании посмотрели на майора. Глинистое дно ямы колыхнулось, и на поверхность, приподняв русую голову, перепачканную в глиноземе, и подгребая под себя руками землю, стал выбираться Аверьянов.

— Живой, мать вашу!.. Такую волю к жизни не у каждого увидишь… Теперь понимаю, почему он попросил развязать руки. Что же его так здесь держит?

— Пристрелить, господин майор? — скинул с плеч карабин подошедший полицай.

— Отставить!

— Ма… ся… — прошептал раненый.

— Что он говорит?

— Матерится, кажись.

— У этого парня сильный ангел-хранитель. Я забираю его у вас, именно такой мне и нужен. Будет двадцать первым! Вытащить его из ямы!

Полицейские не спешили выполнять распоряжение майора. Для них он был человеком со стороны.

— Бегом выполнять приказ! — повысил голос Гемприх-Петергоф. — Если не хотите оказаться на их месте!

Отставив в сторону лопаты, полицейские попрыгали в яму. Аккуратно подхватили раненого под руки, бережно попридержали ноги, выволокли его из ямы и, положив на землю, перевернули на спину. Майор присел рядом, расстегнул ему ворот и спросил:

— Что это у него в руке?

— Какая-то бумага, — ответил полицай и попытался забрать ее, но раненый держал листок на удивление крепко. — Вот вцепился… — буркнул он и, все же вытащив, протянул листок Гемприх-Петергофу: — Возьмите, господин майор.

Расправив его, Гемприх-Петергоф увидел, что это рисунок, бережно сложил его вчетверо и сунул в карман.

— Ты меня удивляешь, Вильфред, прежде я не замечал в тебе сентиментальности. Обычно мы пристреливаем раненых. Один выстрел в затылок, и все кончено! Что на тебя нашло? — спросил подошедший Грюнвальд.

— Считай меня сентиментальным, но этот случай — беспроигрышный вариант. Он будет мне благодарен всю жизнь за то, что я вытащил его из могилы, а значит, станет верным солдатом Третьего рейха. Будет служить в моей группе… если выживет, — ответил майор.

— Врачам придется очень серьезно потрудиться. Обычно после таких ран не выживают.

Веки красноармейца дрогнули, и он негромко произнес, устремив взгляд в посеревшее небо:

— Ма… ру… ся… — И тут же неровно задышав, смежил веки.

— Что он сказал? — спросил Грюнвальд.

— Кажись, бабу какую-то вспоминает, — безразлично произнес стоявший рядом полицейский. — Не то Маню, не то Марусю. Не разобрать!

— Ах, вот кто его на тот свет не пускает… Стоять на краю могилы и думать о женщине! А ведь он был уже почти покойник… Вот что значит настоящая любовь!

— Видно, этот русский и в самом деле очень любит эту женщину. Где-то ему можно даже позавидовать… Надеюсь, Вильфред, что ты не ошибся в своем выборе, — произнес капитан Грюнвальд.

— Дождь, кажется, будет, — посмотрел на потемневшие облака майор. — В это время погода всегда дрянь! Чего стоим?.. Положили его на телегу, да поаккуратнее, и так едва душа в теле держится! Везем в лазарет!

Русоволосого уложили на пук сена. Щербатый возница невольно хмыкнул, озадаченный таким неожиданным решением, и прикрыл раненого рогожей.

— Но, пошла родимая! — поторопил он кнутом застоявшуюся лошадь.

Полицаи, выстроившись по двое, уже двинулись к расположению лагеря, только вспомогательная команда продолжала орудовать лопатами, разравнивая землю. О расстрелянных более ничто не напоминало, разве что стреляные гильзы, валявшиеся подле захоронения, да еще пара новых сапог, аккуратно поставленных под дерево, — мертвым они не нужны, а вот кому-нибудь из полиции еще послужат.

У последней ямы возился коренастый чернявый мужик лет тридцати пяти. Землю разравнивал старательно, с усердием разбивал большие комья земли. Было видно, что в земляных работах он изрядно поднаторел и к своей службе относился с подобающим рвением. Он был из тех людей, что привыкли выполнять порученное дело добросовестно, для которых не существовало мелочей. Оставался самый краешек ямы, и чернявый, едва ли не высунув язык, разравнивал бугры.

— Фамилия?

— Рядовой Тарасюк.

— Это ты подходил к белобрысому?

— Так точно!

— Что ты ему сказал? — спросил майор, с интересом посмотрев на полицейского.

— Пожелал ему дороги в ад!.. — распрямившись, ответил чернявый.

— Хм… Ты всем так желаешь?

— Нет, только ему. А еще сказал, что закопаю его так, что он больше не выберется.

— Хм… Вот оно что… Что же он тебе ответил?

— Сказал, что ради любимой женщины выберется из любой могилы.

— Значит, этот Аверьянов не соврал. Ты его знаешь?

— Да, мы жили в одном городе.

— Чем же он тебе так насолил, что ты его решил поглубже закопать?

Чернявый нахмурился, на лбу образовалась длинная кривая складка. Тут было что-то личное, что он хотел бы сохранить в тайне.

— До меня моя жена встречалась с ним. Забыть этого я не мог… Когда мы были с ней близки… нередко называла меня его именем, — наконец выдавил он из себя.

— Вот оно что, — усмехнулся майор. — А ты злопамятный. Это неплохо! А еще ты хорошо копаешь. Считай, что с сегодняшнего дня у тебя будет новое место работы.

— Какое? — удивился чернявый.

— Пройдешь обучение в диверсионно-разведывательной школе. Согласен?

— Так точно! Во всяком случае, это веселее, чем работать могильщиком.

— Твой приятель… которого ты не сумел зарыть, тоже будет в моей группе. Так что вам придется подружиться. Если увижу что-нибудь неладное… Пристрелю обоих! Все понятно?

— Так точно!

— А теперь становись в строй, тебя уже заждались.

Вернувшись в расположение «Абверкоманды-104», майор Гемприх-Петергоф вызвал к себе куратора группы. Через несколько минут в его кабинет вошел сорокапятилетний обер-лейтенант Филипп Голощекин.

— Меня интересует последний набор агентуры, все ли в порядке?

— Есть одно правонарушение, рядовой Ломидзе был вчера замечен выпившим.

— Ломидзе отправить в штрафной лагерь! Все, вы свободны!

Обер-лейтенант вышел, а майор, глядя ему вслед, подумал: «Теперь в моем отряде снова двадцать один человек».

Глава 3. У меня есть выбор?

Михаил Аверьянов проснулся от того, что рядом кто-то громко простонал. Открыв глаза и повернув голову, он увидел, что лежит в большой палате с плохо отштукатуренным потолком, на котором были видны желтоватые мазки от кисти. Небольшое окно, через которое виднелся высокий разросшийся клен, его ветки слегка постукивали по старенькой поцарапанной раме. Форточка была широко распахнута, и через нее в палату задувал свежий ветерок. Было прохладно, и Михаил, невольно поежившись, натянул на плечи одеяло.

В палате было еще три кровати: по соседству лежал крупный мужчина и что-то бормотал в глубоком бреду. Прислушавшись, Аверьянов понял, что тот говорил по-немецки. Лицо у него было основательно заштопано, обезображено грубыми розовыми шрамами — следы от мелких осколков, такое случается, когда неподалеку разрывается ручная граната.

У окна стояла еще одна кровать, на которой ворочался тощий парень с глубоко запавшими щеками. У самых дверей стояла аккуратно заправленная кровать, а на стуле в белых кальсонах и в тапках на босу ногу сидел невероятно рыжий, с крупными веснушками на широком лице мужчина лет тридцати и лениво перелистывал газету на немецком языке.

«Немецкий госпиталь», — сообразил Аверьянов.

Хотел было подняться, но, почувствовав боль в правой голени, невольно простонал. Видно, с прогулкой придется повременить.

Отложив газету в сторону, рыжий немец, коверкая русские слова, спросил:

— Как дьела, рюсский?

— Хорошо, — только и сумел выдавить Михаил.

— Я думаль, шьто ты помрешь. Ушь польно ты биль плохь.

— Рано ты меня хоронишь, немец, поживу еще.

Рыжий выглядел вполне добродушным малым. Среди тяжелобольных он изрядно заскучал и решил разнообразить невеселое времяпрепровождение в разговоре с русским.

— А ты шутник, — заметил Аверьянов.

— Есть немношько.

— Рыжие — все шутники.

— Ты тожье веселий, — рассмеялся немец.

Дверь открылась, и в палату вошел немецкий майор. Михаил узнал его сразу, он был гостем капитана Грюнвальда.

— Вижу, что ты очнулся, — подходя к его кровати, произнес майор. — Это хорошо! Значит, твои дела идут на поправку. Многие сомневались, что ты выкарабкаешься, а я вот был уверен. Не у каждого можно встретить такую жажду к жизни, как у тебя. А ты не боялся, что могли бы в затылок пальнуть?

Аверьянов не мог вспомнить, как попал в госпиталь. Проведенные в беспамятстве дни представлялись лишь отрывочно, как некая лишенная деталей мозаика, собрать которую воедино не представлялось возможным. Отдаленно припоминал металлическую панцирную кровать с поцарапанными ножками, красивый женский голос, раздававшийся откуда-то издалека, яркий свет, какой бывает только в операционной… Что же еще с ним такое было? Ах, да! Его же расстреляли. Тотчас вспомнился противный скрип песка на зубах.

— Не боялся… Знал, что выживу.

— Ты едва не умер от потери крови. Врачам пришлось немало постараться, чтобы вытащить тебя с того света. Буквально за хвост! Я распорядился, чтобы за тобой был достойный уход.

Аверьянов отчетливо вспомнил наставленные в грудь стволы карабинов, субтильного лейтенанта, стоявшего немного в стороне. Припомнил, как тот яростно рубанул рукой, разделив его прежнюю жизнь на две части: то, что было до расстрела, и то, что составляло после.

— Спасибо.

— Это ты не мне должен сказать, а врачам, у тебя будет для этого возможность. Но теперь ты мой должник.

— Что я должен сделать?

— Ты должен пройти специальную программу в разведывательной школе.

— А что дальше?

— А там посмотрим, как тебя использовать дальше. Как тебе мое предложение?

— Разве у меня есть другой выбор?

— Ты быстро соображаешь. Для вчерашнего покойника… Я в тебе не ошибся.

— Я согласен. Должен же я как-то отблагодарить вас за свое спасение.

— Кем ты был до войны?

Проснулся немец, лежавший на соседней койке, и с интересом вслушивался в разговор. Видно, русский большая птица, если его навещает офицер «Абвера».

— Моя семья держала лавку… Но главное мое ремесло — резчик по дереву, это у меня получалось лучше всего. Любил вырезать птиц. Мы их называем «берегинями».

— Откуда ты родом?

— С Вологды.

— Вот как… Это хорошо, — одобрительно кивнул майор.

— У нас в Вологодчине едва ли не в каждом доме висит такая птица.

— Для чего нужна эта «берегиня»?

— Она оберегает от беды. Хранительница домашнего очага.

— Вот как только разобьем Советы, будешь вырезать своих птиц, сколько захочешь. Кстати, а что это за рисунок? — Майор вытащил из кармана сложенный вчетверо листок и, развернув его, положил на покрывало.

Обыкновенный блокнотный лист, на котором химическим карандашом был нарисован профиль красивой молодой женщины. В некоторых местах рисунок был подпорчен капельками воды, контуры лица расплылись, но в каждом штрихе чувствовалась рука настоящего мастера. Края листка заметно пообветшали, а на месте сгибов имелись белые полосы, слегка портившие рисунок. Но было понятно, что этот клочок бумаги берегли, как настоящую ценность. Вещица хранилась в верхнем кармане гимнастерки, застегнутом на металлическую пуговицу, там, куда обычно кладут самые важные документы.

Михаил оторвал от одеяла ослабевшую руку и потянулся к листку:

— Где вы взяли этот рисунок?

— Ты его держал в кулаке, когда тебя расстреливали. Понял, что этот рисунок тебе дорог, вот, решил сохранить.

— Я его вытащил из кармана перед самым расстрелом. Это и есть моя Берегиня, — осипшим голосом произнес Михаил.

— А кто эта женщина?

— Мой ангел-хранитель… Теперь все будет хорошо.

— Хм, вижу, что ты лучше меня знаешь. Кстати, теперь я буду называть тебя Филином.

— Почему?

— Ты выбрался из тьмы, парень. Без колдовства здесь не обошлось, — ответил Гемприх-Петергоф и, кивнув на прощание, вышел из палаты.

Глава 4. Женщины — существа таинственные

Майор Гемприх-Петергоф внимательно рассматривал светловолосую девушку, сидевшую напротив. Своими внешними данными она вплотную приближалась к арийским стандартам: высокий рост, светлые пушистые волосы, глаза — темно-голубые, а еще она великолепно знала немецкий язык. Но самое главное, происходила из местных фольксдойч, что давало ей право на работу в полевых борделях.

Недостатка в претендентках не было, более того, существовала даже некоторая конкуренция, немки проявляли невиданный патриотизм и шли в бордели едва ли не массово, чтобы оказаться сопричастными к победам вермахта. Но своими впечатляющими формами Гертруда оставила позади многих своих соперниц. Впрочем, за те преимущества и вознаграждение, что предлагал Третий рейх, стоило побороться: девушки получали весьма высокую зарплату, усиленный пищевой паек и некоторые дополнительные преференции, которые значительно облегчают обычную жизнь.

Гертруда «трудилась» в офицерском публичном доме, а прежде работала в фельдфебельском, куда нередко заглядывал и Филин. У него с ней образовалось нечто вроде доверительных отношений, что весьма интересовало майора, который хотел о каждом своем воспитаннике знать все.

Сам майор Гемприх-Петергоф тоже не брезговал услугами офицерских проституток. В таких борделях служили исключительно немки, выросшие на исконно германских территориях — в Силезии, Баварии, Саксонии, Пруссии… Каждая из них была не ниже, чем метр семьдесят пять, непременно светловолосая, с голубыми или серыми глазами и обладала хорошими манерами. Все проститутки входили в Немецкий союз женщин и Ассоциацию немецких девушек «Вера и красота» и служили в борделях исключительно добровольно. Но самое забавное заключалось в том, что все они всерьез верили, что своей так называемой «работой» поднимают боевой дух солдат и офицеров.

Эти мысли невольно заставили майора улыбнуться.

— Вам весело, майор? — неожиданно спросила девушка.

— Ну-у, не так чтобы очень… Просто вы, Гертруда, мне напомнили одну девушку, с которой я был близок.

— Мне приятно это слышать… Она была так же хороша собой, как и я?

— Помилуйте! — чуть ли не возмущенно воскликнул Гемприх-Петергоф. — Вы куда интереснее, чем она! Просто та девушка была моей первой любовью.

О своей собеседнице майор знал многое. Сразу после окончания двух курсов медицинского университета, побуждаемая патриотическими чувствами, Гертруда как одна из активисток Ассоциации «Вера и красота» была направлена на передовую Восточного фронта. Надо признать, что она была отобрана среди многих претенденток, подходивших по всем параметрам, и прошла жесточайший конкурс.

Первые три месяца Гертруда работала в публичном доме для солдат, обслуживая за месяц до шестисот человек. Бордели, как правило, располагались в прифронтовой зоне, неподалеку от передовой. Так что снаряды, разрывающиеся неподалеку, только усиливали ее желание быть полезной.

Впоследствии было замечено, что девушка слишком хороша для солдатского потребления, и тогда ее перевели в фельдфебельский бордель, где клиентов было не столь много, а зарплата куда выше. И только полгода назад вышел приказ о переводе ее в офицерский публичный дом.

— Так что вы хотели узнать у меня, господин майор? — Гертруда пристально посмотрела на Гемприх-Петергофа.

Вытащив из ящика стола фотографию Аверьянова и протягивая ее Гертруде, майор спросил:

— Вам знаком этот человек?

Она взяла снимок, слегка надула полные капризные губки, а потом обиженно проговорила:

— Разве при такой работе, как у меня, всех запомнишь? Хотя нет… Этого я помню. Правда, здесь он немного другой… Усталый, что ли, изнуренный. Почему-то мне он показался особенным.

— Потому что разговаривал на русском?

— Совсем нет. В нашей работе встречаются немцы, которые выучили русский язык, много и прибалтийских немцев… Просто он во время нашей близости все время называл меня Марусей и при этом был со мной очень нежным, будто я действительно была его девушкой.

— И это все?

— Нет, не все… Обычно мужчины рассказывают о своих подругах и женах, о том, как они их любят. Но этот вел себя совсем иначе. Он не жаловался, не рассказывал про свою невесту, а просто все время повторял: «Я к тебе вернусь. И мы опять будем вместе».

— Что он еще говорил? Припомните, меня интересует каждая мелочь, важна каждая деталь.

Перед встречей с Гемприх-Петергофом чиновник из социального министерства предупредил Гертруду, что майор — весьма важный чин в службе безопасности, поэтому она должна быть с ним предельно откровенной и исполнять все, о чем бы он не просил. Девушка была готова ко всему, вот только никак не ожидала такого разговора.

— Говорил, что мечтает вернуться в свой город. И все, что с ним произошло, это испытание, которое он должен с честью выдержать.

— Он ругал немецкий порядок?

— Такого я не припомню, — немного подумав, ответила Гертруда. — Говорил, что был серьезно ранен, что долго лежал в госпитале, что немцы его подлечили, спасли. Хотя однажды обмолвился о том, что лучше бы они этого не делали.

— Понятно… Вот что, Гертруда, если этот человек к вам еще раз зайдет, постарайтесь запомнить все, что он вам расскажет. Слово в слово! Это важно. Вы меня хорошо поняли?

— Да, господин майор. Мне можно идти?

— Вы свободны.

Гертруда поднялась и вышла из кабинета. Когда дверь за ней закрылась, майор углубился в бумаги, лежавшие перед ним на столе.

На каждого из слушателей разведшколы Гемприх-Петергоф заводил персональное досье: подшивал в него личные наблюдения, доносы, разговоры, слухи, вообще все, что было связано с курсантом. Так что за три месяца учебы на каждого из них собиралось по внушительной папке.

Особенно толстой она была у Михаила Аверьянова. В диверсионной школе о нем говорили больше, чем о других, и вполне закономерно — он был лучшим по всем дисциплинам, а те, кто идет впереди, всегда на виду. Вот в этом и была проблема. Буквально отовсюду на него сыпались доносы. Ладно бы, они шли от слушателей разведшколы, подобная практика только приветствовалась и в чем-то была обоснована, но на него писали даже проститутки, отмечая, что попадают под влияние его мужского обаяния. Его сила воздействия на людей, включая многоопытных женщин, была просто поразительной. Такое качество встречается только у самого одаренного разведчика.

Несколько раз командование разведшколы за успешную учебу поощряло Аверьянова разовым талоном в публичный дом. Дважды каким-то невероятным образом он побывал даже в борделе для офицеров. Судя по доносам, что писали о нем сослуживцы, ему там понравилось больше всего.

Солдату, незаконно пробравшемуся в сержантский бордель, обычно давали десять суток ареста. Случалось, что его прямиком отправляли в концлагерь. Что же в таком случае полагается Михаилу Аверьянову? Следует напрямую спросить у него самого, какое же наказание он для себя выбирает?

Майор окликнул дневального и велел, чтобы тот привел к нему Филина.

Было шесть с половиной утра, когда дневальный растолкал Аверьянова:

— Поднимайся, тебя ждут в штабе.

На душе сразу сделалось тревожно.

Михаил поднялся. В казарме было прохладно: через приоткрытые форточки задувал ветер. Следовало бы их захлопнуть да сохранить тепло, но майор велел оставлять их всегда открытыми. Приходилось терпеть и с головой укрываться тонким байковым одеялом. Двое курсантов, нарушившие запрет и укрывшиеся шинелями, тотчас были отправлены в штрафной лагерь за нарушение дисциплины.

Старательно умывшись, Михаил убрал с лица последние следы недавнего сна и направился в штаб. Под ногами хрустел едва выпавший снег, и свет уличных фонарей, падающий на сугробы, весело искрился.

В штабе было столь же прохладно. По всей видимости, майор Гемприх-Петергоф любил холод. Подошедший дневальный велел немного подождать, но ожидание затянулось на целый час, и Михаил успел изрядно продрогнуть. А когда в приемной над головой часы с кукушкой пробили восемь утра, дверь неожиданно открылась, и майор, распахнув дверь, произнес:

— Проходите.

Аверьянов поднялся со скамьи и уверенным шагом военного человека прошел в просторный кабинет.

Гемприх-Петергоф был тщательно выбрит, выглядел свежо, впрочем, как и всегда. От него пахло французским парфюмом, легкий амбре выдавал французский элитный коньяк, в крепких пальцах он держал кубинскую сигару. Майор любил все самое лучшее. Форма на его широких атлетичных плечах сидела безукоризненно, выдавая кадрового военного. Всю жизнь он занимался делом, в котором отлично разбирался и которое очень любил. Если того требовали обстоятельства, мог быть обворожительным и любезным, если нужно — хитрым, при необходимости — коварным. В нем было намешано всего понемногу, как в хорошем крепком коктейле.

— Чего же ты напрягся, Филин? Уж не думаешь ли ты, что я позвал тебя сюда, чтобы расстрелять? — Узкие обескровленные губы майора разошлись в любезной улыбке, показывая расположение.

У всякого, кто перешагивал его кабинет, он замечал или растерянность, или откровенный страх. Некоторые начинали заискивающе заглядывать ему в глаза. Как же поведет себя Аверьянов?

Вопреки ожиданию, Филин выглядел спокойным и даже нарочито безразличным.

— Не думаю, господин майор. Иначе вам незачем было меня спасать.

— Все так… Тогда зачем?

— Не могу знать, господин майор.

— Просто хотел поинтересоваться, что же в вас есть такое, за что вас так любят женщины?

— Мне это и самому интересно, господин майор, женщины — существа таинственные.

— И все-таки?

— При общении с женщинами я не делал ничего такого, чтобы они меня полюбили или хотя бы запомнили.

— Я даже не знаю, кому мне следует верить, — рассмеялся майор. — Все ваши женщины утверждают прямо противоположное. А иные говорят, что ночь, проведенную с таким мужчиной, как вы, они будут помнить всю жизнь. Среди них вы по-настоящему очень популярны.

— Даже не знаю, что и ответить, господин майор… Хотя услышать про себя такие слова от женщин… весьма лестно. Но я вас разочарую, у меня нет никакого секрета… Хотя нет, один небольшой секрет есть — во всех женщинах, с которыми я бывал хотя бы однажды, я вижу только одну девушку, которую очень люблю.

— Ее зовут Маруся? — спросил майор, пристально посмотрев на Аверьянова.

— Не удивлен, господин майор, все-таки вы — профессиональный разведчик. Именно так ее зовут.

— Секрета здесь особо нет, просто в бреду вы часто произносили ее имя… Я запомнил… А вы умеете скрывать свои чувства, для разведчика это очень важно. Вы очень хорошо подготовлены для больших дел, и я думаю, что из вас выйдет настоящий профессионал. Единственная ваша слабость — это женщины! Они вас запоминают. Вы часто ходите в публичный дом? — неожиданно спросил Гемприх-Петергоф.

— Не чаще, чем другие, господин майор.

— Не чаще, — кивнул тот. — И тем не менее каждая из них вас помнит. Знаете, что они говорят? Если он будет воевать так же горячо, как любит, то из него получится великолепный солдат Третьего рейха. Неплохо сказано, а?.. Хотите, дам хороший совет, как вы можете уцелеть в этой мясорубке?

— Да, господин майор.

— Постарайтесь не выделяться среди остальных солдат. При общении с женщинами не допускайте ничего лишнего! Взяли от нее, что хотели, и немедленно уходите. Вы меня поняли?

— Так точно, господин майор!

— Кстати, женщины не только восхищаются вами, но и строчат на вас доносы. Мне приходится их читать. Занятное чтение, я вам скажу. В вас определенно что-то есть, женщины всегда очень остро чувствуют незаурядного человека.

— И что же они такого обо мне пишут?

— Пишут, как прекрасно провели с вами время, и добавляют, что не мешало бы этого русского парня отправить на виселицу. Ох, уж это женское коварство!

— Я на них не в обиде. Мне пришлось побывать в могиле… Каждая из женщин лечила мне душу, они сумели мне дать куда больше, чем я им.

— Для недавнего покойника вы себя прекрасно чувствуете и здраво рассуждаете.

— Спасибо, господин майор, просто стараюсь ни в чем себе не отказывать. Когда понимаю, что этого всего могло не быть… просыпается новая жажда жизни.

— Не каждый может похвастаться такой жаждой жизни. Иногда живые больше напоминают покойников, а у вас совершенно другая история.

— Просто у меня есть цель.

— Ваша цель — Маруся?

— Именно так! Я бы хотел увидеть любимую женщину хотя бы одним глазком, — не колеблясь, ответил Аверьянов.

— Может быть, это даже и неплохо, если вам есть куда возвращаться… А теперь давайте поговорим о деле. Мы хотели сначала отправить вас в Архангельск, но потом решили, что такими агентами, как вы, не разбрасываются, и наше командование решило поручить вам задание особой важности.

— Уж не Сталина ли убить? — невесело хмыкнул Михаил.

— Это очень хорошо, что вам не изменяет чувство юмора, — рассмеялся майор. — Но Сталина убивать не нужно. Во всяком случае, этим займутся другие… Вы вернетесь в свой родной город Вологду. Командование учитывает тот факт, что вы родом из этих мест.

— Спасибо, господин майор, — кивнул Аверьянов. — Для меня это настоящий подарок.

— Вот только не нужно меня благодарить. Вы туда поедете не для того, чтобы навестить своих родных и выпить водки с друзьями.

— Я это понимаю.

— Вот и прекрасно. Что касается документов, то волноваться вам не следует. Вы получите заключение врачебной комиссии об освобождении вас от военной обязанности. Мы вам даже не будем ничего отрезать или делать в вашем теле дополнительные дырки, у вас их и так предостаточно, вполне хватит на трех повоевавших бойцов! А тому, кто засомневается, можете смело показать свои ранения.

— Разрешите не согласиться с вами, господин майор.

— В чем именно?

— Лучше иметь на руках командировочное удостоверение. Попасть на военные объекты легче военнослужащему, чем списанному по ранению.

— Пожалуй, что вы правы. Так и сделаем.

— Можно задать вопрос?

— Задавайте.

— Кто еще будет со мной в группе?

— Вас будет четверо: Тарасюк, Лиходеев, Падышев и, естественно, вы.

Аверьянов учился с ними в одной разведывательно-диверсионной школе, правда в разных группах. Он — в группе радистов, а они — в диверсионной. Вряд ли их имена были подлинные, но вот то, что все трое были «крещеные», в этом сомневаться не приходилось. Собственно, они и не скрывали некоторые этапы из своей биографии. Лиходеев сознательно перешел на сторону немцев с окопной листовкой в кармане, служившей пропуском для добровольного перехода бойцов на сторону германских войск. После двухмесячного обучения в школе для полицаев был направлен в ягдкоманду, в которой принимал участие в карательных экспедициях. О былых делах рассказывать в школе было не принято, собственно, как и о своей прошлой жизни, лишь однажды он мимоходом обмолвился о том, что вывозил на расстрел евреев. Позже Лиходеев был отобран в диверсионно-разведывательную школу, где прошел полный курс.

История перерождения Тарасюка и Падышева была в чем-то похожа: оба оказались в окружении, один — под Киевом, другой — под Минском. Прорываясь через кольцо окружения, попали в плен. Тарасюк через неделю вместе с группой военнопленных предпринял попытку бежать из лагеря, но был пойман. Далее перед ним встал выбор: быть убитым или расстрелять бежавших с ним товарищей. Думал он недолго, через секунду четыре человека легли на землю, сраженные автоматной очередью.

Падышев, попавший в плен и отправленный в сборный лагерь для русских военнопленных, был впоследствии «разагитирован» прибывшим пропагандистом белоэмигрантом и дал согласие на сотрудничество. В качестве поощрения его назначили старостой барака, он несколько раз принимал участие в расстрелах, а далее был отправлен в диверсионно-разведывательную школу. Таких людей с перепачканными кровью руками Гемприх-Петергоф называл «крещеными». Михаил Аверьянов был не запятнан, что вполне соответствовало планам заброски. Эта была обычная практика майора — засылать диверсантов, замазанных кровью, с агентом, не участвовавшим в карательных акциях. По его словам, в группе не должно быть абсолютного доверия, и агенты должны присматривать друг за другом. В таком вынужденном союзе присутствовала какая-то своя логика.

— Операция называется — «Барин», — продолжал тем временем майор. — Знаете почему?

— Никак нет!

— Потому что Барин — это вы! Вы будете ключевой фигурой в этой операции. Скажу больше, в вашем кармане будет лежать ключ от северных ворот России.

— Для меня это очень почетно.

— Надеюсь, что это так. Вы назначаетесь командиром группы.

— Спасибо за доверие, господин майор. Когда заброска?

— Уже завтра. Чего тянуть? Тем более что имеется весьма подходящий повод: завтра у меня день рождения, и мне хотелось бы отметить его как-то по-особенному, что ли… Надеюсь, что вы мне в этом поможете. Так что, когда вы будете в тылу у русских, я буду пить за ваше счастливое возвращение. И за нашу победу!

— Я не подведу, господин майор!

— Другого ответа я от вас и не ждал. И помните, командование «Абвера» возлагает на вас большие надежды.

Глава 5. Не торопитесь меня благодарить

Январь 1942 года

Иосиф Виссарионович принял наркома НКВД Лаврентия Берия в своем кабинете на Ближней даче ровно в одиннадцать часов вечера.

— Вот что, Лаврентий, — негромко произнес Сталин, когда Поскребышев, расставив на столе чашки с чаем и поставив вазочку с печеньем, удалился. — Нам следует работать по-крупному… После Тихвинской наступательной операции сложилась благоприятная обстановка для дальнейшего продвижения, и нам следовало бы закреплять достигнутый успех. Первостепенной задачей для нас остается разомкнуть кольцо вокруг Ленинграда… К сожалению, Любленская наступательная операция развивается не так быстро, как нам бы того хотелось. Севернее и южнее озера Ильмень немцы сосредоточили значительные силы. Нужно убедить немцев, что наступление Ленинградского фронта произойдет на другом направлении. У тебя есть соображения по этому вопросу?

— Под нашим контролем близ Москвы работают три радиостанции. Через них можно провести дезинформацию, что в ближайшие несколько месяцев мы не планируем наступлений.

— Этого недостаточно… Нужно дезинформировать немцев по нескольким различным источникам, расположенным в разных областях. Желательно, чтобы таких точек было не две и не три, а двенадцать, двадцать! Вот тогда такая дезинформация заставила бы немцев задуматься. Сейчас у нас не сорок первый год, когда мы диверсантов расстреливали на месте. Сейчас сорок второй… А это уже совершенно другая ситуация. Каждого диверсанта следует брать живым и заставлять его работать на военную контрразведку. В том числе использовать его и в радиоиграх. Во время гражданской войны в Испании наши контрразведчики показали возможность таких радиоигр… Не следует стесняться брать их опыт на вооружение… Сколько на оккупированной территории создано немецких разведывательных и диверсионных центров?

— Нам известно около десяти, товарищ Сталин, но думаю, что в действительности их больше… Основные школы находятся на территории Германии, Австрии и Польши.

— А где наиболее представительные?

— На оккупированной территории наиболее представительные разведшколы с сильным преподавательским составом находятся в Борисове, Полтаве, в Пскове и в Смоленске.

— А сколько наших разведчиков работает в этих школах?

— В настоящее время около десяти. Все они работают в различных школах, в том числе и в Германии.

— Каких успехов достигли за последнее время?

— Три месяца назад мы перевербовали немецкого агента из Витебской школы, две недели назад отправили его обратно. От него через нашего связного мы уже получили сообщение, что он находится на карантине и вскоре должен отчитаться перед своим руководством о проделанной работе. У нас имеются все основания полагать, что ему удастся закрепиться на преподавательской работе. В Смоленской разведшколе с декабря работает наш человек. Но, к сожалению, он пропустил последние три радиоэфира, и мы никак не можем с ним связаться.

— Это печально… Возможно, он уже провалился.

— Мы проверяем, товарищ Сталин.

— Вот что, Лаврентий, хочу тебе сказать, что таких перевербованных агентов должно быть не несколько человек, а десятки! И через каждого должна проходить дезинформация.

— Будем работать, товарищ Сталин!

Подразделение «Абвер-1» возглавлял майор Пиккенброк, с которым у майора Гемприх-Петергофа сложились хорошие отношения. Со своими подчиненными Пиккенброк держался просто, но никогда не позволял перешагивать границу, отделяющую служебные отношения от дружеских. Он был прирожденным солдатом, вступившим добровольно в армию еще до Первой мировой войны и прошедшим ее от начала и до конца, в полной мере отведав сладость победы и нахлебавшись горечи поражений. За личное мужество он получил два Железных креста первого и второго класса.

Так что подчиненным было за что его уважать.

Именно он ходатайствовал перед адмиралом Канарисом, чтобы на место майора Родтке, не сумевшего проявить себя должным образом в качестве командира группы «Абверкоманды-104», поставили майора Гемприха.

«Абверкоманда-104», вместе с подчиненными ей группами, была создана в самом начале войны, своими умелыми и смелыми действиями в Восточной Европе заполучила добрую репутацию и в последнее время действовала при группе армий «Норд», протопав с войсками от Кенигсберга до Пскова.

Наиболее удачно действовала «Абвергруппа-112» — одно из подразделений «Абверкоманды-104», — работавшая при 18-й армии. За последние полгода было отправлено около ста пятидесяти агентов в тыл Ленинградского и Волховского фронтов, где они действовали весьма активно.

Было взорвано три железнодорожных моста, уничтожено два склада с боеприпасами, часть людей рассредочилась вдоль железных дорог и вела наблюдение за передвижением живой силы и техники. Неохваченной территорией оставалась только Вологодчина — глубокий тыл русских, требующий более высокого уровня подготовки. И кто там будет работать, майор Гемприх-Петергоф уже знал.

Но сейчас его судьба висела на волоске, ему мог помочь только майор Пиккенброк. Причиной неудовольствия начальства стал трагический инцидент, случившийся во время обучения агентуры, когда он решил проверить уже подготовленную группу на благонадежность (обычно Гемприх-Петергоф производил ложную выброску на «советскую территорию»). В этот раз было то же самое, ничто не указывало на то, что может случиться роковая случайность. На месте приземления, неподалеку от Пскова, агентов уже ждали поисковые немецкие группы, переодетые в форму сотрудников НКВД. Вместо того чтобы уходить густым лесом, где вполне можно было бы затеряться и скрыться от преследования, чему немало часов было посвящено в учебной программе, парашютисты вдруг решили принять встречный бой и уничтожили значительную часть своих преследователей.

Агентам следовало отдать должное — действовали они очень искусно, заманивали преследователей в ловушку, а потом открывали кинжальный огонь. О случившемся было доложено в руководство «Абвера», оттуда пришел приказ самым тщательным образом разобраться с произошедшим, и теперь майор Гемприх-Петергоф с волнением ожидал решения командования. Самое большее, что ему грозило, — это отправка на Восточной фронт. Умирать с оружием в руках не страшно, это его солдатский долг, и он выполнит его до конца — вряд ли его предкам, воинственным баронам, воевавшим едва ли не во всех сражениях, в которых принимало участие Прусское королевство, будет за него стыдно. Пусть дадут ему взвод автоматчиков, и он покажет, чего стоит барон Гемприх-Петергоф. А нет, так он согласен воевать простым пехотинцем.

И вот сейчас майор ожидал звонка от Пиккенброка, понимая, что избежать неприятного разговора не удастся.

Руководитель органа «Абвер-1» позвонил в обед, когда Гемприх-Петергоф разрабатывал план для очередного десантирования в районе Ленинградского фронта.

— Майор Гемприх-Петергоф слушает, — произнес он в трубку, стараясь не выдавать своего волнения.

— Как вы себя чувствуете, Вильфред?

— Унывать не собираюсь, считаю, что мои агенты подготовлены весьма достойно и по своему мастерству ни в чем не уступают агентам, выпускающимся в других диверсионных школах. Мне очень жаль погибших парней, но где-то они сами виноваты, идет война, и нужно проявлять бдительность. Если руководство «Абвера» считает, что я должен разделить ответственность за убитых наших солдат, то я готов! А если принято решение отправить меня на Восточный фронт, тем более готов до конца…

— Не торопитесь, майор, — прервал Пиккенброк. — На Восточном фронте сейчас могут обойтись и без вас. Если мы решим отправить вас на передовую, то сделаем это без промедления и без всякого внутреннего содрогания. Вы просто получите приказ, соберетесь в течение часа и отбудете на линию фронта. А сейчас ваш опыт послужит совершенно для других целей. Мы обсудили ситуацию, произошедшую в вашей школе, и пришли к выводу, что ваши агенты подготовлены отлично! Я не помню случая, чтобы кто-нибудь из выпускников диверсионной школы перестрелял поисковую группу. А ведь преследователи имеют немалый боевой опыт, должным образом обучены, да еще были с собаками. Солдат, конечно, жаль… Но где-то они сами виноваты, когда бежали под пули. Неужели они думали, что в них будут стрелять холостыми патронами?.. Мы решили объявить вам благодарность за хорошую подготовку агентов.

Ожидавший всего чего угодно, но только не поощрения, Гемприх-Петергоф выдавил:

— Хайль Гитлер! Господин майор, позвольте…

— Не торопитесь меня благодарить, майор, — прервал его Пиккенброк, — я еще не все сказал. Командира группы агентуры, Столяров, кажется, его фамилия…

— Точно так, господин майор!

— Его мы отправим в штрафной лагерь. Там его должны научить хорошим манерам. А если пребывание не пойдет ему на пользу, мы его просто расстреляем. Кто-то же должен ответить за убийство немецких солдат. Надеюсь, вы не возражаете против такого решения?

— Никак нет, господин майор! — живо ответил майор Гемприх-Петергоф. Договорить он не успел, в трубке раздались прерывистые гудки.

Аккуратно положив ее на аппарат, майор усмехнулся, подумав о том, что каким-то чудом ему удалось избежать краха своей карьеры. Вряд ли вышло бы что-нибудь хорошее из его отправки на фронт. Прятаться за спиной рядовых солдат он не привык, так что на передовой его убили бы в ближайшем бою. А служа в разведке, он принесет куда больше пользы. Но Столярова, командира разведгруппы, ярко выраженного лидера, было жаль. В лагере его непременно расстреляют. Из него мог бы вырасти весьма перспективный агент, не будь он так хорош в ближнем бою. Его отличительная черта — лютость к большевикам — принесла бы немало пользы Третьему рейху.

В чем-то он тоже виноват — по правилам диверсионной работы, Столяров должен был уходить от преследования, а не ввязываться в перестрелку. Бой — это вынужденная мера, когда нет другого решения. Он забыл главное правило — выполнить задачу, поставленную командованием, и раствориться незамеченным.

Из группы преследования удалось уцелеть только шестерым, но им тоже не повезло. Час назад Пиккенброк подписал приказ о переводе их в боевые части. Так что оплошность, каковую они проявили в глубоком тылу, предстоит исправлять на передовой.

Глава 6. Поехали, голубчики!

Начало марта 1942 года

Псковский разведывательно-диверсионный лагерь размещался на окраине города в небольшом здании из красного кирпича, имевшего сравнительно небольшую историю: его строил купец первой гильдии Филимонов. Незадолго до своей кончины он подарил его городу, в котором власти разместили мужскую гимназию, а уже после семнадцатого года особняк переоборудовали под среднюю школу.

Курсанты в разведшколу поставлялись из особых предварительных лагерей для русских и зондеркоманд «Цеппелина». В обычное время здесь готовили до двухсот активистов одновременно, в этот раз их было всего лишь пятьдесят, занимавшихся по усиленной двухмесячной программе, где особый нажим делался на предметы разведки и подрывного дела. Особое значение придавали разведке в советском тылу и специальному оружию. За две недели до окончания учебы курсантов разделили на две группы и стали готовить по специальной программе, где упор делался на точную привязку к местности в зоне предстоящего десантирования.

Аверьянов Михаил попал в небольшую группу из четырех человек, в задачу которой входило десантироваться близ небольшого города Бабаево в Вологодской области. Затем перебраться в Вологду и отыскать жилье близ железнодорожных путей, откуда можно было бы отслеживать передвижение воинских эшелонов и различных грузов. Следующая задача состояла в том, чтобы установить нахождение армейских складов и баз, выявлять местоположение аэродромов, а также типы и количество самолетов, дислоцированных на них.

Руководителем группы был назначен кадровый офицер «Абвера» Голощекин.

Обер-лейтенанту Филиппу Голощекину довелось воевать еще в Гражданскую: сначала в армии Деникина, а позже под командованием барона Врангеля. Когда «белое дело» было проиграно окончательно, то вместе с остатками русской армии он перебрался в Германию. Немного позже окончил высшие курсы Академии генерального штаба Рейхсвера, откуда впоследствии перешел в «Абвер». Так что у обер-лейтенанта был весьма солидный послужной список и множество удачных операций, проведенных против большевиков на территории Советского Союза. Со стороны немцев он пользовался заслуженным авторитетом, они считали его удачным приобретением в борьбе с большевиками. Среди преподавателей школы циркулировал упорный слушок, что обер-лейтенант пользуется благосклонностью самого адмирала Канариса, и тот намерен в ближайшие месяцы поставить его во главе Псковской разведывательно-диверсионной школы.

Перед самой отправкой за линию фронта Голощекин еще раз собрал свою небольшую группу для окончательного инструктажа.

По правую сторону от него сидел Аверьянов в форме старшего сержанта, оперативный псевдоним «Филин», напротив — Тарасюк, оперативный псевдоним «Ворон», с погонами сержанта, слева устроились Лиходеев — в школе он обучался под фамилией Синица — и Падышев, с псевдонимом «Галка», оба рядовые. Так что набиралась целая птичья стая.

Собравшиеся терпеливо ждали, когда Голощекин заговорит. Однако тот не торопился, продолжал всматриваться в их напряженные лица, как если бы хотел узнать, о чем они думают в эту минуту.

Последние полгода обер-лейтенанта преследовали откровенные неудачи. Из шести групп, отправленных за линию фронта, в эфир вышли лишь две, с опозданием на целую неделю. У командования были весьма серьезные опасения полагать, что заброшенные группы работают под контролем «СМЕРШа». Остальные четыре группы или просто разбежались, как это нередко случается с русскими, или были арестованы советской контрразведкой.

Это был серьезный провал, и Голощекин рассчитывал исправить пошатнувшееся доверие хорошо подготовленным отрядом.

— Еще раз напоминаю, старший в вашей группе — Филин. — Он посмотрел на Аверьянова и добавил: — С него и будет весь спрос… Итак, вы десантируетесь в районе Бабаева. Закапываете парашюты, прячете рацию и идете к железнодорожной станции. Толпой ходить не нужно! Следует разбиться на две группы. Время военное, и большая группа может вызвать подозрение. Встречаетесь на почте со связником, а затем он вам помогает на первое время устроиться в Вологде. Вам там следует осмотреться и подыскать себе частную квартиру или дом где-нибудь на окраине. Предложений сейчас предостаточно, город за последний год вымер едва ли не наполовину. Но в этом вопросе следует проявить осторожность и предусмотрительность, помните, за вами, вольно или невольно, наблюдают десятки глаз. Вы должны вести себя естественно и непринужденно и выглядеть так же, как и остальные фронтовики. Во время проверок держитесь наработанной легенды — командировочные, приехали в Вологду, чтобы получить обмундирование и фураж для своей части. Ваши документы и командировочные предписания подозрения не вызовут, они подлинные! Так что Бог вам в помощь и… удачи! Потому что без нее тоже никак нельзя. А теперь отдохните немного, приведите все свои дела в порядок, для этого у вас есть полтора часа. Собираемся здесь пятнадцать минут второго и выходим!

Агенты дружно поднялись и зашагали к двери. Тарасюк слегка попридержал Аверьянова, выходившего предпоследним, за плечо, и, стиснув зубы, прошипел:

— Мы с тобой еще недоговорили…

— Как-нибудь в следующий раз, — дернул плечом Михаил, заставив Тарасюка расцепить пальцы.

Стрелка часов, висевших на стене учебного класса, дрогнула и застыла на полвторого ночи. Голощекин опаздывал на пятнадцать минут, прежде подобной небрежности за ним не наблюдалось. Может, пошло что-то не так?

Город спал глубоко и тихо, как это бывает только в стылую зимнюю пору. Окутанный в белые толстые снежные покрывала на берегу реки Великой дремал Псковский кром. Толстые серые стены кремля едва просматривались в темноте и выглядели мрачными. Дул пронизывающий северный ветер, мороз хватал за горло, заставлял укутываться поплотнее, не давал дышать.

В казармах похрапывали. Только у тумбочки с унылым видом простаивал дневальный.

Аверьянов, стараясь не показывать своего гнетущего настроения, выкуривал уже вторую папиросу — естественная реакция на предстоящую командировку. Спокоен был только кареглазый башкир Падышев, напевавший что-то свое себе под нос.

Дверь вдруг широко распахнулась, и в комнату в застегнутой наглухо шинели вошел обер-лейтенант Голощекин.

— Выходим! Машина во дворе.

Волнение разом куда-то улетучилось. На душе как-то сразу полегчало. Наступила пора действовать. Похватав вещмешки и сумки с парашютами, все заторопились к выходу.

Во дворе стоял грузовик с крытым кузовом. Свет от включенных фар падал на дорогу и выпячивал скользкие неровности. У распахнутой двери, втянув голову в плечи, топтался водитель — лютая стужа пробрала и его.

— Сюда! — крикнул он вышедшим агентам.

Покидав парашюты и вещмешки в глубину кузова, диверсанты торопливо забрались по металлической шатающейся лестнице вовнутрь. Чуть помедлив и перекрестившись на куполок церквушки, озоровато проглядывающей между двумя старинными зданиями, обер-лейтенант Голощекин устроился рядом с водительским местом и махнул рукой:

— С Богом!

Спасаясь от ветра с колючим снегом, водитель вскочил проворно в кабину и надавил на газ. Машина, громко заурчав, стала набирать обороты, потревожив установившуюся тишину рокотом двигателя. Осторожно, нащупывая в темноте дорогу светом фар, грузовик, едва не задевая каменную кладку, протиснулся через узкий проем ворот и выехал со двора. Часовой, дежуривший снаружи, привычно вскинул ладонь к виску и проводил отъезжающий автомобиль долгим взглядом.

Грузовик лихо мчался по безлюдной улице, в свете фар ураганом проносился потревоженный снег, напоминая о зиме, пока еще не собиравшейся сдавать свои позиции. Город словно вымер, темные окна напоминали амбразуры. Лишь патрули, неподкупные хранители комендантского часа, иной раз встречались на пути, провожая подозрительными взглядами проезжающую машину.

У Поганкиных палат грузовик вынужден был остановиться — на дорогу, оглушительно тарахтя, выехал мотоцикл с коляской, и дюжий фельдфебель, сидевший за рулем, нетерпеливо махнул рукой, требуя подчинения. Голощекин не торопился покидать кабину, терпеливо дожидался, когда фельдфебель сойдет с мотоцикла и приблизится.

— Фельдфебель Штольц, военная комендатура, — представился мотоциклист.

Зимняя шинель на нем была застегнута до самого горла на все пуговицы. Теплый шерстяной шарф, нарушая устав, был замотан вокруг горла.

Вытащив из кармана удостоверение, обер-лейтенант произнес:

— Военная контрразведка.

Внимательно прочитав документ, фельдфебель отступил в сторону:

— Счастливой дороги, господин обер-лейтенант!

— Это как раз то, что нам сегодня необходимо, — ответил Голощекин и, повернувшись к водителю, добавил: — Поехали!

Машина, подмяв широкими колесами свежевыпавший снег, свернула в переулок и, щупая впереди себя ближним светом заснеженное пространство, заколесила на аэродром.

Уже на выезде из города путь автомобилю преградил шлагбаум, у которого, зябко поеживаясь, несли вахту два солдата вермахта. Один из них, высокий, с карабином за плечами, был дежурным КПП, одет в трофейный полушубок, на голове подшлемник с каской, на другом была шерстяная шинель большого размера, из-под ворота выглядывала синяя вязаная куртка, на голове платок-капюшон, выполнявший роль подшлемника, на ногах зимние сапоги из войлока и на деревянной подошве, прошитые для крепости кожей.

Дежурный махнул ладонью, спрятанной в толстую вязаную перчатку, призывая грузовик остановиться. Водитель нажал на тормоз. Машину слегка занесло на льду, припорошенном легким снегом. Заехав правым колесом в небольшой сугроб, грузовик встал.

Солдат, выглядевший несуразным в неуклюжих громоздких зимних сапогах, неспешно зашагал к грузовику, втаптывая широкими буковыми подошвами снег.

— Дежурный контрольно-пропускного пункта капрал Штейнмаркт, — представился он. — У вас имеется разрешение на выезд, господин обер-лейтенант?

— Разумеется. — Приоткрыв дверь, Голощекин показал пропуск на право проезда по всем военно-автомобильным дорогам без предъявления документов для проверки.

Капрал козырнул и отошел в сторону, давая машине возможность следовать дальше. В его размеренных движениях не было ни намека на чинопочитание, «тяжелыми» погонами его тоже не удивишь, за время службы он насмотрелся на всякие. Судя по строгим глазам, немало повидавшим, и по полушубку, что был на его плечах, капрал совсем недавно вернулся с Восточного фронта. Не иначе, как пребывал на переформировании.

— Будьте осторожны, господин обер-лейтенант, далее трасса обледенела. Полчаса назад случились две аварии, — предупредил он на прощание.

Дорога и вправду оказалась скользкой. Проявляя осторожность, водитель медленно катил по узкой дороге, зажатой с обеих сторон высокими снежными сугробами.

Минут через сорок въехали на территорию аэродрома. Казалось, что он тоже задремал в полуночный час. Белый, тихий, запорошенный, ничто в нем не выдавало признаков жизни. В действительности же это было не так — на взлетном поле, дожидаясь своей очередности, стояли укрытые снегом самолеты. По краям взлетного поля тускло горели лампы, указывая направление тем, что готовились к полету.

Голощекин выпрыгнул из кабины. Ветер остервенело ударил в лицо, и он невольно укрылся рукавом.

— Ох, какая холодина!

Похрустывая тяжелыми подошвами сапог, обошел машину и постучал по дощатому борту:

— Вы там живы?

— Живы, — послышался в ответ бодрый голос Тарасюка.

Голощекин открыл дверцу кузова и проворно взобрался внутрь.

— Где тут включатель? — произнес он, шаря ладонью по струганым доскам. — Ага, кажется нашел! — и с громким щелчком повернул тумблер.

Вспыхнувший в кузове свет выдал напряжение, застывшее на лицах парашютистов. Вытащив из полевой сумки карту, обер-лейтенант присел на свободное место, разложил ее на коленях и заговорил ровным голосом, чтобы вселить в диверсантов большую уверенность.

— Вам лететь около двух часов. Вот здесь, — прочертил он пальцем, — у деревень Бережки и Пригожее проходит линия фронта. Переживать вам не стоит… Самолет на этом отрезке набирает предельную высоту, так что достать его не сумеет ни одна зенитка. Дальше он полетит в сторону Нижнего Новгорода, а потом на север в Вологодскую область. Летчик вас сбросит вот в этом районе, рядом с деревней Озерное, это близ Бабаево. Довольно залесенная местность, — очертил он карандашом небольшой круг на карте. — Пустынная. Вы хорошо подготовлены, рассчитываю, что ваша работа будет успешной. Не хочется говорить пафосных речей, но все, что вы сейчас делаете, это во славу великого будущего России и ее освобождения от большевизма. Так что помните об этом. — Аккуратно сложив карту вчетверо, Голощекин уложил ее на место, затем достал небольшую бутылку коньяка и произнес: — Французский. На прошлой неделе был в Париже, вот, решил приобрести к случаю… Давайте выпьем за удачу, она нужна нам всем. — Сделав три больших глотка, он протянул бутылку сидевшему рядом Аверьянову.

— За удачу! — отозвался Михаил и дважды отхлебнул.

Сделав круг, наполовину опустошенная бутылка вернулась к Голощекину.

— То, что осталось, мы с вами допьем после вашего возвращения, — произнес обер-лейтенант, затыкая бутыль пробкой. — А сейчас нам нужно торопиться.

«Хейнкель-111», немецкий средний бомбардировщик, нередко используемый для перевозки парашютистов, стоял на краю поля. Подле него, явно нервничая, топтался коренастый механик и посматривал на часы. Группа парашютистов опаздывала на восемь минут. Не хотелось бы вылетать слишком поздно, ведь отправляться предстояло без сопровождения (десантирование не любит шума), а в последние месяцы русская авиация весьма активизировалась, и существовала вероятность натолкнуться на истребительную эскадрилью русских.

Сам по себе самолет не был «беззубым» — учитывая опыт на Западном фронте, с недавних пор кабина хвостового стрелка была полностью закрыта. Были усилены оборонительное вооружение и бронезащита. Так что под присмотром авиационной пушки и двух крупнокалиберных пулеметов летчики должны чувствовать себя достаточно защищенными.

Увидев подходящую группу, механик сделал шаг навстречу.

— Принимайте группу, — сказал Голощекин.

— Слушаюсь, господин обер-лейтенант! — живо отозвался механик и спустил трап под ноги подошедших парашютистов. — Прошу!

Первым вошел в самолет Тарасюк. Чуть помедлил у самого входа, но уже в следующий миг был проглочен темнотой. Следом за ним взобрались и остальные. Последним шел Аверьянов, чувствуя ступнями амортизирующую жесть. Обернувшись на последней ступени, Михаил увидел, как на посадку, включив огни, пошел двухмоторный бомбардировщик «Юнкерс-88». Как только он вырулит за пределы взлетного поля, наступит их черед.

Голощекин, изрядно продрогший, стоял на краю взлетного поля. Аверьянов махнул ему, и, когда обер-лейтенант слегка кивнул в ответ, уверенно шагнул в холодную и темную утробу бомбардировщика. Механик с громким стуком хлопнул дверцей и, повернув вороток, загерметизировал салон.

Запустился левый двигатель, — громко, надрывно, старательно прогревая остывшее масло, а за ним уже ровнее, утробнее и заметно тише заработал второй. Еще через несколько минут машина покатила по взлетному полю, набирая разбег. Завибрировал, заколотился на неровностях фюзеляж, затем шасси оторвались от земли, и самолет, горделиво задрав нос, стал набирать высоту, держа курс на восток.

Прильнув лицом к иллюминатору, Аверьянов увидел удаляющийся затемненный аэродром, узкую полоску взлетного поля… Через полчаса механик объявил, надрывая горло:

— Забрались на самый потолок, девять тысяч метров! Здесь нас ни одна артиллерия не достанет!

Тарасюк сидел напротив и поглядывал в иллюминатор — пролетали фронт, где-то в самом низу, на мгновение освещая заснеженный лес, разрывались снаряды. Шел бой местного значения за какую-то безымянную сопку, сплошь распаханную разрывами. Лишь автоматические зенитные пушки, блеснувшие несколько раз огнями, запоздало заколотили вслед ночному бомбардировщику. Незаметно миновали Нижний Новгород, встретивший редкими разрывами снарядов. А затем вновь наступила тишина.

Два стрелка, заняв место в хвостовой части самолета, ревностно защищали заднюю полусферу, тревожно всматривались в ночной мрак. Один из них, молодой парень с нашивками капрала, заботливо поглаживал зубчатый барабан. Другой выглядел постарше, держался увереннее, несмотря на стылость в салоне, одет он был в одну гимнастерку, лишь тощее горло было обвязано длинным шерстяным шарфом.

Подле кабины сидел лейтенант Зигмунд, отвечавший в разведшколе за физическую подготовку, и о чем-то разговаривал с механиком. Тот озадаченно кивал, отвечал односложно, но лейтенант не замечал его угрюмого настроения и озадачивал новыми вопросами.

Неожиданно над дверью вспыхнула синяя лампа, и дважды протяжно прозвенел зуммер, подавая команду к готовности. Механик охотно покинул словоохотливого соседа и шагнул к двери:

— Через пять минут будьте готовы, самолет выходит к месту десантирования.

«Хейнкель» пошел на снижение. Внизу темным неровным пятном предстал хвойный лес, через который полосой пролегала автомобильная трасса. Немного в стороне располагался железнодорожный узел, подсвеченный мощными фарами прибывающего бронепоезда. Вдруг из дымовой трубы бронепоезда высоко в небо ударил сноп рассыпающихся искр, осветив растянувшуюся бронированную ленту вместе с торчавшими по обе стороны артиллерийскими орудиями.

Вновь прозвенел протяжный сигнал, отдавая приказ на десантирование, а лампа, ослепляя синим светом, быстро замигала.

Механик, приложив усилие, повернул замок и открыл дверь, впуская в салон вместе со снегом стылый колючий мартовский ветер. Запурживший снег разбился о борта самолета, остался мокрыми пятнами на горячих лицах подошедших к проему десантников.

Самолет, выбрав площадку для десантирования, полетел на второй круг.

— Первый пошел!

Тарасюк приблизился к двери, не без робости глянул вниз, а потом сиганул в черную бездну. Следующими прыгнули Лиходеев и Падышев. Где-то далеко внизу искоркой вспыхнул огонек, и Аверьянов, выждав долгожданную паузу, оттолкнулся от самого края и прыгнул прямо на этот не близкий огонек. В ушах засвистел холодный ветер, поток стремительного воздуха разодрал щеки, осатанело рвал одежду, где-то под звездами слышался рев удаляющегося самолета.

Ухватившись за кольцо, Михаил рванул его в сторону. Над головой раздался громкий хлопок раскрывшегося парашюта, в какой-то момент ему показалось, что он неподвижно завис в воздухе, но потом почувствовал, как парашют потащило в сторону деревьев, ощетинившихся на него голыми ветками-пиками.

Потянув за стропы, выровнял падение, выбрав для посадки небольшое поле с кустарником, разросшимся по периметру, и, подтянув ноги, приземлился на наезженную дорогу, припорошенную недавно выпавшим снегом. Опустив стропы, сложил парашют и, уложив его под дерево, быстро закопал в снегу. Парашют могут отыскать только весной, вместе с первым талым снегом.

Где-то неподалеку должны десантироваться и остальные. Вытащив из кармана фонарик, Аверьянов внимательно осмотрелся и, не обнаружив ничего подозрительного, короткими вспышками просигналил в темноту густого леса. Немного подождал, но никто не отозвался. Просигналил еще раз в другую сторону. Неожиданно за спиной послышалось осторожное похрустывание снега. Резко обернувшись, он увидел Тарасюка с занесенным ножом. Метнулся в сторону и почувствовал, как заточенное лезвие распороло бушлат. Тарасюк, вложивший в удар всю силу, пошатнулся и, стараясь сохранить равновесие, нелепо взмахнул руками. Мгновение было выиграно, вполне достаточное, чтобы ухватить его за плечи и коленом ударить в живот. Аверьянов почувствовал, что пробил тяжелый бушлат и угодил, куда нужно. Тарасюк согнулся, нелепо хватал губами холодный воздух и никак не мог надышаться.

— Поговорить, значит, хотел. Не получится у нас с тобой задушевной беседы, тварь фашистская! — Вытащив из-за голенища нож, Михаил всадил его в бок Тарасюку. Тот тяжело охнул, а потом неуклюже повалился на бок. — Подыхай! Немного тебе осталось!

Черпанув ладонью снег, он вытер перепачканное лезвие и аккуратно сунул его за голенище. Увидел, как в глубине леса, сначала с одной стороны, а потом с другой, трижды просигналили фонариком. Отступив на достаточное расстояние от лежащего Тарасюка, Михаил ответил тем же сигналом и заторопился навстречу.

Сошлись на перекрестке двух проселочных дорог, в летнее время узкой артерией соединявших два населенных пункта, а зимой — подзабытые, едва проглядывающие чернотой на наезженных местах.

— Где Тарасюк? — спросил Лиходеев. — Мы тут его обыскались.

— Не знаю, — ответил Аверьянов, не отводя взгляда. — Он ведь первый прыгнул, может, отнесло куда-то далеко в сторону.

— Может, и так, — невесело согласился Падышев. — А может, просто решил уйти.

— Как уйти? — удивился Лиходеев.

— А чего ты удивляешься, он ведь родом из этих мест.

— А ты откуда знаешь?

— Сам мне как-то об этом проговорился. Сейчас, наверное, находится уже на полдороге к своей бабе.

— Все может быть, — согласился Михаил, — а только нечего нам здесь топтаться. Может, нас кто-то уже заметил. Уходить надо! Спрячем рацию где-нибудь в лесу и потопаем в сторону железнодорожной станции, а там решим, что нам дальше делать.

— Идем, — кивнул Падышев. — Даже если Тарасюк пошел к своей бабе, не думаю, что он нас заложит, это ему самому боком выйдет. Большевики злопамятные, грешков у него немало накопилось, так что осина по нему уже где-то плачет.

Дорога была безлюдной. Только вдалеке тускло горело несколько окон двухэтажного здания. Сливаясь, они напоминали далекий маяк — это и была деревня Озерное.

Мороз крепчал, заставляя идти быстрее.

— Ищите подходящее место, — завертел головой Аверьянов, — так, чтобы можно было легко найти.

— Вот там сосна поломанная, — показал Падышев. — Приметная… Ее со всех сторон будет хорошо видно.

— Годится. Это сколько же от поворота будет?

— Метров сто.

Дотопали до сосны. Дерево было высокое, с прогнившей сердцевиной, кора побита черным мхом, дупло широкое, темное, будто пустые глазницы.

— Приметное место, давай, роем!

— Земля промерзлая, тяжело будет, — высказался Лиходеев, доставая рацию.

— Ничего, как-нибудь справимся.

Двумя саперными лопатами раскидали по сторонам снег и вгрызлись в промерзший грунт. Заточенное железо, гулко содрогаясь, лишь только корябило и царапало обледеневшую поверхность.

— Капитально промерзло, — сокрушался Лиходеев. — Мы тут до утра провозимся.

— Не провозимся, — отер выступивший на лбу пот Аверьянов. — Нам только первый слой снять, а дальше легче пойдет.

Стылая земля крепко оберегала свои закрома, не пуская грубое железо в простуженное нутро. Уже покарябанная, малость поцарапанная, лишенная первого покрова земля переставала сопротивляться и впустила в глинистую оттаявшую супесь сначала на штык лопаты, потом еще на один.

Когда яма была выкопана, на самое дно уложили густой царапающий лапник и осторожно положили на него рацию.

— Запарился я, — распрямился Лиходеев, настороженно поглядывая по сторонам. — Даже не верится, что еще несколько часов назад были в Пскове, а вот теперь здесь… На родной земле.

— Нет для тебя более родной земли, — строго возразил Падышев. — Если поймают, разбираться не станут, сразу к стенке поставят! Так что будем делать, что приказано, тогда есть шанс уцелеть. Долго еще?

Аверьянов, аккуратно обложив лапником ящик, стал засыпать его землей.

— Подожди… Еще немного.

Примяли ногами холмик и воткнули в него толстую суковатую палку, помечая место.

— Все, готово!

Далее закидали бугорок снегом, так что торчавшая из земли палка была засыпана наполовину. На месте, где хранилась рация, образовался сугроб, мало чем отличавшийся от тех, что, притулившись к соснам, расположились по соседству.

Вокруг было натоптано. Снег, местами почерневший, смешался с землей, но вряд ли следы останутся до рассвета — запорошит усиливающийся ветер.

— Все, пойдем, — закинул Михаил за плечи вещмешок, — нам еще по этому морозу часа полтора топать. Отсидимся пару дней, пока все не утихнет, а там выйдем на связь.

Глава 7. Это могут быть диверсанты

Начало марта 1942 года

После того как год назад Ганелина, бывшего начальника управления НКВД Вологодской области, перевели в Челябинск, Лев Федорович Волостнов, будучи его первым заместителем, занял освободившееся место. Работы с тех пор значительно прибавилось. Неудивительно, что приходилось задерживаться до самого утра. Мелочей на такой должности не существовало, полагалось быть в курсе всего, даже того, что, казалось бы, лежало далеко за рамками его обязанностей.

В последнее время вражеская авиация усилила налеты на важные промышленные и оборонные предприятия, и надо было принять срочные меры по их маскировке. Через Вологду проходил важнейший железнодорожный путь, снабжавший Ленинградский фронт продовольствием и оружием, и следовало усилить его охрану. Особенно важны были мосты, имеющие стратегическое значение. Четырежды предпринимались попытки их подрыва группами диверсантов: в первом случае их взяли на полпути к мосту через Сухону, а в остальных — обезвредили сразу после приземления, хотелось, конечно, взять живыми, но сопротивление было яростным.

Полтора месяца назад группа лазутчиков попыталась взорвать эшелон с военной техникой близ Бабаево, и только бдительность охраны позволила избежать катастрофы. Диверсантов взяли на железнодорожной станции в тот самый момент, когда они подкладывали фугасный снаряд под боевую машину «БМ-13». Так что для предотвращения подобных случаев требовалось также усилить охрану сопровождения наиболее важных эшелонов.

Майор Волостнов постоянно держал связь с начальником транспортного отдела, вот только людей катастрофически не хватало. Нужно было как-то исхитриться и выделить, по крайней мере, роту на охрану поездов по Вологодской области.

Еще через Вологодскую область проходило конвоирование осужденных и пленных в глубь территории Российской Федерации. Этапирование проходило в необорудованных вагонах, поэтому нередки были случаи побега. «Побегушников» также следовало отлавливать, чтобы привлечь к ответственности, а это, в свою очередь, увеличивало и без того непосильную нагрузку на весь личный состав.

Неделю назад во время конвоирования осужденных пешим порядком на колонну был совершен авианалет. Бо́льшая часть конвойных погибла под бомбежками, а группе из ста человек удалось бежать. Ситуацию осложнял тот факт, что многие из заключенных имели боевой опыт, могли сбиться в вооруженные банды и разъехаться по всему Советскому Союзу, где отлавливать их станет куда труднее. Опасения подтвердились через три дня: был совершен налет на вагон, перевозивший крупную сумму денег. Нападавшим удалось сбить замки на опломбированном вагоне и вынести три мешка с деньгами. Причем трое конвойных были убиты. Как показали свидетели, действовали нападавшие очень грамотно, отличались дерзостью, слаженностью, умело обращались с оружием, налет проходил по всем правилам военного искусства, с умелым командованием, знавшим, что такое военная дисциплина. Не исключено, что на стороне преступников был офицер, имевший серьезный боевой опыт.

Майору Волостнову вскоре стало известно, что в городе объявились трое из сбежавших — связывались с местным криминалитетом, чтобы те помогли им приобрести фальшивые документы. Так что их поимка была вопросом ближайших часов. А там можно будет выйти и на остальных.

Третье марта выдалось необычайно теплым. Солнце палило так, словно намеревалось растопить весь выпавший за зиму снег. К вечеру резко похолодало, и мороз приодел подтаявшие сугробы в ледяную броню.

Волостнов подошел к окну и приоткрыл форточку. Ветер тотчас выдул застоявшийся запах дыма и принес с собой холод, от которого хотелось невольно поежиться.

Сегодня был день рождения жены, и Лев Федорович уже приготовил подарок — жемчужные сережки с золотым колечком. Он собирался прийти домой немного пораньше, но не получилось. Стрелки часов показывали десять минут второго, но Волостнов был уверен, что Людмила не заснет до тех пор, пока он не явится. У них останется часа четыре, чтобы побыть вдвоем и отметить праздник.

Лев Федорович сложил документы в одну стопку, тщательно ее выровнял и уложил в несгораемый шкаф, занимавший едва ли не весь правый угол комнаты. На самую верхнюю полку, в качестве укора, он положил папку с делом об ограблении вдовы летчика Героя Советского Союза Никифорова, пропавшего без вести в августе сорок второго. Вместе с ценными бумагами и деньгами пропали и его награды, которыми мог воспользоваться враг. Отыскать этого негодяя было делом чести.

Прикрыв дверцу сейфа, майор провернул ключ на два оборота. Теперь все, можно считать рабочий день законченным. Надев шинель, он бодро зашагал к двери. Уже закрывая кабинет, услышал, как зазвонил телефон. Пришлось вернуться обратно.

— Майор Волостнов у аппарата, — подняв трубку, бодрым и громким голосом отозвался Лев Федорович.

— Товарищ майор государственной безопасности, это начальник железнодорожной станции Бабаево говорит, Зорькин Яков Петрович.

— Слушаю, что там у вас, — невольно напрягся Волостнов.

Внутри невольно похолодело: неужели что-то стряслось на стратегическом объекте? Нужно усилить охрану мостов, железнодорожных станций опытными людьми. Но где их взять, сейчас они все на фронте. Охраной объектов занимаются вчерашние мальчишки, едва научившиеся держать оружие. Следует привлекать на службу НКВД солдат и офицеров запаса, уже поучаствовавших в боевых действиях.

— Мне тут путевые обходчики сообщили… Они видели близ деревни Озерное, недалеко от Бабаево, четырех десантировавшихся парашютистов. Это могут быть какие-то учения, а могут быть и диверсанты…

— Правильно сделал, что проявил бдительность, Яков Петрович. Никаких учений не планировалось. Примем меры!

Волостнов положил трубку, понимая, что остаток ночи ему более не принадлежит. Людмила поймет, не в первый раз… Сняв шинель, перекинул ее через спинку стула. Затем вызвал дежурного, рябого коренастого старшину лет тридцати, и распорядился:

— Срочно вызвать ко мне всех руководителей подразделений!

Еще через несколько минут в кабинете начальника управления НКВД по Вологодской области на рядком стоявших вдоль стены стульях расположились офицеры и в ожидании смотрели на Волостнова, полагая, что услышат нечто важное. Не всякий вечер начальник управления собирал во втором часу ночи сразу всех начальников отделов.

— Несколько минут назад мне сообщили, что близ деревни Озерной были сброшены четыре парашютиста. Не мне вам говорить, что может натворить один диверсант в глубоком тылу, а тут — целых четыре! — заговорил майор, прохаживаясь по кабинету.

Лев Федорович был высокого роста, широкой кости, с небольшой сутулостью. Ходил грузно, словно ощущал на своих плечах немалый груз ответственности. Так и в этот раз — он тяжеловатой походкой приблизился к окну, глянул в темень, а потом вдруг неожиданно развернулся и посмотрел на капитана Елисеева:

— Владимир Семенович, истребительные батальоны в вашем подчинении?

— Так точно, товарищ майор, — поднялся русоволосый капитан.

— После заседания немедленно свяжитесь с командирами истребительных батальонов, и пусть весь личный состав выезжает в деревню Озерное. Среди них немало людей, прошедших финскую, их опыт будет очень полезен. — Волостнов подошел к карте, висевшей на стене. — Не думаю, что в такую ночь, да еще по такому морозу диверсанты могли уйти далеко… Ваша задача перекрыть все дороги, — провел он заточенным карандашом по карте, — прочесать все соседние деревни: Раздольное, Луговое, Рудное. Диверсанты вполне могут скрываться там. Не исключаю, что кто-нибудь из местных мог видеть поблизости незнакомых людей, надо зайти в каждый дом и расспросить их.

— Есть! — бодро отозвался капитан.

— Твоя задача, старший лейтенант, — обратился майор к невысокому, но крепко сбитому двадцатипятилетнему парню, — связаться с пограничниками, пусть они вышлют поисковые группы в район железной дороги, прочешут тщательно по всем направлениям. А ты, Метелин, — глянул Лев Федорович на средних лет капитана, сидевшего в самом углу кабинета, — свяжешься с ротой охраны железнодорожных сооружений. Сейчас они размещаются в Бабаево. Скажешь, чтобы срочно проверили все стратегически важные объекты. Пусть повсюду усилят охрану, проверят все поезда, все здания, все подвалы в самом Бабаево и в окрестности, не исключено, что диверсанты добрались уже и до него и где-то там затаились. Может, находятся у кого-то из жителей на постое, а потому нужно поспрашивать у местного населения о посторонних. Не пренебрегайте даже самыми незначительными сведениями, нужно будет проверить всех! Я сейчас тоже выезжаю на место, посмотрю все своими глазами… О выполнении задания мне немедленно доложить. Все, за работу!

Офицеры дружно поднялись, шаркнув стульями, и вышли из кабинета. Оставшись в одиночестве, Волостнов поднял телефонную трубку: надо было позвонить жене, сообщить, чтобы не ждала. Наверняка уже не единожды подогрела его любимый борщ. Но в следующую секунду он передумал и положил трубку на место. Не сейчас… Для разговора просто нет времени. Лучше все объяснить при встрече. Жена — умница, она поймет даже без долгих объяснений.

Подхватив со стула шинель, Лев Федорович быстро оделся, застегнулся на все пуговицы и вышел из кабинета.

— Двигатель разогрел? — спросил он у водителя, шагнувшего навстречу. — А то еще не заведем в такой мороз.

— Все в порядке, товарищ майор, — бодро отозвался худенький сержант, — можно ехать. Вы домой?

— Не надейся, — усмехнулся Волостнов. — Едем сейчас на Озерное. Там нас уже ждут. — И грузной походкой, разительно отличавшей его от всех остальных, зашагал по коридору в сторону выхода.

Водитель запоздало устремился следом.

Оперативники, прибывшие к предполагаемому месту десантирования первыми, успели просмотреть всю местность и обнаружили два парашюта, запрятанных в снегу. Вскоре к ним на помощь прибыл истребительный батальон — не безусые юнцы, каковыми он был укомплектован еще в начале войны, а люди, немало повидавшие, успевшие повоевать. Бо́льшая часть из них не могла быть призвана на фронт в силу возраста, а то и по ранению, что не мешало им вполне успешно справлять свою службу в батальоне. От обычных юнцов их отличали наблюдательность и смекалистость, что свойственно людям с жизненным опытом. К тому же большинство из них были охотниками и неплохо знали местность.

Без подсказки уполномоченного, разделившись на группы, принялись прочесывать район. Заходили далеко в лес, вязли в огромных сугробах, прекрасно знали расположение охотничьих землянок, где могли затаиться диверсанты. Однако все безрезультатно, никаких следов лазутчиков, а усиливающаяся пурга занесла то немногое, что должно было остаться после их приземления. Остальные парашюты тоже не нашли — немудрено, сугробы намело такие, что в них можно было спрятать не только несколько метров белой ткани, но даже жилой дом.

Отдельный полк НКВД, поднятый по тревоге, взяв по периметру район десантирования, также ничего не выявил. Были задержаны несколько подозрительных человек, но после проверки выяснилось, что все они из местных — двое работали машинистами и возвращались со смены, еще четверо были укладчиками железнодорожных путей, вызванными в срочном порядке на четырехсотый километр; седьмым оказался восемнадцатилетний парень, который миловался с любимой до самой зорьки. Тому была особая причина — уже через четыре часа он отбывал в военкомат по месту приписки, а уже оттуда — на Ленинградский фронт. Так что чинить парню препятствий никто не стал, отпустили с миром, пожелав, чтобы остался в живых.

Прибыв в Бабаево, Лев Федорович связался по телефону с управлением полка по охране железнодорожных сооружений. Однако ни на вокзалах, ни на путях, ни на станциях не было выявлено никого подозрительного. Рабочий день на стратегически важных объектах протекал в штатном режиме, ничего такого, что могло бы выбиться из привычного графика, — с фронта на переформирование шли потрепанные боевые полки, а на фронт двигались маршевые подразделения, едва успевшие пройти краткосрочные курсы на полигонах.

Выходит, что диверсантам каким-то невероятным образом удалось просочиться через многочисленные заслоны.

Домой майор Волостнов вернулся только к шести часам утра. Недовольный, хмурый, изрядно продрогший. Чмокнул жену в щеку, достал из карманов брюк подарок, завернутый в золотистую хрустящую бумагу, поздравил, не обременяя себя многословием, и пошел ставить чайник, чтобы отогреть изрядно озябшие руки.

Людмила, заприметив его безрадостное настроение, как у них было заведено, ни о чем не расспрашивала, просто поблагодарила за подарок, поцеловала в лоб и отправилась спать. Знала, что мужу какое-то время потребуется побыть одному, выпить крепко заваренного чаю и вместе с занемевшими от холода руками отогреть промерзшую душу. Вот тогда он станет тем прежним Левонькой, которого она любила.

Выпив кружку чая, Лев Федорович пошел спать, а чтобы не будить супругу, устроился на кожаном диванчике, укрывшись шинелью. Не имеет смысла погружаться в глубокий сон, через пару часов нужно будет подниматься — на поиски диверсантов требовалось привлечь дополнительные силы.

Успокоения Волостнов так и не нашел, долго ворочался в тревожном ожидании, пока его, наконец, не сморил тяжелый и тревожный сон.

Из леса группа Филина вышла по наезженной дороге — видимо, местные жители использовали ее для вывоза дров. Широкий след от полозьев был крепким, накатанным, идти по нему — одно удовольствие, и через какой-то час они вышли на проселочную дорогу, которую в дневное время суток укатывали тяжелые грузовики.

— Сколько прошли, а еще ни одного патруля не встретили, — высказался Падышев.

У самого горизонта светлой полоской пробился рассвет. Ночь понемногу отступала. За спиной оставалась пурга, впереди — небольшой поселок, дававший о себе знать далекими огоньками.

— Это тебе не Москва, где на каждом шагу по патрулю, — резонно заметил Аверьянов. — А вообще, помалкивал бы о таких вещах, как говорится, не буди лихо, когда оно тихо.

— Документы у нас в порядке, переживать не стоит. Главное, самим не сморозить какую-нибудь глупость. Двинем на Бабаево, а оттуда уже по «железке» в Вологду.

— На железнодорожную станцию сейчас не пойдем, опасно! Все они находятся в ведомстве НКВД. Нужно переночевать где-то в поселке.

— Народ сейчас подозрительный, могут не пустить, — высказался Лиходеев.

— Если один не откроет, так второй обязательно впустит. Народ здесь простой, не пуганый, не дадут солдатикам на морозе околеть.

Вышли к деревне Озерное и постучали в крайний дом. Некоторое время в избе стояла тишина — наверное, хозяева, укрывшись за занавеской, изучали полуночных гостей, а потом старушечий голос боязливо полюбопытствовал:

— Хто там?

— Хозяйка, солдаты мы, в часть свою идем. Не дайте замерзнуть. Переночевать бы нам. Убытка мы не принесем, а харч у нас свой, еще и поделимся.

Дверь открыли не сразу. Через несколько минут милосердие победило, и с той стороны двери весело брякнула щеколда.

— Милости прошу, коли так. Как же солдатикам отказать? — отворила старушка дверь. Была она очень маленькой и сухонькой, но глаза зоркие и смотрела пытливо, уже совершенно не опасаясь неприятностей.

Ступив на порог, Аверьянов увидел, как по проселочной дороге покатили два грузовика с солдатами. Неужели по их душу?

— Спасибо тебе, мать, — произнес он и шагнул в настоянное домашнее тепло.

Глава 8. Год — это немного

Июль 1934 года

Аверьянов призвался на срочную службу из Вологды. Попал в Горький, в кавалерийский полк. Служба ему нравилась, особых трудностей он не испытывал и даже удивлялся тому, что кто-то жаловался на тяготы.

Тогда Михаил всерьез полагал, что в Вологду больше не вернется. Если он что-то и оставил в родном городе, так это доармейские чудачества, которыми столь богата мальчишеская жизнь.

Впрочем, было еще одно, занимавшее все его думы, — несостоявшаяся любовь. Может, оттого она была особенно крепкой, настолько, что не позволяла думать о чем-либо другом.

Михаил надеялся, что расстояние и длительная разлука позволят забыть девушку, которая сумела заслонить от него весь остальной свет. Звали ее Антонина, или просто Тоня. Высокая худощавая красавица с длинными каштановыми волосами, спрятанными под цветастый платок.

Возможно, другим она казалась обыкновенной девушкой, мало чем отличающейся от своих сверстниц, но для него она была особенной. В ней все было необыкновенным, начиная от голоса и заканчивая улыбкой. А еще Антонина умела смотреть так, что он забывал обо всем на свете.

Ему было пятнадцать лет, когда ее семья приехала в Вологду. Отец был военный, сменивший за годы службы с десяток областей. Небольшой провинциальный городок воспринимался ими как один из промежуточных пунктов, после которого предстояло переселяться на новое место. На длинноногую девчонку-подростка, нескладную, как геометрический циркуль, с острыми, будто углы треугольника, коленями Михаил поначалу совершенно не обращал внимания. Впрочем, как и она на него, считая хулиганистым дворовым мальчишкой.

Возможно, что со стороны он и выглядел шпаной, но у него всегда существовали свои принципы, которые он никогда не нарушал: никому не прощать нанесенных обид, никому не уступать в драке, даже если противник значительно сильнее, не задирать тех, кто заведомо слабее тебя, никого не бояться и смело идти навстречу опасности, каковой бы она ни была. Именно эти нехитрые правила позволили ему заполучить в мальчишеском братстве заслуженный авторитет.

Антонину Михаил приметил после одной скоротечной драки, в которой оказался победителем. Поверженный враг — парень с соседнего двора, старше его на два года, долговязый старшеклассник, которого все называли Филькой, — отказался подниматься с земли, опасаясь получить в челюсть следующий сокрушительный удар.

— Вали отсюда! — великодушно разрешил Михаил и, когда тот поднялся, проводил его сильным пинком, сопровождаемым хохотом ликующих мальчишек.

Мимо проходили две девушки — Галка с соседнего подъезда и Антонина. Дворовый клоун Геныч слегка наклонился, выражая почтение, и с улыбкой проговорил:

— Наше вам с кисточкой!

Поравнявшись с группой подростков, Галка еще больше вздернула и без того курносый нос и громко, чтобы слышали и остальные, произнесла:

— Видишь того длинного… с перемазанным лицом? — указала она на Михаила взглядом, который, не обращая внимания на редких прохожих, затыкал в брюки разодранную рубаху. — Это тот самый Мишка, я тебе о нем рассказывала. Он все время дерется. Не понимаю я некоторых мальчишек, почему они все время дерутся? У них что, кулаки, что ли, чешутся?

Михаил невольно повернулся в сторону девушек. Галка, которую он знал очень давно, не вызывала у него интереса, но вот девчонка, что шла с ней рядом, показалась ему очень симпатичной. Их взгляды пересеклись, и в больших голубых девичьих глазах, наивных и доверчивых, он прочитал откровенное любопытство.

— Ну, чего ты, Тоня? — обиженно проговорила Галка. — Не споткнись, уж больно ты на него засмотрелась.

Горделиво дернув красивой головой, девушка прошла мимо, помахивая белой сумочкой.

— Кто это? — спросил Михаил у ребят.

— Тонька, она в соседнем доме живет. Четыре месяца назад приехала, у нее батя артиллерист.

— Красивая!..

Последующие несколько дней Михаил постоянно думал о Тоне. Встретил он ее только через неделю, когда она вместе с матерью провожала до автобуса своего отца, статного артиллерийского офицера, уезжавшего в командировку. Так захотелось увидеть ее вновь и не воровато наблюдать за ней из-за угла, а быть рядом.

Следующая встреча произошла неожиданно. Бодрым шагом выходя из своего подъезда, Михаил едва не сшиб входящую в него Антонину. Девушка улыбнулась ему, чем основательно сбила его с толку.

— Я тебя раньше здесь не видел, — смущенно проговорил Михаил.

— А ты разве всех девушек знаешь в городе? — лукаво спросила Антонина.

— Ну, не всех… Но тебя бы я точно запомнил, — выпалил он.

— Это почему же?

— Потому что ты красивая.

— Мне это говорили, и не однажды. А ты смелый.

— Мне это тоже говорили, и тоже не однажды.

Первоначальное напряжение вдруг пропало. Язык, минуту назад неповоротливый и деревянный, уже был готов к остротам.

— А почему ты все время дерешься?

— Я бы рад был не драться, но по-другому никак нельзя… А ты на танцы ходишь? — перевел Михаил разговор на другую тему. — Здесь у нас в парке каждый день играет духовой оркестр. Там очень весело.

— Я бы лучше сходила в кино.

— Хорошо, давай сходим в кино. Если хочешь, пойдем прямо сейчас.

— Сейчас не могу, мне нужно навестить подругу, мы уже договорились. Лучше в воскресенье.

— Тогда в два часа, я буду ждать тебя у входа.

Антонина не опоздала, пришла точно к началу сеанса. В голубом приталенном платье, подчеркивающем ее фигуру и невероятно подходившем к ее глазам, она выглядела еще красивее и казалась немного старше. Михаил не мог отвести от нее восхищенного взгляда. Он плохо понимал, что происходит на экране, лишь иногда смотрел на бегающие картинки, которые потеряли для него всякий интерес. А когда невзначай касался Тониной руки, невольно ощущал, как по коже пробегает электрический разряд.

Далее их отношения развивались стремительно — не было дня, чтобы они не увиделись. Час, проведенный без Антонины, казался ему бесцельно потраченным. Лето наполнилось для него любовью и новым смыслом, о котором он даже не подозревал.

В один из вечеров, когда они по обыкновению прогуливались в городском парке, Антонина вдруг остановилась и, глядя на него снизу вверх, произнесла:

— Мы послезавтра уезжаем. Папу переводят на новое место службы.

— Куда? — Михаил почувствовал, как под ногами закачалась земля.

— Под Тулу.

Прежнее счастье раскололось на мелкие куски и разлетелось в самые отдаленные уголки вселенной. Теперь их не собрать. Михаил понимал, что как прежде уже не будет, следовало смириться с наступившей действительностью.

— Очень неожиданно. Почему же ты мне не сказала об этом раньше? — спросил он ровным голосом, стараясь не выдавать своего волнения.

— Мне было очень трудно. Я даже думала, что не сумею перенести разлуку. Но потом поняла, что год — это не так страшно, я выдержу. А ты тем более… Ведь ты такой сильный!

— Да. Год — это совсем немного. Мы справимся, — как-то жалко улыбнулся Михаил.

— Я буду писать тебе каждый день, еще надоем своими письмами.

— Ты мне никогда не надоешь, тем более письмами.

Тоня уехала. Первые полгода письма действительно приходили едва ли не каждый день, в них она в мельчайших подробностях оповещала его едва ли не о каждом прожитом мгновении. Михаил буквально жил ее делами и заботами. Иногда она высылала ему свои фотографии, с которых на него теперь смотрела повзрослевшая, чуточку незнакомая девушка, знающая себе цену и прекрасно осознававшая свою власть над парнями. Но ее письма по-прежнему оставались наполненными нежностью.

Так прошел год. За ним потянулся еще один. В одном из писем, столь же обстоятельных, она написала о том, что поступает в Ленинградский пединститут, а сам Михаил, не пожелавший уезжать из Вологды, устроился резчиком по дереву, к чему у него был настоящий талант. Умело используя наработанное мастерство, он вырезал «берегинь» для своих друзей и знакомых.

Осенью Михаила забрали в армию, а еще через полгода он получил коротенькое послание: «Прости! Теперь у меня другой. Выхожу замуж. Больше не пиши мне, я могу не выдержать».

Свалившееся горе буквально расплющило Михаила. Целый день он ходил как отрешенный, и приятели, не ведавшие о кратеньком сообщении, лишь втихую подсмеивались над его меланхолией. А ночью, оставшись наедине со своими мыслями, он закрылся в туалете и до самого дна выплакал свое горе. Стало немного легче. Вот только он не знал, надолго ли. А на следующий день он получил поощрение от командования — лучше всех отстрелялся на полигоне из карабина. Вот только никому было невдомек, что на мишени он представлял своего соперника.

От Геннадия, писавшего ему раз в два месяца, Михаил узнал, что теперь у Антонины другая фамилия — Тарасюк, она вышла замуж за его заклятого врага Сидорку Пятака. Вместе им было тесно в одном городе, возможно, поэтому они неистово разбивали кулаки о лица друг друга. Как оказалось, Тоня переписывалась и с Тарасюком, и это маленькое предательство ранило его еще больнее.

Михаил продолжал служить дальше, Антонину старался не вспоминать. Иногда это у него получалось. В какой-то степени он даже напоминал себя прежнего: бесшабашно-веселого, отзывчивого на добрую шутку и ценящего крепкое словцо.

За три месяца до окончания службы Аверьянов получил от Геныча письмо, в котором тот обмолвился о том, что в город вернулась Антонина. А в конце, не то с досады, не то от восхищения, добавил: «Все такая же, как и была. Эту чертовку ничего не берет!» И оказалось, что никуда ничего не подевалось, все осталось при нем. Тут же вернулись прежние воспоминания, как они, взявшись за руки, прогуливались в городском парке, как ждал ее в сквере, где обычно назначал Тоне свидание, припомнился даже вкус их первого поцелуя…

На следующий день Михаил вдруг получил от Антонины письмо.

Целый день он носил его в наружном кармане гимнастерки, не решаясь распечатать: как-то уже все наладилось, и что-либо менять в своей жизни Михаил был не готов. Наконец не выдержал и, вытащив его из кармана, порвал на мелкие кусочки.

В душу вдруг вернулся покой, будто и не было никогда в его жизни Тони.

А через три месяца Аверьянов демобилизовался. Поначалу были планы поехать куда-нибудь за Урал, поработать в геологических экспедициях и вообще посмотреть страну. Но чем ближе подходил срок демобилизации, тем сильнее тянуло в Вологду. Врал себе, что дело в родителях, которые наверняка нуждаются в его помощи. В действительности же причина была иной — нестерпимо хотелось увидеть Антонину. Пусть это будет всего лишь однажды, мельком, но они обязательно должны встретиться.

Вологда мало изменилась. Все такая же тихая и провинциальная, неприметная, неторопливая. Девчонок тоже много — голосистые и звонкие. Все так же тихо протекает Сухона, заросшая по берегам густыми сочными травами. Вот только родители от долгого ожидания как-то заметно сдали: отец ссутулился, поменяв стремительную походку на неторопливую ходьбу немолодого человека, а мать как-то высохла, худые щеки глубоко запали в полость рта, выдавая потерянные зубы. От прежней красоты, которой она славилась в молодые годы, не осталось и следа, о ней напоминали только фотографии молодой девушки, весело посматривающей со стены его комнаты.

Было, о чем погрустить.

Ближе к вечеру Михаил встретился с Геной, который искренне обрадовался возвращению приятеля со срочной службы.

— Как я рад! — не переставал повторять он, похлопывая его по плечам. — Уж и не надеялся с тобой встретиться, думал, что ты куда-нибудь на заработки подашься.

— Была такая мысль, — признался Михаил.

— О Тоньке не хочешь узнать?

— Не хочу, — ответил Аверьянов и невольно удивился тому, как фальшиво прозвучал голос. Кого же он хотел обмануть?

— Ну и правильно! Теперь у нее другая жизнь. Чего же ее вспоминать? Надо встречу как-то обмыть. А то чего на сухую-то, как-то не то!

Геннадий тоже стал немного другим, посуровел, что ли… Но очень хотелось верить, что внешняя суровость не отразилась на его добродушном характере.

— Я угощаю!

— Вот это по-нашему!

Михаил брел по тем улицам, где до армии любил бывать с Антониной, и невольно ловил себя на том, что всматривается в лица девушек, рассчитывая среди них увидеть ее.

— А знаешь, кто тобой очень интересовался? — неожиданно сказал Геныч.

— Кто же?

— Маруся!

— Это какая еще Маруся?

— Из соседнего дома! Все спрашивала меня, когда же ты вернешься. Я бы на твоем месте не растерялся. Она ладная девка стала. Правда, у нее ухажер есть, Виталька Прыщ!

— Это который на Комсомольской живет?

— Он самый. Но против тебя он жидковат. Так ты пойдешь к Маруське?

— Как-нибудь в другой раз, — буркнул Михаил, думая о чем-то своем.

— Смотри, упустишь девчонку, потом жалеть будешь, тут на нее половина района засматривается. А вот и она! — показал Гена на девушку, шедшую вдалеке. — Ишь ты, сюда идет! Как будто бы чувствовала.

Геныч оказался прав: трудно было узнать в высокой, женственно сложенной девушке нескладную угловатую девчушку, какой она была три года назад. Маруся не просто изменилась, она как будто бы переродилась, превратившись в настоящую красавицу. Наверняка парни всего района посворачивали шеи, глядя ей вслед.

Достанется же кому-то такая краса!

— Ты бы к ней присмотрелся, Миша. Она к себе никого не подпускала, тебя все ждала.

— Здравствуй, Миша, — подойдя к ним, мило улыбнулась Маруся.

В душе тишина. Прозвучавший голос не рвал в его душе струны. Что ты тут будешь делать — не его эта женщина! Хоть расшибись в лепешку, но не о ней он думал, не из-за нее просыпался по ночам, не ее писем ждал, не ради нее торопил время.

— Здравствуй, Маруся.

— А ты давно приехал?

— Уже два дня.

— А почему не заходил?

Смело! Девчонка определенно выросла.

— Но ты же не меня ждала.

— А если скажу, что тебя?

В какой-то момент Геннадий почувствовал себя лишним и произнес:

— Миш, у меня тут недалеко кое-какие дела есть. Давай встретимся завтра у «Московских огней» часов в шесть. Тебя это устроит?

— Вполне, — натянуто улыбнувшись, ответил Аверьянов, оценив такт приятеля. Вот только что ему делать с такой красой?

— А может, просто прогуляемся? — предложила Маруся, когда они остались одни. — У нас в городе разбили новый сквер. Там влюбленные назначают друг другу свидания.

— Ничего не имею против, — согласился Михаил.

Прошли по тихим вологодским улицам, совершенно не изменившимся за время его отсутствия, петляли по закоулкам, сидели на скамеечках, и, странное дело, ему не было скучно с Марусей.

— А почему ты все время молчишь? — неожиданно спросила она.

— Просто отвык от гражданской жизни.

— А если откровенно?

— Если откровенно… Ты этого можешь не понять.

— Почему? Я пойму. Ты вспоминаешь Антонину? — прозвучал простодушный вопрос.

— Ты про нее знаешь?

— Я многое про тебя знаю. Ты ее очень любил… Ты и сейчас ее любишь?

— Трудно сказать… Просто часто вспоминаю.

— Я знаю рецепт, чтобы забыть.

— Вот как? — невольно удивился Михаил. — Я уже все перепробовал, не помогает.

— Нужно просто влюбиться, вот и все! По-настоящему влюбиться.

— Да, конечно… Как же я о таком забыл! И в кого же?

— Например, в меня.

— Хм… Возможно, в этом что-то есть.

Маруся была забавной, и с ней можно было говорить обо всем. Вот только жаль, что она никогда не сумеет заменить Антонину…

На следующий день Михаил с друзьями пошел вечером в ресторан «Париж», славившийся хорошей кухней. Расположились за свободным столиком, сделали заказ… И тут он увидел, как в зал, в сопровождении двух подруг, вошла Антонина. На ней было длинное приталенное платье с широким поясом, на голове небольшая шляпка, гибкую красивую шею украшало жемчужное колье.

— Ну все, Миха, — произнес Геннадий, сидящий рядом. — Пропал ты! Твоя краля пришла.

Прошедшие годы только подчеркнули женственность Антонины, она по-прежнему была свежа и хороша собой. Прекрасно осознавала собственную власть над мужчинами и держала красивую голову горделиво, снисходительно посматривая в зал. Заметив сидевшего около сцены Михаила, лишь едва кивнула и плавной походкой устремилась в дальний угол ресторана. Устроившись за столом, вытащила из пачки сигарету, подскочивший официант услужливо чиркнул зажигалкой.

— Почему она в ресторане без мужа? — спросил Аверьянов.

— А кто ее знает? — пожал плечами Геннадий. — Он у нее все время в разъездах. Когда его нет, она сюда часто с подругами заходит. Твоя бывшая пассия любит вкусно покушать. Чего ты загрустил? Может, тебе не стоит теряться? Видишь, как она взглядом тебя сверлит.

На сцену вышел духовой оркестр, музыканты, одетые в одинаковые клетчатые пиджаки, степенно расселись на заготовленные стулья, продули трубы, вслушиваясь в пронзительные звуки, а потом через минуту зазвучал вальс.

— Ты зря межуешься, — укорил Геннадий. — Такие женщины, как твоя Тонька, долго без присмотра не остаются… Смотри, к ней какой-то вояка потопал.

Из самого центра зала, покинув шумную компанию военных летчиков, поднялся старший лейтенант с орденом Боевого Красного Знамени на новенькой гимнастерке и, широко улыбаясь, направился к столику, за которым сидела Антонина. Остановившись перед ней, галантно наклонил голову и произнес:

— Позвольте пригласить вас на танец.

Духовой оркестр, подыгрывая подошедшему летчику, заиграл бемоль, усилив на полтона звучание. Получилось очень торжественно. Для красивого финала Антонине оставалось только протянуть вперед длинные пальчики, которые тотчас утонут в широкой ладони старшего лейтенанта. Однако она крепко, по-мужски затушила окурок о дно стеклянной пепельницы и подняла глаза на жизнерадостного офицера. После чего громко, видно, для того, чтобы услышал весь зал, напряженно замерший в ожидании, произнесла:

— Я не танцую.

Отказ услышали даже оркестранты, и труба, сбиваясь с ритма, уныло застонала, усиливая фиаско. Летчик держался молодцом. Не убирая с лица располагающей улыбки, он в сожалении развел руками и под звуки вальса «На сопках Маньчжурии» потопал к своему столику, где его уже поджидали хохочущие сослуживцы.

— Ай, да Тонька! — восхищенно воскликнул Гена. — Герою войны отказала. На войне не сбили, а тут она его просто наповал сразила…

Не дослушав его, Михаил вдруг резко поднялся с места.

— Ты куда? — удивленно посмотрел на приятеля Геннадий.

— Здесь недалеко, — бросил через плечо Аверьянов.

— А ты отчаянный, — покачал головой Геныч.

Аккуратно огибая столики, Михаил подошел к Антонине и произнес:

— Потанцуем?

Девушка покорно поднялась и положила невесомые руки на его плечи. Музыканты, поддавшись настроению, вдруг заиграли туш, а в дальнем конце зала кто-то отчаянно захлопал в ладоши.

— Это твой летчик хлопает? — спросил Михаил, посмотрев на Антонину.

— Почему мой? Я его впервые вижу.

— Это просто такая шутка. Кажется, твой несостоявшейся ухажер слегка расстроился.

— Ничего страшного, ничто так не закаляет мужской характер, как отказ женщины.

— Думаешь, он переживет? Я бы на его месте не пережил.

— Вот как? И что бы ты сделал?

— Упал бы у твоих ног с разбитым сердцем.

— Тебе это не грозит. Я бы тебе не отказала. Ждала, когда ты подойдешь.

— Мне кажется, ты меня не дождалась.

— За то время, что мы не виделись, многое произошло. Только потом я поняла, что всю жизнь ждала такого парня, как ты.

— Жаль, что не дождалась.

Антонина уверенно выдержала его взгляд. В эту минуту Михаил осознал, что перед ним совершенно другая девушка, которую он совершенно не знал. От прежней Тони остались лишь ямочки на щеках.

— Мы можем исправить нашу ошибку.

— С моей стороны ошибки не было.

— Согласна, не было. Я сама во всем виновата.

— Хорошо. Когда?

— Если хочешь, сегодня вечером… Есть одно место, где нас никто не увидит.

— Нам надо от кого-то скрываться?

— Ты должен меня понять, не все так просто.

— Тогда пойдем.

— Сейчас?

— Да.

— Ты надолго? — спросил Геннадий, когда Михаил с Антониной проходили мимо столика.

— Меня не жди. — Аверьянов достал деньги и положил их на стол: — Расплатись.

Вышли из ресторана. Было темно. Где-то в сквере под фонарем стрекотал сверчок.

— Нам далеко идти? — спросил Михаил и к своему неудовольствию почувствовал, как его голос заметно подсел. Вечерний сумрак добавил Антонине таинственности, плотно окутав ее фигуру.

— Мы уже почти пришли, — негромко произнесла она. — Вот в этот подъезд. Осторожнее… Там темно. Почему-то здесь все время выворачивают лампочки…

По скрипучим деревянным лестницам поднялись на третий этаж. На площадке четыре двери, обитые черной затертой материей.

— Куда дальше?

— Мы уже пришли. Нам сюда, — показала Антонина на дверь справа и, открыв сумочку, стала рыться в ней в поисках ключей. — Куда же они подевались? Ага, нашла.

— Чья эта квартира?

— Моей бабушки. — Она вставила ключ в замочную скважину и, дважды повернув, распахнула дверь. — Проходи, только поаккуратнее, бабушка крепко спит, но мало ли чего…

— Не переживай.

На цыпочках прошли в комнату, где за шифоньером, служившим одновременно перегородкой, раздавалось негромкое сопение.

— Я сейчас зажгу свет, — прошептала Тоня, подходя к столу, где стояла керосиновая лампа. — Она все равно не проснется.

— Ты думаешь, это нужно? Я тебя отыщу в любой темноте.

— А я хочу видеть твои глаза.

Вспыхнул фитиль керосиновой лампы, и дребезжащий свет мягко распространился по всей комнате.

— Иди сюда, — потянула Антонина за руку слегка замешкавшегося Михаила. — Садись, — показала она на край кровати.

Тоня была рядом, уже всецело принадлежала ему. Оставалось только протянуть руку и забрать ее целиком. Вот только предстоящая близость отчего-то совсем не радовала, внутри что-то угасло, а то немногое, что еще теплилось, могло погаснуть от малейшего дуновения. Оставшись с Антониной наедине, Михаил неожиданно осознал, что прежнему пожару не полыхать. Все перегорело, поблескивали только коптящие головешки, отравляющие существование. Она медленно поднялась и уверенными движениями начала снимать с себя длинное платье. Вдруг руки ее замерли в воздухе.

— Что с тобой? Почему ты на меня так смотришь? Со мной что-нибудь не так?

— Как тебе сказать…

— Скажи, как есть.

— Я не готов.

— Раньше ты никогда не говорил такого.

— С тех пор очень многое переменилось… — задумчиво произнес Михаил и, рывком вскочив с кровати, добавил: — Мне нужно идти.

— Если ты сейчас уйдешь, мы с тобой больше никогда не увидимся.

— Значит, так суждено, — ответил он и направился в прихожую. Осторожно открыв дверь, бросил с порога: — Закрой за мной!

Выйдя из подъезда, Михаил зашагал по безлюдной улице, освещаемой тусклыми фонарями. Деревья, колыхающиеся на ветру, отбрасывали кривые и мрачные тени на асфальт. Он дошел до перекрестка, на углу которого стоял трехэтажный дом старой постройки с чугунной узорчатой оградой, и, подняв голову, посмотрел на окна. Все были темными, только в одном на втором этаже мерцал свет. Некоторое время Михаил размышлял, как следует поступить дальше, а потом, поддавшись внезапному порыву, вошел в подъезд, стремительно поднялся на второй этаж и негромко постучал в дощатую дверь.

Некоторое время было тихо, затем осторожный девичий голос спросил:

— Кто там?

— Маруся, открывай, это я!

Замок щелкнул, и дверь приоткрылась. В проеме, тускло освещенном закопченной лампой, с распущенными волосами и в легком ситцевой халатике стояла Маруся. Сейчас она была хороша как никогда.

— Мне можно пройти?

— Проходи, — кивнула она и немного отступила в сторону. — Только потише, у нас соседи… Наверняка уже услышали, что кто-то постучался.

— Хорошо… Я тихонько.

Следом за девушкой Михаил прошел по длинному коридору и вошел в комнату. Она была небольшой. В ней с трудом умещались узенькая кровать, столик, да еще невысокий пузатый шкаф с поцарапанными дверьми. Вот, собственно, и все хозяйство.

Кровать Маруси была расправлена, подушка примята. На низком с толстыми ножками табурете лежала раскрытая книга.

— Ты читала?

— Да. Просто не могла уснуть, — ответила Маруся, не сводя с Михаила пытливых глаз.

— Почему?

— Я ждала тебя.

— Меня? Вот как… Неожиданно. Но мы же с тобой не договаривались о встрече, — искренне удивился Михаил.

Маруся закрыла дверь на ключ. Теперь они были одни на всем белом свете.

— Все так, — сказала она. — Но я чувствовала, что ты придешь. Это называется «женская интуиция».

— Хм, и ты знаешь, что будет дальше?

— Догадаться не сложно, ты останешься у меня на ночь.

Вот так сразу. Смело! Что же за день такой выдался: едва вырвался от одной женщины и попал в объятия другой.

— Знаешь, я ничего не имею против… Но если я у тебя останусь, где же я тогда буду спать? У тебя очень маленькая комната, здесь не поместится даже раскладушка.

Ответа Михаил не получил. Девушка стояла неподвижно, молча глядя на него. Он сделал шаг и притянул ее к себе. Податливо прижавшись к его груди, она защекотала волосами его лицо.

— Ты, главное, не бойся.

— А я и не боюсь… Когда ты рядом, — проговорила Маруся. — Ведь у нас все будет хорошо.

Михаил подхватил на руки легкое хрупкое девичье тельце, шагнул к кровати и бережно положил Марусю поверх одеяла. Торопливее, чем следовало бы, снял с себя рубашку, стянул брюки. Маруся, не отрывая взгляда, наблюдала за его движениями. Он опустился рядом и крепко обнял ее…

Что было потом, оба плохо помнили. А когда пришли в себя, Маруся открыла глаза и тихо проговорила:

— Я рада, что это был именно ты. Даже не представляешь, как я счастлива. Рядом со мной мужчина, которого я так ждала и которого очень люблю.

— Я тоже ждал именно такую девушку, как ты. И знаешь, мне кажется, что я в тебя влюбился по-настоящему.

— Можно задать тебе один вопрос, хоть и он покажется бестактным.

— Задавай какие угодно вопросы.

— А ты не вспоминаешь больше Антонину?

— Ах, вот оно что… Теперь понятно. Хочешь, я скажу тебе правду?

— Конечно, — слегка напряглась девушка.

— Я просто забыл о ее существовании. И теперь не могу даже вспомнить ее лица.

— Разве так бывает?

— Бывает… Об этом я узнал только сегодня.

Девушка уткнулась лицом в его грудь и всхлипнула.

— Ты чего? — невольно удивился Михаил. — Плачешь?

— Немного. Это от счастья. Мне говорили, что такое бывает, а я не верила.

— Лучше давай поспим, скоро рассвет. И не думай ни о чем плохом, знай, что я рядом.

— Хорошо. Как же я хочу, чтобы ты всегда был рядом со мной!

На следующий день, благо, что было воскресенье, проспали до самого обеда. А вечером Михаил повстречал на улице Витальку Прыща. В детстве его звали так потому, что все его лицо покрывали кровоточащие бугры. Теперь кожа была гладкой, только на подбородке остались две небольшие оспинки.

— Надолго в городе? — спросил Виталька.

— Теперь надолго.

— Мне тут сказали, что ты с Марусей задружился.

— И что?

— Она моя!

— Честно скажу, опоздал ты. Теперь моя.

Его губы сжались, обозначив складки на подбородке.

— Я тебя предупредил. А там сам смотри.

Аверьянов остался в городе, где продолжил родительское ремесло ювелира: делал броши, серьги и кольца, а в свободное от работы время рисовал и вырезал замысловатых птиц, которые также пользовались спросом.

Прошло два года. Маруся все время была рядом. Не однажды Михаил звал ее под венец, но она, в силу причин, одной ей ведомых, расписываться не хотела. А затем началась война. Договорились расписаться после победы, которая представлялась скорой.

Глава 9. Шутки кончились, шагай!

Март 1942 года

Утром добрались до Вологды на штабном «ГАЗ-М1».

Молоденький сержант, отслуживший всего полгода, не переставая рассказывал о том, как он хочет на фронт, чтобы отомстить за старшего брата, погибшего в сорок первом под Киевом. Но вот беда — его рапорту не давали ходу, а потому приходится развозить в глубоком тылу штабное начальство. Парень даже не подозревал, что находится от смерти всего-то на расстоянии вытянутой руки, и линия фронта проходила точно через его машину.

Аверьянов уныло отвечал и лениво посматривал в окно на занесенные снегом красоты. Проехали мимо трех поселков. Бо́льшая часть изб была заколочена широкими досками — горькие свидетели того, что хозяева съехали, кто куда. Крепкие довоенные хозяйства пришли в упадок, и прежний достаток был похоронен под большими сугробами снега.

— Что с поселками? — не удержавшись, спросил Михаил, поглядывая на строения. Лишь в некоторых избах теплилась жизнь, и из высоко торчащих труб узкими чуткими струйками курился дымок. — Народу что-то мало осталось.

У крыльца дома, подступавшего совсем близко к дороге, топтался сутулый дедок в душегрейке, чего-то выискивая, а потом, подхватив лопату, принялся разгребать снег, поднявшийся к самым окнам.

— А вы местный? — неожиданно полюбопытствовал водитель, с интересом посмотрев на Аверьянова.

— Можно сказать, что и так, — не стал отпираться тот.

— А я вот из этого самого поселка… Это дед Трофим. Еще совсем недавно он меня розгами гонял со своего огорода, а сейчас совсем плох стал… После «похоронки» на сына. Он у него танкистом был… В танке сгорел… В нашем поселке дворов пятьсот было. Музыка всюду звучала, на баяне играли, молодежи было много. Сначала коллективизация по поселку катком прошлась — народ разбежался, кто куда! А тех, кто не ушел, так война подобрала.

— Невеселая история.

— А вы по какой надобности в Вологду?

— По такой же, как и многие. Снабжением армии занимаемся, тыловики, — охотно ответил Михаил. — Помогаем фронту, чем можем. Нужно получить фураж для своей части и обмундирование. Это только кажется, что война лишь на передовой свершается, а в действительности она идет и в глубоком тылу. Ведь кто-то же делает снаряды и танки, чтобы побольше этих сволочей уничтожить. Кто-то шьет солдатикам одежду, чтобы они не замерзали. А потом все это мы должны переправить на фронт, чтобы воевалось легче, чтобы не думали ни о чем плохом и побыстрее победили фашистов. Так что без нас им трудно бы пришлось.

— Все так, — как-то уныло согласился сержант. — А вот только мы здесь, а они там, под пулями и снарядами, гибнут.

Остаток дороги проехали молча, думая каждый о своем. За окном вдруг запуржило, замело, навалило сугробов на дорогу, и пробиваться в город пришлось на усиленной передаче. Только подъехав к вокзалу Бабаево, Михаил снова заговорил, глянув на юного сержанта:

— Останови здесь, браток. Дальше мы уж сами как-нибудь доберемся. А на фронт не торопись, война эта надолго, так что ее еще и на тебя хватит.

Втроем вышли из машины и, прикрываясь от сильного ветра руками, зашагали к зданию вокзала.

— Говорливый сержант попался, — пробурчал Лиходеев, — как бы нам беды не наговорил.

— Сплюнь, — ответил Аверьянов, — нам еще здесь заночевать нужно. Вон, патруль идет… Да не верти ты башкой, смотри прямо перед собой, идем спокойно, документы у нас в полном порядке.

— А может, нам разбежаться в разные стороны, пока не поздно? — неожиданно предложил Падышев. — Нас же сейчас на цепи никто не держит. — Заметив, как напряглось лицо у Лиходеева, он успокаивающе добавил: — Чего зверем смотришь? Да пошутил я!

— Больше так не шути, у меня с большевиками собственный счет.

Перед входом на вокзал тоже стоял комендантский патруль. Трое человек с повязками на рукаве — старшина и два красноармейца — пытливо всматривались в военных, прибывших с очередного поезда. О чем-то перемолвившись, вернулись обратно в здание. Промерзли, видать, вояки!

— А вон там еще двое, — хмуро проговорил Лиходеев, показав на железнодорожные пути. — Уж не по нашу ли душу шастают?

— Ты, главное, не нервничай, — предупредил Аверьянов, — держись спокойно. Ты — тыловик, таких проверок на своем веку не одну сотню прошел, и документы у нас в порядке. Глаза не прячьте, смотрите прямо в глаза старшему патрульному, скрывать нам нечего.

— Шастают, как боевой патруль!

Прошли в здание вокзала. Зал ожидания был переполнен. Все места заняты пассажирами, и красноармейцы, видно, свыкшиеся с долгой дорогой, спали прямо на полу, завернувшись в тулупы. Небольшая группа пассажиров, в основном бабы с ребятишками, отыскала местечко подле лестницы.

В зал вошли еще двое патрульных. Склонившись над каким-то молоденьким солдатиком, они долго разглядывали его спящее застывшее лицо, а потом бесцеремонно растолкали за плечо. Пробудился красноармеец без удовольствия, глянул на подошедших и, поднявшись с полушубка, протянул военный билет. Начальник патруля, коренастый коротконогий сержант, вдумчиво перелистал его, после чего вернул обратно красноармейцу.

Солдаты, приехавшие издалека, лежали вповалку, неровными рядками, дожидаясь своих составов. Патрульные, имея понимание, старались не тревожить бойцов без надобности, осторожно перешагивали через распластанные тела, через разбросанные по сторонам ноги. Разбудить их не мог ни грохот проходящих эшелонов, ни пронзительный детский плач, раздававшийся из закутка, где расположились бабы с детьми, ни громкий разговор, звучавший поблизости. Дорога каждая минута забытья, потому что на фронте такая возможность выпадет не скоро. Просыпались лишь по команде командиров.

— Не иначе, как нас «пасут», — негромко произнес Лиходеев, посматривая по сторонам. — Вон, за окном еще патрульные. Чего они все сюда привалили? А по перрону еще два человека ходят в повязках, чего-то высматривают. Прямо в лица заглядывают.

— Там другой зал есть, — подсказал Падышев. — Не очень-то они тревожат тех, кто спит, может, пойдем туда, притулимся где-нибудь?

— Мысль хорошая, — отозвался Аверьянов. — Я схожу туда и посмотрю, есть ли там патрули? Чего зря нарываться?

Закинув вещмешок на плечо, он направился к залу. Неожиданно с другой стороны в зал ожидания вошли три красноармейца. Старший патруля, коренастый младший сержант, был одет в короткий полушубок. На вид ему было не более двадцати лет, на верхней губе пробивался желтоватый юношеский пушок. Двое других — еще моложе. По их усталым лицам было видно, что патрулирование для них в тягость. Не такой они видели армейскую службу. Наверняка представляли себя где-нибудь на передовой, с гранатой в руке врывающимися в немецкий блиндаж. А пули и минные осколки, разумеется, не для них. Ночное бдение воспринималось ими, как невероятная немилость воинской судьбы. Но от этой части службы не увильнуть, а потому они четко выполняли то, что было прописано по уставу: следили за порядком, выявляли неблагонадежных, а также пытались распознать вражеских агентов, что могли затесаться среди бойцов, отбывающих на фронт.

На Михаила, стоящего в отдалении, патрульные внимания не обратили. Видать, не тот типаж, не вписывался в инструкции. «Придется вас разочаровать, ребята», — невольно усмехнулся Аверьянов и уверенно зашагал прямо навстречу комендантскому патрулю.

Остановившись перед старшим с широкой красной повязкой на руке, пристальным взором окидывающим дальние углы зала ожидания, представился:

— Я — сержант Михаил Аверьянов, доложите обо мне в районный отдел Комитета государственной безопасности. Мне нужно доложить о государственной тайне.

Командир патруля был несколько ниже, чем представлялось издалека. Слегка приосанившись и задрав крупную голову, паренек с нескрываемым интересом посмотрел на подошедшего тыловика. Происходящее напоминало забавную шутку (где это видано, чтобы шпионы сами сдавались!).

— А почему погоны старшего лейтенанта? Решил себя в звании, что ли, повысить? — Начальник комендантского патруля откровенно шутил.

— Не время для веселья, — серьезно ответил Аверьянов. — Скажешь им, что встречи добивается человек с другой стороны.

— С какой такой другой стороны? — враз посуровел сержант.

— Включи мозги! С немецкой, — стиснув зубы, процедил Михаил.

Выдернув из кобуры пистолет, младший сержант отошел на два шага и приказал:

— Обыскать его!

Повернувшись, Аверьянов увидел Лиходеева, показавшегося в дверном проеме и с ужасом наблюдавшего за происходящим.

— Поднять руки! — приказал подступивший боец.

Михаил скинул с плеч вещмешок и поднял руки. Подошедший боец проворно и со знанием дела обыскал его, затем умело, не упуская ни одного сантиметра ткани, принялся ощупывать материю. Вытащил из гимнастерки документы и протянул их младшему сержанту. Тот, едва пролистав их, сунул в карман галифе.

Второй боец развязал вещмешок и вытащил из него пачку денег, завернутую в обыкновенный газетный лист.

— Ничего себе… Тут деньги, товарищ сержант, — с некоторым изумлением проговорил он. — Много денег.

— Разберемся. Положи на место. У него еще что-нибудь есть?

— Смена белья, курево, бритвенные принадлежности, — порывшись в вещмешке, доложил боец. — Ага… Пистолет «Вальтер».

— А наш «ТТ», значит, тебя не устраивает, — усмехнулся сержант. — Немецкое оружие предпочитаешь? Думаешь, за трофейное сойдет?

— Какое дали, такое и взял, — ответил Аверьянов, слегка потемнев лицом.

— Семенов, за оружие и деньги отвечаешь лично!

— Есть, товарищ сержант! — с готовностью отчеканил молоденький красноармеец.

— Мы на твои иудины деньги танк купим, чтобы дальше этих гадов долбить! Пошел на выход! — скомандовал старший патруля, отступая на шаг.

— Сержант, ты бы поаккуратнее с оружием, — предупредил Аверьянов, — оно ведь и пальнуть может.

— Разберусь как-нибудь и без подсказок, — сурово отозвался крепыш.

— Быстро у тебя настроение поменялось.

— Шутки кончились! Шагай, давай!

Под настороженные взгляды бойцов, расположившихся в зале ожидания, Аверьянова вывели из здания вокзала. В глазах красноармейцев ни сочувствия, ни интереса: многие из них побывали на передовой, повидали всякого, длинная дорога на фронт тоже ко многому приучила. Задержание еще одного бойца вряд ли отложится в их памяти. Случившееся — всего-то кратковременный эпизод, о котором они позабудут, как только за комендантским патрулем захлопнется дверь.

На улице становилось все холоднее. Ветер, не ведая пощады, хлестал по лицу, норовил исцарапать ледяной крошкой. Патруль повел Аверьянова вдоль длинного состава в сторону легковой машины с заиндевелыми стеклами. Немного впереди, указывая дорогу и сняв с плеч карабин, топал третий патрульный. Шапка-ушанка была завязана на самой макушке, и раскрасневшиеся уши выглядели откровенным вызовом крепчавшему морозу. Но он, удобно перехватив карабин, не чувствовал неудобств.

— Быстрее! — поторопил младший сержант, шедший позади. — В машину!

Фары у легковушки вспыхнули, громко завелся мотор, передняя дверца широко распахнулась, запуская в салон морозный воздух, и водитель, явно заскучавший в одиночестве, задиристо поинтересовался:

— Еще один дезертир? Басманов, где ты их находишь? У тебя на них просто нюх!

Ушастый распахнул заднюю дверь и угрюмо произнес:

— Пролазь!

Михаил шагнул в прокуренный салон, сел на сиденье и почувствовал, как холод замерзшей кожи проникает через его одежду, добирается вовнутрь тела. Впереди — неизвестность. Это был шаг в бездну, который во многом определит его судьбу и который он не мог не совершить. Неожиданно вспомнился случай, произошедший с ним в детстве, когда он гостил у бабушки в Ставрополье. Местные мальчишки целые дни проводили на речке, где главным развлечением были прыжки с крутого откоса в стремнину. Река, сдавленная по обе стороны высокими берегами, ускоряла и без того бурный поток, подхватывала прыгавших мальчишек и несла на середину течения, к месту, где вода разливалась раздольно и широко.

Подражая старшим мальчишкам, Михаил забрался на самый косогор, чтобы так же ловко, как и они, сигануть в стремительный омут. Но как только он подошел к краю обрыва, так тотчас осознал, что высота огромная, и вряд ли у него хватит духу, чтобы совершить решающий шаг. С пляжа на него посматривала ребятня и ждала, когда он, наконец, сподобится прыгнуть за остальными, так что уйти он тоже не мог, иначе станет всеобщим посмешищем, чего никогда не сумеет пережить. А значит, просто нет другого выхода, как только сигануть со всего разбега в бурлящую воду. Оттолкнувшись от берега, Михаил закрыл глаза и полетел вниз. Тот полет ему казался бесконечным (возникло ощущение, что он до скончания века зависнет где-то между небом и землей). А когда стукнулся об воду, подняв целый столб воды, осознал, что жизнь продолжается, и он совершил небольшой подвиг, преодолев себя, после которого другие преграды покажутся ему просто крохотными.

Вот и сейчас, как в далеком детстве, он стоял на том же самом обрыве и осознавал, что непременно сделает этот шаг, пусть даже он станет для него последним.

В салоне, по обе стороны от него, крепко стиснув плечами, расположились красноармейцы. Младший сержант занял командирское место рядом с водителем и, достав кисет, вышитый бисером, весело произнес:

— Это в прошлый раз мне все дезертиры попадались, а сейчас целый шпион! Сам сдался, наверное, эту гадину совесть замучила.

Аверьянов благоразумно промолчал — не тот случай, чтобы вступать в прения.

— Да посмотри на его рожу! Разве у такого совесть есть? — засомневался водитель.

— Давай езжай в комендатуру, оформим пока. А там пускай с ним военная контрразведка разбирается.

Глава 10. Тонкая игра «Абвера»?

Несмотря на все предпринятые усилия, диверсантам каким-то невероятным образом удалось просочиться через выставленные кордоны. Объявились они только в Бабаево. Возможно, им удалось бы уехать и оттуда, если бы один из них не сдался комендантскому патрулю. О подлинных мотивах такого неожиданного поступка оставалось только гадать. Ведь с такими документами, какими снабдил его «Абвер», можно было легко затеряться среди местного населения, пустить там корни, жениться, и вряд ли кто из местных заподозрил бы о его подлой сущности. Ведь не мог же он не понимать, что далее последует расплата. А может, эта какая-то хитроумная игра разведки «Абвера»?

Так что вопросов было куда больше, чем ответов.

После того как Аверьянова доставили в районный отдел госбезопасности, им сразу же занялся Елисеев, начальник контрразведывательного отдела. Он так подробно запротоколировал первый допрос, что у майора Волостнова невольно сложилось впечатление, будто он лично присутствовал во время их беседы. Сразу же после допроса Елисеев отправил группу оперативников с отделением автоматчиков на задержание двух агентов. Они оказали серьезное сопротивление, так что в результате ожесточенной перестрелки одного из диверсантов пришлось ликвидировать, а вот другого удалось задержать. Уже через час после его ареста тот стал давать подробные признательные показания, которые мало чем отличались от того, что уже успел рассказать Михаил Аверьянов.

О задержании диверсантов было доложено в Москву, и Центр рассчитывал на серьезные результаты. Но сначала следовало составить собственное мнение. Одно дело — лист бумаги, пусть даже с красочным повествованием, и совсем другое — живой рассказ.

Подняв трубку телефона, майор Волостнов набрал номер начальника контрразведывательного отдела.

— Слушаю, — прозвучал басовитый голос капитана Елисеева.

— Владимир Семенович, поднимись ко мне на минутку.

— Уже выхожу, Лев Федорович, — ответил заместитель и через пару минут уже негромко постучал в дверь кабинета начальника Управления государственной безопасности.

— Присаживайся, Владимир Семенович, — начал Волостнов. — У меня к тебе вот какой вопрос: какое впечатление на тебя произвел Аверьянов?

— Мне показалось, что он был искренним.

— То есть ты полагаешь, что его показания правдивы?

— Думаю, что да… Хотя некоторые вещи я бы перепроверил, чтобы быть точно уверенным.

— Что ты можешь о нем сказать? Каковы твои личные впечатления?

— Аверьянов родом из Вологды. На фронт пошел добровольцем, затем его отправили на курсы командиров. Командовал отделением, потом взводом, попал в окружение под Харьковом. Уверяет, что от его взвода осталось только три человека. Такие вещи проверить очень сложно… Пытался пробиться к своим, но попал в плен. Был в сборном лагере под Харьковом. Именно там произошла его вербовка. Оттуда был направлен в диверсионную школу близ города Веймар. Пытался бежать, но был пойман. Каким-то чудом остался в живых после расстрела. Лежал на излечении в госпитале. Затем его перевели в Псковскую диверсионно-разведывательную школу. После окончания обучения определили в «Абверкоманду-104» — его псевдоним — «Филин» — и перебросили сюда. По его словам, он сам напросился в Вологду, убедил немцев, что так будет лучше для дела.

— Значит, в Вологде у него проживают родственники?

— Не совсем так. Его старший брат — кадровый военный, артиллерист. Сейчас воюет на Волховском фронте, до войны служил в Горьком, мать уехала к нему, проживает там вместе с невесткой. А сам Аверьянов остался в Вологде, откуда и ушел на фронт.

— И какая причина заставила его вернуться в Вологду, если у него здесь нет близких?

— В Вологде проживает женщина, которую он очень любит.

— Он сам о ней рассказал?

— О ней он как раз не сказал ни слова, об этом мы узнали по оперативным источникам. Судя по всему, он вернулся сюда из-за нее.

— Любовь?

— Получается, что так.

— Что за девушка?

— Зовут ее Мария Радчикова, девичья фамилия Зотова. Двадцать два года, работает в железнодорожном депо сметчицей. Весьма привлекательная особа. Недавно вышла замуж. В деле имеется ее фотография.

Майор Волостнов согласно кивнул. В дело была вклеена фотография, не заметить которую было невозможно, уж слишком привлекательная женщина.

— Помню… Кто у нее муж?

— Капитан интендантской службы. По отзывам соседей, живут хорошо, не ссорятся. Есть ребенок.

— За женщиной установить наблюдение. Хотелось бы верить, что Зотова в этой истории ни при чем.

— Мы уже работали в этом направлении. Выявили круг ее знакомых, с кем она общается… Ведет довольно замкнутый образ жизни, никуда не ходит и ни с кем особенно не встречается. Разве только с двумя-тремя школьными подругами.

— Как ты думаешь, почему Аверьянов пошел на службу к немцам?

— Думаю, что у него не было выбора. Просто хотел выжить. С пленными немцы не церемонились. В сборном лагере под Харьковом, в котором он сидел, только за первые два месяца умерла от голода и ран половина пленных, а это несколько тысяч человек.

— А сам он что сказал в свое оправдание?

— То, что говорят и остальные. Все их рассказы будто бы под копирку. Родину не предавал, в плен попал только после того, как закончились патроны. Не стал оставлять для себя последний патрон только потому, что рассчитывал вернуться назад и помочь родине. Согласился пойти в немецкую разведшколу для того, чтобы, вернувшись, кровью искупить свою вину.

— И ты ему веришь, Владимир Семенович? — в упор посмотрел на заместителя Волостнов. Отношения между ними оставались дружескими, вот только взгляд Льва Федоровича с новой должностью как-то вдруг потяжелел. Елисеев невольно поймал себя на желании распрямить малость ссутулившиеся плечи.

— Вопрос непростой… Плен меняет даже самого сильного человека, но я бы рискнул привлечь Аверьянова к оперативной работе.

— Хорошо… Мне важно услышать твое мнение. А что другой диверсант?

— Настоящая его фамилия Лиходеев, в школе учился под псевдонимом «Синица». Из раскулаченных, при первой возможности перебежал к немцам. Из идейных. Кому уж я не стал бы доверять, так это ему, как он выразился, у него с Советской властью персональные счеты. Хотя его показания не противоречат тому, что уже рассказал Аверьянов.

— Это не может быть сговор или тонкая игра «Абвера»?

— Не похоже… «Абвер» не мог учесть всего, а вопросов мы задавали много. Их рассказы различаются только в деталях.

— Что ж, начнем с этого Аверьянова, а там посмотрим. В конце концов, расстрелять мы их всегда успеем. Вот что, Владимир Семенович, распорядись, чтобы привели ко мне Аверьянова.

Майор Волостнов допивал кружку чая, пролистывая документы, когда к нему в кабинет двое конвойных ввели молодого мужчину лет двадцати пяти. Он был чуть выше среднего роста, с крепкими, привыкшими к физической работе плечами. Глаза майора натолкнулись на спокойный и волевой взгляд, свидетельствующий о крепком характере. Безусловно — личность, такие встречаются не часто. Чтобы так смотреть на начальника управления НКВД, требуется недюжинная воля.

На предложение присесть Аверьянов поблагодарил сдержанным кивком и неторопливо опустился на стул. Широкие ладони, уподобившись примерному ученику, положил на колени и в ожидании посмотрел на Волостнова.

Лев Федорович не торопился начинать разговор, пусть осмотрится и осознает, в какой именно кабинет его доставили. Пусть поймет, что его делу придают особое значение — не каждый арестованный удостаивается чести разговаривать с начальником Управления.

У майора уже сложилось об Аверьянове собственное мнение. Такого человека окриками не напугаешь, скорее всего, наоборот, можно только настроить против себя. А важно расположить к себе, показать, что в нем заинтересованы, что его ценят, вот тогда Аверьянов может раскрыться по-настоящему.

Даже самый серьезный разговор следует начинать с обычной мелочи, и Волостнов, глядя прямо в глаза Аверьянову, спросил:

— Курите?

— Есть такой грех, товарищ майор, — ответил Аверьянов, едва улыбнувшись.

Лев Федорович пододвинул ему пачку папирос «Казбек». Тот благодарно кивнул и неторопливо, догадываясь, что разговор будет продолжительным и непростым, вытащил папиросу и очень тщательно размял слежавшейся табак. Столь же неспешно поднял со стола спичечный коробок и прикурил.

Волостнов терпеливо подождал, когда он сделает несколько затяжек, успокоится, внутренне соберется, а потом задал вопрос:

— Ваша настоящая фамилия? Имя? Отчество?

— Аверьянов Михаил Николаевич.

— Когда дали согласие на сотрудничество с немцами?

— Это было не сотрудничество…

— Отвечайте на вопрос.

— В конце сентября сорок первого, когда попал в плен под Харьковом и был помещен в концентрационный лагерь. Предложили пройти курс обучения в диверсионной школе. Я согласился, а потом во время занятий по стрельбе мы бежали, убив двух немцев. В течение суток нас всех поймали, приговорили к расстрелу. Мне повезло… Я выжил.

— По документам ваша фамилия Кузнецов.

— Все так, — кивнул Аверьянов. — Немцы мне дали такую фамилию в Псковской диверсионно-разведывательной школе. Под ней я учился три месяца. Называть свою настоящую фамилию, место, откуда ты родом, и вообще что-то рассказывать о себе запрещалось. За это могли отправить в штрафной лагерь, а то и просто вывести за ворота и расстрелять! С болтунами они не церемонились, так что все предпочитали держать язык за зубами.

— Кто ваши руководители в диверсионной школе?

— Официальным начальником был капитан Вальтер Штирик, но в действительности руководил школой майор Петергоф. Он же возглавлял «Абверкоманду-104». Диверсионное дело вел русский офицер капитан Васильчик, радиодело — латыш Янсонс, за пропаганду отвечал майор Галдин. Но не думаю, что эти фамилии настоящие.

— Что было дальше?

— После окончания школы был прикреплен к «Абверкоманде-104». Позывной — «Марс».

— Какие «абвергруппы» были в подчинении «Абверкоманды-104»?

— Сто одиннадцатая, сто двенадцатая и сто восемнадцатая. Я находился в сто восемнадцатой. Нашу группу возглавлял майор Черник. Родом он из Ивано-Франковска.

— Это его настоящая фамилия?

— Скорее всего, псевдоним.

— Что он за личность?

— Могу сказать одно — Россию ненавидел люто! Готов был ее целиком сожрать!

— А что за человек майор Петергоф?

— Сложная личность… Щеголеватый, молодой, не больше тридцати пяти лет, умный. Из прибалтийских немцев. Одинаково хорошо знает как немецкий, так и русский. Как-то обмолвился, что Железный крест ему вручал сам фюрер. Правда, за какие дела, я не знаю. Некоторое время «Абверкоманда-104» размещалась на границе с Польшей. Возможно, что за какие-то диверсии против польской армии. Майор Петергоф придает очень большое значение нашей работе. До нас в Вологодскую область были заброшены четыре группы, но ни одна не выполнила задания Центра, все провалились! После освобождения Тихвина на советскую сторону перешли еще две группы, но о них тоже ничего не известно. Мне было поручено узнать о судьбе заброшенных в советский тыл агентов. Если, конечно, представится такая возможность…

Лев Федорович усмехнулся. Те, что перешли линию фронта, и те, что десантировались на территории Вологодчины, были уничтожены практически сразу после их обнаружения. В то время Вологда была прифронтовым городом, и заниматься следственными мероприятиями просто не было возможности. Тем более что на советскую территорию проникал враг подготовленный, очень идейный, до предела мотивированный, люто ненавидящий все то, что связано с Советским Союзом. Когда брали диверсантов, то отстреливались они ожесточенно, оставляя последний патрон для себя, понимая, что пощады им не видать. Собственно, в первые месяцы войны чекисты не ставили себе задачи брать в плен диверсантов, ведь немцы забрасывали их в Вологодскую область целыми подразделениями, и нужно было очистить прифронтовую зону от всякого враждебного элемента. Кроме того, область заполонили дезертиры, которых также следовало выявлять и отдавать под трибунал, что забирало немало времени и сил. Сбиваясь в банды, дезертиры занимались грабежами, терроризировали население. А потому с диверсантами часто разговор был недолгий, и поступали с ними по закону военного времени.

— А какое ваше мнение? Как вы думаете, что с произошло с диверсантами?

— Думаю, что их уже нет в живых.

— Верно. Считайте, что вам очень повезло.

— Понимаю.

— Какой ваш псевдоним?

— Филин.

— А в армии вы кем были?

— Звание — сержант, должность — командир отделения.

— Мы делали запрос в вашу часть, там о вас отзываются хорошо. Считают, что вы пропали без вести. Биография у вас, я бы сказал, советская! Брат, вот, сражается на Волховском фронте. Сейчас ранен, лежит в госпитале…

— Что с ним?

— Прострелено плечо, но врачи говорят, что ничего страшного, так что скоро он вернется в строй. Как же так получилось, Михаил Николаевич, что вы перешли на сторону немцев и стали нашим врагом?

— Врагом я не стал… На моих руках нет крови советских граждан… И быть бы не могло. А пошел я в немецкую диверсионно-разведывательную школу затем, чтобы обрести свободу и вернуться в строй, где бы я мог быть полезен родине, — спокойным и ровным голосом проговорил Аверьянов и, немного помолчав, добавил: — С мертвого-то меня какой прок?

— Верно, никакого… Значит, не боитесь, что мы вас расстреляем?

— Не боюсь. Меня не расстреляют.

— Хм… Я бы на вашем месте так категорично не утверждал, — покачал головой Волостнов. — Я не собираюсь давать обещаний… Законы нашей страны строгие, но она может проявить великодушие, если вы действительно искренне раскаялись и желаете нам помочь победить врага… У меня к вам такой вопрос: если бы вы действительно пошли в «Абвер» только для того, чтобы вернуться на родину, тогда почему же вы не объявились сразу после выброски? Пару дней вы просто где-то отсиживались. Размышляли, как вам поступить дальше? И что вы делали все это время? Об этом тоже нам придется поговорить. А потом вы ведь не сами пришли, вас к нам доставил комендантский патруль.

— Было немного не так, товарищ майор, разрешите объяснить?

— Попробуйте, — откинулся на спинку стула Волостнов.

— Со мной было еще три человека. Все они — ярые враги Советской власти! Никто из них сдаваться не собирался. Меня могли просто убить, если бы я заикнулся о переходе на советскую сторону. Следовало действовать осторожно. К тому же никто меня не задерживал, я сам сдался патрулю на вокзале при первой же представившейся возможности и попросил, чтобы обо мне сообщили в районный комитет госбезопасности.

— Другие диверсанты видели, как вас арестовывают?

— Думаю, что да.

— Кто в вашей группе был командиром?

— Я был и командиром группы, и радистом.

— Вы говорите, что вас было четверо, но на станции вместе с вами оказалось трое. Где же еще один?

— Я его убил, — просто объявил Аверьянов, не отводя от Волостнова упрямого взгляда.

— Вот как… И почему?

— Он напал на меня. Если бы я этого не сделал, то сейчас мы бы с вами не разговаривали.

— И откуда такая неприязнь?

— Слишком много нас разъединяло. Он тоже из Вологды, так оказалось, что мы попали в одну диверсионно-разведывательную школу.

— Начальство знало, что вы не ладите?

— От них ничего не укроешь. Думаю, поэтому нас вместе и отправили.

— Как его звали?

— В школе он был под фамилией Свиридов, но в действительности его фамилия Тарасюк.

— И куда же вы дели труп?

— Оттащил в сторону и засыпал снегом.

— А что другим сказали?

— Сказал, что он местный и отправился в Вологду.

— И они вам поверили?

— Я постарался быть убедительным.

— Место, где зарыли труп, можете показать?

— Найти его будет несложно, оно видно прямо с дороги.

— Какую специальность имеют Лиходеев и Падышев?

— Диверсанты. Оба закончили Псковскую диверсионную школу.

Аверьянов выглядел открытым, не пытался юлить, не уходил от ответа, и его рассказ всецело совпадал с показаниями второго диверсанта. Неожиданно Волостнов поймал себя на мысли, что сочувствует ему. Вот ведь как бывает — служил, как положено, отстреливался до последнего патрона и по злому року оказался в плену. Будь судьба к нему более милосердной, вышел бы из окружения и продолжал бы воевать с немцами. Еще и награду бы получил!

Ошибиться майор не имел права. За время службы в контрразведке ему не однажды приходилось проводить допросы. Люди встречались разные. В каком-то случае приходилось расположить к себе, в других — прикрикнуть и даже запугать. Но сегодняшний допрос был особенным. С самого начала разговора он дал понять, что сведения задержанного важны, военная контрразведка в нем заинтересована. И если он будет до конца откровенен, то родина может простить прегрешения.

Потребовалось некоторое внутреннее усилие, чтобы отогнать это сочувствие, и следующий вопрос майор задал более нейтральным голосом:

— Хорошо… Вот что, Михаил Николаевич, предположим, я вам верю. А какой ваш позывной?

— Мой позывной — «Маз».

— Странно звучит. Что он означает?

Аверьянов слегка замешкался, а потом решительно ответил:

— Это первые буквы имени и фамилии моей девушки… Маруся Зотова.

— Она была для вас важна?

— Она важна для меня и сейчас. С ней я встречался еще до войны. — Михаил слегка улыбнулся и добавил: — Это было так давно, как будто бы в другой жизни. Когда после побега было решено нас расстрелять… Я знал, что меня не убьют, верил, что меня защищает Маруся. Прозвучал залп, я упал, меня уже засыпали землей, а потом я стал выкарабкиваться на поверхность. Во время расстрела присутствовал майор Петергоф, вот он меня и забрал к себе. Меня подлечили, а потом отправили в диверсионную школу.

— А какие позывные вашей «Абверкоманды»?

— «Петергоф». По фамилии руководителя нашей группы.

— Несложная комбинация, я думал, что «Абвер» работает потоньше.

— Они работают хитро, в этом им не откажешь, но позывной всегда можно поменять.

— Какие задачи ставило перед вами руководство «Абверкоманды»?

— Нам было поручено закрепиться на железной дороге. Завести среди служащих знакомства и следить за передвижением воинских составов к линии фронта. Желательно узнавать номера частей, каким вооружением обеспечены. Обращать внимание на орудия, военные грузы, боеприпасы, продовольствие. Если есть возможность, подсчитывать количество военной техники.

— Насколько рассчитана ваша командировка?

— На три недели. Если получится закрепиться, то командировку могут продлить.

— Где находится рация?

— Припрятали в лесу. Место приметное. Могу показать.

— Значит, вы готовы с нами работать и заслужить прощение?

— Сделаю все, что в моих силах, — ответил Аверьянов без пафоса.

Почему-то верилось, что так оно и будет.

— У меня к вам есть просьба, товарищ майор.

— А не рано ли для просьб?

— Это очень личное.

— Слушаю.

— Мне бы хотелось повидаться с этой девушкой. Я не знаю, что с ней случилось. Наверняка она думает, что я погиб.

— И в каком же качестве вы у нее появитесь? Здравствуй, дорогая, я — немецкий диверсант, так, что ли?

— Можно что-нибудь придумать.

— Для того чтобы что-то придумывать, нужно сначала заслужить. За нее можете не переживать, у нее все в порядке.

— Вы знаете, о ком я говорю?

— Знаю, — сдержанно отвечал майор.

— Она… сейчас одна?

— После того как перестала получать от вас письма, она поехала в Горький к вашей матери справиться о вас и там узнала, что вы пропали без вести. Совсем недавно вышла замуж за капитана интендантской службы.

Аверьянов прикрыл глаза. Некоторое время он сидел неподвижно, думая о чем-то своем. А когда он вновь открыл глаза и заговорил, майор Волостнов вдруг почувствовал, что перед ним сидит совершенно другой человек, весь потухший, словно переживший только что большое горе.

— Почему от меня уходят все те, кого я люблю?! Я ведь выжил только потому, что у меня была она. А если ее уже для меня нет, меня больше ничего не держит на этом свете. Можете сразу расстрелять.

— Не торопитесь умирать, — чуть строже произнес майор. — Свободы я вам пока не обещаю, но встречу с ней организовать смогу. А там сами решайте, как вам следует поступать. Люди вы взрослые, сами разберетесь в своих отношениях. Но сначала вы мне должны сказать, когда связь с Центром?

— Радиоэфир должен был состояться два дня назад.

— То есть срок уже прошел?

— Есть резервное время. Центр будет выходить на связь еще с неделю. Дальше тянуть уже не стоит, будет подозрительно.

— И все-таки, почему я должен вам поверить?

— Только мне одному известен знак работы радиста под контролем.

— И что это за знак?

— Если радист работает под диктовку контрразведки, в конце второго предложения будет пропущена точка.

— Хорошо, мы подумаем, — кивнул Волостнов и, обратившись к конвойным, стоящим в дверях, распорядился: — Уведите задержанного!

Поднявшись, Аверьянов привычно заложил руки за спину и, сопровождаемый конвойными, зашагал к выходу. Неслышно закрылась дверь.

Майор подошел к сейфу и, вытащив из него пухлое дело семьи Аверьяновых, принялся внимательно вчитываться в текст, перелистывая страницы.

Семейство Аверьяновых в городе было довольно хорошо известно. Еще прадед, освободившись после отмены крепостного права, завел в Вологде ювелирную лавку. Небесталанный и рукастый, он мастерил ювелирные украшения, ожерелья, кольца, браслеты, серьги. Его изделия пользовались спросом по всей области. Так что слыл он человеком весьма уважаемым и был весьма состоятельным. Нередко с заказами к нему обращалось даже волостное начальство.

Впоследствии мастерскую унаследовал старший сын Макар, сумевший преумножить семейное дело, открыв еще четыре магазина. Далее ювелирное ремесло перешло к отцу Михаила, чье хозяйствование пало на семнадцатый год. Два магазина национализировали, третий приспособили под продовольственный склад, а в четвертом разместили жилищную контору. Пятый, сравнительно небольшой магазин, в силу каких-то причин, а может, по прихоти судьбы, оставили за ним, где он продолжил наследственный промысел.

Когда отец ушел на покой, то передал магазин младшему сыну, который унаследовал от предков самобытный талант и недюжинную тягу к творчеству. Особенно удавались ему кольца из серебра, которые он называл «оберегами». Их с удовольствием скупали молодожены, зная, что талант и старания мастера — хороший довесок к настоящей любви и уберегут любовный союз от напасти и дурного навета.

Михаил жил в старой части города: зеленой, очень тенистой, устроенной для покоя, где испокон веков стояли купеческие особняки, коих даже к началу войны, пусть изрядно пообветшавших, но оставалось немало. Здесь царило затишье, какого не встретишь в промышленной части города, — не слышно шума, не доносится грохот, нередкий подле заводов, лишь ветки разросшейся сирени могут робко постучать в окно, тревожа хрустальную тишину. Но это как бы не в счет…

Уложив аккуратно дело Аверьяновых обратно в сейф, Волостнов достал следующую папку, под номером «В-144/39». Дело Марии Никитичны Зотовой. Перевернул первую страницу. На разлинованный шероховатый лист была наклеена фотография привлекательной женщины, способной заворожить, околдовать и, подобно русалке, затащить в такой глубокий омут, из которого возврата не бывает.

Вот с этого места и началась темная полоса в судьбе Аверьянова — с чертополохами, с дурман-травой, с занозистыми колючками, о которые немудрено ободрать душу. А она кровоточила, зарастала коростой и снова получала нарывы. Все дело в том, что угораздило его влюбиться, да так, что белый свет становился не мил.

Лев Федорович пролистал еще несколько страниц. Далее — написанные на листочках разного формата — в клеточку и полоску — слегка пожелтевшие, вырванные из ученической тетради, со следами губной помады и жирных пятен, небрежно писавшиеся от руки — последовали многочисленные доносы. Их изучали, анализировали, давали им какую-то оценку, но написанные кляузы в ход не пускали. В них не было ничего, кроме безумной любви двух непохожих людей.

«…Считаю своим гражданским долгом как коммунист и патриот нашей Советской родины довести до вашего сведения, что моя соседка из семнадцатой квартиры ведет аморальной образ жизни, завела любовника и встречается с ним вечерами. Убедительно прошу вас принять соответствующие меры…»

Лев Федорович невольно усмехнулся, представив доброхота. Наверняка какой-нибудь бобыль, изнывающий от ревности.

Перевернув страницу, прочитал следующий донос:

«…если женщина ведет аморальный образ жизни и заводит себе любовника, то она склонна к измене родины. Органы должны присмотреться к этой дамочке, не удивлюсь, если она связана с немецкими шпионами…»

Далее был слегка помятый лист бумаги с небольшим жирным пятном в самом углу. Наполненные желчью слова как будто бы прожигали пальцы.

«…обращаюсь к вам уже в третий раз. Однако с вашей стороны не было принято никаких радикальных мер. Видела, как соседка из второго подъезда Маруся Зотова целовалась со своим любовником. Личность его установить не удалось, но он часто наведывается к ней по ночам. Прошу принять меры к пресечению аморального поведения гражданки Зотовой. Какой же она подает пример подрастающему поколению, которое строит наше коммунистическое будущее…»

Дальше поперла такая откровенная грязь, что читать больше не хотелось. Лев Федорович еще раз взглянул на фотографию Марии Зотовой. Видно, она и вправду особенная женщина, если вызывает такую бурю «народного негодования». Половина города облегченно бы вздохнула, если бы ее отправили куда-нибудь на поселения в Сибирь.

Следовало оформить «Протокол задержания». Без этого никак! Взяв лист бумаги, майор принялся писать:

«Третьего марта на станции Бабаево комендантским патрулем в составе младшего сержанта Матушкина и рядовых Злобина и Герасимова был задержан немецкий диверсант, как впоследствии выяснилось, сержант Красной армии М. Н. Аверьянов, и доставлен в Вологодское управление НКВД. При себе М. Н. Аверьянов имел пистолет «Вальтер» и сто пятьдесят тысяч рублей…»

Заверив протокол своей подписью, он положил его в папку и подошел к окну. На улице было темно. На душе безрадостно. С этого момента Михаил Аверьянов находился под угрозой расстрельного приговора. Пятьдесят восьмая статья, часть первая, измена родине. Дело нешуточное. Приговор будет отсрочен, потому что Аверьянов будет включен в оперативную игру, но гарантию на благоприятный исход никто не даст, приговор могут привести в любое время. И самое скверное, этому никто не сумеет воспрепятствовать…

Заложив ладони за голову, Михаил Аверьянов уставился в темный потолок. Не спалось, мучила бессонница. Хотелось забыться, хотя бы ненадолго, а там, если повезет, оказаться в довоенной родной Вологде, которую любил. Тихий, спокойный зеленый городок, где так тревожно шумят кронами высокие клены.

Куда же подевалось все то, что он пережил? Как будто бы и не было ничего. А ведь это не так. Все осталось, и от этих воспоминаний никуда не убежать. Но самое главное — сейчас у него была Маруся. Вера в ее любовь буквально вырвала его из могилы и дала возможность жить дальше. Мало кто из врачей в госпитале верил, что ему удастся выкарабкаться — ранение было тяжелым, кроме того, он потерял много крови. Однако немецкие врачи сумели его вылечить, поставить на ноги. Сделали практически невозможное, относились к нему заботливо, словно он был одним из них. Так что даже трудно сказать, враги они для него или нет… Во всяком случае, стреляли в него не немцы, а свои, перешедшие на сторону врага, чтобы спасти собственную шкуру. Такие люди способны пойти на любую подлость.

Закрыв глаза, он думал о Марии, об их будущей встрече, о том, какая у них впереди будет долгая совместная счастливая жизнь. Во всяком случае, в это следовало верить. Незаметно для себя Михаил уснул, согреваемый мыслями о Марусе.

Глава 11. Я всего лишь связной

Связника задержали на почте в 16.30, а уже через полчаса он давал признательные показания. Как выяснилось, биография у него была вполне типичная для немецкого агента. Настоящее его имя — Зиновий Васильевич Поздняков. Родился в Новочеркасске в 1915 году, в семье майора императорской армии. На исходе двадцатого года его семья иммигрировала в Югославию, где и осела.

Учился Поздняков на юридическом факультете Белградского университета, где вступил в национальную организацию русской молодежи, созданную немцами для координации действий русского студенчества. Позже возглавил одно из подразделений союза и попал в поле деятельности «Абвера». После короткого, но содержательного разговора с сотрудником отдела «Абвер-2» был завербован и направлен для подготовки в разведывательный центр. В 1937 году был переправлен в район Вологды и по подложным документам сумел устроиться в бригаду обходчиков на железную дорогу.

Поздняков прекрасно осознавал, что оттого, насколько он будет откровенен, зависит его жизнь. Игра в шпионов для него закончилась в тот самый момент, когда ему в лицо направили пахнущий жженым порохом ствол пистолета. За прошедшие сутки сполна успел вкусить реальность — наручники на руках и сырой воздух в узкой камере Управления государственной безопасности Вологодской области. После разговора с майором Волостновым он сдал еще две диверсионные группы, с которыми раз в месяц поддерживал связь, но тот, не сводя с него строгих глаз, сказал:

— Этого мало, чтобы сохранить жизнь. Нужно вспомнить что-то еще.

— Я всего лишь связной… Моя задача — способствовать расширению агентурной сети и наблюдать за железной дорогой, — испуганно говорил Поздняков. — На связь с Центром я выхожу один раз в неделю и докладываю о том, что произошло за это время.

— Что ты должен был передать в этот раз?

— После встречи с агентом Филином я должен передать радиограмму о том, что встретил группу в условленном месте.

Майор в упор рассматривал связника. Обыкновенный, ничего такого, что могло бы отличить его от ровесников. Белобрысый, конопатый, сухопарый. Нацепит на лацкан значок и вполне сойдет за примерного комсомольца. Именно такие, без всяких опознавательных примет, необходимы в любой разведке. На идейного борца с Советским Союзом он не тянул — ссылался на собственную глупость и говорил о том, что Национальный союз активно опекается фашистским режимом.

Перед майором сидел молодой перепуганный мужчина, который прекрасно осознавал, что игры в благородство закончены, сам он находится всего-то в шаге от расстрельной статьи, и жизнь его зависит оттого, насколько он будет красноречив.

— Что вы знаете о прибывшей группе? — задал Волостнов следующий вопрос.

— Мне известно, что это наиболее подготовленная и доверенная группа майора Гемприх-Петергофа… Он возлагает на эту группу большие надежды. В последней радиограмме меня попросили оказать ей должное содействие и определить куда-нибудь на подходящее место на первые несколько дней.

— Насколько хорошо вы знаете майора Гемприх-Петергофа?

— Достаточно хорошо, — после некоторого замешательства произнес Поздняков. — Он был одним из тех, кто нередко приходил на заседания молодежного союза. Представлялся как Андрей Петрович Петергоф. Думаю, что представлялся под вымышленным именем. Не уверен, что даже его фамилия Гемприх-Петергоф настоящая. Только значительно позже я узнал, что он работает в «Абвере».

— Когда именно узнали?

— Весной тридцать седьмого, — немного подумав, ответил Поздняков. — Именно тогда мне предложили пройти подготовку в школе агентуры для дальнейшей заброски в Советский Союз.

— И вы сразу согласились?

— Да… Мне показалось это предложение интересным. Хотелось поработать в России. Правда, Вологда далековато от тех мест, где я родился. Но меня грела мысль, что я все-таки побываю там.

— Побывали?

— Не довелось.

— На какой срок рассчитано ваше пребывание здесь?

— Первоначально рассчитывали на полгода, но потом руководство решило меня оставить, посчитав, что я прекрасно справляюсь со своими обязанностями.

— Что ж, будем надеяться, что вы и дальше будете справляться со своей работой, — серьезно проговорил Волостнов. — Какой ваш позывной?

— «Лаф».

— Почему «Лаф»?

— В переводе с английского это значит «любовь».

— Ах, вот оно что… Вполне романтично. Ну, вот что, «Лаф», нужно будет передать, что группу встретили и помогли отыскать квартиру на первое время. Когда выходите на связь?

— Сегодня вечером.

— Думаю, не нужно предупреждать, что от того, как вы передадите телеграмму, будет зависеть ваша жизнь.

— Я все понимаю, — угрюмо произнес Поздняков. — Только мне нужно вернуться домой и взять блокнот с кодами, чтобы зашифровать радиограмму.

Майор выдвинул ящик стола и положил на стол блокнот:

— Вот этот?

— Где вы его нашли? — удивился Поздняков.

— Хм… Там, где вы его и запрятали — в подвале за мешками картошки. А теперь шифруйте радиограмму, у нас не так много времени.

Было уже далеко за полночь, когда тяжелая металлическая дверь громко стукнула, и голос сержанта-надзирателя сурово произнес:

— На выход!

Лампочка была тусклой, едва горела, но в этот полуночный час она показалась ему невероятно яркой. Ее свет пробивал веки, давил на глаза, парализовывал волю, проникал в мозг. Казалось, что он не проспал даже секунды, но сейчас, услышав крик надзирателя, понял, что все-таки вздремнул, правда, неглубоко и очень тревожно.

— На расстрел, что ли? — вяло поинтересовался Аверьянов.

— Сейчас узнаешь, — усмехнувшись, сказал сержант.

Хоть и скверная задалась жизнь, но умирать как-то не хотелось. Не все в этой жизни было плохим, и потом, имелись определенные планы на ближайшие пятьдесят лет, и очень будет жаль, если им не дано осуществиться.

Досадно, конечно, что пришлось столько много перетерпеть, суметь выжить в плену, и все лишь для того, чтобы несколькими месяцами позже быть убитым от руки русского солдата. Но более всего было обидно то, что не удастся свидеться с Марусей. И это всего лишь в одном шаге от любимой!

Заложив руки за спину, Михаил вышел из камеры.

Пройдя по коридору, поднялись на этаж выше. С правой стороны находилась дверь во двор. Интересно, в какой именно момент пристрелят? Когда он будет идти по коридору или когда выведут во двор? А может, заведут в камеру, зачитают приговор…

Но его вели дальше, мимо череды кабинетов. «Значит, все-таки расстреливать не собираются», — подумал Аверьянов, но не испытал при этом ни радости, ни тем более печали, словно все переживания и эмоции остались в унылой, едва освещаемой камере. Все-таки ведут на допрос. Кому-то не спится в полуночный час, вот и решил скрасить опостылевшее дежурство разговором с «предателем Родины».

— Шагай к выходу!

А это что еще за новость?

Прошли мимо караульных, стоявших у входных дверей, и вышли на улицу. Было стыло. В лицо бил ветер с колючим снегом. Морозно до жути. У входа в Управление стояла «Эмка», дверь которой неожиданно распахнулась, и из салона выглянул майор Волостнов:

— Ну что встал? Садись в машину, застудишься!

Машина тут же тронулась с места, щедро брызнув упругим слежавшимся снегом.

— Расскажи подробности своего расстрела.

— Это было под Веймаром, немецкий старинный городишко. Там размещалась разведшкола, куда меня поначалу определили. Как-то я ляпнул по неосторожности что-то про Гитлера, и на меня донесли начальнику. Понял, что расстреляют, и решил бежать, — безучастно начал рассказывать Аверьянов. — Нас таких человек двадцать набралось. На что-то надеялись… Бежать решили во время стрельбы, чтобы оружие было. А куда там особенно убежишь… Всех отловили… Потом вывезли на грузовике на окраину и стали расстреливать по нескольку человек. Мне повезло немногим больше, чем другим, я оказался в последней четверке. Ждал своей очереди. Тогда мне хотелось, чтобы эта очередь на расстрел никогда не заканчивалась… А у немцев все отработано до мелочей. У них вообще второстепенных деталей не существует. Одни расстреливают, другие добивают тех, кто сумел уцелеть, третьи закапывают трупы. Работали, как настоящий конвейер. Все слаженно, все четко, как будто не людей убивают, а на огороде копаются. Дошла очередь и до нашей десятки. Поставили нас на краю ямы. И знаете, у меня вдруг возникло чувство, что меня не убьют. А тут как раз и солнце взошло, да так ярко палило, что прямо лицо обжигало, глаз не мог открыть, так и слепило.

В нескольких шагах от нас выстроилась расстрельная команда. Не знаю, кто они были, но только между собой разговаривали по-русски. Подошел щеголеватый немец, лейтенант. Молодой совсем, лет двадцати, наверное, а потом вдруг все пропало… Я даже не понял, в какой именно момент прозвучал залп. Далее что-то необъяснимое случилось, со мной прежде такого никогда не бывало. Даже не знаю, как объяснить… Если бы я был верующим, то обязательно перекрестился бы. Меня вдруг не стало, а потом вдруг откуда-то возник свет, я его даже сейчас вижу, он со стороны березового леса исходил, через кроны пробивался, и чей-то голос произнес: «Иди!» Ну, я и пошел, хотя идти было тяжело, что-то в ногах мне мешало. Только потом мне рассказали, что у меня ноги были ранены, грудь прострелена, а сам я был землей засыпан. Веса тогда во мне не было никакого, самый настоящий дистрофик! Да и сил более не оставалось, а я продолжал разгребать землю и из могилы выкарабкиваться. Поначалу хотели меня там же пристрелить, да майор Петергоф не разрешил. Сказал, что сделает из меня настоящего разведчика. В госпиталь потом доставили, врачи давали один шанс из ста на мое выздоровление. Но ничего… Выкарабкался!

— И что же тебе помогло? Не каждый может таким случаем… похвастаться.

— Маруся. Если бы не она, я бы не выжил. Как закрою глаза, так лицо ее вижу. Я бы на все пошел, чтобы снова повидаться с Марусей. Никогда не думал, что любовь может быть такой. Ведь до нее девушек у меня немало было… А тут как накрыло меня, ничего не мог с собой поделать…

— Интересную ты историю рассказал… — с задумчивым видом покачал головой Волостнов и добавил: — Встречу с Марусей пока не могу тебе устроить, сам понимаешь, ее сначала заслужить нужно, а вот показать, где она сейчас живет, это можно. Посмотри на угловые окна третьего этажа, — указал он на дом, стоявший рядом. — Теперь Маруся Радчикова живет здесь с детьми. С прежнего места съехала.

— Радчикова? С детьми?.. Вы что-то путаете, Лев Федорович, она Зосимова.

— Не путаю. Теперь она Радчикова. Вышла два месяца назад замуж за капитана интендантской службы.

— Присосался, собака! — проскрежетал зубами Михаил.

— Не будем никого судить. Кто мы такие… Два года назад у него умерла жена, один воспитывал малолетнего сына. Без женщины в доме тоже никак нельзя. Потом женился на Марусе, русские женщины жалостливые. Сразу после того, как расписались, пошел на фронт. Пропал без вести… Так что Маруся воспитывает двоих детей одна. Один — свой, а другой — ребенок мужа.

— Для меня это ничего не меняет, как любил Марусю, так и буду любить ее дальше. Только благодаря ей я и выжил, — глухо отозвался Михаил. — А что у нее было и с кем, меня не интересует.

Он приник к замерзшему стеклу. Окна горели тускло-желтым светом, в какой-то момент ему показалось, что за окошком мелькнула тень. Маруся! Хотелось закричать от накатившего счастья. Но нет, это всего лишь тень от дерева, мерно раскачивающегося на ветру.

Свет в окнах вдруг погас. Сказка закончилась: ни продолжения, ни счастливого конца. Полная неизвестность.

И все же грудь распирало от счастья при мысли, что он находится от Маруси всего-то на расстоянии трех десятков шагов. Пусть их разделяет каменная стена, но они в одном городе, а там судьба предоставит ему шанс быть рядом с любимой, и он его не упустит!

— Я сделаю все, что нужно, — произнес Аверьянов и не узнал собственного голоса, прозвучавшего хрипло и с надрывом. К горлу вдруг подкатил тугой спазм, не хватало еще разрыдаться. Вот ведь как бывает — в плену слезинки не уронил, а тут готов по-мальчишески разрыдаться.

Майор понял его состояние и, предусмотрительно отвернувшись, проговорил:

— Рацию мы нашли, она оказалась точно в том месте, где ты и указал.

— Мне нечего от вас скрывать, рассказал все, как было.

— Мы тебе поверили… Нужно будет передать по рации такое сообщение: «Приземлились благополучно, ждем дальнейших распоряжений». Не сложно?

— Не сложно… Только для достоверности вместо «ждем дальнейших распоряжений» я бы написал: «Приступили к работе». А дальше подписываюсь: «Маз». Круг наших обязанностей обозначен, от нас ждут результатов в ближайшие несколько дней.

— Если считаешь, что так лучше, значит, так и сделаем.

— Можно задать вам один вопрос? — спросил вдруг Аверьянов.

— Спрашивай, — разрешил Волостнов. — Если он действительно только один.

— Вы поймали других агентов?

— Не совсем… Падышев был застрелен при задержании. Не пожелал сдаваться, а вот Лиходеева задержали. Но потом было решено расстрелять. — Взглянув на наручные часы, майор добавил: — Расстреляли во дворе тюрьмы пятнадцать минут назад. Не хочешь спросить, по какой причине?

— И по какой же?

— Отвечу тебе так… Он был недостаточно откровенен с нами. Проверили его информацию по другим каналам, а она не подтвердилась. Так что у меня к тебе очень большая просьба, будь с нами предельно честен. Валера, — обратился Волостнов к водителю, — вези нас в Управление.

— Понял, товарищ майор, — ответил сухопарый молчаливый водитель.

Автомобиль, осветив фарами падающий снег, выехал на центральную улицу.

Глава 12. Кажется, «Абвер» клюнул

Настроение было дрянь. Прошла неделя, а группа Филина не давала о себе знать. Обер-лейтенант Филипп Голощекин выходил в обговоренное время на связь, но эфир молчал. На восьмой день ожидания, преисполненный тревоги, он вновь нацепил наушники и принялся быстро отстукивать позывные Филина. Где же они? Почему так долго молчат? Что могло произойти с группой? Ведь она была одна из самых подготовленных, курировал ее лично майор Гемприх-Петергоф.

Неожиданно через трескучие шумы эфира обер-лейтенант услышал ответ: «Я — Маз!

Я — Маз!»

Тонкое эфирное попискивание напоминало звуки любимой мелодии. Голощекин поплотнее прижал наушники к голове, вслушиваясь в позывные. Передаваемые сигналы звучали быстро и очень четко, что свидетельствовало о высокой квалификации радиста. Почерк передачи обер-лейтенант узнал сразу — он принадлежал Аверьянову, одному из лучших учеников школы.

Группа объявилась в тот самый момент, когда руководство почти перестало надеяться на благоприятный исход. Едва сдерживая крик восторга, он привычно застучал ключом: «Маз, вас слышу! Как у вас дела?»

Еще через несколько минут прозвучал ответ:

«Петергофу. Десантировались благополучно. Встретились со связником. Приступаем к работе. Маз».

Расшифровав радиограмму, Голощекин немедленно поднялся к начальнику «Абверкоманды» майору Гемприх-Петергофу и, стараясь сдержать ликование, распиравшее грудь, выпалил:

— Группа Филина вышла на связь!

Майор стоял у окна и садовыми ножницами подрезал разросшийся в горшке куст розы. Он быстро повернулся к Голощекину и совсем по-приятельски произнес:

— Филипп, знаете, кем я бы хотел стать, если бы не закончил Александровское юнкерское училище?

— Надо полагать, что садовником, господин майор, — быстро нашелся с ответом обер-лейтенант.

— Ха-ха! — громко рассмеялся Гемприх-Петергоф. — А вы, я вижу, не без юмора… Это хорошо. В нашем суровом ратном деле спасает только юмор, пусть даже если он будет грубый и солдатский. А вы пошутили весьма тонко. За вашими плечами чувствуется кадетское образование, полученное где-нибудь в Нормандии, где весьма сильна русская община. Это я высказался без всякой иронии… Нет, дорогой Филипп, пожалуй, я бы стал продавцом роз. Мне нравится дарить людям радость. В моем большом доме под Кенигсбергом растут точно такие же красивые розы, с невероятно красными бутонами.

— А вы — романтик, господин майор.

— Где-то вы правы. Наверняка вас подняли бы на смех, если что-нибудь подобное вы сказали бы в мой адрес в другом обществе. Но мы-то с вами русские… как это ни странно звучит… и знаем, что даже на войне есть место романтике. Эмиграция не вытравила в нас чувство прекрасного, хотя пришлось насмотреться всякого. Мне доводилось видеть бывшего губернатора обыкновенным лакеем, а отпрыска знатнейшей фамилии примерзким шулером! Так что в этом мире много что меняется; единственное, что остается неизменным, это — ненависть к большевикам. — Майор открыл ящик стола и положил в него ножницы, после чего взял со стола радиосообщение и внимательно прочитал. — Сколько прошло дней с начала командировки?

— Почти восемь дней, господин майор.

— Восемь дней, — задумчиво протянул Гемприх-Петергоф. — Для войны это весьма большой срок. Может, радист работает под диктовку?

— Никак нет, господин майор! Отсутствует знак, что группа работает под контролем русской контрразведки.

— Уже хорошо, но напрашиваются вопросы, где они были раньше, почему не выходили на связь, почему не отзывались на позывные? Я, конечно же, доверчивый человек, но ведь не до такой же степени!

— Господин майор, вы полагаете, что группа работает под диктовку русских, несмотря на отсутствие знака?

— Дорогой мой Филипп, мы с вами работаем в «Абвере» и имеем полное право не доверять.

— Что же делать в таком случае? Может, стоит прекратить связь?

— В эту группу я слишком много вложил… Давайте не будем торопиться. Прекратить связь мы всегда успеем. Сделайте вот что, дайте Филину еще одну телеграмму, пусть объяснит, почему он так долго молчал. Если мы почувствуем, что радист действительно работает под диктовку русских… тогда решим, что делать дальше. Когда радиосвязь? Завтра вечером?

— Так точно, господин майор.

— Выполняйте! Мне тут еще лилии полить нужно. Эти цветы очень нежные, а русская зима на них скверно влияет.

Обер-лейтенант Голощекин молча вышел из кабинета.

Фамилия Голощекин в дореволюционной России была именитая, с глубокими традициями. Начало роду положил Карл-Филиппо Голощекинотано, приехавший из Флоренции в Россию еще при Петре Первом. Бедный скульптор, каковых в Италии было множество. Единственное, что его отличало от прочих, это большое честолюбие. Карл-Филиппо решил попытать удачи в далекой и загадочной России и, как показало время, не прогадал. Начал он с того, что ваял замысловатые сказочные фигурки, которые так нравились дамам дворца, а через год, заручившись поддержкой светлейшего князя Меншикова, Карл Голощекин построил близ Воронежа медеплавильный завод. В родной Италии он отливал скульптуры полководцев и императоров, которые не всегда находили место на площадях, большей частью пропадали во дворах богатеев, сделавших заказ. А в России он отливал пушки, внося свой посильный вклад в победу над шведами. Его продукция пользовалась невероятным спросом, и еще через пять лет он вошел в число основных поставщиков императорского двора.

Последующие поколения Голощекиных народились хваткими, мастеровитыми, у них получалось все, за что бы они ни брались. Занимались строительством и архитектурой, привлекая в Россию лучших специалистов. Перед самой революцией семья Голощекиных владела пятью металлургическими заводами, имела на Волге свой флот и торговала пшеном по всему миру.

После революции все имущество было потеряно, за исключением нескольких фамильных драгоценностей, которые удалось скрыть от таможенников при переходе границы. Начинать приходилось практически с нуля. Отец Филиппа выехал с семейством в Берлин, на тот момент самый крупный центр русской эмиграции. Тогда еще крепкий мужчина, он попытался открыть ресторан русской кухни, заняв деньги под большие проценты. Но дело прогорело, и пришлось отдавать последнее, что было ранее поделено между родственниками. Вспомнив о своем математическом образовании, едва не ставшем делом всей жизни, Голощекин-старший пошел в русскую гимназию преподавать алгебру. Филипп был отправлен в кадетский корпус, созданный еще генералом Деникиным, где прошел полный курс обучения. Затем поступил в Пражский университет, там на способного русского студента обратила внимание разведка «Абвера».

После годичного обучения в Берлине Филипп Голощекин влился в так называемую русскую группу, которой руководил прибалтийский немец Гемприх-Петергоф. Русскому сообществу он представлялся иначе — господин Петергоф, что должно было указывать на его благородное происхождение. В школе он преподавал разведывательное дело и однажды обмолвился о том, что за два года до начала войны дважды побывал в Москве в составе дипломатической миссии. Вкратце рассказал о том, что по линии матери в Петергофе осталось имение, в котором большевики разместили коммуну. От былого великолепия ничего не осталось, но вот часть античных статуй каким-то невероятным образом сохранилась, и он лелеял надежду, в память о матери, умершей незадолго до войны, восстановить родовое гнездо. Правда, этими приятными хлопотами, связанными с обустройством усадьбы, он займется позже, когда большевики будут отброшены за Урал. Судя по тому, как разворачивались события на Восточном фронте, ждать майору предстояло недолго.

Радиослужба «Абверкоманды-104» была одной из сильнейших на северо-восточном направлении и включала в себя целую сеть радиостанций, предназначенных для пеленгаций раций и радиофицированных групп. Кроме того, имелась еще и специальная радиостанция для проведения радиоигр, которым адмирал Канарис придавал большое значение.

Чтобы попасть в отдел связи, требовалось специальное разрешение. У входа стоял крепкий караульный, и Голощекин, показав ему пропуск, прошел в служебную комнату и устроился за своим столом. Рядом сидела штабсфельдфебель Кристина Шварцман и внимательно вслушивалась в эфир. Вчера вечером русские открытым текстом сообщили о том, что линию фронта в районе поселка Вдовий Яр попытался перейти старший лейтенант Красной армии: блондин, тридцати лет, крепкого сложения, ниже среднего роста. Следовало арестовать человека с такими приметами. Странность заключалась в том, что на их сторону так никто и не перешел, а дальнейшего радиоэфира не последовало. Напрашивался вывод, что сообщение являлось какой-то тонкой игрой русской контрразведки. Хотя существовал и второй вариант — русского перебежчика могли пристрелить где-то на передовой.

Обер-лейтенант надел наушники и, услышав позывные Аверьянова, быстро отстучал сообщение. Оставалось дождаться ответа.

Вошел лейтенант отдела связи. Выглядел он несколько взволнованным. Положив на стол расшифрованную радиограмму, доложил:

— Получили радиограмму из центра «Абверкоманды-104».

Радиограмма была запечатана в конверте, как того требовали инструкции, предназначалась лично начальнику Управления Вологодской области. Расписавшись в получении, майор Волостнов дождался, когда лейтенант выйдет, а потом оторвал край конверта и вытащил дешифрованную радиограмму. Внимательно прочитал:

«Мазу. Чем именно занимаетесь в настоящее время? Почему не выходили на связь в установленные сроки? Имеются ли у вас какие-нибудь трудности? Петергоф».

Нужно было срочно составить текст, который мог бы успокоить немецкую разведку. Придумать подходящую причину, из-за чего задержался выход в эфир. Например, это могут быть погодные условия. В это время года в Вологде невероятно ветрено. Подумав, майор Волостнов быстро набросал текст:

«Петергофу. В наши планы вмешалась ветреная погода. Во время десантирования нас разбросало в разные стороны. Встретиться в условленном месте не удалось. После истечения контрольного времени каждый добирался до станции Бабаево самостоятельно. Встретились через день. Обсудили дальнейший план действий. Еще через два дня встретились на почте со связистом, он помог нам устроиться на частной квартире в Вологде. Некоторое время пережидали. Присматривались. В Вологде происходят активные перемещения военных. Наблюдали маршевые полки, двигавшиеся в сторону железнодорожного вокзала. Переждав три дня, вернулись к месту выброски, где была запрятана радиостанция. Оттуда же передали первое радиосообщение. Место глухое, добираться до него сложно. Наше частое появление здесь может вызвать ненужные вопросы у жителей близлежащего поселка. Нами было принято решение перенести рацию поближе к железной дороге, в район Ватланово. Там же в лесу спрятали рацию. Место надежное, но добираться до рации далеко. Поэтому радировать каждый день невозможно. Предлагаем проводить радиоэфир в среду и в воскресенье, в шесть часов вечера. Маз».

Майор еще раз внимательно перечитал написанное. Вроде бы получилось гладенько. Постарался ответить на все вопросы, какие могли бы возникнуть у командования «Абвера». От группы, которая сумела зацепиться на такой важной стратегической территории, просто так не отказываются. Это будет первый случай, когда немецкие агенты сумели радировать с Вологодчины. Только за последний год в область было выброшено около двадцати групп, но ни одна из них не сумела продвинуться дальше Вытегры.

Сложив текст радиосообщения вчетверо, Лев Федорович сунул его в конверт и тщательно заклеил, после чего, как того требовали инструкции, приложил печать, записал сведения о составлении радиограммы в рабочий журнал и поставил точное время. Теперь это письмо в работе, оставалось отправить на утверждение в Москву. Поднявшись, он взял письмо и зашагал в шифровальный отдел, находившийся в противоположном конце коридора.

Небольшую комнатку занимали четыре человека: старший лейтенант Морозов, начальник отдела и трое сержантов (его помощники). Когда Волостнов вошел в комнату, подчиненные дружно, шаркая стульями, поднялись.

— Вот что, Игорь, — сказал майор, посмотрев на Морозова, — зашифруй это письмо и немедленно отправь его в Москву. Сделай приписку, что дело весьма срочное и что я жду ответа в самое ближайшее время. — Немного тише, словно бы размышляя вслух, добавил: — Хотелось бы, конечно, получить ответ часа через два.

— Сделаю, товарищ майор!

— Как только будет ответ, немедленно доложишь!

— Есть, доложить немедленно! — с юношеским задором отозвался лейтенант.

Одобрительно кивнув, Волостнов покинул отдел.

Шифровку от начальника Вологодского управления майора Волостнова Ермолаев получил без пятнадцати шесть. Сообщение было написано грамотно, весьма аккуратно. В нем не было ничего такого, что могло бы насторожить немцев или хоть как-то озадачить. Чувствовалось, что майор Волостнов тщательно выверял каждое слово. Пожалуй, именно так бы написал диверсант, сумевший закрепиться на советской территории. Осторожничает, осматривается, не делает ничего лишнего, а когда, наконец, убеждается, что находится в безопасности, то потихонечку выбирается из норы и начинает действовать.

Поднявшись к майору Тимофееву, находившемуся этажом выше, Ермолаев, коротко постучавшись, вошел в кабинет:

— Разрешите, товарищ майор?

За прошедшие шесть месяцев Центральный аппарат контрразведки четырежды пытался затеять радиоигру с немцами. Первая, состоявшаяся в сентябре сорок первого года, которую в контрразведке именовали «Викинг», прервалась после третьего радиосообщения. У советской контрразведки были серьезные основания полагать, что перевербованный немецкий агент, в прошлом есаул атамана Краснова, был не до конца откровенен, так что его расстреляли сразу же после провала операции.

В середине октября в Подмосковье на явочной квартире была задержана группа диверсантов с радистом. Диверсантов, оказавшихся невероятно идейными, после короткого разговора осудили на длительные сроки заключения, а вот радист проявил интерес к сотрудничеству. Им оказался бывший боец Красной армии, попавший в плен в первые дни войны. После краткосрочного обучения в школе радистов в местечке Вяцати неподалеку от Риги он был отправлен в свою первую командировку под Москву, где и был захвачен бойцами службы безопасности. Несмотря на большие ожидания от предстоящего радиоэфира, связь прекратилась сразу же после первого сообщения. После серьезного расследования сделали вывод: была допущена существенная ошибка — радиосообщение проводилось из комнаты начальника Управления, и немцы сумели запеленговать сигнал.

Третья попытка затеять радиоигру с «Абвером» состоялась в начале декабря. Тогда была обезврежена большая группы диверсантов, сброшенных под Ленинградом. Отряд НКВД попытался их обезоружить, но встретил яростное огневое сопротивление. Пришлось применять жесткие ответные меры, и из отряда в пятнадцать человек остался всего лишь один. Надо же было случиться такой удаче, но этим человеком оказался радист. Поставленный перед выбором: принять участие в радиоигре и жить дальше или быть расстрелянным как изменник Родины, он предпочел первое. В тот раз удалось отправить три радиограммы, после чего связь также провалилась. Трудно сказать, что именно произошло: не то контрразведка «Абвера» сумела перепроверить отправленную дезинформацию и догадалась, что радист работает под контролем военной контрразведки, не то радист не был до конца откровенен и передал в одной радиошифровке кодовое слово о своем задержании, но, так или иначе, радиообмен был прекращен. Этот случай оказался особенно досадным: контрразведчики полагали, что связь уже укрепилась, о чем было доложено в Генеральный штаб, и командующие связывали с этим каналом серьезные надежды.

Было еще несколько попыток начать радиоигру, даже пробовали вместо диверсанта-радиста ставить своего, грамотного специалиста, способного подстроиться под чужой подчерк радиопередачи, но «дыхание» у таких взаимоотношений было коротким, а в остальных случаях разведка «Абвера» даже не удостоила ответом.

Поэтому сейчас к задержанию радиста в Центральном аппарате контрразведки отнеслись весьма серьезно — представлялся хороший случай вновь попытать удачу.

— Проходи, — сказал майор Тимофеев. — Что у тебя?

— Только что получил сообщение от майора Волостнова. Немцы ответили на радиограмму Аверьянова. Интересуются, почему группа так долго не выходила в эфир. Это текст радиограммы для ответа, Волостнов просит утверждения.

Петр Петрович Тимофеев родился в Петербурге в семье железнодорожного служащего. В органах государственной безопасности начал служить с девятнадцатого года командиром взвода особого батальона при финской ЧК. Затем получил назначение на Украину, где дослужился до начальника третьего отдела государственной безопасности Украинской республики. С этой должности был переведен в Центральный аппарат государственной безопасности. Не затерялся и здесь — возглавил первый отдел Второго управления НКВД. Его отдел был ориентирован исключительно на Германию, за что получил название «немецкий», неудивительно, что Тимофеев был одним из первых, кто взялся за разработку радиоигр.

Петр Петрович внимательно прочитал составленное радиосообщение и поднял взгляд на Ермолаева:

— И каким будет твое мнение?

— Кажется, немцы клюнули. Пора затевать радиоигру.

— Так и сделаем, — одобрительно кивнул Тимофеев.

Петр Петрович был хорошо знаком с майором Волостновым. Несколько раз они пересекались на общих мероприятиях. У Тимофеева о нем сложилось собственное мнение: толковый грамотный офицер, умеющий просчитывать каждый шаг. Тот самый случай, когда можно было сказать, что человек просто создан для службы в государственной безопасности.

Еще раз перечитав предложенный текст радиограммы, Тимофеев не нашел ничего такого, что могло бы насторожить германскую разведку, и размашисто под ней подписался: «Утверждаю. Приступить к исполнению немедленно».

— Оставим сообщение, как есть… Когда будешь разговаривать с Львом Федоровичем, обязательно передай ему от меня привет. И пусть заходит в гости, нечего стесняться!

— Передам, товарищ майор!

Утверждение из Москвы пришло менее чем через два часа. До ближайшего радиоэфира оставалось пятнадцать минут. Вполне достаточно, чтобы настроить рацию на нужный диапазон и передать радиосообщение.

Подняв трубку телефона, Волостнов поинтересовался:

— Комната для радиосообщения подготовлена?

— Так точно, товарищ майор, — раздался бодрый голос младшего лейтенанта Когана.

— Я сейчас спускаюсь, будь там.

Положив телефонную трубку на аппарат, Лев Федорович вытащил из стола шифровальный блокнот в красной обложке, вышел из кабинета и, пройдя длинный коридор, спустился по лестнице, что вела во внутренний двор, где размещался следственный изолятор НКВД.

Здесь было столь же строго, как и на режимном объекте. Во дворе несла службу усиленная охрана. Вход через тяжелую металлическую дверь, у которой вооруженный автоматом стоял караул.

Заметив вышедшего начальника Управления, бойцы охраны приосанились, демонстрируя служебное рвение. Волостнов, едва кивнув в знак поощрения, терпеливо подождал, когда боец отомкнет массивную дверь длинным толстым ключом, и вошел в широко распахнутый проем, дохнувший застоявшей сыростью.

Коридор, как того требовали инструкции, был поделен металлическими решетками на несколько отсеков. Михаил, как особо ценный сиделец, был помещен в дальний конец коридора в одиночную камеру. Выглядела она просторнее остальных, в ней было чуть больше света, одеяло чуть потолще, слегка помягче подушка. Но все эти «чуть-чуть» в сравнении с другими «хатами» представлялись едва ли не «люксовым» номером.

Боец роты охраны, отставая на шаг, сопровождал майора Волостнова, выглядевшего сосредоточенным и хмурым. Держался заметно в стороне, опасаясь, что начальственный гнев может обрушиться на его бесталанную голову.

Лев Федорович подошел к камере, в которой находился Аверьянов, и распорядился:

— Открывай!

— Есть! — живо отреагировал боец.

Тотчас отыскал в тяжелой связке нужный ключ и открыл дверь, протяжно скрипнувшую.

Увидев вошедшего майора, Михаил поднялся и застыл у стола, на котором стояла кружка с недопитым чаем, здесь же лежал кусок черного хлеба. Никаких излишеств. Тюрьма НКВД — не лагерь для военнопленных, но и не курорт, так что арестантский быт сиделец должен почувствовать в полной мере.

— Побудь за дверью, — сказал майор бойцу охранения, давая понять, что разговор пойдет не для посторонних ушей.

— Есть! — Четко развернувшись, тот вышел, предусмотрительно оставив дверь немного приоткрытой.

— Ответил твой Петергоф, — сказал Волостнов.

— Он мне доверяет, — широко улыбнулся Аверьянов. — Где-то я ему обязан… Не окажись он подле расстрельной ямы, меня бы сейчас не было.

— Может, и доверяет, но кое-какие сомнения у него все-таки имеются, раз спрашивает, что вы делали целую неделю и почему не выходили на связь? Наша задача убедить немецкую разведку в том, что все проходит в штатном режиме. Ты меня хорошо понимаешь?

— Как никогда, Лев Федорович.

— Вот и отлично! Нужно будет передать в «Абвер» вот эту радиограмму. — Майор протянул ему листок бумаги. — У тебя будут какие-то замечания по тексту?

Прочитав составленное сообщение, Михаил ответил:

— То, что нужно.

— Как Петергоф назвал операцию с заброской твоей группы?

— «Барин».

— «Барин»? — невольно удивился майор. — Почему так?

— Он считал, что наша группа будет ключевой на северном направлении, а я в этой группе буду чем-то вроде хозяина. От меня будет многое чего зависеть, в том числе даже наступление армий «Норд».

— Ах, вот оно что! Грамотно подмечено. Мы тоже ничего не будем менять, наша операция тоже будет называться «Барин»! Пойдем в радиочасть. — Майор вышел и бросил караульному: — Дверь запри. Провожать нас не нужно, сами доберемся!

Вышли из внутреннего двора, оставив за спиной решетчатые окна следственного изолятора, и бодрым шагом заторопились в радиотехнический отдел, с оборудованной комнатой для радиопередач.

Младший лейтенант Коган, находившейся здесь же, уже включил рацию, настраивая ее на нужный диапазон. Увидев вошедшего майора Волостнова с арестантом, тотчас поднялся:

— Все готово для радиопередачи, товарищ майор.

— Ну, и чего мы ждем? — повернулся Лев Федорович к Аверьянову, выглядевшему напряженным. — Давай присаживайся к рации, теперь это твое рабочее место.

Сев за стол, Михаил быстро зашифровал радиограмму. Поставил рацию на передачу и уверенно застучал ключом: «Петергоф, как слышишь меня? Я Филин!» Когда через эфирные шумы пробились четко различимые щелчки, в которых он узнал руку лейтенанта Голощекина, тотчас принялся передавать шифровку.

Глава 13. Филин начал действовать

— Есть что-нибудь? — спросил Голощекин.

— Ничего нет, господин обер-лейтенант, — повернулась к нему Кристина. Хорошенькое личико, аккуратная головка, длинные волосы собраны на затылке в тугую светло-желтую «шишку».

— Что ж, будем ждать.

Голощекин установил рацию на прием, а когда услышал позывные Аверьянова, тотчас ответил. Еще через несколько минут, вооружившись карандашом, стал быстро записывать радиосигналы. Расшифровав радиограмму, обер-лейтенант быстро вновь застучал ключом: «Мазу. Что делаете в настоящее время? Петергоф».

Некоторое время были слышны только эфирные шумы, назойливые, неприятные, особенно в то время, когда с нетерпением ожидаешь ответа. Вскоре он услышал характерные знакомые щелчки — Филин вновь вышел на связь. Записав принятую радиограмму, Голощекин взялся за ее дешифровку. Расшифровав, некоторое время взволнованно мял листок бумаги в руках, затем поднялся и скорым шагом заторопился к Гемприх-Петергофу.

В кабинете майора он бывал не каждый день, возможно, именно поэтому неизменно отмечал перемены. Вдруг один из цветков исчезал, а на его месте появлялся горшок с маленьким ростком. Или видел, что цветы подросли на вершок — значит, в кабинете шефа им нравится. Так или иначе, Голощекин неизменно тренировал свою память, но в этот раз не отметить произошедших перемен было просто невозможно — подоконник, прежде заставленный разросшимися цветами, вдруг опустел. Через окно, прежде загороженное буйной растительностью, теперь можно было увидеть дом на противоположной стороне улицы и высокую заводскую трубу.

— Господин майор, вы убрали с окна все цветы? — удивленно спросил обер-лейтенант. — Мне кажется, что они очень украшали ваш кабинет.

— Вы очень наблюдательны, Филипп, — одобрительно кивнул Гемприх-Петергоф. — Это хорошо! Для разведчика такое качество первостепенно. Да, цветы я убрал сегодня утром, раздал коллегам. Знаете, в нашей работе не помешает чувство прекрасного, надеюсь, что это как-то скрасит будни коллег. Кстати, я оставил цветок и для вас. — Подняв с угла небольшой горшок с кактусом, он протянул его обер-лейтенанту. — Теперь он ваш. Владейте! Мне кажется, этот кактус очень подходит к вашему характеру. Цветы часто напоминают своих хозяев.

— Вы очень любезны, господин майор, и очень заботитесь о своих подчиненных, — бодро проговорил Голощекин, глядя прямо в глаза майору. Неосторожно взяв кактус, почувствовал, как мелкие иголки занозами впились в кожу и теперь приносили значительные неудобства.

— Вы меня хотите рассмешить, Филипп? Как-то не очень убедительно благодарите меня за подарок. Ответьте мне вот на какой вопрос: вы любите женщин?

— Разумеется, как и всякий мужчина, — не удивившись, ответил Голощекин. — Тем более, если женщина прехорошенькая.

— А если она от вас находится очень далеко или, наоборот, все время рядом с вами, тогда что?

— Полагаю, что острота чувств заметно притупляется.

— Вы совершенно точно подметили, притупляется! То же самое происходит и со мной. Цветы — это те же женщины, от которых я просто устаю. Если женщина мне надоедает, я ее оставляю. Если я устаю от цветов, то я их отдаю симпатичным людям. Так что вы попали в это число.

— Благодарю вас, господин майор, вы очень любезны.

— Завтра на их месте появятся другие цветы, и очень надеюсь, что они будут не хуже предыдущих. А теперь давайте докладывайте, как обстоят дела? И поставьте вы, наконец, этот кактус на стол! А то вы прямо, как какой-то садовник… Только потом не забудьте его забрать.

Обер-лейтенант аккуратно поставил цветок на край стола и произнес:

— Филин вышел на связь и объяснил причину несвоевременного выхода в эфир.

— И что у них там произошло? — с интересом спросил майор.

— Во время десантирования был сильный ветер, и его группу разбросало в разные стороны. Некоторое время они разыскивали друг друга. Но ночью и в заснеженном лесу связаться было очень сложно. Затем они по отдельности добирались до контрольного места встречи, до станции Бабаево.

Майор удовлетворенно кивнул. Путь не близкий, просто так не дотопаешь. На заре своей молодости ему приходилось бывать в Вологодской области, тогда она называлась губернией. Все рассказанное выглядело весьма правдоподобно. И все-таки его одолевали серьезные сомнения. В Вологодскую область было отправлено несколько групп, но ни одна из них не сумела закрепиться. Бо́льшая часть агентов имели весьма серьезную мотивацию для борьбы с большевиками: кто-то, лишившись всего, вынужден был покинуть Россию и только дожидался часа, чтобы сполна вернуть долг. У других были репрессированы родственники, тоже весьма серьезный аргумент для мести. Третья группа рассчитывала при новой власти занять серьезное положение в обществе. Но, так или иначе, ни у кого из них не было намерения переходить на сторону большевиков. Каждый из них приберег последнюю пулю для себя.

Ни один из агентов не дал о себе знать, а это означало одно — у вологодских чекистов весьма хорошо налажена контрразведка. Так почему же в этот раз отправленная группа не может быть арестована и впоследствии перевербована? А такой срок, как неделя, вполне достаточен, чтобы «образумить» самого несогласного. Как это сделать грамотно, майор Гемприх-Петергоф прекрасно осознавал.

— На следующий день они встретились со связником, — продолжал Голощекин. — Мы отправили ему сообщение, и он подтвердил встречу. Весьма надежный агент, начал работать в Вологде еще до войны. Ему можно доверять. Он передал, что группа некоторое время отсиживалась на квартире и пережидала.

Майор подошел к карте, висевшей на стене, и прочертил красным карандашом стрелку до Вологды. В военное время, когда дороги перекрыты КПП и на каждом углу стоит по военному патрулю, дорога в самом деле представляется весьма непростой. А если добавить, что каждая железнодорожная станция находится под усиленной охраной НКВД, то все сказанное звучит вполне правдоподобно.

— Как только группа Филина обустроилась, так сразу же вернулась в район выброски, где была припрятана радиостанция. Там же, в лесу, была отправлена в Центр радиограмма.

— Чем они заняты сейчас? — повернулся майор к Голощекину.

— Сообщили, что перетащили рацию в более безопасное и удобное место в районе Ватланово. Там же запрятали ее в лесу.

Гемприх-Петергоф прочертил еще одну стрелку. Получился неровный разносторонний треугольник.

— Весьма хлопотно, — закрасив его красными штрихами, произнес он.

— Точно так, господин майор! Поэтому они не могут радировать каждый день. А взять рацию с собой не рискуют. На дорогах, в связи с военным положением, усилены проверки.

— Что ж, возможно, это правильное решение. Сообщили что-нибудь конкретное по заданию?

— Так точно, господин майор! Уверен, что вам это будет интересно. — Голощекин положил на стол расшифрованную радиограмму.

Майор пододвинул к себе лист бумаги с машинописным текстом и прочитал:

«Петергофу. На железнодорожной станции Вологда вчера вечером наблюдалось значительное скопление военной техники и воинских подразделений. Из разговоров удалось выяснить, что прибыла 344-я пехотная дивизия, 271-й артиллерийский полк, 13-й стрелковый корпус, 18-я армейско-пушечная артиллерийская бригада. Режим в городе значительно ужесточился. Из Архангельска на станцию прибывают поезда с опломбированными вагонами. По всей видимости, с вооружением. Прибыли два эшелона платформ с техникой. Сказать точный тип техники не представляется возможным. Платформы накрыты брезентом, замаскированы дополнительным грузом, под брезентом установлены каркасы. По контурам напоминают самоходные орудия и танки. Эшелоны тщательно охраняются войсками НКВД. Из Сибири прибыл эшелон с армейскими подразделениями и направился в сторону Карельского фронта. В следующий раз выйдем в эфир в воскресенье в это же время. Маз».

Открыв папку, Гемприх-Петергоф положил в нее радиограмму, после чего тщательно затянул тесемки. Информация была серьезная. Причем настолько важная, что о ней следовало немедленно сообщить в Генеральный штаб. А уж они пускай сами решают, как с ней следует поступить. Хотя, конечно же, ее требовалось перепроверить по другим источникам.

— Садитесь, — предложил майор.

Голощекин послушно присел и в ожидании уставился на Гемприх-Петергофа. По спокойному лицу майора невозможно было понять, о чем он думает. Но затянувшаяся пауза, установившаяся сразу после прочтения радиограммы, давала понять, что назревает важное решение.

— Каково ваше мнение? — спросил, наконец, Гемприх-Петергоф.

— Радиограмму следует принять во внимание. Операция «Барин» началась. Филин начал действовать. Связь прекращать ни в коем случае нельзя.

Майор слегка кивнул, соглашаясь. Он давно уже служил в разведке, знал и любил свое дело. Через его руки за время службы прошло огромное количество людей. Среди них были весьма способные, встречались интеллектуалы, наделенные невероятной волей, но такие, как Михаил Аверьянов, не попадались ни разу. В чем-то он был уникален. Во всяком случае, его жизнелюбию стоило позавидовать. А еще он обладал комплексом качеств, без которых разведчик немыслим. При всей своей незаурядности он умел сливаться с толпой, становился незаметным, что весьма важно для агента, умел сохранять хладнокровие даже в самых сложных ситуациях. Не каждый из них, пребывая на вражеской территории, может выдержать то моральное напряжение, которое на них обрушится. Филин умеет контролировать свое поведение едва ли не круглосуточно, находясь под явным или скрытым наблюдением. Такое тоже дано не каждому. Пожалуй, у Филина присутствовало еще одно важное качество — все это время, находясь в тяжелейших моральных и физических условиях, он всегда находил силы для общения с людьми. Его колоссальное спокойствие придавало силы даже самым потерянным. А еще у него была высокая мотивация — он хотел попасть в Россию, чтобы повстречаться с любимой женщиной. Что еще?.. Пластичен, артистичен, что также немаловажно для разведчика. С одними он был на равных, с другими разговаривал покровительственным тоном, с третьими мог быть развязанным, с четвертыми — серьезным. И всякий раз умело подбирал нужный типаж, чтобы расположить к себе собеседника. Такое поведение не наработаешь, оно дается от природы, как талант, а последнего ему не занимать.

Операцию назвали «Барин». Именно таковым Аверьянов и был. И если операция будет складываться именно так, как планировалась изначально, то его группа станет одной из ключевых на севере.

Неужели группа Аверьянова перешла к активной фазе? Впрочем, с его уникальными возможностями это неудивительно.

— Соглашусь с вами, — проговорил майор. — Я склонен доверять ему. Через мои руки прошли сотни агентов, но такие экземпляры, как Филин, встречаются нечасто. У него есть все, чтобы стать очень эффективным резидентом. Признаюсь, мне бы не хотелось разочаровываться, уж слишком много в него вложено.

— Я понимаю вас, господин майор, — быстро отозвался обер-лейтенант.

— На следующей радиосвязи передайте Филину вот такое задание. — На секунду майор задумался. — Пусть узнает, как долго в Вологде пробудут прибывшие воинские формирования, это первое… Пусть поконкретнее выяснит, с каких именно мест они прибыли. Это важно… Может быть, русские оголили какие-то фронты. Второе, пусть выяснит, какого они возраста, национальностей. С каких регионов идет призыв на фронт. Какую подготовку они прошли, ускоренную или в учебных центрах, — важно знать уровень их подготовки. Третье, пусть выяснит, какое у них вооружение и хватает ли его на всех. Много ли тяжелых орудий, пушек, гаубиц, самоходных установок, танков. До сих пор у нас не было на севере источников информации, и каждое сообщение Филина будет анализироваться Генеральным штабом. Потом доложите мне о результатах, обер-лейтенант.

Глава 14. Чего ты, дуреха, ревешь?

Легковой автомобиль «М-1» остановился у будки охраны. Водитель терпеливо дождался, когда дневальный распахнет ворота пошире, после чего, прибавив скорость, покатил по заснеженным улицам. Весна еще не наступила, но ее неумолимое приближение ощущалось по свежему воздуху и яркому солнцу, какое наблюдается только в марте. Вроде бы холод еще не ушел, но солнце понемногу отодвигает стужу, все более вступая в свои права. Через каких-то несколько дней начнет плавиться снег, и сугробы, что крепостными стенами возвышаются вдоль дорог, заметно просядут и потекут талой водой.

Вместе с пробившимся через облака солнцем прибыло и настроение: верилось, что перерождение природы не за горами, оставалось только немного подождать, а там и немцев с родной земли погоним!

— Останови здесь, — показал майор Волостнов на трехэтажный дом, верхний этаж которого был выстроен из толстых бревен, некогда покрашенных в зеленый цвет. Под самой крышей в аккуратный ряд было прорублено несколько окошек с потемневшими от времени рамами. Первое окно — это общая кухня на четыре семьи. Следующие четыре — комнатушки.

Было одиннадцать часов утра. На улице народу немного, все на службе или на производстве. А те, кто встречались, в основном немощные или раненые. Один из стариков, постукивающий палочкой по отскобленному тротуару, заинтересованным взором проводил «Эмку», а когда та остановилась поодаль, потерял к ней интерес и потопал по каким-то своим дедовским делам.

— Ты подожди меня здесь, — сказал Волостнов водителю, — я скоро подойду.

— Слушаюсь, товарищ майор, — охотно отозвался тот.

Неторопливым, уверенным шагом майор направился к подъезду. Деревянная перекособоченная дверь, приставшая к мерзлой земле, не без труда приоткрылась, с неохотой пропуская его внутрь. В подъезде дохнуло теплом, запахло жареной картошкой. Лев Федорович поднялся на третий этаж по скрипучим ступеням, протяжно отзывавшимся на каждый шаг, пропустил грузную женщину, учтиво поздоровавшуюся, и, подождав, когда она спустится вниз, негромко постучал в дощатую коричневую дверь.

О женщине, которая проживала в коммунальной квартире, он знал все, или почти все. Живет в двух небольших комнатенках с малолетними сыновьями, одному три года, а другому едва исполнилось четыре месяца. Еще в трех комнатах квартировались молоденькие вдовы, не успевшие до конца выплакать горючие слезы, а последнюю комнатушку занимал безрукий дед, пострадавший еще в империалистическую. Соседство не самое развеселое, у каждого невыстраданная боль. А еще дед-инвалид, когда перепьет, орет благим матом на всю квартиру, проклиная как собственную судьбу, так и Советскую власть, отнявшую у него в тридцать восьмом жену и сына. Нередко соседи по дому строчили на него доносы, которые Лев Федорович аккуратной стопочкой складывал в папку. Но арестовывать старика надобности не было — безобидный, как дождевой червь, дел хватало и без него. А сердобольные соседки, зная неугомонный язык старика, старались запереть его в комнате сразу же после второй рюмки водки. Так они и поживали. Как и подавляющее большинство горожан. Выходных не было, лишь редкие праздники на всех. Горе, стучавшееся в дверь «похоронками», также было общим.

Последние три дня у Маруси болел младший сын, поэтому она не выходила на работу. Обычно за детьми присматривала ее мать, сухая старуха лет шестидесяти пяти, но сейчас ей самой занедужилось, и с постели она поднималась редко. Начальство, зная о невзгодах Маруси, на работу не торопило, а вчера вечером ей передали усиленный паек и кое-какие лекарства, которые помогут выздоровлению сына.

В подъезде царил полумрак, и лишь дневной свет, падавший через оконные проемы, освещал грубо сколоченные, растрескавшиеся перила и лестничные ступени, затертые за долгие годы до глубоких ям.

В это время в квартире кроме Маруси должен был оставаться сосед-инвалид. Кто же первым выйдет на звонок? Неожиданно для самого себя, Волостнов загадал «на удачу», как делал это в детстве. «Если к двери подойдет Маруся, то операция «Барин» будет иметь успешное продолжение, если же откроет старик, то задуманный план провалится». Нажав на звонок, он принялся вслушиваться в тишину коридора.

В глубине квартиры послышался шорох шаркающих старческих ног и глухое покашливание, сейчас старик отомкнет дверь. На Льва Федоровича накатило глубокое разочарование — он даже не думал, что столь болезненно отреагирует на появление инвалида. Но уже в следующую секунду он услышал бойкий женский голос:

— Дядя Петя, ну куда же вы со своими ногами? Еще не дай бог упадете! Что мне тогда делать с вами двумя?

— Так ведь ты же с мальцом, — несколько виновато произнес старик. — Думал, что не можешь.

— Мне-то открыть всего-то минуту. Я ему уже микстуру дала выпить, спит он сейчас.

— Ну, тогда ладно…

Лев Федорович вновь услышал шаркающие шаги, на этот раз — удаляющиеся.

Где-то внутри замка заскрежетал металл, дверь слегка приоткрылась, и в узеньком проеме Волостнов увидел бледное симпатичное девичье лицо, настороженно, с каким-то боязливым выражением смотревшее на краповые, с малиновым кантом, петлицы.

— Вы к нам? — прозвучал вопрос, в котором было все: откровенное опасение за собственную судьбу, неприкрытый страх за будущее детей, умело скрываемое отчаяние.

Стараясь как-то унять смятение, плескавшееся в больших серых женских глазах, Волостнов ободряюще улыбнулся, показав ряд крупных зубов, и спросил:

— Вы — Маруся?

— Да.

— Можно войти?

— Проходите, — отступила женщина в сторону.

Лев Федорович шагнул в длинный тесный коридор, заставленный вещами, вытащил два пузырька с зеленоватой жидкостью и протянул их Марусе:

— Возьмите!

— Что это? — удивленно спросила она.

— Это жаропонижающая микстура. Я слышал, что у вашего младшенького температура.

— Ой, спасибо! Вот никак не думала, что офицеры НКВД разносят по квартирам медикаменты.

— В нашей профессии случается и такое. Будем только рады помочь.

— Пойдемте.

Прошли в комнату, небольшую, но очень опрятную. Из обстановки — старомодный шкаф, стоящий в углу, стол с тяжелыми массивными полками, панцирная кровать, припертая к стене, рядом с ней — деревянная колыбель, в которой лежал младенец. У окна, в окружении оловянных солдатиков и разбросанных кубиков, сидел серьезный сероглазый пацанчик лет трех: не иначе, представлял себя главнокомандующим, расставляя солдатиков в нестройные ряды. Посмотрев на вошедшего майора умными глазами, поздоровался:

— Здрасте, — и вновь углубился в незатейливые и ему одному понятные игры.

— Младший затемпературил, а нужного лекарства не найти. Мне принесли с работы одно средство, но оно больше для взрослых подходит. А ваше для грудничков подходит? — спросила Маруся.

— Не переживайте, оно как раз для них, я справлялся, — ответил Волостнов. — Осмотрелся вокруг, отыскивая, куда бы присесть, и, заметив низкий табурет, мягко опустился на него. — Я у вас что хотел спросить, Маруся… Как вас по батюшке-то?

— Никитична.

— Очень красивое отчество, — улыбнулся майор. — Мария Никитична, а вам с фронта Аверьянов писал?

Лицо молодой женщины тотчас застыло, обозначив в уголках губ наметившиеся черточки, а впавшие обескровленные щеки еще более побелели.

— Вы… что-то о нем знаете?

— Кое-что нам известно.

— Сначала он писал, а потом вдруг перестал… Я ездила к его матери в Горький, хотела узнать о Мише. Она мне сказала, что он пропал без вести. Скажите, что с ним! — вцепилась женщина в рукав шинели. — Умоляю вас!

— Да не волнуйтесь вы так, Мария Никитична. Ну чего же вы…

Вдруг Маруся, закрыв ладонями лицо, громко разрыдалась, и майор неожиданно поймал себя на мысли, что сочувствует ей. Он поднялся, приобнял плачущую женщину и, поглаживая ее по густым русым волосам, проговорил:

— Чего ты, дуреха, ревешь? Будет тебе! Поверь, ты еще будешь счастлива.

Мягко отстранившись, Маруся прямо посмотрела на Волостнова и, утерев небольшой ладошкой мокрую щеку, ответила:

— Без Михаила я никогда не буду счастлива.

— Я чего пришел-то, жив твой Михаил!

— Живой?! — невольно воскликнула Маруся.

— Ну, чего же ты так кричишь, дуреха, ребенка разбудишь, спит ведь!

Старший мальчуган, игравший в углу с солдатиками, удивленно посмотрел на плачущую Марусю и вновь принялся передвигать фигурки, увлеченный развернувшимися баталиями.

— Где он? Я бы хотела его увидеть… Хотя бы на минутку. Вы ведь знаете, где он. Можете мне помочь? — взмолилась Маруся.

— Послушайте меня. То, что я сейчас вам скажу, не должно выйти дальше этих стен, — понизил голос майор. — Обещаете?

— Обещаю, — кивнула она.

— Михаил Аверьянов находится у нас… Не буду вдаваться в подробности, но скажу так… С ним случились некоторые неприятности, он находится под нашей охраной. Но встречу я вам могу организовать.

Слезы на лице женщины мгновенно высохли. Теперь она смотрела уверенно, твердо, демонстрируя готовность к любым поворотам, лишь бы только увидеть милого.

— Когда я могу его увидеть?

— В ближайшие дни. Мы вас предупредим заранее, чтобы вы были дома. Но встреча будет недолгой.

— Потом вы его заберете?

— Да. Так нужно.

— Надолго?

— Не будем ничего загадывать. Давайте сначала вы повидаетесь, а там будем решать.

Разговор был закончен. Майор направился к двери, оставив Марусю в полнейшей растерянности. Ей бы следовало броситься следом, поблагодарить за добрую весть, но ноги будто бы приросли к полу.

— Да, еще вот что, чуть не забыл. Самое главное… — обернувшись у порога, добавил Волостнов. — Микстуру нужно пить три раза в день после еды. Не забудете?

— Не забуду, — тихо ответила Маруся.

Лев Федорович вышел из подъезда и тотчас угодил под шквальный северный ветер, колюче ударивший в лицо. Последняя отрыжка длинной изнуряющей зимы. Подняв воротник, широким шагом направился к машине. «Эмка» басовито урчала, отогреваясь на стылом ветру. Открыв дверцу, он сел на заднее сиденье, впустив в отогревшийся салон мартовский холод.

— Куда едем, товарищ майор? — повернул голову водитель.

— Давай рули на службу!

Глава 15. Зашифровать и отправить в центр

Апрель 1942 года

На фронте дела обстояли не самым лучшим образом. Сводки Совинформбюро были горькими. Немцы оккупировали Украину и Смоленщину. Линия фронта продвигалась на восток, и ожесточенные бои шли уже на подступах к Сталинграду. Немец рвался к Волге, если он ее форсирует, то дальше его ничто не остановит!

Ставка делала все возможное, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Намечалась какая-то крупная операция, связанная с дезинформацией, и в этой игре участникам операции «Барин» определялась решающая роль.

Начальник Второго управления майор Тарасов просил составить подробный отчет операции, обмолвившись о том, что ее результатами интересуется сам Верховный. Страницу за страницей Волостнов пролистывал отчет, вмещавший в себя все полученные и отправленные радиограммы, протоколы допросов диверсантов, показания свидетелей. За прошедший месяц Аверьяновым было отправлено с полусотни радиограмм. Все они были разные по содержанию, но в каждой из них была вставлена дезинформация о том, что советские войска продолжают сосредотачивать силы на северо-западе.

Благодаря операции «Барин» в дезинформационное поле были включены соседние регионы Вологодчины: Кировский и Архангельский, где были захвачены диверсанты, работавшие теперь под контролем контрразведки. Отправленные ими сообщения напрямую или косвенно подтверждали данные Филина.

Сопроводительная справка разрослась на несколько страниц и отняла у майора остаток вечера. Включив в нее все самое главное, он вновь перечитал отчет, а потом включил детали радиоигры, посчитав их существенными. Отдельными пунктами вписал собственные ощущения. Подумав, добавил дальнейшее видение радиоигры. А когда стрелки часов подошли к двум часам ночи, работа была завершена.

Запечатав справку в конверт, Волостнов отнес ее в шифровальный отдел. В этот раз дежурство нес молодой младший лейтенант, недавно закончивший трехмесячные курсы шифровальщиков.

— Зашифруй и отправь в Центр. Срочно! До утра успеешь?

— Попробую, товарищ майор.

На следующий день майор Волостнов приехал на службу в половине восьмого утра. Вошел в свой кабинет и слегка поежился. Вчера вечером перед самым уходом открыл форточку, проветривая кабинет от дыма. Да вот беда: уходя, забыл закрыть.

Живительное тепло вылетело вместе с застоявшимся дымом. Между рамами сильный ветер намел небольшой бугорок снега. Но это ненадолго, он сойдет вместе с комнатным теплом. Прикрыв форточку, Лев Федорович поднял трубку телефона и распорядился:

— Привести ко мне арестованного Аверьянова! — после чего сел за стол, на котором лежал листок бумаги, где в качестве напоминания о главном деле дня были написаны два слова: «Маруся. Важно!»

Покидая рабочий кабинет, Волостнов укладывал текущие дела в громоздкий несгораемый шкаф, стоящий в самом углу кабинета, а на столе, всегда прибранном, оставлял лишь листок бумаги, на котором отмечал наиболее важные дела, что предстоит сделать на следующий день. Сейчас это была Маруся.

Оставалось только выпить чайку, и тогда день пойдет в установленном порядке.

Заваривание чая для майора Волостнова было неким таинством, можно сказать, своеобразной медитацией. В такие минуты он обдумывал важные решения, которые стоило принять, готовился к предстоящему дню, слегка расслаблялся. Но это ненадолго, когда будет выпит последний глоток, он станет прежним майором Волостновым: требовательным, строгим, но умеющим выслушать людей.

Два караульных с карабинами за плечами привели Аверьянова, когда Волостнов уже допивал чай.

Поставив чашку с ложкой в шкаф, Лев Федорович попросил:

— Оставьте нас на несколько минут. — Заприметив некоторую нерешительность на лицах бойцов, добавил: — Не волнуйтесь, ничего не случится.

Бойцы молодые, каждому из них не более восемнадцати лет. Имея личный счет к фашистам, хотели попасть на передовую, но вот никак не думали, что придется топтаться в тылу и охранять арестованных. Что поделаешь, здесь тоже фронт, только виден он далеко не каждому.

Громко постукивая каблуками по темному паркету, красноармейцы вышли в коридор.

— Садись, Михаил.

Аверьянов оставался серьезен, чувствуя, что речь пойдет о чем-то очень важном. Пристально всматривался в Волостнова, пытаясь угадать по его посмурневшему лицу тему предстоящего разговора.

За прошедший месяц он встречался со Львом Федоровичем восемь раз, практически один раз в три дня. Для военного времени срок немалый, и Михаилу приходилось видеть его в разном настроении: суровым, разговорчивым, доброжелательным, требовательным, веселым. Для каждого собеседника майор старался подобрать нужную тональность, умело отыскивал подобающие слова, позволявшие вносить в разговор доверительность.

В этот раз в интонациях его голоса присутствовали неизвестные ранее нотки. Как следует к ним относиться, Аверьянов не знал.

— Когда связь? — спросил майор нейтральным голосом.

— Сегодня в шесть вечера.

— Судя по всему, твое немецкое начальство очень тобой гордится, — произнес Лев Федорович, слегка улыбнувшись.

— Стараюсь по мере сил, — так же с улыбкой ответил Михаил.

— Тебя скоро, наверное, наградят.

— Возможно.

— А что ты хотел бы получить — медаль или, скажем, Железный крест?

— На все согласен! Главное, чтобы обратно не позвали. Лучше здесь, в кутузке, чем у немцев на сытных харчах.

— Не должны позвать, — сделался серьезным Волостнов. — Информацию немцам ты отправляешь достоверную. Нам известно, что она перепроверяется, и руководство тобой довольно.

— Сигналы рации слабеют, ресурс батареи питания скоро иссякнет. Еще несколько сеансов связи, и батареи совсем сядут, — заметил Михаил.

Лев Федорович понимающе кивнул:

— Сообщи о батареях Петергофу в ближайшей радиограмме. Срок командировочных удостоверений тоже скоро заканчивается. Об этом тоже надо будет сообщить. Документы у тебя подлинные?

— Так точно! Поменяли только фамилию.

— Они тебя ценят, — усмехнулся Лев Федорович, — документы хорошо сработаны.

Для успешного передвижения в советском тылу агентуру в основном снабжали фиктивными документами, начиная от удостоверения личности командного состава и заканчивая продовольственными аттестатами. Подлинники встречались лишь у агентов, выполняющих задания особой важности и у агентов-одиночек. Михаил Аверьянов входил в число избранных.

— Помнишь, я тебе обещал, что ты увидишь Марусю? — Волостнов остановил тяжеловатый взгляд на Аверьянове.

— Помню, — глухо отозвался тот. — С ней все в порядке?

— Жива, не переживай. Сейчас мы поедем к ней. Увидишься… Даю вам для общения три часа. На первый раз вполне достаточно, чтобы поговорить и поделиться пережитым. Если все пройдет благополучно, через пару дней приедем еще раз. А там, как Бог рассудит. Может, и дальше будете вместе.

— Лев Федорович, даже и не знаю, как вас благодарить!

— Не нужно ничего говорить, это тебе некоторое вознаграждение за то, что ты сейчас делаешь.

— Я делаю то, что должен, искупаю свою вину перед Родиной.

— Все так… Но мы еще должны оставаться людьми. А потом, мы понимаем, что тебе работать будет куда труднее, если ты ее не увидишь. Знаем, что ты не склонен к глупостям, но все-таки хотелось бы тебя предупредить, чтобы ты не делал ничего такого, о чем потом пришлось бы очень сильно пожалеть. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Как никто, Лев Федорович, не переживайте, все будет хорошо.

— Именно это я и хотел от тебя услышать. Если так, тогда поехали. — Майор поднялся. Михаил продолжал сидеть. — Ты чего? Уже не раздумал ли?

— Я сейчас, товарищ майор. Только ноги чего-то не слушаются. Затекли, наверное… — Тяжело поднявшись, Аверьянов заковылял к двери.

— Ну, чего ты? — укорил его Волостнов. — Не хватало, чтобы ты в моем кабинете свалился. Что тогда обо мне подчиненные подумают? Что я своих подопечных избиваю? — невесело буркнул начальник Управления.

Вышли в гулкий коридор, и Аверьянов в сопровождении караульных зашагал в сторону выхода. У открытой двери, щурясь на яркое солнце, остановился.

— Чего застыл? — притворяясь сердитым, произнес Лев Федорович. — Садись в машину. — Показав на подошедшего Елисеева, сказал: — Возьмем его за компанию. Должен же за тобой кто-то присматривать, — и, повернувшись к капитану, добавил: — Для всех остальных в Управлении у нас оперативное мероприятие. Уяснил?

— Так точно, товарищ майор! — широко улыбнулся тот.

Время было раннее, но город уже давно пробудился. На дороге нервно просигналил рейсовый автобус, подгоняя трехтонный крытый грузовик. А на перекрестке пожилая женщина, закутанная в длинную темно-серую шаль, что-то выговаривала долговязому подростку в белом кроличьем треухе, понуро поглядывавшему на нее. У одного из домов, сильно припадая на правую ногу, дворник лет сорока пяти усердно разбивал на тротуарах длинным ломом лед, а вдоль самой обочины громоздкими сугробами возвышались кусты акаций, припорошенные мохнатым снегом. У самого подъезда ненадолго сошлись две немолодые женщины, видно, старые приятельницы, о чем-то коротко переговорив, устремились по неотложным делам, каждая в свою сторону.

Город жил своей размеренной жизнью, не довоенной, конечно, — уж слишком безлюдными оставались улицы, — но и прифронтовым его не назовешь. С недавнего времени Вологда стала глубоким тылом.

Съехали с главной дороги в коротенький переулок, по обе стороны от которой стояли тонкоствольные замерзшие тополя и растопыренными колючими ветками протыкали посеревшее неприветливое небо. Проехав в самый конец, остановились у небольшого здания — наполовину кирпичного, наполовину деревянного.

— Все, приехали, вылезай! — поторопил майор Волостнов.

Аверьянов отомкнул дверцу и неуклюже выбрался из салона.

— Маруся там? — спросил он, пряча лицо.

Проявляя такт, Лев Федорович старался не смотреть на разволновавшегося Михаила: ковырнул носком сапога слежавшейся снег и беспристрастно ответил:

— Она тебя ждет. Не переживай ты так… Чего стоим? Идем!

Поднялись на лестничную площадку последнего этажа. Через небольшой оконный проем со стеклом, больше напоминавший амбразуру, пробивался тусклый свет, освещая часть деревянной лестницы.

— Вот эта дверь… И долго мы еще тут стоять будем? Звони, давай! — обратился к Михаилу Волостнов.

Аверьянов надавил на кнопку звонка. В глубине квартиры, приглушенная входной дверью, послышалась прерывистая трель. Дверь через минуту открылась, тусклая лампа осветила Марусю. На ней был легкий ситцевый халат, едва прикрывающий колени. Широкий воротник прятал высокую грудь, поверх которой на тонкой веревочке висел серебряный простенький крестик. При виде посторонних мужчин она инстинктивно принялась поправлять отвороты халата. В какой-то момент руки застыли у самого горла, и она, не в силах оторвать взгляда от Михаила, стоявшего в сторонке, прошептала:

— Боже мой, боже мой… Это ты?!

— Я, Маруся…

Привалившись плечом к порогу, женщина медленно стала сползать на пол. Михаил шагнул вперед и поддержал ее за руку, стал гладить по волосам, приговаривая:

— Маруся, ну чего ты! Все позади. Пошли в дом.

— Мишенька, живой!.. Я так ждала. Знала, что ты живой! Ведь ты же не мог меня так оставить.

— Ну, конечно же, живой, что со мной будет, — бодрился Аверьянов.

— Мне снилось, что тебя расстреляли. Засыпали землей, — плакала Маруся. — Я тебя зову, ты землю разгребаешь и на мой голос выходишь.

— Успокойся, Маруся, это всего лишь сон.

— Чего же мы здесь стоим? Проходите, — через слезы улыбнулась она и, взяв Михаила за руку, потянула за собой.

Следом прошел Волостнов, немного смущенный. Ободряюще улыбнулся Михаилу, хлопотавшему подле Маруси, а потом, показав на часы, негромко сказал:

— У вас три часа. А мы на улице пока побудем… Чего стоим? Выходим!

Аверьянов едва кивнул, подождал, когда за Волостновым и Елисеевым захлопнется дверь, и, уже не таясь, не стесняясь нахлынувших чувств, раздиравших грудь, прижал Марусю к себе:

— Милая, родная, как же я ждал этого дня! Я знал, что он обязательно случится. Знал, что мы будем вместе.

По лестнице простучали две пары удаляющихся сапог. Маруся негромко плакала. Близость и тепло любимой женщины успокаивали. Как-то мимоходом подумалось о том, что большего счастья он никогда не испытывал. Все, о чем Михаил только мечтал, о чем постоянно думал, казавшееся далеким и несбыточным, свершилось. Теперь, когда они были вместе, он понимал, что ради следующей, пусть даже очень короткой встречи он отважится пойти на самое суровое испытание.

— Господи, я думала, что больше не увижу тебя. Думала, как же тогда жить дальше… Как ты похудел, — провела Маруся ладонью по его истощенному лицу. — Несладко тебе было.

— Просто не всегда успеваю позавтракать, — отшутился Михаил, — оттого и похудел.

— Ты все шутишь!

— Ничего, я еще потолстею.

— Как же я хочу, чтобы ты со мной был рядом. Всегда! Это возможно? — с некоторой тревогой спросила она.

— Возможно. Но думаю, что не сейчас.

— Миша, я о тебе ничего не знаю, ты как будто бы стал другим. Расскажи о себе, как ты жил все это время, — попросила Маруся.

— Нет, милая, я прежний. Идет война… Рассказывать тяжело. За время нашей разлуки не было часа, чтобы я о тебе не вспоминал. Скажу одно… я выжил только потому, что знал, ты меня ждешь и обязательно встретишь. Я торопил нашу встречу каждый день, каждую минуту. Ради нее я через многое прошел, а еще больше пережил. Когда-нибудь расскажу о себе все, но это потом, а сейчас просто хочу на тебя смотреть. Я всегда помнил, что ты очень красивая, но до этой минуты даже не подозревал насколько. Рядом с тобой я просто чувствую себя убогим. Меня охватывает ужас при мысли, что ты можешь исчезнуть из моей жизни.

— О чем ты таком говоришь, родной, мы не для того встретились, чтобы расставаться… Пойдем в другую комнату.

Поднявшись, Маруся взяла Михаила за руку, потянула за собой и закрыла дверь на ключ…

…Время торопило. Из отведенных трех часов оставалось всего-то двадцать минут. Мысли о разлуке казались невыносимыми. Еще страшнее было подумать о том, что встреча с Марусей может никогда больше не повториться. Стараясь не выдать свое состояние нарастающей болью, Михаил улыбнулся, потрепал ладонью Марусю по щеке и стал одеваться. Натянув гимнастерку, подошел к окну. На улице на прежнем месте стояла «Эмка». Водитель и капитан Елисеев курили и о чем-то разговаривали.

— Обещай мне, что ты вернешься, — потребовала Маруся.

— Обещаю, родная.

— Ты меня не обманываешь? Я ведь только сейчас поверила, что мы будем вместе.

— Скажи, разве я тебя когда-нибудь обманывал?

— Этого не было, — покачала головой Маруся.

— Все так… А теперь мне нужно идти.

— Когда ты придешь в следующий раз?

— Скоро.

— Расскажешь, что произошло с тобой?

— Обязательно.

Застегнув шинель, Михаил подошел к Марусе и крепко прижал к себе. Некоторое время держал ее в объятиях, чувствовал, как она прижимается к нему все сильнее и не желает его отпускать.

— Все, мне нужно идти, — аккуратно расцепил он объятия.

Стянув с пальца серебряное колечко, Маруся протянула его Михаилу:

— Возьми… Как только захочешь меня увидеть, достань его, и я буду с тобой рядом.

— Я тебе его верну, когда мы будем вместе навсегда.

Михаил взял колечко, бережно запрятал его в карман гимнастерки и вышел в соседнюю комнату. Кирилл продолжал сидеть в том же самом углу и сосредоточенно расставлял солдатиков, проснулся в колыбели и младший, смотрел в потолок и оживленно шевелил руками. Как доброму знакомому улыбнулся беззубым ртом проходящему мимо Михаилу и неожиданно заголосил, подзывая маму.

Михаил вышел из подъезда, на душе было тяжело, такое ощущение, что расставались навсегда.

— Ну, как прошло свидание? — хитро улыбнулся капитан.

— Маруся сказала, что будет меня ждать.

— Вот и ладушки, а нам сейчас нужно работать. Давай, садись!

Пробыл в камере всего-то несколько дней, а уже появилось «чувство угла». Человек ко всему привыкает, даже, казалось бы, к самому противоестественному — неволе. Красные каменные стены, затертые многими спинами сидельцев, воспринимались едва ли не как родные. А еще грела мысль, что любимая не где-то за тысячу километров от него, а совсем рядом — через две улицы и три переулка, а значит, их встреча еще состоится не однажды, и он со своей стороны сделает для этого все возможное.

В половине шестого пришел капитан Елисеев, энергичный, живой, подвижный. На худом лице хитроватая улыбка.

— Ну как, готов?

— К чему? — невольно удивился Аверьянов.

— Со своим немецким начальством переговорить. Через полчаса радиосвязь.

Последние полчаса Михаил думал о чем угодно, но только не о предстоящей радиосвязи. Точнее, все его мысли были о Марусе.

— Готов, — поднялся он со шконки.

— Тогда пойдем.

Прошли в отдел связи, и капитан передал листок с коротким текстом:

— Отправить нужно будет вот это сообщение.

Это была страничка, вырванная из ученической тетради, какую обычно используют в начальной школе на уроке чистописания. Текст, состоящий из нескольких строчек, был написан аккуратным красивым почерком, в котором он узнал руку майора Волостнова.

«Петергофу. Вчера встретил красноармейца, переброшенного из Иркутска в составе 461-й стрелковой дивизии. Куда они едут, он не знает, но в дивизии ходят упорные разговоры о том, что собираются отправить на Ленинградский фронт. У нас все в порядке. Вышлите для рации батареи питания. Через неделю они выйдут из строя. Очень соскучились по баварским сосискам. Здесь таких не встретишь, если есть возможность, то вышлите еще копченого мяса и сала. Срок командировочных удостоверений подходит к концу. Нужны новые документы. Желательно, чтобы были настоящие. В городе очень много патрулей, документы проверяют на каждом углу. Усилены меры безопасности на вокзалах. Будем встречать груз в среду и в воскресенье, на том же самом месте в двенадцать часов ночи. Опознавательные знаки — три полыхающих костра. Маз».

Капитан Елисеев протянул блокнот с шифром. Пролистав, Аверьянов нашел нужные страницы и быстро зашифровал текст. Затем надел наушники, поставил рацию на передачу и быстро застучал ключом. Передав радиограмму, настроил рацию на прием и терпеливо стал дожидаться ответа. Рация молчала. Прошло пятнадцать томительных минут, полчаса… но Петергоф почему-то с ответом медлил.

— Наверное, дешифруют. Время еще есть, — попытался успокоить капитана Михаил. — А зачем вы про колбасу написали?

— Здорово придумано, а? — широко улыбнулся капитан. — Посчитали, что так будет правдоподобнее. Живое общение… Если они тебя ценят, то выполнят любой твой каприз. А за то время, пока ты там был, можно и к баварским сосискам привыкнуть. Ты же бывал в Баварии?

— Приходилось, — не стал отнекиваться Аверьянов.

— Сосиски там баварские ел?

— Конечно, это национальное блюдо. Но они в Германии всюду продаются.

— Ну, вот видишь, — обрадовался капитан, — там ты привык к бюргерской кухне, а здесь только картошку с подсолнечным маслом лопаешь, поэтому тебе захотелось что-нибудь немецкого. Почему бы тебе в таком случае не попросить сосиски?

— Может быть, — согласился Аверьянов. — Хотя, если говорить честно, когда мы в увольнительные в разведшколе ходили, то покупали немецкое пиво. Умеют немцы его делать! Я бы лучше пивка попросил. Белого!

Неожиданно в наушниках раздались щелчки. Центр вызывал Филина. Михаил взял карандаш и быстро принялся записывать шифр, стараясь не пропустить ни одного знака. Когда связь была окончена, взял блокнот и быстро расшифровал.

— Чего они там передают? Не ругают тебя?

— Наоборот, даже хвалят! Пишут о том, что отправленные ранее сведения полностью подтвердились. Думаю, если я так же хорошо буду работать и дальше, они представят меня к ордену. Возьмите, товарищ капитан.

Елисеев взял расшифрованную радиограмму.

«Мазу. Сведения, отправленные в прошлом радиоэфире, оказались необычайно важными и всецело подтвердились. Благодарим за проделанную работу! Вышлем сменные батареи в среду 24.00. Вышлем на всю группу «военные билеты», продовольственные аттестаты и командировочные удостоверения. В грузе будут баварские сосиски, так вам полюбившиеся, сало, копченое мясо. И еще кое-какие угощения. Петергоф».

— Вижу, что ценят, — прочитав текст, довольно хмыкнул капитан. — Сосисками-то угостишь?

— Обязательно, товарищ капитан!

— Нужно доложить майору Волостнову. Отведи Аверьянова обратно в камеру, — сказал Елисеев красноармейцу, стоявшему в дверях.

Затем аккуратно уложил листок в конверт, тщательно его заклеил и, проставив печать, вышел из радиоотдела.

Глава 16. Ближняя дача Сталина

Апрель 1942 года

Шлагбаум приподнялся, и машина маршала Тимошенко въехала на территорию Ближней дачи. Семен Константинович машинально посмотрел на часы, время было 22.45 минут, значит, он приехал к Верховному на пятнадцать минут раньше назначенного времени. Прошел мимо охраны, энергично отдавшей ему честь, и направился в сторону высокой двери, обитой коричневой кожей, за которой размещалась небольшая приемная товарища Сталина.

Потянув на себя медную дверную ручку, Тимошенко вошел в приемную. У окна за небольшим столом сидел секретарь Поскребышев.

Во всякое время на столе у Поскребышева находилось огромное количество бумаг, сложенных в высокие стопки. От самой двери сооружение из папок напоминало руины какого-то древнего средневекового замка. Привычно было видеть голову секретаря, склоненную над бумагами, и его руки, без конца перелистывающие страницы или что-то писавшие. Не отрываясь от прочтения документов, Поскребышев отвечал на многочисленные телефонные звонки. Чаще всего ответы бывали по-деловому краткими или односложными, после чего, не прощаясь, он клал телефонную трубку. Невольно возникала мысль, что Поскребышев никогда не встает со своего стула. Что-то откладывал, определяя первоочередность, что-то быстро подшивал, затем, взяв очередную папку под мышку, относил ее Сталину на подпись.

Увидев подошедшего маршала Тимошенко, он дружески кивнул на его приветствие и произнес:

— У товарища Сталина немного разболелась спина. Через несколько минут он вас позовет. Вы посидите пока здесь.

Приемная Сталина была таким местом, где, позабыв про время, могли подолгу просиживать даже маршалы. Понимающе кивнув, Семен Константинович опустился на стул и принялся размышлять, по какой именно надобности его вызвал Хозяин.

Были лишь только предположения…

С декабря сорок первого по январь сорок второго маршал руководил Курско-Обоянской наступательной операцией, однако был отправлен в резерв за ее неудачное осуществление. Семен Константинович подробно изложил в докладной записке причины неудач, где главным фактором считал отсутствие ударных танковых соединений, недостаток артиллерии, несогласованность в тактических действиях. А также ухудшившиеся накануне погодные условия, на руку сыгравшие немцам, — снег был такой глубокий, что в отдельных местах доходил до пояса. Конечно, если бы ему предоставили побольше времени на разработку операции, усилили бы стрелковые корпуса танковыми подразделениями, тогда немцев непременно подвинули бы. А так разработкой операции приходилось заниматься армейским штабам. А еще подвела военная разведка, она была налажена из рук вон плохо! Там, где немцев не должно быть, обнаруживались крупные войсковые соединения с хорошо укрепленными районами, а там, где планировались прорывы, были минные поля.

Наверняка Иосиф Виссарионович уже прочитал доклад, и у него возникли какие-то вопросы. В таком случае он готов самым подробным образом ответить на каждый из них. Конечно, хотелось бы на передовую, чтобы доказать товарищу Сталину, что срыв наступления на Юго-Западном направлении всего лишь цепь неблагоприятных случайностей.

В последние два года Иосифа Виссарионовича донимал радикулит. Когда его прихватывал очередной приступ, он предпочитал лечиться народными средствами, избегая всяких рекомендованных врачами мазей. На кухне стояла добротная печь, облицованная белым кирпичом, в которой обычно для Сталина выпекали весьма вкусный сдобный хлеб. На печи имелась ниша, устланная войлоком, куда он забирался по приставленной лестнице, накрывался овчинным тулупом и лежал на ней до тех пор, пока, наконец, боль не отпускала.

Минут через двадцать зазвонил внутренний телефон. Поскребышев тотчас поднял трубку:

— Да, товарищ Сталин… Маршал Тимошенко здесь, — после чего повернулся к Семену Константиновичу, мгновенно напрягшемуся, и сообщил: — Иосиф Виссарионович ждет вас.

Маршал сразу же поднялся, одернул слегка задравшуюся гимнастерку и, открыв дверь, вошел в кабинет Сталина. Почувствовал, как под правой ступней слегка скрипнул паркет.

Иосиф Виссарионович сидел за письменным столом и что-то сосредоточенно писал. На столешнице в небольшой фарфоровой чашке, покрытой позолотой, изрядно пооблупившейся во многих местах, лежала его любимая трубка. Курительная часть была выполнена из красного дерева с каким-то темным замысловатым рисунком, а вот мундштук, тонкий и изрядно покусанный, из черного. Рядом лежала пачка папирос «Герцеговина Флор», любимый сорт Верховного. Разрывая папиросную обертку, он заполнял табаком курительную трубку.

— Как добрались, Семен Константинович?

— Спасибо, товарищ Сталин, добрался хорошо. Без происшествий.

Едва кивнув, Иосиф Виссарионович сразу перешел к делу:

— Нам не нужно упускать благоприятной ситуации, сложившейся после нашего наступления под Москвой. Следует закрепить достигнутый успех. Мне кажется, что самым подходящим местом для наступления будет Харьков. Через Харьков немцы хотят пробиться на Кавказ к бакинской нефти и не ожидают на этом направлении контрнаступления. Вот именно этим обстоятельством мы и должны воспользоваться. — Немного помолчав, он продолжил: — Я читал вашу докладную записку о причинах провала Курско-Обоянской наступательной операции. Ваши доводы довольны убедительны. Ставка считает, что вы сделали правильные выводы из неудачи, поэтому предлагает вам руководить Харьковской операцией. Кроме того, вы хорошо знаете район, командовали здесь фронтом. Что вы на это скажете?

— Я согласен, товарищ Сталин!

— Наступление будем планировать где-нибудь на май, а сейчас самым тщательным образом вы должны разработать план операции. Одной из основных причин провала Курско-Обоянской операции вы указывали плохую разведку?

— Именно так, товарищ Сталин. Разведка вызвала немало нареканий. В докладной я осветил конкретные примеры.

— Я читал… Этот пробел мы уже устраняем. Сейчас наши разведка и контрразведка делают все возможное, чтобы дезориентировать врага. В этом отношении вам будет оказана серьезная помощь. Что вы на это скажете, товарищ Тимошенко?

— Очень надеюсь, что разведка будет работать в тесном контакте со Штабом фронта.

— Не сомневайтесь. А кого вы бы хотели рекомендовать на должность командующего Юго-Западным фронтом?

— Думаю, что подошел бы генерал-лейтенант Костенко. Воевать ему на этом направлении приходилось, фронт и позиции он знает, знаком с командным составом.

— Вижу, что наше мнение совпадает. Давайте так и решим!

Попрощавшись с Верховным, Семен Константинович вышел.

После ухода Тимошенко Сталин размял пальцами затекшую спину, а потом подошел к карте боевых действий. На фронте ситуация стабилизировалась, вот только надолго ли? В ходе Ржевско-Вяземской операции Четвертый воздушно-десантный корпус был выброшен в тыл немцам на Юхновском направлении в двадцати пяти километрах от Вязьмы. Продвижение в тылу было удачным, за короткий срок, не встречая особого сопротивления, были заняты Ключи, Тыковка, Юркино. До поставленной задачи — перерезать немецкие коммуникации западнее Вязьмы — оставался один шаг, следовало выйти в спешном порядке на станцию Вертерхово и закрепиться. Однако немцы разгадали маневр и на дорогу Вязьма-Юхнов перебросили значительные силы. 50-я армия под командованием Болдина пыталась прорвать фронт, чтобы соединиться с Четвертым воздушно-десантным корпусом, но, понеся большие потери, не сумела выполнить задачи.

Складывалось так, что эпицентр будущих сражений все более смещался на юго-восток Украины: Юго-Западным и Южным фронтами прорабатывался ряд операций по освобождению Харькова. На южном направлении были сгруппированы значительные силы, готовые перейти в наступление, но следовало отвлечь внимание немецкого командования от этих районов. Пусть думают, что главный удар готовится на северном направлении. В дезинформации немцев может существенно помочь Второе управление НКВД, которое в настоящее время вело радиоигру с «Абвером». Вот когда Генеральный штаб вермахта поверит, что на Волховском и Ленинградском фронтах Красная армия концентрирует значительные силы, тогда можно будет переходить в наступление.

Подняв трубку, Иосиф Виссарионович спросил:

— Товарищ Поскребышев, кто у нас во Втором управлении НКВД занимается радиовойной с германскими спецслужбами?

— Майор Тимофеев, — мгновенно отозвался Поскребышев.

— Соедините меня с Тимофеевым.

— Сейчас, товарищ Сталин, — ответил Поскребышев, поднял трубку высокочастотной связи и произнес: — Соедините товарища Сталина с Тимофеевым из Второго управления НКВД.

Петр Петрович Тимофеев был кадровым разведчиком. В девятнадцатом году после службы кочегаром на Балтийском флоте пошел служить в ВЧК. Затем был направлен в подразделение ВЧК в стрелковых дивизиях, с которыми участвовал в советско-польской военной кампании. После окончания гражданской войны служил в различных территориальных подразделениях ОГПУ на Украине. Одно время даже возглавлял городской отдел Могилев-Подольский, а потом с образованием Народного комиссариата государственной безопасности возглавил первый отдел Второго управления.

Тимофеев был в числе первых, кто уже в тридцатые годы приступил к созданию советской радиоконтрразведывательной службы. В настоящее время территориальными управлениями контрразведки велось сразу восемь радиоигр. На фоне этого успеха следовало действовать поактивнее и дезинформировать германскую разведку. Каждая переданная шифрограмма тщательно анализировалась, столь же вдумчиво готовился ответ, работавший на одну общую цель — отвлечь внимание немцев от нанесения основных ударов Красной армии. Несмотря на некоторое затишье на фронте, чувствовалось, что намечается нечто крупное, что было заметно даже по количеству десанта, заброшенного на советскую территорию в последние месяцы. Особенно немецкую разведку интересовала Куйбышевская область, где были сосредоточены десятки оборонных предприятий.

Майор Тимофеев, разложив на столе бумаги, вдумчиво подбирая каждое слово, писал отчет для Генерального штаба, куда была включена оперативная информация, полученная за последние несколько дней. Стрелки часов уже перевалили за полночь, но уходить он не собирался.

Прозвеневший звонок отвлек от работы. Привычно подняв трубку, Петр Петрович сухо произнес:

— Майор Тимофеев слушает.

— Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин, — услышал он высокий женский голос.

— Как вы сказали? — невольно опешил майор.

— Товарищ Сталин.

— Да. Я жду, — ответил Петр Петрович, стараясь справиться со спазмами, вдруг перехватившими горло.

— Товарищ Тимофеев? — послышался негромкий с мягкими грузинскими интонациями голос Верховного главнокомандующего.

Майор Тимофеев поднялся из-за стола и поймал себя на том, что непроизвольно вытянулся в струнку.

— Так точно, товарищ Сталин!

— Ведь это ваш отдел занимается координацией радиоигр?

— Точно так, товарищ Сталин.

— А сколько в настоящее время задействовано групп для дезинформации противника?

— Одна группа работает в Вологде, две — в Сталинградской области, две — в Куйбышеве, еще одна перспективная группа в Сызрани. Есть в Казани… Всего восемь групп.

— Это немало. У вас есть какие-нибудь пожелания, чтобы улучшить работу и сделать ее еще более эффективной?

— Так точно, товарищ Сталин! Я как раз пишу докладную записку в Генеральный штаб. Мне представляется, что для расшифрованных материалов радиоперехвата в интересах контрольно-разведывательной работы нужна более тесная связь со Вторым спецотделом оперативной техники и с Пятым отделом шифровальной и дешифровальной работы. А еще, мне думается, для более успешной работы надо наладить тесную связь Вторых отделов оперативной техники с оперативными отделами и следственными частями. У нас имеются некоторые проблемы с радиоразведывательными станциями и пеленгаторными пунктами. Этой части контрразведывательной деятельности следует уделить особое внимание и оказать им всякое содействие.

— Вижу, что вы очень хорошо вошли в тему, замечания вполне дельные. Напишите свои пожелания и отправьте в народный комиссариат. Мы их детально изучим и издадим приказ о координации всех спецслужб. Вы согласны?

— Так точно, товарищ Сталин! Сегодня же докладная записка уйдет в Центральный аппарат.

— Вот и хорошо. Вы мне вот что скажите, как говорится, хочется получить информацию из первых уст. Что чаще всего запрашивают немцы у своих агентов и какой регион их особенно интересует?

— Товарищ Сталин, у немцев очень сильные аналитические отделы, их интересует буквально все! Начиная от вооружения Красной армии и заканчивая возрастом призывников. Но в последние два месяца чаще всего они задают вопросы о сосредоточении наших войск в Ростовской области и под Сталинградом.

— Это очень важно… Не забудьте включить и эти ваши наблюдения. В Генеральном штабе их тщательно изучат. До свидания.

Ответить майор Тимофеев не успел — чувствительные мембраны нервно и коротко зазвучали. Он вытер со лба пот и обессиленно плюхнулся в кресло.

Глава 17. Стратегическая информация

Майору Гемприх-Петергофу в Пскове до войны бывать не приходилось. Он был для него всего лишь точкой на карте — обыкновенный провинциальный город, каких в России немало, и майор даже представить себе не мог, что в недалеком будущем ему придется возглавить здесь одну из важнейших групп в «Абвере».

«Абверкоманда-104», с подчиненными ей подразделениями, действовала при группе армий «Норд», в задачу которой входил захват Прибалтики и Ленинграда. Затем им надлежало через Вологду выйти к Архангельску и занять всю северо-восточную часть России.

«Абверкоманда-104» вместе с армиями «Норд» победоносно прошла путь по маршруту Кёнигсберг — Резекне и в сентябре добралась до Пскова. Так что где-то майор Гемприх-Петергоф был благодарен судьбе за то, что ему удалось побывать в старинном русском городе Пскове, имевшем немалую историю и каких-то двести лет назад слывшем одним из крупнейших городов Европы.

Майору нравилось гулять по псковскому Кремлю, где буквально каждый камень дышал стариной, ощущать при этом некоторую гордость за русских зодчих, сумевших построить кремлевские крепостные кольца, равных которым не было во всей Европе. В такие минуты он даже чувствовал себя немного русским. Видно, в эти самые моменты в нем оживала частичка его почившей бабушки, русской дворянки Елены Бурмилой, разбавившей кровь немецких рыцарей.

Остановив машину, Гемприх-Петергоф выбрался из теплого салона и зашагал к Покровской башне, поднимавшейся к небу высоким деревянным шатром. Поддавшись нахлынувшему чувству, притронулся к древней щербатой поверхности. Пальцы ощутили вековой холод камня. По семейным преданиям, близ этого места в начале тринадцатого века погиб в бою с русской дружиной барон Гемпфрих Яков. Кто знает, может, в это самое время он стоит на его без почести погребенных костях…

От пришедшей мысли сделалось немного не по себе. Развернувшись, майор широкой поступью зашагал обратно к машине.

Вернувшись в расположение «Абверкоманды-104», Гемприх-Петергоф прошелся по территории. Бойцы первой роты под командованием старшины Максима Войнова, он же Марк Хофер, усердно маршировали, высоко, как того требовал советский армейский устав, поднимая ноги и старательно вытягивая носки.

— Левой! Левой! Левой! — не уставал повторять старшина. — Песню-ю-уу! Запе-е-ээ-вай!

— По доли-и-нам и по взго-о-орьям, шла див-и-изия впе-э-ре-ед! — вдохновенно, старательно, с большим чувством, как могут петь только бойцы Красной армии, затянули песню.

Псковская школа отличалась одной особенностью — все курсанты обязаны были обращаться друг к другу не иначе, как «товарищ». В противном случае их ожидало наказание, вплоть до гауптвахты. В точности такой же, как в Красной армии. А сама диверсионная школа размещалась на месте бывшего гарнизона стрелкового батальона. Время здесь как будто бы застыло. Так что всякого, кто перешагивал ворота гарнизона, невольно брала оторопь от красных флагов, развешанных на казармах. Единственное, чего не хватало, так это портретов Сталина.

У казармы солдаты убирали снег, усиленно скребли замерзший тротуар. Все курсанты были одеты в форму бойцов Красной армии и внешне совершенно не отличались от солдат, воевавших по ту сторону линии фронта.

— Товарищ майор, разрешите доложить! — подскочил дежурный по разведшколе, лейтенант лет тридцати. — За время вашего отсутствия происшествий не случилось.

Первое, что хотел сделать Гемприх-Петергоф, это переговорить с агентом Ковалем, вернувшимся с той стороны вчерашним вечером. О своем пребывании на советской территории он написал отчет, вызывавший немало вопросов, с которыми следовало разобраться. Сейчас, как того требовали правила, Коваль проходил карантин и был изолирован от всех в отдельной комнате. Наверняка с волнением ожидал решения своей судьбы.

— Привести ко мне Коваля, — небрежно бросил майор дежурному и направился к своему кабинету.

Вскоре привели высокого светловолосого парня лет двадцати пяти. Спокойный уверенный взгляд, ни бегающих глаз, ни заискивающей улыбки, ровным счетом ничего такого, что могло бы подпортить благоприятное впечатление.

— Рядовой Коваль по вашему приказанию прибыл.

— Садитесь, — указал майор Гемприх-Петергоф на стул у стола.

Коваль неспешно, подчеркнуто аккуратно пододвинул стул и присел. Положил крупные ладони на поверхность стола. Руки у него были сильные, рабочие, привыкшие к ежедневному крестьянскому труду.

— Я читал ваш отчет, — наконец произнес майор. — В нем довольно все убедительно написано. Но мне бы хотелось переговорить с вами. И так… вы десантировались. Что было потом?

— Снял парашют, закопал его в снегу, а потом вышел на дорогу. Прошел где-то с километр и тут увидел, что прямо в мою сторону идет отряд автоматчиков…

— Сколько их было?

— Человек десять.

— Вы уверены, что они искали именно вас?

— На все сто процентов! Заметив меня, они сразу начали брать в полукруг. А когда подошли на расстояние пистолетного выстрела, я застрелил того, кто шел первым, и побежал в лес. Потом понял, что допустил ошибку, снег был очень глубокий, из него мне было бы не выбраться. Начал отстреливаться и понемногу отходить к дороге. Расстрелял две обоймы, оставил один патрон для себя, чтобы не захватили живым. Но меня ранили в руку, и я уронил пистолет в снег, поэтому им удалось меня схватить. Потом был допрос, несколько дней мне не давали спать. Но я действовал строго по инструкции, отрицал, что являюсь агентом «Абвера». Говорил, что я дезертир, пробираюсь к себе домой.

— И они поверили?

— Нет. Пришлось потом признаться, что я служу в «Абвере».

Лицо майора выражало полнейшую безучастность. В сказанном не было ничего такого, что могло бы противоречить инструкциям. Если агент будет изобличен немецкой контрразведкой, то должен согласиться на перевербовку, чтобы в последующем возвратиться в «Абвер». Такие случаи не редкость. Вернувшийся агент впоследствии не однажды доказывал свою преданность фюреру.

— Что было дальше? — кивнув, спросил Гемприх-Петергоф.

— Сделал вид, что очень напуган, что хочу жить, и согласился на сотрудничество. А потом, когда они мне окончательно поверили, убедил русских в том, что буду очень полезен, если вернусь обратно в «Абверкоманду».

Коваль смотрел уверенно. Держался достойно. Майору нравились такие люди. Очень бы не хотелось разочаровываться в этом парне.

В кабинет заглянул начальник штаба Степан Воловик, в действительности Ганс Циглер. Тот редкий случай, когда он решил побеспокоить шефа во время разговора.

— Хорошо… Мы потом продолжим, а сейчас можете идти. И выспитесь, наконец, отдохните! — выказал свое расположение Ковалю Петергоф. — А то смотреть страшно, одни мощи остались! И синяки вон какие под глазами. У наших бойцов должно быть отменное здоровье, чтобы сильнее бить врагов рейха!

— Есть отдохнуть, господин майор!

Развернувшись, Коваль чеканным шагом вышел из кабинета.

Начальник штаба положил перед Гемприх-Петергофом листок с напечатанным текстом.

— Мы тщательно осмотрели сапоги Коваля, на них не было синей глины. Вот это заключение экспертизы.

Майор взял лист бумаги, где подробно описывались подошвы сапог, начиная от стертостей на внутренней стороне и заканчивая крошечными частичками глины и песка, въевшихся в кожу обуви.

На обратной дороге, о чем Коваль сообщал в отчете, он должен был пройти через село Разумовское, находящееся в пяти километрах от линии фронта. Этот район майор Петергоф хорошо знал. Бывал там не однажды еще до войны. Особенность этой территории заключалась в том, что на карьерах близ поселка добывали синюю глину, невероятно пластичную и пригодную для керамики. Посуда из этой необычной глины ценилась очень высоко. Но эта глина обладала одним весьма важным свойством — она была необыкновенно маркая. Стоило только запачкать ею одежду или обувь, она не смывалась очень длительное время.

— Значит, все-таки он не проходил через Разумовское?

— Получается, что так.

Гемприх-Петергоф поморщился: всегда неприятно разочаровываться в людях.

— Твое мнение?

— Скорее всего, он работает на русскую контрразведку. Русские допустили промах, что доставили его к самой границе. Ему следовало бы идти пешком.

— Но он мог и сам проехать до границы на телеге.

— Мог и сам, — охотно согласился начальник штаба. — Но зачем в таком случае он лжет в своем отчете?

— Тоже верно… Отправьте его в штрафной лагерь. Пусть там разберутся!

— Слушаюсь!

— Что-нибудь еще? — несколько раздраженно спросил майор у замешкавшегося начальника штаба.

— Из Центра пришло распоряжение подобрать из нашей школы тридцать человек, которых можно будет забросить в Пермскую область. Планируется массовое десантирование.

Гемприх-Петергоф невольно скривился. О создаваемом подразделении он уже был наслышан. Вряд ли это было распоряжение адмирала Канариса, скорее всего, это идея Гиммлера, которому не давали покоя успехи адмирала, вот он и решил отличиться перед фюрером и продавить план высадки массового десанта в глубокий тыл русских.

В задачу подразделения входило взрывать железнодорожные пути, военные заводы, минировать мосты. Эффект от подобной акции окажется минимальный. Бо́льшая часть агентов будет уничтожена в первом же боевом столкновении. А разведка любит тишину, куда важнее для дела внедрить разведчика на стратегические объекты. Один такой агент принесет куда больше пользы, чем две тысячи десантников, отметившихся боем в глубоком тылу русских. Для войны, в которой участвуют миллионы людей с обеих сторон, победа в локальной операции мало что изменит. Вряд ли она будет иметь даже какой-то политический резонанс, но зато вполне подойдет для двухминутного доклада Гитлеру.

— Хорошо… Пусть так и будет. Отправьте тех агентов, которых мы хотели отсеять в зондеркоманды.

Обычно в зондеркоманды отправляли тех, кто по своим данным не подходил под категорию агентов. В своем большинстве довольно ограниченные личности, но, как правило, бо́льшая часть из них люто ненавидела Советы, что с лихвой компенсировало интеллектуальную ограниченность. Майор называл их коротко — «мясо»!

Едва за начальником штаба захлопнулась дверь, как в кабинет негромко постучался обер-лейтенант Голощекин. Дождавшись разрешения, он вошел и, положив на стол несколько запечатанных конвертов, доложил:

— Пришли радиограммы от групп Лесника, Курьера и Ворона.

Гемприх-Петергоф взял один из конвертов, но вскрывать не стал. Внимательно посмотрев на обер-лейтенанта, выглядевшего взволнованным, спросил:

— Что в них?

— Все три группы сообщают о том, что близ Ленинградского фронта происходит значительное сосредоточение техники.

Радиостанция «Абверкоманды-104» «Марс» считалась одной из самых мощных в группе армий «Норд», поэтому ею нередко пользовалась войсковая разведка. В этот раз перед агентами, заброшенными в прифронтовую территорию и в глубокий тыл русских, была поставлена конкретная задача: выяснить направление следования военной техники и воинских подразделений. Все агентурные группы, работавшие в разных областях России (Лесник успел закрепиться в Перми, Курьер уже второй год обживал Куйбышев, а Ворон, смуглого вида паренек, напоминавший цыгана, расположился в пригороде Сталинграда), будто бы сговорившись, называли районы Ленинградского, Северо-Западного и Волховского фронтов.

Полученная информация была стратегически важной. Косвенно ее подтверждали еще четыре группы, заброшенные в районы Рыбинска, Череповца и Ярославля.

Сообщения немедленно следовало передать на набережную Тирпиц в штаб-квартиру «Абвера». А уж там пусть аналитики решают, что с ней делать.

Глава 18. Ставка Гитлера

Последнее слово за фюрером

Весь вчерашний день у Гитлера было скверное настроение. Тому была исключительная причина: после совещания в резиденции «Вольфшанце» личный адъютант Отто Гюнше доложил ему о том, что погиб министр вооружения и боеприпасов Фриц Тодт. Его самолет взлетал с аэродрома под Растенбургом, но неожиданно на высоте тридцати метров взорвался. Сам Тодт, сопровождавшие его люди и экипаж сгорели.

Фюрер велел разобраться с произошедшим трагическим случаем самым тщательным образом, но все понимали, что виновных уже не отыскать. В Ставке поползли неясные слухи о том, что в случившемся виновата английская разведка, которая в последний год действовала особенно бесцеремонно.

Следовало решить (и как можно скорее!), кого именно поставить на место погибшего, хотя заменить такого человека, как Фриц Тодт, будет крайне сложно.

Тодт нередко бывал в Ставке Гитлера, добираясь туда курьерским поездом, который курсировал между Берлином и «Вольфшанце». В свой последний приезд он попросил у Гитлера несколько минут, чтобы сообщить ему нечто важное, но фюрер, у которого было назначено оперативное совещание с генералитетом, отказал и предложил встретиться через два дня, когда он будет более свободен. И вот сейчас, мучаясь неизвестностью, он очень сожалел, что не смог выслушать бедного Фрица.

На одном из совещаний в качестве нового министра вооружения и боеприпасов всплыла кандидатура Альберта Шпеера, за которого хлопотал руководитель партийной канцелярии Мартин Борман. В Ставке тоже никто не возражал против его кандидатуры. Альберт Шпеер по образованию был архитектором. Блестяще проявил себя в 1936 году при реконструкции Берлина. Имелись все основания предполагать, что он будет на своем месте как имперский министр.

Но последнее слово оставалось за фюрером.

Затягивать с таким важным назначением тоже было нельзя, война продолжалась, и фронт нуждался в вооружении и боеприпасах.

Проснувшись, Адольф Гитлер не спешил браться за дела: прогулялся немного по имению с собакой, а затем, взяв краски, отправился на террасу, чтобы запечатлеть на полотне цепочку заснеженных гор. Погода задалась облачной, что явно не располагало к творчеству. Фюрер установил мольберт, добиваясь нужного цвета, старательно смешал краски и прочертил на полотне ломаную линию, обозначив цепочку гор. Вдруг рука дернулась, и кисточка съехала в сторону (определенно, сегодня ему не везло), но скверное настроение, с которым он проснулся ранним утром, как-то незаметно ушло.

Занятие живописью придется продолжить в следующий раз.

Потрепав по холке подошедшую Блонди, фюрер вернулся на виллу. Подскочивший ординарец взял пальто и зашагал следом за Гитлером в кабинет.

— Позовите ко мне главного адъютанта Юлиуса Шауба, — приказал фюрер.

— Слушаюсь! — ответил ординарец.

Через несколько минут в кабинет вошел Юлиус, как всегда подтянутый, до невозможного надушенный, и застыл у дверей, ожидая распоряжений.

— Послушайте, Юлиус, вы случайно не знаете, что мне хотел сообщить Тодт? — неожиданно спросил Гитлер.

— Знаю, мой фюрер, — живо отозвался Шауб. — Фриц Тодт нередко заходил ко мне в комнату перед совещаниями и всякий раз жаловался, что у него возникают трудности при распределении захваченных промышленных предприятий и сырьевых ресурсов на территории России. Промышленники Крупп, Рехлинг буквально следуют по пятам за армией и требуют, чтобы им передали все предприятия и сырье. Их интересуют не дела армии, а только личная выгода.

— И чем же они обосновывают свои притязания?

— Они ссылаются на свои большие заслуги перед Третьим рейхом.

— Проклятье! — выругался Гитлер. — Они только и видят, чтобы запустить свою лапу в государственную казну. Им мало, что я дал им на заводы бесплатную рабочую силу, так они требуют еще чего-то большего! Если не давать им по рукам, так все эти Круппы просто пустят Германию по миру!.. Фриц умел с ними разговаривать, и его место должен занять такой же принципиальный человек. Сделайте вот что, Шауб… Без промышленников, конечно же, нам не обойтись, не хотелось бы с ними ссориться. Тем более сейчас, когда мы планируем наступление на Кавказ, к бакинскому нефтяному району. Обзвоните всех, включая Круппа и Рехлинга, скажите им, чтобы подъезжали через неделю. Пусть обязательно прибудет доктор Феглер, мне нужно поговорить с ним о качестве стали… Пусть также подъедет доктор Роланд, мне интересно знать, как обстоят дела с новыми тяжелыми танками.

Вытащив блокнот, главный адъютант записал фамилии и назначенную дату совещания.

— Мой фюрер, полчаса назад доставили пакет от адмирала Канариса с пометкой «Срочно». Желаете взглянуть?

— Ох, уж мне эти тайны, — проворчал Гитлер.

Недовольство фюрера имело под собой серьезные основания. Разведка «Абвера» не сумела увидеть значительную концентрацию военных сил и техники под Москвой. А ведь Красная армия была разбита, у нее не оставалось более ни людей, ни оружия, следовало сделать всего-то небольшое усилие, чтобы войти в русскую столицу, но неожиданно, будто бы по волшебству, на пути немецких группировок возникли хорошо вооруженные русские армии. После жестокого сражения, в суровую русскую зиму, немцам пришлось отойти. — Хорошо, давайте сюда конверт.

Распечатав его, Гитлер вытащил четыре листка, напечатанных на машинке, и быстро прочитал. По данным разведки «Абвера», полученным из разных источников, русские в районе Санкт-Петербурга собирают значительные силы, чтобы прорвать блокаду города. Но вряд ли это им удастся… Шестнадцатая и восемнадцатая армии, стоящие на подступах к городу, имеют глубокую линию обороны, укрепленную долговременными огневыми точками. На всех возможных подступах плотная сеть минных полей. Командующий группой армий «Норд» генерал-майор Георг фон Кюхлер — ревностный католик, аскет, из старинной прусской юнкерской семьи, и ему не следует подсказывать, как нужно отвечать на выпады русских, он прекрасно сделает все сам. Значит, нужно двигаться на Сталинград. Захват такого города не только важная политическая победа, но и стратегическая, она дает дорогу к бакинской нефти.

Прочитав донесения, Адольф Гитлер аккуратно уложил листки обратно в конверт. Из этих донесений следовало, что на Сталинградском направлении у русских собраны незначительные силы — более удобного места для генерального удара не отыскать, осталось только убедить в очевидном генералитет. Они, один в один, убеждают, что нужно продолжить наступление на Москву.

Вернув конверт адъютанту, фюрер спросил:

— Юлиус, во сколько сегодня совещание с генералами?

— В два часа, мой фюрер, — с готовностью ответил Шауб.

— Командующие уже подъехали?

— Так точно!

— Скажите им, что я сейчас подойду.

— Слушаюсь, мой фюрер! — выбросил вперед руку Юлиус и вышел из кабинета.

Разговор предстоял непростой. Гитлер подошел к большому зеркалу, поправил лацкан френча. Блонди, стоявшая рядом, тоже требовала внимания, преданно поглядывая на хозяина и слегка помахивая хвостом. Фюрер потрепал псину по рыжей холке (собака всегда поднимала ему настроение) и зашагал к двери.

Глава 19. Заставим его понервничать

Отделение автоматчиков «СМЕРШа» взяло по периметру поляну, на случай если вместе с грузом будет выброшен десант. Едва не задевая вершины елей, неожиданно появился «Хейнкель-88». Звуки двигателей, работавших приглушенно, были едва различимы среди завывания ветра. Сделав большой круг над тремя вспыхнувшими кострами, самолет в приветствии помахал крыльями и сбросил на расчищенную площадку два парашюта с грузом. После чего набрал высоту и быстро растворился в ночном небе.

Майор Волостнов, оставшийся стоять на краю поляны, находился в глубокой тени елей и молча наблюдал за тем, как два парашюта с огромными тюками падали на землю. Первый из них, отнесенный ветром, стал опускаться немного дальше обозначенной поляны. В какой-то момент показалось, что он зацепится стропами за острые вершины, но усиливающийся ветер помог ему благополучно миновать преграду. Ломая широкий лапник, тюк приземлился на землю, укрыв темным куполом разросшиеся кусты. Второй парашют, отчетливо различимый на сером фоне ночного неба, упал точно между кострами, продемонстрировав мастерство летчика.

Неожиданностей не произошло: сбросили два тюка, как и было обговорено в радиограмме.

Майор Волостнов подошел к грузу. Прощупал толстую ткань, пытаясь угадать содержимое, и пальцы натолкнулись на что-то твердое — не иначе, как контейнер с батареями для радиостанции.

— Освобождайте от парашюта груз и в машину! — распорядился майор Галкин.

Командир отделения автоматчиков сержант Кирюхин умело отстегнул ремни и, вскинув баул на плечо, зашагал к машине. Другой мешок, оказавшийся намного тяжелее прежнего, несли два бойца, утопая по колено в снегу.

Баулы принесли в кабинет майора Волостнова, где он вместе с капитаном Елисеевым тотчас принялись распаковывать содержимое. Главными в грузе были батареи для рации, без которых связь с «Абверкомандой-104» не могла бы состояться. Еще в бауле в непромокаемом пакете лежали документы, командировочные удостоверения, продовольственные аттестаты и даже печати с пустыми бланками.

В другом бауле вместе со съестными припасами, включая копченые колбасы, мясо и сыры, были деньги — триста тысяч рублей. Весьма серьезная сумма.

Волостнов внимательно пролистал военный билет, выписанный на Аверьянова, пытаясь распознать подделку, но ничего не обнаружил. Документ изготовлен добротно, в нем ничего такого, к чему можно было бы придраться. Тайные знаки, введенные с месяц назад, размещались на своих местах. В старом «военном билете» графа «Год рождения» находилась почти у самого края, а в новом отступала на значительное расстояние, как того требовало секретное предписание. Вроде бы и мелочь, на которую не всегда обращаешь внимание, но именно столь малозначительная деталь помогла раскрыть в прошлом месяце два десятка заброшенных диверсантов.

Командировочное удостоверение было напечатано в типографии на серой бумаге, места изгиба слегка протерты. При первом осмотре оно весьма напоминало прежнее — в нем были те же самые строчки, включая номер и графу «Основание». Имелась лишь небольшая оплошность — в строчке «срок командировки» первое слово было написано с большой буквы, чего быть не должно. Будет проверять документы «смершевец», ареста не избежать.

Майор распорядился привезти Аверьянова, находившегося у Маруси.

Михаил появился через полчаса.

— Ну что, Филин? Как себя чувствуешь?

— Спасибо, Лев Федорович… Теперь, когда со мной Маруся, все хорошо. Даже и не знаю, как вас благодарить. Вы для меня как ангел-хранитель.

— Насчет ангела-хранителя сказать ничего не могу, поскольку неверующий… А вот если и дальше наши дела пойдут в таком же ключе, то можно будет рассчитывать на снисхождение суда.

Последние две недели Михаил встречался с Марусей едва ли не каждый день. Встреча с любимой женщиной действовала на него благотворно: стал чаще улыбаться, шутил, можно сказать, что выглядел счастливым, если такое определение применимо к человеку, находящемуся в камере следственного изолятора.

Понемногу Волостнов привлекал его к другой работе, например дешифрированию немецких радиограмм, которые поступали с других управлений, за что Михаил брался с большой охотой. В шифровании у него обнаружился самый настоящий талант, чему способствовало и обучение на радиста в немецкой разведшколе.

— Стараюсь, Лев Федорович.

— Я вижу… Ладно, сейчас дело не об этом… Как ты думаешь, что это такое? — показал Волостнов на баул, стоящий в углу.

— Посылка из «Абвера»?

— Верно. Здесь и батареи для рации, и документы, и продовольствие, и одежда. Вижу, что они тебя не забывают, даже деликатесы подбросили. Держи! Здесь тушенка, копченая колбаса. Подарок от самого майора Гемприх-Петергофа. Похоже, что ты у него и в самом деле в любимчиках ходишь. — Видя, что Аверьянов замялся, не решаясь взять баул, майор добавил: — Возьми! Отнесешь Марусе, все-таки у нее двое ребятишек. Дополнительное питание в их возрасте никогда не помешает. Да и маме тоже нужно поправляться. В ее положении это совсем не лишнее.

— Спасибо, Лев Федорович, даже не знаю, как и отблагодарить.

— Только хорошей работой! Как нам закрепить полученный результат?

На минуту Михаил задумался, после чего уверенно ответил:

— Майор Петергоф крайне подозрительный. Он знает, что разведка — непростое дело, в ней не бывает все гладко. А когда идет все очень хорошо и без шероховатостей, то он становится подозрительным.

— Важное наблюдение. И что предлагаешь?

— Сброс груза агентам — всегда определенный риск. Ведь он может оказаться у противника, а это грозит разоблачением агентуры. Мне кажется, что следует заставить как-то понервничать майора Петергофа, передать ему в радиограмме, что один из баулов не найден. По его ответной радиограмме мы поймем, как он относится к нашей группе, доверяет ли полученным радиограммам или нет. Хуже будет, если он ничего не ответит, значит, он с самого начала ставил все полученные радиосообщения под сомнение. Если же будет настаивать на том, чтобы я уходил в другой район, опасаясь моего разоблачения, значит, он воспринимает всю нашу работу как достоверный и очень надежный источник.

— А знаешь, в твоих словах что-то есть… Давай так и сделаем. Напишем, что баулы найти не удалось, и запросим совета. Интересно будет узнать реакцию «Абвера». — Посмотрев на часы, Волостнов сказал: — Через пятнадцать минут начнется эфир.

Громоздкий шкаф, стоявший в самом углу кабинета майора Гемприх-Петергофа, был занят делами действующих агентов. На нижней полке в белых обложках лежали дела рядовых агентов, чья информация нуждалась в проверке. Лишь небольшой процент из отправленных сообщений представлял интерес, остальное мусор — слухи и домыслы. Такое впечатление, что оперативную информацию они черпали на базаре у старух, торгующих семечками.

Вторая полка размещалась чуть повыше. На ней стояли папки в синей обложке, и их было поменьше. Это досье наиболее подготовленных агентов, чья информация нередко оказывалась достоверной и носила важный характер.

На третьей полке, расположенной на уровне глаз, находились папки в красных обложках. Здесь хранились дела грандов разведки, чья информация носила исключительно важный характер. Практически все их донесения попадали в цель и подтверждались различными источниками. В их число с недавнего времени стал входить и Филин. Его донесения, отправленные за последние месяцы, носили сугубо важный характер, что было отмечено в Генеральном штабе, — он был представлен к Железному кресту.

Терять такого агента было бы непростительно, а потому едва ли не в каждом радиосообщении майор Гемприх-Петергоф писал о том, чтобы Филин проявлял предельную осторожность.

Последняя радиограмма его сильно озадачила. Груз, сброшенный в условленном месте, в ночном лесу, не был обнаружен. Довольно серьезный сигнал. Летчик признался, что не мог опуститься на предельно низкую высоту из-за сгустившегося тумана, кроме того, дул сильный боковой ветер, и не исключено, что груз, сброшенный на парашюте, был отнесен на значительное расстояние.

Группа Филина подвергалась серьезной опасности. Успокаивало лишь то, что район выброски был безлюден, и баулы могли просто затеряться в лесу среди глубокого снега. Следовало немедленно ответить на радиограмму.

Майор Гемприх-Петергоф прошел в отдел радиосвязи. Обер-лейтенант Голощекин, прижав ладонями наушники, вслушивался в эфир. Заметив вошедшего майора, немедленно вскочил.

— Работайте! — отмахнулся майор. — Когда связь с группой Филина?

— Через десять минут, господин майор.

— Передайте ему вот что… В сброшенных баулах кроме продовольствия, одежды и батарей для рации лежали документы и военные билеты с фотографиями каждого члена группы. Если документы попадут в руки советской контрразведки, то вся группа подвергнется смертельной опасности. Им нужно уходить! Если есть возможность отыскать груз, то пусть этим займутся. И пусть не забывают о том, что на месте падения груза может быть устроена засада.

— Передам, господин майор, — охотно отозвался обер-лейтенант.

Гемприх-Петергоф вышел за дверь, чтобы выкурить сигарету, а заодно и поразмышлять в одиночестве. Так он поступал всегда, когда требовалось сосредоточиться. Сейчас был тот самый случай.

Но подумать в одиночестве ему не удалось, из отдела связи выскочил Голощекин.

— Господин майор…

— Послушай, обер-лейтенант, в последнее время ты приносишь мне скверные новости. Если так будет продолжаться и дальше, я просто отправлю тебя на Восточный фронт.

— Тут другое, господин майор. Только что получено сообщение от Филина, пропавшие баулы нашлись!

На мрачноватом лице майора запечатлелась довольная улыбка.

— Я знал, что этот сукин сын обязательно прорвется! Он невероятно везуч! Если ему удалось выбраться из могилы, отыскать какие-то там баулы для него и вовсе пустяк. Напиши ему, мы рады, что у них все получилось. Руководство очень ценит его продуктивную работу. И очень рассчитывает, что он и дальше будет приносить пользу Великой Германии. И еще вот что… Пусть Филин узнает, из каких районов идет пополнение и какого именно возраста.

— Разрешите идти, господин майор?

— Ступайте, Генрих!

Оставшись один, майор Гемприх-Петергоф счастливо улыбнулся. А каков молодец! Определенно в этом Филине что-то есть.

Глава 20. Хочу на фронт!

Ключ в замке дважды провернулся. Язычок замка щелкнул, и тяжелая дверь, выполненная из нескольких спаянных листов металла, провернулась на петлях. В камеру тяжелым шагом вошел майор Волостнов. Увидев его, Аверьянов поднялся.

— Сиди, чего уж там! — отмахнулся майор и присел рядом с ним. — Как тебе здесь?

— Привыкаю, жду новой встречи с Марусей.

— Встретитесь завтра, как и договаривались. Тебя отвезут.

— Спасибо.

— Не тяжело? Выдержишь?

— Ради встречи с Марусей я могу еще и не такое выдержать.

— Не хотел тебе говорить… Может, преждевременно… Но я собрал документы и подаю на твою полную реабилитацию. Особенно подчеркнул твое значение в операции «Барин». Написал, что без тебя операция не состоялась бы! Ты проявляешь инициативу, даешь ценные советы по ведению радиоигры. В Центральном аппарате уже оценили твою помощь, и у меня есть серьезные основания полагать, что Родина тебя простит. Особое совещание по твоему делу состоится завтра.

— Спасибо, товарищ майор, — растроганно поблагодарил Михаил.

— Пока еще рано говорить «спасибо». Вот завтра… Так что будем держать кулаки, чтобы все получилось! Надеюсь, что твои злоключения скоро закончатся. Держать тебя взаперти больше не имеет смысла.

Вернувшись в кабинет, Волостнов развернул газету «Правда» и прочитал сводки Совинформбюро. Шли жестокие бои на подступах к Сталинграду. Даже человеку, не владеющему информацией, становилось ясно, что назревает что-то грандиозное. С обеих сторон были стянуты значительные силы. Но немцы, с присущей им самоуверенностью, недооценили грядущее сражение, надеялись одним махом перемахнуть через Волгу и выдвинуться к кавказской нефти, не подозревая о том, что к Волге из Сибири подходят свежеукомплектованные дивизии.

Но в целом положение на фронтах оставалось тяжелым: немцы оккупировали Украину, Смоленщину, нанесли тяжелое поражение Красной армии под Харьковом. Командующий 13-й и 6-й армиями генерал Городнянский застрелился после гибели своих войск. Как докладывала разведка, немцы, проявив уважение к командующему, похоронили его на хуторе Орлиноярск. Помощник командующего Юго-Западным фронтом генерал-майор Бобкин погиб вместе со своим девятнадцатилетним сыном, попав в окружение близ села Лозовенько, и был похоронен вместе с ним в братской могиле. А сам командующий Харьковской операцией маршал Тимошенко чудом выжил.

Южный и Юго-Западный фронты оказались ослабленными. Немецкая четвертая танковая армия прорвала фронт между Курском и Харьковом и стремительно двинулась на Ростов, уничтожая по пути наступления рассеянные и отступающие части Юго-Западного фронта. Займут Ростов-на Дону, и путь на Кавказ будет открыт.

Настроение у майора Волостнова испортилось. Он подошел к карте и поставил красные флажки, которыми отмечал линию фронта. За прошедшие сутки немцы продвинулись на всех фронтах почти на сотню километров.

В дверь негромко постучали, и в комнату вошел секретарь, младший лейтенант Анатолий Голубев.

— Товарищ майор, вам пакет из Центра, — передал он Волостнову конверт с большими сургучовыми печатями и, дождавшись разрешения, удалился.

Нетерпеливо распечатав конверт, Волостнов увидел, что пришла утвержденная Москвой радиограмма. Центр велел внести в радиограмму следующую поправку:

«…из-под Сталинграда выведены две дивизии и направлены в срочном порядке на Дальний Восток из-за опасения провокации со стороны японцев».

— Разрешите? — вошел в кабинет Елисеев. Капитан выглядел мрачновато, тоже прочитал последние сводки. Так что не одному майору сейчас тяжело.

— Проходи!

— Лев Федорович, я к вам вот по какому поводу…

— Пришел утвержденный текст радиограммы, в ближайшую радиосвязь передадите его в эфир, — перебил капитана Волостнов и передал ему конверт.

Елисеев взял утвержденную радиограмму, но уходить не торопился.

— Лев Федорович…

— Ну, что еще у тебя? — стараясь скрыть раздражение, спросил Волостнов.

— Помните, десять дней назад я вам подавал рапорт о переводе на фронт.

— Помню, конечно. Прекрасно помню! Кроме тебя еще три сотрудника подали. И все на фронт стремятся! А я, по-твоему, один здесь должен работать? Один этих гадов вылавливать буду, так, что ли?

— Вовсе нет, товарищ майор, — не сдавался Елисеев. — В Управлении достаточно профессионалов, а потом, приходит молодежь, и она…

Майор осуждающе покачал головой: похоже, что парня крепко припекло.

— Молодежь, говоришь, только эту молодежь сначала поднатаскать нужно, ждать, когда она подрастет и сумеет в курс дела войти. А для нас время — непозволительная роскошь! Нам сейчас нужно бить фашистов, а не завтра. — Неожиданно для самого себя Волостнов разволновался. Поднявшись из-за стола, прошелся по комнате и продолжил: — Ты посмотри на карту… Видишь, что на фронте делается. Немцы могут занять Ростов, и тогда танковыми колоннами выйдут на Кавказ. А там топливо для их техники! И останавливаться на Кавказе они не намерены. Зальют свои баки соляркой и дальше попрут! — Он глубоко вздохнул и тихо добавил: — Сам бы пошел на фронт… Но нельзя! Здесь тоже кто-то должен работать.

— Все это я понимаю, Лев Федорович, но как-то совестно мне в тылу отсиживаться. В городе и мужиков-то не осталось, одни женщины, да калеки… На нас как-то косо стали посматривать. Зашел тут вчера вечером в магазин, а одна женщина прямо мне в лицо и говорит: «Ты вот здесь водку берешь, а мой сын еще в сорок первом погиб!» Так я после этих слов развернулся и из магазина вышел, — в отчаянии произнес Елисеев.

— Ты не обижайся на эту женщину. Горе сейчас повсюду. Почти каждая семья потеряла близких, — покачал головой майор.

— Совесть меня гложет! — невольно воскликнул Елисеев. — Все мои друзья сейчас на фронте, родину с оружием в руках защищают, а я здесь, в тылу!

— Ты это брось! Каждому из нас хочется не просто сидеть в теплом кабинете, а воевать на фронте с оружием в руках. Наверняка думаешь о том, что придут с фронта твои товарищи и на тебя будут смотреть, как на «тыловую крысу»… Наверняка встретятся и такие, которые скажут: «Я на фронте воевал, ранение получил, а ты в тылу отсиживался, когда мы фашистов били». Но ты их заранее прости и ни о чем таком не думай… Ты всегда должен помнить, что наша работа здесь спасает сотни и тысячи жизней на передовой! А, может быть, даже помогает нашим войскам переломить ход сражения на каком-то важном участке фронта. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, товарищ майор.

— Поэтому наша главная задача — выполнять свое дело хорошо, чтобы солдатики вернулись с фронта живыми и здоровыми к своим любимым: женам, матерям, детям. А теперь иди и выполняй свою работу так, чтобы не стыдно было смотреть в глаза бойцам, вернувшимся с фронта.

Глава 21. Артем — твой сын

Несколько дней назад майор Волостнов сделал запрос в часть, в которой служил муж Маруси капитан Радчиков, и вскоре получил ответ, что «…капитан Красной армии 244-го стрелкового полка пропал без вести в январе 1942 г. близ деревни Копылово…».

Следующим письмом майор Волостнов попросил узнать подробнее, что именно произошло. Как выяснилось, его дивизия попала в окружение в Харьковской области. Именно там его видели в последний раз бойцы из его подразделения, которым посчастливилось выбраться из окружения. Из показаний его сослуживцев следовало, что Радчиков получил легкое ранение в руку, далее с остатками роты пробивался самостоятельно, отделившись от основной группы военнослужащих. Идти им пришлось через заминированные леса — весьма гиблое место. Во всяком случае, никто из них впоследствии его больше не видел. Скорее всего, они так и сгинули где-то в лесных массивах.

Перечитав сообщение, майор решил не говорить о письме Марусе. Чего омрачать тяжелыми воспоминаниями тайное, но нежданное счастье. Пусть все останется так, как есть.

В этот раз, чтобы не привлекать внимания к Аверьянову, остановились у перекрестка, и оставшуюся часть пути, немногим более двухсот метров, Михаил прошел пешком. В какой-то момент он даже поверил, что нет ни сырой камеры, ни фрицев, а есть только Маруся и больше ничего, кроме ее любви.

Привычно постучался в дощатую темную дверь. В глубине квартиры послышалось шарканье старческих ног, затем дверь широко распахнулась. Сосед Маруси — скрученный и сгорбленный многими болезнями старик — внимательно посмотрел на пришедшего и поинтересовался:

— Чего тебя долго не было, я уже успел соскучиться. Хе-хе! — скрипуче рассмеялся он.

— Дела у меня были, — коротко ответил Михаил.

— Чего встал? Проходи! — отступил старик, пропуская гостя в квартиру.

Аверьянов прошел в затемненный коридор. Не был каких-то три дня, а уже соскучился так, что божий свет сделался не мил. Не терпелось прижать к себе Марусю, хотелось повозиться с малышами, к которым привязался как к родным.

Приоткрыв дверь, вошел в небольшую комнатку, где у окна, склонившись над колыбелью сына, стояла Маруся. Заботливо, как и положено любящей матери, поправила покрывало у спящего ребенка, улыбнувшись, шагнула к Михаилу и утонула в его объятиях.

— Здравствуй, милая, — проговорил он, чувствуя каждой клеточкой тепло любимой женщины. Большего и не пожелаешь, так и простоял бы всю жизнь, крепко обнявшись.

— Тебя долго не было, — подняла на него свои серые глаза.

— Не все зависит от меня, милая, было много работы.

— Ты никогда не говоришь, чем занимаешься.

— Поверь мне, очень важным делом.

— Но почему мы не вместе?

— Сейчас никак нельзя… Но я делаю все возможное, чтобы мы были вместе и больше никогда не расставались. Когда-нибудь я расскажу тебе все, но сейчас не имею права.

Малыш повернулся на бок, что-то пробурчал во сне и снова затих.

— Артем очень похож на тебя, — вдруг произнесла Маруся.

— О чем ты говоришь?

— Это твой сын, неужели ты этого так и не понял? У него даже ямочки на щеках твои. Их особенно заметно, когда он улыбается.

Михаил склонился над колыбелью — младенец во сне беззубо улыбнулся, показав на щеках крошечные ямки. Аверьянов смотрел на сына и чувствовал, как в нем просыпается отцовский инстинкт — хотелось защитить малыша, уберечь от чего-то скверного.

— Маруся, милая, ты даже не представляешь, как я счастлив! Даже не мог представить, что такое может быть. Меня просто ужас охватывает оттого, что я мог погибнуть и не узнать о том, что у меня родился сын. Чего же это я… — встрепенулся он. — Нужно отметить, у меня для вас есть гостинец: тушенка, сало, хлеб душистый, уверен, ты такой хлеб только до войны ела!

— Отмечать так отмечать! — махнула рукой Маруся. — У меня тут соленые огурчики припрятаны для случая, вот он и наступил! Я сейчас к дяде Коле заскочу, наверняка у него водка есть.

— Пусть уж и сам приходит. Что ж это за праздник без гостей?

Маруся выскочила за дверь.

Михаил подошел к кровати и слегка погладил по голове Артема. Волосики у него были короткие и очень мягкие. Видно, почувствовав прикосновение родного человека, сын вновь заулыбался, показывая красные беззубые десны.

Глава 22. Безотлагательное дело

Прозвеневший звонок заставил оторваться от работы. Отчего-то возникло ощущение, что разговор будет неприятный. В какой-то момент Волостнов даже захотел не брать трубку, потом осознал — не выход! От проблем не уйдешь, если уж они возникли, их нужно решать сразу.

— Майор Волостнов, — поднял он трубку.

— Лев Федорович, как твой подопечный, не ленится, работает?

— Работает, Петр Петрович, и очень неплохо. Как раз сейчас расписываю оперативный план.

— Операцией «Барин» интересуются на самом верху и придают ей большое значение. Не далее как вчера сам начальник Главка звонил, сказал, чтобы я ему выслал последние радиосообщения.

— Приятно слышать, — ответил Волостнов, не выказывая особой радости. Напряжение не ушло. Вряд ли начальник отдела позвонил ему для того, чтобы поздравить с успехом. Тут что-то другое.

— Сейчас наш отдел курирует около десятка радиоигр, и все они успешны. Используем опыт операции «Барин».

— Петр Петрович, что-то уж больно ты меня хвалишь, чувствую, что не к добру, говори сразу, что хотел сказать, не томи!

— Какой же ты все-таки нетерпеливый, Лев Федорович, а я ведь только начал тебя хвалить, даже половину не сказал из того, что хотел. Ладно, слушай… Было принято решение забрать твоего подопечного в Москву. Думаю, немцам это понравится. Работал в провинциальном городе, а сейчас в столице! Для «Абвера» это новые возможности. Мы связываем с Филином определенные планы.

— Я категорически против такого решения, — стараясь сохранить спокойствие, произнес Волостнов. — Мы не знаем, как на такой перевод может отреагировать «Абвер». В Вологде у Аверьянова все складывается на редкость удачно. Немцы его ценят только потому, что он поставляет весьма важную информацию для армий «Норд». Не исключено, что, если вы его заберете, немецкое руководство сразу потеряет к нему интерес. Москва — это не его поле деятельности, его готовили специально для Вологды, где он знает каждый камень. В Москве совершенно другие правила, к которым он не готов. И немцы прекрасно представляют, что он может быть раскрыт первым же встреченным патрулем.

— Лев Федорович, я понимаю, что тебе трудно расставаться со своим подопечным, но мы думаем привлечь его к иной работе. Я не имею права посвящать тебя в детали, но могу сказать одно, планируется покушение на товарища Сталина, и твой подопечный мог бы очень нам помочь.

— На мой взгляд, перевод Филина в Москву — не до конца продуманное решение. Вы заберете его с Вологодчины и тем самым сорвете операцию в тот момент, когда она очень успешно складывается, когда немцы ему всецело поверили и рассчитывают, что он и дальше будет работать в стратегически важном для них регионе. Но самое главное, нет никакой гарантии, что ему удастся заработать на новом месте.

— Лев Федорович, вопрос уже решенный, тебе осталось подготовить документы для его перевода и отправить собранный материал: протоколы, допросы, радиосообщения. В общем, все, что связано с операцией «Барин».

— Кто может отменить перевод агента в Москву?

— Даже не знаю, как тебе и ответить… Этот вопрос в ведомстве комиссариата.

— Значит, мне придется изложить свою позицию народному комиссару.

Не прощаясь, майор положил трубку. Рычаг, недовольный небрежным обращением, протестующе дзинькнул. Скорым шагом Волостнов вышел из кабинета и устремился по длинному гулкому коридору, эхом отозвавшимся в потемневших сводах.

Офицеры, заметив перемену в настроении начальника Управления, предупредительно уступали дорогу. Он энергично спустился по лестнице на первый этаж и, подойдя к отсеку предварительного заключения, приказал караульному:

— Открывай!

Боец, несколько удивленный нетерпеливостью майора, торопливо извлек ключи и отомкнул бронированную дверь. Впустив Волостнова, тотчас закрыл ее и устремился следом за начальником. Майор прошел до конца коридора и, остановившись перед дверью камеры, распорядился:

— Открывай и побудь снаружи.

— Есть! — отозвался боец и, безошибочно отыскав ключ в большой связке, сразу же открыл дверь.

Подавленное настроение Волостнова не укрылось от Аверьянова, несколько обескураженно поднявшегося с нар. Его лицо застыло, губы плотно сжались — похоже, Филин приготовился услышать самое худшее.

Боец поспешно вышел из камеры, оставив начальника Управления наедине с арестованным.

— Как ты? — попытался улыбнуться майор, присаживаясь на нары.

— Вроде бы ничего, — ответил Михаил, опустившись рядом. — Что-нибудь случилось?

— Кое-что случилось. Тебя хотят забрать от меня в Москву. Считают, что такое решение целесообразно. Хочу сразу предупредить, чтобы для тебя не было никаких неожиданностей, над тобой по-прежнему висит приговор о высшей мере наказания, который могут привести в исполнение в любую минуту.

— Даже после удачного завершения операции?

— Даже после этого… Война, брат! Такие случаи у нас уже бывали, война никого не щадит и мало кого прощает. Тем более, предательство… Ведь было же… Ты же сам согласился пойти на сотрудничество с немцами. И подписку давал добровольно, в этих вопросах немцы никого не неволят.

— Вы же знаете, приходилось выбирать между расстрелом и службой у немцев. Я же рассказывал. Выбрал второе… Думал, перейду к своим, принесу еще пользу. А так, чего взять-то с покойника.

— Знаю я все это, — отмахнулся Волостнов. — Дело сейчас не в этом, а в том, как тебе выжить в сложившихся обстоятельствах. Если ты уедешь в Москву, то вряд ли вернешься обратно, некому будет за тебя заступиться! Оттуда тебя после выполнения задания сразу этапируют в лагерь… И это в лучшем случае. Попробую оставить тебя в Вологде, может, придется похлопотать в комиссариате. А там, как карта ляжет! Если тебя все-таки Москва заберет, делай все, как положено, чтобы как можно сильнее этих фашистских гадов наказать! Если вдруг не повезет… останешься честным человеком, не нужно будет от людей глаза прятать. Не дрейфь, я придумаю что-нибудь. Еще повоюем!

Аверьянов оставался спокоен. Весь свой страх он оставил в могильной яме. Вряд ли на свете сыщется нечто такое, что может стряхнуть с него нынешнюю безмятежность.

— Спасибо, Лев Федорович, что обо мне печетесь. Перед расстрелом у меня мысль такая возникла: эх, пожить бы еще денек-другой, погреться бы под солнышком, Марусю увидеть. А потом вдруг осознал, что не убьют меня, не пришло еще мое время. Так оно и случилось. Вот и сейчас я думаю, не отлита еще для меня пуля. Поживу! А уж если сложится что-то не так… Что ж, значит, так тому и быть. Марусю я повидал, обнял ее родимую. На сына посмотрел…

— Младшенький — это твой сын? — удивился майор.

— Сын… — широко улыбнулся Михаил. — Я сам об этом узнал несколько дней назад. Маруся чего-то боялась, не признавалась поначалу. А так похож на меня! Даже ямочки на щеках мои.

— А верно, похож, — согласился Волостнов. — Как же я раньше-то не рассмотрел? Поздравляю! Родная кровь много значит. Тут уже знаешь, для кого следует жить. Пойду я. — Лев Федорович поднялся. — Дел полно, а сегодня надо выезжать в Москву. Надеюсь убедить руководство в своей правоте.

Поднявшись в свой кабинет, Волостнов выкурил в тишине сигарету, сосредоточенно размышляя. Работая на периферии, он понимал, что Москва живет по своим правилам. Со своей просьбой просто так в высокий кабинет не сунешься. Тут политика, кабинетные игры, по незнанию можно и самому шею свернуть. Но ясно одно — следует обращаться к человеку, от которого зависит решение. Таких людей немного, точнее, трое: первый заместитель наркома внутренних дел Всеволод Меркулов, заместитель народного комиссара внутренних дел Богдан Кабулов и заместитель наркома иностранных дел Владимир Деканозов, личный друг Лаврентия Берия.

Наиболее влиятельным среди соратников Берия следовало бы назвать Кабулова, которого нарком по-приятельски именовал Кабулыч. Но Кабулов был человеком настроения и в просьбе мог отказать. В случае неудачи обращаться к кому-то с аналогичной просьбой было бы просто бесполезно, да и опасно — никто не захотел бы ссориться со «страшным армянином», как прозывали его сослуживцы. Так что такой вариант отпадает.

Можно попробовать подойти к Владимиру Деканозову, также входившему в ближайшее окружение всесильного народного комиссара. Вместе с Лаврентием Берия он служил еще в азербайджанском ЧК, и Деканозов, пользуясь поддержкой народного комиссара, нередко смело решал самые щекотливые вопросы. Сослуживцы называли его «пылкий грузин», пожалуй, это была одна из самых безобидных его кличек. Мимо себя он не пропускал ни одну красивую женщину. Причем место для свиданий устраивал нередко прямо в машине. Когда-нибудь увлечение женщинами его погубит. Но Деканозов давно уже не работал в органах и слабо представлял специфику радиоразведки.

Пожалуй, лучше всего обратиться на прямую к Меркулову, первому заместителю народного комиссара, который учился на физико-математическом факультете Петербургского университета и всерьез занимался электротехникой. У него имеется даже несколько публикаций в специализированных научных журналах.

Несмотря на близость к Берия, он находился как бы немного в стороне от его окружения, отличался даже внешне, был высок, строен, по-мужски красив (не иначе, как смешение русской и грузинской кровей), интеллигентен. Глядя на Меркулова, человека далеко не сурового, с изящными аристократическими манерами, оставалось удивляться замысловатому капризу судьбы — каким таким образом на него свалилось немереное бремя власти. На такое место подошел бы человек более волевой и жесткий.

Под началом товарища Меркулова майор Волостнов работал в тридцать восьмом году, когда тот возглавлял в Главном управлении государственной безопасности контрразведывательный орган. Впоследствии Меркулов был назначен руководителем Главного управления, а Волостнов был переведен в Вологду на должность заместителя начальника управления НКВД Вологодской области.

От работы с Меркуловым у майора остались самые приятные воспоминания. Всеволод Николаевич держался просто, производил впечатление весьма доступного и интеллигентного человека, к подчиненным обращался по имени-отчеству, умел расположить к себе, готов был выслушать всякого, кто к нему обращался, а его решения всегда были взвешенными и весьма продуманными.

Подняв трубку, Лев Федорович позвонил секретарю:

— Вот что, сообщи водителю, пусть готовит машину.

— К которому часу, товарищ майор?

— Немедленно! И еще надо дозаправиться, едем в Москву.

— Товарищ майор, я могу заказать билеты на завтрашний поезд. Обещали сильный дождь и туман. К тому же ведь ночь…

— Анатолий, — перебил его майор, — я понимаю твою заботу обо мне, но ехать нужно сейчас. Я буду в Москве, когда из Вологды только отойдет поезд.

— Все понял, товарищ майор!

Лев Федорович положил трубку. Сумерки сгущались. Небо тоже заметно портилось, накрапывал дождь, и, судя по всему, он должен был перерасти в сильный ливень. Главное, чтобы в дороге не произошла поломка, а уж там докатим.

— Машина готова, товарищ майор, — входя в кабинет, доложил младший лейтенант Голубев.

— Вот и прекрасно, — энергично отозвался Лев Федорович. И, подняв трубку, набрал московский номер.

— Слушаю, — раздался голос секретаря.

— Это майор Волостнов беспокоит, начальник управления Вологды, мне бы хотелось записаться на прием по очень важному делу к первому заместителю народного комиссара товарищу Меркулову.

— Насколько важное?

— Оно безотлагательное.

— Хорошо… Когда именно вы планируете приехать?

— Завтра утром.

— Хорошо. У народного комиссара будет небольшое «окно» с девяти до половины десятого. Подъезжайте, Лев Федорович!

— Спасибо!

Взяв с вешалки шинель, майор вышел из кабинета.

До Москвы докатили быстро. В дороге Волостнову удалось даже немного поспать, так что, когда подъехали к ведомственной гостинице, Лев Федорович чувствовал себя весьма отдохнувшим. До назначенного времени оставалось полтора часа — вполне достаточно, чтобы привести себя в порядок, поэтому он решил ехать сначала в гостиницу.

Расположившись в номере, принял душ, соскоблил с осунувшихся щек дневную щетину, обильно побрызгался «Тройным» одеколоном и внимательно посмотрел на себя в зеркало. Нельзя сказать, что предстал обновленным, все-таки дорога давала о себе знать, но следы усталости были смыты, не стыдно будет показаться перед высоким начальством.

На Лубянку Волостнов подъехал за двадцать минут до назначенного времени, отметился в приемной, где немолодой старший лейтенант, невзирая на чины и должности, потребовал документы, и заторопился в кабинет Меркулова.

Секретарем у Меркулова был молодой капитан, которого майор видел впервые, он внимательно посмотрел на вошедшего, а когда Волостнов назвал свою фамилию, понимающе произнес:

— Товарищ Меркулов ждет вас. — Поднявшись, он распахнул перед майором дверь кабинета и добавил без интонаций: — Прошу.

Кабинет Меркулова был довольно просторным, с длинным столом, за которым, не тесня друг друга локтями, могли бы расположиться два десятка человек. На больших окнах полупрозрачные занавески, через которые просачивался утренний свет. Расположение кабинета было весьма удачным: внизу Лубянская площадь с Железным Феликсом, впереди — Фуркасовский переулок. Наверняка в минуты трудных решений хозяин кабинета подходил к окну, чтобы полюбоваться впечатляющей панорамой. За широким столом, устланным зеленым сукном, сидел сухощавый мужчина средних лет с правильными чертами лица. Глаза умные, внимательные, все подмечающие. Это был первый заместитель наркома внутренних дел Меркулов.

Поговаривали, что в молодости он работал учителем. Что-то в его внешности было от строгого директора школы. Неожиданно заместитель наркома улыбнулся, сделавшись сразу доступным и располагающим. Он поднялся и сделал несколько шагов навстречу. Не крепко, но очень тепло пожал руку и произнес:

— Садитесь, Лев Федорович. Операция «Барин», которую вы ведете, вызывает очень большой интерес. Самое главное, немцы проглатывают полученную информацию, а мы со своей стороны делаем все возможное, чтобы она на прямую или косвенно подтверждалась другими источниками. Я не могу рассказать всей сути происходящего, но то, что сейчас под Сталинградом замедляется наступление немцев, в этом имеется и ваша большая заслуга. Наше мнение такое, пока возможности вашего подопечного не исчерпаны, мы будем с ним работать… Так что вы мне хотели сообщить, Лев Федорович?

— Меня поставили в известность, что в ближайшее время Аверьянова должны перевести в Москву. На мой взгляд, это непродуманное решение. «Абверкоманда-104» работает исключительно на группу армий «Норд». Отправленные сообщения так или иначе анализируются штабами их армий, и если Филина переведут в Москву, то это вызовет серьезное подозрение у «Абвера», тем более что для таких действий не было никаких предпосылок. Мы не сумеем придумать подходящую «легенду» для такого неожиданного перемещения. «Абвер» уже успел привыкнуть к тому, что их агент посылает достоверную информацию, подтверждаемую по другим каналам. Чего же ломать хорошо отлаженное дело? Совершенно неясно, как будет воспринята «Абвером» информация. Для того чтобы агент начал давать правдивые сведения на новом месте, он должен подыскать себе жилье, обжиться, обзавестись связями, отыскать источники, через которые можно будет получать факты, но все это — время! Мы же заинтересованы, чтобы немецкий Генеральный штаб получал дезинформацию как можно быстрее. Если же все наши действия будут происходить в ускоренном темпе, то у руководства «Абвера» возникнут серьезные сомнения в достоверности полученных сообщений. И в какой-то момент они поймут, что их просто водили за нос, что агент все это время работал под контролем военной контрразведки. А, следовательно, все то, что было отправлено ранее, будет поставлено под сомнение.

— Кто именно вам сказал о переводе диверсанта в Москву? — посуровев, спросил Всеволод Николаевич. В звонком голосе прозвучали глуховатые интонации.

— Майор Тимофеев, начальник первого отдела Второго управления, — чуть помедлив, ответил Волостнов.

— У вас серьезные аргументы, я тоже не вижу необходимости в переводе Аверьянова на новое место. Его перемещение немедленно вызовет подозрение «Абвера». В Москве агенту работать куда сложнее, чем где-нибудь в провинции. В операции «Барин» ничего менять не будем. Можете работать спокойно дальше. У вас еще что-нибудь?

— Так точно, товарищ первый заместитель наркома внутренних дел. Мне известно, что в ближайшие дни должно состояться Особое совещание, в котором будет рассматриваться дело Аверьянова, а вы входите в его состав… Я бы попросил вас посодействовать в отмене приговора по пятьдесят восьмой статье, части первой. Приговор висит над Аверьяновым, как дамоклов меч. На его руках крови нет, а в плен он попал, будучи раненым, изъявил желание сотрудничать с нами, рассказал много важного о псковской школе. Нам теперь известен практически весь преподавательский состав школы и многие из выпускников. Известен весь руководящий состав «Абверкоманды-104», их задачи, цели, в какие именно районы отправлены диверсанты. Подавляющее большинство агентов уже изобличены и работают на военную контрразведку. Во многом это заслуга Аверьянова. — Взгляд Меркулова оставался холодным. О чем он думал, понять было невозможно, заместитель наркома умел прятать чувства. Майор продолжал с пущей убежденностью: — За все это время к нему с нашей стороны не было ни одного нарекания. Большая часть радиограмм была составлена лично им, он знает, как улучшить работу, прекрасно разбирается в психологии своего руководства, и я уверен, если Родина его простит, он принесет еще большую пользу.

— Операция «Барин» не будет продолжаться вечно, — сухо произнес Меркулов. — Чем он будет заниматься дальше?

— Он способный дешифровщик. Знает принципы немецкого шифрования, а значит, и ключ для дешифрования радиограмм. В этом я не однажды убеждался, когда давал ему расшифровывать радиограммы из других управлений. Его можно использовать в этой работе.

— Ваше предложение довольно интересное. Не так уж у нас много хороших дешифровщиков… По поводу Особого совещания… Хочу сказать откровенно, не так все просто… Я действительно вхожу в его состав на правах заместителя наркома внутренних дел, но кроме меня в него входят уполномоченный НКВД по РСФСР, — принялся загибать пальцы Меркулов, — затем начальник Главного управления рабоче-крестьянской милиции и народный комиссар союзной республики. Все эти люди очень разные, они не знают специфику нашей работы, заручиться их поддержкой будет крайне непросто, осужденный по пятьдесят восьмой статье для них — враг, и убедить их в противном будет крайне сложно. Люди они взрослые, сформировавшиеся, со своими взглядами и собственным жизненным опытом. На вашего Аверьянова, несмотря на его заслуги, они будут смотреть как на предателя Родины. Его деяния попадают под статью особо опасных преступлений против порядка. А потом, как вы себе это представляете? — Голос Меркулова заметно окреп. — Чтобы первый заместитель наркома внутренних дел уговаривал членов Особого совещания пощадить изменника и предателя Родины?

— Товарищ первый заместитель…

— Да знаю, что вы мне скажете, — отмахнулся Меркулов. — Это только мы знаем, что он помог уберечь жизни сотен, а может, и тысяч людей! Но для всех остальных Аверьянов предатель, который просто спасает собственную шкуру. И тут ничего не поделать. Что я могу обещать, так это попытаюсь разъяснить сложившуюся ситуацию, попробую как-то убедить коллег, что в жизни не все однозначно. Но не больше! Особое совещание — это не то место, где следует говорить о государственных тайнах. Возможно, мне даже удастся каким-то образом смягчить приговор… Хотя полностью отменить его, думаю, не получится. Не удивлюсь, если кто-то из членов совещания предложит для Аверьянова высшую меру. — Волостнов нахмурился. — А вы что думаете? Времена сейчас суровые, предателей Родины никто не жалует. Вот в прошлом месяце мы собирались, знаете сколько было осужденных? Двадцать тысяч! И всех осудили на большие сроки. У меня просто рука устала все эти списки подписывать. И знаешь, никакого сожаления я к ним не испытал! Нужно о бойцах думать, что на передовой воюют, об их женах, матерях, что каждый божий день за них молятся и весточки от них ждут, об оккупированных врагом территориях, где наши люди под гнетом фашистов маются. Ну, ладно, чего приуныли? Попытаюсь что-нибудь сделать, но на многое не рассчитывайте.

Разговор был закончен.

— Разрешите идти, товарищ первый заместитель наркома внутренних дел?

— Идите! И еще вот что… Берегите этого Аверьянова, он еще послужит.

В Вологду Лев Федорович вернулся только через два дня. Как это нередко случается, когда наведываешься в столицу, обязательно находятся дела, требующие немедленного разрешения. По Главному управлению циркулировали слухи о том, что в скором времени контрразведка будет подвергнута некоторому реформированию. Никто не знал, как это отразится на сотрудниках и как будет называться образованный орган. А потому начальники управлений и заведующие управлениями приводили на всякий случай документацию в надлежащий вид, что занимало немало времени и усиливало нервотрепку.

Майор Волостнов невольно оказался вовлеченным в орбиту этой деятельности. По истечении вторых суток он осознал, что бо́льшая часть времени ушла на оформление документации. Хотя по приезде в Москву у него были планы повидать бывших коллег, с которыми свела служба на разных этапах карьеры, но осуществить намеченное не удалось — самое большее, что он сделал, так это выкурил несколько сигарет с сослуживцами, с которыми работал в Главном управлении государственной безопасности.

Из Москвы Лев Федорович возвращался с чувством незавершенности начатого дела. Меркулов обещал поддержать, но в то же время со всей откровенностью предупредил, что на многое рассчитывать не приходится. Время военное, суровое, а потому с предателей самый строгий спрос.

Вернувшись в Управление, Волостнов тотчас вызвал к себе Аверьянова. Даже не удивился, когда увидел его заметно осунувшимся — последние два дня он пережил немало, размышляя о собственной судьбе, много думал о Марусе, о сыне, которого приобрел, но старался держаться бодро, уныния своего не показывал.

— Я переговорил с людьми, от которых может зависеть твоя судьба, — не стал вдаваться в подробности Лев Федорович. — Сам знаешь, дело твое непростое, пятьдесят восьмая статья — не шутка! Меня предупредили, что обольщаться особенно не стоит, но кое-какая надежда все-таки имеется. Скажу так, если ты верующий — молись! Возможно, поможет, а там осталось только надеяться на благоприятный исход.

— Я особенно не рассчитываю на что-то, — произнес Аверьянов. В голосе прозвучали фальшивые нотки излишней бравады. — Значит, заслужил… Конечно, жаль Марусю… Она ведь даже ни о чем не догадывается.

— И что же ты ей сказал?

— Сказать-то особенно нечего… Убедил, что выполняю важное задание, — пожал плечами Михаил.

— Так оно и есть.

— Единственное, чего я боюсь, если вдруг кто-то узнает, кто я на самом деле… Заклюют ее тогда! Не дадут никакой жизни. Городок у нас маленький, все на виду. Ей и так одной с двумя детьми маяться, а тут еще такое.

Волостнов понимал сложность ситуации. В словах Михаила была сермяжная правда, которую ни спрятать, ни приукрасить какими-то словами невозможно. Это в Москве можно затеряться, а в таком провинциальном городке, как Вологда, от людей никуда не денешься. Для всех Маруся будет любовницей предателя и изменника, и этот тяжелый груз ляжет на ее плечи. А там и поломать может.

— Когда ты должен увидеться с Марусей? — неожиданно спросил майор.

— Завтра. А что, встреча отменяется? Что-то произошло?

— Произошло, — кивнул Волостнов. — Только твоя встреча с Марусей не отменяется… Ты увидишься с ней сегодня.

— Лев Федорович, — выдохнул Аверьянов, — даже не знаю, как вас благодарить за такой подарок! Честно говоря, я весь извелся. Все думаю, как они там? Просто не могу дождаться встречи.

— Ты не спеши меня благодарить, — строго заметил майор. — Тут другое. — Взяв со стола ручку, он быстро набросал на бланке несколько слов, заверил написанное печатью и протянул документ Михаилу: — Вот, возьми. Это разрешение на выход из Управления. Под твое честное слово, что вернешься. Покажешь дежурному, он тебя выпустит.

Аверьянов буквально застыл на месте. Может, он чего-то не так понял? А может, эта какая-то жестокая шутка? Не вяжется… Майор Волостнов на юмориста не походил. Он еще раз внимательно прочитал написанное. Бумага имела номер, в самом низу стояла широкая размашистая роспись, гербовая печать. Все как положено.

— Ну, чего застыл? — сурово укорил подопечного Лев Федорович. — Или в камере тебе лучше будет, чем у Маруси?

— А как мне быть дальше? — нерешительно потянулся за разрешением Михаил.

— А дальше такая история… Каждый вечер будешь приходить в следственный изолятор и отмечаться. Все очень строго, забывать отмечаться не следует, — предупредил майор. — В день сеанса связи будешь приходить в Управление пораньше. Могут возникнуть какие-то вопросы, их следует решать.

— Лев Федорович, можете на меня положиться, я не подведу! — расчувствовался Аверьянов.

— Я знаю, поэтому и даю разрешение, — спокойно проговорил Волостнов. — Если бы засомневался хотя бы на секунду, то не взял бы на себя такую ответственность. Чего стоишь? — вдруг добродушно улыбнулся он. — Топай к своей Марусе! Заждалась уже, да и сын будет рад! Считай, что это тебе награда от Хозяина.

— Спасибо, — только и смог сказать Михаил и быстрым шагом вышел из кабинета.

С этого дня для Михаила Аверьянова началась обыкновенная жизнь, к которой он так стремился и в которой был по-настоящему счастлив. Какое это блаженство ежедневно видеть любимую женщину, по ночам слышать рядом ее дыхание, чувствовать на своих плечах теплое прикосновение! Какое несказанное счастье держать в руках сына и осознавать, что он отвечает на твою любовь! Все по-простому, все обыкновенно. Но именно в этой обыденности и заключалось настоящее счастье.

Формально Аверьянов по-прежнему числился арестантом специального корпуса, в котором были заключены осужденные по пятьдесят восьмой статье и особо опасные преступники, но в действительности проживал в обыкновенной городской квартире с крошечным окошком, выходящим во двор, что нисколько не омрачало его семейного счастья.

Вскоре майору Волостнову пришло сообщение, что Особое совещание осудило Михаила Аверьянова на восемь лет. Решение суда было отсрочено до тех пор, пока не будет закончена операция. А немногим позже, чего никогда не случалось раньше, позвонил Меркулов и коротко изложил суть дела.

— Сделал все, что мог, Лев Федорович. Хочу сказать откровенно, решение могло быть еще хуже… Два человека из нашего совещания настаивали на высшей мере… Так что мне буквально пришлось переламывать ситуацию. Ладно, горевать не стоит, время еще есть, в Аверьянове необходимость не отпала, а там что-нибудь придумаем.

Операция «Барин» вышла за пределы Вологодской области, распространившись на Кировскую, Архангельскую и Московскую. Теперь в ней участвовали еще восемь радиостанций, захваченных контрразведкой. Через перевербованных агентов «Абвер» регулярно получал ложную информацию. Для самого майора Волостнова тоже многое изменилось, руководство его ценило, ставило перед ним новые серьезные задачи, в том числе внедрение контрразведчиков в немецкие диверсионные школы для блокирования агентурной деятельности. Намеченные операции осуществлялись успешно, и в Управлении не без основания говорили о том, что в скором времени майор Волостнов пойдет на повышение.

Михаил Аверьянов за прошедшее время приобрел немалый опыт в дешифровке радиограмм и охотно брался за наиболее сложные, что не сумели расшифровать в других управлениях. Работа требовала колоссальной концентрации и тишины, а потому никто даже не удивился, когда Волостнов распорядился в одном из кабинетов выделить ему небольшой закуток, где бы он мог спокойно разгадывать ребусы немецкой военной разведки.

Столь теплое расположение начальника Управления к Аверьянову нравилось не всем. Однажды, заглянув в оперативный отдел, майор стал случайным свидетелем неприятного разговора. Капитан Бурмистров, четыре месяца назад переведенный из Астраханской области, небрежно смоля «Герцеговину Флор», зло процедил:

— Я, конечно, к товарищу Волостнову со всем уважением. Грамотный командир, дело свое знает, как никто другой… Но вот я одного не понимаю, почему он возится с предателем Родины как с писаной торбой? На его месте я бы держал этого гада на воде и хлебе! А если что не так, в штрафной изолятор! Мало того что Аверьянов со своей бабой живет на всем готовеньком, так он еще и кабинет чужой занял! Когда я его вижу, так у меня рука сама к пистолету тянется.

Волостнов сделал вид, что разговора не услышал. Неприятно поразило то, что никто из собравшихся офицеров не пожелал возразить Бурмистрову, словно все были с ним согласны.

Настроение заметно испортилось. Вернувшись в кабинет, Лев Федорович долго не мог прикурить папиросу — спичка в подрагивающих пальцах гасла. Наконец, запалил, дыхнув густым едким дымом, как-то немного отпустило, малость отдышался. Но горечь припекала крепко. Через десять минут должно было состояться оперативное совещание, и важно, чтобы никто из подчиненных не почувствовал его гнетущего состояния.

Подошло время. Один за другим просторный кабинет начальника Управления заняли руководители подразделений. В числе последних вошел капитан Бурмистров, преданно глядя в глаза майору, будто слова, услышанные ненароком какой-то час назад, принадлежали кому-то другому. Упрекнуть его не в чем. Работать умеет, сообразителен, раньше всех приходит на службу и позже всех уходит, остается только удивляться, когда именно он высыпается.

— Давайте начнем с капитана Елисеева, — предложил Волостнов.

Поднявшись, капитан Елисеев доложил о последней операции с внедрением агента в псковскую диверсионно-разведывательную группу.

Майор слушал внимательно, лишь иногда делал небольшие замечания или дополнения.

Далее выступил старший лейтенант Марусев и вкратце доложил о взаимодействии вологодской группы «СМЕРШ» с архангельской контрразведкой. Пользуясь административными границами, враг хитрил и поочередно передавал радиограммы то из Архангельского, то из Вологодского лесного массива. Район выхода рации в эфир был очерчен, осталось только дождаться следующего радиоэфира, чтобы взять его с поличным. Дошла очередь до Бурмистрова.

Капитан Бурмистров был назначен заместителем по оперативной работе. Вникал в дела глубоко, и во многом благодаря его усилиям на территории Вологодской области была раскрыта немецкая агентурная сеть, внедренная задолго до начала войны.

Спокойно выслушав доклад, Волостнов кивнул:

— Садитесь! — И когда Бурмистров опустился на место, продолжил: — До меня дошли слухи, что некоторые наши сотрудники считают, что я чрезмерно вожусь с Аверьяновым. В связи с этим хотелось бы заметить такую очевидную вещь. — Голос майора неожиданно посуровел. — Благодаря состоявшейся радиоигре, где ключевую роль играет, как некоторые изволят выражаться, «изменник Родины», оправдывается наше нахождение здесь, за сотни километров от линии фронта. Именно поэтому мы ходим по мирным улицам и не слышим разрывов снарядов. Не рискуем ежедневно своими жизнями, спим в теплых постелях с женами, а не в сырых блиндажах. И операция «Барин» уже помогла спасти сотни, а может, и тысячи жизней бойцов Красной армии. А на передовой курили бы вы не «Герцеговину Флор», а простую махорку! Все! Больше никого не задерживаю. Надеюсь, что вы сделаете правильный вывод из нашего разговора.

Офицеры дружно поднялись и вышли в коридор.

Оставшись один, Волостнов взял ручку и после секундного колебания принялся писать:

«Председателю Президиума Верховного Совета СССР т. Калинину М. И.

от майора Волостнова

Льва Федоровича,

начальника управления НКВД Вологодской области

Заявление

Прошу Вас отменить обвинительный приговор гр. Михаилу Ивановичу Аверьянову, осужденному по 58 ст., часть 1а, в связи с исключительными обстоятельствами…»

Изложив суть дела, он размашисто расписался. Облегчения не почувствовал, наоборот, откуда-то возникло ощущение, что взвалил на плечи очередную ношу. Выдержать бы… Потом перечитал письмо и, вызвав секретаря, распорядился:

— Отправь немедленно в Москву!

Глава 23. Нежданный визит

Сентябрь 1942 года

— По нашим оперативным данным, первоначально немцы планировали захватить большую излучину Дона, а точнее, Волго-Донской перешеек и Сталинград, — уверенно принялся докладывать Василевский и провел концом указки по карте, на которой красным цветом были обозначены расположения советских фронтов, а немецкие группировки выкрашены черным. Сталин стоял рядом и внимательно слушал. — В этом случае они заблокировали бы транспортные сообщения между центральными районами Советского Союза, а также перекрыли бы дорогу на Кавказ. Это бы, в свою очередь, позволило немцам создать мощнейший плацдарм для дальнейшего продвижения к бакинской нефти и пробить дорогу в Среднюю Азию.

Верховный главнокомандующий слегка кивнул:

— Все так, но сейчас продвижение немцев существенно замедлилось. Что вы на это скажете, товарищ Василевский?

— Так точно, товарищ Сталин. Немцы забуксовали, их войска истощены. По нашему мнению, сил для дальнейшего наступления у них просто нет. Через неделю-другую они просто увязнут в оборонительных боях.

— А как обстоят дела с операцией «Ураган»?

— Операция «Ураган» уже разворачивается. Благодаря слаженному действию трех фронтов — Юго-Западного, Сталинградского и Донского — мы навязываем немцам свои действия и сужаем кольцо. По данным фронтовой разведки, Паулюс предложил Гитлеру выходить из окружения в юго-восточном направлении. Надо признать, что у него имелся бы шанс, но Гитлер отклонил это предложение и приказал ему удерживать Сталинград и дожидаться помощи извне. Немцы уверены, что мы не можем провести наступление после многомесячных тяжелых боев. И здесь они ошибаются! Общая задача фронтов состоит в том, чтобы отразить деблокирующий немецкий удар и сузить кольцо окружения в городской черте Сталинграда.

— Очень разумно, — согласился Сталин. — Надеюсь, что так оно и будет. Как называется деблокирующая операция немцев?

— «Винтервиттер».

— И что оно означает?

— «Зимний шторм», товарищ Сталин.

— Хм, вижу, что немцы не без юмора. Мы назвали свою операцию «Ураган», а они — «Зимний шторм». Каковы данные фронтовой разведки?

— Из-под Воронежа немцы сняли две пехотные дивизии и перебросили их под Сталинград, чем значительно ослабили фронт. Думаем использовать их оплошность… Хотелось бы отметить, что военная разведка и контрразведка действуют весьма слаженно, информация о расположении группировок немцев поступает весьма своевременно. Военной контрразведке «СМЕРШ» удалось дезинформировать немецкое командование, и немецкий Генеральный штаб просмотрел, что в районе Сталинграда мы собираем мощнейшую группировку.

— Значит, военная контрразведка на этом участке фронта свою задачу выполнила?

— Так точно, товарищ Сталин!

— Тогда переключите внимание «СМЕРШа» на другие участки фронта.

— Есть, товарищ Сталин!

Дверь кабинета неожиданно распахнулась, и в комнату уверенно вошел майор Тарасов.

— Можно?

— Павел Павлович, — невольно удивился Волостнов, увидев гостя. — Ты бы хоть предупредил, что приезжаешь, мы бы тебя встретили.

— Решил не беспокоить, — весело произнес Тарасов, пристально посмотрев на майора. — Давно хотел приехать, посмотреть, как работают в одном из лучших управлений.

— Спасибо за лестную оценку, стараемся! — сдержанно ответил Волостнов, пожимая крепкую руку Тарасова.

— Тут в нашей организации наблюдаются серьезные перемены, — продолжал Павел Павлович, присаживаясь на свободный стул. — Планируют вновь восстановить народный комиссариат государственной безопасности.

— Вот как… А кого видят народным комиссаром?

— Меркулова Всеволода Николаевича, нашего прежнего начальника… Я к тебе приехал неофициально, но мне поручено узнать, что ты думаешь о своем возможном назначении, скажем, в Москве?

— Честно говоря, ничего не думаю, — честно признался Волостнов. — А потом, не хотелось бы как-то все вдруг бросать и ехать. Мне нужно завершить дела.

— Вежливый отказ… — понимающе кивнул Тарасов. — Где-то я тебя даже понимаю. Ты здесь хозяин, а там в Москве у тебя будет полно начальства, и все под боком! Твой ответ не отразится на карьере, работать ты умеешь, буквально сил не жалеешь, я бы даже сказал, на износ работаешь. Таких людей руководство ценит, а коллеги уважают. Я тебе даже больше скажу, на столе у народного комиссара лежит приказ о присвоении тебе полковника. Но вот в следующий раз могут в Москву уже не позвать.

— Не расстроюсь, кому-то и в провинции нужно служить, — сдержанно заметил Волостнов.

— Меркулов собирает под свое крыло всех людей, на которых он мог бы положиться. Что это за аппаратные игры, я не знаю и не хочу знать… Этот наш с тобой разговор забудь. Считай, что его не было. Как твой подопечный Аверьянов?

— С ним все в порядке. Живет со своей женщиной. Каждый день «под честное слово» ходит в спецкорпус отмечаться. — Предупреждая возможный вопрос, майор добавил: — Еще ни разу не подвел. К нему у меня претензий нет, а держать его в изоляторе тоже не имеет смысла, вдруг его захотят увидеть, послать связного? Тогда что? А так — наведут справки и узнают, что он живет с женщиной и ребятней уже давно, а не со вчерашнего дня.

— Лев Федорович, — недовольно покачал головой Тарасов, — погубит тебя когда-нибудь твоя доброта.

— Павел, я ведь не для всех добрый, — заметил Волостнов. — К диверсантам и шпионам я жесток. А вот к таким людям, как Аверьянов, отношусь с сочувствием. В чем его вина? В том, что он расстрелял все патроны во врагов и не оставил для себя последнего? Да таких, как он, сотни тысяч наберется! Никогда не поверю, что все они враги Советской власти и предатели.

— Не будем развивать эту тему, — помрачнев, сказал Тарасов, — слишком уж она острая. Так до многого можно договориться… Я тебе вот еще что хотел сказать, операция «Барин» свою задачу выполнила, и руководством принято решение ее закрыть.

— Не понимаю почему, — попытался возразить Волостнов. — Аверьянову удалось добиться невероятного — доверия Гемприх-Петергофа. А это много значит! И когда, казалось бы, можно его использовать как-то по-другому, операцию решили свернуть.

— Ничего не могу поделать, вопрос уже решенный. Это приказ! Дальше рисковать не имеет смысла, слишком многое поставлено на карту. Немцы ведь до сих пор используют данные, которые они получили благодаря операции «Барин». Представь себе такую ситуацию: вдруг они узнают, что все это время Аверьянов водил их за нос и радировал под диктовку русской военной контрразведки? Что тогда? Планы немецкого Генерального штаба, основанные на его данных, будут пересмотрены. Нам это не нужно! Так что выводи его из игры потихонечку, безо всякой спешки, чтобы не бросалось в глаза. Но сначала составь предварительный план, мы его посмотрим, а там вместе и решим.

— Когда его нужно сделать?

— Сегодня. В крайнем случае, завтра.

— Хорошо, напишу сегодня же.

— Уезжаю я завтра. Мне бы хотелось перед отъездом на него взглянуть, может, что-нибудь еще присоветую. Если он мне понравится, я его увезу с собой на утверждение.

Тарасов отбыл на следующий день.

Прибыв в Москву, он тотчас направился к первому заместителю комиссара, захватив с собой предварительный план, написанный Волостновым. Всеволод Меркулов, сделав несколько несущественных пометок, вернул его на следующий день со словами:

— Одобряю. Держитесь этого плана.

В этот же день Тарасов переслал резолюцию Волостнову. План вступал в силу.

Уже вечером Лев Федорович велел привести в кабинет Аверьянова. Когда Михаил присел на стул, он заговорил:

— Операцию «Барин» решили сворачивать. — Выждав паузу, добавил: — Аргументы, выдвинутые в пользу ее закрытия, весьма серьезные, и я с ними полностью согласен. Ты ничего не хочешь сказать?

Аверьянов сидел неподвижно, не выдав своего состояния даже бровью. Эмоциональную составляющую умел прятать, — качество настоящего разведчика. Неудивительно, что когда-то майор Гемприх-Петергоф остановился именно на нем.

— Раз надо, пусть так и будет, — пожал он плечами.

— Хороший ответ, — кивнул Лев Федорович, — впрочем, другого я от тебя и не ожидал. А собственная судьба тебя не интересует?

— Мне все понятно… Как только операция будет свернута, меня отправят в лагеря, — как-то равнодушно проговорил Михаил.

— Что поделаешь… Приговор оставили в силе. Пока ты работаешь у нас, заданием мы тебя обеспечим, а там что-нибудь придумаем. У тебя неплохо получается дешифровать. Вот этим и займешься!

— Хорошо, Лев Федорович, — выдавил из себя Аверьянов.

— Сколько мы отправили радиограмм?

— Четыреста девяносто шесть.

— Около пятисот, — в задумчивости протянул Волостнов. — Немало… Их тоже нужно будет как-то привести в порядок, систематизировать, сделать копии. А это еще несколько отчетов. Лучше тебя с этим делом никто не справится, да и почерк у тебя отменный! А еще на печатной машинке умеешь быстро набирать. Эта работа несколько месяцев займет! — Он вдруг широко улыбнулся: — А потом, глядишь, и война закончится.

— Приговор вряд ли отменят, придется пойти в лагерь после войны.

— Возможно, так оно и будет… Но ты не дрейфь! Надежда умирает последней, — подбодрил майор. — Ты можешь попасть под амнистию.

— Осужденные по пятьдесят восьмой статье под амнистию не попадают, — заметил Аверьянов. — Тюрьмы мне не избежать, Лев Федорович. За себя я не боюсь, свой страх я на дне ямы оставил. Мне за Марусю и детей страшно… Вологда — городок небольшой, провинциальный, все друг друга знают. И когда меня заберут как шпиона и предателя, от нее все отвернутся. В Вологде она уже не сумеет жить. А ведь какое-никакое, но хозяйство есть, квартира с двумя комнатками. Все это ей придется оставить и уехать неизвестно куда, к каким-то чужим людям, придется скитаться по углам. Дети будут расти без присмотра, и неизвестно, что потом из них получится.

— Разделяю твои опасения, — нахмурившись, согласился Волостнов.

— У меня просьба к вам, Лев Федорович.

— Выкладывай!

— Можно сделать так, чтобы к моей истории Маруся не имела никакого отношения? Ведь на нее точно так же заведено дело как на сожительницу шпиона. Можно, чтобы она во всей этой истории осталась ни при чем.

— Обещаю, — после минутной паузы ответил Волостнов. — Если все-таки не удастся добиться помилования, о Марии в этой истории никто знать не будет.

— Спасибо, Лев Федорович, большего мне не нужно.

— Вот только не надо меня благодарить, — слегка повысил голос майор. — А теперь давай к капитану Елисееву, через полчаса радиоэфир, а тебе еще нужно радиограмму зашифровать.

У входа в отдел связи, как и полагалось по инструкции, стоял дежурный; увидев приближающегося майора с Аверьяновым, охотно отступил в сторону.

В комнате связи Елисеев строгим голосом делал какие-то внушения старшему сержанту Еременко.

— Что у вас тут? — входя, спросил Волостнов.

— Рабочий момент, товарищ майор, — бодро ответил капитан.

— Хорошо, если так, — буркнул Волостнов и, вскрыв конверт, протянул шифровку Аверьянову: — Успеешь зашифровать?

Михаил вчитался в текст.

«Петергофу. С прежнего места пришлось уйти. Оставаться на нем далее опасно. На трассе значительное оживление, идет большой поток техники и живой силы в сторону Ленинградского фронта. Приняли решение перебираться в другое место, на десять километров северо-западнее прежнего. Когда выходили из леса, случайно натолкнулись на патруль. Нас пытались задержать, пришлось отстреливаться. В перестрелке серьезно ранило Лиходеева. Все же сумели отойти в лес. Скрываемся в землянке. Приняли решение переждать несколько дней. Маз».

Глава 24. Майор Петергоф сожалеет

Майор Гемприх-Петергоф пребывал в радужном расположении духа. Наконец-то начальство по достоинству оценило его старания. Вчера вечером он прибыл из Берлина, где адмирал Канарис вручил ему «Рыцарский крест с Дубовыми листьями» за успешное проведение операций особой важности в тылу русских. Не последнюю роль в этой награде сыграла операция «Барин». Настоящий шедевр разведывательного дела! Сталин говорит: «Кадры решают все!» Это тот самый случай, когда с ним можно согласиться безоговорочно. Не будь в его распоряжении такого человека, как Аверьянов, оказавшийся прирожденным разведчиком, такой награды он бы не удостоился.

Представление к награждению на «Рыцарский крест с Дубовыми листьями» рассматривает всегда лично фюрер, причем с большой тщательностью. Из двенадцати кандидатов он отобрал только двоих: кроме него был еще летчик люфтваффе, майор Ганц Берк, сбивший шестьдесят один самолет. Так что он оказался в весьма представительной компании.

После награждения адмирал Канарис, взяв майора под локоток, отвел его в сторону и сказал, что имеет на него серьезные виды и в ближайшее время ему придется сменить место службы.

Гемприх-Петергоф долго думал над этими словами. Неужели Берлин? Почему бы и нет? Он вполне созрел для серьезных дел, например разрабатывать операции, способные повлиять на ход сражений. Не так много людей получили «Рыцарский крест с Дубовыми листьями» из рук самого фюрера. А тот, кто получил такую награду, пользуется уважением среди сослуживцев. Он заслужил ее по праву.

В Псков майор прибыл в хорошем расположении духа и поймал себя на том, что бросает взгляд на золотые дубовые листья, закрепленные под крестом. Приняв поздравления от сослуживцев, он прошел в свой кабинет и, сняв парадный мундир, повесил его в шкаф. За время его отсутствия накопилось немало корреспонденции, требующей немедленного ответа; документов, ожидающих подписи, дел, которые следовало решать незамедлительно. Оставалось засучить рукава и впрягаться в работу.

Коротко постучавшись, в кабинет вошел Голощекин и доложил:

— Получена радиограмма от Филина.

— Что в ней? — нервно спросил Гемприх-Петергоф, догадавшись по тону Голощекина, что произошло нечто неприятное.

— Филин сообщил, что когда они меняли место расположения радиоэфира, то, выходя из леса, натолкнулись на случайный патруль. Серьезно ранен Лиходеев!

Полученное известие взволновало майора. Всегда спокойный, сдержанный даже в минуты наивысшего напряжения, он выругался:

— Проклятье! В самое неподходящее время… И это тогда, когда, казалось бы, все самое сложное осталось позади.

Русская контрразведка не успокоится, будет искать агентов до тех самых пор, пока не отловит. Они умеют работать, когда того требует ситуация. Не исключено, что в это самое время силами НКВД уже оцеплен район, где произошла перестрелка. Почти девять месяцев группа работала без каких-то происшествий, выполняла важнейшие поручения, которые высоко ценились Генеральным штабом, и тут такой досадный промах! Именно такие случайные ситуации губят карьеру самых подготовленных агентов.

Вытянувшись у порога, Голощекин терпеливо дожидался ответа. Майор поднялся из-за стола, прошелся по комнате, вслушиваясь в скрип яловых сапог. Развернувшись у самого окна, тяжелым взглядом смерил застывшего Голощекина. Тот втянул голову в плечи, стараясь хоть как-то уменьшиться в размерах, всерьез опасаясь, чтобы гнев начальства не обрушился на его покорную голову.

— Передайте Филину, что майор Петергоф очень сожалеет о случившемся, но ситуация не смертельная, ее можно исправить. Пускай прорываются в город. Спросите, насколько серьезно ранен Лиходеев, можем предоставить свою помощь, вплоть до эвакуации раненого.

— Есть, господин майор! — тотчас отозвался Голощекин и с облегчением выскочил из кабинета.

Передав радиосообщение, Михаил поставил рацию на прием. Время затянулось, но ответа почему-то не было.

— Что-нибудь есть? — прервал тишину Волостнов, не выдержав молчания.

— Пока ничего, Лев Федорович.

— Может, они что-то почувствовали и решили прервать связь? Как ты думаешь? Ты ведь лучше всех знаешь этого Петергофа.

— Уверен, что он ничего не подозревает. Но Петергоф не из тех людей, кто принимает скоропалительные решения. Нужно подождать. Ага, передают… — Михаил принялся быстро записывать на листке бумаги знаки. Когда сообщение было принято, открыл блокнот с кодами, расшифровал текст и протянул майору: — Возьмите, Лев Федорович.

Прочитав радиосообщение, Волостнов довольно заулыбался, все шло по плану.

— Напиши вот что… «Петергофу. Слышали подъезжающие к лесу автомобили. Похоже, что отряды НКВД решили прочесать район. Нас выручает выпавший снег. Идем проселочной дорогой, через которую можно выбраться из леса. Эту местность я знаю хорошо. Рассчитываем проскочить через оцепление и затаиться где-нибудь подальше, там, где нас не будут искать. Просим выслать продовольствие, теплую зимнюю одежду, батареи для рации, документы, медикаменты и спирт. Будем ждать самолет завтра в тридцать четвертом квадрате. На месте выброски будут гореть три костра. Ждем вашего ответа. Маз».

Михаил зашифровал радиограмму и взялся за ключ радиопередачи. Отправив последний радиосигнал, откинулся на спинку стула:

— Написал, что жду ответа.

Пододвинув стул, Гемприх-Петергоф сел рядом с Голощекиным, пытливо вслушивавшимся в эфир.

— Что там? — в нетерпении спросил он, закурив очередную папиросу.

— Пока ничего, господин майор, нужно время, чтобы обдумать ответ и зашифровать написанное.

Карьера майора Гемприх-Петергофа стремительно шла в гору, вызывая некоторую зависть у сослуживцев. Но из своего успеха он не делал секрета: нужно любить свое дело и работать до ломоты в суставах, вот тогда и появятся результаты. А еще майор считал себя прирожденным разведчиком, вряд ли он сумел бы добиться в другой области большего.

— Позывные!.. Филин вышел на связь! — едва не выкрикнул Голощекин. Подняв карандаш, он принялся бегло записывать на листке бумаги. Расшифровав радиограмму, протянул ее Гемприх-Петергофу: — Возьмите, господин майор.

Прочитав написанное, тот выругался:

— Проклятье! Что-то я совсем перестал понимать Филина. Почему он не хочет возвращаться в Вологду? Там ему будет куда безопаснее, чем в лесу.

— Может, там начались облавы? — предположил обер-лейтенант.

— О каких облавах ты говоришь! — вскинулся Гемприх-Петергоф. — В Вологде не может быть никаких облав! Город не прифронтовой. Это глубокий тыл!

— Филин находится на связи, что ему передать, господин майор?

— Передай ему вот что… Пусть немедленно выходит из леса и возвращается в город. Это приказ! Записал?

— Так точно, господин майор!

— В ближайшее время мы вышлем им все, что они запрашивают: теплую одежду, батареи, спирт, продовольствие, документы. Сообщи им, что вместе с грузом прибудет и курьер. Пусть укажут место встречи и свои приметы, по которым он сможет их опознать… И добавь… Ждем на связи завтра утром с восьми до десяти утра. Надеюсь, что на следующей связи они порадуют меня хорошими новостями.

Михаилу не спалось: полночи пролежал с открытыми глазами, наблюдая за тем, как тихо, напоминая ребенка, посапывала рядом Маруся. Поднявшись, он подошел к колыбели сына, поплотнее укутал его одеялом и вернулся в кровать. Сон так и не шел, и, едва дождавшись утра, Михаил стал одеваться.

— Ты уже уходишь? — спросила Маруся, приподнимаясь.

— Ухожу… У меня много работы.

— Ты никогда не говоришь, чем занимаешься.

— Расскажу, — пообещал Аверьянов, — и теперь уже скоро.

Поцеловав Марусю, он вышел в студеную осень.

С серого неба хлопьями валил снег, нагнетая уныние. Подняв воротник, Михаил быстрым шагом направился к зданию НКВД. Несмотря на ранний час, рабочий день был в разгаре: во всех окнах горел свет, сотрудники уже находились на своих рабочих местах. Аверьянов прошел в отдел связи.

— А мы тебя ждем, — произнес присутствующий в комнате капитан Елисеев. — Приступай к работе!

Аверьянов привычно надел наушники, настроил радиоприемник на передачу и принялся вслушиваться в эфир. Тишина. Небольшие эфирные помехи не в счет. Вселенная затаилась, чего-то ожидая.

Неожиданно в комнату вошел майор Волостнов и, положив на стол лист бумаги, сказал:

— Только что утвердили проект текста радиосообщения. Можешь зашифровать и передать. Сколько минут до связи?

— Пятнадцать.

— Успеешь?

— Вполне.

Михаил прочитал текст:

«Петергофу. Возвращаемся в город. Ждем вашего курьера в среду и в пятницу на почте станции Крутушка с 12.00 до 14.00. Я буду одет в синий бушлат. В правой руке буду держать черную сумку. При встрече он должен сказать пароль: «Майор Петергоф передает небольшой пакет». Очень надеемся, что курьер прибудет в ближайшую среду. Маз».

Зашифровав текст, Аверьянов тотчас отстучал радиосообщение. Настроив рацию на прием, стал ждать ответа. Уже через несколько минут услышал позывные. Радиосообщение было коротким:

«Мазу. Курьер прибудет завтра. Если у вас есть возможность, встречайте его в тридцать четвертом квадрате в 24.00. Желательно на месте десантирования зажечь три больших костра. Если вам не удастся выйти на место, то ждите курьера на почте станции Крутушка в обговоренное время. Приметы курьера: светловолосый, возраст 35 лет, немного выше среднего роста, крепкого сложения, глаза серые, слегка курносый. Будет одет в белый тулуп. Петергоф».

— Тридцать четвертый квадрат — это Кубено-Озерский район, — в задумчивости проговорил Волостнов. — Там смешанный лес, а в полукилометре — небольшое озеро.

— Точно так, товарищ майор. Может, запалим костры для самолета?

— Не будем рисковать, пусть подумают, что Аверьянов с группой подойти не сумел. В его ситуации это непросто. Это может быть проверкой. Руководить операцией будешь ты, капитан.

— Есть, товарищ майор! — с готовностью отозвался Елисеев.

— У нас осталось не так много времени… Силами НКВД следует перекрыть все дороги, переулки, подступы к лесу. На месте приземления курьера оставь взвод. Как только приземлится, не давайте ему отдышаться, сразу устроить жесткий допрос, сантименты здесь неуместны, чтобы он понял, куда именно попал и что церемониться здесь с ним никто не намерен.

— Есть, учинить допрос!

— Выезжайте! Но так, чтобы все по-тихому.

В Кубено-Озерском районе подходящих мест для десантирования было немного — всего-то три. Наиболее пригодное пряталось в глубине леса, где проплешиной проступала большая поляна — ее взяли в два плотных кольца, поодаль — еще одно оцепление, на расстоянии визуального контакта.

Два других места — куцые деревушки из полутора десятков домов, расположенных поближе к Позоровскому сельсовету, — решили вниманием не обделять: бо́льшая часть сотрудников НКВД, переодевшись под местных жителей, контролировали предполагаемые районы десантирования и дороги. А на дальних подступах, уже не таясь, установили машины с бойцами, на больших дорогах — пункты КПП.

Так что курьеру не проскочить.

Ожидания не обманули: самолет появился именно в том месте, где его поджидали. Прилетел как бы из неоткуда. Шум приглушенных двигателей был услышан в тот самый момент, когда самолет подлетал к поляне. Проверяясь, он пошел на второй круг. На двух парашютах был выброшен груз. Первый тюк опустился точно в центр поляны. Второй, столь же объемный, на самом краю. Затем показался третий парашют, а под куполом в черноте неба обозначились очертания человека. По мере приближения к земле силуэт становился все более различим, обрастал деталями.

— Приготовиться! — проговорил Елисеев, посматривая на диверсанта из-за дерева.

Взвод автоматчиков, сосредоточившись вокруг поляны, дожидался команды. Коснувшись земли, диверсант завалился на бок, и купол парашюта, сдувшийся и смятый, накрыл темной тканью невысокие кусты и толстый ковер из опавших листьев.

— Взять гада! — скомандовал капитан и, вытащив пистолет из кобуры, первым устремился к месту падения курьера.

Диверсант успел отстегнуть стропы, попытался подняться.

— Лежать!! — крикнул подскочивший к нему Елисеев.

Диверсант запоздало потянулся к кобуре и тотчас ударом кулака в челюсть был сбит на землю. Охнув, завалился на бок.

— Поднять гада! — распорядился капитан, потирая ушибленные пальцы.

Автоматчики подхватили под руки диверсанта, поставили перед капитаном. Выдержки диверсанту не занимать, взгляд угрюмый, твердый. Ломать его нужно прямо сейчас, пока не пришел в себя, потом будет труднее. Размахнувшись, Елисеев ударил его рукоятью в подбородок и, глядя в разбитое лицо, снова выкрикнул:

— Кто ты?! Назови свою фамилию, имя! Ну?! Если не хочешь, чтобы мы пристрелили тебя прямо сейчас!

— Геннадий Новак, — выдавил из себя диверсант.

— Зачем ты здесь?

— Я — курьер, должен передать груз агенту.

— Кто он такой?

— Я с ним незнаком. Знаю его лишь по фотографии.

— Какой он из себя? Как выглядит?

— Ему около тридцати лет, среднего роста, во время встречи он будет одет в синий бушлат. В правой руке будет держать черную сумку.

— Как его зовут?

— Я не знаю.

— Что ты ему должен сказать при встрече?

— Майор Петергоф передает небольшой пакет.

Из рассеченного рта на воротник шинели стекали капли крови. Губы диверсанта кривились от боли.

— Что будет в этой посылке?

— Не знаю… Думаю, какие-то вещи, документы…

— Когда ты уходишь обратно?

— После того как передам, сразу еду в район Лодейного поля, а там по коридору ухожу на другую сторону.

— Время перехода?

— С двух до четырех ночи меня будут ждать.

— Грузите его, — скомандовал Елисеев, — поговорим в Управлении! Пообстоятельнее!

Курьер подробно рассказал об «Абверкоманде-104», поведав и о перестановках в руководстве. Поделился также слухами — поговаривали, что майора Гемприх-Петергофа в ближайшее время ожидает повышение, подтверждение тому — недавнее награждение орденом «Рыцарский крест с Дубовыми листьями».

За начальника «Абверкоманды-104» оставалось только порадоваться.

Плененного курьера Михаил Аверьянов не признал: не встречались, не пересекались по каким-то служебным делам, фамилию его тоже не слышал. Псковскую диверсионную школу тот окончил уже после заброски Аверьянова на Вологодчину.

Детально, как того требовали обстоятельства, Новак рассказал о всех преподавателях школы, давая им подробные и точные личностные характеристики. Рассказал обо всех выпускниках диверсионной школы, с которыми проходил обучение. Информация подошла вовремя, так что у контрразведки имелись все шансы отловить диверсантов на территории Советского Союза еще до того, как они начнут действовать. В последнее время интерес к «Абверкоманде-104» сместился в сторону Волховского фронта. Судя по количеству агентуры, заброшенной на советскую сторону, там назревало нечто серьезное.

Аверьянов, с некоторых пор считавший квартиру Маруси своим домом, вернулся усталым, напряженным. Волновала неопределенность собственной судьбы, заглядывать далеко в будущее не хотелось, неблагодарное это дело. Хотелось жить сегодняшним днем, наслаждаться близостью с любимой женщиной, радоваться подрастающему сыну. Очень хотелось увидеть, каким он станет через год, через пять лет, а если повезет, так и через двадцать. Но все это потом. Важно было выжить сейчас.

Притянув к себе Марусю, он произнес:

— Может получиться так, что через некоторое время я уйду.

— Надолго? — встревоженно спросила Маруся.

— Не знаю, — честно ответил Михаил.

— На два дня?

— Думаю, что побольше, — печально улыбнулся он.

— На неделю? — едва ли не в ужасе спросила Маруся.

— Не знаю, Маруся, это не от меня зависит.

— Я тебя уже один раз потеряла и не хочу терять снова. Если с тобой что-нибудь случится, я этого просто не перенесу.

— Все будет хорошо, ты только не волнуйся. Если мне придется задержаться… с вами все будет в порядке. Ты только должна верить, что я вернусь. Знай, я всегда буду о вас помнить, каждую минуту, каждую секунду, я буду делать все возможное, чтобы у нас все было хорошо.

— Ты меня пугаешь, — произнесла Маруся, прижавшись к Михаилу. — Очень боюсь, что ты однажды уйдешь и больше никогда не вернешься.

— Здесь ты не права, милая, я всегда возвращаюсь к тебе и к нашим сыновьям, — погладил ее по голове Михаил и тихо добавил: — Даже из могилы. У меня там в сумке макароны, тушенка, хлеб… Приготовь что-нибудь.

— Конечно, — встрепенулась Маруся, — чего это я все о себе, ты ведь проголодался.

Глава 25. Ставка Гитлера

Сентябрь 1942 года

Настроение в Ставке Гитлера заметно упало. Прежние победные речи как-то поумолкли, и теперь все больше говорили об армии Паулюса, застрявшего под Сталинградом. Его передовые части, не знавшие поражения в Европе, столкнулись с ожесточенным сопротивлением. Генерал-фельдмаршал Вильгельм Лист, принявший командование группой армий «А», застрял где-то в Кавказских горах и не смог выполнить приказ — прорваться вдоль побережья Черного моря к Тифлису и захватить Бакинский регион. Единственное, что сумела сделать его пехота, так это взобраться на верхушку Эльбруса и водрузить на ней штандарт Третьего рейха. Сообщение о таком «подвиге» у фюрера вызвало лишь едкую усмешку:

— Похоже, они подражают спортивному честолюбию англичан. Или они думают, что я захлопаю им в ладоши? Такие достижения нельзя использовать в качестве горючего для танков.

Вскоре фюрер снял Вильгельма Листа с поста командующего и отправил в командный резерв. Свое смещение генерал-фельдмаршал переживал невероятно болезненно, он пытался объясниться с фюрером, но Гитлер, продержав несколько часов Листа в приемной, так его и не принял.

На следующий день Гитлер вызвал к себе начальника Генерального штаба Франца Гальдера.

Заметно волнуясь, строгий, с пенсне в металлической оправе на сухощавом породистом лице, генерал-полковник, гордо распрямив спину, как и подобает потомственному военному, вошел в просторный кабинет рейхсканцлера.

Фюрер принял начальника Генерального штаба сухо.

— Как вы себя чувствуете, Гальдер? — вяло поинтересовался он.

— Немного простыл, мой фюрер, но это скоро пройдет.

— Я так и думал, что с вами что-то неладное, — понимающе кивнул Гитлер. — А не пора ли вам взять длительный отпуск, чтобы поправить здоровье… А то, знаете ли, Третий рейх очень нуждается в таком военачальнике, как вы… Садитесь, — указал он на стул, на котором еще вчера сидел смещенный с должности генерал-фельдмаршал Лист. — Вы догадываетесь, зачем я вас вызвал?

— Полагаю для того, чтобы выслушать, как обстоят дела на Волге и на Северном Кавказе.

— Все так. И я хочу услышать от вас причины наших неудач за последние месяцы. Вы как начальник Генерального штаба несете ответственность за все, что происходит на фронтах. Это же вы разрабатываете стратегию или за вас это делает кто-то другой?

Франц Гальдер заметно побледнел. В какой-то момент ему даже подумалось, что он сидит на раскаленной сковороде. Никогда прежде Гитлер не разговаривал с ним в столь резком тоне.

— Мы не ожидали встретить такого ожесточенного сопротивления русских в районе Сталинграда. По данным нашей военной разведки, близ города были сосредоточены незначительные силы русских, бо́льшая часть их войск направлена на Ленинградский и Волховский фронты. В действительности все оказалось с точностью до наоборот. В районе Сталинграда они собрали мощнейший кулак!

— Получается, что вы просмотрели значительную концентрацию русских войск, и армия Паулюса просто увязла в этих боестолкновениях!

— К русским ежедневно продолжают поступать свежие части…

— Ваше сообщение меня совершенно не радует! — перебил Гитлер. — Вы как начальник Генерального штаба должны были все это предвидеть.

— Мой фюрер…

— Знайте, что я отправляю вас в командный резерв! Думаю, у вас будет достаточно времени, чтобы подлечиться, а заодно и разобраться с собственными мыслями. Вы свободны, Гальдер! — хмуро заключил Гитлер.

Попрощавшись, Франц Гальдер вышел. Несмотря на возраст, спину он держал вызывающе гордо. В какой-то момент Гитлеру даже показалось, что генерал-майор сделался немного выше. Вот она, аристократическая смесь! Смотрят на него, как на выскочку из низших чинов.

Как только за Гальдером закрылась дверь, в комнату вошел личный адъютант Отто Гюнше.

— Мой фюрер, я по поводу завтрашнего совещания, оно состоится, как и было запланировано, в два часа дня?

— Вот что, Гюнше, перезвони генералам и скажи, что я переношу совещание на послезавтра… Объяснять ничего не нужно, я просто не хочу никого видеть. Все те люди, которым я доверял, предали меня! Я разочарован в Гальдере! Он поступил как вышедший из ума сельский учитель. Кроме того, он очень медлителен… Пока произнесет слово, ситуация на фронте меняется. Мне следовало предвидеть, что Гальдер совершенно не подходит для такого важного места! На должности начальника Генерального штаба должен быть человек, в котором жизнь бьет ключом, который не боится ответственности! Знаете, Гюнше, теперь я, как никогда прежде, понимаю Фридриха Великого, — во время Семилетней войны его постоянно предавали соратники, которым он безмерно доверял. Я так же, как и он, чувствую себя обманутым… Окружение собак для Фридриха Великого было куда предпочтительнее, чем общество генералов, включая его родного брата принца Генриха. Но, в отличие от короля, у меня нет даже собаки, моя бедная Блонди умерла… Вот что, Гюнше, достаньте мне овчарку, может, тогда я не буду чувствовать себя таким одиноким.

— Хорошо, мой фюрер, я обязательно достану вам хорошего пса.

— Нет, пусть лучше будет сука. Они более преданны. Я назову ее Блонди, как мою прежнюю овчарку.

— Вы желаете еще что-нибудь, мой фюрер?

— Да, соедините меня с адмиралом Канарисом. У меня к нему есть серьезный разговор.

— Слушаюсь, мой фюрер!

Телефонный звонок прозвучал в тот самый момент, когда адмирал Канарис выходил из кабинета, чтобы прогуляться вдоль Ландверканала. Скверно: названивал белый телефон, напрямую соединявший его со Ставкой Гитлера, вряд ли этот звонок сулил нечто вдохновенное. Но было бы большой глупостью от него уклониться.

Руководитель «Абвера» поднял трубку и произнес твердым голосом:

— Вице-адмирал Канарис слушает!

— Господин вице-адмирал, с вами хочет поговорить фюрер, — раздался голос личного адъютанта Гитлера.

— Всегда рад услышать фюрера, — добавив в голос бодрости, проговорил адмирал. Ему очень хотелось верить, что его слова прозвучали искренне. Канарис нисколько не сомневался, что адъютант передает Гитлеру настроение собеседников. Пусть же думают, что у него все в порядке.

Ждать пришлось недолго — через две минуты послышался громкий и боевой голос Гитлера:

— Канарис, что там творится с вашей разведкой?

Адмирал невольно проглотил подступивший к горлу тугой ком. Прежде фюрер не допускал в разговоре столь резких определений. Видно, со дня последней встречи с Гитлером, состоявшейся две недели назад, произошло нечто серьезное.

— Мой фюрер, я не совсем понимаю, о чем идет речь. Разведка работает исправно и поставляет в Генеральный штаб исключительно важные донесения.

— Тогда почему наши армии под Сталинградом и на Кавказе терпят поражение, вы мне можете объяснить?

— Мой фюрер, я не военный стратег и не штабист, я — разведчик! Моя задача снабжать армию ценной информаций, а уж они вправе распоряжаться ею по своему усмотрению.

— Вы хотите от меня услышать правду о достоверности ваших донесений? — Голос рейхсканцлера крепчал.

Трубка раскалилась, держать ее становилось все труднее. Даже через сотни километров чувствовалось, что Гитлер невероятно зол. Обычно после подобных разносов следовала немедленная отставка. Очень не хотелось бы, чтобы она состоялась именно сейчас, вряд ли кто-то сможет руководить разведслужбой лучше, чем он.

— Вся полученная вами информация по поводу сосредоточения русских армий на Ленинградском и Волховском фронтах оказалась полнейшей фальсификацией! Вы не думаете о том, что все это время русская контрразведка просто водила вас за нос?

— Данные о передвижении русских группировок неоднократно подтверждались по другим источникам. Разведка никогда не отправляет в Генеральный штаб непроверенные материалы.

— Вы все время убеждали нас, что под Сталинградом нет значительных группировок русских! Тогда откуда взялись все эти армии, Канарис? Ваша разведка просмотрела все дислокации русских! Численность русских войск на важнейших наших направлениях в несколько раз больше тех данных, что вы представляли в Генеральный штаб. Теперь у меня совершенно нет никакого доверия к вашим сообщениям!

— Мой фюрер, произошло какое-то недоразумение, — залепетал Канарис. — Я сейчас же свяжусь с начальником Генерального штаба, и мы…

— Не нужно ни с кем связываться, с сегодняшнего дня Гальдер находится в резерве, — резко бросил Гитлер и, не попрощавшись, положил трубку.

Глава 26. Место встречи остается прежним

Ноябрь 1942 года

— Курьер не добавил ничего нового, товарищ майор, — докладывал Елисеев. — То, что он сообщил, нам уже известно. Правда, есть некоторые изменения в Псковской разведывательной школе, на восемьдесят процентов поменялся преподавательский состав. Сейчас в основном там работают бывшие советские офицеры.

— Что ты предлагаешь? — спросил майор Волостнов.

— Можно просто оборвать связь с Петергофом, наша задача выполнена.

Лев Федорович отрицательно покачал головой:

— Мы не должны дать немцам никаких сомнений в том, что все это время Филин работал под нашим контролем. С немцами нужно работать тоньше и аккуратнее, пусть даже задача выполнена полностью. Подождем еще… А заодно поиграем у нашего старинного друга Петергофа на нервах. Признаюсь откровенно, за эти девять месяцев я к нему очень привык, — улыбнулся он. — Когда закончится операция, мне его не будет хватать. Сделайте вот что, отправьте телеграмму вот такого содержания:

«Петергофу. Ждем курьера. В назначенное время он не прибыл. Почему он задерживается? Что с ним? Маз».

Последние несколько дней дела у майора Гемприх-Петергофа складывались не лучшим образом. От своего однокашника, работавшего в «Лисьей норе», он узнал, что руководство изменило к нему свое отношение и собирается перевести на новое место. Причину неудовольствия адмирала Канариса назвать не мог, но обмолвился о том, что это может быть как-то связано с тем, что за последнее время участились провалы в работе «Абвера».

На новое место переведут с понижением. Здесь он хозяин, имеет собственное подразделение, несколько команд, школу, разрабатывает операции, чем может помогает фронту. А вот чем он будет заниматься в другом месте, это большой вопрос. Самое скверное, что может попасть к какому-нибудь молодому хлыщу, который будет потакать им, невзирая на прошлые заслуги. Могут отправить и на фронт. Такие случаи уже были. Но это худший расклад. Обычно разведку все-таки не трогают.

Спасти его репутацию и вернуть доверие командования может только какая-нибудь блестящая операция, получение разведданных, которыми может заинтересоваться Генеральный штаб. Но Филин, наиболее ценный его агент, затаился где-то в городе. Отправленный к нему курьер тоже отчего-то молчал.

В дверь раздался короткий стук, после чего в кабинет вошел обер-лейтенант Голощекин.

— Что у тебя? — раздраженно спросил майор.

— Пришла радиограмма от Филина, — протянул листок обер-лейтенант.

Майор взял радиограмму, прочитал:

«Петергофу. Были в условленное время в среду и в пятницу на почте, однако курьер не появился. Почему он не прибыл? Есть ли о нем какие-то сведения? Маз».

Гемприх-Петергоф перечитал радиограмму. Еще одна неприятность… Какая же по счету за последнюю неделю?

— Вы мне рекомендовали курьера, обер-лейтенант? — строго посмотрел он на Голощекина.

Тот смело выдержал взгляд и ответил:

— Так точно, господин майор!

— Вы уверены в нем?

— Он был лучший в группе. Перешел на нашу сторону сам. Украинец из Харькова. Отец и мать репрессированы. Мы проверяли.

— Каким образом?

— Когда русские отступали, часть архива Харьковского НКВД нам удалось захватить. Все, что он рассказал, соответствовало действительности. Его отец и мать были расстреляны практически сразу же после ареста, их обвинили в связях с польской разведкой и в шпионаже на Германию.

— Для этого есть какие-то основания?

— Трудно сказать, но его тетка живет под Варшавой. Не исключено, что какие-то контакты и существовали. Во всяком случае, у него вполне достаточно оснований, чтобы ненавидеть большевиков. Хотя в его биографии присутствует факт, который заставил меня сомневаться.

— Что именно?

— Он работал на сталелитейном заводе и подавал документы в партию. Его не приняли, учитывая запятнанную биографию.

— Вы спрашивали у него, почему он подал документы в партию?

— Спрашивал, он мне ответил, что иначе было нельзя. Говорил, что просто хотел выжить. Но его не приняли потому, что родители были «врагами народа».

— Как вы думаете, он не переметнулся обратно к русским?

— Это на него не похоже… Он действительно ненавидит Советскую власть… Но как оно на самом деле, сказать не берусь.

— Отправьте Филину вот такую радиограмму… Садитесь, записывайте, — сказал Гемприх-Петергоф. Голощекин присел за стол, рука с ручкой застыла над раскрытым блокнотом. — «Мазу. Для нас очень важна полученная информация. Курьер уже должен быть на месте. Не исключено, что его могли задержать какие-то обстоятельства. Рекомендуем присмотреться к курьеру. На его счет у нас возникли некоторые сомнения. Будьте бдительны. Понаблюдайте за ним издалека. Его приметы вам известны. Место и время встречи остаются прежними. Петергоф».

Записал?

— Так точно, господин майор, — с готовностью ответил Голощекин, закрывая блокнот.

Глава 27. Неужели расстрел?

Начало декабря 1942 года

С утра Информбюро передало хорошие новости. Наступление советских войск продолжалось. Особенно успешно оно развивалось в районе среднего течения Дона. Была прорвана оборона немцев на участке от Новой Калитвы до Монастырщины, и за четыре дня было освобождено до двухсот населенных пунктов, включая города Кантемировка, Новая Калитва, Богучар.

Настроение у майора Волостнова значительно улучшилось. Тщательно побрившись и побрызгавшись «Тройным» одеколоном, он вышел на улицу, где его дожидалась служебная машина. Мороз крепчал, вплотную приблизившись к отметке –25°. Для декабря обычная температура, не удивишь. Но настроение не могла испортить даже самая суровая погода.

Открыв дверцу, Лев Федорович уверенно расположился в теплом салоне «Эмки» и поторопил водителя:

— Поехали!

В Управлении его ждала новость: майор Петергоф не замедлил с ответом, отправил радиосообщение в следующую радиосвязь. Все шло именно так, как и было запланировано.

Отложив расшифрованную радиограмму, Волостнов взглянул на Елисеева, сидевшего напротив.

— Мне бы не хотелось разочаровывать господина Петергофа, но ничего не поделаешь, придется! Телеграмма будет такая… Возьми ручку и пиши. — Елисеев пододвинул к себе лист бумаги с ручкой и в ожидании посмотрел на майора. — «Петергофу. Видели на почте в заданное время человека с указанными приметами. Вел себя очень подозрительно. Подходить не стали. Решили за ним проследить. Выяснили, что с почты его сопровождают люди в штатском. Потом его посадили в легковую машину и увезли по направлению к зданию НКВД. В городе дальше оставаться опасно. У курьера имелись наши документы с фотографиями. Решили перебираться на восток. По нашему мнению, там безопаснее и легче затеряться. Как только расположимся, дадим о себе знать. Маз». Записал?

— Так точно, товарищ майор! Разрешите выполнять?

— Идите!

Аверьянов вернулся раньше обычного. Марусю не застал — еще утром младшему что-то занедужилось, поднялась температура, и она решила показать его врачу. Хотелось надеяться, что ничего серьезного. В комнате было прохладно, печка успела остыть. В углу, где обычно лежала поленница дров, остались всего лишь занозистые щепы.

Михаил вышел во двор, огороженный от улицы высоким дощатым забором, и открыл сарай, где в неровные штабеля были уложены чурбаны. Поплевав на ладони, принялся колоть дрова.

Когда сумерки сгустились до черноты, отложил топор в сторону. Нарубленных дров Марусе хватит на месяц. Грядущее похолодание они будут переживать в тепле и уюте. А там, если с ним ничего не случится, он нарубит еще.

Набрав большую охапку дров, затопал в квартиру. Маруся уже пришла — в крошечном окошке горел свет. Стараясь не обронить поленья, неровной горкой возвышавшиеся в руках, поднялся по скрипучей лестнице.

Маруся приоткрыла дверь, впустив в коридор поток света, неровным квадратом упавшим на площадку. Какое же это счастье видеть рядом любимую женщину! Так и смотрел бы на нее, не отрываясь.

— А я все думаю, кто же там в такой мороз дрова во дворе колет? Вот что значит, в доме мужчина!

Михаил прошел в коридор и, свалив в угол заготовленные дрова, притянул Марусю к себе — податливую, мягкую, отзывчивую на ласку и доброе слово.

— Пока вас не было, решил нарубить дрова, — будто бы оправдываясь, произнес он.

— Ты сегодня пришел раньше, — произнесла Маруся, прижавшись к Михаилу.

— Знаешь, я даже не представлял, что такое может быть.

— О чем ты?

— О нас… О том, что я очень счастлив. Что у меня есть любимая женщина и сын.

— Он очень на тебя похож, — улыбнулась Маруся.

— Зато у него твои глаза. Такие же сияющие.

— Я очень боюсь, что все это может закончиться. Что ты когда-нибудь уйдешь и больше никогда не вернешься.

— Тебе нечего опасаться, мы всегда будем вместе… с нашими детьми.

Вдруг на душу тяжелой плитой легла тоска, такая, что и не разогнуться. Михаил натянуто улыбнулся, надеясь, что Маруся не заметит перемены в его настроении.

Заложив в печь дрова, воткнул между щепами бумагу и запалил. Огонь мгновенно вспыхнул, подъедая разложенные ветки, и с треском устремился в глубину. Огонь всегда его успокаивал, было в нем что-то завораживающее. Каменная тоска вдруг треснула от сильного жара, а потом рассыпалась на мелкие камешки. Задышалось легче и ровнее. Теперь можно было спокойно смотреть на счастливую Марусю и внушить ей, что завтрашний день будет куда лучше нынешнего.

Утром в Управление пришел пакет за подписью «всесоюзного старосты» Калинина. Нетерпеливо оторвав край конверта, Лев Федорович вытащил письмо и прочитал коротенькое письмо: «…Для отмены приговора нет оснований…» А это значило, что после завершения операции Михаила Аверьянова отправят опять в лагерь, только на этот раз в советский. Единственное, что можно было сделать, так это попытаться зачесть в срок наказания время, когда он был задействован в операции «Барин». А там, кто знает, может, удастся хоть как-то скостить немалый срок.

Немного подумав, майор Волостнов принялся составлять новое письмо.

Вопрос о переводе майора Гемприх-Петергофа был решен. Вопреки ожиданию, его должны были направить на Восточный фронт на должность начальника штаба полка. Впрочем, начальство еще может передумать, если удастся продолжить операцию «Барин».

Раскрыв блокнот, майор принялся за составление шифровки.

«Мазу. Вам не стоит беспокоиться. Курьер не знает ни ваших имен, ни адреса, где вы проживаете. У него были чистые бланки документов с вашими фотографиями. Но уверяю вас, снимки нечеткие. Уходить на восток не советуем, в этом случае связь может оборваться. Вам лучше возвращаться в Псков. Наиболее благоприятное место перехода через линию фронта между городами Холм и Торопец, близ деревни Хвороба. Время возможного перехода с одиннадцати вечера до двух часов ночи. Пароль прежний — «Майор Петергоф». Буду рад встрече. Петергоф».

Последние две недели Михаила Аверьянова не покидало ощущение скорой разлуки. Осознавал, что от прежней жизни останутся лишь воспоминания. Все, что с ним происходило теперь, будет напоминать прекрасный яркий сон, которому не суждено более повториться.

Вчера вечером Артем потянулся к нему, а когда он взял его на руки, крепко держал его за шею, словно тоже предчувствовал расставание. Расчувствовавшись, Михаил прижимал к груди сына, понимая, что такого сладкого мгновения может не повториться. А как хотелось, чтобы таких радостных дней в его жизни было как можно больше!

Старший тоже не отходил от Михаила ни на шаг. Вдвоем им было чем заняться: играли в солдатиков, в прятки, а когда игрушек не доставало, он просто вырезал их из поленьев. Получалось хорошо, и дети искренне радовались подаркам, а много ли им еще нужно?

В один из вечеров Маруся подошла к Михаилу и, печально улыбнувшись, сказала:

— Вчера была у Ирины, моей школьной подруги, у нее сын немного постарше нашего… Все с лошадкой деревянной играл, пока мы разговаривали. Наш Артем увидел и стал плакать, тоже на лошадку захотел сесть. Я его в седло посадила, так он потом вставать не хотел, все упирался. Едва оттащила… Сегодня все магазины обошла, хотела такую же лошадку купить, но нигде не нашла. У знакомых спрашивала, тоже ни у кого нет. В сорок первом холода стояли сильные, вот все на дрова и пошло.

— Сделаю я ему лошадку, — пообещал Михаил.

В тот же день, выбрав в сарае подходящие чурбаны, он взялся за работу.

Решил сделать такую же лошадку-качалку, какая была у него в детстве. Вот оно, неразгаданное свойство человеческой памяти: столько лет прошло, столько событий свершилось, столько всего пережил, как хорошего, так и плохого, много раз был на краю гибели, один раз даже из могилы выбрался, а вот старенькую, со стертой краской лошадку, невесть откуда взявшуюся в их доме, вспоминает до сих пор. Лошадь широко улыбалась, показывая крупные белые зубы. Вспоминался даже ссохшийся запах дерева. Никогда он не был так счастлив, как в то время.

Работа шла хорошо, голова лошади выглядела, как настоящая. Он знал — старается для мальчишек, которые, безусловно, оценят его труд. Заберется сын на коня и вспомнит, чьи руки его смастерили.

После обеда подъехал Елисеев и сказал, что нужно срочно выезжать в Управление. Не сказав ни слова, Аверьянов отложил в сторону пилу с недоделанной работой и отправился за ним.

Волостнов выглядел угрюмым, но держался просто и ровно, как всегда. Михаил догадался, что предстоит непростой разговор.

— Сегодня будет последняя радиограмма, и на этом ставим точку, — глуховатым голосом объявил майор. — Текст радиограммы таков: «Петергофу. На запад не прорваться. Усилены меры контроля. Повсюду патрули. Трудно сказать, с чем это связано, но сейчас Вологда напоминает прифронтовой город. Обходными путями пришли в Буй. Передвигаться дальше с рацией опасно, решили ее припрятать. Как только представится возможность, сразу же выйдем на связь. Сейчас двигаемся на Урал. Маз». Все! Больше не будем портить кровь майору Петергофу, иначе его здоровье может не выдержать такой нагрузки. Все это нужно зашифровать.

— Сделаю, Лев Федорович.

— И еще вот что… Как отправишь радиограмму, сразу же поднимайся ко мне. Есть серьезный разговор.

— Хорошо, Лев Федорович, — ответил Михаил и неслышно вышел за Елисеевым.

Оставшись в одиночестве, Лев Федорович взял со стола распечатанный конверт, пришедший накануне, вытащил из него письмо, заверенное гербовой печатью, и вновь перечитал. Пришло официальное сообщение о том, что он переводится на новое место работы — в Москву! Ожидало повышение, вот только вряд ли его оставят в столице. Да и желания особого не возникало. Скорее всего, в очередной раз отправят укреплять какую-нибудь периферийную область. Так даже к лучшему — поменьше можно будет оглядываться на московское начальство. Сам себе хозяин!

Оставалось одно важное дело, которое следовало завершить, — операция «Барин». Если не удалось Аверьянова реабилитировать подчистую, то следует как-то поудачнее вывести его из-под удара. После того как он уедет в Москву, вряд ли ему кто-то сумеет помочь — будет отбывать оставшийся срок. А набегает немало, целых семь лет. В заключении время идет куда медленнее, чем на воле. За колючей проволокой с ним может произойти все что угодно. Там не санаторий, может тяжело заболеть и выйти на свободу инвалидом, его могут «поднять на ножи» уголовники, содействие следствию от них не укроешь, может просто сгинуть где-то в заледенелых пластах вечной мерзлоты. Михаил Аверьянов достоин куда лучшей доли, и очень жаль, что у него не получилось добиться помилования. Впрочем, есть кое-какой выход. Подняв трубку, майор сказал:

— Соедините меня с Прокофьевым.

Волостнов сдружился с Павлом Прокофьевым во время учебы в институте. Позже судьба развела их в разные стороны — сам Лев Федорович стал слушателем Центральной школы ОГПУ, а Прокофьева направили в секретариат Президиума Верховного Совета СССР. Обо всех решениях, в том числе и помилованиях, Прокофьев узнавал одним из первых.

Уже через минуту он услышал жизнерадостный голос старого приятеля:

— Лев Федорович, как ты вовремя, я как раз хотел тебе звонить.

— Что-нибудь есть для меня? — понизив голос, спросил Волостнов.

— Ты о своем подопечном? Могу тебя порадовать, твое обращение дошло куда следует. Комиссия при Президиуме учла все обстоятельства вашего дела и время операции засчитала Аверьянову за отбывание срока. А сам срок заключения сократила с восьми лет до трех. Я тебе вышлю решение о помиловании.

— Спасибо, Павел, — неожиданно расчувствовался майор. — Это уже кое-что. Будем бороться дальше, может, что и получится.

Перевернута страница в последнем деле, которое предстояло решить. За него это никто бы не сделал, да и вряд ли еще кого-то интересует судьба обычного заключенного.

Негромко постучавшись, в кабинет вошел Аверьянов.

— Отстучал радиошифровку?

— Да, все отправил, Лев Федорович. Операции «Барин» конец?

Михаил держался с напускным безразличием. Может быть, даже слишком напускным, что совершенно не вязалось с сегодняшним днем. Но его понять можно, не каждый день случается перелом в судьбе. Который уже по счету… И всякий раз — один хуже другого. Какое испытание выпадет в этот раз на его долю, никому неведомо.

— Да, конец… Меня переводят в Москву. Хочу привести все свои дела в порядок, в том числе в радиоигре «Барин». У меня для тебя есть новость. Твой срок сокращен до трех лет. Конечно, каждый день в заключении равносилен году на воле, но все-таки это уже кое-что. Время работы в операции «Барин» также вошло в срок. Так что тебе отбывать немногим более двух лет.

— Спасибо, Лев Федорович!

— Не благодари, — нахмурился майор. — К сожалению, я не добился того, на что рассчитывал. Ты достоин большего. Но не все в моей власти.

— Понимаю, Лев Федорович. — Аверьянов старался выглядеть бодро. В нем чувствовалась внутренняя сила. Не всякий может улыбаться, глядя прямо в черный зев суровой неизвестности. — Мне не страшно умереть, однажды уже такое со мной случилось. Мне просто страшно за Марусю и за семью.

— О Марусе не беспокойся, сделаю все, что обещал. Про нее никто ничего не узнает.

— Сколько у меня времени?

— Три дня. Секретов больше нет, ты можешь рассказать о себе всю правду Марусе. Так ей будет легче.

— Я понял, — согласился Михаил, — подберу подходящие слова. Можно мне идти?

— Иди! — произнес майор.

Попрощавшись, Аверьянов ушел. Оставшись в одиночестве, Волостнов достал папку с делом номер «В-144/39» и перевернул обложку. Некоторое время любовался красивым лицом Маруси, потом пролистал несколько страниц. Дело состояло из доносов о ее связи с Аверьяновым. Сплетни, грязь и ядовитая зависть к чужой любви. В личной жизни не было ничего такого, что могло бы заинтересовать органы НКВД. Обычная семья, каких множество. Вместе с тем в папке лежало нечто такое, что в одночасье может расколотить самое крепкое счастье.

Подержав папку в руках, словно пробуя ее на вес, майор подошел к пылающему камину и швырнул ее в полыхающие поленья. Огонь яростно растрепал страницы, а потом, испепелив их, успокоился и затих. Все! Больше нет дела Маруси Зотовой. Грязи тоже не осталось.

Живи, Маруся, счастливо, никто тебя не тронет.

Эпилог

Последние восемь месяцев он находился во Владимирском централе, ожидая своей участи. Суд по какой-то причине откладывался. От Маруси тоже не было никаких вестей. И это было самое тяжкое испытание. Ожидая худшего, Аверьянов практически не спал. Только в этот день удалось немного прикорнуть, но едва через решетки в камеру просочился тусклый свет, как он тотчас открыл глаза. Было где-то часа четыре утра. У него оставалось пару часов свободного времени, когда он предоставлен самому себе, а дальше все начнется по новой: тотальное недоверие следователей, изнуряющие допросы… Опять начнут копаться в его прошлом, расспрашивать, почему он не пустил себе пулю в лоб, зная о возможном пленении.

Когда же все это, наконец, закончится!

Неожиданно в двери заскрежетал ключ. Она с громким скрипом открылась, и в проеме предстал тучный сержант.

— На выход! — коротко скомандовал он.

В груди неприятно защемило: неужели это все?

Вот оно как бывает… Ждешь, надеешься, думаешь, наступит день, который принесет нечто такое, что изменит судьбу к лучшему. А в действительности через каких-то полчаса его ждет небытие, из которого не существует обратного хода.

— С вещами? — обронил Михаил, надеясь разговорить хмурого сержанта.

— Не понадобится.

Аверьянов вышел из камеры, заложив руки за спину. Сержант грохнул дверью и повернул ключ на два оборота.

— Пошел!

За несколько месяцев, проведенных в изоляторе, Михаил ни разу не слышал выстрелы, хотя был уверен, что расстреливают именно здесь. Скорее всего, приговор зачитывают где-то в подвале, оттуда выстрелов не услышать… Глушат метровые стены.

Он прошел несколько шагов, невольно приостановился у лестницы, которая уводила в подвал, ожидая команды, но начальственный голос строго скомандовал:

— Пошел вперед!

Значит, расстреливать будут где-то в другом месте. Тоже темном и глухом. «А может, все-таки на допрос? Мало ли чего? Ну, вот не спится следователю, и решил развлечь себя содержательной беседой с заключенным». Дальше по коридору еще одна лестница уводила на второй этаж, где обычно проходили допросы.

— Прямо! — скомандовал надзиратель.

— Куда меня? В другую тюрьму?

— К стене! — приказал надзиратель, не отвечая на вопрос.

Михаил привычно ткнулся лбом в шершавую прохладную поверхность стены. Поковырявшись в замочной скважине, надзиратель отомкнул дверь, выводящую наружу. С пустынной улицы ударил ветер, повеяло утренней прохладой.

— На выход!

С той стороны двери стояли два автоматчика — худощавые скуластые парни, один из них, тот, что повыше, скомандовал:

— К машине!

Впереди тарахтел грузовик с кузовом. Обычно именно в таком перевозят заключенных. У автомобиля стояли еще два солдата, автоматы держали небрежно, направив стволы в землю. Михаил подошел к грузовику и, не дожидаясь дальнейшей команды, по откинутой шаткой лестнице взобрался наверх. Холодное железо кузова было враждебным: источало страх всех тех людей, что в нем побывали.

Дверь громко и зловеще захлопнулась, будто закупоривала его навсегда. Грузовик, сердито затарахтев, покатил по дороге, ощущая колесами каждую колдобину. «Значит, все-таки расстреливать будут в другом месте, — равнодушно подумал Михаил. — Оно как-то практично. Не нужно особенно возиться, просто скинут куда-нибудь в овраг да засыпят землей».

Минут через сорок грузовик вдруг встал.

Ни дрожи в коленях, ни страха — ровным счетом ничего такого, что мог бы чувствовать человек перед расстрелом. Вот равнодушие присутствовало, но тому было простое объяснение, просто он очень устал ждать. Нечто подобное Аверьянов чувствовал, когда его расстреливали в первый раз. Но тогда была уверенность, что обязательно выкарабкается. В этот раз ничего такого он не ощущал…

Дверь открылась. Оказывается, его вывезли в поле, было безлюдно, наверняка где-то неподалеку выкопана яма. Аверьянов вышел из кузова и спустился по лесенке вниз. Два автоматчика стояли немного поодаль. Заложив руки за спину, он стал ждать команды. Неожиданно кто-то ухватил его за плечи и повернул.

Михаил невольно сглотнул — перед ним стоял Лев Федорович, правда, в этот раз на его плечах были полковничьи погоны.

— Ну, чего ты молчишь? — воскликнул Волостнов, прижимая его к себе. — Все позади! Все кончено! Ты свободен!

— Почему? — опешил Михаил.

— Принято решение продолжить операцию. Когда немцы отходили, они оставили очень разветвленную сеть, эти недобитки только и ждут, когда им дадут команду активизироваться. Многих из них ты знаешь лично, так что будешь полезен. Но для всех остальных ты мертв. О тебе никто не должен знать.

— Я понимаю.

— Вот это твои новые документы, — протянул ему майор объемный пакет. — Смотри, не потеряй. Здесь паспорт, военный билет, трудовая книжка, в общем, все то, что может пригодиться в новой для тебя жизни и поможет устроиться на работу. Будешь жить в Ярославле, в паспорте найдешь адрес своего местожительства. Отчитываться будешь лично передо мной. Не исключено, что тебе придется проведать своего старого знакомого майора Петергофа, правда, сейчас он полковник. А я работаю в Москве, устраивает такой расклад?

— Вполне… А как Маруся? — еще не придя в себя, нетерпеливо спросил Михаил.

Повернувшись, майор Волостнов прокричал:

— Маруся, ну, что я говорил, а ты сомневалась! Мы с ней поспорили, я сказал, что первый вопрос, который он задаст, будет о тебе!

Маруся вышла из кабины, подошла к Михаилу и погладила ладонью его щеку:

— Небритый… Милый мой, родной, как же я по тебе соскучилась!

— Я тоже, — стараясь справиться с комом, перехватившим горло, ответил Аверьянов. Сунув руку в карман, вытащил из него серебряное колечко: — Возьми, теперь мы всегда будем вместе.

Маруся взяла серебряное колечко и, надев его на безымянный палец, тихо произнесла:

— Теперь я верю.

— Ну, чего мы стоим? Давай забирай своего мужа, и поехали! У меня еще масса дел.

Content

Евгений Сухов
Искупление вины

Глава 1. Вы любите собак?

Глава 2. Живой, мать вашу!.

Глава 3. У меня есть выбор?

Глава 4. Женщины — существа таинственные

Глава 5. Не торопитесь меня благодарить

Глава 6. Поехали, голубчики!

Глава 7. Это могут быть диверсанты

Глава 8. Год — это немного

Глава 9. Шутки кончились, шагай!

Глава 10. Тонкая игра «Абвера»?

Глава 11. Я всего лишь связной

Глава 12. Кажется, «Абвер» клюнул

Глава 13. Филин начал действовать

Глава 14. Чего ты, дуреха, ревешь?

Глава 15. Зашифровать и отправить в центр

Глава 16. Ближняя дача Сталина

Глава 17. Стратегическая информация

Глава 18. Ставка Гитлера

Глава 19. Заставим его понервничать

Глава 20. Хочу на фронт!

Глава 21. Артем — твой сын

Глава 22. Безотлагательное дело

Глава 23. Нежданный визит

Глава 24. Майор Петергоф сожалеет

Глава 25. Ставка Гитлера

Глава 26. Место встречи остается прежним

Глава 27. Неужели расстрел?

Эпилог