Александр Прозоров

Дорога цариц

© Прозоров А., 2017

© ООО «Издательство «Э», 2017

* * *

Часть первая. Сироты

11 мая 1564 года

Дорогобужский уезд близ Вязьмы

В темной и тесной церкви густо пахло гнилью и прогорклым жиром от множества чадящих перед иконами хвощовых свечей и медных лампад. Этот застарелый дух не могли разогнать ни ароматы благовоний в ладанке старого попика, ни сквозняк, веющий от покосившейся двери к открытым окнам, ни влажная затхлость, что сочилась через трещины черного от времени тесового пола. Сурово смотрели святые с образов на стенах и скромного резного иконостаса, потрескивали фитили и стебли, заунывно бормотал отпевающий покойника худенький седобородый священник.

В белом сосновом гробу лежал не старый еще боярин с длинным глубоким шрамом через лицо, проходящим через левую глазницу, и окладистой русой бородкой с двумя тонкими косичками, заплетенными по правой стороне. Почти до самого подбородка покойника укрывало белое домотканое полотно, поверх которого лежали только руки, а на голове глубоко сидела шапка из темного горностая. В сложенных на груди ладонях горела тонкая восковая свеча. И это была единственная роскошь, каковую могли позволить себе родственники, провожающие мужчину в последний путь.

Возле катафалка стояло всего несколько человек. Крупнотелый русобородый прихожанин в рысьей шубе, в темных суконных шароварах и бурых яловых сапогах. Добротный широкий ремень – тисненый, с медной пряжкой, замшевой поясной сумкой и тремя ножнами, украшенными костяными накладками, и вытертым пятном от надеваемой в походы сабли – выдавал в нем служивого человека, «боярского сына». К боярину приткнулась женщина лет тридцати в высоком кокошнике, поверх которого лежал большой черный платок, краями ниспадающий на крытую тонким синим сукном лисью шубу, – вестимо, жена. Чуть дальше стояла утонувшая в больших, явно не по росту, одеждах старушка, которая постоянно плакала, время от времени прикрывая лицо вышитым платком. По возрасту – явно матушка.

По другую сторону от гроба замерли с сухими глазами двое детей: к мальчишке лет десяти на вид испуганно жалась шестилетняя малышка. Оба сероглазые, с тонкими чертами лица, кудрявые и светло-русые. Сразу видно – брат с сестрой. Их можно было бы принять за крестьян: одежда из серого домотканого полотна, даже без вышивки, простенькие поршни на ногах; мальчик опоясан сыромятным ремнем с двумя ножами и замшевой сумкой, девочка – и вовсе сплетенным из матерчатых лент кушаком.

Дети вели себя тихо и во время отпевания, и по пути на кладбище, и возле могилы – до тех пор, пока земля не ударилась о крышку опущенного в могилу гроба. И лишь тогда девочка вдруг расплакалась, крепко вцепившись в кафтан мальчика, и тихонько спросила:

– Папа умер, да? Боря, папы больше нет? Боря, он больше не вернется?

– Ему сейчас хорошо, Иришка, – обнял ее мальчик и прижал к себе. – Он сейчас в раю, он в Золотом мире на дружеском пиру с нашими предками.

– А нам? А как же мы? Боря, куда мы теперь?

– Знамо, у меня теперича жить станете, – расслышал ее слова боярин. – Вы же мои племянники!

Однако эти слова девочку ничуть не утешили. Наоборот, она разревелась только сильнее, в голос, уткнувшись лицом в полу кафтана и высоко вскидывая плечи.

Ирина успокоилась только поздней ночью, на полатях отцовской избы, когда заснула в объятиях своего брата. Поэтому утром малышку не будили почти до полудня, и, когда девочка спустилась вниз, дом уже опустел. Все сундуки, корзины, припасы, лавки и прочие вещи холопы к сему времени успели загрузить на телеги и накрепко увязать. Хотя о девочке, понятно, родичи не забыли и оставили для нее крынку киселя и расстегай с рыбой.

Когда ласковое весеннее солнце перевалило зенит, обоз из четырех возков тронулся в путь по влажной чавкающей дороге, петляющей между черными полями с редкими проплешинами серого крупенистого снега, все еще не сдавшегося побеждающему теплу. Всего несколько верст, три часа пути – и обоз въехал в Годуново, свернув к воротам старой боярской усадьбы, ныне по праву старшинства принадлежащей боярскому сыну Василию Ивановичу.

Несмотря на громкое название, усадьба мало отличалась от зажиточных крестьянских дворов, стоящих неподалеку. Такая же размерами изба, такой же бревенчатый тын, такой же овин и сметанный у забора стог сена. Разве только амбаров у хозяев поместья было два, а не один, да хлев и конюшня размерами зело поболее. Оно и понятно – боярину ведь надобно в поход ходить, причем каждому из воинов – одвуконь. Да еще возок с припасами с собою забирать. Притом еще и хозяйство без лошадей не оставишь. Так что лошадей государеву воину требовалось куда как более, нежели обычному землепашцу.

Разумеется, так было не всегда. Всего лишь век назад знаменитый боярин Иван Годун, получивший в свое владение два десятка деревень, жил богато и роскошно. Однако родилось у боярина Годуна три сына, и унаследовал каждый от батюшки всего лишь по шесть деревень. И у боярина Григория Ивановича тоже появилось трое сыновей. И унаследовал каждый уже по две деревни. И у боярина Ивана Григорьевича тоже случилось три сына… И тут уже по всем статьям стало получаться, что и делить-то нечего, ибо с двухсот десятин на государеву службу надобно выставлять четырех воинов. Коли боярского сына с холопом считать – то на троих помещиков надел уже не резался. И тут ужо – али в черный люд, в крестьяне уходи, али еще чего придумывай…

Братьям повезло – отцовское наследство получилось разделить пополам. Однако же доходов у каждого теперь выходило только-только концы с концами увязать, и жили они как бы ничуть не лучше своих крепостных крестьян. Разве только чести выходило больше: все же служилый люд! Но вот еда на столе, изба да одежка уже давным-давно от крестьянской не отличались.

Впрочем, теперь, после смерти Федора Ивановича у боярина Василия Ивановича появлялась отдушина. Вдвое больше земли, вдвое больше дохода. Во всяком случае – пока племянник не подрастет и в Разрядном приказе в новики от отцовской земли сам не запишется.

– Эй, Борька! – поманил спрыгнувшего с телеги мальчишку боярский сын Василий Иванович. – Ты покамест лошадей выпряги да напои. Опосля Хмыряга их в конюшню отведет. Там, глядишь, и ужинать пора придет.

– Да, дядюшка… – кивнул сирота и направился к первому возку.

В самом поручении младшему потомку из рода Годуновых не было ничего обидного. Ведь вся дворня боярского сына Василия Годунова состояла из двух холопов да трех девок. И коли самим не работать – ничего в делах хозяйских не сдвинется. Посему и сам Василий Иванович тоже принялся таскать вместе со слугами вещи в дом али в амбары, и его супруга за узлы взялась, и даже престарелая матушка чем могла подсобить старалась.

Однако само осознание того, что отныне Борис не у себя дома оказался, а при чужом дворе в приживалках, что не увидит больше батюшки, и мамина могила за много верст ныне осталась, что понукать теперь им совсем чужой человек станет, вытолкнула у мальчишки из глубины души тугой горький ком, застрявший в горле, мешающий говорить и даже мыслить. С этим комом поперек глотки мальчик выпряг по очереди всех лошадей, понуро вычистил соломой их шкуры, вытянул из колодца и налил в корыто воды. Затем помог холопам разобрать уже опустевшие телеги: колеса отдельно, сами короба отдельно – дабы места во дворе меньше занимали. Затем вместе со слугами помыл руки у подвешенного ведра и вошел в избу, где девки уже выставляли на стол нарезанный крупными ломтями хлеб, горшки с горячей кашей из сечки с салом, миски с квашеной капустой и солеными огурцами.

Горшков оказалось два – один во главе стола для боярина и холопов, его верных слуг и воинов, а второй – внизу, на ближнем к дверям краю, для женщин и детей. И хотя Борис при своих одиннадцати годах даже в отцовском доме считался за ребенка, однако оказаться среди баб ему все равно стало невероятно обидно.

После ужина, никого не спросясь, мальчишка забрался на полати, уполз к дальней стене, прижался к бревнам, лег на живот, подсунул под голову шапку и затих, больно прикусив губу.

Сказать, что на душе у него было тоскливо – значило ничего не сказать. Всего через три года после матери потерять отца, а вместе с тем – родной дом, привычную жизнь, мечты и надежды… Почитай – ничего не осталось. Вообще ничего, окромя рук, да ног, да головы! Боря стал никому не нужен. Никто его больше не любил, не желал ему счастья. Никто теперь не пожалеет, не поможет, угощением вкусным не поделится, никто ничего просто так никогда не подарит. Пустота. Впереди осталась только черная бессмысленная пустота. Прямо хоть руки на себя накладывай!

Неожиданно рядом послышался шорох, мальчику в бок уткнулась голова в платке.

– Ты чего тут прячешься, Борь? – прошептала девочка.

– Он меня изведет, Иришка, – неожиданно даже для самого себя ответил паренек. Разумеется, так же тихо. – Как есть изведет! Не надобен я ему, мешаю.

– Ты про дядюшку? – неуверенно переспросила сестра.

– А про кого еще? – скрипнул зубами мальчик. – Броню отцовскую и саблю, вона, сразу прибрал! Сказывает, пусть служивый пока носит, дабы зря не лежала. И дом наш сразу вычистил, посадить кого-то желает, и со старостой за барщину сговорился. Нешто дядя Василий так просто обратно все и отдаст, как подрасту? Да и будет ли чего отдавать? Дом обживут, броня посечется.

– Не может такого статься, – мотнула головой Ирина. – Он же дядя наш! Отцу нашему брат!

– Может, и брат. Ан землица отцовская ему страсть как нужна! Своей-то, знамо, еле хватает, с каши на воду перебивается. Детям оставить и вовсе нечего.

– У дяди Васи нет детей.

– Он здоровый, еще родит!

– Наговариваешь ты, Боря… – после долгой заминки все же возразила девочка. – Он нас любит. Он отцу нашему беречь нас обещался. Они же братья!

– Ага! – буркнул Борис. – Такие братья, что младшего-то, Дмитрия, выжили!

– Он сам сбежал! Без спросу! – торопливо ответила Ирина. – Предал всех! Вона, бабушка сколько раз ругалась!

– Это они нам нынеча так говорят! – упрямо буркнул мальчишка. – Вот токмо земли-то на него у деда не имелось. Токмо батюшке и дяде Василию, и то еле хватило! Оттого и выжили! И меня дядька за землю мою тоже сживет!

Он вцепился зубами в шапку, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Девочка тоже замолчала, с трудом веря в услышанное.

Со стороны печи послышался шорох, на полати заглянула старая боярыня:

– Иришка, Боря, это вы здесь шушукаетесь?

– Мы, бабушка, – призналась девочка.

Пожилая женщина помолчала, тяжко вздохнула:

– Ох, сиротинушки вы мои бедные… Прогневался, вестимо, господь… Ну, горюйте, горюйте. Поплачьте – легче станет.

От такого пожелания паренек едва не прокусил шапку, из глаз сами собой выкатились две слезы. Он тряхнул головой и зло прошептал:

– Сбегу я, Иришка! Не хочу жизни такой! С дядькой не останусь!

– Куда, Боря? – испуганно прошептала девочка.

– А все равно куда! – решительно выдохнул младший Годунов. – Коли Дмитрий, дядька, сбежал, почему я не смогу? У него, сказывают, все хорошо! При дворе царском жирует! Чем я хуже?!

Что на такое возразить, шестилетняя малышка не нашлась.

Слухи про младшего брата из семьи Годуновых ходили разные. Чаще его ругали – как предавшего свой род, свою семью, бросившего братьев и родителей. Но иногда поминали и то, что при государе Иоанне Васильевиче он видным боярином стал, богатым, при высоком месте. Вот токмо не восхищало сие никого. «Иудиными сребрениками» возвышение Дмитрия старшие Годуновы называли и никому удачливого родича в пример не ставили.

За окном, затянутым промасленным полотном, вскорости стемнело, на полати полезли девки и холопы. Весенняя ночь коротка, уставшим людям хотелось выспаться. При чужих ушах сироты своего разговора продолжить, понятно, не смогли. Однако маленькая Иришка, прильнув к брату, все же спросила в самое ухо:

– Ты ведь меня не бросишь, да?

На рассвете обитатели усадьбы снова собрались за общим столом. Быстро подкрепились, поделив меж собой печенную накануне репу и мелкую копченую рыбешку: плотву, окуней, подлещиков.

– Я с Косачем ныне на Бежерин луг поеду, – поднялся из-за стола боярский сын Василий Иванович, одетый ради буднего дня в простую холщовую рубаху и такие же бесцветные порты. – Там ныне все ужо оттаяло, пахать впору. А ты, Хмыряга, с Борисом к Рыжему россоху отправляйся, там еще два стога нетронутых стоят. Оба сегодня на двор перевезите, ибо сена над хлевом совсем не осталось.

Дворовым девкам хозяин никаких приказов не давал – ими супруга распоряжалась. Да хлопоты хозяйственные и без того все известны: коров доить, свиньям очистки да буряки запаривать, прочей скотине свежий корм задавать, из-под скотины солому загаженную выгребать.

Хмурый паренек выслушал указания дядюшки, ничего не спрашивая и не переча. Помог одетому в истрепанный кафтан плечистому рыжебородому холопу собрать один из возков, насадив колеса на оси и закрепив их вбитыми в отверстия деревянными штырями, завел в оглобли лошадь, помог надеть на нее и затянуть хомут, сам открыл ворота и махнул выезжающему холопу:

– Ты поезжай, Хмыряга, я опосля нагоню. До ветру отлучиться надобно. Не дотерплю.

– А куда идти, знаешь?

– К россоху, – пожал плечами Борис. – Что я, дедовского поместья не помню?

– Тогда поспешай. – Холоп тряхнул вожжами, и телега бодро выкатилась на утоптанную дорогу.

Паренек медленно закрыл створку, оглянулся через плечо. Двор был пуст.

Борис сорвался с места – схватил с поленницы одну из стоящих там корзинок, метнулся к погребу, нырнул в дверь. Быстро выгреб какие-то клубни с правого ящика, сдернул висящие слева темные палки, тут же выскочил обратно на свет, забежал за амбар и оставил корзину там. Потом поднялся на крыльцо и приоткрыл дверь:

– Иришка, ты здесь?! Мы с Хмарой поехали!

– Я слышу, Боря! – выглянула в сени девочка.

– До вечера! – громко повторил паренек, вошел в дом.

Малышка тоже перешагнула порог, сделала шаг навстречу. Брат протянул руку, тихонько провел пальцами ей по щеке – и Ира сразу все поняла, почувствовала. Схватила его за руку.

– Не оставляй меня, Боренька! – торопливо зашептала она. – Не оставляй меня с ними! Миленький, братик мой… Не бросай!

Мальчик колебался лишь пару мгновений. Одними глазами указал на крыльцо за распахнутой дверью, сгреб с бочек старый тулуп, выскочил наружу, шмыгнул за амбар. Осторожно выглянул из-за угла – и его едва не сбила с ног подбежавшая сестренка:

– Ты решился, да?! Куда мы идем?

Борис обнял ее, прижал, посмотрел через голову. Сиротам повезло – во двор все еще никто не вышел.

– За мной! – выдохнул мальчишка, схватил сестру за руку и прямо через грядки кинулся вниз к реке, нырнул в прибрежный ивняк и повернул вниз по течению вдоль русла Сарогоща.

Паренек убегал – и ощущал себя оленем, по следу которого пустили гончих. А потому мчался, мчался, мчался, буквально волоча за собою сестренку. Уже к полудню они добрались до Вязьмы, повернули вдоль нее на восток…

– Боря, я больше не могу! – взмолилась девочка. – Давай хоть немножко передохнем!

– Нельзя, Иришка! Вдруг за нами гонятся?

– Да откель они догадаются, куда мы побегли?

– Ну-у… – Паренек замедлил шаг, оглянулся назад, прислушиваясь и приглядываясь. – Куда еще через огороды бежать?

Весна еще только вступала в свои права, и полоска прибрежного кустарника не успела покрыться листвой, хорошо просматриваясь насквозь. Однако позади, насколько хватало глаз, не различалось никакого движения, не слышно было ни топота, ни криков.

– Еще немного пройдем, сестренка, тогда и отдохнем, – все же не рискнул сразу останавливаться Боря, однако шаг замедлил.

Уже без большой спешки беглые сироты шли еще с час, пока не уткнулись в накатанную дорогу, полого уходящую прямо в реку.

– Кажется, брод… – Паренек поставил корзинку на землю.

– Боря, мы ведь в него не полезем? – зябко поежилась девочка. – Лед ведь токмо-токмо сошел!

– Литовский тракт на той стороне. – Борис начал расстегивать кафтан. – Иначе нам до Москвы не дойти.

Сбросив одежду, он присел, подсадил сестренку на плечо, выпрямился, быстро и решительно вошел в воду, торопливо пересек реку, ссадил девочку на берег, повернул назад, перешел, забрал корзину и одежду, снова перебрался через Вязьму.

– Вай-вай-вай. – Стуча зубами от холода, паренек завернулся в тулуп, подобрал корзинку и вещи, свернул с дороги в растущий слева осинник, углубился на два десятка шагов, присел на ствол упавшего зимой дерева, поставил лукошко между ног. – Давай посмотрим, чего я там впотьмах прихватил?

В ивовой емкости обнаружилось примерно с полпуда отборной репы, каждая с кулак размером, и пять упитанных, как поросята, копченых сазанов.

– Пообедаем?

Щедрой рукой паренек разломал надвое одну из рыбин, половину протянул девочке, спину взял себе. Ира отказываться не стала, быстро набив рот сочной белой мякотью, утробно прочавкала:

– А куда мы идем, Боря?

– В Москву, – пожал плечами паренек.

– А куда в Москве?

– Ну-у… Найдем куда. Москва большая, там для всех место найдется. Коли дядюшка Дмитрий устроиться сумел, нешто мы не сможем? Двор царский там, приказы все. Князья родовитые.

– И сколько нам добираться?

– Батюшка сказывал, двести верст по тракту. Десять дней пути… – Борис опустил глаза к корзинке. – Коли припасы беречь, дней на шесть хватит. Дня четыре, я так мыслю, вытерпим. А там уже и Москва!

Поев и обсохнув, паренек оделся. Брат с сестрой вернулись на дорогу, с полверсты прошли по ней на юг и оказались на чистеньком ухоженном тракте, ведущем из столицы великой православной Руси на запад, в земли немецких схизматиков. Дорога примерно трех саженей в ширину – четыре телеги бок о бок легко помещались – была усыпана желтым речным песком, и потому на ней не застаивалось ни луж, ни слякоти – в любую погоду спокойно ездить можно.

Однако в сии майские дни тракт все едино оказался совершенно пуст – в весеннюю распутицу путники не рисковали отправляться в дальнюю дорогу даже по такому сказочному и удобному тракту, как этот. И потому до самых сумерек сироты не встретили здесь ни единого попутчика, разминувшись всего с тремя встречными возками.

Вечером дети свернули в лес, выбрали вековую ель, высоченную и разлапистую, забрались под нижние ветки, завернулись в пахнущий солеными огурцами, старый и истрепанный до дыр овчинный тулуп, прижались друг к другу и крепко, спокойно заснули.

Новый день не принес никаких неожиданностей: чистое небо, теплое солнце, свободная дорога – и никаких признаков погони. К вечеру сироты добрались до могучей и богатой Вязьмы, но входить в город не рискнули – обогнули твердыню вдоль бревенчатых стен и двинулись дальше по тракту. Снова заночевали в лесу, завернувшись в тулуп и укрывшись еловыми лапами.

Так же благополучно протекли еще два дня – не считая того, что к вечеру второго закончилась рыба, а репы осталось только половина корзины. После этого Борис начал беречь припасы, доставая лишь по две репы на завтрак, обед и ужин, но к седьмому дню пути корзина все равно опустела, а юные путники не дошли еще даже до Можайска. И ночевать на восьмой день пришлось на голодный желудок.

Судороги в пустом животе разбудили сирот еще до рассвета. Борис поднялся первым и, чтобы хоть как-то заглушить голод, ощипал с еловых веточек молодые хвойные кисточки, сжевал их почти полную горсть, закусил растущей на прогалине кислицей. Еда не самая сытная и вкусная – но хотя бы не отравишься.

– Боренька, кушать очень хочется, – жалобно шмыгнула носом сидящая на тулупе девочка, зябко потирая плечи. – Неужели совсем ничего не осталось?

– Я сейчас чего-нибудь найду, – пообещал паренек. – Ты только не плачь, Иришка, хорошо? Здесь подожди. Капусты, вон, заячьей пощипать можешь.

Борис решительно положил ладонь на рукояти отцовских ножей, отошел от ели, под которой они ночевали, и в задумчивости замедлил шаг.

У него не имелось с собой ни лука, ни рогатины, ни даже простого кистеня. Ни лошади, ни веревки для силок. Посему рассчитывать на охоту младший потомок из рода Годуновых никак не мог. Не с чем охотиться! Да еще в чужом лесу, где ни тропы звериные неведомы, ни овраги и водопои, ни угодья помещиков местных. Про грибы в мае вспоминать еще рано, про птичьи гнезда тоже…

В животе от таких мыслей снова тревожно забурчало, остро кольнула судорога. Паренек двинулся вперед, глядя по сторонам в надежде высмотреть хоть что-нибудь. По левую руку блеснул просвет, паренек повернул туда. Сделав несколько шагов, он увидел впереди речную излучину. Не иначе петлистой Вязьмы.

– Есть! – обрадовался мальчишка, быстро пробился вперед, спустился к влажному, заболоченному берегу, заросшему рогозом, забрался в самую гущу растений, выхватил косарь[1], рванул под основание самую крупную камышину, резанул переплетение дерна над лентой корневища, потянул дальше, еще и еще. Добыв хвост пяти шагов в длину, обрубил его, быстрыми ударами срезал зеленые стебли, отбросил в сторону и взялся за растущие чуть в стороне растения. Когда в мутной жиже перерытой болотины набралось с десяток корневищ, собрал их все в пучок, прошел по реке чуть выше, к сухому берегу, тщательно выполоскал, забросил на плечо и отправился в обратный путь: – Эй, Иришка, ты где?! Отзовись!

– Ау! – прозвучал из лесной гущи девичий голосок. – Я здесь!

– Иду-у!!! – Двигаясь на голос, паренек вскоре выбрался к ели, сбросил добычу на землю. Одно из влажных рыжих корневищ тут же порубил на куски в локоть длиной, пару штук очистил от тонкой шкурки и протянул белое рыхлое нутро сестре: – Вот, пожуй пока. Манку с корешков глотать можно, а мочалку выплевывай.

Малышка тут же жадно вцепилась в угощение, а Боря снова отправился в лес, собирая хворост и валежник. Притащив несколько охапок, расчистил место на прогалине между деревьями, сложил шалашик из самых тонких веточек, подсунув в середину горсть прошлогодней сухой травы, добавил тертого сухого мха, достал из поясной сумки кресало. Привычно высек искру, раздул огонь, немного выждал, давая заняться веткам, бросил сверху хворост.

– Как хорошо, костер! – обрадовалась девочка. – Боря, а мы что, сегодня никуда не пойдем?

– Я так мыслю, сегодня не получится, – покачал головой паренек. – Пока угли нагорят, пока корни запекутся… Полдня пройдет.

– Ой как славно! – Ира села рядом с братом, зацепилась за руку и крепко-крепко прижалась к его боку. – У меня от этой ходьбы ужо все ноги болят!

Поверх тонкого хвороста легли толстые ветки соснового валежника. Когда он прогорел, паренек покидал в угли порубленные куски рогоза, набросал сверху веток. Костер полыхнул снова, а когда прогорел, Борис выгреб из углей запекшиеся корни. Выждав, пока они немного остынут, сироты стали чистить получившееся угощение и жадно есть. На вкус оно оказалось совершенно никаким – просто вязкая, слегка пахнущая дымом масса. Однако в животе очень быстро возникло подзабытое ощущение сытости.

Паренек бросил на угли оставшийся хворост, принес и расстелил тулуп. В тепле сироты быстро сомлели и задремали.

– Как славно, что мы вместе, Боренька, – неожиданно пробормотала девочка. – Мы ведь с тобой никогда не расстанемся, правда? Никогда и ни за что!

– Никогда, Иришка. – Младший Годунов нащупал ладонь сестры и крепко ее сжал. – Одни мы с тобой теперь на всем белом свете. Нам друг друга терять нельзя.

Ближе к вечеру паренек сходил к реке еще раз, добыв несколько плетей рогоза, каковые сироты тоже запекли на углях. И потому утром они не только хорошенько наелись, но и почти наполовину загрузили корзинку едой.

Этого запаса юным путникам хватило на два дня. Но зато вторым вечером детям повезло остановиться на краю небольшого клюквенного болота – и они вдосталь наелись оставшейся после зимы ягоды.

На пятнадцатый день пути брат с сестрой наконец-то добрались до Можайска – огромного белокаменного города, почти на полверсты во все стороны окруженного ремесленными посадами.

Полпути до Москвы! Вслух Борис ничего не сказал, однако понял, что очень сильно ошибся в замысленных на дорогу планах.

Можайск ребята тоже обогнули, свернув в лес в двух верстах за ним. Их корзинка опять была пуста, но теперь паренек знал, где можно добыть еды, и сразу отправился к реке, благо текла она всегда в одном и том же месте – немного к северу от Литовского тракта.

Однако здесь путника ждала неприятная неожиданность – вместо широкой извилистой Вязьмы со множеством заводей и тоней мальчик увидел широкий канал с ровными гладкими берегами.

– Вот проклятие! – только и выдохнул Борис. – Кажется, нам опять придется кушать веточки…

На первое утро это показалось еще терпимо – отправляться в дорогу на пустой живот. Правда, от места своего привала сироты двинулись не на тракт, а к каналу – Борис все же надеялся найти около русла спрямленной реки какую-нибудь топь.

Увы, дети шли час за часом, а берега канала оставались все так же безжизненными – ровными и сухими, с широкой тропой для бурлаков вдоль самого края. И единственное, что могло радовать путников, так это множество елок с молодыми почками – хоть какое-то угощение, чтобы приглушить голод. Правда, к полудню эта уловка перестала помогать. Животы Бориса и Ирины урчали, во рту пахло свежеколотыми дровами, остро сосало под лопатками.

– Смотри, тут даже кислица не растет! – пожаловалась девочка. – Совсем ничего! Даже земляники! Она уже должна созреть, но тут почему-то не растет…

– Потерпи немного, сестренка. Рано или поздно чего-нибудь обязательно найдется.

Однако канал тянулся к востоку, солнце потихоньку катилось детям за спину, а ничего, кроме еловых почек, к ним в рот так и не попало. После заката сиротам пришлось лечь голодными и голодными встать. И никакие хвойные веточки живот уже ничуть не успокаивали.

Когда незадолго до полудня им на пути попался ручей в два шага шириной – паренек сразу повернул направо, вверх по течению, надеясь найти на нем хотя бы маленькую топкую лужу. Прошел всего две сотни шагов – и вдруг заметил торчащие поперек русла деревянные колышки.

– Стой! – замер он. – Кажется, верша…

Мальчик скинул поршни и штаны, осторожно вошел в воду, не обращая внимания на холод, ощупал стоящий за загородкой ивовый короб, открыл крышку.

– Что-то есть! – Боря сунул руку в ловушку, сцапал серебристую рыбешку, выкинул на траву. Потом еще и еще одну. – Кажется, все.

– Плотва! – радостно выдохнула девочка.

Рыбешки оказались всего с ладонь размером – но это была настоящая еда, а не тощая заячья капуста!

Прихватив добычу, дети отбежали дальше в лес, набрали хвороста, развели огонь. Пока пламя разгоралось, паренек выпотрошил рыбешку, нанизал на заостренные веточки. Добычу брат с сестрой запекли прямо в пламени и тут же разделили.

Но что такое одна маленькая рыбешка даже для маленькой девочки? Увидев, как жадно Ирина поглотила свою плотвичку, Боря отдал ей и вторую. Но сестра все равно смотрела голодными глазами:

– Может, там есть еще?

– Так быстро? – Паренек покачал головой. – Нет, так не бывает. Рыба обычно вечером кормиться идет, утром обратно в реку возвертается. Посему раньше нового утра проверять глупо.

– Но ведь может и забрести?

– Может, – вздохнул Боря. – Но вряд ли.

– Давай посмотрим?

– Ладно, давай, – не стал спорить паренек.

Но в верше, конечно же, было пусто.

– Боренька, давай подождем? – чуть ли не взмолилась Ирина. – Я так кушать хочу…

– Может, дальше по реке еще что-нибудь найдется?

– А вдруг не найдется? Здесь-то наверняка за день хоть рыбка, да попадется!

Жадно забурчавший желудок тоже выступил в поддержку девочки, и Боря кивнул:

– Ладно, сегодня отдохнем.

Дети отступили в лес. Борис срубил косарем несколько веток с одной ели, сделал лежанку под другой, поверх лап кинул тулуп. Большего для голодных сирот и не требовалось – просто полежать хотя бы день.

Утра они, конечно же, не дождались. Где-то за полночь паренек поднялся, в лунном свете пробрался до ручья, открыл крышку ловушки, пошарил рукой в темном ее чреве, метнул на берег несколько рыбешек.

– Пять штук! Уже кое-что.

Голод не тетка – Боря развел костерок сразу, не дожидаясь утра. В свете пламени брат с сестрой подкрепились, после чего завернулись в тулуп и наконец-то провалились в сладкий безмятежный сон…

– Так вот кто нашу рыбу ворует!!!

Боря, просыпаясь, резко откатился, выпутываясь из тулупа, вскочил и выдернул косарь.

Перед ним стояли двое опоясанных кушаками мужиков в длинных синих кафтанах с заячьими воротами. Суконные штаны, заправленные в пахнущие дегтем яловые сапоги, заплечные сумки, беличьи шапки. Судя по всему – обычные крестьяне. Оба носили длинные, хорошо расчесанные бороды – один русую, другой седую. И оба держали в руках короткие багры – примерно в полторы сажени длиной.

– Это не мы… – Борис настороженно переводил взгляд с одного врага на другого.

– А это тогда что?! – Русобородый смерд указал острием багра на разбросанные косточки.

– Оставь, Стрижаль. – Второй крестьянин неожиданно распрямился и оперся древком своего оружия в землю. – Ты же видишь, не из баловства они таскали, а с голодухи.

– Я, батя, эту вершу тоже не из баловства ставил! Мне своих детей кормить надобно, а не голытьбу приблудную!

– Остынь, они твою снасть больше не тронут, – пригладил бороду старший крестьянин. – Ступайте отсель, малые. Снова попадетесь, выпорем.

Он посмотрел на Борю, на Ирину. Вздохнул, снял заплечный мешок, развязал, достал оттуда два еще пахнущих печью пирога и положил на лежащую боком корзинку.

– Во имя Ярилы светлого, Триглавы-кормилицы, Похвиста-путеводителя, – перекрестился крестьянин. – Ступайте с богом!

– Лупить их надобно, батя, а не подкармливать, – недовольно буркнул рыжебородый.

– То ж дети, Стрижаль, – примирительно ответил крестьянин. – Мы, люди, помогать друг другу должны, а не грызться, ако звери дикие. Пойдем, нам сегодня засветло до волока надобно добраться.

Мужики развернулись и отправились в сторону реки. Сироты торопливо схватили пироги, вцепились в них зубами.

– Ух… – жуя, выдохнула Ирина. – С грибами… Никогда таких вкусных не снедала…

– Коли они до волока сегодня дойти собрались, – так же жадно истребляя пирог, ответил паренек, – то мы, выходит, на Рузе оказались. Али на Москва-реке в верховьях. Отсюда до тракта далеко.

– Мы заблудились? – вскинулась девочка.

– Нет. Вот токмо, боюсь, искать дорогу дольше выйдет, нежели вниз по течению идти. Москва-река мимо Москвы всяко не промахнется.

– Ну, так пошли по реке! – пожала плечами повеселевшая после сытного завтрака малышка.

Борис скатал тулуп, сунул его в пустую корзину и поднялся:

– Пошли.

Его душу уже сосала мысль о том, что они станут есть вечером.

Тропа вела детей вдоль реки, в которую как-то незаметно превратился вчерашний ручей. Теперь берег стал неровным, местами снижаясь до самой воды и смачно чавкая под ногами, местами поднимаясь на высоту человеческого роста. На реке появились мыски и заводи – однако рогоза нигде не росло. То ли дно для него неподходящим оказалось, то ли течение быстрое. А может статься – кто-то успел все камыши уже давным-давно повыщипать.

Когда незадолго до вечера на пути сирот встретилась широкая, в десяток шагов, протока по колено глубиной – брат с сестрой, не сговариваясь, повернули по ней, выискивая глазами рыболовные загородки. Однако широкий ручей оставался на удивление чистым – ни камышей, ни затонов, ни каких-либо примет от поставленных снастей. Только кустились заросли ивы по берегам, торчала осока на частых кочках да струились, раскачиваясь, водоросли и проскальзывали меж ними по мелководью стайки мальков.

– Иришка, ты чего-нибудь чуешь? – неожиданно остановился Борис.

– Чего?

– Словно кто-то внизу в ноги стучит?

Девочка замерла, прислушиваясь, и вдруг вся напряглась:

– Ага… Словно кто-то землю ломает, наружу хочет выскочить… Ой, мамочки… – Ирина вскинула к лицу сжатые кулачки. – Тут демон какой снизу замурован, да?! Боря, он не выскочит? Боря, а у тебя амулет какой-нибудь заговоренный есть?

Паренек передернул плечами, ускорил шаг. Стук снизу становился все явственнее, отдаваясь гулкими ударами в воздух. Путники пробрались еще немного дальше, продираясь через кусты, Боря отодвинул очередную ветку и с облегчением перевел дух:

– Фу-у, Иришка! Никакие это не демоны! Это просто водяная мельница!

Впереди возвышалась бревенчатая стена примерно в полтора человеческих роста высотой. Длинные, влажные и черные от времени, полутораохватные бревна лежали одно поверх другого, закопанные концами в земляные насыпи по берегам. По широкому лотку через дамбу текла вода, падая на лопасти закрепленного на козлах колеса. Вал от оного уходил в приземистый, пахнущий калеными орехами сруб, из которого и доносились те самые, отдающиеся в землю, мерные тяжелые удары.

– Маслобойня, похоже, – повел носом Борис. – Вона, как олифой воняет!

– Как они тут живут, в грохоте таком? – зажала уши девочка.

– Богато живут! – не без горечи в голосе ответил младший из рода Годуновых. – Это у пахарей то неурожай, то падеж, то еще какая напасть случается. А у мельников, пока вода течет, завсегда доход имеется. Что на суконных мельницах, что на маслобойных, что на кузнечных, что на бумажных – мошна завсегда серебром звенит.

– А может, попросить Христа ради? – понизила голос Ирина. – Коли богатые такие, может, и поделятся?

– Мы дети боярские, сестра, а не смерды жалкие, с рукой протянутой стоять! – Голос паренька резко отвердел. – Лучше с голоду пухнуть буду, но попрошайничать не стану! И тебе не позволю!

Девочка в ответ вздохнула. Борис еще раз уверенно кивнул, прошел под срубом маслобойни и стал подниматься по заросшей травой насыпи. Ирина пробралась следом, и они оказались перед высоким добротным тыном, уходящим в заросли лещины. Там у самого кустарника стояли ворота, к которым тянулась засыпанная мелкой галькой дорога. И еще прежде, чем дети успели что-то решить, из-за забора послышался злобный собачий лай.

– А правда, что все мельники с нечистой силой водятся? – громко сглотнула девочка.

– Ты еще скажи, что детей маленьких жарят! – усмехнулся паренек, однако ладонь на рукоять косаря все-таки положил. – Просто живут они завсегда на отшибе. У омутов, запруд да на горках лысых. Потому и нелюдимы. С русалками больше знаются, нежели с христианами честными.

– Это кто здесь шляется?! – Рядом с воротами неожиданно распахнулась калитка, и на дорогу вышел широкоплечий приземистый мужик с топором в руках. Рыжая курчавая борода, наполовину разобранная на косички, бритая голова без шапки, грубая домотканая рубаха, перепоясанная с трудом держащей обширное пузо веревкой, просторные полотняные штаны и плетенные из лыка сандалии. – Чего надо?

Мельник выглядел как самый обычный нищий смерд, и потому Боря приободрился, развернул плечи.

– Просто мимо проходили, добрый человек, – уверенно ответил он. – Безо всякого умысла.

– Здесь что, тракт проезжий вдруг появился? – Мельник настороженно посмотрел по сторонам. – Идёте, так идите! Да токмо знайте, что на ночь пса своего я с привязи спускаю. Он у меня злой и голодный. Кого во дворе застигнет, порвет сразу!

– А правду сказывают, дяденька, у тебя серебра несчитано накоплено? – вдруг спросила девочка. – Что окрест никого богаче нет?

– Правда, сказывают? – Мужик хмыкнул, чуть приосанился. Перехватил топор под обухом и сунул за пояс. – Вам-то что за печаль? Ступайте с богом.

– Может, работа какая найдется? – Борис тоже убрал руку с ножа и прикрыл косарь полой кафтана. – Я бы подсобил.

– Знаешь, у кого серебра много, парень? – пригладил бороду с косичками мельник. – У того, кто монетку каждую сберегать умеет. Я не ленивый, сам с заботами своими управлюсь.

– Может, хоть переночевать пустишь, хозяин?

– Дайте воды напиться, а то так есть хочется, что переночевать негде! – громко расхохотался мужик и, ничего не ответив, скрылся за калиткой.

– Все богатеи жадные… – нахмурилась Ира. – Смерды простые, и те пирогом поделились. А этот токмо подразнился.

– Ладно, пошли. Может, хоть пескарей в ручье черпнуть удастся. – Борис стал спускаться по насыпи вниз, прошел по своим следам обратно. А когда добрался почти до ручья, сзади послышался голос:

– Эй, ребятня! Обождите! – На склоне появился мельник, быстро спустился к сиротам. – Пошли за мной!

Мужик повернул к медленно крутящемуся колесу, по небольшим отмелям допрыгал почти до середины протоки и остановился, указал на плотину:

– Туда посмотри! Видишь?

Там, куда мельник ткнул пальцем, между двумя нижними бревнами упруго била наружу струя воды шириной почти в полтора локтя. Хозяин тяжко вздохнул:

– Вона, какая сила напрасно пропадает! Да еще и размывает, зараза. Перекосило что-то за зиму. Теперича протекло. В общем, заделать надобно. Такая вот есть у меня ныне работа, парень. Возьмешься?

– Как же я ее заделаю? – развел руками Борис.

– Сие дело нехитрое. У меня и пакля просмоленная уж заготовлена, и клинья. С той стороны нырнуть надобно, паклей щель заложить, а опосля клиньями законопатить намертво.

– Так ведь вода еще холодная, дяденька! – мотнула головой Ира. – Аж ноги сводит, коли ступишь.

– Была бы теплая, сам бы давно заделал, – ехидно ухмыльнулся мельник. – Токмо за холод заплатить и согласен.

– Сколько заплатишь? – хмуро спросил Борис.

– У меня в пруду карасей много развелось, – пригладил живот мужик. – Сетка поперек стоит, каждый день в нее десяток-другой попадается. Коли дыру законопатишь, на пять дней тебе сей лов отдам. Что поймаешь, все твое.

– И конопатить самому, и ловить самому? Что это за плата такая?

– Коли сытым жить желаешь, парень, оно завсегда трудиться надобно. С утра и до вечера. Достаток, он ведь сам собою не приходит.

– Может, сетка сия вообще ничего не ловит? Откель нам знать?

– Дык прямо сегодня проверить можете, – пожал плечами мельник. – Работать завтра начнете. Коли обманул, так уйдете поутру, и все.

От разговоров про карасей желудок паренька радостно напрягся, однако Борис все еще колебался.

– Хитришь ты чего-то, мельник, – мотнул он головой.

– Ладно, – вздохнул мужик. – Пусть будет десять дней лова, а не пять. Жить пущу в баню. Дрова дам, коптильню дам, котелок на время дам. Но серебром платить не стану, на то не надейтесь! Коли деньги нужны, карасей копченых на торгу продайте. Я же токмо ловом заплатить могу. Такое мое последнее слово. Ну что, по рукам?

Борис потер нос, вздохнул и кивнул:

– Ладно! По рукам!

Пруд перед плотиной оказался не очень-то и большим – примерно с две боярские усадьбы размером. Лодочка у берега выглядела под стать: полуторасаженное выдолбленное бревно с привязанными по бортам для устойчивости жердями. Взрослому человеку в такое сооружение следовало забираться с опаской – но дети легко поместились даже вдвоем.

Гребя руками, сироты добрались до уходящей в воду от прибрежной березки веревки. Дальше Ира потянула шнур, а Боря стал выбирать снасть. И почти сразу в его пальцах затрепыхалась золотистая рыбешка.

– Карась! – обрадовалась Иришка. – Кажется, мельник не врал.

Паренек выпутал добычу из ниток, бросил на днище, двинулся дальше и почти сразу достал второго толстенького красавца цвета темного золота.

– Их тут и вправду полно! – тихо засмеялся Боря. – Кажется, сегодня пируем!

Снасть длиной всего в полсотни шагов принесла рыболовам целых шестнадцать упитанных отборных тушек! Это означало не просто сытный ужин – но и хороший запас в дорогу. Боря мысленно перемножил шестнадцать карасей на десять дней – и понял, что сделка получилась удачной. В ближайшие дни голод им с сестренкой больше не грозил.

– Теперь заживем! – радостно улыбнулся он.

Мельник не просто так поселил детей именно в бане. Скорее всего, хозяин опасался кражи и предпочел оставить малознакомых гостей подальше от дома, за высоким тыном. «Мыльня» же стояла за пределами подворья, на самом берегу пруда, возле уходящих в глубину мостков. Вестимо, чтобы, распарившись, сразу в глубину нырять.

Однако дети не обиделись. Они тоже предпочитали находиться вдвоем, без чужаков.

В починке плотины мужик помогать не стал. Поутру пришел к бане, всучил пареньку рогожевый мешок с просмоленной паклей, охапкой коротких клиньев и тяжелой кувалдой, махнул рукой:

– Плывите! А мне работать надобно…

Взяв с собой полученный инструмент и погрузившись в долбленку, сироты доплыли до середины плотины, приткнулись бортом к верхнему помосту. Боря выглянул наружу, прикидывая, где именно находится течь, перебрался на стену, дабы не раскачивать лодку, разделся.

– Холодно… – зачем-то сказала девочка.

– Да, не май уже, Иришка. – Борис глубоко вдохнул и нырнул.

Вода обожгла кожу неожиданно болезненной резью, но боль быстро притупилась, и паренек стал забираться в глубину, перебирая руками бревна. У плотины оказалось неожиданно мутно, в упор ничего не разглядеть, однако найти повреждение даже на ощупь получилось очень просто – течение само направило руку мальчика к нужному месту.

Паренек вынырнул, глубоко вдохнул, нырнул снова. Добрался до дыры, стал прощупывать бревна, но почти сразу вода выбросила его наверх словно поплавок.

– Проклятие! – ругнулся паренек, снова выныривая.

– Ты не замерз?

– Лучше не спрашивай, – тяжело дыша, ответил ее брат. – Чем быстрее сделаю, тем скорее отогреюсь. Дай-ка молот…

Он сделал пару глубоких вдохов, ухватил рукоять молота зубами и снова ушел в глубину.

Теперь Боря знал, зачем мельник дал ему кувалду – с этакой тяжестью он держался под водой вполне уверенно. Быстро прошелся пальцами по отверстию, определяя его края. Вынырнул, схватил через борт паклю, снова ушел под воду. Нащупал место повреждения, быстро заткнул его от начала и до конца, всплыл и сразу выбрался на край плотины. Его била крупная дрожь, тело покрылось мурашками.

– Уже сделал? – встрепенулась девочка.

Борис посмотрел наружу. Струя потоком больше не била, однако продолжала течь довольно бодро.

– Надеюсь, паклю не унесет, – передернул плечами паренек. – Пошли в баню, а то у меня зуб на зуб не попадает.

От берега до сруба он добежал бодрой трусцой, в теплом доме завернулся в тулуп. Иришка пришла чуть позже и сразу стала забрасывать в печку щепу:

– Боря, подожжешь?

Брат послушался, достал кресало, высек искру на трут, раздул, запалил ленточку бересты и подсунул под щепу:

– Ты тут топи, а я сбегаю еще пару раз нырну. Боюсь, как бы паклю не вымыло. Что мы тогда хозяину скажем?

По счастью, поток прижимал заплату достаточно плотно. Несколько раз погрузившись, паренек приткнул в щель один из клиньев и даже смог слегка его заколотить. Это было не так просто – барахтаясь в воде и работая на ощупь. От каждого движения Бориса качало из стороны в сторону, а при попытке размахнуться и вовсе закручивало. Так что вбивать приходилось мелкими короткими ударчиками.

На этом Борис и выдохся – продрогнув до костей и потеряв дыхание. Поплыл обратно к сестре.

По счастью, баня топилась по-черному. То есть вместо печи тут стоял высокий каменный очаг с железными перекладинами для котла. В очаге горел огонь – и продрогший Борис простер над ним руки, слегка наклонился вперед, прогревая грудь. Потом повернулся спиной, стоя так близко, что вскоре ощутил ожог, опять повернулся.

– Хорошо! – с наслаждением выдохнул паренек. – Никогда не думал, что обычный костер способен дать столько удовольствия.

– Кушать хочешь? Тут еще четыре печеных карася осталось.

– Потом, сестренка, – покачал головой младший Годунов. – Сперва надобно снасть проверить. А то как бы не стемнело… – Он придвинул свою сухую и теплую одежду, быстро облачился и кивнул на дверь. – Пошли?

Здешний мельник оказался человеком многоопытным – он ухитрился предугадать практически все. И то, как придется мучиться ныряльщику с забиванием клиньев – их удавалось вколотить всего по три-четыре в день, мучаясь с каждым почти по часу и долго отогреваясь после каждого заплыва. И то, что снасть станет приносить аккурат столько рыбы, сколько нужно двум детям для еды. И даже то, что через неделю постной жизни сироты все же захотят сделать себе небольшой запас в дорогу и им понадобится коптильня.

Борис управился с работой за восемь дней – вбив в заделанную просмоленной паклей трещину между бревнами чуть больше двадцати клиньев вплотную один к другому. Еще два дня он отдыхал, греясь на верхнем полке и покидая его только для того, чтобы еще раз проверить снасть. Утром же одиннадцатого дня послышался стук в дверь, и внутрь почти сразу заглянул мельник, одетый на сей раз в кожаные штаны и беличью душегрейку.

– Вы еще не ушли, малые? – громко поинтересовался он. – Славно, что застал. Вот, возьмите, супруга вам в дорогу собрала. А то ведь у вас, вестимо, рыба уже из ушей лезет?

Мельник хмыкнул, положив возле девочки небольшой заплечный мешок, после чего повернулся к коробу коптильни, придирчиво ее осмотрел.

– Я посмотрел плотину, ребята. Ныне нигде ничего не сочится, – не оглядываясь, сказал мужик. – Молодцы, хорошо потрудились. На совесть. Так что, коли нужда возникнет, можете заглядывать. Руки рабочие понадобятся, позову. Да-а…

Он снял с печи жердяной короб, замотанный почерневшими от копоти лубяными полотнищами, и вышел с коптильней за дверь.

– Похоже, хозяин намекает, что нам пора выметаться, – спустился с полка Борис.

Девочка в это время уже распутывала узел заплечного мешка. Радостно визгнула:

– Боря, тут сало!!! И хлеба половина буханки! И еще пироги! Теперь нам уж точно до самой Москвы хватит, правда?

– Надеюсь, – кивнул паренек, уже окончательно запутавшийся в том, где они находятся и как долго им еще добираться.

Покинув гостеприимную «мыльню», дети обогнули двор, спустились с дамбы, пошли вниз по протоке – и неожиданно услышали впереди громкую ругань.

Борис, широко размахивая корзиной с копчеными карасями, ускорил шаг, пробрался через ивовые заросли и увидел уткнувшийся носом в протоку струг, шагов десяти в длину и пяти в ширину. Перед сшитым из тонкого теса судном возились по колено в воде двое мокрых длинноволосых бородачей, одетых токмо в высоко засученные портки. Мужчины пытались подкопать веслами песок под килем и столкнуть корабль на воду, но получалось плохо. Струг подпирало течение, и чем глубже корабельщики разрывали песок, тем дальше он выползал на мель – несмотря на все их старания.

– Доброго вам дня, путники! – поздоровался Боря. – Помощь нужна?

– А то! – выдохнул один из корабельщиков. – Лодку поднять сможешь?

– Можно подсунуть весло под киль, – сразу предложил паренек, – и приподнять.

– А то мы не пробовали!

– Постой! – выпрямился второй, повел плечами. – Коли вчетвером, можно попытаться. Малышка, ты ноги замочить не боишься?

Ира молча мотнула головой.

– Тогда держи! – Корабельщик протянул ей свое весло.

– Нешто ты обезумел? Ей же его не удержать! – стал разуваться Боря. – Дай лучше мне.

– Она средь нас самая легкая, – мотнул головой мужик. – А сила здесь большая не надобна. Лопасть я воткну в дно поглубже, ее токмо придержать перед килем надобно, дабы не снесло, как подсплывем.

– «Всплывем» или «толкнем»? – не понял его Борис.

– Это же лодка! – ответил корабельщик. – Чем больше груза на корме, тем выше задирается нос. Вдвоем с братом мы и тут, и там выталкивать не можем, но коли девочка от сноса удержит, то, милостью Похвиста, сползти с мели и получится. Давай, забирайся! – Мужик первым зацепился за борт, толкнулся ото дна и перевалился внутрь. Тут же распрямился, протянул руку: – Давай свою корзину! Нам ноне каждый фунт в жилу!

Забравшись в струг, все трое мужчин торопливо перебежали до самой кормы, на которой обнаружился седобородый старик, прикрытый волчьей шкурой.

– Ты как, дед? – бодро поинтересовался корабельщик.

– Загораю, олухи! – заворочался тот. – Долго вы тут сидеть намерены, слепые курицы?

– Скоро выберемся, дед. Отдыхай!

Корабельщики стали метаться от борта к борту, раскачивая струг, а затем подобрали весла, стали отчаянно грести против течения. Потом снова заметались и опять принялись грести.

Поначалу казалось, что ничего не происходит, но вскоре Боря заметил, что судно стало медленно поворачивать к стремнине.

– Двигается!!! – радостно закричала с отмели Ирина.

– Еще чуть-чуть… – тяжело отозвались, работая веслами, корабельщики. И лишь когда судно облегченно закачалось на воде, разворачиваясь поперек русла, один из мужчин со всех ног метнулся к носу и крикнул: – Руку давай!

Он резко наклонился, выдернул девочку наверх, перехватил весло, тут же на него навалился, отпихиваясь от мели.

– Получилось!!! – радостно выдохнула Ирина. И гордо добавила: – Это я удержала!

– Мы видели, красавица! – подмигнул ей корабельщик. – Ты велика и могуча, как богиня!

– Да, я богиня! – согласилась малышка.

Борис же выглянул за борт. Нанесенная ручьем отмель, на которой осталась глубокая яма от киля, медленно проплывала мимо.

– Как вас угораздило? – спросил он через плечо.

– Спешили слишком, – ответил один из корабельщиков. – Плыли допоздна, в сумерках не заметили, вот и выскочили, да еще и на всем ходу. Да еще дед, как назло, ногу на волоке сломал. Он у нас за кормчего. А ныне, вон, лежит и токмо ругается.

– Как же вы вдвоем с этакой махиной управляетесь?

– Дык по течению же, – пожал плечами бородач. – Надобно токмо направление подправлять. Хотя, знамо, иногда рук не хватает. С дедом на корме было бы легче. Ну да ладно, как-нибудь доберемся.

– Брат, к рулю встанешь?! – крикнул с носа второй корабельщик. – Как оденусь, подменю!

– Встану! – отозвался Борин собеседник и снова повернулся к пареньку: – Поклон вам за помощь, ребята. Вас где высадить?

– В Москве можно? – нахально спросил младший потомок рода Годунова.

– До самой Москвы?! – хмыкнул бородач и быстрым шагом прошел к корме, присел на борт, взявшись за закрепленное в петле весло, несколько раз его толкнул, выворачивая на стремнину. Громко спросил: – У тебя, парень, губа не дура! Что скажешь, брат?!

– Пусть плывут, не жалко, – натягивая рубаху, отозвался корабельщик. – Места у нас хватает, а есть-пить детишки не просят. Харчей, я смотрю, у них с собой изрядно. Так отчего не подсобить добрым людям, коли нам с тобой это ничего не стоит?

16 июня 1564 года

Москва, Кадашевская слобода

Близость стольного града дала о себе знать еще за много верст до центра православной Руси. Деревни по берегам стали встречаться не пару раз в день, а каждый час, причем подворья раз за разом становились все просторнее и богаче: выше тын, длиннее и прочнее причалы, вычурнее резьба наличников и роспись ворот. Кровли из дранки сменились тесовыми, тесовые – мореными, мореные – золотистой ольховой чешуей. Амбары все росли в размерах, у воды то и дело попадались бани с трубами – для протапливания по-белому.

Наконец настал час, когда заборы на берегах сомкнулись в одну сплошную стену, причалы встали один за другим с промежутком всего в сотню шагов, и у каждого второго качались ладья, струг или ушкуй, каковые либо грузили, либо разгружали могучие амбалы в накидках из грубой серой мешковины.

Корабельщики, работая веслами на корме и на носу, ловко скользили по тесной от лодок и кораблей реке.

– Не заблудитесь, олухи! – зашевелился на своей подстилке старик. – Супротив течения вам не выгрести, с первой попытки пристать надобно. Кадашевская слобода ужо начинается!

– Сами видим, дед! Не первый раз! – Корабельщики заработали веслами вразнобой, поворачивая струг носом к берегу, затем разом вскинули лопасти. Судно по широкой дуге ушло со стремнины и мягко уткнулось носом в поросший осокой берег чуть выше одного из причалов.

– Так и знал, что промахнетесь! – простонал старик. – И в кого вы токмо уродились-то этакими балбесами?!

Течение плавно довернуло струг, и он тихонько ударился кормой о причальный бык на краю застеленного жердями помоста. Бородач на носу осторожно толкнулся от берега. Корабль отодвинулся от травы на пару шагов, немножко покачался – и течение прижало его к причалу.

– Учишь вас, учишь, – буркнул старик. – Все едино с первого раза привалить не можете!

– Все, ребята, прибыли! – Кормовой корабельщик выскочил на причал и принялся наматывать на высокую сваю причальный конец. – Москва.

– Где мы, Карвай? – спросила девочка.

– Нешто не слышали, малышка? – отозвался корабельщик с носа струга. – Кадашевская слобода! Лучшие бочкари земли русской! Коли капусту надобно в чем-то поквасить али грибы, огурцы засолить, то вам сюда надобно, любую кадку сделают и недорого возьмут. А коли Кремлем полюбоваться желаете, то еще с полверсты дальше по реке ступайте.

– А какой сегодня день? – спросил уже Борис.

– День Лукьяна-ветреника[2], я так надеюсь. А то как бы неустойку платить не пришлось. Обещались успеть до заката.

– Кому?

– Много будешь знать, скоро состаришься, малышка. – Корабельщик перепрыгнул на причал, закрепил нос струга, после чего опустился на колено и обнял Иру: – Удачи тебе, маленькая красавица. Надеюсь, еще свидимся.

– И я надеюсь, Карвай! – Малышка обхватила корабельщика за шею, прижалась к бороде щекой, шмыгнула носом и тут же отступила. – Увидимся.

– Спасибо вам! – Борис закинул за спину мешок, поднял корзинку. – Удачи вам, вечные путники, и попутных ветров!

Сироты ощущали себя богатыми и счастливыми: у них оставалось еще с десяток копченых карасей и изрядный шматок сала, они смогли добраться до Москвы, они были сыты и оставались вместе.

Пройдя вдоль берега и пробравшись узким проулком между пахнущими ванилью амбарами, брат с сестрой попали на широкую улицу, полную шума и суеты. Одна за другой катились здесь телеги, полные сундуками, корзинами, бочками, покачивались на кочках крытые кошмой или кожей кибитки, мчались по своим делам всадники, одетые кто в яркие синие и зеленые кафтаны, кто в ферязи с золотой вышивкой, а кто в переливчатые атласные рубахи и столь же яркие шаровары. Но все – в сапогах, в меховых шапках, с наборными поясами, с ножнами, украшенными золотом и серебром, со сверкающими от самоцветов сумками.

Впрочем, пешие горожане тоже предпочитали в одежде добротное сукно и оторочку из бобра, соболя или куницы, носили сапоги и войлочные туфли. Пояса светились серебром и янтарем, ножны поражали вычурной костяной резьбой, а поясные сумки – золотыми клепками. Женщины носили яркие набивные платки, а многие – даже шелк или похожую на туман невесомую кисею, мужчины – шапки из бобра и чернобурки.

Оттого дети в своих домотканых нарядах, с самодельными поршнями вместо сапог да простенькими поясами постоянно ловили на себе снисходительные, а то и презрительные взгляды. Москвичи смотрели на сирот так, словно те вышли из дома голыми.

Настроение путников быстро угасло. Они старались идти вдоль самых заборов и не встречаться с горожанами глазами – смотрели только себе под ноги, мечтая превратиться в невидимок. И это удалось – когда дети попали в затор из сгрудившихся перед опрокинутым роспуском возков. Здесь сироты втиснулись между крытой парусиной кибиткой и крашенным красной охрой тыном и остановились, оставшись наконец-то наедине.

– Куда теперь, Боря? – спросила девочка.

Старший брат промолчал. Когда он убегал с дядюшкиного двора, пареньку казалось, что достаточно добраться до Москвы – и уж тут все образуется как-то само собой. Ведь это столица. К тому же у дядюшки Дмитрия все получилось!

Однако теперь… Москва оказалась местом странным и непривычным, совершенно незнакомым – многолюдным, тесным, с совершенно чужими людьми, которые не смотрели на детей, не здоровались, даже не кивали. Ничего не спрашивали, не предлагали помощи и вели себя так надменно, словно все поголовно к княжеским родам относились, а не к черному, тягловому люду. И куда здесь деваться, к кому обращаться, что искать – Борис совершенно не понимал.

– Так куда мы идем? – дернула брата за рукав Ира.

– К дяде… – без особой уверенности ответил младший из рода Годуновых. – Надобно поклониться, коли уж приехали. Иначе невежливо получится. Совета можно спросить…

– Как же мы его найдем?

– Дмитрий Иванович при государе постельничим служит! Уж государя-то найти даже здесь не сложно. Он в Кремле живет, в самом центре, на берегу Москва-реки. Сия улица аккурат в ту сторону тянется. Пошли!

Боря поправил мешок на плече и стал протискиваться между телегами и частоколом.

Они миновали затор, оказавшись на почти пустой улице, ускорили шаг – и вскоре выбрались на берег речушки шириной в полтора десятка шагов. За рекой раскинулся густой зеленый луг, что упирался в основание белоснежных стен, ощетинившихся множеством пушечных стволов. В нескольких местах через протоку лежали деревянные мосты. Брат с сестрой повернули направо – к тому, который стоял почти у самой Москвы-реки. Однако едва юные путники ступили на тес переправы, как от ворот угловой башни кинулись навстречу сразу трое стражников, одетых в кольчуги и островерхие шлемы, придерживающих сабли на боку.

– Стойте, смерды! – вскинул ладонь один из воинов. – Назад немедля!

– Вход во Кремль токмо служивым людям разрешен, – подходя ближе, добавил второй. – Нешто вам неведомо, дети?

– Нам надобен боярин Дмитрий Годунов, мы его родичи.

Ответом стал громкий хохот стражников.

– Это вы-то, бродяжки, родичи царского постельничего? – Один из воинов даже вытер выкатившуюся от смеха слезу. – Ну да, размечтались… Вон пошли отсюда, оборванцы!

– Но мы племянники Дмитрия Ивановича!

– Вы бы еще царскими родичами нареклись! Вон пошли, пока выпороть не велел!

– Когда дядюшка узнает, он тебя самого выпорет! – Борис вытянул руку, указывая на грубияна пальцем.

– Ты мне угрожать вздумал, сопляк?! – Воин положил ладонь на рукоять сабли.

– Коли вы боярину Годунову родичи, – неожиданно вмешался другой стражник, – так к нему и ступайте. Почто в царские хоромы ломитесь?

– Это куда, дяденьки? – спросила Ирина.

– Не знаете, где дом вашего родича, бродяжки? – Первый привратник продолжал мять рукоять сабли. Однако все понимали, что клинка он не достанет. Не станет же боярский сын на детей с оружием кидаться!

– Обойдите твердыню за рекой, – указал рукой второй воин. – За Китай-городом направо повернете. Спросите у людей Мясницкий холм, подворье Годуновых. Здесь же больше не показывайтесь, коли поротыми оказаться не хотите. Сирым и убогим на паперти место, а не у врат государя всея Руси. Здесь милостыни не подают.

– Благодарствую за совет, боярин, – приложив ладонь к груди, слегка поклонился Борис. – Хорошего тебе дня.

– И тебе доброго пути, отрок, – чуть более уважительно, чем прежде, ответил стражник.

Сироты отступили с моста, и караульные тоже неспешно направились к воротам.

Найти дом Дмитрия Годунова оказалось несложно – за Китай-городом его знали все.

Подворье царского постельничего выглядело богато – тын высотой в полтора человеческих роста из кольев толщиной в локоть, весь расписанный сказочными растениями с изумрудно-зеленой листвой, красными, синими и желтыми цветами, на створках ворот – львы с пышными гривами. Навес над воротами венчала маленькая луковка, голубая с золотыми звездами – тоже не самое дешевое украшение.

Любуясь всей этой красотой, Боря кулаком постучал в калитку. Потом еще раз, еще…

Во дворе наконец-то послышались шаркающие шаги, приоткрылось смотровое окошечко.

– Кто здесь? – хрипло спросил высушенный жизнью старикан со впалыми щеками, морщинистым лбом, глубоко сидящими глазами и тощенькой бородой.

– Это подворье боярина Годунова, Дмитрия Ивановича? – на всякий случай спросил Борис, хотя все встреченные горожане указывали именно на этот дом.

– Без хозяина не пущу. – Старик захлопнул окошко.

– Мы племянники Дмитрия Ивановича! – закричал паренек.

– Без хозяина не пущу, – снова прозвучало из-за калитки.

– Так позови хозяина! – снова застучал кулаком Борис.

– Нет его дома!

– А подождать можно? – спросила Ирина.

– Без хозяина не пущу!

– Но мы его родичи!

– Без хозяина не пущу!

– Когда Дмитрий Иванович вернется? – Паренек ударил кулаком в калитку, но уже не так сильно.

– Он не сказывал.

– Хоть примерно! Через час, два? Вечером?

– То мне неведомо.

– Где он, хотя бы знаешь?

– В Александровскую слободу на службу отъехал, – сказал хоть что-то полезное здешний привратник.

– Надолго?

– Без хозяина не пущу! – пресек попытки разговориться старик.

– Хоть переночевать-то можно, дяденька? – взмолилась девочка.

– Без хозяина не пущу.

– Но мы же его племянники!

– Без хозяина не пущу.

– А где она хотя бы находится?

– Без хозяина не пущу!

– Вот долдон! – в сердцах шлепнул ладонью по калитке Борис.

– Без хозяина не пущу.

– Ты просто сам не знаешь! – крикнула Ирина.

– Без хозяина не пущу.

– Пойдем. – Борис взял сестру за руку. – Коли поспешим, засветло успеем к корабельщикам вернуться. Они, знамо, дорогу укажут. Торговые гости должны про все русские города ведать.

Путь назад через всю Москву занял добрых три часа, и снова возле причала дети оказались только сильно за полдень.

– Карвай! – подпрыгнув, замахала рукой Иришка.

– Маленькая красавица? – Корабельщик, удерживая на плече коричневый, покрытый плесенью бочонок, отступил чуть в сторону, освобождая путь другим грузчикам. – Нешто Москва вам уже прискучила?

– Ага! – громко вздохнув, кивнула девочка. – Теперь мы хотим в Александровскую слободу!

– Коли в попутчики напроситься полагали, то не получится, – покачал головой бородач. – Туда речной дороги нет. Туда надобно до Сергиева Посада идти, а уж от него к слободе. Правда, сказывают, тракт там хороший, широкий и наезженный. Не заблудитесь.

– Далеко? – спросил Боря.

– Дней за пять доберетесь. – Карвай качнул бочонком на плече, поморщился: – Не серчайте, но нам разгружаться надобно, не до болтовни. Но коли нужда такая есть, переночевать на струге можете. В Москве с этим, я знаю, тяжело. Более ничем помочь не могу.

С дорогой корабельщик не обманул – на север от Москвы уходил тракт вдвое шире, нежели Литовский; отсыпанный крупным серым песком, с мостами через все ручьи и овражки, с верстовыми столбами и многими постоялыми дворами по сторонам. Правда, и движение тут было не в пример западной дороге: телеги катились непрерывным потоком, местами даже в два, а иногда и в три ряда.

Дорога была ровной и прямой – иди да иди! Однако уже к вечеру небо затянуло тучами, а на второй день начался мелкий моросящий дождь, временами переходящий в туман, влажно облепляющий тело. За несколько часов такого путешествия дети промокли насквозь. Хорошо хоть, погода стояла теплая, и мерзли они не сильно. Однако, свернув в конце дня с дороги и отыскав в ближнем лесу высокую ель, брат с сестрой все равно разделись и завернулись в теплый сухой тулуп, крепко прижавшись друг к другу.

– Мокрый сарафан противный, – прошептала девочка. – Как бы нам его высушить?

Брат только вздохнул и покачал головой. Ему тоже хотелось бы одеться утром во все сухое, но о таком счастье не стоило даже и мечтать.

– Если утром будет солнце, – прошептал он, – мы обождем с выступлением. Развесим одежду на ветках, а сами отдохнем.

Однако рассвет встретил их настоящим плотным дождем – шумно стучащим по листьям деревьев, шуршащим травой, отпаивающим землю, журчащим ручьями меж корней, струящимся по еловым лапам. По счастью, струящимся только сверху, не попадая под кроны.

Прижимаясь спинами к стволу, дети съели по куску сала (рыба закончилась еще позавчера), расправили развешанные на комлях ветвей рубахи, штаны и юбки, снова разлеглись на тулупе, ожидая путевой погоды.

Однако дождь лил и лил, без малейшего просвета. К полудню, отрезав себе и Ирине еще по ломтю, Борис решился:

– Ты подожди, а я осмотрюсь.

– Ты куда? – попыталась удержать его сестренка, но Боря поднялся и выскочил наружу.

Он пропадал около получаса и вернулся с полной пригоршней мелких сыроежек и белых грибов.

– Теперь не пропадем, малышка! – радостно выдохнул мальчишка. – Колосовики пошли!

Паренек подхватил корзинку и снова исчез в дождевых струях.

Вечером они с наслаждением объедались сытной мягкой плотью, набивая животы свежими ароматными грибами. Да, сырыми – но ведь сыроежки потому так и называются, что их можно без опаски кушать прямо там, где нашел. Не пирог, конечно, но и не отравишься.

Через день небо наконец-то прояснилось, и брат с сестрой смогли покинуть свое убежище и вернуться на дорогу. Однако их радость длилась недолго – к концу дня дождь заморосил снова, и дети опять свернули в лес, спеша укрыться, пока снова не промокли. Нашли ель, забрались под лапы – и Боря торопливо разделся.

– Ты чего?! – удивилась девочка.

– Я же не могу оставить свою сестренку голодной! – хмыкнул паренек, забирая корзинку, и опустил на Ирину тяжелую еловую ветку.

Он вернулся в сумерках, с тяжелой корзиной, полной еды. Не самой вкусной, однообразной, но зато сытной. Дети уселись плечом к плечу, поджав ноги, и стали на ощупь выбирать грибы. А затем, завернувшись в тулуп, прижались спинами друг к другу.

– Как хорошо, когда мы вместе, Боря, – прошептала Ира. – Я с тобой везде как дома.

– Ты же моя сестра, – тихо ответил паренек. – Я тебя никогда в обиду не дам!

Погода спутала все планы – путники опять перестали понимать, сколько они прошли и как далеко от Сергиева Посада находятся. К тому же дождь то прекращался, то начинался снова, вынуждая искать укрытие. Лес, как назло, вскоре отступил куда-то вдаль, и вдоль дороги тянулась лишь узкая полоска орешника, за которой лежали поля и луга. Да еще встречались время от времени деревеньки из двух-трех дворов.

Новым вечером, не зная, куда податься, дети пробрались в один из таких дворов и спрятались в пустующем пока еще овине. Но, вестимо, неудачно – вскоре из дома вышел мужик в длинной полотняной рубахе, прямым ходом направился к овину и заглянул в дверь. Помолчал, глядя голубыми глазами на незваных гостей и задумчиво поглаживая короткую бородку.

– У тебя работы какой-нибудь не найдется, хозяин? – не выдержав этого взгляда, спросил Борис.

Мужик вздохнул, развернулся и ушел.

– Бежим? – тихо спросила Ира.

– Вроде как не погнал… – неуверенно ответил паренек.

Послышались шаги. Хозяин вошел в овин, кинул в корзину большую краюху хлеба, высыпал в нее десяток клубней репы и так же молча ушел.

Дети жадно схватились за еду. После долгого грибного однообразия хлеб и репа показались им самым настоящим лакомством.

– Когда мы вырастем, Боря, то никогда не станем голодать, – неожиданно прошептала Ирина. – Я стану кормить тебя каждый день самыми разными яствами! Рыбой, пирогами, жарким, сластями, изюмом, медом и курагой. Чем только пожелаешь и сколько захочешь!

– Почему ты меня, а не я тебя? – не понял паренек.

– Я девочка, я вырасту хозяйкой! Я стану готовить и следить за погребами и амбарами.

– Когда ты вырастешь, то станешь чьей-то женой, – вздохнул Борис. – У меня же, мыслю, будет другая семья и другой дом.

– Нет, это неправильно! – схватила его за руку сестра. – Мы никогда не расстанемся, мы всегда будем вместе! Ты же обещал!

– Мы останемся рядом, – после небольшой заминки ответил паренек. – И каждый день станем вкусно кушать за общим столом.

– Поклянись! Поклянись, что мы никогда не расстанемся!

– Мы не расстанемся, Иришка, – крепко обнял ее Борис. – Никогда. Клянусь небесами!

С рассветом они снова вышли на дорогу и к середине дня добрались-таки до Сергиева Посада, издалека известившего о себе звонким колокольным перезвоном, невероятной высоты белой колокольней и небесно-синими куполами с золотыми звездами.

Впрочем, красота здешней обители детей особо не интересовала. Увидев на улице благообразную женщину в сине-зеленом цветастом платке и в сарафане с синей вышивкой, несущую тяжелую корзину с кожаными рулонами, Борис повернул к ней, уважительно поклонился:

– Доброго тебе дня, матушка, и хорошей погоды! Не подскажешь усталым путникам, как нам найти дорогу на Александровскую слободу?

– И тебе удачи, отрок. – Женщина, остановившись, опустила корзину, перевела дух. – Тракт до слободы найти несложно. Перед вратами в обитель россох будет, часовня на нем стоит. Прямой путь до Калязина лежит, а правая дорога аккурат к Александровской слободе и выведет.

– Благодарствую за совет, матушка, – поклонился Борис. – А помочь тебе не позволишь?

– Ничего, я сама, – отмахнулась женщина. – У вас, вон, своя корзина больше моей.

– Мне несложно, – не отступил паренек. – Доброму человеку помочь токмо в радость.

– Ты такая статная, матушка, да пригожая, – неожиданно вступила в разговор Ирина. – Тебе явно корзины не по чину носить. Дозволь, брат услужит. И донесет, и разложит. У такой красивой хозяйки, вестимо, и двор нарядный, и дом красивый. Вот бы взглянуть хоть глазком?

– Лиса-а… Ой, лиса! – покачала головой женщина, однако губы ее невольно растянулись в улыбке. – Ладно, будь по-вашему. Неси.

Паренек с готовностью подхватил корзину и поспешил по дороге вперед.

Идти оказалось недалеко – до первого проулка и еще сотню шагов между низкими плетнями. Двор, на который впустила детей хозяйка, оказался небольшим – всего двадцать на двадцать шагов, но чистым и ухоженным, присыпанным от грязи соломой, с ровными лавками у крыльца, с резными наличниками округ затянутых промасленным полотном окон. По левую руку тянулся навес с яслями для скота, справа стоял жердяной сарайчик, сама изба возвышалась на каменной подклети с человека высотой.

– Корзину на лавку поставь, чадо, – указала хозяйка. – И сюда иди.

Она открыла дверь загородки, но Бориса поманила к узкому проходу между домом и навесом. Там обнаружился еще один дворик, за которым начинались огуречные грядки. На утоптанной проплешине возле дома валялось изрядное количество уже поколотых березовых дров.

– Муж мой и сын прибраться не успели, в поле ушли, – объяснила женщина. – А погода – сам видишь. Мокнут дрова-то.

– Куда носить? – понял ее пожелание младший из рода Годуновых.

– В загородке поленница уже начата. Туда и таскай, – кивнула хозяйка и ушла в дом, забрав с собой Ирину.

С несложной работой паренек управился всего за полдня – и был щедро вознагражден настоящим горячим обедом со щами, перловой кашей с салом и киселем на третье.

– Ой, вкуснотища-то какая! – наворачивая угощение, постоянно нахваливала еду девочка.

– Золотые руки у тебя, хозяюшка, – соглашался Борис. – Повезло-то как супругу твоему!

– Повезло, верно сказываешь. Вот вам еще с собой. – Женщина положила им в заплечный мешок капустный кочан и с десяток крупных пузырчатых огурцов. – Вы, вижу, ребята добрые, работящие да неглупые. Друг друга, главное, крепко держитесь, сироты. Тогда не пропадете.

Паренек понял, что их выставляют за дверь. Но обижаться не стал – спасибо, хоть накормили. Может статься, женщине за такую щедрость еще и попадет от мужа-то! Так что на ночлег Борис напрашиваться не стал, заторопился:

– Спасибо за хлеб, за соль, матушка, а нам пора. – Он тщательно облизал ложку, спрятал, встал из-за стола и потянулся за своей корзинкой. Иришка с тяжким вздохом выбралась следом.

– С богом, горемычные мои, – проводив до калитки, хозяйка перекрестила их спины. – Скатертью дорога!

В этот день небеса одарили юных путников еще одной удачей – уже за версту от крайних дворов Сергиева Посада начался густой старый лес, и потому к вечерним сумеркам дети успели найти себе среди зарослей боярышника уютную полянку для ночлега.

Рассвет наконец-то порадовал Бориса и Иру ясным синим небом. Греясь в утренних лучах, брат с сестрой разрезали кочан, с хрустом его сжевали, закусили оставшимися с вечера огурцами. Потом поднялись, выбрались на дорогу, отсыпанную серым песком, и зашагали на восток, жмурясь ярким утренним лучам.

Вскоре позади послышался скрип, а где-то через час их обогнал возок, запряженный двумя лошадьми.

– Доброго тебе пути, мил человек! – окинул взглядом пустую телегу Борис. – Сколько нам отсель до Александровской слободы добираться, не подскажешь?

– Отчего не подсказать, подскажу, – пожал плечами столь же молодой, как и сам Борис, возничий, одетый в чистенькую косоворотку с алым воротом и вышитыми красной нитью рукавами. – Коли пешему не поспешая, так дня за три добредете.

– А на возке? – задорно спросила Ирина.

– Я бы подвез, да токмо мне через версту поворачивать, – ответил парень и тряхнул вожжами, торопя лошадей. – Токмо зря попачкаетесь.

– Три дня… – вздохнул Борис. – Надеюсь, погода больше не переменится.

Три дня – это если идти да идти, вечером укладываясь в травку на обочине и доставая из заплечного мешка сытные припасы. Детям же, чтобы не остаться голодными, у каждого леска приходилось сворачивать и искать грибы, закусывая их кислицей, диким луком и листьями щавеля. И потому у сирот оставшийся путь занял полных восемь дней. Только к полудню девятого они увидели впереди две белокаменные звонницы и темно-красный купол огромного храма.

– Стой! – положил руку на плечо сестре Борис. – Давай спешить не станем.

– Для чего же мы тогда шли в этакую даль?! – возмутилась девочка. – Нешто передумал?

– Я не о том, – покачал головой паренек. – Просто посмотри на нас! Волосы спутанные, сами грязные, одежда вся истрепана, мята да замызгана. Куда нам такими пред дядюшкой представать?! Давай хоть в реке здешней искупаемся, да одежду… Ну, пусть просто выполощем хорошенько. Да и волосы расчешем.

Ирина опустила взгляд на свою юбку, покрытую пятнами и глиняными разводами, тяжко вздохнула:

– Твоя правда, Боря. Надобно как-то прихорошиться.

Сироты опять повернули в лес, давно ставший им чуть ли не родным домом, вышли на поросший осокой топкий заливной луг на берегу здешней ленивой и мелководной речушки, разделись и, забравшись на самую глубину, оба долго оттирали тело перемешанной с песком глиной со дна русла. Потом так же старательно выполоскали одежду, несколько раз растерев глиной, размяв руками, выполоскав и снова растерев. В сумерках развернули на траве, старательно разгладив все складки, сами же укрылись тулупом и закрыли глаза, в этот раз проваливаясь в сон вовсе без всякого ужина.

И вновь погода пошутила над юными путниками – на рассвете на луг выпала столь обильная роса, что не всякий дождь так землю мочит. И потому сиротам пришлось сидеть на берегу еще несколько часов, дожидаясь, пока жаркое летнее солнце не высушит штаны, сарафан и рубаху. Но зато, когда они наконец-то смогли собраться, их одежда пахла не потом и пылью – а свежестью и чистотой. И хотя животы у детей подводило от голода, они все равно пребывали в отличном настроении.

Войдя в город, Ира и Борис, взявшись за руки, решительно направились к большущим трехарочным воротам с надвратной церковью размером с деревенский храм в Годуново. Однако створки всех трех проездов были закрыты, а перед калиткой стояли пятеро стрельцов с бердышами, в длинных зеленых кафтанах и каракулевых шапках с зеленым верхом.

Борис, удерживая сестренку за ладошку, пошел было к калитке, однако стоящий справа стражник опустил бердыш, почти коснувшись стальным полумесяцем груди паренька:

– Куда это ты собрался, бродяжка?

– Мы пришли к боярину Годунову, мы его родственники.

– Идите вон, детки. Чужим в крепость нельзя.

– Мы не чужие! Мы племянники царского постельничего!

– Никого чужого! – повторил стрелец и легонько стукнул бердышом гостю по груди. – Убирайтесь.

– Дяденьки, вы просто позовите Дмитрия Ивановича, он нас узнает.

– Ага, мальчиков на побегушках нашли! – громко хмыкнул воин у самой калитки.

– Хотя бы передайте, что к нему племянники приходили!

– Либо уходите по-доброму, либо получите плетью по заднице, – зевнул остановивший их стрелец. – Или ремнем… Эй, плеть у кого-нибудь с собой есть?

Борис понял: скучающий привратник говорит совершенно серьезно – и предпочел отступить. Повел сестру дальше, поглядывая на свежевыбеленную кирпичную стену.

– Даже не думай, Боря! – мотнула головой девочка. – Коли внутрь полезешь, могут и вовсе в крамоле обвинить!

– Как тогда дядюшку о нашем приезде известить?

– Я так мыслю, нужно у ворот посидеть. Он же должен иногда в город выходить? Тут мы ему и поклонимся!

– Ты его узнаешь, Иришка?

– А-а-а-а… – Девочка растерялась.

– Вот и я его никогда в жизни не видывал, – кивнул паренек. – Как же нам тогда его караулить?

– Но если не караулить, так мы и вовсе никогда никого не найдем!

– Надобно токмо подальше от привратников спрятаться, – после короткой заминки решил Боря. – А то как бы опять не погнали.

По счастью, на триста шагов по сторонам от прямоугольной крепости стрельцы вычистили зону обстрела, убрав все строения, деревья и кустарник. Однако по самому краю этой поляны в нескольких местах то ли вырос, то ли каким-то чудом уцелел высокий бурьян. В сих зарослях сироты и затаились. Их углядеть от ворот было невозможно, они же видели все как на ладони.

Солнце медленно катилось через зенит, город наполнял летний зной. Детям очень хотелось пить. А еще пуще – кушать. Однако надежда на скорое свидание с дядюшкой придавала брату с сестрой силы, и даже малышка не жаловалась на голод.

Вот только час проходил за часом, стража поменялась, а затем еще раз, – а из Александровской слободы так никто не выходил. То есть вовсе никто.

– Может, дядя опять в Москву отправился? – внезапно предположил Боря, и от этой мысли пареньку стало как-то совсем нехорошо.

– Смотри! – Сестра толкнула его локтем в бок и указала на ворота. Там величаво шествовала невысокая и упитанная женщина в богатых одеждах: кокошник с белыми сверкающими жемчугами, платок шелковый, сарафан бархатный, с бобровой оторочкой, пояс наборный, из янтаря да с самоцветами. В руках – корзинка.

– Да-а, жарко ей, наверное, – посочувствовал Борис.

– Пошли! – Не дожидаясь ответа, Ирина устремилась вперед. – Давай проследим!

Паренек, ничего не понимая, побежал следом, таясь в полусотне шагов от боярыни. Шепотом спросил:

– Почто?

– Авось, свезет, братик, – так же тихо ответила девочка. – Коли с лукошком идет, так ей, вестимо, нечто надобно? Добудет да назад вернется…

Женщина неровной походкой свернула в проулок, вошла в какой-то дом, окруженный тыном из тонких, с руку, жердей. Судя по мясным ароматам, веявшим наружу, это был постоялый двор. От густых запахов у сирот свело судорогой пустые животы. Однако они все равно мужественно прятались в глубине проулка и вскоре были вознаграждены удачей: богатая незнакомка вышла обратно. Теперь корзинка, накрытая набивным платком, заметно оттягивала ей руку.

– Да! – Ирина сглотнула, хищно устремилась вперед, в паре шагов от женщины низко склонилась и махнула рукой почти по самой земле: – Прими почтение наше и уважение, прекрасная княгиня! Сделай милость, дозволь нам с братом хоть немного рядом с тобой пройти! Дозволь хоть тени знатности твоей на сирот малых упасть! Коли люди нас рядом со столь великой княгиней увидят, так помыслят верно, что знакомы мы. И нам с того великое облегчение выйдет.

– Дозволь помочь тебе, прекрасная княгиня! – спешно включился в уговоры паренек. – Невместно руки столь нежные тяжестью марать.

– Нам и платы никакой за сию помощь не надобно! – умоляюще сложила руки на груди Ира. – Токмо бы рядом с тобою, княгиня, хоть немного покрасоваться!

– Сие для нас за честь великую выйдет! – поддакнул Боря.

Женщина зарделась, расплылась в горделивой улыбке, и корзинка незаметно, словно сама по себе, перекочевала в руки паренька, булькнув невидимыми под платком жидкостями. И только слабый запах хмельной кислинки намекнул, что «княгиня» бегала на постоялый двор не просто так.

С общего молчаливого согласия женщина вышла на улицу. Поворачивая, ощутимо оперлась на плечо паренька. Потом ее качнуло влево – и Ира поспешила схватить обеими ладошками ее руку, помогая удержать равновесие. «Княгиня» хмыкнула, выправилась, ускорила шаг и, словно пущенная из лука стрела, по прямой устремилась к белеющим вдалеке воротам.

Сторожащие заветную калитку стрельцы при виде женщины прервали беседу, развернулись, разобрали прислоненные к стене бердыши – однако это «княгиню» ничуть не смутило.

– Чё пялитесь, служивые? – громко рявкнула она. – Открывайте!

Стражники с подозрением оглядели странную компанию из знатной царедворки, держащей за руку маленькую крестьянскую девочку, и оборванного мальчишку с тяжелой корзинкой в руках. Однако особой опасности не увидели. Стукнул засов, скрипнули железные петли – и юные путники наконец-то перешагнули порог неприступной Александровской слободы.

Женщина сразу повернула налево, вдоль стены дошла до длинного каменного дома с двумя рядами забранных слюдой окон, прошла дальше, к небольшой избушке, из которой доносились песни и крики, поднялась на крыльцо. Остановилась. Задумчиво покачалась. Подняла палец:

– Здесь обождите, малышня. Я вам сейчас чего-нибудь вкусненького вынесу.

– Не беспокойся о сем, княгиня. – Борис поставил корзинку на лавку у перил. – Подскажи токмо, как нам боярина Дмитрия Годунова найти?

– На шо вам сие? – вскинула брови женщина.

– Мы его родичи, княгинюшка.

– Вы?! – Женщина посмотрела на Иру, на Бориса. Хмыкнула. Вскинула кулак и громко, пьяно в него заржала. Потом вскинула палец, поманила детей за собой. Снова прошла мимо торца каменного дома и указала вперед: – Туда идите до самого конца. Крыльцо там увидите с резными столбами. По нему поднимайтесь да стучите. Там боярин Годунов с супругою ныне и обитают. Токмо: тсс!!! Я вам сего не сказывала!

– А как зовут супругу Дмитрия Ивановича? – торопливо спросила Ира.

– Агриппина… – Женщину опять качнуло, и она поспешила обратно к шумной избе.

Дети направились вдоль длиннющего, шагов в пятьсот, дома, в полном одиночестве добрели до крыльца у его торца, отряхнулись, поднялись по ступеням, и Борис постучал кулаком в тесовую дверь с большим кованым кольцом вместо ручки. Створка приоткрылась почти сразу, наружу выглянул молодой, лет двадцати, рыжий и веснушчатый парень в белой атласной рубахе и суконных штанах, заправленных в яловые сапоги.

Он посмотрел на странных гостей, почесал нос и лаконично спросил:

– Чего надо?

– Поручение у нас к боярину Дмитрию Ивановичу, – как можно солиднее ответил Борис.

– У ва-ас?! – Тон слуги сразу выдал его недоверие.

– Ты Дмитрию Ивановичу-то поведай, а уж он сам помыслит, важное дело али нет, – посоветовал младший из рода Годуновых.

– Нет его! В отъезде, – с некоторым даже торжеством ответил парень.

– А супруга его, боярыня Агриппина? – тут же спросила Ира.

Слуга подумал, кивнул:

– Здесь обождите… – И затворил створку.

Сироты мялись перед дверью с четверть часа. Однако же та наконец распахнулась, и на пороге возникла высокая и статная хозяйка… В резном из кости кокошнике, поверх которого струилась по русым волосам бледно-розовая прозрачная кисея, в сарафане из алого бархата с парчовыми рукавами и поясом. На тонких перстах сверкали самоцветы, шею обнимало золотое оплечье, в ушах сверкали алые рубины. Карие глаза, черные тонкие брови, длинные ресницы, острый точеный носик, сурово сжатые коралловые губы.

– Господи, до чего же ты красива, боярыня Агриппина! – восхищенно выдохнула Ирина. – Понятно теперича, отчего наш дядя из дома родного сбежал. Это он к тебе стремился, верно?

– Почти… – Лицо хозяйки смягчилось, губы тронула легкая улыбка. – Дети, вы кто?

– Мы дети боярского сына Федора Ивановича, боярыня, младшего брата супруга твоего, – скинул шапку паренек. – Я Борис, а это сестра моя, Ирина.

– А сам Федор Иванович где? – чуть наклонившись вперед, осмотрелась женщина.

Девочка в ответ плотно сжала губы, а Боря, опустив взгляд, размашисто перекрестился.

– Господи, бедные вы мои… – сразу все поняла хозяйка. – Сиротинушки… Да входите же, входите! Вы, нешто, пешие шли? Ноги, верно, не держат совсем! И оголодали с дороги. Пятка, беги к Даше, пусть накроет в девичьей, что там после обеда осталось? И узнай, топили ли нижнюю баню? Вроде как дым над нею днем струился. Давай, бегом!

Девичья комната оказалась совсем небольшой – примерно десять на десять шагов. Но зато – каменной, с расписными стенами, сводчатыми потолками и с большим слюдяным окном. Ковры на полу, обитые сукном скамьи, стол со скатертью, несколько сундуков у стен, узорчатые кованые подсвечники. Все это даже близко не напоминало низкую закопченную избу в далекой усадьбе близ Вязьмы.

Дворовая девка принесла несколько блюд с остатками пирогов – с рыбой, капустой и грибами, тарелки с запеченными в сметане карасями, с копченой белорыбицей и розовыми ломтями соленой семги. В отдельной миске лежали вперемешку курага, инжир и нуга, залитые медом оладьи.

– День сегодня постный, милые, – словно бы извинилась перед гостями хозяйка.

– Это можно кушать? – неуверенно переспросила Ира.

– Да, конечно, конечно, милые, – закивала боярыня Агриппина. – Когда поужинать получится, не ведаю. Супруг в Переславль с рассветом умчался, по ряпушку[3]. Возвернуться и после заката может. Без мужа садиться ужинать невместно. Так что ешьте, ешьте. Чего терпеть?

Дети охотно откликнулись на приглашение, хорошо приложившись к рыбе и пирогам и сметя из миски все сласти, что в ней имелись. За угощением они и не заметили, как хозяйка исчезла из светелки, и спохватились, лишь услышав громкий голос за дверью:

– А у меня для тебя нежданность, любый мой…

Торопливо отодвинув миски, Борис вскочил. Следом поднялась девочка.

Дверь распахнулась, в светелку вошел высокий мужчина с короткой, но окладистой русой бородкой из вьющихся мелким бесом волосков. Бобровая шапка, рубаха из переливчатого синего бархата, пояс с золотыми накладками и самоцветами, два крупных перстня на правой руке, смуглое, обветренное лицо с острым носом и пронзительно-синие глаза. Увидев детей, он удивленно вскинул густые русые брови и перевел взгляд на жену.

– Племянники твои приехали, Дима, – улыбнулась она. – Нешто не узнаешь?

– Пе-ервый ра-аз ви-ижу-у… – протяжно ответил постельничий. – Вы чьи будете, чада, и какая такая напасть принесла вас ко мне на порог?

– Дети Федора Ивановича мы, – посерьезнел от такого приема Борис. – Преставился батюшка наш. Нет больше среднего брата твого, Дмитрий Иванович.

– Вот как? – вздохнул хозяин и опустился на скамью, сев за стол напротив гостей. – И какие еще в деревне нашей новости?

– Матушка твоя Агриппина, бабка наша, пребывает в полном здравии, – степенно начал рассказывать Борис. – Старший брат твой, Василий, тоже здоров. Токмо бездетен. Не дает ему Господь потомков. Да и мы с сестрой, знамо, не нужны. А так… Земля родит, уловы есть. Вот токмо с охотой ныне совсем плохо.

– С охотой в Годуново токмо у меня одного хорошо получалось, – криво усмехнулся боярин Дмитрий. – Лишь я ей и радовался. Вы, чада, ко мне зачем пришли?

Бориса кинуло в краску. Он сглотнул и хрипло произнес:

– За советом…

– Дима, ты чего? – встревожилась боярыня, обошла стол и встала за детьми.

– Про меня чего братья и матушка сказывали? – полюбопытствовал постельничий.

Боря невразумительно замычал, лихорадочно думая, что ответить. Его сестра оказалась смелее и с детской прямолинейностью выдохнула:

– Ругают много, Дмитрий Иванович.

Боярин поднял взгляд на жену, как бы говоря: «Теперь поняла?»

– Они же дети! – Женщина положила ладони на плечи девочки.

– Да вижу, что не котята, – хмыкнул боярин. Чуть откинулся, крикнул в дверь: – Пятка, где ты там прячешься?! Убирайте со стола, мне объедки не нужны. Кубок принеси да кувшин фряжского!

– Дима? – вопросительно произнесла боярыня.

– Наших-то сыновей в Москве с няньками оставила, – вдруг попрекнул он супругу.

– Куда младенцев-то в место неухоженное везти? – возразила боярыня Агриппина. – Как обживемся, заберу.

Она отпустила сирот, обошла стол, обняла мужа за шею, наклонилась и шепнула в ухо:

– Это я с тобой, как ниточка с иголочкой. Хоть в праздник, хоть в прорубь, хоть в мир, хоть в пламень. Детям-то лишения зачем?

Постельничий взял ее пальцы в ладонь, поцеловал запястье.

Тем временем слуги быстро прибрали со стола, сдернули скатерть, постелили вместо нее свежую. Конопатый Пятка поставил перед хозяином большой золотой кубок, покрытый тонкой арабской чеканкой и украшенный яшмовыми глазками, рядом водрузил серебряный кувшин с покрытыми эмалью, пузатыми боками. Боярин сам наполнил кубок до краев, приподнял:

– Царствие небесное брату моему Федьке… – Мужчина выпил, вздохнул, снова вперил тяжелый взгляд в стоящих перед столом сирот. Долго думал, потом накрыл ладонью руку все еще обнимающей его жены. – Рипа, у тебя в сундуках чего-нибудь по размеру подходящее найдется? Нехорошо, когда племянники постельничего полными оборванцами ходят. Рядом с ними любые холопы – и те князьями кажутся.

– Чего-нибудь подберу, – прошептала жена.

– Ты хоть грамотный, племяш? – поинтересовался у паренька постельничий.

– Знамо, выучен! – встрепенулся Боря. – Каженную субботу в церковь к отцу Ксанфию бегал!

– И то ладно, – снова наполнил кубок Дмитрий Иванович. И вдруг резко мотнул головой: – Жалко Федьку!

21 октября 1564 года

Александровская слобода

Возле северной стены Борис Годунов принимал тюки с кошмой, проверяя сургучную печать на каждом замотанном в рогожу тюке, после чего пропускал возчика в складскую дверь. Вся северная стена крепости, длиной почти в четверть версты, состояла из таких вот каменных кладовых, поверх которых и шел боевой помост с пушками и бойницами. Четверть версты… В такую стену можно было уложить весь урожай всего вяземского уезда – и еще место на будущий год останется! Однако же на здешнем подворье складов все равно не хватало, и потому перед стеной шла еще и череда высоких бревенчатых амбаров.

Тюк, печать, отметка в свитке из бересты. Возничий уносил груз, укладывал и брался за следующий. Тюк, печать, отметка в свитке…

Иногда Борис все еще путался в росписях и потому не рисковал записывать приходы и расходы сразу в книгу, предпочитая составлять черновик на бересте. Однако за прошедшие месяцы он набрался уже достаточно опыта, чтобы дядюшка позволял мальчику работать с товаром самостоятельно. Теперь он проверял своего помощника только изредка. У постельничего было слишком много хлопот, ведь государь намеревался приехать в сей отшельнический угол со дня на день, а подготовить забытую почти на тридцать лет крепость к вселению двора боярин Годунов так и не успел. Кошму для обивки стен, вон, только сегодня доставили! Да еще под артелью живописцев рухнули леса, и половина из них переломали руки и ноги. Ушкуи с дровами ухитрились столкнуться и дали течь. Оба! Утонуть, понятно, не утонули – но все поленья колотые отмокли. В некоторых отремонтированных покоях отслоилась штукатурка, после пробной протопки в пиршественной палате внезапно заскрипели полы, а часть отопительных воздуховодов оказались засорены. И еще случалось много-много открывающихся тут и там мелочей.

Посему постельничий трудился без продыха – и помощь юного родича пришлась ему очень кстати.

– Семнадцать целых и два со сломанными печатями, – провел черту Борис.

– Но они целые, боярин! – забеспокоился возничий. – Вот те крест, ничего не трогал. Просто таскали их много с места на место, а печати хрупкие. Это же воск, боярин!

– Да не пугайся ты так! – поморщился паренек. – Раскатаем, посмотрим, измерим. Коли все цело, кошму приму.

– Все цело, боярин! – размашисто перекрестился смерд. – Пальцем не прикоснулся!

– Я верю, – кивнул Боря. – Но тюки мы размотаем и промерим.

Кошма и вправду оказалась целой и невредимой. Спустя час паренек отпустил возничего, сразу перенес записи в книгу, дабы опосля не забыть и не перепутать, но едва собрался вернуться в контору, к нему подбежал и низко поклонился какой-то мужичок. Одет он был дорого и добротно: зипун со шнурами, шапка рысья, сапоги яловые, но вида явно не служивого – опоясан кушаком, а не ремнем, да и взгляд у незнакомца был какой-то… подобострастный.

– Дозволь обратиться, Борис Федорович?

– Чего желаешь, мил человек? – доброжелательно кивнул ему паренек.

– Купец я калязинский, Борис Федорович, Тимофеем при крещении нарекли, – выпрямился проситель, оказавшись розовощеким круглолицым мужичком с короткой рыжей бородкой, – из рода Красильниковых мы. Люди сказывают, дрова в крепости надобны, а у меня аккурат поленницы заготовлены. Чистая ольха, полешко к полешку, шестьдесят возков. Ты токмо дозволь, и через три дня все здесь будут! Всего за семьдесят копеек отдам. По нынешним временам и не цена вовсе!

– Так поклонись Дмитрию Ивановичу, – посоветовал паренек. – Я так мыслю, возьмет. Дрова и вправду надобны…

Он собрался было идти дальше, но купец обежал и поклонился снова:

– Заступничества прошу, Борис Федорович! Больно знатен постельничий царский, простому купцу и не пробиться. – Тимофей Красильников распрямился. – Знакомцы старые у дядюшки твого, привычные. С новыми не знается. А мы ничуть не хуже онежских товар поставляем! Сделай милость, походатайствуй… Шестьдесят возков… Мы же за хлопоты, от чистого сердца. Два рубля… Чем богаты…

Проситель вложил пареньку в руку многозначительно звякнувший замшевый кисет. Отступил, поклонился…

У Бориса екнуло в груди.

Два рубля!!! Вот так вот запросто, почти без хлопот!

Два рубля – цена хорошей коровы в торговый день, жалованье боярского сына за восемь месяцев порубежной службы. И этакий куш – ему просто положили в руку!

– Шестьдесят возков… Купец Тимофей Красильников… – вкрадчиво повторил мужичок. – Двадцать пятого октября… Я на постоялом дворе за колодцем придорожным покамест поселился. Там подожду, да?

– Хорошо, жди, – кивнул Боря, и по спине его пробежал колючий холодок.

Идя к конторе, он поразмыслил и решил лишних бесед с дядюшкой не вести. Ведь тот каждый вечер по полста бумаг подписывает. Урядные грамоты составлять Борис уже умел, товар в большинстве тоже сам принимал. Составить, получить, отправить купца к казначею. Дрова есть, деньги плачены – и всем будет хорошо и не хлопотно.

– Два рубля! – вслух пробормотал Борис. – Это же даже саблю новую купить можно!

Тем же вечером паренек принес Дмитрию Ивановичу на подпись очередную стопку бумаг, в самую середину которых и заложил дровяной уговор. Постельничий, почти не глядя, подмахивал расписки, грамоты и накладные, как вдруг замер…

– Красильников, Красильников… Тимофей Красильников… Чегой-то такого не помню… – Постельничий пробежал грамотку внимательнее. – Шестьдесят возков? Это откуда, племяш?

– У нас же нет… – чувствуя, как живот скручивает от страха холодной судорогой, сглотнул Борис. – Тут подвернулось недорого… Я и решил…

– Ай, Боря, Боря, – покачал головой боярин, откидываясь спиной на стену. – Нешто ты меня совсем уже за глупца держишь? Полагаешь, я не ведаю, како в нашей службе все оно делается? Али ты помыслил, пару месяцев при деле покрутившись, что меня, десять лет сему отдавшего, провести сможешь?

– Но я… как лучше хотел… – промямлил паренек.

– Ай, Боря, Боря, – укоризненно причмокнул постельничий. – Что же мне с тобой делать? Пожалуй, вот что… Я не стану тебя спрашивать, что за мзду ты получил по сей урядной грамоте и на какие посулы поддался. Я не стану требовать от тебя отступного или затевать следствие. Я ее просто… подмахну! – Дмитрий Иванович оставил на свитке свою размашистую подпись. – Вот токмо товар по сему договору я стану принимать сам! При сем за каждое сосновое полено, подсунутое вместо ольхового, ты получишь одну плеть. За каждое гнилое полено получишь две плети. А за каждое не доложенное в возок полено получишь три.

Постельничий с некоторой даже нежностью опустил подписанную грамоту Борису в руки и добавил:

– Коли после сего наказания ты выживешь, мой мальчик, то запомнишь раз и навсегда, что за каждую казенную копейку царский приказчик отвечает своею шкурой.

Дмитрий Иванович подмигнул Борису и похлопал паренька по плечу:

– Добро пожаловать на службу, племяш!

11 ноября 1564 года

Александровская слобода

Много ли нужно для счастья маленькой девочке?

Порывшись в сундуках, боярыня Агриппина нашла давно не ношенные рубахи из тонкого атласа. Вместе с сиротой они подрезали подол, подшили край, завернули рукава – и обновки пришлись малышке почти впору. Из оставшихся обрезков и нашедшихся в сундуках кусках разной ткани женщины сотворили сарафан: рукава из синего бархата, плечи шелковые, грудь и спина атласные, юбка кумачовая, пояс из парчи. Истинно княжеский наряд вышел! Все, кто видел, – издалека кланялись, уважение к явной знатности проявляя.

Спала Ира теперь в девичьей, на сдвинутых лавках, застеленных кафтанами. А когда постельничий уезжал надолго, то и вовсе на перинах, рядом с боярыней Агриппиной, болтая с нею перед сном о всяких глупостях. Кушала вдосталь – и не токмо кашу из сечки с жиром, гречу и кулеш, а и мясо тушеное и жареное, и птиц запеченных, и рыбу соленую да заливную. И сластей всяких – вдосталь. Хоть халву, хоть цукаты, хоть нугу, хоть изюм с курагой! Истинно – даже на небесах такой вкуснотищи не пробовали!

К осени боярыня справила ей сапожки из мягкого войлока и туфельки, да шубку на горностаевом меху. Вернее, из Москвы привезла, когда детей навещала. Перевозить сыновей сюда, на стройку, в пыль и шум, боярыня Агриппина не торопилась.

Горностай – мех не знатный. Однако же вместе с поясом наборным с резными костяными накладками, да платком шелковым на голове, да с сапожками вышитыми – наряд уважение внушал. Платков же и поясов у боярыни имелось изрядно – муж свою Агриппинушку любил и подарками баловал.

Иногда Иришка помогала боярыне разобрать вещи, подобрать одеяния на новый день, перестелить белье или проветрить вещи из сундуков, ходила с нею на торг, но большей частью гуляла по крепости, заглядывая во всякие углы и навещая храмы, гордо шествуя мимо склонившейся в поклонах дворни и почтительно приложивших руку к груди стрельцов, бегала со всех ног по дорожкам из мелкой гальки, огороженным цветочными клумбами, ходила на конюшню угощать скакунов сочными капустными листьями и хлебными корками – и ощущала себя попавшей в рай.

Малышка не обратила особого внимания на толкотню между храмами, случившуюся в один из будних дней, на суету у главных врат, увенчанных трехшатровой церковью. Увидев на любимой дорожке многих незнакомых бояр, она просто решила сегодня не бегать и отправилась домой, к сластям и забавным лубочным картинкам.

Правда, в этот вечер Ира осталась одна до самого позднего часа. Так долго, что девочка не дождалась боярыню и легла спать сама. Однако утром все случилось как обычно: боярин с супругой поднялись к заутрене, затем вернулись, неспешно позавтракали за одним столом с племянниками – после чего все старшие вместе ушли, прихватив слуг, и ничего девочке не сказали.

Но и это ничуть не смутило Ирину. Не первый раз хлопоты спозаранку уводили взрослых из дома. Посему девочка набила рот курагой, оделась и отправилась гулять. Сперва к конюшне, которая не в пример прежним временам оказалась переполнена. Затем к колодцу, в медной чаше вокруг которого всегда струилась свежая вода, а потом к большому храму с мощеной дорожкой вокруг. Там девочка развернула ленточку и кинулась бежать, позволяя ткани трепетать во всю длину. В этой игре Ирина воображала себя солнечным лучиком и совершенно не смотрела по сторонам… И потому чуть не врезалась в лупоглазого длинноносого мальчишку в округлой красной шапке и в кафтанчике с каракулем на отворотах.

Ира отпрыгнула, окинула гневным взглядом чужака в своих владениях и громко возмутилась:

– Ты почему мне не кланяешься, несчастный?!

– С чего? – Синие глаза мальчишки округлились еще сильнее.

– Потому что я Годунова! – гордо выкрикнула Ирина. – Я самая в сем городе знатная! И коли ты часом не царевич, то обязан мне в ножки немедля поклониться!

Малой лет семи на вид расплылся в широкой ухмылке и тоже крикнул, глядя девочке в глаза:

– Нянька, я кто?!

Откуда-то от церковного крыльца появилась большая тетка в собольей шубе и в кокошнике с самоцветами и величаво поведала:

– Ты есть царевич Федор, сын государя нашего, царя Ивана Васильевича.

– Слышала? – вскинул подбородок мальчуган и скомандовал: – На колени!

Иришка ощутила себя так, словно ее с размаху стукнули пыльным мешком по голове. Успевшая привыкнуть ко всеобщему почитанию, она никак не могла принять того, что кто-то вдруг оказался главнее ее. Малышка набрала в грудь как можно больше воздуха… показала царевичу язык – и кинулась наутек.

– Сто-о-ой!!! – за спиной послышался частый топот.

Ира обежала большой храм, повернула к колодцу, метнулась к дому. Топот не отставал – и она резко свернула за угол, юркнула к поленнице, заскочила в проход между высокими рядами дров, повернула еще раз и… Врезалась в спину какого-то холопа, укладывающего поленья. Отскочила, повернула в другой проход – и лоб в лоб столкнулась с царевичем.

Тяжело дыша, Ирина замерла.

– Э-э-э-э!!! – Мальчишка показал ей длинный розовый язык, выдохнул: – Теперь ты догоняй!

И кинулся наутек…

Часть вторая. Ночные колокола

3 февраля 1567 года

Александровская слобода

В лунной зимней ночи снег на дорожках скрипел так, словно каждый шаг ломал целую охапку хвороста. Треск разлетался далеко в стороны, отражался от стен домов и крепостных стен и возвращался обратно, ударяя девочке по ушам. Она несколько раз замирала, уверенная, что поднятый шум разбудит весь город – однако, на диво, на маленькую фигурку не обратила внимания даже стража на стенах и у ворот.

Возле дверей новенькой, еще пахнущей свежей известкой Распятской церкви отделилась от сугроба на краю дорожки еще одна тень и прошептала:

– Это ты, Иришка?

– А ты кого ждал, царевич? – так же тихо ответила девочка. – Ты ключ достал?

Мальчишка сунул руку за пазуху, вытянул и показал большущий кованый ключ с раздвоенной бородкой. Спросил:

– Не передумала?

Ира мотнула головой.

Скрипя наметенным с вечера снегом, дети поднялись по обновленным ступеням храма. Мальчик открыл дверь, пропустил спутницу, затворил за собой. Оказавшись в полной темноте, помахал руками, наткнулся пальцами на меховую шапку, шепнул:

– Руку мне на плечо положи! Я дорогу помню, сейчас угол нащупаю. Ноги береги, Иришка, тут ступеньки!

Ребята пробрались к лестнице, по ней поднялись наверх и вскорости оказались на нижнем ярусе звонницы. Здесь, в лунном свете, они разделились. Ира полезла выше, мальчик же собрал в руки веревки от самых тяжелых, многопудовых колоколов, нащупал ногой доску, к которой крепились те, что полегче.

– Готова! – крикнула вниз Ирина.

– Ага… – Мальчишка потянул к себе языки больших «набатов», отпустил, снова подтянул, раскачивая, еще раз хорошенько дернул. И когда тяжелые била уже почти коснулись бронзовых стенок, полным своим весом наступил на доску…

Звон всех колоколов грянул разом, раскатываясь по спящей крепости, и к оглушительному басу «набатов» тут же присоединился нежный малиновый перезвон верхнего яруса. Ба-а-ам – дзинь-дзинь-дзинь, ба-а-ам – дзинь-дзинь-дзинь.

– Бежим!!! – заорал мальчик. – Скорей!

Ира буквально скатилась с верхнего яруса по обледенелым ступенькам, дети ринулись вниз, в темноту лестницы и… потерялись во мраке храма. На поиски дверей пришлось потратить изрядно времени, и когда они выскочили наружу – по ступеням уже поднималось полтора десятка монахов в черных рясах, двое из которых держали в руках длинные острые рогатины, а еще несколько – обнаженные сабли.

– Ах, вот кто тут шкодничает! – грозно рыкнул самый могучий из святых людей и откинул капюшон, открыв лунному свету острое лицо с короткой, в полторы ладони, бородкой, высоким лбом и острым носом.

– Батюшка? – изумился мальчик. – Ты же в отъезде был!

– Да вот вернулся ввечеру! Уж прости, что не поведал, сыночек. Тревожить в поздний час не стал, – с проникновенной язвительностью ответил монах. – Теперича знать буду, чем чадо мое без присмотра балует… Кто там еще в тени твоей прячется? О-о, ну конечно! Опять сиротка шалая отличилась!

– Она тут ни при чем, батюшка! – решительно выпятил грудь мальчуган. – Это я придумал!

– Ты, Федька, завсегда ее покрываешь!

– А ключ ей откуда взять было? – сунул руку за пазуху мальчуган. – Я его в твоей светелке еще третьего дня стащил!

– Нашел чем хвалиться! – покачал головой монах. – Вестимо, плетей тебе для вразумления сильно не хватает. Тебе надобно ума-разума набираться, арифметику и закон божий учить, дела литейные да росмысловые, и чертежи земельные, а не по колокольням во мраке лазить!

– На что мне пустой всячиной разум забивать, батюшка? Ваньке ведь, а не мне, царствовать надлежит! Вот пусть он грамоту ратную да земельную и разумеет. А моя судьба – в уделе Суздальском тихо сидеть. Мне для сего долга много ума не надобно!

– Царевич Федор учится, государь! – высунулась из-за спины приятеля девчонка. – Много и прилежно! Вчерась три часа протопопу Овнию внимали про земли сарацинские, персидские, бухарские и османские да про ремесла султана тамошнего, как он луки собственноручно мастерит. Страсть интересно отче сказывал! И со счетом конторским еще два часа сидели!

– Вон, девка дворовая лучше тебя понимает, чего человеку в жизни надобно! – указал пальцем на Иру монах.

– Она не девка, отец!

– Ты еще скажи, что отрок! – хмыкнул правитель всея Руси. – Ладно, сегодня проведаю у протопопа про достижения твои ученые. А ныне… Ныне, коли всех поднял, заутреню стоять будешь! Я, как игумен обители сей, отслужу, а ты внимать станешь. И ты, шалая, тоже! – повысил голос царь. – Может статься, истинное слово божие вас хоть немного от баловства пустого остудит. И я так мыслю, заместо нянек к тебе караул давно пора приставлять! Взамен завтрака сегодня вам обоим урок слова божия назначаю! А не поумнеете, так и вместо обеда молитвы учить станете. Ну, чего ты замер, чадо? Отворяй дверь пред игуменом!

* * *

Боярыня Агриппина в это утро к завтраку не вышла. Оставшись за столом наедине с дядюшкой, Борис, не забывая черпать ложкой кашу, спросил:

– Дмитрий Иванович, подскажи, сделай милость, как бы мне в разряд записаться? По возрасту мне уж давно пора в новики зачисляться, на службу ратную выходить. Сиречь, в приказе Разрядном как-то отметиться. Заместо меня самого, вестимо, сделать сие некому. Я ведь сирота.

– Записаться мало, племяш, – невозмутимо ответил постельничий. – Надобно еще на смотр выйти. Да не просто так, а одвуконь самое меньше, да в броне добротной, да при оружии исправном. А оно у тебя, Боренька, есть?

Паренек вздохнул и опустил голову.

Два хороших коня – это шесть рублей. Хорошая броня – еще столько же. Да оружие… Меньше пятнадцати рублей не уложиться. По уму же, служилый боярин с холопом должен в походы выходить. Сие еще пятнадцать рублей, да серебро на закуп…

Для царского постельничего ни пятнадцать, ни даже пятьдесят рублей большими деньгами не считались. Однако же никаких намеков он понимать не желал. Не видел Дмитрий Иванович никакого резона даже малую копейку племяннику своему жертвовать. С какой такой стати? Старшие братья к нему любви не питали, и семейный отступник отвечал родственникам тем же самым.

– Ну а коли снаряжения должного у тебя, Бориска, нема, – поднялся постельничий, – то хватит языком трепать, ступай делом заниматься.

Случись нечто подобное года три назад, паренек, вестимо, обиделся бы насмерть, знать бы дядьки такого не захотел и ноги бы его больше в доме сем не было… Но случившееся путешествие хорошо научило юношу тому, что нет на Руси молочных рек с кисельными берегами. Отправляясь в неведомое из неуютного, но теплого дома, куда легче найти голод и нищету, нежели славу и достаток. При всей своей суровости дядюшка давал племяннику кров, еду и службу – а Борис уже успел узнать, что любая работа есть дорогой подарок и выполнять порученное дело надобно так, чтобы заменить тебя на иного работника хозяину не хотелось. Младшему Годунову хорошо запомнились давнишние слова мельника о том, что серебро водится у того, кто умеет беречь свою монету да исправно трудиться, на других своих хлопот не перекладывая.

У паренька ныне и вправду уже начало заводиться кое-какое серебро. Лиха беда начало!

– Будет работа, будут и рубли, – буркнул себе под нос сирота. – Сам снаряжение соберу, без чужой помощи.

Он доел кашу, выпил из кувшина остатки киселя – и отправился в контору за расходными книгами.

Для стряпчего Бориса Годунова день начался как обычно. Во первую голову он переписал поленницы, дабы знать расход дров за минувшую ночь, прошел через конюшню, проверяя, хорошо ли задано сено, а то ведь холопы без пригляда половину корма зачастую рассыпали. А иные хитрецы норовили в него солому подмешать, дабы себе охапку-другую для тюфяка утащить.

Впрочем, солома тоже была в хозяйстве великой ценностью. Ее и в хлева на подстилки кидали, дабы скотина не мерзла да чистой оставалась, и перед крыльцом и дверьми клали ноги вытирать, и в дворовые постройки просто на пол бросали, поверх земли утоптанной. Сиречь, уходило ее порою чуть ли не больше, нежели сена. И потому запас изрядный в хозяйстве завсегда требовался.

– Борис Федорович! – внезапно услышал паренек. – Боярин Годунов!

Да, теперь все окружающие величали пятнадцатилетнего Борю боярином. Не по титулу – ибо в службе он был покамест никто в звании стряпчего, – но по месту, солидности и влиянию. Небольшое царское жалованье и частые купеческие подношения позволили сироте приодеться в добротный зипун и шапку с куньей оторочкой, в шаровары из дорогого индийского сукна и мягкие войлочные сапоги со скромной вышивкой, – но сделанной тянутой из серебра нитью! Пользуясь полным доверием постельничего, юный приказчик нередко сам решал, каковой поставленный товар принимать, а каковой нет, полон возок сена али с недокладом, хороши дрова али сыроваты. Причем иные соглашения на поставки стряпчий Борис Годунов подписывал сам – и сии урядные грамоты царская казна к оплате принимала!

Как еще можно величать человека, отвечающего за царское злато и серебро, если не по имени и отчеству?!

– Иду! – захлопнув расходную книгу, Боря направился к стрельцу. – Чего надобно?

– Там обоз костромской у ворот, рыбу по уряду осеннему привезли.

– У главных ворот, что ли? – резко остановился паренек. – Вот бестолочи! Вели им слободу объехать и у задних ворот ждать. Я к ним сейчас выйду. Токмо книгу поменяю. Поварские списки по иному раскладу проходят.

Спустя полчаса паренек, как и обещал, вышел к обозу. Поперва через калитку. Приложил ладонь к груди, чуть склонив голову к кучно стоящим боярским детям, удерживающим за уздцы своих коней, прошел мимо двуконных саней, приподнимая рогожи. На розвальнях стояли лубяные короба по десять пудов каждый – это Борис теперича с первого взгляда определял. В одних лежали с горкой караси, в других плотва, в третьих лещи, затем – окуни и уклейка пополам с пескарями. Сверх того имелось несколько щук и пара крупных осетров, больше похожих на заиндевевшие бревна. По всему, наряд был на постный стол для дворни – самая дешевая речная рыбешка.

– У кого урядная грамота? – громко спросил Борис.

– Здесь она! – сунул руку в рукав плечистый рыжебородый боярин лет сорока на вид, однако ростом не превосходящий паренька.

Годунов развернул свиток, пробежал глазами и мысленно похвалил себя за догадливость: договор был на пятьдесят пудов речной рыбы «простой» породы.

– Открывай! – закладывая грамоту в расходную книгу, распорядился в сторону стрельцов Борис. – За воротами направо, и за келейный корпус правьте. Там дорога копытами натоптана, не ошибетесь.

Стража громыхнула засовами, створки поползли в сторону.

– Ну, милостив Карачун оказался, добрались, – скинув шапку, размашисто перекрестился рыжебородый. – Хороший день, боярин, как полагаешь?

– Пока нравится, боярин, – согласился Борис, поскольку обращались к нему. – А что, в пути напасти случались?

– В пургу попали нежданную, – насадил лисий треух обратно на голову старший обоза. – С головой замело, хочешь – верь, хочешь – нет. Аккурат через поля шли. Все вокруг бело, все ровно, насколько глаз хватает. Ни дров, ни сена, ни воды. Куда править – неведомо. Помыслили, все, настал нам карачун полный. Заблудились.

– И как выбрались?

– Наугад пошли. Хоть согреться, покуда силы есть. Опосля Неждан дым заметил. Под него повернули, да вскорости к деревне вышли. Пока отогрелись да лошадей откормили, ужо и развиднелось. Неждан, сие брат мой младший. Другой Третьяк именем. Меня же люди Малютой кличут. Из рода Скуратовых мы, которые Бельские.

Двое боярских детей, пропускающих обоз вперед себя, приветственно подняли руки в заячьих меховых рукавицах.

– Меня можно Борисом Федоровичем звать, – спокойно ответил паренек.

Боре не очень нравилось показное радушие и словоохотливость поставщиков товара. Нередко она скрывала недостачу или порчу, от каковой купцы и пытались всячески отвлечь внимание стряпчего.

– Я смотрю, молод ты зело, Борис Федорович, а уже при дворе царском служишь, – подмигнул ему боярский сын Малюта. – Как же тебе так повезло?

– Я не служу. Я помогаю, – проявил скромность паренек и прошел в ворота.

К его удовольствию, никаких недостач или порчи в привезенной рыбе не нашлось. Помялась в дороге немного, кое-какие тушки поломались – но стоило Боре указать на них пальцем, как рыжебородый боярин тут же бросил на замену отдельно лежащих щук, и стряпчий согласно кивнул:

– Принято! Грамоту я в конторе подпишу. На улице чернила мерзнут.

– За доброту, за хлопоты… – многозначительно стрельнул глазами на осетров Малюта. – Иные приказчики всю душу вынут. А ты, боярин, смотрю, честный. Мзды не вымогаешь. Возьми за просто так, от души.

Подобные подарки Бориса тоже беспокоили, ибо за ними неизменно следовали некие просьбы или посулы, и потому стряпчий достаточно сурово ответил:

– По описи в погреб царский определю, сейчас укажу, куда выгрузить.

– Как скажешь, боярин, – не стал спорить мужчина.

Теперь внешне все выглядело вполне благопристойно: стряпчий взял дорогую рыбу – рубля на три самое меньшее – не себе, а принял в царское хранилище. А то, что в описи будет указано «дву осетр от Малюты на хранение», кто же из посторонних сие узнает?

– Полный месяц добирались, Борис Федорович, – поспешая за пареньком, посетовал Малюта. – Утомились, намерзлись, запылилися. Нам бы баньку принять да хоть несколько деньков отлежаться.

«Вот и всплыли осетры «благодарности», часа не прошло», – усмехнулся про себя Борис и развернулся, вскинул руку:

– Видите навес меж воротами и амбарами? Распрягите лошадей и туда поставьте. Токмо холопов своих определите, дабы за ними присматривали! Воду и сено можете брать невозбранно, я разберусь. Место для отдыха найду, баню устрою.

– Ага… – Рыжебородый показал своим спутникам большие пальцы. Похоже, он решил, что заключил отличную сделку. Пара рыбешек, и без того заложенных на вынужденную мзду, на глазах превращались в несколько дней дармового отдыха при царском дворе.

Борису же сие никаких хлопот не стоило, ибо людские горницы в слободе имелись обширные, народу в них ночевало много. Десятком больше, десятком меньше – никто ничего и не заметит. Точно так же и с банями. Дворни много, мыться нужно всем – топились постоянно. На десяток незнакомых гостей никто и внимания не обратит. С сеном же Годунов разберется, когда недельный расход считать станет.

– Так, может, и ты с нами попаришься, Борис Федорович? – неожиданно предложил Малюта. – Посидим, погреемся. Меда хмельного выпьем, поболтаем. Я угощаю! Дюже интересно, какова она, жизнь царская? Когда еще нас ко двору занесет?! Я вот сам четверть века на службе, ан государя еще ни разу даже глазом не видел. А ты, мыслю, каждый день по сто раз ему кланяешься?

– Не каждый, – покачал головой паренек, уже подходя к келейному корпусу. – Здесь обождите. Сейчас записи внесу и с грамотой вернусь.

Таскаться в баню с незнакомыми боярскими детьми ему ничуть не хотелось, и Борис полагал отговориться делами. Хотя доброжелательные и честные гости ему нравились. И поговорить тоже было бы интересно. Ведь они, в отличие от сироты, были настоящими, бывалыми боярами, много раз ходившими на службу, познавшими настоящую войну. Может статься, даже кровь свою за державу русскую проливали! Не то что он – стряпчий…

В конторе Борис вместо уголька на бересте внес полученный товар чернилами в разрядную книгу, сверил вес и приход, подписал урядную грамоту, спустился на улицу, направился к настороженно сбившимся братьям. Похоже, в своих овчинных тулупах приезжие ощущали себя неловко. Ведь помимо опоясанных саблями монахов вокруг ходили бояре и княгини, все в дорогих мехах и золоте. А тут…

И тут стряпчий увидел несущуюся со всех ног сестру:

– Борька, прячь! – Она врезалась брату в грудь, распахнула зипун, нырнула под него и замерла.

Бегущий следом мальчишка свернул к Малюте, шмыгнул в широкий запах тулупа, сдвинул за своей спиной его полы.

Годунов, обняв сестру, сделал пару шагов вперед, почти вплотную подойдя к братьям Скуратовым. Неждан и Третьяк тоже приблизились, окончательно скрывая детей от посторонних глаз.

– Значит, так, бояре, – нарочито громко поведал Борис. – Сейчас я вас в казенную избу провожу, там вы по грамоте своей серебро получите. Опосля баню покажу. Ныне она, вестимо, топится. Холопы воду носят. Самый жар там к закату будет, так что лучше не спешить…

Позади с громким топотом пронеслись двое мужчин. Кто именно – Борис за спиной не увидел. Чуть позднее величаво прошуршали тяжелые юбки, повеяло ароматом лаванды. Наступила тишина.

Тулуп Малюты зашевелился, на свет появился длинноносый голубоглазый паренек лет десяти в округлой собольей шапке и шубчонке с рысьей подбивкой. Вытянул шею. Потом толкнул зипун:

– Вылазь, Иришка! Они к реке побежали. Айда на северную стену, с горки кататься! – Мальчик полностью выбрался на свободу и хлопнул Малюту ладонью по груди. – Благодарю за службу, боярин! Не забуду!

Девочка тоже вылезла из укрытия, и дети, взявшись за руки, убежали.

– Э-э-э… – вопросительно глядя на Борю, почесал и без того всклокоченную бороду боярин Скуратов.

– Сестренка моя с царевичем опять с уроков сбежали, – объяснил стряпчий Годунов. – Через полчаса-час их поймают и обратно в горницу к учителям отправят.

– С кем?! – внезапно как-то по-птичьему пискнул Малюта.

– С царевичем, – повторил Борис.

– Это я сейчас в своем тулупе царского сына обнимал?! – сглотнул Скуратов и сгреб бороду в пятерню.

– Сына государя нашего Иоанна Васильевича обнимал, – уточнил Боря. – Федора свет Ивановича.

Стряпчий Годунов посмотрел на ошарашенные лица гостей и от всей души расхохотался. И вдруг решился:

– А и ладно! Уговорили, служивые. Пойду я с вами ныне, попарюсь. Почему бы и нет?

* * *

Всю долгую студеную зиму весь снег с дорожек обширной Александровской слободы слуги свозили к угловой башне северной стены, и к февралю высота сугроба сравнялась с высотой самого укрепления. Разве способен был русский человек устоять супротив этакого соблазна? И хотя игумен Александровской обители, он же государь всея Руси, сие греховно-веселое баловство всячески порицал – с образовавшейся горки катались почти все. Монахи-опричники – в подпитии, когда государь пребывал в отъезде. Холопы – ввечеру, когда от службы отпускали, девки и добры молодцы, что схиму не приняли, – на прогулках да под настроение. Дети же – при каждой возможности.

Впрочем, детей в слободе обитало всего двое.

Вот и в этот день, в очередной раз сбежав из-под опеки нянек и воспитателей, Федор с Ириной таскали на горку сплетенные из ивовой лозы санки, падали на них сверху – и с хохотом неслись вниз. Иногда – верхом, иногда – рядом, по накатанному до ледяного блеска насту, упирающемуся далеко внизу аж в стену Распятской церкви, в сотне шагов от подножия ската.

– Догоня-я-й!!! – В очередной раз мальчишка, прыгнув в сани, умчался вниз без подруги. Однако Иришка не смутилась, бухнулась на спину и покатилась следом, задрав над собой полусогнутые ноги.

В итоге к храму они подкатились почти одновременно, вскочили. Мальчик схватился за веревку, потянул санки наверх. Ира нагнала, подтолкнула снизу, а на горке перевалилась через спинку, оказавшись внутри раньше друга. Однако мальчуган исхитрился запрыгнуть на передок, и они с визгом понеслись вниз, остановившись возле трех бояр в тулупах, аккурат вышедших из-за звонницы.

Скуратовы растерянно замерли. Мальчишка, вскочив, сбил шапку на затылок, поднял голову:

– О, боярин, я тебя знаю! Ты меня намедни от нянек спрятал!

– Почтение наше, царевич, – скинув шапки, низко поклонились раскрасневшемуся потомку государя боярские дети. – Всегда услужить рады.

– А вы тут откуда, служивые? – Мальчуган стрельнул глазами в каждого по очереди.

– Дык… Рыбу ко двору твоему привезли, царевич… – замялся Малюта, непривычный к беседам с царственными особами. – Ото Ржева мы сами. По уряду еще летнему, вот, доставили. Теперича назад сбираемся.

– Назад сбираетесь? – На губах мальчугана заиграла зловещая усмешка. – А кто я такой, знаете?

– Царевич Федор Иванович, сын государев, – снова поспешили поклониться боярские дети.

– Ныне царевич, а как возмужаю, князем Суздальским стану с прочими уделами и двором своим. – Усыпанный снегом, покрытый ледяными висюльками мальчишка развернул плечи. – И хоть сейчас за службу награждать не могу, однако же память у меня хорошая, и бояр верных я обязательно возвышу и обласкаю!

– Да, царевич… – Малюта, изо всех сил тиская в руках треух, приподнял голову.

– Есть у нас задумка одна… – Федор быстро оглянулся на Иру. – Церквей со звонницами окрест преизрядно стоит, бояре. В слободе да в городе. А колокола молчат али вразнобой позвякивают. Обидно сие. Вот кабы сразу во все вдруг ударить – красота бы какая чарующая вышла! Все бы небо единой песней запело! И так мне услышать сие хочется, просто страсть…

– Нешто кто-то супротив воли такой идет? – удивился боярский сын.

– Отец за баловство задумку сию считает, остальным же и вовсе дела нет, – утер рукавицей нос царевич. – Коли сам не сделаю, никто и не шелохнется. Так как, подсобите?

– Дык, нездешние мы, – почти распрямившись, ответил Малюта. – Не ведаем, с кем потребно о сем договариваться?

– А зачем договариваться? – перешел на шепот царевич. – Ночью надобно на звонницы городские подняться да к заутрене христиан честных разом дружно созвать.

– Как же подняться-то? Без ключей да без разрешения?

– Вы же бояре храбрые! Твердыни и города без разрешения берете! Нешто колокольни мирной вам одолеть не по силам? – прищурился Федор Иванович.

Боярские дети переглянулись.

– Вы же все едино уезжать собрались, – напомнил мальчишка. – Ударите в колокола да и уезжайте! Никто о вас и не проведает.

– Обмыслить бы сие, Федор Иванович… – переглянувшись с братьями, ответил Малюта. – Бо в хитростях здешних мы покамест профаны.

– Подумайте, – согласился царевич. – Но и про память мою хорошую не забывайте!

Он схватился за веревку и побежал на горку.

Боярские дети Скуратовы, еще раз поклонившись вослед, поспешили за звонницу, нахлобучили шапки на уже мерзнущие головы.

– Вот же ж занесла нелегкая, – буркнул Неждан. – Теперича коли отказать, запомнит, и коли подсобить… запомнят.

– Еще когда он князем-то самовольным станет! – поддакнул Третьяк. – А по голове за проделку таковую сразу настучат.

– Знаю я, с кем посоветоваться можно, – подергал себя за бороду Малюта. – Заодно и извинимся.

– Где же мы его найдем в такой-то громадной крепости? – развел руками Неждан.

– Знамо где, – ответил старший Скуратов. – Приказчики завсегда у складов крутятся.

Малюта оказался прав. В сие время стряпчий Годунов аккурат принимал возки с сеном. Слобода потребляла его по сотне пудов в день, и потому обозы в несколько десятков саней, привозящие разом по полному стогу на каждом, удивления у него не вызывали.

Крестьяне подкатывали, сбрасывали прижимающие груз слеги, отступали. Стряпчий обходил кругом, загоняя руку в глубину. Коли холодное – значит, хорошо просушено, не преет. Давал отмашку. Трое слуг споро перебрасывали сено в глубину навеса, пока Борис демонстративно загибал пальцы, после чего стряпчий выплачивал возничему шесть или пять копеек – в зависимости от того, сколько сушеной травы насчитал.

Большинство крестьян привозили груза даже больше, нежели оговаривалось, однако встречались и хитрецы, так что – глаз да глаз!

– Доброго тебе дня, боярин Борис! – издалека поклонились юному приказчику Скуратовы.

– А-а, други верные! Выспались? – весело отозвался стряпчий. – Боюсь, к завтраку вы уже опоздали.

Накануне зазвавшие Бориса в баню боярские дети, откушав всего половинку купленного бочонка медовухи, буквально на глазах сомлели и после пары заходов в парилку уткнулись лбами в миски. Годунов, глядя на гостей, черпнул еще ковш ароматной бражки, доел уже разделанного судака, после чего сходил в парную. Когда вернулся, Малюта уже вытянулся на лавке во весь рост, братья откровенно храпели за столом.

Борис еще немного приложился к медовухе и отправился домой.

На том их первое знакомство и закончилось.

– Ты это, боярин… – кашлянул Малюта. – Не серчай за вчерашнее.

– Да я понимаю, бояре. – Стряпчий положил очередные шесть копеек в протянутую ладонь. – После месяца холодов и усталости в тепло попали, да еще и хмель в голову ударил. Тут кто угодно упадет, будь хоть семи пядей во лбу.

– Но мы ведь еще посидим, дружище? – с ходу предложил Малюта. – Второй раз мы такой промашки не дадим!

– Ага… – кивнул Боря уже не столько Малюте, сколько новому возничему, подкатывающему к навесу. С размаху сунул руки глубоко в сено.

– Тут у нас вопрос такой появился, боярин… – стоя за спиной приказчика, продолжил рыжебородый Скуратов. – Царевич юный, Федор Иванович, безобразие изрядное затевает. И нам настойчиво участие предложил. Что посоветуешь?

– Федор у государя в любимчиках, – пожал плечами стряпчий. – Как-никак, младшенький. Ему шалости всякие постоянно прощаются. Кабы Иоанн Васильевич пожелал, сидел бы царевич как миленький у себя в светлице и днем счет с утра до вечера зубрил, а по ночам премудрые трактаты арабские читал. Ан нет, каждый день на свободе часами гуляет. Вестимо, не сильно и сторожат.

Борис махнул слугам, чтобы разгружали, и отошел к Скуратовым:

– Чего он на сей раз затеял?

– Желает к заутрене нежданно колоколами ударить.

– Повторяется чего-то Федор Иванович. Так он уже баловал.

– Он желает разом во все колокола всех городских звонниц ударить!

– Это как? Один во все? А-а-а… – не сразу сообразил Боря. – Так вот вы зачем ему нужны! На звонницы забраться и везде в един миг шумнуть!

– Оно самое, – согласно кивнул Малюта.

– Хитро, – согласился стряпчий, расплачиваясь с очередным возничим.

– Как поступить присоветуешь?

Борис ухмыльнулся и промолчал.

– Ну же, боярин! – не отставал боярский сын.

– Сами смотрите…

– Мы посмотрим, – согласился Малюта. – А ты как, Борис? В баловстве сем участие примешь?

– Разом во все колокола города? – Боря потер кулаком нос, опять ухмыльнулся, ярко представляя замысленное баловство. Повел плечами: – Коли с умом это дело сотворить, ноги можно унести вовремя. Пока люди проснутся, пока сообразят, пока оденутся, пока сбегутся… Раз десять ударить, да и смыться, пока не поймали. Весь город разом! Будет смешно…

– Стало быть, мы согласны?

– Вам хорошо, бояре. Вы побалуете да обратно во Ржев укатите. Вас же никто не знает и опосля не увидит. А я могу и попасться.

– Ты же сказывал, государь не осерчает?

– Ну как… В ссылку не отправит, в монастырь не пострижет… Но вовсе без кары явно не обойдется.

– Зато царевич Федор Иванович доволен останется. Нешто его благосклонность не в счет?

– Ну-у… – прикусил губу Боря.

Он не особенно беспокоился за благосклонность мальчишки, что дружит с его сестрой. Однако… однако жизнь стряпчего – скучна и однообразна. Вот уже почти два года каждый день с самого рассвета: расходные книги, записи, подсчеты, склады-амбары-погреба, урядные грамоты, сложения-вычитания-умножения. И снова – перо, чернила, товары.

Здесь же намечалось хоть какое-то развлечение. Причем не особо опасное.

– Да! – решился стряпчий. – Отчего бы нам царевича и не развлечь?

– Славно! – обрадовался Скуратов. – Вот токмо как теперь о сем Федора Ивановича известить?

– Сестра передаст, – легко и просто решил сию сложность Борис.

* * *

Храмов в слободах округ крепости стояло десятка два. Где-то треть имела добротные звонницы с колоколами в несколько пудов. Однако бояр оказалось всего четверо, пришлось выбирать лучшие из лучших: церковь Преображения сразу за стеной, Преображенский храм в соседней слободе, Христо-Рождественский собор за рекой и храм Николая Чудотворца.

Борис Годунов с боярскими детьми Скуратовыми и четырьмя их холопами вышел из крепости поздно ночью, сославшись привратной страже на неотложные дела. Стряпчего стрельцы знали и потому выпустили без лишней канители. Все вместе они отправились к реке, забрали спрятанные накануне под причалами веревки и длинный сосновый хлыст, после чего пошли к стоящему на углу между ремесленными дворами темному Преображенскому храму.

И здесь стряпчий увидел то, что в первый миг показалось ему чудом. Неждан, распахнув тулуп и запахнув снова, потуже опоясался, закинул смотанную веревку через плечо и взял тонкий конец хлыста под мышку. Холопы подхватили другой конец, навалились, толкая вперед – и могучий бородач легко и просто, словно по мощеной мостовой, забежал по стене до нижнего яруса колокольни, запрыгнул внутрь.

Вестимо, именно так, с помощью шеста, бояре и забегали на вражеские стены, штурмуя крепости и остроги… Однако спрашивать служивых о сем Боря не рискнул, дабы не показаться совсем уж позорным неучем в ратной науке.

Вторым стал храм на речной излучине. На него столь же легко и непринужденно, как и брат, вспорхнул Третьяк. Малюта и Борис прошли дальше, по льду перебрались на другой берег, остановились перед приземистым и широким пятикупольным Преображенским храмом.

– Давай, боярин, – кивнул рыжебородый Скуратов.

– Да легко, – как мог небрежнее кивнул стряпчий, поправил веревку на плече и по примеру младших Скуратовых заправил кончик слеги под мышку, опершись на него обеими ладонями. По спине пополз колючий холодок ужаса перед неведомым, но правый бок паренька с неожиданной силой ринулся вперед, грозя воткнуться в близкую стену, и Боря, спасаясь от удара, подпрыгнул, выставил перед собой ноги, быстро-быстро ими засеменил, дабы не упасть. По ощущениям – он бежал не вверх, а мчался с разгону под крутой уклон.

Несколько мгновений, три десятка шагов, – впереди показались перила, и Борис спрыгнул за них и тут же грохнулся на спину, перестав понимать, где верх, а где низ. Но сразу вскочил, покрутился, определяясь со сторонами, и с широкой улыбкой помахал рукой оставшимся внизу мужчинам. Страх сменился восторгом – стряпчему показалось, он только что ненадолго превратился в птицу, неподвластную земной тяжести.

– Ага!!! – Малюта вскинул сжатый кулак и отправился дальше.

С высоты колокольни, пристроенной к восточной стене собора, вид открывался совершенно сказочный. В свете звезд и ослепительного полумесяца крыши домов, дворы, поля искрились серебром и золотом. Колодцы и речные проруби дышали дымками, словно в них прятались от храбрых витязей могучие драконы, роняли невесомые огоньки огромные кроны мохнатых от инея деревьев, черными ямами лежали тени церковных шатров на улицах и площадях.

Отсюда отлично просматривалась вознесенная над крепостными стенами Распятская звонница. Пока еще темная – но ведь до условленного часа времени оставалось преизрядно.

Борис размотал веревку, перекинул через перила, проверил, чтобы достала до земли, и выбрал обратно. Обошел площадку, любуясь окрестностями, что приобретали отсюда, с огромной высоты, непривычный, неузнаваемый облик. Огладил огромный, в рост человека, набатный колокол, повернул голову к крепости, ожидая сигнала.

Город спал, погруженный в самую сладкую, предутреннюю дрему. И даже не подозревал, каковая каверза его поджидает…

Наконец на крепостной звоннице появился свет. Это Иришка запалила факел, готовясь подать условный сигнал. Поднялась с огнем на верхний ярус.

Стряпчий кашлянул, подобрал веревку набата в правую руку, в левую собрал веревки мелких колокольчиков.

Огонь замелькал, закачался, кружась от просвета к просвету, – и стряпчий начал раскачивать тяжелый язык набата, приближая его к стенке колокола, но покамест не давая их коснуться.

Факел сделал еще круг – и погас, всунутый в снежный отвал.

– И-и-и… Раз! – сделал, как договаривались, передых Борис и что есть силы откинулся, натягивая веревку.

Набат отозвался оглушительным, зубодробительным гулом – стряпчий рванул к себе веревки колокольчиков, потянул язык набата, дернул, потянул второй раз, третий… И четвертый… Пятый…

После десятого – отпустил, сбросил вниз веревку, скользнул по ней до наста, дернул свободный конец и, сматывая на ходу, кинулся бежать, с трудом сдерживая восторженный хохот. С разбега скользнул вниз по берегу, перекатился через реку, нырнул под условленный причал и только здесь засмеялся.

– Не заметили? – весело спросил уже сидящий здесь Третьяк.

– Не-а!

– А здорово получилось! Когда я тикал, народ прямо в исподнем из калиток выскакивал!

Послышался хруст наста, под причал нырнул Неждан, а следом, почти сразу, и Малюта.

– Ушли! – Бояре весело расхохотались, слушая, как город наполняется тревожными голосами.

– Интересно, как там Федор Иванович? Успел скрыться али нет?

– Не знаю, – пожал плечами Борис. – Там стража рядом. Но царевич сказывал, уйдет.

Рыжебородый Скуратов полез куда-то под самый берег и сразу вернулся с объемистым бурдюком. Выдернул пробку:

– За здоровье царевича! – Он приложился к горловине, сделал несколько больших глотков, протянул кожаную флягу стряпчему.

– За царевича! – согласился Годунов, отпил густого сладкого и хмельного меда. Передал емкость Неждану.

– Славный у нас царевич! Веселый! – выпил тот.

– Да уж, с детства голозадого я так не развлекался, – рассмеялся Малюта.

Не спеша попивая крепкий дорогой мед, боярские дети пересидели под мостками первую суету, после чего выбрались на берег и обогнули крепость. Задние ворота на удивление оказались открыты, стрельцы и монахи растерянно бродили вокруг твердыни. Пользуясь возможностью, Скуратовы и Годунов медленно вышли на площадь, смешались с прочими служивыми людьми, разошлись в стороны и поодиночке направились к воротам.

Борис гулял по площади дольше всех, поглядывая по сторонам, затем повернул к крепости, как можно неторопливее прошествовал через ворота, повернул к келейному корпусу… И ощутил, как на плечо опустилась тяжелая рука:

– А вот и ты, Борис Федорович. Пошли!

Трое монахов с саблями, что стояли возле молодого незнакомого боярина, отбили желание спорить. Стряпчий понурил голову и побрел к Троицкой церкви, в пристроенных к которой просторных палатах проживал государь-игумен. Тот как раз стоял на крыльце, опираясь на посох.

– Поймали, Иван Васильевич! – громко похвастался боярин.

Властитель всея Руси поднял на Бориса взгляд – и тут совсем с другой стороны послышались крики:

– Они здесь! Дети нашлись!

– Что за суета, батюшка? – Царевич Федор Иванович ступал по дорожке степенно, солидно, ведя за руку одетую в шубку и соболью шапку Иру. – Я проснулся от звона и голосов, оделся сам, вышел на улицу. Встретил Ирину Федоровну, тоже разбуженную шумом. Мы пытаемся понять, что случилось?

– Меня что, все считают за дурака? – сурово пристукнул посохом государь. – Один думает, что мне не хватит ума приподнять край одеяла, под которым нашлось лишь несколько кафтанов и две подушки. Другие полагают, я не спрошу постельничего о его племяннице. Иные мыслят, я не догадаюсь, кто именно звонил в колокола четырех церквей, зная, что четверо боярских детей вышли ночью из обители под поручительство стряпчего! Неужели я так похож на недоумка?!

От такого вопроса Годунов и все трое Скуратовых похолодели и попятились.

– Батюшка, они всего лишь мою волю сполняли! – звонко выкрикнул царевич. – Это же простолюдины, какой с них спрос?! Я приказал, с меня и спрашивай!

– Спрошу, чадо, не беспокойся! – Иван Васильевич весомо опустил посох ему на плечо. – Так где ты скрывался, отрок?

– Под кровлей церкви, – опустил голову мальчишка. – Отзвенел, а опосля нырнул под стропила. Ну, чтобы на ступенях не попасться. Обождал, пока слуги разойдутся, и спустился. Тут и встретил испуганную Ирину Федоровну. Она ничего не понимала, не ведала.

– Это правда, дитя? – Царь перевел взгляд на девочку.

Та понурилась, прикусив губу.

– Ну, хоть кто-то мне сегодня не врет! – Иван Васильевич вернул посох на брусчатку: – Пошли оба вон с глаз моих! И так просто, Федька, я тебе это не спущу!

Дети повторного приглашения ждать не стали, отступили и шустро скрылись за углом.

– А вы… – повернувшись к боярам, буквально зарычал государь всея Руси. – Вы, мужи великовозрастные… Ладно, мальчишка слабоумный, десять лет от роду, но вы-то каким местом думали?! Борода до пояса, а ума с мизинец! Не знаете, зачем человеку голова нужна? Вам прояснить?!

Скуратовы втянули головы в плечи. Они явственно пытались угадать, где именно встретят рассвет – в петле али на плахе?

Посох взметнулся в воздух, описал дугу и опустился на плечо рыжебородого боярского сына:

– Как тебя звать, смерд несчастный?

– Малютой, государь, – просипел тот. – Из рода Скуратовых, которые Бельские. А сие братья мои.

– Афанасий Иванович! – громко призвал Иван Васильевич.

– Да, государь! – отозвался монах, стоящий высоко на ступенях.

– Тут служивые зело дурью маются. Вестимо, заняться нечем. Вот их ты в Дубровь и отправь, коли здесь заскучали!

– Да, государь!

Царь снял свое оружие с плеча служивого, пристукнул им о брусчатку.

– Малюта!

– Да, государь! – встрепенулся Скуратов.

– Этого балбеса с собой захвати, – царь указал посохом на Бориса. – Пущай тоже проветрится!

Иван Васильевич прошел мимо боярских детей куда-то далее, а монах на лестнице поманил провинившихся слуг пальцем:

– Сюда идите, служивые!

Вслед за пожилым келарем бояре вошли в царские палаты, сразу отвернули в какой-то узкий коридор, упершийся в келью с узким окном и низким бугристым потолком. В ней помещались только стол и узкая лежанка, застеленная, однако, бархатным покрывалом. Все это заливал светом трехрожковый держатель с тремя сладко пахнущими восковыми свечами.

– Стало быть, так, – опустившись за стол, пробормотал монах. – Дошло до нас, что боярин Казарин из Дуброви близ Великих Лук злоумышляет нечто крамольное и иных людей служивых на измену подговаривает.

Князь Вяземский взялся за перо, быстро заполнил одну грамоту, затем вторую.

– Сие приказ, сие подорожная, – дунул он на желтоватые листки и протянул Малюте. – Крамольника взять и доставить. Зело советую отбыть до рассвета. Опосля расходные деньги получите. Коли сегодня еще хоть раз Ивану Васильевичу на глаза попадетесь, отправитесь ужо не в Великие Луки, а китайские земли за Яиком искать. Все ясно?

– Благодарствую, княже, – низко поклонился Малюта и повернулся к братьям: – Пошли! Холопов кличьте, и седлать!

Боярские дети дважды повторять приказа не заставили, бегом помчались к выходу и вниз по лестнице.

– У меня даже лошади нет! – громко предупредил Борис, с трудом поспевая за Скуратовыми.

– Не боись, боярин! – оглянулся через плечо Малюта. – За такой подарок я тебе своего скакуна с легкостью отдам, сам на розвальни рыбные заберусь!

– За какой? – не понял стряпчий, вместе с братьями спустившись с крыльца.

– Так ведь то служба, боярин! – Малюта с силой хлопнул задержавшегося Третьяка ладонью по спине. – И не просто служба – по личному царскому повелению отправляемся! При государе мы оказались, среди свиты близкой! Тут не просто серебро казенное важно, тут себя надобно так показать, чтобы уж точно не забыли, чтобы Иван Васильевич приблизил и дело какое новое поручил. Такая удача раз в жизни выпадает, боярин! Так что поклон тебе до земли, а за царевича свечу рублевую во Ржеве поставлю! Вот уж свезло так свезло!

7 марта 1567 года

Крепость Белая на реке Обша

Обоз с пустыми санями шел ходко, ничуть не отставая от верховых. Тем паче что речной лед был идеально ровным, не зная оврагов и холмов, ям и кочек. Хоть во весь опор гони – лошадь ни разу не споткнется. Одна беда – река временами принималась описывать очень крутые петли, так что мчаться на рысях все же не следовало.

Река повернула вправо, и на левом берегу открылась высокая крепость: земляной вал высотой в три человеческих роста, поверх него – бревенчатые стены с башнями на углах. Из черных прямоугольников бойниц выглядывали толстые жерла тюфяков. Твердыня стояла в крайне удачном месте – река огибала ее почти полностью, и, чтобы замкнуть водяную преграду рвом, потребовалось прокопать всего две сотни шагов низкого перешейка.

Правда, столь удобная площадка оказалась слишком маленькой – и потому для всех обитателей города места внутри не хватило. Множество жилых дворов просторно расположились окрест города, по разные берега от крепости.

– В юности я с этих валов часто на санках катался, – признался развалившийся в санях Малюта. – Все катались. Я страстно мечтал сесть воеводой северной башни. С нее хорошо видно наше подворье, и я воображал, как стану истреблять схизматиков и татар, лезущих к моему дому. Потом я мечтал стать богачом, знатным боярином, каковой способен содержать башню, владеть ею, жить в ней. Ну, ты понимаешь, Борис Федорович. И вот я уже четвертый десяток заканчиваю, ан не то что башню содержать, на отцовское подворье токмо хватает. Жизнь, жизнь. Горько расставаться с мечтами, боярин. Ты еще совсем юн. Так что мой тебе совет, Борис, выбирай мечты, каковые возможно достигнуть.

– Я постараюсь, боярин! – пообещал Борис, покачиваясь в седле.

– Верно ли? – закинул голову назад Малюта. – Тогда скажи, о чем ты мечтал в своем ребячестве?

– Мечтал наесться досыта, – честно признался стряпчий. – Вернее, я мечтал никогда не голодать. Каждый день кушать вкусно и досыта. Иметь возможность кушать все, чего только ни пожелаю.

– Да уж, сие желание куда разумнее, нежели башню захотеть, – добродушно рассмеялся боярский сын. – Не всем, знамо, сего добиться удается, но хотя бы многим. Однако же обещаю, сегодня твоя мечта воплотится точно!

Обоз свернул с реки направо, на уходящий к западу проулок между простенькими жердяными изгородями. Сани проползли через площадь, мимо колодца, повернули к зажиточной избе, размером заметно больше прочих и стоящей к тому же на каменной подклети. Проем между домом и высоким бревенчатым амбаром перекрывали крашенные дегтем тесовые ворота и такая же черная прочная калитка.

Стучать путники не стали. Один из холопов побежал куда-то вокруг, и вскорости на воротах загрохотали засовы, дрогнули створки. Но еще до того, как сани заехали во двор, оттуда послышался радостный крик:

– Папка приехал!!! – и на сани к Малюте одна за другой запрыгнули три девчонки разного возраста, повалили и стали обнимать, дергать за бороду.

– Теперь понятно, отчего она такая всклокоченная, – негромко усмехнулся Борис Годунов и спешился, взяв лошадь под уздцы. Ведь въезжать на чужой двор верхом есть проявление полной невоспитанности, каковую вполне могут принять и за оскорбление.

– Познакомьтесь с гостем, девочки, – приподнялся на локте боярский сын. – Сие есть боярин Годунов, Борис Федорович. Отрок славный, храбрый и веселый. К государю близок, с царевичем в друзьях. Так что вы к нему присмотритесь. Супруге его будущей голодать уж точно никогда не придется!

Три головы в платках резко приподнялись и все разом повернулись к гостю, отчего Боря ощутил себя как-то неуютно.

– Теперича, боюсь, уже не близок, – ответил юный стряпчий. – Государь-то, вон, осерчал. Куда подальше с глаз своих отослал.

– Разве это осерчал? – хмыкнул Малюта. – Пожурил слегка. Поручение у нас недолгое, через пару месяцев с отчетом ему поклонимся. Коли постараемся, может статься, еще и похвалит. А вы, красотки мои, нешто не ведаете, как гостя надобно встречать?

Дочери старшего Скуратова засмеялись, дружно спрыгнули с саней, убежали к дому и скрылись за дверью.

Путники въехали на двор, стали распрягать лошадей. Борис тоже расстегнул подпругу своего скакуна, снял седло, переложив на лавку, скинул с конской спины и перебросил через жердину у коновязи потник, дабы проветрился, передал уздечку подошедшему холопу. Малюта Скуратов к этому моменту тоже освободился, разворошив сено и достав из него продолговатый короб из липового лыка. Вестимо, с подарками. Подниматься на крыльцо боярин, однако, не спешил, уважительно пропустив гостя вперед.

Царский стряпчий, непривычный к столь уважительному отношению, немного замялся, однако – хочешь не хочешь – поднялся по ступеням, старательно вспоминая правила вежливого поведения воспитанного человека в чужом доме.

Между тем в сенях шла отчаянная суета. Хозяйка дома, как назло, никак не поспевала вернуться с заднего двора, гость ужо поднимался по ступеням, его надобно было встречать… Но кому, коли матушка в нетях?

– Анька, ты старшая, ты и встречай! – выпихивали сестры высокую статную девицу с густыми бровями и длинным, с горбинкой, носом.

– Да вы с ума сошли! – Девица отчаянно пыталась прорваться в дом. – У меня пятно на сарафане! И платок холщовый! Манька пусть идет! Она нарядная! Катька, пусти! Сама выходи!

– Манька, держи ее, не пускай! – поймала сестру за юбку девочка лет двенадцати. – Аня, дура, у тебя лента уже в косе! Иди к парню, тебе положено!

– Вот, держите! – в сени с полным ковшом вышла дворовая девка. – Сбитень для гостя.

– Бери! – Раскрасневшаяся в толкотне Мария перехватила ковш и подала сестре: – Анька, ты старшая! Иди, а то гость хозяйку не увидит!

– Он уже наверху, девоньки! – выглянула в щелку Катерина.

– А ну бери! – Мария толкнула ковш в сторону старшей сестры, сбитень качнулся, и часть жидкости выплеснулась Анне на сарафан.

– Вот же ты дура какая! – охнула та, посмотрела на себя, на сестру и зло прошипела через зубы: – Сама облила, сама теперь и иди!

Уставший с дороги гость уже ступил на последнюю ступеньку, когда дверь наконец-то распахнулась, и навстречу стряпчему вышла румяная девчушка ростом с Бориса – голубоглазая, улыбчивая, с алыми губами и маленьким курносым носом. Из-под набивного платка, раскрашенного бутонами роз, проглядывали темные пряди волос, на плечах, поверх синего вышитого сарафана с атласными рукавами, лежала каракулевая душегрейка, из-под которой виднелась тонкая жемчужная нить, в ушах покачивались продолговатые жемчужные капельки. Держа в руках деревянный ковшик, девица степенно поклонилась:

– Хорошего тебе дня, боярин Борис! Гость в дом, радость в дом! Вот, испей сбитеня с дороги!

Юный стряпчий принял корец, с наслаждением осушил пряное горячее варево. Перевернул ковшик, показывая, что не осталось ни капли, и медленно наклонился вперед. Хозяйка не отклонилась, и по русскому обычаю Борис осторожно поцеловал ее в мягкие пухлые губы со слабым свекольным привкусом. Сердце юноши резко заколотилось в груди, по животу пробежала судорога, в лицо ударила кровь, тело защекотало странным тягучим холодком.

Первый поцелуй в жизни…

– А ты красивый, боярин, – шепнула девушка. – Я бы за такого и за ссыльного пошла.

Она схватила ковшик и стремглав умчалась в дом.

– Чего замер? – подтолкнул его в спину Малюта. – Заходи! У меня дома никто не кусается!

От растерянности Борис забыл перекреститься на икону над дверью, но сей оплошности хозяева не заметили. Бояре заполнили собою сени, скидывая тулупы и зипуны, прошли дальше в дом. Там, возле горницы, Малюта крепко обнял и расцеловал женщину в темном платке, с землистым морщинистым лицом, кивнул:

– Угощай, моя хорошая. Опосля поговорим.

Похоже, это была его супруга.

Путники прошли в дом, расселись за столом. Девочка в одноцветном платке, сером сарафане из домотканого полотна и в войлочной юбке поставила на стол большой горшок с ярко-желтой пшенкой, в которой покачивалось масляное озерцо. Следом вошла девица в резном костяном кокошнике, прикрытом легким атласным платком, в сарафане из крашеного синего полотна да с бархатными плечами, атласным поясом и волнистой пышной юбкой с бархатными вошвами, водрузила рядом с горшком весомый бочонок, лаковый от налитого сверху воска.

Сразу стало ясно, кто здесь дворовая девка, а кто – дочь хозяйская.

– Благодарствую, Анечка, – кивнул Малюта, обнажил косарь, коротким сильным ударом оголовья выбил среднюю доску, остальные вынул пальцами, и первым зачерпнул пенистую бражку: – С прибытием, бояре!

Девица вышла в соседнюю светелку, и сестры тут же ринулись к ней с вопросами:

– Ну как там, что?

– Кушают… – с широкой ухмылкой ответила Анна.

– Да понятно, что не молятся, – отмахнулась Мария. – Как там молодец приехавший? Как он, о чем сказывает?

– О дороге да о лошадях.

– И молодец тоже? – вроде как разочаровалась девушка.

– А ты думала, Маня, он тебя раз поцеловал и сразу любовью воспылает? Токмо о тебе мыслить и беседовать станет? – хмыкнула старшая сестра и легонько щелкнула девчушку по носу: – Размечталась!

Анна пошла дальше, а Мария подобралась к двери, чуть потянула на себя створку и попыталась через узенькую щель рассмотреть сидящих за столом бояр.

Первый в ее жизни поцелуй продолжал гореть на губах девушки, путая ее мысли и вызывая в теле странное незнакомое томление.

Запивая кашу хмельным варевом, бояре без особой спешки поели и отправились в баню, уже успевшую немного прогреться. Париться – рано, но раздеться уже не холодно. Здесь, прямо на полке, стоял еще один бочонок бражки, лежала копченая и вяленая рыба, стояли миски с солеными грибами, квашеной капустой, хрусткими маленькими огурчиками. Угощение, надобное не для сытости, а для удовольствия. Бояре, успевшие поснедать каши, голодными себя не ощущали и к бочонку не спешили. Малюта подбросил в топку под огромным котлом с водой несколько поленьев, его братья скинули одежду, оставив ее в предбаннике.

Борис последовал их примеру. Вместе со всеми немного постоял у огня, отошел к полку. Приложился к пущенному по кругу ковшу с брагой. После второго круга как можно безразличнее спросил:

– Анна – это старшая дочь, Малюта?

– Угадал, боярин, – похвалил его Скуратов.

– А та, что сбитенем меня угощала?

– Маруська? То средняя, – кивнул Малюта.

Боря потянулся за копченым окунем, отломал голову, разделил от брюха пополам. Уточнил:

– Маруся?

– Это перед которой ты остолбенел, боярин? – громко заржал Неждан. – Марией Григорьевной ее величать! Никак пробило тебя, молодец? Да ты не смущайся! Племянницы наши все, как на подбор, красавицы!

– Я видел, – согласился Боря.

В бане ненадолго повисла тишина, разрываемая лишь старательным потрескиванием пылающих дров.

– И это все? – не выдержал Третьяк. – И больше ничего сказать не желаешь? Про глаза, про стать, про кожу белую и шею лебединую. Похвали отца чадолюбивого за умение и старание его!

– Не верил, что когда-нибудь столь ладную деву узрею, – бросил окуня обратно на полку стряпчий. – Жалко, нет за мною ни земли никакой, ни дохода какого, дабы хозяйством обзавестись. Сирота я, у боярина Дмитрия Ивановича в примаках живу.

– Речи-то какие! – прибрал его рыбку Неждан. – И со скромностью, да с полунамеками. Мне показалось, али кто-то к товару нашему красному сватается?

– Тебе сколько лет-то, друже? – поинтересовался Малюта.

– Пятнадцать!

– Ну так ты не зарекайся, – посоветовал Скуратов. – Может статься, все еще и образуется. Марии тоже всего пятнадцать. Года два еще ленты себе в косу не вплетет[4]. Ныне говорить рано. Но ты отрок славный, мне нравишься. Такому не откажу.

– Правда?! – вскинулся Борис. Обрадовался и тут же потух. – А вдруг я ей не по нраву придусь?

– Не боись, одного не оставим! – опять заржал Неждан. – Наш Малюта дочерей ажно четырех настрогал! Хоть с какой, да сговоришься!

Смех резко оборвался, едва старший Скуратов поднял на брата гневный взгляд. Неждан сглотнул, что-то замычал и выдохнул:

– Пойду еще дров подброшу!

Однако слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Стряпчий мгновенно понял причину Малютовой доброты.

Четыре дочери даже для богатого отца – это много. Скуратов же мог похвастаться разве что зажиточностью, не более. А значит, дать дочерям заметного приданого служивому было не по силам.

Бесприданницы! Все дочери Малюты – бесприданницы. Дать за ними хоть что-то ценное боярскому сыну не по силам. Тут, понятно, и стряпчий не самым позорным женихом покажется…

Правда, сие открытие Бориса ничуть не огорчило. Скорее, наоборот, обрадовало. Он понял, что слова Малюты Скуратова не были шуткой. И девушка, поцелуй которой заставил биться его сердце, зажег кровь и заморозил кожу, эта девушка действительно может достаться ему!

Борис передернул плечами, взял ковш, зачерпнул браги и жадно выпил почти половину корца. Отер запястьем губы и спросил:

– А не пора ли нам ополоснуться? Вроде как жарит уже хорошо? Париться рано, однако ж пыль дорожную смыть в самый раз!

Банные посиделки закончились тем же, чем и обычно: бояре проснулись поздно утром, лежа на полках – чистые, распаренные и с больными головами. Поднялись, доели еще лежавшую на полке рыбу, выгребли с донышков мисок грибы. Вылили в ковш остатки браги, пустили по кругу. Ополоснулись последней горячей водой и вышли на свет.

– Ладно, отдохнули, надобно теперь собираться, – сказал Малюта. – Царское поручение ждать не может. Самое позднее послезавтра надобно выехать!

Отправив гостей в дом, сам Скуратов, набросив тулуп поверх исподней рубахи, обошел двор, заглядывая в хлева, амбары, сараи и на огород, и прикидывая, что самого срочного надобно сделать по хозяйству. Тут возле задней калитки его и перехватила вторая дочь:

– Доброго утра, батюшка! Не желаешь квасу холодного после бани испить?

– Спасибо, доченька. – Боярский сын принял у Марии кувшин, с наслаждением отпил через край изрядно пенистого шипучего напитка.

– Как попарились, батюшка? – осторожно спросила девушка.

– Спасибо, доченька, хорошо, – кивнул Малюта, отирая бороду.

– О чем беседовали? – пугливо облизнувшись, уточнила вопрос Мария.

– О делах, о службе, о походе, – не стал гневаться на неуместный для женщины вопрос боярский сын.

– А гость доволен ли был? – еще больше обозначила свой интерес девушка.

– Ой, доволен… – ухмыльнулся в бороду Скуратов.

– Беседовал? – зарумянилась Мария.

– А то… – кивнул Малюта.

– А о чем?

– Известно дело, о девках, – пожал плечами боярский сын. – Дело-то молодое, токмо одно на уме. Все о девках да о девках. Особливо об одной…

– О ком? – Лицо девушки стало и вовсе пунцовым.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – отрезал Малюта. Наклонился к дочери и прошептал на ухо: – Но ты, Маруська, особо не обольщайся. Он царедворец, ты девка деревенская. Так что весь его интерес ныне лишь вилами по воде написан.

– Так он говорил обо мне?! – все же не сдержала радостного выдоха девушка.

– Хватит мне тут по двору бездельничать! – повысил в ответ голос Малюта. – К матери беги, помогай! Работы вон вокруг невпроворот!

Он шлепнул дочку чуть пониже спины, придавая лентяйке ускорение, и довольно засмеялся, утирая влажные от квасной пены усы.

Хозяин подворья и слуги погрузились в дела: подвозили сено и солому, дабы у остающихся женщин возникало меньше хлопот. Снег, наоборот, перебрасывали от двора дальше на огороды. Пока Малюта хлопотал в городе, Неждан и Третьяк отправились в свои поместья, дабы позаботиться о собственных дворах. Женщины тоже трудились – дворовые девки стирали накопившееся исподнее, выполаскивали, дочери боярского сына Скуратова – отмачивали, сушили и выбеливали, гладили.

Работа рубелем тяжела и, понятно, более достойна холопок, а не боярских дочерей. Но рабочих рук сразу на все подворье, увы, не хватало. И только стряпчий бродил среди этой суеты из угла в угол как неприкаянный.

На второй день ему неожиданно повезло. Двор ненадолго опустел, и вдруг через него, от амбара к задней калитке, прошла девушка в знакомой овчинной душегрейке.

– Мария! – Годунов рывком поднялся с лавки.

– Ты знаешь мое имя, боярин? – Боярская дочь остановилась, повернулась к нему.

– Знаю, – кивнул Борис, подходя почти вплотную.

– Это славно, – кивнула девушка. В этот раз на ней не имелось ни жемчужной нити, не сережек. И сарафан был простеньким, льняным. Вот только глаза под изогнутыми соболиными бровями голубели прежним небом, задорно смотрел вверх маленький носик и призывно алели губы. – Зачем звал, Борис Федорович?

– Полюбоваться, – честно признался юный стряпчий.

– Этого мне не жалко, – чуть склонила набок голову Мария и улыбнулась. – За смотр денег не берут. Уже хватит или еще?

– Еще… – Борис протянул руку.

Девушка чуть дернула бровями, а затем вложила в его ладонь свои тонкие горячие пальцы.

Даже тепло ее рук оказалось странным, завораживающим. Оно потекло вверх по руке и быстро захватило все тело, словно Годунов вошел обнаженным в жарко натопленную парилку.

Скрипнула дверь.

Мария быстро стрельнула глазами на звук, сделала шаг назад. Облизнула губы, вытянула пальцы из его ладони, отступила еще на шаг, развернулась и побежала к калитке.

А Боря поймал себя на том, что его сердце опять стучит, словно после долгой пробежки.

За выскочившей со двора девушкой хлопнула створка. И больше Годунов до самого отъезда ее не видел.

19 марта 1567 года

Усадьба Дубровь возле Великих Лук

Подворье боярина Казарина не шло ни в какое сравнение со дворами Скуратовых или Годуновых. Это оказалась самая настоящая крепость в три сотни шагов в длину и столько же в ширину, с частоколом в два роста высотой, с двумя сторожевыми башнями, с большим домом, поделенным на несколько хором, растущих одни поверх других в три яруса, с пропитанными дегтем тесовыми крышами на всех постройках и даже собственной дворовой церковью!

Четверо бояр с девятью холопами никогда в жизни не смогли бы взять подобную твердыню, однако ворота пред ними просто отворились, стоило одному из спешившихся слуг постучать в калитку.

Ведя в поводу лошадей, царские посланцы ступили на выстеленный желтой соломой двор, бросили поводья подбежавшим слугам, прошли к крыльцу, с интересом поглядывая по сторонам.

Людей здесь было изрядно, не меньше полусотни. Однако все – заняты работой. Кто-то носил воду, кто-то колол дрова, кто-то таскал мешки из рогожи, кто-то – кули со щепой. Сиречь, все они были безоружными, а у гостей на поясах висели сабли.

У всех, кроме стряпчего, оружие покамест так и не купившего.

– И кому захотелось в сей чудесный весенний день посетить мой дом?!

Бодрый голос заставил бояр повернуться к конюшне. У распахнутых ворот стоял седовласый и седобородый боярин в синей ферязи с серебряным шитьем, опоясанный ремнем с золотыми накладками. Худощавый, высокий, холеный. В его руках лежала черная девятихвостая плеть.

– Боярин Казарин? – громко спросил Малюта.

– Неужели я похож на слугу? – развел руками хозяин усадьбы.

– Тогда это для тебя, – достал из рукава свиток боярский сын Скуратов. – По повелению государя нашего Ивана Васильевича я должен доставить тебя в Александровскую слободу для дознания.

– Ну, так это меняет дело! – так же бодро отозвался боярин и оглянулся на слуг, на ближних холопов. Кивнул на гостей и небрежно распорядился: – Убейте их и скормите свиньям.

Дворня остановилась, забыв про работу, распрямилась, и под их взглядами юному стряпчему стало невероятно неуютно.

– Лучше дайте крепкую веревку. – Малюта хладнокровно двинулся к хозяину усадьбы, и его братья направились следом.

– А-а-а!!! – первым сорвался с места молодой холоп с топором, следом его помощник.

Когда до врагов оставалось всего четыре шага, рыжебородый Скуратов выхватил саблю, первым же движением снизу вверх подрубил вскинутую руку, качнулся чуть в сторону, стремительно опустил клинок поперек живота второго холопа и, заканчивая движение, вогнал оружие в бок врага с уже отрубленной рукой.

Но в это самое время прочая дворня уже расхватывала вилы, палки, лопаты и кидалась в атаку.

Скуратовские холопы обнажили клинки. Борис дернул из ножен косарь. Он ощутил, как на лице проступили капельки холодного пота, живот от ужаса скрутило судорогой, сердце застучало громко, как барабан.

На холопов налетела сразу целая толпа, оттеснив их к частоколу, братья Скуратовы сомкнулись в круг спина к спине, на Борю прыгнул какой-то низкий морщинистый старикашка, попытался вогнать в горло паренька штык совковой лопаты. Годунов отпихнул ее рукой, махнул в ответ косарем, но до врага не достал; отклонился от нового выпада, быстро уколол – опять попав в воздух, поднырнул под прошелестевшую над головой лопату, скользнул вперед и полосонул лезвием сжимающие черенок пальцы. Старикашка взвыл, роняя оружие, и тут на шею юного стряпчего что-то рухнуло…

Очнулся Борис от жуткой, нестерпимой боли. Ему казалось, что какая-то злобная тварь жрет его правое плечо от шеи и до середины груди, а еще одна – левую ногу ниже колена. Стряпчий попытался приподнять голову и посмотреть вниз, однако сделать сего не смог, только громко застонал от новых страданий.

– Не шевелись, боярин, – посоветовал мужской голос. – Помяли тебя крепко. Может статься, еще и кости поломаны.

Годунов скосил глаза, различив поблизости окровавленное лицо. Спросил:

– Что случилось?

– Трепанули нас изрядно, боярин, – несмотря на жуткий внешний вид, мужчина разговаривал вполне бодро. – Четырех холопов насмерть побили, еще двух покалечили. Ты третьим раненым будешь. Однако же мы им тоже хорошо дали. Десятерых холопов и двух бояр положили, да еще посекли изрядно. Разбежались они, в общем…

– Со мною что? – перебил его Боря.

– Оглоблей тебя огрели, боярин. Сзади смерд подкрался. Да еще лошадь на ногу наступила, покуда в беспамятстве пребывал. Как сеча началась, скакунов все бросили. Вот они и носились, пуганые, куда ни попадя. Тебе бы, боярин, лучше не шевелиться. Коли кости поломаны, так от суеты всякой срастаться долго будут да встать могут криво.

– Вот проклятие! – Сделаться кривоногим и кособоким Борису никак не хотелось. – Что же теперь делать?

– Тебе, боярин, теперича токмо лежать, – посоветовал сосед. – Через недельку отеки спадут, тогда видно станет. Коли кости целы, по нужде опосля можно будет и вставать. Еще недели через две ходить начнешь, ногу приволакивая и руку не поднимая. Еще с месяц болеть продолжит. А еще через два опять здоровым станешь.

– Ты лекарь?

– Холоп я, боярского сына Третьяка. Меня в походах ужо раз шесть ломало. Да и на других служивых насмотрелся. Ты лежи, боярин. Ныне от тебя все едино толку никакого. Бояре усадьбу душегуба здешнего разорят, да и двинемся.

– Ты живой, друже?! – внезапно прямо над Годуновым вырос Малюта. Разгоряченный, в одной лишь рубахе, с растрепанными, под стать бороде, рыжими волосами. – Слышу, голоса зазвучали.

– Не пошевелиться никак… – пожаловался Борис.

– А ты как думал, оглоблей-то по загривку схлопотать?! Хорошо, шею не сломали, крепкая. – Скуратов открыл поясную сумку, достал берестяной туесок, выкатил из него большой коричневый шарик, размером с лесной орех. – Вот, рассоси!

– Что это? – На вкус угощение оказалось приторно-сладким.

– Пустырник, бузина да хмель в меду, – ответил Малюта. – Может, еще чего добавлено. Волхв старый у нас на выселках обитает. Он и варит.

– И зачем? – пробормотал Борис, ощущая, как у него вяжет язык.

– Так чтоб не мучиться, – пожал плечами боярский сын.

Тело юного стряпчего стало наполняться помимо боли еще и слабостью, а разум – безразличием. Он поддался вялости, опустил веки, и сознание словно закачалось на волнах.

Снова Борис Годунов очнулся, уже лежа на ползущих через лес санях. Наверху шелестели сосновые кроны, еще выше кучерявились, подобно туману, рыхлые белые облака, застилающие небо. Некоторое время стряпчий просто лежал, но потом сани резко дернулись, и с губ паренька сорвался протяжный стон. Всего через несколько мгновений рядом оказался Малюта, быстрым шагом пошел возле саней.

– Тут такое дело, боярин… Я понимаю, тебе уже и есть страсть как хочется, и пить. Вот токмо тебе тогда по нужде быстро понадобится, а шевелиться тебе не стоит. Посему… – Боярский сын расстегнул сумку, показал медовый шарик: – И не болит ничего, и не попачкаешься…

Не дожидаясь ответа, Скуратов опустил чародейское зелье раненому на губы. Борис приоткрыл рот и вскоре снова уплыл по волнам беспамятства.

На сонных шариках Малюта продержал юного стряпчего три дня. Вечером третьего холопы наконец-то накормили его кулешом – сам Борис рук поднять не мог, – затем поменяли сено, на котором он лежал, на свежее, напоили крепким вином со вкусом сливы, и юный стряпчий опять заснул. Однако утром, после завтрака, продолжил путь уже в сознании.

Холоп оказался прав: по приезде на подворье Скуратовых в Белом, аккурат на девятый день после ранения, боль в плече и ноге у Бориса заметно спала. Правая рука его все равно не слушалась, на ногу ступить было невозможно – но кое-как, опираясь на холопов, ковылять получалось. Правда, на крыльцо и в отведенную светелку слуги все-таки отнесли его на руках.

– Пальцы у тебя, боярин, шевелятся, кости не сломаны. Остальное пустяки, – утешил гостя бывалый холоп. – Мясо, оно мясо и есть. Нарастет.

Едва они вышли наружу – в комнатку тут же скользнула нарядно одетая Мария, упала рядом на колени, схватив за руку:

– Ты как, Боренька? Сказывали, битва случилась, да ранили тяжко?

Юный стряпчий опустил веки и тихонько застонал. Не потому, что пронзило болью, а дабы не отвечать. Признаться, что в битве тебя просто огрели обычной оглоблей, да еще в первые же мгновения – не у всякого язык повернется. Врать тоже не хотелось – слишком много очевидцев.

– Тебя прихватило? Где? – испугалась девушка. – Как тебе помочь?

– Нешто не знаешь? – мелькнула у Бориса шальная задумка. – Красна девица царевичей завсегда поцелуем исцеляет! Вестимо, и мне должно помочь.

– Точно? – недоверчиво переспросила Мария.

– Верно тебе сказываю! – твердо пообещал юный стряпчий.

– Ну, если так… – Девушка чуть приподнялась, наклонилась вперед, и ее сладкие мягкие губы обожгли губы Бориса своим прикосновением. Столь долгим, что юный стряпчий принял в себя ее дыхание, ощутил прикосновение языка. Столь невероятным, что по всему телу разбежались мельчайшие колючие мурашки, где-то внутри живота появилось странное, увлекающее тепло, а больная рука сама собою поднялась и обняла Марию за спину. Минул миг неизмеримой колдовской вечности, и девушка приподняла голову. – Легче?

– Еще как! – выдохнул Борис, не отрывая глаз от зрачков чарующей гостьи.

Мария наклонилась и поцеловала его снова, вызвав новую волну горячего наслаждения. И резко распрямилась, отступила на пару шагов. Тяжело выдохнула. Судя по красным щекам, пунцовым губам и тяжелому дыханию, исцеление раненого давалось ей нелегко.

– Ты куда, ненаглядная моя?! – взмолился Боря. – Ты и вправду лучший из целителей! Только посмотри, уж и рука шевелится! Не уходи!

Девушка замерла в колебании, но тут внезапно распахнулась дверь, и в светелку вошел Малюта Скуратов.

– Батюшка… – уважительно склонилась Мария, обежала отца и выскочила наружу.

– Э-э-э… – Боярский сын непонимающе вскинул брови. Запустил пальцы в бороду, провел до самого низа. Вестимо, в его мыслях возникли какие-то подозрения. Однако… Дочь он застал посреди комнаты, стряпчий же после раны лежал пластом. Кого и чем при таком раскладе попрекнуть можно? Пусть и захотели бы дети нашкодить, все едино бы не смогли. Не в том был стряпчий состоянии, чтобы девок портить. И потому Малюта просто спросил: – Ты как, боярин?

– Славно, дружище. От одного взгляда дщери твоей сразу легче становится.

– От оно как?! – добродушно хмыкнул хозяин подворья. – Это верно, Мария у меня выросла славная. Умница на диво, красотой удивительна, добрая и хозяйственная. Однако же пятнадцать ей всего. И посему ближние два года о ее достоинствах мы вспоминать не станем.

– Воля твоя, боярин, – не стал спорить Борис. – Ты отец.

Малюта поколебался, повел плечами:

– Тебе пятнадцать, ей пятнадцать. Прости, друже, вы слишком юны, ваши сердца горячи и способны вспыхнуть в любой миг. Ты можешь встретить другую, и нынешнее желание покажется тебе жалкой свечой по сравнению с новым пламенем. Я вижу, ты готов дать клятву. Но сможешь ли ты ее сдержать?

– Да! – твердо заявил юный стряпчий.

Боярин Скуратов вздохнул. Покачал головой:

– Пусть будет так. Я услышал твое обещание. И потому, полагаясь на твое слово, я не стану искать своей дочери иного супруга. Но давай покамест не будем никому рассказывать о сем уговоре. Дабы мои нынешние опасения, коли я окажусь прав, не стали для Марии горьким разочарованием.

– Хорошо, боярин. – У Бориса застучало сердце, словно после поцелуя.

Он только что получил согласие на брак с девушкой, от прикосновений которой погружался в сказку! И пусть речь пока шла о далеком будущем и с некоторыми оговорками, но все же теперь у него с отцом Марии есть уговор! Осталось выдержать испытание: сохранить свое чувство еще два года.

У Малюты Скуратова, похоже, возникло такое же чувство – он протянул раненому руку, крепко пожал. Направился к двери, взялся за рукоять – и спохватился, ударив себя ладонью по лбу:

– Ох, боярин, я же совсем с другим явился! – Он вернулся назад, остановился у окна, спиной к свету. – Весна на дворе, снег вовсю тает. Вскорости реки вскроются. Коли хотим поспеть к государю до распутицы, надобно выезжать без промедления. Прямо завтра!

– Я не против, – покачал головой Борис. – Мне что здесь лежать, что в санях, без разницы. По сестре я изрядно соскучился.

– Не сомневался, что ты обрадуешься, – кивнул Малюта. – Одна беда, добычу поделить не успеем. Усадьба казаринская богатой оказалась, быстро не счесть. Неделя нужна, не менее.

– Чего не счесть? – не понял стряпчий.

– Добычи! – пригладил бороду Малюта. – С бою ведь пленника брали, все по чести. Поручение царское зело прибыльным вышло. Посему мы с братьями спросить хотим, ты точного счета желаешь, али по жребию долю свою возьмешь?

– Это как?

– Мы так на глазок прикинули, сколько чего по цене выходит, – опять пригладил бороду боярин, – да поделили на четыре боярские доли, величиной примерно схожие. Хотя, понятно, не равные. Кому-то может показаться, что ему больше выпало, кому-то меньше. Коли на жребий согласен, то потом без обид. А не согласен, надобно все взятое считать.

– Согласен, – вздохнул Борис. – Пусть будет жребий.

– По рукам, – кивнул Скуратов, оттолкнулся от стены и вышел за дверь.

– Они собираются кидать жребий без меня? – удивленно пробормотал стряпчий. – Какого лешего тогда спрашивали?

Около часа он пробыл в одиночестве. Затем дверь снова приоткрылась, и внутрь вошла та, чей облик заставил Бориса мгновенно забыть обо всем прочем.

– Раз уж ты не выходишь к столу, мой витязь, – Мария опустила блюдо на сундук под стеной, – обед пришел к тебе.

– Только не надо кормить меня с ложечки, – зашевелился юный стряпчий. – Я могу сам… Сейчас я сяду.

– Тебе не хватает сил? – Девушка оглянулась на дверь.

Борис замер, сразу поняв, что случится далее.

Мария, слегка оправив нарядный набивной платок, присела на край постели, слабо улыбнулась:

– Мне хочется, чтобы ты исцелился быстрее, – и через миг уста юного стряпчего запечатал сладкий поцелуй, от которого холодела кожа и вскипала кровь в жилах. И опять куда-то пропала боль, и увечная рука смогла крепко обнять девушку. Поцелуй, еще, еще… У Бориса закружилась голова, как от большого кубка крепкого немецкого вина. Но тут Мария вскочила, отбежала к дальней стене. Испуганно стала трогать свое тело, оправила сбившийся местами сарафан, перевела дух:

– Я пришла тебя покормить, боярин. Боюсь, коли я не уйду, ты останешься голодным.

– Нет-нет, не уходи! – испугался Борис. – Я поем. И я прошу, я умоляю! Раздели трапезу со мной?

К сожалению, угощение оказалось совсем скромным: щучья уха, грибной расстегай, пшенная каша, немного огурцов и капусты. Поэтому уже через два часа Мария собрала опустевшую посуду, помогла раненому лечь обратно. Крепко поцеловала на прощание юного стряпчего, наклонилась к самому уху и прошептала:

– Об одном умоляю… Не исчезни… – после чего быстро ушла из светелки.

Некоторое время Боря пребывал в одиночестве, сохраняя ощущение поцелуя на губах, но вскоре появились холопы.

– Позволь отнести тебя, боярин!

– Куда?!

– Дык, в баню же, боярин! Как вернулись, еще не парились.

– Нести не надо! – покачал головой стряпчий. – Просто помогите дойти…

В эти самые мгновения Мария Скуратова влетела в девичью светелку, сорвала платок и закрыла лицо руками:

– Ой, девоньки, ой, милые мои… Кажется, любит он меня… Не могу, сердечко-то как стучит! Любит, точно любит… Ой, девоньки, кажется, и я его тоже…

– Манька, да ты что?! – Сестры окружили девушку, толкаясь и напирая, хватая кто за руку, кто за плечо: – Сам он сие молвил? А как? А ты, ты? Что ответила?

– Как он на меня смотрит, как говорит! – мечтательно опустила веки Мария.

– Он тебе в любви-то признался али нет, Маня?! – с силой толкнула ее в плечо старшая сестра. – Без приданого возьмет?

– Маруська, признался али нет? – дернула за пояс Лена, самая младшая, двенадцати лет.

– Прямо не сказал, – покачала головой девушка.

– Так какого лешего ты нам голову морочишь?! – презрительно фыркнула Анна, сразу теряя интерес к разговору. – Может, ему такая девица и ни к чему? А ты навоображала себе невесть что!

– А вот и нет! – вспыхнула Мария. – Он с батюшкой обо мне уже сговаривался! Мне отец сам о том поведал!

– Врешь ты все!

– А вот и не вру! Батюшка сказал, дабы не шибко-то надеялась. Но разговоры Боренька ужо ведет. Любит он меня, любит! А коли любит, то и приданое не надобно!

– Все они так сказывают, – уселась на угловой сундук Анна. – Покуда шуры-муры, о приданом не вспоминают. А опосля не ту выбирают, что красивее, а ту, у кого ящики с добром потяжелее…

Девушка гулко постучала по сундуку под собой.

– Не слушай ее, Мань! – обняла сестру за плечи Катерина и положила подбородок ей на плечо. – Это она от зависти. Ты ведь не старшая, а тебя уже замуж зовут. Борису, может, и не надобно от тебя ничего, окромя любви истинной! Такой, как есть, возьмет. Нешто ему при дворе-то царском лишний кошель с серебром так надобен?

Мария повернулась к сестре и крепко-крепко ее обняла:

– Я такая счастливая, Катенька, такая счастливая!.. Я ему самой лучшей женой стану! Ладой-Купавой клянусь, самой лучшей и самой верной!

Елена, стянув с головы ситцевый платочек и забросив за плечи пока еще тощую и недлинную косу, подошла к сестрам и тоже их обняла, обеих.

– Рано рот разеваешь, Маруська, – подала от сундука голос Анна. – Покуда старшая замуж не выйдет, то младшей не положено. Так что жди своей очереди!

– Не слушай ее, сестра, – негромко посоветовала Катерина и вздохнула: – Средь нас, может статься, токмо ты одна замуж и выйдешь. Мы же в девах старых к тебе гостевать будем наведываться. Чтобы без приданого взяли – это настоящая любовь быть должна! Чистая и страстная! Таковую еще сыскать надобно… – Катя крепче обняла сестру, прихватив левой рукой и Елену. – Как же я тебе завидую, Марусенька! Ты счастливица, тебе теперича бояться нечего. Тебе повезло…

В бане же, покуда сестры гадали о своей судьбе, бояре пили хмельной мед, закусывали копченой рыбой, плескали квас на раскаленные камни. В общем, все происходило как всегда. Не считая того, что Борис Годунов, один раз заняв свое место на полке, до самого рассвета больше его не покинул; и окатывался он после веника не сам, а был поливаем из шаек братьями Скуратовыми.

Утром холопы помогли ему одеться, добраться до телеги и лечь на пухлые охапки сена. Бояре, попрощавшись с женщинами, поднялись в седла, холопы кинулись отворять ворота. Одна из дочерей боярского сына Скуратова подошла к саням, склонилась над раненым:

– Доброго тебе пути, боярин Борис… – Она сжала юному стряпчему руку, а потом мягким осторожным движением вложила в пальцы какой-то комок.

– Надеюсь, вскорости еще свидимся! – искренне произнес стряпчий.

– И я… надеюсь… – тихо ответила девушка.

Всадники выехали за ворота, следом тронулись возки. Один с раненым, другой с пленником, еще три с припасами. Скуратовы и холопы смотрели, понятно, только вперед, и потому Боря без опаски поднес руку с подарком к глазам.

Это был вышитый бисером замшевый кошелек с двойной затяжкой. Бутон алой розы на зеленом фоне с одной стороны, а с обратной три буквы: «БГ» сверху и «М» под ними.

Оказывается, Мария успела вышить для суженого подарок, – чтобы не забыл о девушке вдали от нее.

Юный стряпчий тихо выругался и откинул на сено голову. Он сделать хоть что-то подобное не догадался.

Боярский сын Скуратов все рассчитал верно. Волна солнечного весеннего тепла накатила на землю спустя шесть дней после выезда обоза – стремительно растопив снега, напитав землю талой водой, взломав лед на реках и развеселив луга и леса бесчисленным множеством ручьев и мелких холодных прудов. Поля превратились в непролазные болота, дороги – в чавкающее месиво, овраги – в протоки, протоки – в реки, реки же, выйдя из берегов, затопили все на много верст по сторонам от привычного русла.

На Русь пришла распутица. То время, когда ни конному, ни пешему, ни телегам, ни саням дороги нигде нет. Сиди, путник, на постоялом дворе, пей хмельной мед, ешь пироги с зайчатиной, отлеживай бока на тюфяке с пряным сеном. Жди погоды.

Однако маленький обоз братьев Скуратовых к этому времени уже успел добраться до Литовского тракта – и никакой распутицы более не боялся.

Трактов на Руси имелось немного. В Литву, к обоим Новгородам да в Сергиев Посад. Настоящие тракты в отличие от обычных дорог, просто протоптанных там, где удобно ездить, далеко не всегда имеющих мосты и паромы, просто хорошо накатанных в нужном направлении, клались на связанный в пучки хворост. Причем постеленный не на дерн, гнилой и чавкий, а на расчищенную землю. Поверх хвороста связывались тонкие сосновые бревна, затем сей настил засыпался на локоть песком – и потому никакой распутицы эти дороги не знали. Они не проседали, не размокали, на них не собирались лужи. По ним можно было смело ездить и зимой и летом, в любой ливень и даже в половодье. Тракты всегда оставались твердыми, ровными и сухими. Так что путники домчались до Москвы всего за две недели, но в столице не задержались и сразу отвернули к Сергиеву Посаду.

– Друже! Ты так и не спросил, что за доля выпала тебе по жребию? – неожиданно вспомнил Малюта, когда вечером обоз вкатился на очередной постоялый двор.

– Я полагал, узнаю, когда доберемся, – ответил стряпчий.

– Зачем же ждать так долго? – рассмеялся боярский сын Скуратов. – Скажи, боярин, тебе не надоело валяться в санях? Не желаешь утром подняться в седло?

Как оказалось, на долю стряпчего при дележе добычи выпала синяя ферязь, отороченная кротовьим мехом и вышитая золотой нитью, подбитая соболем шуба индийского сукна, бобровая шапка, широкий ремень с золотыми накладками: полный поясной набор из сабли, двух ножей, ложки и сумки. Все ножны и чехлы украшены серебром и целой россыпью мелких самоцветов. В сумке нашлись огниво, несколько золотых флакончиков и кошелек с тремя рублями серебром. А сверх того в долю входил гнедой мерин с полной упряжью.

Похоже, братья Скуратовы вовсе не делили добычу, а выбрали из нее то, что сочли самым нужным для юного сотоварища. При этом они точно не жадничали, ибо один только поясной набор стоил куда больше, нежели вся усадьба боярских детей Годуновых.

Когда поутру юный стряпчий переоделся в боярские одежды, поднялся в седло и выехал на дорогу – мир вокруг изменился. Борис скакал впереди, весь в мехах и золоте, позади – боярские дети, далее холопы погоняли запряженные парами легкие, почти пустые возки. Завидев столь знатного князя, смерды за сотни шагов съезжали к обочине и скидывали шапки, низко кланяясь. Встречные служивые люди тоже отворачивали, склоняли головы, многие даже спешивались. Редкие свиты знатных людей сторонились, давая свободный проезд, всадники почтительно раскланивались с совершенно незнакомым им знатным путником.

Такое отношение людей Борису быстро понравилось. Даже очень. Впервые в жизни, пусть всего на пару дней, он ощутил себя не нищим приживалой, жалким худородным слугой, а настоящим родовитым князем! Властителем, хозяином, предметом зависти и поклонения! Все это походило на сон, на несбыточные мечтания – однако же вот прямо сейчас и наяву он скакал посреди дороги, не опуская глаз, а ему все кланялись и уступали путь!

Это было истинное, редкостное наслаждение… Однако сразу за Сергиевым Посадом Борис Годунов спрятал все сие богатство в дорожный сундук и снова переоделся в прежние, опрятные, но скромные одежды.

– Почему, боярин? – наблюдая за происходящим преображением, спросил Малюта.

– В нашей крепости даже государь токмо в скромной рясе ходит, – ответил стряпчий. – Иван Васильевич, властитель всея Руси, есть тихий и скромный аскет. Нешто ты хочешь, чтобы я пред ним, сирым и неприметным, весь в золоте и самоцветах предстал, ако гоголь перед воробушком?

Боярский сын Скуратов почесал затылок и хмыкнул:

– Однако ты умен, боярин! Я о сем как-то и не помыслил. Пожалуй, мы тогда тоже переодеваться не станем. В дорожной одежде докладываться пойдем. Мы люди ратные. Нас служба красит, а не золото с мехами.

Коли сам царь проявляет скромность – то и его слугам надлежит выглядеть сдержанно. Посему в Александровскую слободу Скуратовы въехали в потрепанных, запыленных кафтанах, слегка растрепанные и усталые. Лошадей, понятно, оставили у ворот, однако возок с пленником взяли с собой. Прикатили его к дому игумена, остановились у крыльца. Стряпчий, как самый опытный в здешних правилах, начал медленно подниматься по узким крутым ступеням.

– Ты стал хромать, Борис? – послышался сверху грозный оклик.

– Прошу прощения, государь, – склонил голову стряпчий. – Исполнить твое поручение оказалось непросто.

– Ты споткнулся? – в голосе появилась насмешка.

– В сражении на усадьбе крамольничьей холопы боярина Казарина раздробили ему плечо и сломали ногу, Иван Васильевич, – подал голос Малюта. – Боярин Борис Федорович проявил немалую отвагу и старание, исполняя волю твою, государь!

– Ты хвалишь стряпчего или похваляешься сам, боярин? – медленно спустился вниз повелитель всея Руси, постукивая посохом по ступеням. – Коли храбро и много сражался твой помощник, то и ты, стало быть, славным воином оказался?

– Я потерял в схватке шестерых холопов, государь. Мы сразили полтора десятка слуг сего заговорщика, – кивнул на телегу Скуратов.

– Выходит, случилась битва? – Иван Васильевич остановился возле возка, разглядывая связанного пленника. – Сие открывает многое. Честный слуга не отвечает кровавой схваткой на приглашение к своему государю.

Арестованный боярин просто отвернул лицо.

– Дозволь слово молвить, государь. – Малюта сунул пальцы в рукав и вытянул сразу несколько листов бумаги, свернутых в один свиток. – Мне удалось найти в его доме два тайника. Сие оттуда.

Иван Васильевич раскрутил листы, пробежал глазами один, другой. Громко хмыкнул:

– Однако… Однако же тут есть над чем поразмыслить. – Он поднял голову. – Я доволен тобой, боярин! Похоже, ты не токмо в колокола бить умеешь. Покамест отдыхай.

Игумен всея Руси развернулся. Юный стряпчий как раз заканчивал спускаться, переставляя больную ногу со ступеньки на ступеньку.

– А-а, наш храбрец, – пристукнул посохом Иван Васильевич. – Прилежен всегда и во всем. – Государь немного подумал. – Передай дядюшке, что я жалую тебя званием стольника. Он тебя чуть не через день поминал. Замучился без помощника. Ступай, обрадуй, что ты опять с ним.

– Благодарю за милость, государь! – склонился в неуклюжем поклоне Борис, однако Иван Васильевич уже погрузился в чтение бумаг.

Годунов доковылял до нижней ступени, отдышался. Кивнул братьям:

– Ну что, други… Вам, вестимо, в казну надобно отправляться, жалованье за службу получать. А я в контору Постельного приказа отправлюсь. Узнаю, как там моя служба продвигается.

– Еще увидимся, дружище! – ответил Малюта.

Бояре коротко обнялись и разошлись в разные стороны.

Наверное, Дмитрий Иванович действительно обрадовался помощнику. Увидев вошедшего в контору племянника, он поднялся и придвинул к Боре стопку из пяти толстенных, переплетенных в кожу книг.

– Урядные грамоты в сундуках у стены. До конца месяца надобно закрыть приходы с февраля, – кратко поведал он. – Расходный список в верхнем ящике. Не перепутай даты.

– Государь пожаловал меня стольником, дядя.

– Запиши в разряд, сделай выписку и передай в казенный приказ. Степенный свод в сундуке, обитом медью. Я ушел на довоз.

Постельничий застегнул петли синей суконной ферязи с шелковыми шнурами, потянул на себя дверь и приостановился, оглянулся через плечо:

– И да, Борис. Я тебя поздравляю. Место стольника в пятнадцать лет… Славный зачин.

– Славный… – Борис открыл верхнюю книгу, затем вторую, вздохнул, снял зипун и кинул на сундук в углу: – Вот проклятие! Он что, с самого моего отъезда не внес ни единой записи?

С этого часа и на протяжении шести дней у Бориса Годунова не появлялось ни единого свободного мгновения. Даже свою Иришку он успевал обнять только единожды за сутки, перед сном. Утром же юный стольник, прихватывая с собой отложенные с вечера пироги или блинчики с вареньем да кувшин киселя, уходил в контору еще задолго до того, как его сестра просыпалась.

Однако через неделю после начала труда последняя из оплаченных урядных грамот была наконец-то вписана в расходную книгу, Борис с облегчением бросил перо в чернильницу, закрыл увесистый том, пахнущий канифолью и пряной листвой, сладко потянулся, поднялся из-за стола и вышел на воздух.

В Александровскую слободу к этому часу успело прийти лето. Самое настоящее: деревья укутались густыми лиственными кронами, земля между дорожками покрылась высокой сочной травой, на клумбах распустились бутоны цветов. Воздух дрожал зноем, по небу бежали лишь редкие полупрозрачные облака.

Борис ощущал себя очень странно. Он все еще испытывал потребность работать, трудиться не покладая сил, с утра и до темноты. Но что делать, уже не знал.

Стольник спустился на дорожку, прошелся по ней, покусывая губу и крутя головой, потом резко повернул и отправился в людскую, в противоположный конец келейного корпуса. Там вошел в длинную просторную горницу, громко спросил играющих в кости стрельцов:

– Доброго вам дня, служивые! Кто-нибудь подскажет, как мне найти братьев Скуратовых?

– Их три дня тому в Москву отправили, с крамольником в Разбойный приказ, – отозвался один из игроков. – Вестимо, завтра будут там.

– А потом?

– Боярин, я же не государь! – поднял на него взгляд служивый. – Откуда мне знать, как им поступать велено? Может, вернутся. А может статься, в поместье свое отправятся.

От самого упоминания скуратовского поместья юный стольник ощутил холодок по коже, сладкий привкус на губах, томление в теле. Он вспомнил голубые глаза, нежный голосок, курносое лицо. Расстегнул поясную сумку, нащупал в ней бисерный кошель – и сразу понял, что именно нужно сделать…

Постельничий дал племяннику всего один вечер отдыха – со следующего дня Борис Годунов вернулся к обычной рабочей рутине: принимать товары для Постельного приказа, выдавать слугам расходные припасы, подписывать грамоты, учитывать приходы и уходы. День тянулся за днем, сливаясь в унылую рутину, лето набирало силу, а погреба и амбары пустели, освобождая место для будущего урожая.

В один из таких обыденных дней дверь в конторку приоткрылась и внутрь заглянул рыжебородый боярин. Гость расплылся в широкой ухмылке и весело подмигнул:

– Стольник Годунов ныне на месте? Попариться не желает?

И тем же вечером бояре нежились на верхнем полке раскаленной казенной бани, а потный, тяжело дышащий Малюта рассказывал:

– С легкой твоей руки, дружище, государь меня уже трижды за крамольниками посылал и от службы покамест не отпускает. Я так понял, ему не столько отловленные изменщики понравились, сколько грамоты и письма, при них найденные. А дворы оных бояр я осматриваю со всем тщанием. Бумаги – государю, барахлишко – слугам его преданным, – погладил себя по упитанному брюшку боярский сын Скуратов. – Удачная ныне служба выдалась, доходная. Не всякий победный поход столько добычи приносит.

– Ты, стало быть, со службы домой наведываешься? – спросил Боря.

– Всяко случается, – уклончиво ответил боярский сын.

– Весточку от меня передать сможешь?

– Я даже догадываюсь кому! – захохотал Малюта. – Нешто ты дочери через отца приветы собрался передавать? Ох, уж эта нынешняя молодежь, совсем страха не знает! Мы в юности хоть как-то от взрослых таиться пытались.

– Хорошо, через Третьяка или Неждана передам. – Стольник слез с полка, взял мочалку, черпнул щелока, тщательно отер порозовевшее тело, ополоснулся из кадки теплой водой.

– Ты чего, обиделся, что ли? – Скуратов спустился следом и тоже стал намыливаться.

– Отца суженой огорчать не желаю.

– Ну, о сем не беспокойся, сынок! Отцу спокойнее, коли он о помыслах сердечных дщери своей ведает. Ибо иной раз сношения тайные до недобрых скончаний доходят.

Они вышли в предбанник, сели к Неждану и Третьяку, вкушающим от бочонка со стоячим хмельным медом. До кислой дешевой бражки Скуратовы более уже не опускались.

– Передам я Марии, что помнишь ты о ней и тоскуешь, – пообещал Малюта, зачерпывая ковш меда. Осушил наполовину, протянул стольнику. – Я вот о чем спросить тебя хочу, друже. Государь наш ведь монастырь свой здесь основал и игуменом в нем именуется, верно?

Борис кивнул.

– И братия у него все сплошь из людей худородных и служивых?

Стольник кивнул снова.

– Посетила меня намедни одна мысль, дружище, – зачерпнул еще ковш хмельного меда Малюта. – А не постричься ли мне в сию обитель? Я уже старый, мне все равно. Службу знаю, родом не вышел. Все аккурат так, как надобно. Что скажешь, Борис? Сие возможно?

– Завтра воскресенье, – задумчиво ответил стольник. – Божественная литургия с хоровым пением. Государь сам в колокола бить станет, сам службу вести, сам иноков своих причащать. Настроение у него в такие часы благостное, доброе. Вот ты ему с сей просьбой и поклонись.

– Твое здоровье, царский стольник Годунов! – приподнялся с ковшом в руке боярский сын. – Хорошей тебе службы и долгие лета.

– И тебе того же желаю, боярин, – принял из его рук полупустой корец Борис. – Однако же ты обещался дочери своей от меня слово доброе передать.

– Я передам, не сомневайся, – кивнул Малюта.

– Вот это оно самое и есть, – наклонился к своим вещам стольник и достал из поясной сумки небольшой кожаный комок.

– Ты позволишь? – Боярский сын Скуратов откинул края свертка и изумленно присвистнул. На мягкой замше лежало широкое ожерелье из оправленных в золото сапфиров и пара сережек с точно такими же камнями. Разумеется, набор дополнял роскошный перстень и широкий ажурный браслет. – Это невозможно!

– Ты о чем, Малюта?

– Это невозможно! Такие подарки преподносят женам, невестам… детям. Но только не обычным знакомым!

– Мария для меня не просто знакомая, Малюта! Неужели ты забыл о нашем разговоре?

– Разговор – это одно, друже. Но подобные подарки… – Рыжебородый воин запнулся, подбирая слова. – Это слишком… Это трудно объяснить.

– Просто я хочу, чтобы она не забывала меня, Малюта, – сглотнул Годунов. – Каждый раз, когда она станет надевать эти украшения, мое имя и мое лицо будет всплывать в ее памяти.

– Хорошо, Борис, я скажу тебе все начистоту, – тяжело вздохнул служивый и повел плечами. – Тебе ныне всего пятнадцать, и ты уже царский стольник… Борис Федорович. Мне скоро сорок, а я всего лишь обычный боярский сын, коего в исполчении хорошо, коли сотником поставят. И то уже за удачу считается. Ныне ты юн и горяч, ныне ты о любви грезишь. Но пройдет три года, ты наберешься опыту и знания. Когда тебе настанет день выбирать невесту, дядюшка твой ум тебе быстро вправит. Подскажет доходчиво, что царедворцу таковая жена потребна, чтобы титул и место высокое родством своим подтвердила, знатность слуги царского подчеркнула… И забудешь ты голубые глазки деревенской знакомой быстро до изумления, и поведешь под венец девицу московскую, богатую, родовитую… – Малюта резко мотнул головой. – Я люблю своих дочерей, друг мой. И потому не хочу я для них ни позора незаслуженного, ни боли душевной, ни сердца разбитого, ни обиды столь жестокой. Лучше сих пустых надежд, Борис Федорович, Марии вовсе не подавать. Тогда и разлука столь страшной ей не покажется.

Малюта аккуратно свернул подарок в замшу и придвинул обратно стольнику:

– Моя Марусенька, боярин, тебе не ровня. Совсем не ровня. И как бы ты мне ни нравился, как бы себя зятя такого я ни желал, но не получится ничего из сей затеи. Не выйдет.

– Я люблю твою дочь, боярин Скуратов, – облизнул внезапно пересохшие губы Борис. – В сердце она ко мне вошла накрепко, и ни о ком другом я помыслить не способен, и никого другого более не полюблю! Твоя Мария есть судьба моя навеки, и никогда я ее ни на кого не променяю, и никого другого в супруги свои искать не стану. В том тебе ныне даю свое слово! И все бояре, что нас слышат, сей моей клятве отныне свидетели!

В предбаннике внезапно повисла оглушительная тишина.

– За язык тебя, боярин, никто не тянул, – покачал головой Малюта. – Сам долю сию выбираешь. Клятва твоя ответа требует… И таков тебе будет мой ответ, что об уговоре нашем я теперича дочери поведаю. Как же скрыть его с такими подарками? Обещаю ее руку тебе, боярин Борис из рода Годуновых, когда дщерь моя в возраст женский войдет, и даю тебе в том свое слово! Договорились?

– Договорились! – счастливо улыбнулся юный стольник.

– Вот и славно! – Малюта хлопнул в ладони и громко крикнул: – Эй, люди, у кого вино в загашике найдется?! Плачу серебром! Сегодня праздник у нас! Всех угощаем!

Часть третья. Клятва юности

27 мая 1570 года

Сергиев Посад, постоялый двор

– Ты понимаешь, Маруся, что он тебе никак, ну совсем не ровня?! – Гневный Малюта Скуратов пробежался по застеленной вытертой кошмой горнице от стены к стене, ударил кулаком в заровненное бревно. – Твой Борис почитай что никто! Из семьи худородной детей боярских, ни угла своего, ни двора не имеет, при дядюшке в примаках по сей день живет, простым стольником в приказе Постельном служит! Просто человечек служивый! Ты же ныне есть дочь думного боярина! Князьям родовитым ровня!

В роскошном царедворце ныне никто и не признал бы нищего боярского сына, что привез три года тому обоз дешевой рыбы для царской кухни. Ныне крепкое тело Малюты Скуратова облегала серо-зеленая бархатная ферязь с бобровой оторочкой и золотыми клепками на застежках, пальцы сверкали самоцветами, на шее болталась толстая золотая цепь. Рыжая борода ныне была расчесана на два расходящихся хвостика, и в ее гуще поблескивали несколько крупных рубинов, на голове сидела шапка дорогого индийского сукна да с собольей опушкой и огромной золотой брошью, усыпанной самоцветами.

Поручение, исполненное после шалости с колоколами, оказалось для боярского сына невероятно счастливым. Государь оценил старание Малюты, его тщательность в поисках улик и раз за разом давал все новые и новые поручения по отлову крамольников. Многоопытный служака оказался неожиданно ловок в распутывании связей между заговорщиками, в поисках подметных писем, тайников и посыльных, и с каждым новым успехом в сыскном деле на боярского сына обрушивались все новые и новые милости. Всего через полгода после первого ареста Малюта оказался среди дворян московских, еще через полгода стал стряпчим, а затем и стольником, подьячим, подьячим с путем, дьяком. А полгода назад Иван Васильевич пожаловал его званием боярским, после чего ввел и в Думу, посадив равным средь князей из древнейших и знатнейших родов, и не раз особо выделял, при всех с Малютой советуясь. Теперь знатные князья, каковым боярский сын Скуратов три года тому и в глаза глянуть не смел, сами ужо его милости искать пытались, подарки дарили и подобострастно кланялись. Впрочем, при том они же выскочку ходородного яро ненавидели…

Скуратова Мария, заметно прибавившая в теле, особенно на груди и в бедрах, тоже носила теперь не домотканое полотно и атлас, а парчу и бархат, плечи ее сверкали золотым шитьем, спереди плавно переходящим в жемчужную россыпь на серебряной сетке. В ушах юной красавицы покачивались сапфировые серьги, шею обнимало сапфировое ожерелье, на запястье синел драгоценный браслет.

– Анна, старшая сестра твоя, за князя Глинского замуж вышла, – опять повернулся к дочери думный боярин. – Катенька, сестра младшая, за самого Дмитрия Шуйского просватана, о Леночке юной мы с князем Иваном Келмамаевым сговорились. Твоей руки князья Морозовы, Пронины и Тенишевы добиваются. Княгиней станешь, Марусенька, хозяйкой родовитой и знатной!

– Я люблю Бориса, отец! – негромко ответила девушка. – И пойду замуж только за него!

– Вот дура упрямая! – в сердцах сплюнул Малюта. – Ты меня хоть слышишь али нет? Худородный он, Борька твой! Ху-до-родный! А пред тобой любые князья знатные на выбор!

– Я люблю Бориса…

– Ну, какая любовь, Маруська?! – застучал себе кулаками по голове боярин Скуратов. – Три раза виделись, дважды поцеловались, вот и все ваше знакомство! Что ты там себе с того напридумала?!

– Он три раза ко мне через всю страну скакал токмо для того, чтобы руки моей прикоснуться, отец! – вскинула подбородок юная красавица. – Он мне письма каждый месяц присылал со словами таковыми, что сердце горело. И поцелуи его таковыми были, что даже мед майский столь сладким не бывает!

– Блажь все это пустая, Маня, из-за писем дурных счастья своего лишаться! За князя Пронина замуж пойдешь, такое мое слово!

– Или за Борю, отец, или в монастырь!!! – во весь голос выкрикнула девушка, метнулась через горницу, влетела в светелку напротив окна и громко захлопнула за собой дверь.

Малюта тяжело вздохнул, подошел к створке, уперся в нее лбом:

– Да ты пойми, дитятка моя. Я ведь о тебе забочусь. Для тебя жизни безбедной желаю, достойной величия твоего. Счастья тебе желаю.

– Что же сие за счастье, отец, за постылого замуж выходить?! – выкрикнула изнутри девушка. – Нешто ты не понимаешь, отец, что без любви любой князь худородным кажется, а в любви настоящей даже с холопом шалаш краше палат царских будет!

– Именно, что с холопом… – тихо пробормотал Скуратов, тихонько стукнул в дверь кулаком и отошел, сел на лавку у стены.

На некоторое время в горнице наступила тишина. Затем створка приоткрылась, Мария сделала шаг наружу.

– Ты же называешь его своим другом, отец! – негромко сказала девушка. – Ты дал ему свое слово! Ты обещал отдать меня ему в жены! Как же ты теперь предлагаешь мою руку другим?

– Это случилось очень давно, доченька, – ответил с лавки боярин Скуратов. – Тогда все было совсем иным. Это был наш, мужской разговор и наши, мужские обещания. Они не должны лишить тебя будущего, отобрать твоего счастья.

– Неужели ты не понимаешь, отец? – подошла к нему девушка. – Когда к тебе прикасаются руки любимого, то вся душа замирает, ако озеро лесное в летний полдень, сердце соловьиной трелью наполняется, тело тает, словно воск под ясными лучами солнца. Когда ты слышишь голос любимого, твоя душа наполняется светом. Когда ты принимаешь его взгляд, то ощущаешь себя легкой и чистой, как лебединый пух. Разве не это есть высшее счастье? И разве способен сравниться с этим какой-то там княжеский титул?

Ладони Марии легли отцу на щеки и тихонько подняли его лицо наверх. Девушка заглянула Малюте в глаза:

– Ты правда хочешь мне счастья, отец?

– Да уж насильно выдавать на стану… – со вздохом признался боярин Скуратов.

– Ты самый лучший, отец, – крепко обняла его девушка и убежала в светелку. – Мы послезавтра будем в слободе, правда?

– Будем, – поднялся Малюта и громко добавил: – Но ты все же подумай, Маруся. Останешься середь сестер одна… Худородной…

Через день, вскоре после полудня, обоз думного боярина Малюты Скуратова из пяти телег и одной двуколки с крытым кошмой верхом, в сопровождении пятнадцати холопов въехал в Александровскую слободу. Точнее, въехали возки – причем через задние ворота, а вот холопы и сам боярин вошли пешком через главные, с надвратным храмом. На неспешный путь от ворот к домам у восточной стены у них ушло около четверти часа, и потому Борис Годунов успел добежать к возку первым. Малюта издалека увидел, как царский стольник обнял и закружил его дочку, а потом крепко, жадно поцеловал.

– Вот охальник бесстыжий! – покачал головой отец. – Хоть бы людей постыдился!

Молодые люди замерли напротив друг друга, держась за руки и разговаривая. Причем почти соприкасаясь лицами.

Малюта повел плечами, бросил взгляд на палаты игумена. Однако отцовские чувства оказались сильнее, и он повернул не к государю с поклоном, а к дочери, готовя в уме назидательную речь. Однако сказать ничего не успел.

– Батюшка, мы едем в Новгород? – повернулась к нему Мария.

– Зачем? – не понял боярин.

– Боря сказывает, государь пожелал переехать туда со всем двором и приказами. Возлюбил он Великий Новгород после прошлой поездки.

Малюта невольно скривился. Ему пребывание в городе на Волхове никакой радости не доставило. Полгода назад ему и его опричникам пришлось пролить немало крови, вычищая польских лазутчиков из тамошних дворов. И потому настроение боярина сразу пропало, отчитывать дочку и молодого стольника расхотелось. Скуратов просто обнял Бориса, крепко похлопал по спине:

– Рад видеть тебя, дружище! Про переезд ничего не скажу, не ведаю. Когда Ивана Васильевича увижу, тогда и отвечу. Вы почему спрашиваете?

– Меня в Великий Новгород дядюшка отсылает, – признался стольник. – Там новый дворец царский строится, мне же поручено следить за его возведением.

– Когда?

– Завтра.

– Если дворец токмо строится, – не смог сдержать слабой усмешки Малюта, – государю там делать нечего. Боюсь, тебе придется ехать одному.

Мария нахмурилась, поджала губы, взяла стольника за руку:

– Батюшка, мы пойдем прогуляемся.

– Хорошо, – не стал спорить боярин. – Токмо недолго! Надобно разобраться с дороги, да и в бане еще до заката попариться. На тебя полагаюсь, друже!

Мария крепко взяла стольника за руку, переплетя пальцы, потянула в сторону, и вскоре они вместе вышли за ворота, свернули влево, медленно побрели вдоль самой стены по зеленому жнивью, по короткой мягкой травке, что успела подрасти вместо недавно скошенной.

– Когда-то я бегала по такой траве босиком, – не без грусти поведала дочь думного боярина. – Всего лет пять назад бегала. Ныне кажется, прошла целая вечность.

– Пять лет назад… – задумчиво повторил царский стольник. Кем в те годы был он сам, Борис не рискнул поведать вслух даже своей любимой.

– Я оторвала тебя от важных дел? – вдруг вскинула голову девушка.

– Нет, к сожалению, – вздохнул стольник. – Я уже к отъезду собрался. Тянул, сколько мог, дабы приезда вашего дождаться. Обидно! В кои веки батюшка тебя ко двору привез, а мне аккурат отправляться надобно.

– Почему именно тебе?

– Дмитрий Иванович особо доверяет, – пожал плечами Борис Годунов. – Самым умным, правильным, толковым величает. Дескать, я есть лучше всех!

– Ты так сказываешь, словно сие есть оскорбление! – тихо рассмеялась Мария.

– Из-за этого я уезжаю от тебя!

– Да… – с грустью кивнула девушка. – А что там, в Великом Новгороде?

– Иван Васильевич особо ценит преданность новгородцев и желает жить среди них. Посему Постельный приказ обязан для него и двора царского все для жизни достойной на Волхове приготовить. А пока государь здесь находится, Постельному приказу надобно еще и здесь о нем позаботиться. Посему дядя решил остаться, а меня на Волхов отослать. Мне он и казну, и дело доверяет. Иным приказчикам не очень…

– Достойное возвышение. Вестимо, Дмитрий Иванович из тебя замену себе готовит!

– Любимая моя… – рассмеялся Борис. – Мой дядя здоровьем не обижен. Он еще нас всех переживет!

– Я же его не хороню, милый. Я ему пущего возвышения супротив нынешнего желаю! – Мария обогнала стольника, встала перед ним: – Я хочу поехать с тобой!

Борис обнял девушку, крепко поцеловал и шепотом ответил:

– Я тоже всей душой желаю, чтобы ты всегда рядом со мною пребывала. Чтобы каждый миг глаза твои видеть, голос твой слышать, уста сахарные целовать. Да токмо как? И украл бы, да друга верного оскорбить боюсь.

– Друга! – хмыкнула Мария. И торопливо добавила: – Он тебе в отцы годится!

– Отцом увидеть и желаю…

Борис хотел сказать что-то еще – но тут его по голове ударила сосновая шишка. Стольник поднял голову и быстро отшатнулся от еще одной. Прищурился, вглядываясь в стену. Подождал. Через некоторое время между зубцами мелькнуло белое лицо – и стольник вскинул руку:

– Ирка, вот я тебе дома устрою!

В ответ послышался задорный смех, и шишки обрушились вниз целыми горстями. Борис схватил Марию за руку, и они бросились бежать, остановившись только на безопасном расстоянии за угловой башней.

– Кто это был? – переведя дух, спросила девушка.

– Да сестренка моя, Ирина, – усмехнулся стольник. – Двенадцать лет токмо исполнилось, глупышка еще. Дитя малое.

– Там с нею еще кто-то мелькал.

– Федор, кто же еще! Они завсегда вместе балуют.

– Наказать бы его, дабы ума-разума добавить.

– Царевича? – вскинул брови Годунов.

– А он царевич? – теперь уже вскинула брови девушка.

– Младший. Сестре моей ровесник.

– Если царевич, тогда лучше мы сами куда подальше пойдем… – опять взяла его за руку Мария, и они двинулись по хорошо натоптанной улице, ведущей к церкви Преображения.

Но в храм молодые люди не пошли: обогнули его, спустились к реке. Мария Скуратова нарвала букет растущих на наволоке полевых цветов, с ними влюбленные опять вернулись в город, вышли на торг.

– Подарок хочу! – внезапно сказала Мария. – Боря, купи мне две ленточки. Синюю и красную.

– Да чего там ленту? Давай я тебе пояс…

– Не нужно пояса, – мотнула головой девушка. – Я хочу ленточки!

Спорить с любимой стольник не стал, но ленты купил не простые, а самые что ни на есть лучшие, дорогие – из драгоценного китайского шелка, переливчатые и нежные. Мария благодарно поцеловала его в щеку, намотала ленты на запястье и снова сплела свои пальцы с пальцами своего суженого.

Так вместе они и вернулись в Александровскую слободу, прошли к дому Малюты Скуратова, ибо царский любимчик получил право построить неподалеку от обители государя собственное подворье, поднялись наверх, миновали сени, повернули в просторную людскую горницу, с двумя столами и множеством обитых бархатом скамеек.

Думный боярин хлопотал здесь, возле разложенных шуб, и очень обрадовался, увидев дочь:

– Ты вовремя вернулась, милая! Государь вельми занят, вести нежданные из земель османских пришли. Посему пира вечером не случится, дома откушаем. А ныне можем и в баньку, попариться.

– Коли к государю на пир мы не пойдем, батюшка, – Мария перебросила вперед свою толстую русую косу и принялась ее неторопливо расплетать, – так, может, боярин Борис тоже у нас откушает?

– Коли боярин Борис не побрезгует, то я его не к ужину, а в баню попариться приглашу. Что скажешь, друже? Составишь мне компанию?

– С радостью, боярин, – приложил руку к груди стольник.

– Это славно! – обрадовался Малюта. – Ну, коли так, то доченьку мою…

И тут боярин осекся, увидев, как Мария, заведя в косу синюю ленточку, неспешно заплетает косу обратно. Он судорожно сглотнул, вытянул палец, приоткрыл рот, но что сказать – так и не нашелся. Девушка же, вплетя ленту в косу, завязала большой бант и окликнула гостя:

– Боря, посмотри! Тебе как, нравится? Правда, красиво?

– А-а-а… – Стольник тоже растерялся от столь нежданного зрелища.

– Неужели плохо? – Мария забросила косу за спину, вскинула подбородок.

– Ничего прекраснее никогда в жизни не видел! – наконец выдавил из себя Борис Годунов, повернулся к хозяину, сделал несколько шагов вперед и опустился на колено: – Не вели казнить, Григорий Емельянович, вели слово молвить! Нет у меня родителей, дабы заместо меня о судьбе моей сговориться, и друг мой лучший, какового за себя послать не побоюсь, ныне передо мной стоит. Иных же сватов сыскать не успею. И потому сам тебя с нижайшим поклоном прошу: отдай в жены мне дщерь свою Марию! Люблю я ее больше жизни своей с того самого мига, как в первый раз увидел! Без нее не мыслю судьбы своей грядущей. Клянусь тебе, боярин, что никаких сил не пожалею, ни крови, ни злата, дабы счастливой ее сделать, дабы никогда в жизни своей ни горя, ни нужды она ни в чем не знала!

– Эк-к… – крякнул Малюта и поднял голову. Встретился с холодным взглядом своей дочери, снова крякнул, повел плечами, глубоко вздохнул и хмуро вопросил: – Чего стоишь, ровно аршин проглотила? На колени!

Он отошел в красный угол, перекрестился на стоящий за лампадой образ, забрал икону и вернулся к молодым людям:

– Слово мое твердое, боярин Борис Федорович! Три года назад обещал я тебе, что коли любовь твоя испытание выдержит, коли верность дщери моей ты в сердце своем сохранишь, то отдам я тебе ее руку. Ты обещание давешнее исполнил, и я свое сдержу. Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Благословляю вас, дети мои, на узы твердые, узы вечные. Завтра поутру обручитесь в храме Божием. А как гнездо уютное ты, боярин, совьешь, так и свадьбу сыграем.

– Мы завтра повенчаемся, отец! – вскочила девушка.

– Ты, верно, обезумела от радости, Маруська? – делано засмеялся отец. – Без свадьбы обойтись захотела? Охолонись!

Он обнял дочку и тихонько хлопнул ее сзади чуть ниже пояса:

– К себе ступай, с женихом твоим перемолвиться хочу.

Мария прикусила губу, колеблясь, но все же послушалась и, покинув горницу, поднялась по лестнице наверх. Малюта же обнял стольника, отступил, удерживая за плечи:

– Теперь мы, Борис Федорович, ужо почти родичи. Впору тебя сыном называть!

– Я и без того тебя как отца уважал, боярин!

– Это хорошо… – отпустил жениха Малюта. – Тогда слушай мой отцовский наказ! Государю скорейше поклонись и попросись в иноки здешней его обители. От братии своей целомудрия государь не требует, свадьбе сие не помешает. А вот росту по службе поможет изрядно. Коли двор в Великий Новгород перебирается, для дочери моей там подворье достойное найди. Не хочу, чтобы она по людским, как я в отрочестве своем, скиталась. За Марией я намерен дать в приданое села Васильевское и Тверское в Тверском уезде. Там почти шестьсот четвертей[5], так что нужды знать она и вправду не должна. Но до свадьбы… До свадьбы сам, все сам! – похлопал стольника по плечу боярин. – Теперь беги. Тебе к утру еще кольца добыть надобно.

Думный боярин Скуратов поворотился, без спешки направился к лестнице, поднялся наверх, толкнул стрельчатую дверь в светлицу. Насмешливо крякнув, подошел к дочери, перебросил ее косу вперед, пропуская через ладонь:

– Быстра ты, доченька, быстра. Вижу, уже успела вторую ленточку вплести!

– Разве отныне я не сосватана, отец?

– Вот что я тебе скажу, дитя мое… – пригладил бороду боярин. – Три года тому назад признался мне Борька в том, что тебя любит. Я, грешным делом, особо в сие не поверил. Дело молодое, сердце горячее, соблазнов вокруг много. Полагал, перегорит, загуляет, поближе найдет. Однако, вишь, как получилось. Дождался тебя молодец, пред соблазнами устоял. Ты же годы сии в тереме скромном о нем тосковала. Однако ныне, Мария, ты ко двору каждодневно выходить станешь! По крепости меж князей юных гулять, на службах церковных с боярами знатными стоять. Коли до весны что-то здесь у тебя дрогнет, – рыжебородый Малюта постучал пальцем ей по груди, напротив сердца, – найду я способ от Борьки избавиться. Ну а нет… Значит, судьба. Пойдешь, как дура последняя, замуж за худородного.

Боярин размашисто перекрестился и вышел из светелки прочь.

22 января 1571 года

Великий Новгород, Никитский двор

Как и обычно после наступления темноты, стольник Годунов поднялся в просторную горницу под кровлей, зажег обе трехрожковые масляные лампы, подвешенные к потолку, сел под ними, достал из охапки гусиных стержней, лежащих в берестяном лотке, самый толстый срезал наискосок, повернул, расщепил тонкое острие вдоль, покрутил перед глазами. Затем макнул в чернильницу и провел им черную линию по истрепанному листку бумаги. С интересом рассмотрел. Кивнул, придвинул толстую книгу, открыл на заложенной странице. После чего откинул клапан на заплечной сумке, достал оттуда свитки и положил на левой стороне стола. Развернул первый, прижав края ножами из полированной слоновой кости – красивыми, резными, но более ни на что не годными. Покрутил между пальцами заточенное перо и…

И в этот миг снаружи послышалось конское ржание, топот, зазвучали громкие голоса, замелькали огни. Что-то громко зазвенело.

– Это еще кто? – Стольник кинул перо в чернильницу, закрыл книгу, поднялся. Подобрав с сундука и накинув на плечи шубу, он вышел из светелки, запер за собою дверь, бегом спустился вниз и выскочил на крыльцо.

– А вот и племянник! – громко провозгласил один из заполонивших двор бояр.

Борис сразу понял все, скользнул глазами по знатным гостям, нашел в свете факелов невысокого плечистого Малюту и беседующего с ним мужчину в собольей шубе, решительно направился к ним:

– Мое почтение, государь! Рад видеть тебя в Господине Великом Новгороде!

– А-а, Борис Федорович! – повернулся к молодому слуге властитель всея Руси. – Сказывают, ты здесь ныне за хозяина? Ну так встречай!

– Прошу за мной, государь! – Стольник отобрал факел у кого-то из слуг, быстро поднялся по ступеням и тихо приказал выскочившим холопам: – Бегом вперед! Зажечь в доме все, что светить способно!

Потом Борис повернулся к царю, низко поклонился:

– Не ожидай многого, Иван Васильевич. Это всего лишь скромное прибежище малого слуги, а не дворец. Дворец будет прекрасен.

После этого стольник распахнул дверь и пропустил нежданного гостя вперед.

Годунов оказался прав – малой заминки вполне хватило для того, чтобы дворня запалила свечи и лампы в сенях и поспешила дальше. Государь вошел в просторные сени, на ходу расстегивая крючки шубы, сам толкнул вторую дверь. Стольник нагнал его у нижних ступеней:

– Прошу сюда, Иван Васильевич. Здесь направо… И вверх по лестнице. Второй этаж жилой, государь.

Они свернули в коридор, щедро залитый светом масляных ламп.

– Это шелк? – удивленно коснулся стен правитель всея Руси.

– Просто роспись, государь.

– Прекрасные мастера!

– Я выбирал для твоего дворца лучших!

– Но ведь это еще не он?

– Случилась заминка с отделкой, и я поставил художников сюда, дабы не скучали. – Борис толкнул дверь в конце коридора, пропустил царя вперед.

Тот с живым интересом осмотрел горницу, обитую темно-синим сукном; потолок, расписанный небом с облаками, отделанные бархатом скамьи и стол. Толкнул резную дверь и вошел в опочивальню, выстеленную персидскими коврами, отделанную сукном и бархатом красных оттенков. Над большой кроватью на узорчатых столбах дрожал балдахин малинового шелка, внутреннюю стену покрывали бордовые изразцы, выдавая наличие топимой снаружи печи.

Иван Васильевич вышел в комнату перед опочивальней и резким движением скинул шубу:

– Давно не видел подобного уюта! Ты молодец, стольник Годунов! И полагаю, тебе давно пора стать стольником с путем. Передай дяде, к столу не выйду, мне здесь зело по душе. Пусть сюда мой ужин принесут.

– Да, государь, – поклонился Борис, вышел в коридор и тут же наткнулся на своего дядю.

– Сколько? – кратко спросил Дмитрий Иванович.

Борис вскинул четыре пальца и показал глазами по сторонам, на соседние двери.

Служащие Постельного приказа прекрасно понимали друг друга без слов. Царскую свиту надлежало разместить, накормить, принять лошадей и обоз разгрузить… Времени мало, работы много – тут не до лишних бесед.

Стольник молча сообщил постельничему, что свободных спален на подворье осталось всего четыре. А уж кого в них поселить, Дмитрий Иванович решит сам из местнического старшинства. Кто приехал с царем, стольнику было неведомо. Остальной свите придется тесниться в людских либо снимать комнаты на постоялых дворах.

Борису же сейчас требовалось вскрыть амбары и погреба, выдать слугам продукты, найти посуду, место для сундуков, разобраться с сеном для лошадей…

Обрушившиеся хлопоты заняли у стольника несколько часов, и только сильно после полуночи Борис Федорович наконец-то смог подняться высоко под кровлю, в свою контору. Каковой теперь, похоже, предстояло стать еще и его покоями.

Молодой царедворец опустился в кресло, тяжело вздохнул, погладил закрытый том расходной книги. В этот миг его глаза закрыли теплые ладошки.

– Не может быть! Мария? – Борис отшвырнул кресло, развернулся и крепко обнял любимую, целуя ее лицо. Девушка смеялась в ответ, подставляя губам подбородок, щеки, лоб. – Наконец-то! Как я по тебе соскучился! Ты одна? Но почему, откуда?

– Я с отцом, – покачала головой девушка. – Государь пожелал узнать, как продвигается строительство. Ближние слуги поехали вместе с ним. Понятно, батюшка среди них. А я с ним. Как я по тебе соскучилась!

Молодые люди снова поцеловались. Но вскоре девушка положила ладони стольнику на грудь:

– Прости, я должна идти. Если, конечно, ты не желаешь, чтобы отец примчался сюда со стражей. – Она снова коснулась губами его губ. – Чем дальше, тем сильнее он беспокоится о моем… благополучии. Увидимся завтра.

Ей хотелось бы поделиться с любимым очень и очень многим. Тем, как много и нудно донимали ее сестры, хвастаясь своей новой знатностью и тяжелыми кошелями в сундуках, как сказывали, что любовь – есть блажь пустая и неразумная. Что думать надобно не о себе, а о детях. Ибо в роду княжеском дети родятся князьями, а в роду худородном – щенятами безродными, и сего никакой любовью будет ужо не поправить. Как сказывали, что она средь родичей знатных замухрышкой окажется, каковой все стыдиться станут. Что стерпится – слюбится, что любовь уходит, а богатство остается…

А еще у нее случилось много новых знакомых: молодых и юных, высоких и низких, смуглых и румяных, и все сплошь – княжичи, княжичи, княжичи… И что иногда ей было очень и очень трудно…

Но какое счастье наконец-то увидеть лицо любимого и прикоснуться к его губам!

Однако отлучаться юной деве куда-то по ночам – есть поступок неуместный. А потому Марии пришлось ограничиться лишь кратким поцелуем и обещанием подарить любимому весь новый день.

Увы, но новый день стал для стольника Годунова даже более хлопотным, нежели предыдущий вечер. Ибо ему потребовалось срочно истребовать из погребов и амбаров все припасы для обширной царской свиты и ее лошадей, отослать на торг людей за новыми продуктами, разобраться с описью вещей, составить роспись затрат для казны – причем делать это самому, ибо никто из приехавших бояр не знал ни местных купцов, ни того, что находилось в амбарах до выгрузки. И плюс к тому надобно было провести государя по стройке, подробно рассказывая, где и что будет срублено, когда и каковых затрат потребует. И этого тоже нельзя было перепоручить никому другому…

Однако день прошел не зря. Вечером, в трапезной, запивая ужин клюквенным киселем, Иван Васильевич неожиданно произнес:

– У тебя на диво толковый племянник, Дмитрий Иванович! Все знает, везде поспевает. Напрасно серебро не разбрасывает, строит красиво. Зело хочется его возвысить, однако же боярин явно на своем месте пребывает. Посему ныне тебя самого хочу спросить, боярин Борис Федорович… Сказывай, какую награду ты получить желаешь за свою расторопность?

Сидящий внизу стола стольник поднялся под многими десятками взглядов, облизнул пересохшие губы:

– Одна токмо у меня просьба, Иван Васильевич… – начал он и запнулся.

– Так сказывай, боярин! – одобрительно улыбнулся царь.

– Прошу тебя, государь… Будь моим дружком на моей свадьбе! – выпалил Борис.

– И просьбы твои мне нравятся, Борис Федорович! – рассмеялся государь. – Казне от нее никакого убытка. А невеста кто?

– Я, государь! – звонко выкрикнула Мария и поднялась со своего места рядом с отцом.

– Так ли это, Малюта?

– Они помолвлены больше полугода назад, Иван Васильевич, – не стал скрывать общеизвестного боярин Скуратов.

– Когда свадьба?

– Когда пожелаешь, государь! – обреченно вскинул руки Малюта. – Теперь ты дружка, тебе решать.

– Послезавтра! – объявил правитель всея Руси. – Повеселимся от души во городе Великом Новгороде!

– Ура-а!!! – Девушка перебежала к стольнику и обняла его сзади за шею, чмокнула в щеку. – Ну наконец-то ты теперь будешь мой!

– Наконец, – согласился Борис.

– Ты что, не рад? – сразу почуяла неладное невеста.

– Я рад, – поморщился стольник и перешел на шепот: – Вот токмо Никитский двор я для нас с тобой отделывал. А теперь он весь царским двором занят. Мне опять некуда тебя привести!

– С тобой… хоть в шалаше! – снова поцеловала его в щеку Мария. – Хоть в шалаше, хоть на лавках, хоть на одной воде и хлебе! Лишь бы ты был рядом. Ни о чем ином более и не мечтаю…

Когда через день Борис Годунов внес свою молодую жену в горницу наверху, там стоял большой шалаш из снопов пшеницы, накрывающий постель из сдвинутых скамеек – правда, прикрытых сверху периной. А на столе, конечно же, стояла крынка с водой и лежала большая круглая буханка ржаного хлеба.

Но Мария, похоже, даже не заметила вынужденной шутки стольника. Она была счастлива.

10 июня 1571 года

Великий Новгород, Ярославово дворище, строительство царского дворца

Строители перекрыли обширную трапезную резными балками, заведя их торцы в пазы на полутораохватных столбах, и теперь спешно настилали тесовый потолок, опасливо поглядывая на сгущающиеся тучи. Всем хотелось закончить работу до дождя.

Стольник Годунов прогуливался по недостроенной зале, притоптывая ногой по белому ровному полутесу. Однако вопреки его опасениям сшитый торец к торцу пол нигде не скрипел и не «играл».

Возле ног мелькнула стремительная тень – Борис еле успел повернуться, как на него обрушилась тяжесть, закружила, завертела…

– Ого-го-го, братишка! Ты теперь женатик!

– Иришка, ты?! – Приказчик крепко обнял девчушку, крутанул уже сам, затем поставил на пол, отступил, рассматривая красотку в парчовом сарафане. – Да тебя просто не узнать!

Перед ним стоял уже не тот розовощекий пупсик, которого он оставил в Александровской слободе больше года назад, а ставшая почти на голову выше ростом, угловатая, тонкорукая девчонка с тощей шеей, большими ушами, впалыми глазами и острыми скулами. Юбка сарафана сильно не доставала до пола, демонстрируя болезненно тощие лодыжки в войлочных туфельках.

– Не узнать, – еще раз повторил стольник. – Но как ты здесь, откуда?

– С Федькой вперед удрали, – указала головой назад девушка. – С царским обозом тащиться тоска смертная! Вот мы с заводными и сорвались.

– Мое почтение, царевич, – поклонился четырнадцатилетнему мальчугану стольник.

Того облачала атласная рубаха, синие полотняные штаны, бежевые лайковые сапоги. Признать в пареньке знатного отпрыска можно было разве что по широкому поясу с глубоким тиснением и широкими золотыми клепками.

– Хорошего дня, боярин! – вскинул руку сын Ивана Васильевича. – Скажи, тут гулянья какие-то есть? Хотим успеть хоть как-то развлечься, пока батюшка со своими назиданиями не появился!

– Ни отдохнув, ни покушав, ни попарившись?

Царевич презрительно хмыкнул, чуть скривившись.

– Пошли, – крутанулся на каблуках стольник.

– Ха, Борька! Я знал, что на тебя можно положиться!

Приказчик вывел гостей со стройки, указал вдоль улицы:

– Коли дождь начнется, туда до конца ступайте и налево поворачивайте. Увидите стоящий наособицу двор с тыном. То мой двор, буду ждать, пока нагуляетесь. А теперь… – Борис развернулся к Волхову, дошел до моста и указал на северную оконечность Новгородской крепости: – Обойдете твердыню, ступайте до первого перекрестка и направо. Там ужо сами увидите. Если что, Самокатную площадь спрашивайте.

– Благодарствую, боярин! – хлопнул его по плечу царевич, схватил Иру за руку, и они вместе побежали через мост.

– Остальных надолго опередили?! – крикнул им в спину стольник.

– Полдня! – крикнул Федор Иванович.

– Вот проклятие… – тихо отозвался приказчик. – Опять мы с Марией бездомные!

Борис Годунов обустраивал свое будущее семейное подворье с любовью и старанием. Он застелил весь двор толстым лиственным тесом, выстроил амбары с полом из прижатых бревнами плах, отсыпал из песка погреб и ледник (ибо закапываться в здешнюю болотистую землю было бесполезно), возвел дом в два жилья над подклетью с библиотекой и тремя конторами под засыпной кровлей; он выстелил жилые комнаты лучшими коврами, обил стены добротным сукном и кошмой, расписал потолки; приготовил самую лучшую опочивальню, какую только мог вообразить, и отделал четыре комнаты для будущих детей…

Он постарался столь хорошо, что навестивший жилище слуги государь не захотел его покидать и прожил на Никитском дворе больше месяца, всячески нахваливая умение приказчика – в тех самых покоях, что Борис сотворил для себя и будущей супруги.

Только в начале марта молодоженам удалось перебраться в свою опочивальню. Но, похоже, ненадолго. Самое обидное – даже просто уехать из дома куда-нибудь на постоялый двор Годуновы не могли! Ибо Борис являлся служащим Постельного приказа и обязан был следить за тем, чтобы царский двор получал все необходимое – от лошадиных подков до пескарей для государева стола. Делать сие издалека смертному человеку, увы, не по силам.

– Нужно скорее заканчивать дворец, – пробормотал стольник. – Отделать хотя бы царские палаты!

Единственным утешением стало то, что на этот раз Годуновы смогли перебраться наверх без спешки, освободив жилые горницы для властелина всея Руси и его свиты, а наверху сотворить меж сундуками и столом достойную постель. Маленький «шалаш» влюбленных из бархата, перины и персидских ковров.

Сверх того стольник распорядился приготовить обильный ужин, протопить баню и послал слугу на торг за двумя возками сена.

Начавшийся дождь вскоре вернул царевича и Ирину домой. Мокрых, но разгоряченных и довольных.

– Боря, у вас тут есть вертикальная карусель! – первым делом выкрикнул Федор Иванович. – Ты знал, нет?! Это так здорово! Ты взлетаешь выше крыш, потом падаешь вниз, потом снова вверх! Качели новгородцы тоже зело ловко надо рвом поставили. И товары здешние совсем иные, нежели в Москве. Жаль, посмотреть не успели. Да и серебра у меня с собой почти нет.

– Здешние с заката везут, от схизматиков, царевич, – ответил Борис. – Вино в западных землях доброе, крепкое и сладкое. Кружева тонкие, безделушки золотые, белила, сера, бура, киноварь, свинец. Серебро и ткани разные везут. Дешевые, но поганые. Серебра при переплавке четверть в угар уходит, сукно неровное и гниет быстро. Не попадись, коли предлагать станут! Цену сразу втрое ниже московской требуй, – посоветовал стольник. – Да и смотреть на товары лучше не здесь, а возле крепости Ладога. Там перед порогами все купцы свои товары выгружают. Многие прямо там продают и назад возвертаются. Потому цены на тамошнем торгу по всей Руси самые низкие. Взятый у Ладоги товар в Москве сам-три продать можно. А в Казани и сам-пять, коли не промахнешься.

– Откуда ты столько знаешь, Боря? – удивился Федор Иванович, поднимаясь по ступеням крыльца.

– Я ведь стольник Постельного приказа, царевич, – развел руками Годунов. – Разбираться с товарами и верными ценами – моя первейшая обязанность!

– Сухая рубаха найдется? – расстегнул пояс Федор Иванович. – Эту впору отжимать!

– Мои сундуки к твоим услугам, царевич, – поклонился стольник. – Тебе, Иришка, тоже чего-нибудь найдем.

– Благодарствую, боярин! – Паренек через голову стянул одежду. – Так ты сказываешь, Боря, тут рубль вложить – в Казани пять получишь? Вот так просто? Я тоже так хочу!

– Зачем тебе сие, царевич? – удивился Годунов. – В твоих руках вся казна царская!

– Ты путаешь меня с братом, боярин! – похлопал стольника по плечу паренек. – Это Ванька после отца царем станет, это ему и трон, и земли, и армия принадлежать будут. И казна. А мне о хлебе насущном самому придется позаботиться.

Борис Годунов задумчиво пригладил подбородок и решил не напоминать царевичу о его титуле Суздальского князя и о доходах с тамошнего удела.

– Так ты отвезешь меня к ладожскому торгу, Борис?

– Государь не прогневается?

– Отцу до меня дела нет, – махнул рукой царевич. – Даже если я вовсе пропаду, он и не заметит. Ему все Ванька да Ванька… – Федор Иванович прислушался и криво усмехнулся: – Вот, кстати, и они, легки на помине. Скачут.

Он забросил пояс на плечо и вошел в дом, оставив мокрую рубашку на перилах.

Вскоре в распахнутые ворота въехали первые бояре из царской свиты. Спешиваться пред воротами они сочли ниже своего достоинства.

Борис Федорович одернул ферязь, поправил пояс и направился встречать государя.

Судя по всему, Иван Васильевич приезжал в Великий Новгород просто развеяться и отдохнуть душой. Наутро нового дня он отправился на службу в Софийский собор, после чего провел остаток дня на пиру у епископа Леонида и вернулся прямо в свою опочивальню. Новым утром осмотрел строительство, с коего удалился на стены Земляного города. На следующий день опять случилось торжество – встреча пречистой Владимирской иконы, с торжественным крестным ходом, молебном и песнопениями; водружение ее в Симоновом монастыре и служба, переходящая в богатый пир у архимандрита Феодосия. Отдохнув от оного, государь встретился с наместником, князем Петром Пронским, а затем возжелал посетить уже Юрьев монастырь…

– Наконец-то, братик! – Ирина стала первой, кого Борис увидел, поднявшись вечером под кровлю. Девочка подбежала, обняла его, прижалась. – Мы совсем не видимся! Ты все время работаешь!

– Да, – согласился стольник. – Государь меня за сие зело хвалил и наградил… Однако же тебя я в свите не заметил…

– А-а, они скучные, – отмахнулась девочка и крутанулась, позволив раскрыться легким сатиновым юбкам, раскрашенным, словно большой платок, яркими цветами, листьями и стеблями на синем фоне. Верх сарафана был из крашеного льна, с парчовыми плечами. – Молитвы, грамоты да бревна. Тес, грамоты и молитвы. Кому это надо? Мы с Федькой на карусели бегали, и на шаги гигантские. Ты знаешь, какие здесь шаги? По двадцать саженей за раз пролетаешь!

– Царь на ваше самоуправство не гневается? – Борис пробрался мимо своей шумной сестры, обнял супругу и крепко ее поцеловал. – Ты как?

– Сижу и слушаю, – тихо ответила Мария. – Пока интересно.

– Я хитрость одну придумала! – продолжала хвастаться девочка. – Мы с царевичем время от времени с учителями, собранными Иваном Васильевичем из Самарканда, Персии, Казани, и со всякими разными монахами начинаем вдруг заниматься старательно-старательно, со всем прилежанием. Государь полагает, что сын за ум-разум взялся, и на неделю-другую перестает нас тревожить.

– Вскорости он сию хитрость разгадает и…

– Да уж сколько лет ловчим, и ничего, – безмятежно отмахнулась Иришка. – Ты обещал свозить нас к Ладоге, помнишь? Карусели надоели. Тоска.

– Сбежать от службы? Не уверен, что твоя хитрость спасет меня от царского недовольства.

– Ерунда, братик! Иван Васильевич все едино на несколько дней уезжает. Ничего и не заметит. Вспомни, как ты к Марии своей при каждом случае сбегал! Тогда ты гнева государева не боялся. Ну же, невестка, иди сюда! – взбалмошная девчонка вытащила супругу брата из-за стола, схватила за руки и закружила в стремительном шальном хороводе.

Впрочем, разницы между старшей и младшей девушкой было не более шести лет. Так что легко могли веселиться вместе.

– Есть женщины, ради которых и головы не жалко, сестренка, – улыбнулся Борис.

– Надеюсь, любый, ты про меня? – засмеялась красавица Мария. Ее облегал длинный бархатный сарафан темно-синего цвета без единого украшения, а поверх низкого кокошника, больше похожего на сжимающее волосы кольцо, покоилась прозрачная кисея.

– Скажи ему, скажи, невестка! – потребовала Ирина. – Он сперва Федьку раздразнил, а теперь ехать не желает! Так нечестно!

– Куда?

– Говорит, торг у Ладоги самый дешевый и нежданный! В смысле, товары там самые чудные встречаются! Поехали, развеемся! Сколько можно киснуть на одном месте?!

– У-у-х! – Мария отпустила Ирину, отлетела к мужу, обняла его за плечи и крепко поцеловала: – У тебя хорошие приказчики, Боря. Несколько дней и без тебя справятся.

– Вы что, заодно?

– Мне тоже надоело тут в тесноте, – обошла его супруга и обняла уже сзади, чмокнула в ухо: – Давай покатаемся? Очень тебя прошу, милый мой, любимый…

– Чего именно я царевичу наобещал, Иришка? – Стольник положил ладони поверх рук жены. – Все давно из головы выветрилось.

– Поездку, лучший торг и прибыток один к пяти, – охотно перечислила девочка.

– Понятно, – поцеловал сухие ладони супруги стольник. – Тогда надобно взять с собой казну.

Погода выдалась на диво: жаркая и сухая, но облачная, с легким освежающим ветерком. Для дальней поездки лучше и не придумаешь. Вот только над обычным накатанным трактом в летний зной пыль такими клубами стоит – не продохнуть. Коли грузы чем-нибудь не прикрыть – за день толстым желтым одеялом покроются. Еду же и вовсе лучше не возить, коли не хочешь, чтобы потом песок на зубах скрипел. Разве токмо в бочках либо в хорошо провощенных полотняных кулях. По этой причине стольник Годунов и выбрал не прямой путь к Ладоге, по накатанному тракту, а дорогу узким бечевником вдоль Волхова. Не так быстро, зато радовали чистый воздух с ароматами луговых цветов, свежестью речной воды; пение птиц, плеск волн, шелест ветвей прибрежного кустарника.

Сытые, застоявшиеся лошади шли на рысях, легко и стремительно унося на север четырех всадников, двух молодых бояр и двух юных девушек. Путники с интересом смотрели по сторонам с высоты седел, ведя неспешный разговор:

– Боря, ты помнишь, как мы ушли из дома? – Ира поправила прикрывающий волосы кружевной платок. – Если бы только у нас тогда были лошади! Мы бы добрались до Москвы всего за неделю, правда?

– Не знаю, – пожал плечами Борис. – Скакунов нужно кормить, а у нас денег ни копейки не имелось. Самим голодать пришлось.

– Что же вы ели? – громко переспросил Федор Иванович. – Где ночевали?

– Где вечер заставал, там и останавливались, – ответила девочка. – Что найти удавалось, то и ели.

– Как «останавливались»? – не понял царевич. – Но как же вы тогда спали? Где брали постель, чем укрывались?

– Ой, Федька, какой ты наивный! – рассмеялась Ирина. – Ложились на тулуп, накрывались лапником. Если везло, то удавалось рыбку поймать. Если нет, тогда капустку заячью жевали али грибы.

– Просто на тулупе? На земле? – не поверил своим ушам мальчишка. – Разве так можно?

– Нас тоже пару раз в пути ночь заставала, – неожиданно призналась Мария Годунова. – Я тогда маленькой была, да еще гроза началась. До сих пор помню, как молнии в ночи лупили, а мы под телегой теснились. Испугались страшно. А пуще того лошади зашугались, по всем лугам поутру ловить пришлось.

– Я тоже так хочу! – внезапно объявил Федор Иванович. – Хочу спать на земле и есть, что найду! И чтобы гроза!

– Не гневайся, царевич, – пожал плечами стольник, – но сделать для тебя грозу мне не по силам.

– Жалко, Боря! Я полагал, что ты умеешь все, – оглянулся на Годунова царевич. – Но хоть земля-то для меня найдется?

– Все земли окрест твои, Федор Иванович! – развел руками стольник.

– Не мои, – покачал головой паренек. – Отцовские. А опосля отойдут брату.

Царевич дал шпоры коню и сорвался в галоп. Впрочем, уже через час его скакун выдохся и перешел на широкий шаг. Вскоре царевича нагнали остальные путники, стольник поравнялся с сыном государя.

– Ты знаешь, где мы едем, Федор Иванович? – спросил Борис. – Святые земли! Здесь сам Андрей Первозванный проходил и именно здесь, на холме возле сей деревни воздвиг первый на севере христианский крест.

Всадники как раз миновали деревню Грузино.

– Ага… – безразлично кивнул царевич.

Стольник подумал и сказал:

– Скоро стемнеет, Федор Иванович. Коли поворачивать на постоялый двор, надобно делать это здесь.

– А зачем нам постоялый двор, боярин? – тут же вскинул голову царевич. – Нешто окрест свободной земли мало?

– Воля твоя, Федор Иванович… – улыбнулся Борис.

Для привала стольник выбрал обширную луговину недалеко от берега, отделенную от Волхова лишь жидкой полоской из зарослей молодой вербы.

Путники спешились, стольник расседлал лошадей. Девушки ему немного помогли, скинув чересседельные сумки и спутав скакунам ноги, расстелили на земле три войлочных потника и один стеганый, крытый атласом и вышитый желтой шелковой нитью. Царевич в это время бродил среди кустов и заглядывал в мерно катящиеся волны.

Борис, отводя лошадей подальше от места привала, увидел вдалеке на тропе бегущего мужика с топором, быстрым шагом повернул навстречу и перехватил смерда на самом краю травяного поля.

Темнобородый мужик, одетый в замызганную полотняную рубаху и суконную шапчонку, оказался уже без топора. Похоже, разглядел богатые одеяния путников и решил не рисковать, размахивая оружием перед знатными людьми. Однако своей решительности не утратил:

– Сие есть мой покос, боярин! – с коротким поклоном выдохнул он. – Почто травите?!

– Не голоси, от одного выпаса большой беды не случится, – открыл поясную сумку Борис. – Лучше принеси нам пару охапок дров, десяток крупных рыбешек и корзинку репы. Токмо не к стоянке, а на край наволока, к кустам. Чтобы только я видел. Сможешь?

Стольник положил ему на ладонь пяток серебряных новгородских «чешуек».

– Сей миг сделаем! – встрепенулся крестьянин и убежал по тропе обратно.

К возвращению Годунова девушки и царевич уже затеяли игру в камушки – каждый должен был одним щелчком пробить свою окатанную гальку через воротики, образованные двумя другими. Промахнувшийся получал щелбан.

– Я схожу, попробую в реке чего-нибудь поймать, – сказал им Борис и, напустив на себя озабоченный вид, отправился вдоль реки.

Мужик появился где-то через четверть часа. Приодевшись в добротный кафтан и шапку с горностаем, смерд приволок большущий куль из рогожи, полный дров, и корзинку со свеженькими, с красными жабрами, плотвицами, окунями и парой крупных лещей.

– Все как просил, боярин! – тяжело сгрузил он свою поклажу. – Коли еще чего надобно, сказывай. Мой двор тут недалече, в конце тропы.

– Я запомню, – кивнул стольник. – Ступай.

Он выждал еще немного, давая местному время уйти подальше, после чего выгреб рыбу и отправился к месту привала.

– Сегодня нам везет! – бросил он добычу на траву. – На ужин должно хватить. Пойду, пошарю по здешним огородам.

Стольник ушел, скрылся с глаз своих попутчиков, посидел в зарослях бурьяна и вернулся с репой. И уже третьей ходкой приволок куль с дровами.

– Ура-а! – встрепенулась Ирина. – Все как в детстве! Разводи огонь, а я пока улов выпотрошу!

Примерно через полчаса, аккурат к сумеркам, возле кустарника вовсю полыхал костер, вокруг которого сидело четверо людей, одновременно и греясь, и зажаривая рыбешек над огнем на заостренных веточках из вербы – чтобы потом, сковыривая ногтями обгорелую чешую, жадно скусывать зубами горячую белую плоть.

– Первый раз собственное угощение пробую! – неожиданно сказал царевич. – Счастливые вы, все детство так интересно играли… Мне же токмо няньки да воспитатели постоянно досаждали. Всегда как на привязи сидел. Кабы не Ира, что сбегать научила, так и сейчас бы, верно, в клетке медвежьей сидел.

– Я научила? – возмутилась девочка. – А кто меня науськал из окна в сугроб прыгать?

– А кто придумал на деревьях от нянек прятаться?

– А кто норы в сугробе копал?

– Норы это что! А кто в листву палую зарылся да на полдня заснул?

Оба засмеялись, вспоминая былые проделки.

– А с этими тушами чего делать станем, Боря? – указал на лещей царевич. – Их на веточку не нанизать!

– В угли закопаем, когда первый огонь прогорит. Им не меньше часа запекаться надобно. Зато ароматные получаются, просто пальчики оближешь!

Лещи и вправду получились вкусными на изумление, ибо в отличие от прошлого путешествия у Бориса теперь имелись при себе и соль, и туесок с перетертыми пряностями: гвоздикой, шафраном, укропом и горчицей, – к тому же брюхо рыбам он туго забил листьями дикого щавеля и в них же еще и завернул. А сверху – в несколько слоев лопуха.

Ужин путники закончили уже темной-темной ночью. В свете догорающего костра и ярких полуночных звезд они немного передвинулись, сложив войлочные потники вплотную один к другому, поместили в изголовье чересседельные сумки и седла и укрылись стеганым покрывалом, украшенным золотыми вензелями царского сына. И долго-долго смотрели в бархатное небо, переговариваясь о каких-то пустяках.

Рассвет наступил с громких стонов царевича. Он перевернулся, поднялся на четвереньки и поморщился:

– Великие боги, у меня болят все кости от пяток до головы! Как можно так спать? После каждой подобной ночи надобно лечиться целую неделю!

– Ерунда, Федька, сегодня хотя бы мягко и тепло было, – сладко потянулась Ирина. – Когда мы с братом шли в Москву, вокруг еще снег лежал, и костра разводить не получалось. У нас был только один тулуп на двоих, и больше ничего! Помнишь, Боря?

– И вы так ночевали целый месяц? – указал пальцем на подстилку царевич.

– Полгода, – лаконично ответил стольник.

– Это невозможно!

– А помнишь, Федька, как ты предлагал сбежать из Александровской слободы и пешком уйти в твой Суздаль? – широко зевнув, поднялась Ирина. – И как называл меня трусихой, когда я отказалась? Теперь понял, почему я тебя отговорила?

– Да ничего особенного! – повел плечами Федор Иванович. – Тело немного затекло с непривычки. Уже почти прошло. Добрались бы запросто!

– Ты хочешь попробовать еще раз?

– Само собой! – бодро ответил царевич. – Это был самый чудный вечер, каковой я только помню в своей жизни. И что теперь?

– Умываемся, завтракаем – и в путь. – Ирина пробралась через кустарник к воде, опустилась на корточки, зачерпнула ладонями воды.

Федор Иванович последовал ее примеру, присел рядом, умыл лицо, пригладил влажными ладонями волосы.

Мария тем временем обняла и поцеловала мужа, шепотом спросила:

– Вы и вправду сбежали с сестрой из дома?

– Мы были маленькими и глупенькими. Осиротели и потеряли свой дом.

– Бедный ты мой… – Жена провела ладонью по его щеке.

– Уже не совсем бедный, не совсем бездомный и женат на лучшей женщине мира, – вернул ей поцелуй Борис. – Давай сворачиваться и седлаться, Федор Иванович в этом деле не помощник. Царевич не ведает даже половины хлопот, что ждали бы его в одиноком путешествии.

– Вы уже собрались, боярин? – вернулся от реки сын государя. – Ирина меня теперь завтраком пугает. Что мы будем кушать?

Стольник наклонился к сумкам, взял одну из сваленных горкой репок, почистил, разрезал пополам. Один кусок подал царевичу, в другой запустил зубы сам.

Федор Иванович изволил откусить от простенького угощения, прожевал, проглотил. Подумал и спросил:

– Это все?

Борис Годунов кивнул.

Царевич откусил снова и громко, явно не для собеседника, сказал:

– Очень вкусно! Мне нравится! – Он прожевал, сглотнул и спросил: – Ты научишь меня добывать рыбу, боярин?

– Запросто, – пожал плечами стольник. – Но зачем тебе, Федор Иванович? Ты все еще желаешь сбежать в Суздаль?

– Пока нет. Но вдруг захочу?

– Да, в жизни случается всякое, – согласился стольник. – Конечно, Федор Иванович, я покажу все, что знаю. Еще репки?

– С большой радостью! – опять громко ответил царевич. – Ты не беспокойся, я почищу сам!

Подкрепившись, путники поднялись в седло.

– Скачите по бечевнику, – указал вперед стольник. – Мне надобно ненадолго отлучиться. Вскорости догоню.

Лишних вопросов ему задавать не стали – всем же понятно, по какой причине люди в сторонку отлучаются. Однако Борис Годунов отвернул не к зарослям, темнеющим вдалеке, а на тропку, что начиналась от края наволока, перешел на рысь и вскоре увидел впереди обнесенный жердяной изгородью двор. Возле ворот стольник натянул поводья и громко свистнул:

– Эй, хозяин!!! Хозяин, ты дома?!

Уже знакомый боярину бородач выглянул из сарая, расплылся в улыбке и поспешил к воротам, на ходу вытирая ладони о рубаху:

– Доброго дня, боярин! Мое почтение! Чего ныне желаешь?

– Ты чем рыбу ловишь? Сетью али вершей?

– Вершей, боярин. Путанку, ее ведь каждый день проверять надобно, утром и ввечеру. А в вершу коли рыба вошла, так хоть вечно там сидеть останется, живая и свежая.

– Как ее найти? Твою ловушку?

– На берегу помост у меня стоит. Ну, по воду ходить, белье полоскать… Так загородка от нее немногим выше начинается.

– Хорошо. А огороды у тебя где? Грядки с морковкой, репой или капустой?

– Коли от помоста по тропе на берег подняться, то по правую руку аккурат капустные ряды будут.

– Отлично, – расстегнул сумку стольник, достал серебряный алтын: – Вершу свою до конца недели не проверяй. Коли увидишь меня на огороде своем, не подходи и не мешай. Ну и, понятно, дров принеси на прежнее место, если я появлюсь. Корзинку и куль я, кстати, там оставил. Забери, еще пригодится.

– Все, что пожелаешь, боярин! – обрадовался крестьянин, зажимая денежку в кулаке.

– Ты, главное, спутникам моим на глаза не попадись! – Борис Годунов дал шпоры коню и умчался догонять остальную компанию.

В торговые слободы возле Ладоги путники доскакали уже в вечерних сумерках. Дворы, амбары, склады, навесы для скота, привязи коней и бесконечные ряды телег раскинулись здесь так далеко от берега, что царевич, пару раз высказавший желание снова заночевать на берегу, даже не вспомнил о сей прихоти. Стольник же уверенно вывел путников к одному из обнесенных тыном дворов, постучал в ворота, въехал в гостеприимно распахнувшиеся створки.

– Рады видеть тебя, боярин! Наше почтение, боярин! Добро пожаловать! – к гостям кинулись сразу несколько мальчишек в нарядных атласных косоворотках, приняли поводья, помогли путникам спешиться. – Просим в дом, боярин!

– Вижу, тебя здесь знают, Борис, – отметил сын государя.

– Разумеется, Федор Иванович, – кивнул стольник. – На мне же строительство дворца для твоего батюшки! Здесь многие товары зело дешевле выходят, как я уже сказывал. Для сбережения царской казны многие закупки я делаю тут и самолично. Чем меньше посредников, тем меньше расходов.

– Мое почтение, Борис Федорович! – На крыльце появился упитанный седобородый старик, серое лицо которого покрывали мелкие темные пятна. Несмотря на жаркую погоду, хозяин нарядился в добротный синий зипун с желтыми шнурами на швах, с петлями застежек из тех же шнуров и с собольей оторочкой. На голове глубоко сидела округлая соболья шапка.

Вестимо, таким одеянием старик желал выразить свое уважение гостям. Либо доказать, что он тоже совсем не нищий смерд.

– Лучшие покои приготовь, Гудимир! – распорядился стольник. – Двое покоев!

– Перины уже перестилаются, боярин, – поклонился старик. – Баню приготовить?

– Федор Иванович? – вопросительно повернулся к спутнику Борис.

– Нет, боярин, – отрицательно покачал головой царевич. – Устал я что-то. Спать хочу.

– Бани не нужно, Гудимир, – снова повернулся к хозяину стольник. – Просто накрой нам ужин.

– В трапезной?

– Да. Сделай нам стол, пока слуги комнаты готовят.

Чем хороши постоялые дворы – так это тем, что на них всегда есть готовая еда. Хоть горячая, хоть холодная, хоть даже с ледника – на любой вкус, сразу и столько, на сколько хватит денег.

Впрочем, роскошествовать путники не стали, ограничившись одним на всех запеченным глухарем, заячьими почками на вертеле, говяжьими языками в лотках, тертой редькой, солеными грибами и кулебякой с квасом.

– Истинное наслаждение, – подвел итог ужину заметно осоловевший царевич, и мальчик из прислуги увел его отдыхать в снятые комнаты.

Торг возле Ладожских порогов был торгом купеческим – здесь продавались не платки, серьги, кульки и горсти, а бочки, тюки, мешки и охапки. Украшения тут сбывались сундуками, хлеб – баржами, сласти – телегами. Посему для обычного человека здесь и смотреть, в общем, было не на что. Народу много, торговые ряды – бесконечные. Однако же все, что лежало или стояло за спинами купцов, – это бочонки, короба, мешки и кули из рогожи.

И тем не менее, прежде чем покупать баржи и тюки, товар следовало хорошо рассмотреть и оценить, и потому здесь тоже имелись лавки, пусть и немного. Просто требовалось знать, где искать. Стольник Постельного приказа это знал и поутру сразу отвел царевича и женщин за мост через реку Ладогу, указав на просторные парусиновые шатры:

– Нам сюда. Здесь иноземцы, урядных грамот не имеющие, покупателей ждут. Как товар продадут, сворачиваются. Коли желаешь найти для торговли что-то нежданное, надобно искать здесь.

Внутреннее убранство шатров богатством тоже не отличалось. Просто бочки и короба, поверх которых выставлялся товар. У одних это были мешочки с орехами или сушеными ягодами, у других – отрезы тканей или связки мехов, у третьих – кубки, кувшины, блюда и миски.

– Это хороший товар? – указал на отполированные до блеска тарелки и стопки царевич.

– Ничего, – пожал плечами стольник. – Похоже на золото, но сильно дешевле. Иные могут и купить. Меди у нас на Руси нет, не всякий о подмене догадается.

– Как нет? – изумился сын государя. – У нас же его…

– Так привозное все, Федор Иванович, – объяснил Борис Годунов. – Олово, свинец, медь, серебро – оно у нас все привозное. У нас сего добра нет, зато железа с избытком. В иных краях железа нет. Посему тамошние люди все и всё, от гвоздя до меча, либо у нас покупают, либо из наших слитков куют. А взамен медь и серебро присылают. Мы им одно, они нам другое. На том вся торговля и живет.

– Так это хороший товар? – опять указал на кубки и кувшины царевич.

– Так-сяк, – пожал плечами стольник. – Князья едят с серебра и золота, черный люд с дерева и обожженной глины. Кому нужна медь? Разве купец средней руки покрасоваться пожелает. Знамо, покупатель рано или поздно найдется. Однако для хорошего торга надобен товар, каковой на прилавке долго не залежится. Например, белый свинец в слитках. Его и ремесленник с радостью возьмет, и пушкарь, и ювелир. Сами опосля, что надобно, отольют. Сие же баловство для мелких лавочников. В лавке захудалой выставить да удачу месяцами ждать. Белый свинец в слитках есть? – спросил Борис тощего гололицего иноземца в большом берете с пером и в куцей куртяшке.

Ответом стал переполненный ненавистью взгляд. Услышанная лекция заезжему купцу явно не понравилась.

Четверо знатных гостей перешли в соседний шатер, остановились перед тюками тканей. Несколько из них были развернуты, демонстрируя солидные лоскуты.

– Что скажешь? – повернул голову к спутнику царевич.

– В землях схизматиков хороши токмо вино и каменщики, Федор Иванович, – сразу предупредил стольник. – В остальном разве изредка повезти может.

– Чего же тогда везут? – удивился сын государя.

– Не токмо в качестве ценность. Иногда лучше товар плохой, но дешевый. Коли надобно нечто яркое, но ненадолго сделать. Украсить ради праздника, прикрыть на время ремонта, тут оно и подойдет. – Стольник пощупал край сукна и вдруг спросил: – Сколько?

– Пятнадцать тюк! – встрепенулся купец.

– За одиннадцать возьму все, что есть, – предложил Годунов.

– Мало, – мотнул головой торговец, такой же тощий и бритый, что и в соседнем шатре.

– Увозить сукно южнее Москвы смысла нет, – отвернулся от него стольник. – Коли его вдвое супротив здешнего отдать, то навара никакого. А если дороже, то оно с индийским в цене сравнится. Индийское лучше, покупателей на здешнее не найдешь.

– За четырнадцать отдам! – повысил голос купец.

– Зачем же ты его хотел купить, боярин? – не понял Федор Иванович.

– Пол перед покоями царскими выстелить, – загнул палец Борис Годунов. – Его затаптывать станут быстро, через год все едино менять придется. Так зачем на хорошее тратиться? Стены в людской и сенях обить, в коридорах и подсобках. Там, где взгляд царский не падает, однако опрятность требуется. Ну, и как подбой в опочивальне и покоях использовать. Подбой не вытрется и не сваляется. Зачем переплачивать?

– Тринадцать! – выкрикнул торговец.

– Боря, ты посмотри, какой чудесный бархат! – провела ладонью по синей ткани Мария. – Никогда такого длинного ворса не видела.

– Наш дом уже полностью отделан, любимая, – улыбнулся ей стольник. – А отрез на платье или покрывало здесь не продадут.

– Двенадцать с полтиной! – вздохнул купец.

Борис же перешел к жене, тоже пощупал бархат, выщипнул несколько ворсинок, потянул и порвал крайнюю нить.

– И правда хорошая ткань, добротная, – кивнул стольник. – Вот эту бы я за пятнадцать взял. Всю.

– Но она стоит двадцать два! – взмолился купец.

– А бархат хорошо идет южнее Москвы? – поинтересовался царевич.

– Неплохо, – кивнул Борис. – Эту бы я даже одобрил. Однако не дороже восемнадцати. Иначе не отобьется. Ее ведь еще нужно доставить до Новгорода, нанять ушкуй или ладью, дать задаток команде, оплатить волоки на Мсте и у Волочка, стоянку у Нижнего Новгорода…

– Если возьмете все, отдам за восемнадцать, – смирился купец. – Весь бархат и все сукно.

– За одиннадцать?

– За двенадцать! – упрямо оскалился купец и ощутимо напрягся.

– По рукам! – протянул ему ладонь стольник.

– Damn barbarians![6] – ругнулся торговец, кивнул и вытянул руку в ответ.

– Отлично поторговались! – Царевич весело хлопнул Бориса по плечу, едва они вышли из шатра. – Мне понравилось! Теперь что, поищем свинец?

– Правильная мысль, Федор Иванович, – согласился стольник. – Однако поперва надобно о вывозе уже купленного товара позаботиться. А то как бы за простой корабля платить не пришлось.

– Тогда ты ищи возки, а я посмотрю, где тут еще что продается! – предложил сын государя.

– Как скажешь, Федор Иванович, – кивнул Борис. – Мария, извини, что не зову с собой. Придется много побегать.

Стольник сказал правду. Сперва ему пришлось пройтись по рядам возничих, сговариваясь о работе и указывая, куда надобно подъехать за грузом. Телег же для опустошения трюмов морского ушкуя потребовалось целых сто сорок штук. Решив этот вопрос, Годунов поспешил в крепость, обороняющую подступы к порогам, вошел на подворье воеводы.

Бориса Федоровича тут знали, пропустили в хозяйские покои без лишних вопросов, и вскоре молодой царедворец крепко обнял курносого и низкорослого, совершенно безбородого боярина, одетого в шелковую рубаху и опоясанного простым ремнем.

Знатность и богатство человека, носящего настоящий китайский шелк, не нуждалась в лишних подтверждениях.

– Я пришел к тебе ненадолго, Игорь Дмитриевич, – наконец разжал свои объятия стольник. – Мне нужна твоя помощь. Вернее, мне нужен кто-то из твоих лучших доверенных приказчиков. Ты ведь, я полагаю, опять готовишь новый торговый караван? Возьми в него еще одну ладью.

– Ты хочешь вложиться в мое товарищество? – явно удивился воевода. – Почему, дружище? Ведь всегда отказывался!

– Со мною царевич Федор Иванович, – отступил на два шага стольник. – Ему захотелось поиграть в купца. Где-то раздобыл изрядный кошель серебра и тратит без жалости. Он уже взял для торгового дела сотню возков бархата, а теперь ищет медные слитки. Мы ведь не желаем, чтобы сын Ивана Васильевича прогорел на первом же деле?

– Хочешь сказать, друг мой, никакого прибытка мне мои старания не принесут? – сразу сделал правильный вывод воевода.

– Разве строительство дворца приносит мало дохода, Игорь Дмитриевич? – склонил голову набок царский стольник. – Разве мало еще принесет? Полагаю, доброе отношение царевича и его хорошее настроение стоят куда больше горсти серебра. Мы станем первыми людьми, о которых будет вспоминать будущий Суздальский князь при желании что-то купить, продать или построить.

– Вестимо, ты прав, дружище, – после недолгого размышления кивнул воевода. – Пожалев сегодня копейку, как бы рубля будущего не лишиться. Будь по-твоему, велю приказчику о твоих товарах порадеть. Вернешься в Новгород, он к тебе подойдет. Ты токмо это… На свинец сильно не налегай. Лучше серу берите, зелье ныне на юге в цене. Но не дороже трех алтын за две бочки! Ну и, само собой, вина можно закупить. Вино нигде и никогда не залеживается.

– Как скажешь, Игорь Дмитриевич! Тогда я к царевичу побежал. А то как бы без меня серебро на глупости не спустил!

Однако опасения стольника оказались напрасны. Сын государя всея Руси надолго задержался в ювелирной лавке с непривычными украшениями: золотые ожерелья, фибулы и браслеты, кулоны и серьги из драгоценных камней – все это имело меховую оторочку. Даже перстни! В широких же оплечьях и нарукавниках меха и вовсе оказались главной частью украшений, служа драгоценной основой для самоцветов.

– Ты посмотри, Борис, какая красота! – увидев Годунова, подозвал его царевич. – Какой изысканный вкус!

– Ты прав, Федор Иванович, – согласился стольник. – Жаль, что это не иноземный товар, а наш, русский. Его отправлять к Москве бесполезно. Проще взять прямо там. Давай поищем более доходное добро?

– Может, купим хотя бы самые красивые?

– Нам же не нужно двадцать сундуков, Федор Иванович! – покачал головой Годунов. – А несколько штук можно выбрать и в новгородской лавке, их округ Самокатной площади с избытком. Для прибыльной торговли очень редко нужен самый лучший товар, царевич. Для прибытка нужен ходовой. Давай пройдем по торгу, поищем.

– Ты о чем?

– Золото боярин на палец надел, – показал свое обручальное кольцо Борис. – И оно ему на всю жизнь, и еще детям-внукам останется. А вот вино он купил да выпил и новым днем еще за бочонком придет. Серу купил, на мельнице с углем и китайским снегом перемешал, из пищали стрельнул – и все, новая нужна. Товар, может, и грязный, однако же без него не обойтись. В тяжкую годину люди все золото свое отдать готовы, лишь бы зелье для своих пушек найти.

– Сера и вино? – переспросил сын государя.

– Все остальное на Руси свое имеется, – пожал плечами стольник.

– Может статься, все же сперва покушаем? – неожиданно предложила Мария. – Полдень давно миновал. Тут можно чем-нибудь подкрепиться?

– А вот кому пироги, сбитень, квас, яблоки в карамели! – словно услышав ее, появились с разных сторон коробейники с лотками, полными всяких вкусностей.

После перекуса настроение компании заметно улучшилось, удача пошла под руку, и покупатели в считаные часы опустошили кошель царевича, закупив шестьсот двадцать семь бочек серы и семьдесят бочек вина. Точнее – сто тридцать бочек на круг, просто за остальное вино из корабельного трюма доплатил Годунов.

Дождавшись возле моста, пока стольник сговорится с возничими, царевич спросил:

– И что теперь, боярин? Будем сопровождать обоз?

– Нет такой нужды, Федор Иванович, – покачал головой Годунов. – Нам отсель до Великого Новгорода два дня пути, а телегам идти полную неделю. Мы успеем добраться домой, отдохнуть, сговориться о корабле, отдохнуть еще, после чего спокойно встретить обоз и проводить его к нужному причалу.

– Звучит просто, – почесал затылок царевич. – Неужели это может принести доход в пять рублей на каждый потраченный?

– Минус затраты на плату извозчикам, на корабельщиков, на найм ладьи или ушкуев, на оплату причалов и перегрузки, – напомнил ему стольник. – Полагаю, рубля полтора из сих пяти надобно сразу вычесть.

– Умножить капитал втрое тоже хорошо. Когда я получу прибыль?

– Если малую, то месяца через три, когда груз доберется до Нижнего Новгорода либо до Казани.

– Что значить «малую»? – тут же навострил уши сын государя.

– За Волгой меха впятеро дешевле, нежели здесь, Федор Иванович. Коли выручку не забрать, а мехами в обратный путь закупиться, доход вырастет вдвое.

– Три с половиной плюс три с половиной? – загорелись глаза царственного паренька.

– Получается семь, – кивнул стольник.

– Ты молодец, Боря! – Царевич хлопнул молодого человека по плечу. – Я тебя не забуду!

– В нашем мире, Федор Иванович, – улыбнулся Борис, – славу приносит война, счастье приносит любовь, а богатство приносит торговля. Остается выбрать, чего тебе хочется больше.

– Ну, положим, на войне тоже богатую добычу ратники сбирают, – возразил царевич.

– Ой ли, Федор Иванович? – усмехнулся стольник. – Ты на степняков, вон, посмотри али на казаков. Все они войной живут, век за веком токмо тем и занимаются, что в походы за добычей хотят! И много богатства им сие принесло? Голодранцами живут, с голоду пухнут, в юртах зимуют, сменной одежды не имеют, два раза в жизни моются. Вот тебе и прибыток ратный. А мужика русского на год в уделе спокойном посади: у него и изба теплая вскорости стоять будет, и коровы в хлевах, и пашня возделана, и амбары хлебом полны.

– А через год придет татарин да все это и разграбит, – мрачно пообещал царевич.

– Коли мужик не один окажется, а с друзьями, то не токмо избу, но и крепость срубит, Федор Иванович. Такую, что татарин все зубы об нее переломает. А коли государь у мужика мудрый окажется, то крепость сия не возле избы встанет, а на порубежье дальнем, дабы и близко степняков али схизматиков не подпустить. И тогда станут мужики русские как сыр в масле кататься, а тати всякие с брюхом пустым на луну ночами выть.

Потемневший с лица царевич чуть помолчал. Передернул плечами и хрипло пробормотал:

– Тебе истории таковые не мне, а брату моему, Ивану, сказывать надобно. Это ведь не я, а он на трон после батюшки сядет! А моя судьба в Суздале пиво пить да лис с зайцами по буреломам гонять.

Стольник понял, что случайно задел очень болезненную для спутника тему, и предпочел не отвечать.

– Или заместо пива хоть делами торговыми заниматься, – наконец пробормотал царевич и спросил: – Теперь мы можем возвращаться в Новгород?

– Если тебе больше не хочется здесь задерживаться, Федор Иванович, – пожал плечами стольник.

– Здесь скучно, боярин, – отмахнулся сын государя. – Ни каруселей, ни скоморохов, ни зазывал, ни лавок, ни веселья.

– Ничего себе, лавок нет! – фыркнула Иришка. – Федька, посмотри по сторонам!

– Какие же это лавки, если в них ничего не купить? – ответил царевич и резко выдохнул, мотнул головой, отгоняя тяжкие мысли: – В общем, тоска смертная. Борис, так ты научишь меня добывать еду в дальних скитаниях?

– Разумеется, Федор Иванович! Ничего сложного.

– Надеюсь, это выйдет интереснее, нежели по торгу бродить! – наконец-то снова улыбнулся паренек. – Пошли отсюда!

Путники отправились в путь на рассвете с первыми солнечными лучами, снова обозревая окрестности с высоты конского седла. Успевшие отдохнуть скакуны шли ходко, временами Борис Годунов даже срывался на рысь, раскидывая руки и подставляя грудь свежему ветру, либо устраивая погоню за бабочками. Царевича это тоже вроде как развлекало, девушки не отставали, и потому к месту предыдущей стоянки всадники примчались задолго до вечера.

– Лучше здесь остановиться, – решительно спешился стольник. – Коли дальше поскачем, сумерки могут в Грузино застать. А ночевать среди деревни… Ну, разве что на постоялом дворе?

– Нет-нет. – Царевич тоже натянул поводья. – Хочу еще раз поспать на земле! У меня еще никогда такого не было…

Борис Годунов расседлал лошадей, снял сумки, скинул попоны с конских спин.

– Ты скоро? – нетерпеливо спросил царевич.

– Идем! – Борис взял одну из сумок, вытряхнул ее содержимое и перекинул через плечо. Кивнул девушкам: – Мы сейчас!

Он быстрым шагом направился вниз по течению, на ходу объясняя:

– Почти все смерды всегда ловят рыбу, Федор Иванович. Коли рядом есть река, пруд, озеро, хотя бы ручей, обязательно какую-нибудь снасть в нее забросят. Либо сетку, либо вершу, либо перемет, либо еще чего придумают. Коли неподалеку от воды есть жилой двор, есть смысл к берегам присмотреться. Искать либо веревку, либо уходящий в глубину плетень. Ты смотри, Федор Иванович, смотри!

Вместе молодые люди добрели по тропе до жердяных мостков, миновали густой куст осоки, перешагнули ручеек с темно-красным песчаным дном.

– Ага, попались! – вытянул руку стольник. – Видишь эти колышки, Федор Иванович? Похоже, мы нашли вершу. Пошли проверим?

Борис стал раздеваться. Царевич последовал его примеру и отважно вошел в воду.

Дно быстро уходило в глубину, и вместе с тем росла высота плетня, верхний край которого примерно на две ладони не доставал до поверхности. Когда волны начали захлестывать молодым людям на плечи, в загородке внезапно обнаружился просвет с загнутыми вверх по течению краями.

– Мотня здесь! – обрадовался стольник. – Так не достать, глубоко. Давай я тебя подсажу, Федор Иванович, а ты перегнешься через край и пошаришь в воде? Если нащупаешь рыбу, хватай ее и бросай на берег!

Борис сложил руки в замок, царевич встал в него ногой, приподнялся, перегнулся, навалившись животом на прутья, запустил руки на всю глубину, поводил из стороны в сторону и вдруг охнул:

– Тут что-то есть, есть!

– Лови!

– Есть! – Паренек приподнялся и метнул в траву серебристое тельце. Наклонился обратно, поводил и опять, выпрямившись, швырнул добычу на берег. – Поймал, поймал!

Лицо государева сына раскраснелось от азарта. Теперь он опускался в воду с головой, нашаривая в плетеной ловушке лещей и окуней, хватал, выбрасывал и снова нырял.

– Хватит уже, Федор Иванович! – попытался остановить его стольник. – Тут уже не на один, на три ужина хватит! Довольно!

Однако вошедший в азарт царевич барахтался в воде еще довольно долго, даже когда рыба уже совсем перестала попадаться в пальцы.

– Кажется, кончилась… – наконец смирился царевич, перегнулся обратно и рухнул спиной в реку. Тут же встряхнулся, встал на ноги и, загребая воду ладонями, стал пробираться к берегу. Борис вышел на траву вместе с ним, раскрыл сумку, и в четыре руки молодые люди собрали где-то с полпуда еще бьющейся, пахнущей свежестью, серебристой добычи.

Рыболовы отнесли сумку своим спутницам, и царевич, все еще горя азартом, спросил:

– Теперь мы идем за репой, боярин? Как ты ее добываешь?

– Пошли… – предложил стольник.

Они вернулись к причалу, поднялись по тропке на берег. Здесь почти от самого уклона начинались огородные грядки с капустными кочанами, свекольной ботвой, перьями лука, укропом.

– Лучше не высовываться, Федор Иванович, – предупредил стольник. – Как бы хозяин не заметил. Мы занимаемся не самым богобоязненным делом.

– Ага! – от таких слов царевич только приободрился, опустился на живот. – Что теперь?

– Нужно незаметно подобраться и срезать пару крайних кочанов. Больше нам не съесть.

– Я пошел… – Паренек змеей заструился по траве, выхватил косарь, быстрыми ударами срубил самые крупные капустные головы, метнул стольнику, прижался к земле, ловко отполз, скатился по склону и со смехом вскочил на ноги: – Все получилось! Бежим!

Вскоре «воришки» оказались на стоянке.

– Любимая моя, ты почистишь? – Борис передал кочаны жене. – Иришка, с тебя рыба. Я сейчас вернусь.

Он пробежался вдоль кустарника, в конце луга повернул налево, прошел вдоль бурьяна и вскоре увидел куль с хворостом, переложенным березовыми поленьями.

Смерд вовремя заметил путников и выполнил все, о чем они с Борисом договаривались.

– Молодец, – облегченно кивнул Годунов, сгреб дрова в охапки и пошел обратно.

Вскоре на берегу заполыхал костер, вокруг которого, похрустывая нарезанной ломтями капустой, сидели четверо путников и слушали страстный рассказ царевича о том, как он голыми руками ловил рыбу в реке и как хитро и незаметно пробирался через грядки. Добытые им окуни, плотвицы и лещи, щедро пересыпанные солью и пряностями, лежали, дожидаясь своего часа быть закопанными в углях или оказаться нанизанными на вертелах из веточек вербы.

Когда на небо высыпали звезды, сытые и веселые путники забрались все вместе под стеганый потник и еще долго не могли заснуть, переговариваясь и рассказывая забавные истории из своей жизни, но по большей части – услышанные от других. И потому, когда поднявшееся солнце залило их лица ярким светом, поднимались путники с неохотой, отчаянно зевая. Не спеша подкрепились рыбой и капустой, лениво оседлали лошадей и тронулись в путь только около полудня.

Естественно, что в Новгород они прискакали уже поздней ночью, когда на небе зажглись звезды и на небосклон выполз яркий полумесяц. Иных путников в такое время стража оставила бы ночевать за воротами, но для царевича Федора Ивановича, понятно, сделали исключение.

На Никитский двор всадники въехали и вовсе около полуночи, бросили поводья сонной дворне.

– Спасибо тебе, Боря, порадовал! – обнял стольника царевич. – Никогда еще у меня столь забавного приключения не случалось! Надо будет как-нибудь повторить!

– Только пожелай, Федор Иванович! – приложил ладонь к груди Годунов.

– Пожелаю… – пообещал в ответ царевич. – Славный ты боярин, Борис! И умный, и веселый, и хозяйственный. Такой не в стольниках сидеть должен, в конюших, не менее! Как двор у меня свой появится, обязательно к себе тебя заберу!

– Ты сможешь полагаться на меня во всем, Федор Иванович, князь Суздальский! – пообещал молодой царедворец.

– И на меня, – широко зевнула Ирина.

– Тебе доверься, через день от Суздаля одни развалины останутся! – рассмеялся паренек, но все равно обнял подружку: – До завтра, Иришка!

– До завтра!

И царевич отправился в опочивальню.

Годуновы пошли выше, Мария всем телом прижалась к мужу.

– Ты смотри, как удачно прокатились, Боря, – улыбнулась она. – И повеселились, и ты уже почти конюший. Как мыслишь, Федор Иванович об обещании своем не забудет?

– Я ему забуду! – погрозила в воздух кулачком Ирина. – Я ему быстро уши за таковое беспамятство откручу! Мой братик будет всегда со мной и самым главным!

Похоже, свое вечное присутствие рядом с царевичем девочка под сомнение не ставила.

Первое, что поразило утром стольника Постельного приказа, – так это стоящая в доме тишина. Невероятная, непривычная, полная и глубокая. Почуяв неладное, Борис вскочил, поправил одеяло на безмятежно посапывающей супруге, быстро оделся, натянув штаны и сатиновую косоворотку. Вышел из конторы прямо босиком, опоясываясь на ходу, спустился ниже. Прошел по тихим пустынным коридорам жилого этажа, по съедающей звуки шагов кошме. Осторожно приоткрыл дверь в свои покои.

Там тоже царили тишина и покой: пустые лавки и стол, опрятные, тщательно вытертые сундуки, пушистые ковры, вычищенные и хорошо начесанные стены.

– Мне что, все приснилось? – вслух пробормотал Борис Годунов. – Царь со свитой здесь были или нет?

Он прикрыл створку, развернулся, быстро прошагал до лестницы, стал спускаться дальше – и тут наконец-то увидел одного из холопов, недавно взятого в дворню новгородского сироту:

– Зяблик, стой! Где наши гости?

– Дык, боярин… – опустил на пол скрученную кошму юный слуга. – Еще вчерась сорвались! Как весть о набеге татарском пришла, государь разом сбираться повелел. Сам же сразу в седло прыгнул и шасть за ворота… Сиречь, со свитой малой ускакал. Э-э-э… – Мальчишка спохватился и низко поклонился хозяину.

– Какой еще набег? – переспросил его стольник и тут же отмахнулся: откуда малому-то знать?

Борис Годунов опустился ниже, вышел на крыльцо, осмотрел с высоты просторный двор, с которого исчезли все возки, завалы из тележных колес, груды кулей и стопки бочек. Под навесами стало пусто без сотен лошадей, амбары стояли с распахнутыми дверьми. Поднявшаяся еще на рассвете дворня приводила хозяйство в порядок, сгребая к хлеву ошметки сена и выметая песок, собирая остатки навоза, ополаскивая тесовый настил.

– А царевич, стало быть, остался при мне, – пробормотал стольник. Поджал губы, опустил взгляд на свои босые ноги и покачал головой. – Если кто чего и знает, то токмо епископ Леонид… Но не бежать же к нему за новостями?

Не получив ни от государя, ни от дядюшки никаких приказов, стольник просто продолжил свою работу, – строя новый дворец, следя за отделкой царских покоев, жилых крыльев для свиты и поднимая свежие срубы для приказов, людских комнат и иных служб. Вдоль берега Волхова работники начали складывать заднюю стену крытой коновязи и сеновалов по краям.

На правителя всея Руси Борис Годунов трудился честно, однако же и себя тоже не забывал. Из казны, понятно, не крал – боже упаси от подобной дурости! Но вот знакомство с купцами стольник уже давно обратил себе на пользу, вкладываясь понемногу в разную торговлю… Хотя теперь уже – и помногу.

Огромный обоз с товаром Годунов встретил не один, а вместе с Федором Ивановичем, и на их глазах все бочки и тюки с товаром были сняты с возков и исчезли в бездонных трюмах двух ушкуев, под роспись доверенного приказчика. Царевич самолично вручил тому же корабельщику подписанную полным титулом грамоту с поручением закупиться заволжскими мехами на все вырученное серебро, и караван из пяти кораблей, отвалив от новгородских причалов, растворился в синеве бескрайнего Ильменя.

– Вот и все, Федор Иванович, – кивнул стольник. – Хорошо, коли к заморозкам возвернутся. Раньше ждать не стоит. Коли беды какой не случится, конечно. Торговое дело рисковое. Войны неурочные, разбойники, ураганы, камни подводные по рекам враз купца нищим оставить могут.

– Я за их успех уже службу в Перыни заказал, – ответил царевич. – Святилище всех земель древнейшее. Молитву тамошнюю, знамо, все боги услышат. Беды не попустят. А я, Борис, пожалуй, еще немного по здешнему торгу похожу. Посмотрю, поспрошаю. Здесь купеческие ряды богатые и интересные, не то что у нас в слободе.

Борис Годунов предпочел промолчать. Он очень опасался, что оставшийся на его попечении сын государя учудит какую-нибудь глупость – или деньги лишние растратит, или сам где-то покалечится, или новгородцы на баловстве поймают и по незнанию зашибут… У младшего сына Ивана Васильевича, известное дело, завсегда шило в заднице. Но отвечать придется ему, стольнику Постельного приказа, по воле судьбы оставшемуся на подворье старшим… Однако опасения оказались напрасными. Федор Иванович разве только несколько раз подступал с вопросами о товарах и рыбалке и даже отправился как-то с местными промысловиками на Ильмень, да еще и Ирину с собой прихватил, но особых хлопот не доставлял.

Куда тревожнее стали приходящие с севера вести. Проезжие люди сказывали о сгоревшей начисто Москве, о сгинувшей в пламени армии, об обезлюдевших землях, о совершенно разоренных южных краях державы. От таких разговоров волосы вставали дыбом и душа холодела от ужаса. Чудилось, что вот-вот, со дня на день, всадники в степных стеганых халатах возникнут под стенами Новгорода. Даже Федор Иванович, поддавшись общему настроению, забросил баловство и просиживал целые дни с воспитателями и учителями, несколько раз за обедами заводил со стольником разговоры о нехватке крепостей в южном порубежье и каждую неделю отъезжал в какой-нибудь из ближних или дальних монастырей для молитвы о даровании победы русскому оружию. Ирина каталась с ним, но вскоре начала жаловаться на скуку.

Ко всеобщему облегчению, к концу лета прибывающие в Великий Новгород путники перестали рассказывать чудовищные страсти, и вскоре выяснилось, что великая крымская рать дошла токмо до Москвы и сразу повернула обратно. И хотя столица сгорела полностью, расходиться для разбоя татары побоялись, а потому урон державе оказался не столь огромен, как померещилось поначалу.

Новгород вздохнул с облегчением, архиепископ отслужил благодарственный молебен в честь чудесного избавления от басурманской напасти, после чего во многих храмах среди ночи вдруг начинали время от времени сами собой звенеть колокола.

Горожане сочли это чудо очень добрым знаком и провели в честь небесных заступников особый крестный ход.

К середине сентября строители наконец-то закончили отделку царских хором и срубили людские горницы, подвели под крышу дома, назначенные для свиты, и избы государевых приказов. А в конце месяца примчался гонец с грамотой. В письме государь потребовал от стольника Бориса Годунова без промедления явиться в Александровскую слободу, причем с сестрой и супругой.

Обложившись урядными грамотами, сметами и отчетами, стольник за шесть дней провел сверку расходных книг и сложил их в сундук. На седьмое утро супруги отправились к правителю всея Руси. Мария Годунова – в легком возке, обитом изнутри кошмой, а снаружи крытом темно-бордовой кожей. Ее супруг, царевич и юная Ирина гарцевали верхом, поглядывая на окружающих сверху вниз. Впрочем, от верховой езды путники ничего особо не выигрывали, поскольку все равно тащились со скоростью телег, груженных дорожными припасами.

Девять хорошо одетых слуг, три десятка лошадей, четыре повозки, бояре с дорогими поясами, сверкающими золотом и самоцветами – обоз выглядел весьма внушительно. Простые смертные издалека склонялись перед ним в поклонах, служивые люди уважительно уступали дорогу, и подобное отношение встречных людей доставляло Ирине немалое удовольствие. Такое, что девушка ни разу не сменила седло на более удобный диванчик в возке.

Телеги ползут медленно, даже легко нагруженные и запряженные парами лошадей, а потому путь из Новгорода через Валдай, Верхний Волочек, Торжок, Тверь, Клин, Дмитров и Сергиев Посад отнял полный месяц, и в Александровскую слободу путники въехали, когда в небе уже закружились первые крупные снежинки.

В этот раз Годуновы остановились на подворье боярина Скуратова – оно было куда просторнее каменных палат царского постельничего. Здесь супругам даже отвели собственную опочивальню с горницей перед ней, в каковой вольготно расположилась Ирина Годунова и три ее служанки.

Вечером Борис с Марией сходили в баню, пропарившись там почти до полуночи, потом удалились в опочивальню, где не заснули до самого утра в тревожном ожидании встречи с царем. Сию тревогу молодые супруги глушили в страстных объятиях и долгих сладких схватках. Да так усердно, что, задремав перед рассветом, ухитрились проспать заутреню.

Но после богослужения, едва отзвенели церковные колокола, стольник, одевшись во все чистое и прихватив свиток с планом дворца и указанием завершенных построек, отправился в палаты настоятеля.

Государь всея Руси к сим годам успел притомиться игрой в аскетичного монаха – и потому восседал на резном кресле из темно-красной вишни в красной же ферязи с богатым золотым шитьем и собольей оторочкой, в шапке с большим самоцветом на лбу. На пальцах сверкали перстни, посох обвивала золотая чеканка, сапоги имели яркие яхонтовые наносники. Яркие богатые наряды красили бывалого правителя, оттеняли цвет лица, прятали морщинки на шее, и потому выглядел царь куда моложе своих сорока лет. Пожалуй что лет на тридцать, не более.

Оплечья и царственных регалий при Иване Васильевиче не имелось – все же сие был не торжественный прием, а решение обычных повседневных дел. Вопросы податей и земель, жалобы и просьбы, иные насущные хлопоты.

Слева от государя стоял седобородый и сероглазый князь Иван Мстилавский с худым лицом, покрытым мелкими морщинками. Про сего воеводу даже до Новгорода дошли нехорошие слухи, что именно он провел татар до Москвы… Однако же, вестимо, врали – иначе откуда ему возле трона взяться? Второго боярина Борис не знал, равно как и писца, сидящего у ног Ивана Васильевича и записывающего его указания.

Только писец в сей зале монашескую рясу и носил.

В общей череде прочих приказчиков стольник дошел до трона, поклонился:

– Мое почтение, государь! Сие есть мой отчет о дворце твоем новом. Хоромы твои ныне…

– У меня для тебя известие важное имеется, Борис Федорович, – перебил его правитель всея Руси. Забрал свиток и, не раскрывая, передал князю Мстиславскому.

– Я весь внимание, государь, – еще ниже склонился стольник.

– Женюсь я, Борис Федорович! Через неделю под венец!

– Мои поздравления, государь!

– Поздравления? И это все?

Стольник Постельного приказа в недоумении поднял голову, и правитель всея Руси весело расхохотался:

– Али ты забыл, Борис Федорович, как я у тебя в дружках на свадьбе ходил? Долг платежом красен! Теперь твоя очередь!

28 октября 1571 года

Александровская слобода

Незадолго перед рассветом, когда супруги Годуновы еще утопали в самом сладком и глубоком утреннем сне, над царской обителью внезапно раскатился оглушительный гул в сопровождении переливчатого колокольного звона. Борис вздрогнул от неожиданности, приподнялся. Уже через миг вскочил, выбежал в горницу перед опочивальней и тихо выругался: на сдвинутых скамьях, укрытых периной, лежало только скомканное одеяло.

Иришка куда-то удрала.

Царский стольник торопливо оделся, выбежал из дома, с подворья, домчался до Распятской церкви – и обнаружил перед дверьми на звонницу четверых стрельцов с бердышами, одетых в длинные красные кафтаны с большим запахом на груди.

Служивые повернулись ему навстречу и скрестили бердыши:

– Назад, боярин!

– Что здесь? – поднял голову Борис.

– Иван Васильевич повелел наверху шалунов запереть, коли уж им в колокола звонить так нравится. Сказывал, пусть хоть весь день играют, раз уж втемяшилось. Сегодня праздник, сегодня можно!

С верхнего яруса звонницы выглянула Иришка – розовощекая, белозубая, в рысьей шапке. Выглянула и тут же отпрянула обратно. Стольник помахал ей ладонью. Подумал, пожал плечами и отправился обратно на подворье Скуратовых, переодеваться.

За сестру он особо не беспокоился. Не одна, чай, наверху. С дружком закадычным. А царевича Иван Васильевич наверху не бросит. Помаринует немного да простит. А вот у Бориса сегодня ожидался важный и насыщенный день.

С первыми лучами солнца из ворот Александровской слободы выехала процессия, украшенная лентами, обвешанная колокольчиками и бубенцами. В нарядных санях пребывал государь – в собольей шубе с золотым шитьем, в высокой бобровой шапке, облепленной шелковыми лоскутами. На облучке восседал Малюта Скуратов, на конях справа и слева – Борис Годунов и Иван Сабуров. Оба в синих ферязях, покрытых вышивкой, опоясанные красными кушаками и в красных шапках. Позади скакали еще несколько столь же нарядных бояр, однако они были без кушаков и в обычных тафьях.

Путь оказался недолгим – через мост и к высокому дому, тоже украшенному лентами и яркими платками.

Дружки жениха спешились, прошли к крыльцу, к лестнице, на нижней ступени которой стояли две женщины в сарафанах с пышными, многослойными юбками и в коротких меховых душегрейках.

– Хорошего вам утра, бабоньки! Хорошего утра, хозяюшки! – низко поклонился им Малюта Скуратов. – Ездили мы полями, ездили мы долами, ездили мы лесами, ездили ровными дорогами. Возили мы добра молодца, искали ему луч света яркого, искали ему радость дневную, искали ему сладость ночную. Искали-искали, да привела нас дорога ровная и к порогу вашему. Сказывают, у вас есть лучик ясный, радость душевная, сладость ночная.

– Нет к нам пути-дороги добру молодцу, – нараспев ответили женщины, – нет у нас луча ясного, радости душевной, сладости ночной. Токмо тьма пустая и серая, токмо тишина глухая и тоскливая.

– Есть у нас чем расцветить вашу серость тоскливую, милые хозяюшки, – оглянулся на двух других дружков Скуратов.

Борис и Иван достали из-за пазухи нарядные головные платки, предложили:

– Дозвольте повязать их вам, хозяюшки!

Женщины с готовностью наклонили головы. Дружки накинули платки поверх кокошников и резко потянули на себя, сдергивая хозяек со ступени… Не со всей силы, конечно же, – ведь это был всего лишь обряд. Убранные с пути защитницы дома, смеясь, отошли в сторону, повязывая на себе подарки, а дружки направились дальше. Жених не спеша двигался следом.

– Кто вы такие и чего вам тут надобно? – наверху крыльца оказались еще две скромно, даже серо одетые тетки.

– Ездили мы полями, ездили мы долами, ездили мы лесами, ездили ровными дорогами, – завел прежнюю песню Малюта. – Возили мы добра молодца, искали ему луч света яркого, искали ему радость дневную, искали ему сладость ночную…

– Нет к нам пути-дороги добру молодцу, – ритуально заныли женщины, – нет у нас луча ясного, радости душевной, сладости ночной…

– Привезли мы вам радость яркую во тьму вашу, хозяюшки! Звезды яркие, серебряные!

Дружки выгребли из кошелей за пазухой по горсти монет и бросили им под ноги.

Женщины кинулись собирать добычу, а дружки и жених проскользнули дальше, перешагнув через порог дома, миновали сени и остановились перед крупной дородной бабой, одетой во все черное.

– Низкий тебе поклон, великая хозяюшка… – приложил руку к груди Малюта. – Ездили мы полями, ездили мы долами…

Хозяйка дослушала присказку, склонила голову. Напевно ответила про тьму пустую и серую, про тишину глухую и тоскливую.

– Есть у меня, добрая хозяюшка, чем твою тоску серую развеять, – полез за пазуху Малюта, достал кубок золотой с самоцветами, кожаный бурдюк, до краев наполнил кубок вином и протянул могучей охраннице.

Та приняла подношение, не спеша осушила, перевернула, уронив на пол несколько последних капель, и произнесла:

– Сладкое твое угощение, гость дорогой. Сразу краше и светлее мир становится. Угодил ты мне, так угодил! Будь по-твоему, пропущу я добра молодца в тоску и серость здешнюю, дозволю лучик яркий в нем поискать. Три попытки ему на сие дарую. Коли найдет свой лучик, разрешу ему с собой унести. А не найдет, на себя пускай пеняет. Не быть ему тогда с добычей редкостной, не получит он ни света, ни радости, ни сладости ночной!

Дружки прошли в дверь, оказавшись в просторной горнице, освещенной лишь девятью свечами в трех высоких подсвечниках. А еще здесь находились девять девушек одного роста. Все – хорошо одетые, в бархатных и парчовых сарафанах, с наборными поясами, либо с поясами, украшенными золотыми накладками. Головы всех незнакомок накрывали двойные шелковые платки.

Жених переступил порог, и хозяйка тут же хлопнула в ладоши:

– Выбирай, добрый молодец, каковая из сих невест твоя?

Девушки тут же стронулись с места и закружились в двойном хороводе, один круг которого пересекался с другим.

Иван Васильевич склонил голову набок, приступил к невестам, внимательно вглядываясь в незнакомок. Загадка была не столь уж простой: сарафаны полностью скрывали тело, платки прятали лицо, и наружу выглядывали только кисти рук и кончики длинных кос. Да и то не у всех.

– Вот она! – выхватил из хоровода одну из невест государь. Нетерпеливо откинул платки…

И Борис Годунов в полном изумлении узнал в красавице свою собственную жену!

– Это не твой лучик, добрый молодец! – выдохнул он, перехватил Марию за локоть, привлек к себе, крепко поцеловал. – Это мой!

– Не угадал! – засмеялась хозяйка и хлопнула в ладоши снова: – Вторая попытка! Выбирай!

Жених опять повернулся к хороводу, вскинул ладони и замер, осматривая красавиц.

Невесты совершали несколько проходов, когда он опустил руки на плечи еще одной:

– Вот она!

Он откинул платок, и Малюта громко цыкнул зубом:

– Опять ошибся! Эта радость не твоя! – И боярин Скуратов отвел несостоявшуюся невесту в сторону. Вернулся за спину государю и довольно громко шепнул: – На косу, на косу смотри!

Иван Васильевич не ответил, вглядываясь в проплывающих мимо невест. В этот раз его размышления длились намного дольше. И наконец решился, выхватив еще одну девушку из хоровода.

Его избранница немного выждала. Но поскольку жених никак не решался снять платок с ее лица, откинула пелену сама.

– Не покидай нас, Марфонька! Не уходи, не бросай! – Остальные девушки разом откинули со своих лиц платки и дружно заголосили: – На кого же ты нас оставляешь, Марфонька! Останься с нами, сестренушка! Останься с нами, кровинушка!

Однако Иван Васильевич решительно обнял невесту за плечи и вывел девушку из дома.

Когда молодые появились на крыльце, собравшиеся возле дома и на крыльце разразились приветственными криками, принялись забрасывать их зерном и серебряными «чешуйками»[7]. Государь и его избранница спустились с крыльца по живому коридору, торжественно уселись в сани. Малюта вернулся на облучок, двое других дружков поднялись в седла, и свадебная процессия двинулась обратно в слободу, остановилась перед Покровским храмом. Молодые, держась за руки, торжественно поднялись по ступеням, по ковровой дорожке прошли к алтарю, к поджидающему их митрополиту Кириллу. Здесь случилась небольшая заминка – подружки невесты, и Мария Годунова в их числе, чуть опоздали. Но вскоре нагнали Марфу, встали за девушкой. Митрополит воздел крест и начал таинство венчания.

После выхода из церкви молодые супруги, осыпаемые уже крупным серебром, и все гости двинулись на праздничный пир – и только Борис Годунов и Иван Сабуров отправились в покои молодых, дабы хорошенько отстегать постель – выгнать из нее злых демонов, что любят прятаться на брачном ложе, шугануть страшными криками чертей из-под лавок и из сундуков, обтрясти занавески. После исполнения положенного ритуала дружки остались сторожить входную дверь до тех пор, пока к опочивальне не пришли молодые.

– Борис! – подманил стольника зарумянившийся после пира государь. – Ступай, вели моего оболтуса с колокольни выпустить. А то он со своим упрямством всю ночь звенеть станет.

– Сей миг исполню, государь, – поклонился Годунов и тут же кинулся выручать узников звонницы, беспокоясь не столько о царевиче, сколько о своей сестре. Он никак не ожидал, что тем придется сидеть так долго!

Однако «узники» оказались здоровыми, благополучными и веселыми. Даже излишне веселыми – от обоих изрядно попахивало хмельным.

– Ты что, пила? – взял сестру за плечи Борис.

– Очень пить хотелось, боярин! – вместо нее ответил царевич. – А ничего другого не имелось.

– Вы взяли с собой вино, Федор Иванович? – перевел взгляд на паренька стольник.

– Нет, боярин. Преданные люди корзинку с припасами передали, – широко ухмыльнулся царевич.

– Тебя проводить в царские покои, Федор Иванович?

– Не беспокойся, боярин, уж здесь я точно не заблужусь, – отмахнулся царевич. – Спать хочется, да и у Ирины глаза слипаются. До завтра, Иришка!

Стольник отвел хмельную сестренку на подворье Скуратовых, уложил, немного подкрепился, после чего вернулся к спальне молодых исполнять свой долг верного сторожа.

– Когда государь был моим дружком, он моей спальни не сторожил, – пробормотал Борис. – Токмо невесту помог забрать, да в храме поручился. На пиру рядом посидел.

– Иван Васильевич был твоим дружком? – изумился Иван Сабуров.

– Да, – просто кивнул стольник.

– Великая честь! За что он тебя так возвеличил?

– Просто повезло, – пожал плечами Борис Годунов. – Но кроме уважения сие ничего не дало. Как был простым слугой в Постельном приказе, так и остался.

– Может статься, мне повезет больше? – с надеждой вздохнул Иван Сабуров. – Надоело в сотниках ходить. Может, пост воеводы где-нибудь попросить? Как полагаешь, даст?

– Не продешеви, дружище, – покачал головой стольник. – Может статься, он для тебя уже место повыше наметил. А попросишься воеводой – воеводой и поедешь.

– Тоже верно, – согласился боярин.

– Ты в дружки-то как попал?

– Жена моя с Марфой давно знакома. Царица наша ее в подружки захотела. А я, так получилось, в царские дружки попал. Сам не просился. Вестимо, Марфа сие доброе дело сотворила…

Так за разговорами и тянулась для служивых долгая зимняя ночь.

На рассвете дружки – в этот раз к ним присоединился и боярин Малюта Скуратов – сопроводили молодых супругов в баню и заняли место у дверей с саблями наголо. Не потому, что тем грозила какая-то опасность, – а просто по издревле заведенному правилу.

Где-то после полудня царственная пара наконец-то напарилась. Дружки сопроводили их на свадебный пир, в этот раз уже и сами сев за стол. Борис немного перекусил, осушил кубок вина за здоровье молодых, потом еще один…

…и проснулся в своей опочивальне, на подворье Малюты Скуратова.

Как ни пытался стольник вспомнить, что же происходило на царском пиру – но в памяти сохранились лишь отдельные обрывки событий. Целиком запеченный осетр, кулебяки, жареные пескари… Вино… Он помнил лишь, как кушал и пару раз выпил.

– Надеюсь, я хотя бы ничего не натворил, – вздохнул Борис, поднялся, вышел из опочивальни, в одной рубахе сходив до ветру. Умылся в людской из ведра, поднялся обратно наверх и попал в объятия супруги.

– Ну, наконец-то! – расцеловала его Мария. – Я уже бояться начала. Весь день проспал, всю ночь и еще полдня! Ты как себя чувствуешь? Хорошо?

– Хорошо, – кивнул стольник.

– Чего-нибудь хочешь?

– Спать…

– Ты в этом уверен? – тихо рассмеялась молодая женщина, толкнула его на перину, упала рядом и стала целовать шею своего возлюбленного супруга…

Из своей опочивальни Годуновы вышли только к завтраку.

– Вот и главный царский приятель пожаловал! – обрадовался боярин Скуратов, восседающий во главе стола. – Государь о тебе уже спрашивал!

– По-доброму али во гневе?

– Не беспокойся, – пригладил раздвоенную рыжую бороду Малюта. – Ныне он счастлив и благостен. Хотя уже начал задумываться о государственных делах. Так что засидеться тут тебе не удастся. Но до завтра можешь отдохнуть.

Второго ноября стольник Постельного приказа Годунов вновь стоял в малой зале дома игумена перед восседающим на троне государем, приложив руку к груди и почтительно склонившись.

– Стараниями твоими я доволен, Борис Федорович, и за то награждаю тебя поместьем в двести четвертей в Заволочье, в Важском уезде, – провозгласил Иван Васильевич. – Как я понял из отписки твоей, дворец мой новый в Великом Новгороде к моему переселению готов. Посему повелеваю тебе принять казну мою, и службы дворовые, и приказы Поместный и Разбойный принять, в Новгород доставить и там их разместить. С тобою для охраны сего добра полк стрелецкий пойдет под рукою князя Мстиславского, какового я сим указом наместником Новгородским назначаю. Справишься, Борис Федорович?

– Не сомневайся, государь. Все исполню с прилежанием! – пообещал стольник, уже прикидывая в голове, как разместить всех людей и все службы в еще недостроенном дворце.

Но Борис Годунов был уверен, что справится. Ведь минувшие два года прошли не зря. Новые хоромы, пусть и незаконченные, были огромными[8]. Горниц хватит всем.

14 августа 1572 года

Господин Великий Новгород, Софийский собор

Стольник Постельного приказа Борис Годунов стоял в почти полностью заполненном храме в заднем ряду, опустив голову и слушая распевный голос архиепископа Леонида, иногда крестился и вспоминал минувший год, столь разный и насыщенный.

В том году случились и великие награды – поместье в двести четвертей, какового он еще даже и не видел, однако которое уже начало приносить хороший доход, присылаемый тамошним старостой. В том году пришлось и немало потрудиться, ибо едва только стольник доставил в Новгород личную казну государя и разместил во дворце выведенные из Александровской слободы приказы, как вслед за тем, уже в феврале, на Волхов прикатился обоз из четырехсот пятидесяти телег уже с государевой казной, архивами и остальными приказами.

Только Борис нашел места для них – прикатила вся остальная свита и сам государь…

По счастью, новые хоромы пришлись Ивану Васильевичу по душе – уступать правителю свою опочивальню Годуновым больше не пришлось. Отдельное жилье было отстроено и для обоих сыновей правителя. А Федору Ивановичу сверх того досталось по прибытии еще и две тысячи двести три рубля – полученный с торгового дела доход. Царевич оказался толков и две тысячи тут же вернул обратно в дело.

Не успел стольник, принявший и обустроивший сотни людей, перевести дух – пришли вести о новом великом османском нашествии. Царь умчался разводить полки, вернувшись в начале лета с одной малой свитой. Все воеводы, опричники, вся стража, способная носить оружие, ушли туда – останавливать полчища басурман.

Над Новгородом повисло долгое гнетущее напряжение, настолько зловещее, что многие купцы даже начали распродавать товар, запирать дома и уходить с семьями на корабли, отплывая кто к родичам, кто к друзьям, кто на север, а кто в заморские страны. Иные хозяева отсылали семьи, прятали накопленную казну, отказываясь у ремесленников от новых заказов.

Заметно подорожали хлеб и соль…

Но в один из душных августовских дней к Новгороду внезапно прискакала кавалькада веселых запыленных всадников, одетых в одни рубахи и порты, но опоясанных саблями. Через распахнутые ворота гости промчались к царскому двору, въехали в него прямо верхом – неслыханная дерзость! Натянули поводья лишь у ступеней главного крыльца. Спешились.

Распахнулась входная дверь, на крыльцо вышел государь – в темно-бордовом бархатном халате, опоясанный кушаком и с посохом в правой руке. Стукнул посохом об пол, вскинул подбородок, провел левыми пальцами по острой бородке и громко спросил:

– С чем прибыли, бояре?

Воины сняли с седла последнего из всадников, одетого в истрепанный стеганый халат, со связанными за спиной руками, прикрученными к телу, и весьма небрежно бросили на нижние ступени:

– Сие есть Дивей-мурза, государь! Главный османский воевода!

– Добро… – кивнул правитель всея Руси. – А где прочие басурмане?

– Не гневайся, государь, – развел руками один из гонцов. – Нету их больше. Порубали всех.

Несколько мгновений Иван Васильевич помолчал, потом слабо улыбнулся:

– Отдыхайте, бояре! Низкий мой вам поклон.

И уже через час по высочайшему повелению зазвенели колокола во всех храмах и монастырях, извещая добрый люд о случившейся радости, и вместе с тем начались благодарственные молебны об избавлении от басурманской напасти, каковые очень быстро перешли во всеобщие радостные гуляния.

На следующий день молебен назначили царским – в Софийском соборе, в присутствии государя, всей его свиты и дворни… И вот Борис Годунов стоял здесь, в самом заднем ряду, вспоминая долгий минувший год и глядя в спины толпящихся впереди бояр.

Увы, но в окружении государя стольник все еще оставался одним из самых худородных слуг. И его место было позади всех прочих знатных царедворцев, у самой-самой двери.

Худородной, понятно, была и сестра Бориса – Ирина. Она тоже не имела права находиться в первых рядах, рядом со своим детским приятелем, и потому… И потому царевич Федор Иванович пожелал отстоять благодарственный молебен во дворце! Во дворовом Николо-Дворищенском соборе. Пусть вместе со стрельцами и холопами, но стоя бок о бок с подругой детства.

Поцеловав крест по окончании службы, Федор и Ирина, посмеиваясь, вместе вышли из храма, вдвоем сбежали по ступеням и отправились через мост. Обогнули крепость, вышли на Самокатную площадь.

Увы, здесь царили шум, гам и веселье. После долгой тревоги и мрачного ожидания военной напасти честной новгородский люд торопился предаться гулянию и развлечениям, сбрасывая страх и напряжение. Среди качелей и гигантских шагов было не протолкнуться, со стороны каруселей доносились крики и хохот, у реки били в бубен скоморохи, возле рва звенели гусли и звучала девичья песня, где-то рычал медведь, где-то отвечал зверю дружный гусиный гогот.

Конечно, царского сына со спутницей новгородцы с готовностью пропустили бы к любому увеселению, но какое это развлечение, если все вокруг молча стоят, склонив головы, и смотрят долу? Ни шутки-прибаутки, ни смеха, ни веселой толкотни. Федор Иванович не для того одевался в нарядный, но простой кафтан без подбивки, а Ирина – в ситцевый сарафан с цветастой вышивкой, чтобы потом полдня на одни спины вокруг себя смотреть.

Поняв, что к каруселям не пробиться, паренек отвернул к навесам, указал на лавку со сластями:

– Иришка, сластей хочешь?

Девочка отказываться не стала. Подойдя к лотку, молодые люди с охотой покидали в рот рулетики яблочной и малинной пастилы, закусив левашниками и халвой, запили их сытом, прихватили насаженные на палочки яблоки в карамели. Федор Иванович бросил мальчишке за прилавком серебряную монету, и друзья двинулись дальше.

Еще через лоток они купили кулек кураги и горсть чищеных орехов, снова повернули к каруселям – и опять отступили, не желая быть раздавленными в толпе.

– Пошли, лавки посмотрим? – предложил царевич. – Вдруг, чего интересного углядим? Может статься, и брату твоему для торга чего найдется…

Они отвернули от площади в проулок, полностью состоящий из одинаковых домов в два жилья: внизу лавка на всю избу, наверху – жилые комнаты. Паренек толкнул первую попавшуюся дверь – и тут же отвернул обратно:

– Скобари!

Рассматривать гвозди, петли, скобы и прочие строительные железяки настроения у обоих и правда не было. Друзья прошли чуть дальше, оказавшись среди ковров и кошмы, покрутились и тоже вышли. Выбирать обивку стен или покрытие для пола им показалось неинтересным.

– Нужно поискать ювелирную лавку, – предложил Федор Иванович. – Я помню, как видел в Ладоге очень забавные меховые украшения. Твой брат сказывал, в Новгороде они тоже имеются.

Друзья уже более осмысленно двинулись по торговой улице, заглядывая под навесы и в двери, лишь иногда задерживаясь, чтобы рассмотреть нарядные сбруи или ткани, пощупать булатные клинки или чеканную посуду. Узорчатая утварь, меха и кафтаны, филигрань и резная кость… В одной из лавок уже успевшие ко всему привыкнуть молодые люди застыли в недоумении, и к ним навстречу тут же поспешил низкий смуглый торговец, пахнущий ладаном, кареглазый, большеносый и совершенно бритый. Ни усов, ни бороды, ни волос на прикрытой войлочной тюбетейкой голове.

– Мое почтение, добрые люди, вы пришли как раз куда надобно, – поклонился явный басурманин.

– Ты так полагаешь? – перешел на арабский язык царевич. – Чем же ты торгуешь?

– Я торгую весельем, о юный премудрый мурза! – так же по-арабски ответил торговец.

– Почему мурза? – от неожиданности вернулся на русский язык Федор Иванович.

– В нашем языке нет слова «боярин», – уважительно поклонился купец.

– Что же у тебя за веселье? – заинтересовалась Ира.

– Наряды, о красавица! – развел руками по сторонам хозяин. – Наряды персидские, наряды индийские, наряды немецкие, наряды китайские. Всего за пару монет вы можете ощутить себя жителями любых заморских земель. А коли понравится, так и купить сей наряд, дабы гостей на пиру удивить али самим развлечься!

– Китайские? – Федор Иванович и Ирина переглянулись, и девочка переспросила: – Можно примерить?

– Для тебя, красавица, наряд найдем с легкостью, – поклонился купец. – И для тебя, добрый молодец, тоже. – И на всякий случай добавил: – Всего за пару монет.

Подобрать костюм нужного размера и вправду оказалось несложно – китайские одежды оказались очень просторными и надевались с большим запахом. В них имелось много легкого шелка, белого и красного, а пояса были золотистые, шириной в три ладони.

По понятным причинам торговец больше помогал пареньку, девочке он лишь показал, как и что надевается, а сам ушел за занавеску. Китайский сарафан состоял из очень большого куска хитро сшитой ткани с просторными рукавами. Когда облачившаяся Ирина взмахнула руками, она ощутила себя лебедушкой – края обшлагов опускались ниже пояса.

– Федя, ты готов?

Молодые люди вышли из своих загородок и одновременно взмахнули «крыльями» – явно испытывая одинаковые эмоции. Вместе рассмеялись, разглядывая друг друга. На царевиче свободно висела просторная, но очень короткая курточка красного шелка, ниже были широкие синие шаровары и деревянные сандалии, голову прикрывала странная шапка, похожая на свернутый лист лопуха. Ирине повезло больше – у нее на голове алел огромный цветок, похожий на бутон шиповника.

Торговец принес два больших зеркала из полированного серебра, подсветил гостей от двери еще одним зеркалом, уже изрядно вытертым.

Молодые люди покрутились, посмеялись. Федор Иванович повернулся к хозяину:

– Какие есть еще?

– Не желаете немецкий?

– Давай!

Потратив около получаса, друзья облачились, вышли навстречу друг другу, однако на этот раз большого восторга не выказали. Федор Иванович был одет в жесткий темно-коричневый балахон длиной до бедер и тощие суконные штаны, плотно облепляющие ноги. Ступни попали в деревянные колодки, более пригодные для пыток, нежели для ходьбы. Ирина, наоборот, оказалась затянута в пыточное приспособление сверху: жесткий каркас туго сжимал ребра и плющил грудь. Снизу же юбка расходилась в стороны, изображая колокол из бархата.

– Фу, уродство! – поморщился Федор Иванович. – Неужели у тебя нет ничего получше?

– Персидские одеяния куда краше… – торопливо предложил купец.

– Ну, раз уж начали… – Паренек махнул рукой: – Ладно, неси персидское!

– Сей миг, боярин! – Басурманин увел его за занавес, расстегнул куртяшку, убежал. Стало слышно, как он, постоянно извиняясь, распустил завязки на платье девочки, выскочил к пареньку, забрал снятую одежду, умчался. Чем-то загрохотал, вернулся со свертком, раскатал на сундуке, пояснил: – Сие есть штаны, сие сапоги, сие кафтан и шапка.

Торговец снова убежал, громко спросил:

– Дозволь войти, красавица?

– Неси, я жду! – отозвалась Ирина.

– Вот штаны персидские, вот кофта тамошняя, вот шапка… – Басурманин закашлялся и перебежал к царевичу: – Дозволь подсобить, боярин?

Восточный наряд оказался забавен: невероятно просторные синие шаровары, но доходящие только до колен, высокие войлочные сапоги, вышитые зеленой и красной вязью, а сверху – опять же войлочная куртка, очень короткая, всего до пояса, но тоже покрытая вышивкой, разукрашенная бисером, с длинными рукавами. На голову посетителя купец заботливо посадил похожую на перевернутый кубок шапчонку с пришитой по центру кисточкой, заботливо опоясал гостя его же ремнем.

Федор Иванович вышел в лавку, покрутился перед зеркалами, приосанился, вскинул подбородок:

– А чего, удобно! Коли в седло запрыгивать, то получше кафтана будет. Вот токмо зимой до утра не доживешь. Иришка, ты как?

– Я? Да вот! – Девочка вышла из-за загородки и лихо крутанулась на одной ноге.

На голове ее красовалась небольшая чалма с огромным изумрудом во лбу, из-под которой ниспадала легкая шелковая кисея, продетая золотой нитью. На плечах росли в стороны небольшие парчовые крылышки, из-под которых вытягивались укутанные в бежевую шелковую пелену руки. Синяя парча обнимала и приподнимала грудь, ниже превращаясь в мягкий облегающий бархат. Серебряный пояс, увешанный мелкими монетками и жемчужинами на коротких цепочках, не стягивал талии, а острой стрелкой устремлялся от бедер вниз, и от него начинались атласные то ли штаны, то ли юбки – просторные, но свои для каждой ноги. Через несколько небольших прорезей проглядывала розовая кожа, щиколотки обнимали парчовые манжетки, переходя в усыпанные самоцветами мягкие тапки.

Царевич ощутил, как в его груди образовался горячий ком и ухнул куда-то вниз, и зашумело в ушах, а во рту пересохло. Девчонка, с которой он вырос, с которой лазил по заборам, деревьям и звонницам, с которой катался с горок и прятался в кустах, бок о бок с которой он слушал тоскливые уроки и убегал к каруселям – эта девчонка невероятным образом обратилась в невероятно красивую, сказочную, самаркандскую принцессу, что грезилась ему в детской полудреме, когда няньки рассказывали царевичу вечерние побасенки. Сияющие глаза, ослепительная улыбка и заразительный смех, пластичное сильное тело, все движения и изгибы которого внезапно открылись взору паренька.

– Нравится?! – Ирина крутанулась снова и улыбнулась, вскинула руки, сверкающая жемчугами и самоцветами, звенящая серебром и вся переливающаяся радугой в отраженных неровным зеркалом лучах.

Федор Иванович, пребывая в сем безумном наваждении, приблизился к ней, обнял и, не устояв перед порывом, крепко поцеловал в яркие алые губы…

– Федька, ты сбрендил? – отпихнула его девушка и торопливо вытерла рукавом губы. – Ты чего делаешь?

– У нас в Персии так принято, – по-арабски ответил царевич и покосился на купца: – Я беру эти наряды, басурманин. В мешок заплечный уложи, с собой заберу.

– Ишь, расхватался! – буркнула Ира, еще раз протерев ладонью рот. – А может, мне наряд сей не понравился?

– А может, я не для тебя? – склонил голову набок Федор Иванович. – Может, я девку какую нарядить хочу? Вдруг, это не ты красивая, а просто одежда такая?

– Федька, ты точно перегрелся! – Ира красноречиво постучала кулаком себе по лбу и ушла за загородку.

– Три рубля… – осторожно выдохнул басурманин.

– Ага… – безразлично кивнул покупатель, и купец с безмерной тоской понял, что продешевил как минимум раз в пять.

20 сентября 1572 года

Великий Новгород, Никитский двор

Дверь в контору слабо пискнула, проворачиваясь в петлях.

Стольник Годунов вздохнул и поднял голову к черному слюдяному окну, пытаясь распознать в отражении резных пластин позднего гостя.

– Чем занимаешься, братик?

– Как всегда, Иришка. Дневной приход с расходом свожу. – Стольник макнул перо в чернильницу и вернулся к работе, перенося вычеты из набравшихся за день грамот в толстую книгу.

– Понятно… – Девушка прошла вперед, оперлась бедром о край стола, приподнялась и с поворотом села прямо на истрепанный том со строительными вычетами. На ней был бежевый бархатный сарафан, изрядно вытертый, и бархатная же округлая шапочка с горностаевой оторочкой. Наряд довольно скромный, но Ирина сама такой выбрала. Ныне, слава небесам, Борис мог одевать сестренку как угодно по ее желанию. Хоть в меха, хоть в шелка, хоть в парчу. Доходы позволяли.

Девушка положила руки на колени и стала разглядывать потолок, безмятежно помахивая ногами.

Борис закончил страницу, опустил перо в чернильницу и спросил:

– Чем занята, сестренка?

– Да вот, посоветоваться хочу. – Ирина постучала пальцами по коленям. – Федька последнее время неладным каким-то стал. Чего теперь с ним делать, не понимаю…

– И чего в нем такого переменилось?

– Да вот даже не знаю, как сказать, братик, – сразу двумя руками почесала затылок девушка. – Смотрит он на меня как-то… Странно. И трогает по-странному.

– Он тебя что, лапает?! – Стольника словно окатило кипятком, и он вскочил с кресла.

– Да если бы… – посетовала Ира. – Я бы ему хоть по морде тогда дала. А он… – Она невнятно пошевелила пальцами. – Сколько раз за прошлый год он меня и за руку брал, и за косу дергал, и на сучья подсаживал, и за плечи хватал… Не сосчитать! А сейчас… Он теперь меня за руку так берет, будто я в краске вся перемазана. Так осторожно-осторожно, будто испачкаться боится. От косы шарахается, к плечам и вовсе не касается. И смотрит, ровно на чудо-юдо заморское.

Стольник медленно опустился обратно в кресло. Пожал плечами:

– Наверное, он повзрослел.

– А мне чего делать? Раньше ведь нормальным мальчишкой был! А теперь ходит, как пыльным мешком пришибленный.

– Тебе лучше с ним больше не дружить… – осторожно предложил сестре Борис.

– Ну да! – хмыкнула девушка. – В тереме запереться, косу из окна спустить и платочек крестиком вышивать?

– Тебе уже пятнадцать лет, Ира, – напомнил стольник. – Скоро ленту в косу вплетешь. Так что да, пора бы и остепениться, достоинство свое блюсти.

– Под замком? – спрыгнула со стола девушка.

– Я этого не говорил! – торопливо напомнил Борис.

– Я, братик, сколько себя помню, всегда с ним дружила, – зашла за спину стольника девушка, опустила ладони ему на плечи. – Теперь же он… Странным стал. А обходиться без него я вроде как и не умею.

– Нужно привыкать, сестренка. Ему тоже пятнадцать, и его тоже государь скоро поженит. А при живой жене с подружками не гуляют.

– Когда царь Федьку женит, ты меня саму уже замуж отдашь! – толкнула его в спину сестра и вышла из конторки.

Оставшись в одиночестве, Борис Годунов раскрыл книгу, взял из чернильницы перо и долго-долго в задумчивости крутил его в руках. Потом решительно отмахнулся:

– Да нет, рано еще! – и потянулся за приходными списками.

29 декабря 1572 года

Ливонское королевство, река Пярна

Стольник Борис Годунов, одетый в выпущенные на валенки меховые штаны, в сверкающий бахтерец, поверх которого лежала тяжелая кунья шуба, в островерхую ерихонку с мерно позвякивающей у ворота бармицей, стоял на льду реки и хмуро смотрел вдоль зарослей кустарника, уходящего под низкие плакучие ивы.

Ему здесь не нравилось. Ничуть, ни капельки! Ему хотелось домой, в теплую конторку, к ласковой ненаглядной Маришке, к привычным счетно-расходным томам. Но жизнь служивого далеко не всегда складывается так, как бы ему хотелось.

В октябре от царского зятя, ливонского короля Магнуса, дошла весть, что в колыванские земли вторглись шведы числом аж в пять тысяч конных и пеших воинов, каковые намереваются захватить Оберпален. Получив от родича слезную просьбу о помощи, государь Иван Васильевич, вся армия которого после победы над османами еще только расходилась по домам, не придумал ничего лучше, кроме как посадить в седла всю свою свиту, включая дворню и дворцовую стражу, и вместе с обоими сыновьями самолично выступить в поход.

И вот теперь царский стольник, за всю свою жизнь ничего, кроме пера, в руках не державший, оказался одет в один из дядюшкиных доспехов, отправлен в чужие дикие земли, да еще и поставлен во главе стрелецкой полусотни в северном заслоне, сторожившем подступы к главному ратному лагерю.

– Пять тысяч рейтар и копейщиков… – прошептал приказчик и недоверчиво осмотрел завал из бревен и сучьев, сооруженный пищальщиками поперек реки.

Сможет ли сие куцее укрепление удержать напор целой армии? Сколько все они проживут, коли на льду вдруг появятся толпы злобных схизматиков? Сколько проживет он сам?

Однако стрельцов все происходящее ничуть не беспокоило. Оставив возле завала нескольких сторожей, служивые сидели вокруг костров, попивали горячий сбитень и рассказывали какие-то побасенки, время от времени оглушая друг друга дружным хохотом. Бывалых вояк не смущали ни мерные залпы новгородских пушек, дробящих чугунными ядрами каменные стены Вейсенштейна, ни частая пальба с крепостных башен, ни падающие изредка в ближние сугробы пули и стрелы.

– Вот я и на войне, – хмуро пробормотал стольник. – Сбылась мечта детства…

А ведь когда-то давно, в вяземском поместье, встречая отца после ратной службы, принимая от него пояс с саблей и ножами, маленький Борис так надеялся, что однажды точно так же поднимется в седло, сожмет в руках рогатину и щит да отправится бить поганых басурман или диких схизматиков! Что станет драться в кровавых битвах, пронзая копьем тела врагов и срубая саблей им головы. А совсем недавно, пять лет тому назад, он глухо ненавидел дядюшку, что тот пожалел одолжить горсть серебра на его снаряжение, записать племянника в новики, отпустить в ратный поход.

Боги наконец-то снизошли к годуновским молитвам – Борис попал на войну! За три месяца похода он еще ни разу не мылся и не переодевался, спал в сугробах, подложив под голову лошадиное седло, ел два раза в день – горячий кулеш из муки с салом утром и холодную копченую рыбину или ломоть мороженой ветчины вечером. И, несмотря на меховые одежды, постоянно мерз. А еще он ни разу не увидел ни единого врага, но уже встретился со смертью. Вчера одного из боярских детей, стоявших рядом с Борисом, пронзила в горло ливонская стрела, и стольника даже забрызгало горячей кровью.

Некоторое облегчение наступило пять дней назад, когда армия развернула лагерь возле вражеской крепости. У дядюшки оказалась своя палатка, и теперь можно было хотя бы спать не под небом, а возле очага! Пусть и на земле, на брошенных поверх кошмы конских потниках. А кроме того, костры в лагере горели постоянно, и днем и ночью, – и потому на них стало возможно жарить птицу и свиные туши, варить нормальную кашу и даже готовить едкий парной сбитень. Правда, теперь с рассвета и до самой темной ночи каждые полчаса грохотали залпами тюфяки, и от пушечного грохота у стольника постоянно звенело в ушах.

Из-за этого оглушающего бабаханья Борис Годунов не услышал скрипа снега за своей спиной и повернулся, только когда на его плечо легла рука в заячьей рукавице:

– Сторожишь, племянник? Вижу, старания тебе в любом деле не занимать.

– А как же иначе, Дмитрий Иванович? – пожал плечами стольник. – Поручено ведь.

– Мог бы у костра погреться, – негромко засмеялся постельничий. – Стрельцы на реку и без тебя смотреть способны.

Борода дядюшки вся была покрыта инеем, а бахтерец – изморозью, отчего боярин напоминал собой сказочного деда Карачуна, повелителя зимнего холода.

– Вечером погреюсь, – ответил Борис Годунов, перетопнув с ноги на ногу.

– Лучше всего мы согреемся завтра, – похлопал его по плечу Дмитрий Иванович. – Отводи стрельцов в лагерь. Смеркается, видишь, ночью ужо никто не подойдет. Пару дозорных оставь, и ладно. Завтра штурм, каждый воин на счету. Пусть отдохнут.

– А я? – с надеждой спросил стольник. – Мне реку сторожить?

– Не бойся, в стороне не останешься, – пообещал дядюшка. – Свою долю ратной славы получит каждый.

На рассвете, когда раннее солнце придало низкой облачной пелене зловещий кровавый оттенок, стольник Годунов вывел свою полусотню к берегу возле рва, до краев засыпанного связками из толстых прутьев. По ту сторону лежала высоченная груда белых камней, перемешанная с опилками и углями. И, как ни странно, вкусно пахнущая жареным мясом.

Служащий Постельного приказа стоял напротив крепости не один. Справа замер с обнаженной саблей царский печатник боярин Роман Алферов, слева – думный боярин Безнин-Нащекин, чуть далее – боярин Василий Грязный, постельничий Дмитрий Годунов, окольничие князья Токмаков и Ошанин… Дьяки и подьячие, конюшие и сокольники, воеводы и головы. Дикарям захудалой ливонской крепости выпала великая честь – ее штурмовали лучшие из лучших, самая высокородная русская знать.

– Слушайте меня, други!!! – выступив чуть вперед, вскинул над головой саблю Малюта Скуратов, одетый в пластинчатый бахтерец с наведенным серебром. – Во имя веры христианской! Во славу земли русской! Во имя государя! Покажем схизматикам поганым остроту клинков наших. За мной! Впере-ед!

Тут же грохнул яростный пушечный залп, кроша ядрами край стены. Вниз полетело несколько сбитых точными выстрелами человеческих тел, а завал через ров заволокло густым и едким пушечным дымом.

Следуя праву старшинства, Борис пропустил вперед полусотни бояр Безнина-Нащекина и боярина Грязного, выхватил саблю и, ощущая, как внизу живота наливается холодный свинцовый ком предсмертного ужаса, закричал:

– За мной, служивые! Бей схизматиков!

Стольник кинулся в атаку: за спинами стрельцов Васьки Грязного побежал сквозь рыхлые обрывки дыма через ров, по хрустящим прутьям, перепрыгнул несколько стонущих от боли, скрюченных людей, уткнулся в широкую лестницу с частыми толстыми перекладинами, стал быстро карабкаться наверх, к свету.

Внезапно послышался громкий чмокающий звук – стрелец слева откинулся, покатился вниз. Но лестница уже кончилась, Борис выкарабкался на каменную груду, распрямился. Увидел совсем рядом мертвое тело в наведенном серебром бахтерце, с окровавленной рыжей бородой. От узнавания на миг екнуло сердце, и стольник вскинул саблю выше, закричал:

– Ур-ра-а-а!!! – и ринулся вперед, спускаясь с завала в узкий каменный проулок.

Опять послышался зловещий «чмок» – и тут же впереди упал стрелец.

Боярин, открывшийся дальше перед стольником, с кем-то рубился, медленно продвигаясь вперед. Борис попытался обогнуть воина – и тут на него с утробным воем выбежал окровавленный дикарь в железной шапке и кирасе, с пикой в руке. Стольник рефлекторно вскинул саблю, отбивая копье вверх. Дикарь быстро отдернул оружие, попытался уколоть снова, и опять неудачно. Отдернул, снова уколол – Борис только чудом увернулся, втянув живот.

Слева сверкнула сталь, в оскаленную рожу вонзилось острие бердыша. Стрелец сделал шаг вперед, перехватывая оружие, и с размаха раскроил спину чужака, дерущегося с боярином Грязным.

– А-а-а!!! – Борис увидел алебарду, нацеленную в бок ловкого стрельца, резко ее рубанул… Клинок засел в древке, но оружие ушло вниз и вреда не причинило, а дикаря тут же порубили другие бояре.

Опять что-то чмокнуло, закричал от боли раненый воин. Стольник торопливо высвободил оружие, вскинул голову, заметил движение на крыше.

– Они наверху!!! – крикнул он, побежал вдоль стены. Увидел чужака в железной шапке, вытянул саблю в его сторону.

Дикарь побледнел, шарахнулся за угол. Стольник кинулся следом, свернул, уткнулся в запертую дверь.

– Проклятие! – Борис пнул створку ногой, потом разбежался и врезался плечом.

Рядом послышался «чмок», но чью смерть он принес в этот раз, стольник не понял.

– Посторонись, боярин! – отодвинули его незнакомые стрельцы, опустили пищали. – Ты в нижнюю петлю бей, я в верхнюю…

От оглушительного грохота у Бориса опять заложило уши, а стрельцы, положив пищали, дружно ударили плечами в дверь, вломились внутрь. Стольник вошел следом, переступил еще дрожащие в предсмертной судороге тела мужчин с боевыми топориками в руках, стал подниматься по лестнице. Перебрался через трех мертвых свеев в железных шапках и кирасах, отпихнул повисшего на перилах старика – и вскоре оказался на самом верху округлой башни.

Стрельцы, стоящие здесь, размахивали бердышами и громко вопили:

– Слава Ивану Васильевичу! Слава государю!

– Взяли? – сообразил Годунов.

– Взяли, боярин, взяли! – радостно обнял его бородатый и пахнущий дымом стрелец, хлопнул по плечу и вскинул бердыш. – Ур-ра-а!!!

16 февраля 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Торжества по поводу новой победы прошли мимо семьи Годуновых. Покуда Новгород радовался взятию еще одной твердыни, Борис Годунов занимался похоронами тестя, и все эти события по чувствам и месту находились слишком далеко друг от друга. Горе – и праздник, слезы – и торжество, Иосифо-Волоколамский монастырь – и храм святой Софии. И в то время, когда большинство людей возносили благодарственную молитву ясным небесам, большая семья боярина Скуратова опускала тело творца сей победы в черную сырую могилу…

Однако прошло время – и все вернулось на круги своя. Царский двор зажил своей обычной жизнью, поглощая десятки пудов мяса, вина, кваса, солений и маринадов; полотна, пуха, бархата, сукна и кошмы; сена, соломы и овса. А еще – бревен, пакли, краски и теса, ибо строительство дворца все еще не завершилось. Стольник Постельного приказа вернулся к своей работе: закупал, завозил, раздавал и расходовал. Его жена плакала по отцу все реже, и к февралю слезы наконец-то перестали появляться на ее лице.

Вечером двенадцатого февраля на Никитский двор, провожая Ирину, зашел царевич. Он довел свою спутницу до дверей, после чего остановился у порога:

– Твой брат дома?

– Конечно, – глянув в сторону коновязи, кивнула девушка. – В это время Боря обычно грамоты наверху сверяет. Возок стоит, седло и потник на обычном месте проветриваются. Значит, никуда не отправился.

– Ты можешь его позвать?

– Федя, а почему тебе просто не зайти? – спросила Ира.

– Нехорошо без приглашения.

– Федя, ты иногда нормальный, а иногда у тебя что-то в голове случается, – постучала пальцем в висок девушка, взяла друга за руку и потянула за собой. Прошла через сени и громко крикнула в темноту коридоров: – Боря, ты меня слышишь?! Боря, спустись!

– Не кричи. Я бы поднялся… – тихо сказал паренек.

– Мне бы пришлось тебя тащить! А ты тяжелый.

Царевич вздохнул, прошел немного в глубину дома, остановился возле лестницы.

Сверху послышался шум шагов, вскоре у маленького окна в торце стены появился стольник, одетый в длинную ферязь без рукавов, расстегнутую на груди.

– Вот и он, – щелкнула пальцами девушка. – Ладно, пойду. Можете секретничать. До завтра!

Она чмокнула царевича в щеку и убежала.

– Доброго тебе вечера, Федор Иванович, – приложил руку к груди стольник. – Если ты по поводу наших кораблей, то вестей у меня пока нет…

– Нет, что ты, Борис Федорович! – мотнул головой сын государя. – Я уже усвоил все правила. Коли до ледостава товар не пришел, до весны о нем можно забыть.

– Да, – после небольшой заминки согласился стольник, немного удивленный столь уважительным обращением.

– Скажи, Борис Федорович, вы все еще пребываете в трауре?

– Со дня смерти моего тестя прошло полтора месяца, – подошел немного ближе к гостю Годунов. – Вот уже две недели, как мы сняли траур.

– Тогда я хочу пригласить тебя с семьей на царскую охоту, каковая состоится через три дня.

– С семьей?

– Тебя, твою супругу и твою сестру. Вы будете моими гостями. – Царевич чуть склонил голову и слегка улыбнулся: – Устроенное тобой давнишнее путешествие запало мне в душу. Хочу отплатить тебе развлечением за развлечение.

– Благодарю, Федор Иванович, это большая честь, – поклонился стольник.

– Хорошо! Если возникнет надобность в чем-то, сообщи мне, и я с радостью помогу.

– Конечно, Федор Иванович.

– До встречи, Борис Федорович. – Царевич снова поклонился и вышел.

Стольник задумчиво почесал в затылке, повернулся, пошел наверх по ступеням. В конце лестничного пролета его встретила супруга, одетая в черный летник[9]. Борис обнял ее, повел по коридору.

– Что-то случилось? – тихо спросила она.

– Царевич Федор Иванович пригласил нас на охоту. Ты не против?

– Это хорошо, – кивнула Мария. – Нам давно надобно развеяться.

– Я ответил, что мы поедем.

– Правильно, – взяла его за руку женщина. – Тогда что тебя тревожит? Я же чувствую, ты чем-то обеспокоен.

– Мне кажется, наш любезный Федор Иванович пытается ухаживать за моей сестрой.

– Ты так полагаешь?

– А она этого не понимает, – усмехнулся стольник. – Считает, у царевича заскоки в голове.

– Ирина еще слишком юна, – пожала плечами Мария.

– Когда мы встретились, любимая, то были чуть младше ее. – Борис повернул жену к себе лицом и крепко поцеловал, а затем прошептал: – И все же мы дали друг другу клятву. И даже ее исполнили.

– Я буду вечно твоей, мой родной, – провела ладонью по его щеке женщина.

– Я буду вечно твоим. – Стольник подхватил жену на руки и понес в супружеские покои.

Они оторвались друг от друга, только когда за окнами стемнело. Мария лежала рядом с мужем, водя пальцами по его бороде и усам и о чем-то размышляя.

– Твоей сестре пятнадцать. В ней вот-вот проснется женщина. Что ты станешь делать тогда?

– Посажу в терем у окна. Пусть выпустит косу наружу и сидит, вышивает крестиком.

Мария откинулась на спину и засмеялась:

– Ты никогда не сможешь поступить так со своей сестрой!

– Наверное, да, – согласился Борис. – Остается токмо надеяться на ее благоразумие. Ирина умная девочка, она не надурит.

* * *

Зимний лес искрился инеем, пушился снежным одеялом и мерно потрескивал от мороза. Единственное, что нарушало сей яркий покой, – так это лыжня, что заканчивалась красной тряпочкой, привязанной на ветку можжевельника у холмика с небольшой норкой, над которой струился очень слабый парок.

Именно в этот солнечный рай, прикрытый ярко-голубым небом, и ворвалась внезапно верховая кавалькада из трех десятков хорошо одетых бояр, половина которых удерживала в руках сверкающие полированными наконечниками рогатины, да из нескольких женщин в шубах и меховых шапках.

Всадники гнались за пятью смердами в пышных овчинных тулупах – но не особенно успешно. Простолюдины шли на лыжах, легко скользя по насту, а лошади проваливались в сугробы почти по самое брюхо, высоко поднимая ноги, и прорываясь вперед с большим трудом. Бояре сменяли друг друга, тропя дорогу, и в этом тяжком труде поблажек не было никому – ни самым знатным людям, ни женщинам.

Пожалуй, лыжники оторвались бы без особого труда, однако под тряпицей они вдруг разошлись, покружились, трамбуя площадку, потом скинули свои широкие снегоступы, воткнув в сугроб, и стали распихивать наст ногами, одновременно притоптывая валенками.

К тому времени, когда сюда добрались бояре, площадка имела размеры примерно десять на десять шагов. Вполне достаточно, чтобы свободно поместилось пять-шесть человек.

Добравшись ближе, всадники разъехались в стороны – вернее, разбрелись по целине. Однако шестеро все же спешились, вышли на поляну, притоптывая валенками и постукивая подтоками копий о мерзлую землю. Скинули тяжелые шубы, оставшись только в нарядных, шитых золотом и серебром ферязях, отделанных соболями и бобром.

– Вроде как парить сильно начал, государь. – Один из смердов, скинув шапку, поклонился высокому и плечистому боярину с короткой русой бородкой клинышком. – Вестимо, проснулся. Нашумели.

– Одень треух, простудишься, – ответил Иван Васильевич и махнул рукой: – Ну что, Ваня, давай.

Боярин лет двадцати, голубоглазый и худощавый, еще не имеющий на губах даже намека на усы, еще раз осмотрел рогатину, встал перед холмиком, наклонив острие копья вперед, а подток прижав подошвой валенка, кивнул:

– Будите!

Смерды, подойдя с двух сторон, резко вогнали в отверстие два длинных тонких кола, принялись старательно ими шуровать, раскачивая из стороны в сторону и тыкая вниз. Вытаскивали, снова вгоняли под другим углом. Однако ничего не происходило – снизу даже звуков никаких не доносилось.

– Коли нора глубокая, добротная, так, бывает, и под корни уходит, – виновато начал пояснять один из простолюдинов. – Туда, знамо, сверху колом и не…

И тут внезапно холм взорвался, разлетелся в стороны охапками снега, кусками веток и лохмотьями черного дерна, послышался оглушающий рев – из-под земли вырвалась огромная бурая туча, стремительно пронеслась мимо боярина с рогатиной, двумя прыжками одолела расстояние до ближнего всадника и снесла его с ног, даже не заметив. Еще несколько ближних лошадей поднялись на дыбы, две опрокинулись… А медведь уже улепетывал, вздымая снежную пену, на удалении в сотню саженей.

– Ату его, ату!!! – залихватски свистнул в спину зверюге царевич Федор Иванович, и несколько бояр охотно его поддержали: – Ату его, ату!!! Лови-и-и!!!

Но за медведем, естественно, никто не погнался – куда там, на лошадях да по сугробам!

Охотники зашумели. Кто-то растерянно смеялся, кто-то поднимал рухнувшего скакуна, пытаясь его успокоить. Женщины запоздало заголосили, но не очень искренне. Похоже, они и испугаться-то толком не успели.

– Чуть не к самой груди притерся! – восхищенно развел руками князь Пронский, стоявший с рогатиной напротив Ивана Ивановича.

– Ну, что же ты, сынок? – мотнул головой государь. – Нет, следующего я сам брать стану! Не то вовсе без шкур сегодня останемся. Похап, еще берлоги разведаны?

– А как же, государь, – поклонился ему смерд. – Еще немало зверя доброго для тебя имеется. Ждет!

– Тогда по коням! – приказал правитель всея Руси.

Смерды повыдергивали лыжи и устремились через лес по одному им известному пути. Кавалькада знатных охотников, вытягиваясь в линию, стала медленно пробиваться вслед проводникам по лыжне.

Примерно через час они выехали к очередной поляне возле снежного взгорка с продыхом. И опять часть бояр спешилась, часть слегка разъехалась, дабы посмотреть на схватку человека и зверя со стороны.

– Отец, дозволь мне! – спешился Федор Иванович. – Хочу тоже попробовать!

– Сынок? – явно обрадовался государь. – Ну что же, дело доброе. Помоги. Петр Данилович, ты не против?

Князь Пронский почтительно склонился и отступил, не смея перечить царской воле. Иван Васильевич и его сыновья решительно скинули шубы, поправили пояса. Государь и Иван Иванович взвесили в руках рогатины, Федор Иванович взял оружие у князя Пронского.

– Начинайте! – приказал царь, и слуги вогнали колья в черный продых берлоги. Царственная семья тем временем заняла свои места на поляне. Государь встал посередине, направив острие рогатины на снежный взгорок, Иван и Федор расположились по сторонам, держа свои копья наготове.

В этот раз ожидание продлилось куда дольше. Прошло полчаса, час – а зверь, несмотря на все старания охотников, не поднимался. Свита притомилась, бояре один за другим стали спешиваться. Кто-то расстелил на снегу кошму, достал из чересседельных сумок хмельной мед, буженину, копченую белорыбицу, пироги. Женщины сели в круг за угощение, вспоминая ужас, случившийся у предыдущей берлоги, но теперь больше смеясь над бегством косолапого, чем пугаясь. Кушали руками рыбу, запивали медом. Бояре смотрели на это с завистью, но к пиршеству не присоединялись. Ведь это девицам можно быть слабыми. А мужчинам – нет.

– Зашевелился! – наконец-то громко предупредил один из худородных охотников. – Злится уже, скоро выскочит!

Бояре встрепенулись. Иные вернулись к лошадям, поднимаясь в седла, иные помогли вернуться на спины лошадям своим спутницам. Царственная семья тоже напряглась, готовясь к схватке.

Прошло еще немного времени и вдруг – белый взрыв, разлетающиеся в стороны комья, прыснувшие за взгорок смерды, оглушительный звериный рык. Бурый гигант, выскочивший из своей норы, выкатился на поляну и кинулся на закрывающего путь маленького двуногого противника. Поднялся на задние лапы, взревел, обнажая клыки и выставляя длинные черные когти, каждый длиною в палец – и тут Иван Васильевич, слегка пригнувшись, что есть силы ударил вперед копьем, пронзая мохнатую грудь гиганта, тут же опустил подток вниз, упирая конец древка в землю и наступая на него ногой, опустился на колено, положив левую руку на косарь.

Медведь взревел еще громче, парой взмахов попытался достать до опасного врага, но не смог, стал заваливаться на сторону, сделал еще рывок… И вдруг ощутил свободу! Зверь прыгнул, что только было силы – возможно, даже не заметив перед собой другого человека.

– Получи! – Федор Иванович, на которого и ринулся сорвавшийся с рогатины медведь, резко ткнул зверя в грудь своим копьем. Но сверкающее лезвие не вонзилось, а лишь скользнуло по звериному телу в сторону – видимо, уткнувшись в ребро. И потому медведь, чуть приподнявшись, обрушился на охотника всей своей тяжестью, загребая его лапами и захватывая голову клыками.

– Федька!!! – Царь со всего замаха ударил зверя копьем в бок, вогнав острие по самые рога над ратовищем, отпустил, выхватил косарь и, запрыгнув на тушу, ударил косолапого в затылок. Через мгновение, почти вплотную с его голенью, в тушу вонзилось копье царевича Ивана. Еще миг – и в зверя глубоко вошли несколько стальных наконечников ближайших охотников.

– Федька!!! – Ирина, свалившись с седла, неистово прорывалась на поляну через сугробы.

– Готов! – Иван Васильевич скатился с туши и рявкнул на ближних охотников: – Переворачивай!

Бояре навалились, откидывая зверя набок, царь упал на колени рядом с сыном:

– Федя, Федька! Ты жив?

Царевич закашлялся, покрутил головой.

– Ты цел?!

– Не знаю… – Младший сын поднял руки, пощупал уши, виски. – Это моя голова?

– Пока еще да, – облегченно рассмеялся царь, быстро проведя ладонями по его телу, и поднялся на ноги.

– Федька, ты как?! – наконец-то добралась до пострадавшего девушка и упала на колени на место царя. – Ты цел, жив? Дурак! Ты зачем под зверя полез?!

– Перестань меня лупить, больно же! – взмолился паренек.

Ира замерла с занесенными кулаками. Она и не заметила, как от жалости перешла к избиению царевича.

– Опять ты, взбалмошная девка? – удивился государь. – Давно не видел. Ты лучше встать ему помоги!

– Я сам… – поморщился царевич, поднимаясь. Он опять потрогал голову, покрутился. Ругнулся, увидев свою шапку в пасти медведя, опустил взгляд на себя, провел руками по ферязи: – Все кровью загажено! Одежду придется выбросить.

Он пнул ногой лапу медведя.

– Полегчало, Федор? – спросил государь.

– Что за радость пинать мертвого зверя, отец?! – повернулся к отцу царевич. – Я хочу отыграться на живом! Я хочу взять настоящего медведя! На рогатину!

– Вот это мой сын! – широко улыбнулся Иван Васильевич. – Вижу кровь настоящих Рюриковичей! Похап, еще берлоги имеются?!

– Знамо, найдутся, государь, – отозвался смерд. – Да токмо сегодня ужо не поспеем. Скоро сумерки. Коли хорошо все пойдет, все едино токмо в темноте медведя из норы вытравим.

– Ты же не полезешь опять под зверя, Федька?! – схватила царевича за ворот девушка.

– Иришка, я должен отомстить! – накрыл ее руку ладонью паренек. – В нашем роду врагов не прощают. Я Рюрикович, по-твоему, али нет?

Ирина сжала губы и отступила.

– Где новая берлога, батюшка? – громко спросил Федор Иванович.

– Нешто ты не слышал, сын? – повернулся к нему государь. – Сегодня не поспеваем. Охота будет завтра. А сегодня пир. На ужин – свежая медвежатина! Полагаю, ты будешь не против вкусить мясо достойного врага?

Лагерь охотников располагался на просторном заснеженном поле возле деревни Ольховки.

Селение из двух крестьянских дворов не могло вместить множество знатных гостей – и потому холопы разбили для охотников походный лагерь из трех парусиновых навесов и трех татарских юрт. Пространство между этими походными домами закрывали ковры, подступы к лагерю устилала солома, а в центре полыхал сложенный из смолистых бревен костер, возле которого с одной стороны на огромном вертеле запекался кабан, а с другой, на наклонной решетке, жарились ломти подсоленной и пересыпанной пряностями медвежатины.

Вино, хмельной мед, сбитень и мясо – каким еще может быть вечерний пир на удачной охоте? Тем паче – полной таких событий, что вовек не забудешь! А коли приукрасишь немного, пересказывая, – так и вовсе всем на зависть история получится. Про зверя, стоптавшего старшего царевича и умчавшегося в лес, сбив на своем пути половину охотников вместе с лошадьми, или про медведя, целый час рвавшего и грызшего младшего царевича, но Федор Иванович божьим чудом не получил при том ни единой царапины.

Да-а, будет теперь, что вспоминать и передавать из уст в уста бывалым охотникам…

– Это мой сын! – с гордостью поднял кубок Иван Васильевич, сидя в кругу свиты возле жаркого костра. – Ничего не боится и никому не сдается! Твердая опора для трона русского растет! С такими детьми за державу свою не страшно!

– Любо Федору Ивановичу! – отозвались князья и думные бояре. – Слава царевичу!

– Пустое! – ответил паренек, уже скинувший окровавленную ферязь и теперь сидящий в шубе поверх атласной рубахи. – Я просто хочу завалить медведя. Твое здоровье, батюшка!

Он выпил сбитень из своего ковша и поднялся:

– Пойду отдохну перед днем завтрашним. Устал.

Царевич удалился в свою палатку, тоже застеленную коврами и кошмой, вытянулся на толстой овчине, расстеленной под самой стеной напротив входа. Вскоре полог откинулся, в палатку вошла Ирина в тяжелом сарафане с юбками из сукна и бархатным верхом, поверх которого лежал опашень с теплым широким покрытием из куньего меха. Присела рядом с другом, бросила на пол льняное полотенце, а сверху – большой шматок жареного мяса, сверкающего от растопленного жира.

– Он хотел съесть тебя. Теперь, по справедливости, ты должен съесть его. Ну и я, коли ты не против, тоже приму участие. С немалым своим удовольствием.

– Ванька даже копья толком в руках держать не умеет! – повернулся на бок царевич. – Квелый он и больной. Батюшка все время меня нахваливает… Но править державой все равно будет он! Ванька станет царем, его дети станут царями, его внуки станут царями. А я кто? Мелкий и никому не нужный приплод. Хоть не утопили, как котенка лишнего, и то хорошо.

Паренек сел, выхватил нож и вогнал глубоко в мясной шмат. Поднял и стал с яростью объедать со всех сторон.

– Федя… – осторожно произнесла девушка. – Так, может… Ну ее, охоту эту? Развлеклись, и хватит.

– Ну уж нет! – мотнул головой царевич. – Я, может, и охвостье, но обиды все равно не спущу! Меня помяли, и я должен сквитаться.

– А сейчас ты чем занимаешься? – рассмеялась Ирина.

– Это не то, – покачал головой Федор Иванович. – Я должен победить! Я должен ощутить эту победу на острие рогатины, в дрожании ратовища, в тяжести, что бесится в руке, щелкает клыками и пытается достать когтем! Только это и есть настоящая победа, Иришка! Победа в смертной схватке, а не просто тушка невезучего врага, что проплывает мимо тебя по болотной реке!

Царевич отбросил нож с мясом и резко вскочил на ноги, крепко сжав кулаки. Его глаза горели, ноздри раздувались, с губ срывалось горячее дыхание.

Ирина тоже поднялась, во все глаза глядя на столь невероятно преобразившегося друга, – и тут вдруг у нее внутри что-то случилось. Девушка чуть качнулась вперед, закинула руки царевичу за шею и крепко-крепко, как только могла, поцеловала в бледные губы.

Жар, что переполнял Федора, через это прикосновение устремился в ее тело, быстро распространяясь по груди, животу и всем конечностям; он закружил голову и сбил дыхание, разогнал сердце в стремительный перестук. Ирина заполыхала вся, от ногтей на пальцах до кончиков волос. Она сгорала в незнакомом сладком огне, кружась и теряя рассудок…

Но тут за пологом послышались шаги – и у молодых людей хватило остатков здравомыслия, чтобы спешно отпрянуть друг от друга.

В палатку вошли, смеясь, Борис и Мария. Остановились, глядя на юнцов.

– Что-то не так? – почувствовал неладное стольник.

– У нас нет вина, – сглотнул Федор Иванович.

– Да, – торопливо кивнула Ирина, стараясь говорить ровно, несмотря на сбившееся дыхание. – У меня только две руки. Мясо прихватила, а вино…

– А Иван Васильевич вам дозволяет? – недоверчиво прищурился Борис Годунов.

– Нет, – честно признался царевич. – Сам не пьет и нам с Ванькой не дает.

– Так вот почему вы с пира сбежали? – понял стольник.

– Боря… – провела ладонью по запястью мужа Мария. – Ну, не совсем же они маленькие? Немножко можно? Главное, конечно, квасу. И немного вина.

– Хорошо, – сразу сдался желанию любимой Борис. – Я принесу…

– И еще кусок медвежатины! – встрепенулась Ирина.

Супруги Годуновы, равно как и сестра стольника, были гостями Федора Ивановича и ночевали в палатке царевича. Посему малым кругом они спокойно пропировали до самых сумерек. И потому же более уж не оставили Ирину и Федора одних.

Когда снаружи сгустилась тьма, запаливать светильники охотники не стали – все вместе улеглись спать. Как в старые добрые времена – на одной общей овчине. Хотя, понятно, худородным слугам делить постель с царевичем было невместно. А на рассвете вместе с прочей свитой поднялись в седла и устремились в лес по проложенной через свежий снег широкой лыжне.

В этот день все происходило так же, как и вчера, – небольшой снежный взгорок с продыхом, наспех расчищенная поляна, всадники в лесу по сторонам и смерды, стоящие наготове с кольями.

– Начинайте! – повелел Федор Иванович, вставая напротив лаза, и покосился по сторонам. – Держитесь подальше, князья. А то как бы и вас не придавило.

Царевича грела соболья шуба, крытая малиновым сукном с богатой золотой вышивкой и рубиновыми самоцветами, на голове сидел потрепанный лисий треух. Паренек перебрасывал рогатину из руки в руку и задорно посматривал на окружающих, изредка останавливая взор на юной всаднице за деревьями, нервно кусающей губы.

Смерды азартно шуровали в продыхе, пока оттуда вдруг не послышался утробный рык.

– Сейчас пойдет! – Лесничие прянули в стороны, кувыркаясь с холмика, и почти сразу снежная груда разлетелась в куски, послышался рев, и на свет вырвалось огромное бурое чудовище.

Федор Иванович одним резким движением скинул с плеч шубу, оставшись в зеленой атласной рубахе, сделал два шага вперед, коротко присвистнув. Ответом стало злобное рычание – медведь, размером с небольшую лошадь, побежал вперед, словно и не видел врага на своем пути. Царевич быстро толкнул копье вперед, уколов зверя в нос, чуть попятился. Медведь поднялся на дыбы, раскинув лапы и подняв голову, – и вот тут охотник пригнулся, ударил его в грудь, вогнав острие рогатины на всю длину, и сразу опустился на колено, опер подток в землю и перехватил ратовище за середину.

Властелин лесов заревел, яростно потянулся вперед лапами. Он наклонял голову и щелкал клыками, но паренек уклонялся от выпадов и удерживал копье, не давая косолапому сорваться ни вправо, ни влево. Еще несколько отчаянных рывков, и глаза зверя потускнели, движения стали вялыми, перешли в дрожь, и, наконец, мохнатый гигант затих.

Федор Иванович толкнул ратовище, добыча свалилась набок.

Царская свита разразилась приветственными криками. Сын государя распрямился, повел плечами и снова стрельнул глазами на всадницу за деревьями, ответившую слабой улыбкой облегчения.

Охота длилась еще два дня. Федор Иванович взял на ней двух медведей, Иван Васильевич трех, Иван Иванович – одного. И еще по одному приняли на копья князь Пронский и князь Шуйский. Да плюс к тому на бояр неосторожно вышли два лося и кабаний выводок, из которого охотники взяли только секача. Отдых вышел славным – добычливым, шумным и полным неожиданностей, с пирами и скачками. Слишком даже шумным, ибо за все дни Ирине так больше и не удалось остаться с царевичем наедине.

Случившийся поцелуй постоянно оставался в ее мыслях, тлел на ее губах. Девушка помнила растекшийся по телу сладкий жар, томительное головокружение, смятение чувств – и ей невероятно хотелось испытать сие потрясение еще раз. Причем Федор, похоже, вполне разделял ее желания. Но… Им никак не удавалось остаться наедине. Ни на охоте, ни в лагере, ни на пути домой, ни в самом Великом Новгороде, где царская свита и семья Годуновых разделились сразу, едва проехав ворота.

2 марта 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Услышав стук, Ирина подняла голову и громко сказала:

– Да, заходите!

Дверь приоткрылась, в светелку ступил стольник Борис Годунов, остановился в дверях, обежал взглядом застеленный коврами пол, обитые сукном стены и потолок, расписанный облаками и парящими между ними птицами и ангелами.

Отстроив свое подворье, царский стольник сразу отделал четыре комнаты рядом со своими – для будущих детей. Но его Мария потомков покамест не принесла, и в одной из таких светелок вольготно обитала сестра главного дворцового строителя.

– Боря, ты же не во дворце! – улыбнулась девушка. – Что ты все вокруг постоянно рассматриваешь?

– Привычка, Иришка. – Борис прошел до окна и попытался выглянуть наружу через слюдяные пластинки. – Уже три года только отделка да стройка, стройка да отделка… От иной жизни отвык.

Стольник Постельного приказа провел пальцами по краю рамы и развернулся:

– Иришка, у тебя все в порядке? Ты уже две недели не выходишь из своей комнаты.

– Неправда, выхожу!

– Токмо к столу да в баню… Что-то случилось?

– Мне попалась интересная книга, – встав с кресла, девушка отнесла на сундук толстенный том в кожаном переплете. – Ты читал «Великие четьи» митрополита Макария? Просто изумительно, как бывают закручены судьбы человеческие! Коли не знать, что все сии князья, воеводы, святые подвижники жили в реальности, что они наши предки или наставники, так ведь и не поверишь, что взаправду подобное возможно, что не выдумка!

– Да, конечно, – кивнул Борис. – И я даже знаю, с кем ты обычно изучала все сии премудрости. Арабскую математику, самаркандскую астрономию, персидскую медицину… Вы поссорились?

– Нет, братишка, у нас все хорошо, – покачала головой девушка. – Просто мне надоели все эти карусели и качели, пастила и карамели, звонницы и беготня. Больше не хочу. Наверное, я выросла.

– У вас все так хорошо, что вы уже две недели не виделись? – не поверил ей брат. – Ты даже в церковь не показываешься!

– Я хожу к причастию в храм Пантелеймона.

– Туда, где не молится никто с царского двора.

– Братик, я не понимаю, что тебя тревожит? – пожала плечами девушка. – Ладно бы, кабы я сбежала! Но ведь я дома, в своей светелке, читаю книгу. И даже не лубки похабные, а составленные митрополитом биографии.

– Я за тебя тревожусь, – тем же жестом пожал плечами стольник. – Но если все хорошо…

Он направился к двери, и тут вдруг в нее постучали.

– Дозволь потревожить, боярин! – чуть приоткрыл створку холоп. – У нас гости!

– Иду! – Борис вышел в коридор, сбежал вниз по ступеням, вышел на крыльцо. – Ого!

– Что-то случилось? – удивленно вскинул брови Федор Иванович.

– Прости, не привык видеть тебя столь нарядным, – поклонился стольник.

Распахнутая на груди соболья шуба, крытая бархатом, расшитым вдобавок дивными невиданными цветами, горлатная шапка; снизу проглядывала подбитая бобром малиновая ферязь с золотым шитьем, ярко-синие замшевые сапоги, тоже покрытые вышивкой. Обычно царевич одевался куда проще.

– Я сразу после обедни, – лаконично объяснил гость. – И у меня подарок. Для Ирины Федоровны.

Когда стольник услышал, как паренек, которого его сестра обычно звала «Федькой», обращается к «Ирке» по имени-отчеству, у него от изумления даже слегка отвисла челюсть. Но Годунов быстро справился с собой, отступил и посторонился:

– Прошу в дом, Федор Иванович. Такому гостю у нас всегда рады. Я покажу светелку сестры… – Тут Борис спохватился и крикнул на холопа: – Чего застыл, Зяблик? Беги, упреди Ирину, что ее сейчас навестят!

– Заносите! – скомандовал гость двум холопам, удерживающим в руках объемистый тюк.

Все вместе они поднялись на второй этаж, вошли в светелку Ирины. Девушка встретила гостей стоя у окна, спиной к стене.

– Раскатывайте! – распорядился царевич, и холопы быстро разложили на полу огромную медвежью шкуру.

– Ого! – восхищенно выдохнул стольник.

– Свободны! – отпустил слуг Федор Иванович.

Борис Годунов поколебался и вышел вместе с ними.

– Это его я взял на твоих глазах, Ирина Федоровна, – сказал царевич, подходя к девушке. – Хочу, чтобы сей зверь лежал у твоих ног. Ты примешь мой дар?

– Федя, не называй меня так, – тихо попросила его девушка. – Мне и без того не по себе.

– Но почему, Иришка? – подошел ближе царевич. – Я не видел тебя уже две недели! Ты от меня прячешься? Признавайся, что случилось?

Девушка подняла на него свой взгляд, чуть склонила голову набок. Забросила руки пареньку за шею и прикоснулась губами к губам… Уже через миг их объятия стали крепче, и опять по жилам Ирины хлынуло сладкое пламя, кружащее голову, пожирающее разум, будоражащее неведомые чувства и желания. И судя по дрожанию рук царевича, по его крепкому ответному поцелую, движениям – он испытывал нечто очень похожее.

– Нет! – вдруг отпихнула гостя Ирина. – Нет, уходи! Я не могу, нет! Ты с ума меня сводишь, Федька, уйди!

Вся раскрасневшаяся, она тяжело дышала и прижималась спиной к стене.

– Иришка! – Царевич выглядел ничуть не лучше.

– Уходи!

– Но я…

– Молчи и уходи!

– Как пожелаешь, Ирина Федоровна, – смирился паренек и отступил, вышел за дверь.

Ирина повернулась и прижалась лбом к холодному слюдяному окну, закрыла глаза. Она не понимала, что с ней происходит. Ей было страшно и сладко, она ужасалась текущему по жилам огню и страстно желала нового и нового повторения этих ощущений. И никак не могла понять, чего – страха или желания – в ее душе больше?

– Федька, стой!!! – Девушка сама не успела заметить, как проскочила через светелку и распахнула дверь. – Стой!

– Я здесь! – отозвался с лестницы царевич.

Ирина пробежала по коридору, спустилась на несколько ступеней:

– Мой брат сказывает, я засиделась дома. – Она прошла чуть ниже. – Никуда не выхожу, никого не вижу, ничего не делаю. Только книгу читаю. – Ира одолела еще с половину сажени. – Мне скучно! Хочу качелей и каруселей.

– Тогда пошли! – тут же предложил царевич.

– В таком виде? – усмехнулась девушка, сделав еще несколько шагов. – Хочешь, чтобы вся площадь по дворам попряталась?

– Встретимся у ворот завтра утром?

– Одно условие… – Девушка преодолела последние из ступеней.

– Все, что токмо пожелаешь!

– Поклянись, что не станешь ко мне прикасаться.

– Обещаю, – спрятал руки за спину царевич.

– Тогда хорошо… – Ирина забросила руки ему за шею и жадно, протяжно, поцеловала… И вдруг спохватилась, оттолкнула: – Федька, ты же обещал! Уходи!

Вконец запутавшийся в происходящем паренек отступил, развел руками:

– Так мы идем завтра или нет?

– Конечно идем!.. – Ирина схватила его за ладонь, крепко сжала, отпустила и убежала наверх.

У себя в комнате она громко захлопнула дверь, подошла к окну, уперлась лбом в ледяную свинцовую заливку по краю слюдяных пластин. Все ее тело горело, сердце стучало, дыхание постоянно срывалось. Облик царевича заполонял все ее мысли, полонил душу страхами и желаниями. Но как ей ни хотелось исцелиться от сего наваждения – в то же время она желала целиком и полностью утонуть в его объятиях…

Иришка оглянулась. Отступила, легла на пол, вытянувшись во весь рост, и завернулась в шкуру. Здесь ей стало тепло и уютно, очень спокойно и хорошо. Девушка закрыла глаза и… заснула.

11 августа 1573 года

Великий Новгород, Никитский двор

Всадники спешились перед воротами, вошли на двор, бросили поводья подбежавшему подворнику. Ирина Годунова, из-за жары одетая лишь в легкий ситцевый сарафан с набивным рисунком, с жемчужной понизью на волосах, и сын государя в шелковой рубахе и черных полотняных штанах. Толстая русая коса лежала через плечо, и девушка перебирала ее кончик левой рукой, в то время как правая уже держала пальцы царевича.

– Возка нет, – отметила девушка, громко спросила: – Зяблик, где мой брат?

– Борис Федорович с супругой изволили в Перынь на молебен отправиться, – ответил юный холоп, отпуская подпруги скакунам. – Желали всенощную отстоять о ниспослании детей.

– Одну бросили, – без особого сожаления посетовала девушка.

– Не стоит обижаться, Иришка, – улыбнулся Федор Иванович. – В молитвах о ниспослании детей Борису и Марии твои обращения станут явно лишними.

– Да, – согласилась девушка. – Наверное, ты прав.

Они вместе поднялись по ступеням крыльца…

За минувшее лето молодые люди почти научились общаться друг с другом, прилюдно изображая холодность и страстно целуясь, обнимаясь, едва только оставались наедине. В этом было даже некоторое интересное приключение – ловить моменты сладкого одиночества между дверями, в возках, на опустевших тропинках или в лавках, из которых отлучился торговец, и играть в полное безразличие все остальное время. Вот и сейчас, поднявшись на крыльцо, царевич и девушка вошли в сени – и тут же обнялись, обменявшись страстным поцелуем.

– Кто-то идет! – отстранилась Ирина, засмеялась, и они шагнули в дом, стали подниматься по лестнице. Пару раз поцеловались, но без риска быть застуканными это показалось даже как-то не так… остро.

Все еще держась за руки, молодые люди попали в светелку, повернулись друг к другу, снова обнялись. В этот раз им никто не мешал, и потому Федор позволил себе не останавливаться; он стал целовать не только губы, но и подбородок, шею, щеки, брови, глаза. Эти прикосновения и щекотали, и грели, и доставляли Ирине удовольствие – а потому она не мешала ладоням Федора скользить по своему телу, а его губам – касаться своей шеи, ключиц, плеч, не заметив, в какой миг оттуда исчезла ткань сарафана. Ее тело захватывал тот самый огонь сладкого блаженства, что сводил с ума последние месяцы, и сладострастный омут все сильнее затягивал, манил, топил в своих темных глубинах.

Все это было неправильно, порочно, запретно, недопустимо, но она так часто отталкивала Федора в последние дни, что уже устала это делать. Устала бороться со страхом на грани счастья, с ужасом, перемешанным с наслаждением. Всего лишь немного слабости и покорности ради еще одного глотка блаженства. Блаженства от теплых губ, касающихся ее сосков и живота, блаженства от скользящих по бедрам пальцев, блаженства от страстных объятий и того пожара внизу живота, что судорогой выворачивает тело и заставляет срываться с губ громкие стоны.

Она ощутила своего любимого внутри себя, приняла в себя его страсть, но это ее ничуть не испугало. Ирина отдавалась тому сладкому водовороту, что превращал чувства в алые горячие цветы, возносил ее душу к небесам и обрушивал в бездну, сминал сразу все желания в единое целое и взрывал безумным наслаждением…

Вместе со взрывом наслаждения иссякли и силы молодых людей. Царевич вытянулся рядом с лежащей на спине девушкой, провел ладонью по ее животу, бедрам, по груди.

– Без одежды ты еще красивее, чем в ней, – пробормотал он. – Кто придумал все эти глупые шубы и сарафаны?

– Что же мы натворили, Федька? – громко сглотнула Ира. – Что теперь будет?

– Я… я не знаю, – приподнялся паренек. – Прости.

– Ты куда? – остановила его девушка.

– Я… я виноват, Иришка, я не смог устоять. – Федор поднялся на колени. – Хотел… Пойти… Что-то нужно сделать?

– Не уходи, – удержала его за руку Ирина. – Раз уж мы все равно подобное натворили, убегать теперь глупо. Оставайся со мной.

– Ты меня простишь?

– Я хочу тебе что-то сказать… – Девушка привлекла его ближе и полушепотом сказала: – Я люблю тебя, Федька. Ты даже не представляешь, как я тебя люблю! И пусть будет что будет. Пускай.

14 сентября 1573 года

Берег озера Ильмень вблизи деревни Розщеп

Два скакуна со спутанными ногами старательно щипали осоку на узкой полоске между зарослями вербы и каменистым пляжем у среза воды, а чуть дальше от озера, между кустами, лежала большущая медвежья шкура, на которой отдыхали двое молодых людей, прикрытые одной общей шубой. Рядом, под ветвями, стояла корзинка с кувшином и парой берестяных коробов. Однако парочка мало интересовалась прихваченными с собой припасами, больше уделяя внимание друг другу.

– С каждым днем становится все холоднее, Федя, – проговорила Ирина, аккуратно проводя указательным пальцем пареньку по грани верхней губы. – Как бы я тебя ни любила, мой царевич, я не стану раздеваться среди снега и инея.

– А если шкур будет две? – Паренек резко толкнул ее, опрокидывая на спину, и навалился сверху, целуя то губы, то шею, то глаза.

Девушка засмеялась, откинув голову назад и зажмурившись, а ее любовник скрылся с головой под шубой, отчего дыхание Иры стало частым и прерывистым, она замотала головой, застонала, выгнулась, опала, снова застонала, сильно прикусив губу… И когда спутник выбрался из-под мехов обратно, она сдалась:

– Будь по-твоему, уговорил. Если шкур будет две, мой царевич, то можешь делать со мною все, что пожелаешь!

Федор улыбнулся, поцеловал ее в губы.

– Вот только как долго мой брат согласится верить в невинность наших верховых прогулок? – прошептала девушка. – И как мне поступить, коли я от тебя понесу? Я люблю тебя, мой царевич, я люблю тебя больше жизни, я отдала тебе всю себя без остатка! Но порою меня все же посещают мысли о будущем…

– Я знаю способ решить все сии трудности. – Федор поправил прядь волос над ее лбом. – Знаю, как поступить с нашим ребенком, как скрыть тайну наших прогулок и даже как целовать твой животик, несмотря на любые морозы. Всегда, когда только я этого захочу.

– Это как?

– Очень просто. Я на тебе женюсь. – И царевич снова поцеловал очаровательную любовницу.

– Спасибо, мой ненаглядный, – охватила его руками Ирина, – но у тебя ничего не получится. Государь никогда не позволит своему сыну обвенчаться с худородной девкой.

– Он и сам был женат на худородной, Иришка! Наша мама происходила из детей боярских, из рода Кошкиных. Коли по матери считать, то мы с тобою ровня.

– Он все равно не согласится, – покачала головой Ира. – Отцы никогда не позволяют детям того, что вытворяют сами.

– Ты только не обижайся, моя ненаглядная, но откуда тебе знать? Ты сирота.

– У братика жена из худородных. Совсем худородных. Но едва Малюта выбился в бояре, как всех своих дочек за князей повыдавал, а Мария, дабы за Борю выйти, чуть ли не в монастырь постричься поклялась.

– Но она все же вышла за него, а не за князя! И я тоже добьюсь своего! – Федор поцеловал девушку и поднялся. – Давай одеваться!

– Ты можешь не спешить, мой царевич, – разрешила девушка. – Я же знаю, что твой батюшка отъехал в Муром. Суетись, не суетись, но до зимы он все равно не вернется.

25 января 1574 года

Великий Новгород, Никитский двор

Государь вернулся в царский дворец аккурат после Крещения, встретив торжества в Сергиевом Посаде и только потом доехав до любимой столицы. Вернулся он без особой пышности, ибо ожидаемая война с черемисами так и не случилась. Бунтовщики сами явились в Муром, покаявшись за напавшее на них безумие, поклялись впредь служить русскому царю верой и правдой, подписали на то шерстные грамоты, были милостиво прощены и отпущены восвояси – на чем ратный поход, не успев начаться, благополучно завершился.

Первые дни Иван Васильевич, конечно, отдыхал: парился, писал новые стихиры, играл в шахматы, посещал службы. Затем решал накопившиеся дела, подписывал грамоты, принимал просителей. И только после этого жизнь повелителя всея Руси вернулась в обыденное, привычное русло.

Царевич выбрал для разговора вечер постной среды, после бани. Распарившегося государя обычно отпускали боли, на которые Иван Васильевич начал жаловаться последние месяцы, и потому настроение его всегда улучшалось. Царь садился в подушки широкого дивана в одной из своих горниц, пил репной квас, закусывая его копченой белорыбицей, и играл в шахматы с кем-то из ближних бояр: с Богданом Бельским али Петром Морозовым, если желал легко выиграть, или с князем Мстиславским, коли хотел за игру поволноваться.

Именно в такой благостный час Федор Иванович и вошел в отцовские покои – жарко натопленные, пахнущие дымком, и хмелем, и мокрой шерстью. Вестимо, от персидских ковров на полу или ногайских на стенах. На шахматной доске, за которой возлежал князь Мстиславский в крытом атласом татарском халате и войлочной тафье, фигур почти не осталось. Судя по задумчивому виду, ход был за Иваном Васильевичем, тоже облаченным в халат поверх сорочки и в красную тафью с вышивкой обычным катурлином.

– Прости за беспокойство, Иван Федорович, – кивнул князю юный потомок правителя всея Руси, – дозволь мне с батюшкой наедине переговорить.

– Твоя воля, царевич! – с неожиданной торопливостью поднялся новгородский наместник, поклонился царю, его сыну и поспешил из горницы.

Похоже, князь решительно выигрывал и воспользовался возможностью не огорчать своего повелителя.

– Жаль, жаль, – посетовал Иван Васильевич. – Игра вышла забавной.

Царь смахнул фигуры с доски, пригладил свою небольшую бородку. Откинулся на подушки дивана:

– Рад видеть тебя в добром здравии, сынок! Смотрю, ты крепнешь с каждым годом.

– Да, батюшка, – кивнул Федор Иванович, – я взрослею. У меня появляются взрослые желания.

– Да-да, интересно, – приободрил его государь. – Сказывай.

– Я хочу жениться, отец!

– Это воистину мужское желание, сынок! – повеселел Иван Васильевич. – Тебе уже семнадцать, самое время. Глядишь, и внуки скоро бегать начнут. Что же, быть по сему! Завтра же отдам повеление составить грамоты о смотре невест!

– Не нужно, батюшка, – покачал головой царевич. – У меня уже есть избранница.

– Вот как? – удивился государь. – Ну, смотр все едино устроить надобно, ибо таков обычай, по старине. Но выбрать ты сможешь, конечно же, свою… Коли другая вдруг в душу не западет! – Царь засмеялся. – Однако же сказывай, кто сия счастливица?

– Ирина Годунова, сестра стольника Бориса Годунова из Постельного приказа.

– Это та самая девка шалая, с каковой ты по деревьям лазил да с горок катался? – враз нахмурился царь. – Да ты, верно, обезумел, сынок!

– Она же тебе всегда нравилась, отец! – не понял столь резкого ответа Федор Иванович.

– Она мне нравилась, пока развлекала тебя в детстве! – повысил голос Иван Васильевич. – Пока скучать тебе, малому, не давала! Тебе же надобно было с кем-то играть? Опять же, любопытством своим она тебя к учебе привлекала. Но одно дело – подружка для развлечений, и совсем другое – супруга сына царского, продолжательница рода Рюриковичей!

– Я люблю ее, отец!

– Пустая блажь, Федор! Ты просто привык видеть ее рядом. Она всегда развлекала тебя, помогала, тешила. Но ведь нельзя же жениться на старательной служанке!

– Она мне не служанка! Я ее люблю!

– Обычная худородная прислуга! – пристукнул кулаком по шахматной доске Иван Васильевич. – Ее к тебе не для того приставили, чтобы она в род наш, как змеюка, затесалась!

– Кто приставил? – напрягся Федор Иванович.

Тут государь замялся, шумно втянул носом воздух и сказал:

– Я попустил, когда увидел, как тебе с ней весело. Потому и шалости многие прощал, и непочтительность к роду нашему, и дерзость изрядную. Но это просто худородная прислуга!

– Моя мать, жена твоя Анастасия! Вспомни, отец, она тоже из худородных происходила!

– Ты Настеньку мою со стервозой сей не ровняй! – опять стукнул кулаком Иван Васильевич. – Настенька истинным ангелом была, бутоном нежным, цветком целомудренным… А сия оторва то с горки задравши ноги катится, то на дереве сидит, то на звоннице в колокола ночью лупит!

– Со мной!

– То-то и оно, что с тобою! – вытянул трясущийся палец Иван Васильевич. – Как холопке и положено! Али ты мыслишь, у нее к тебе трепет душевный есть? Полагаешь, любит она тебя и нежность лелеет? Да то корысть простая в девке проснулась! Царевича наивного захомутать да жить с ним сладко и беззаботно. В семью знатную заползти и гнездо свое змеиное там сотворить!

– Ты меня совсем не слушаешь, отец! – покачал головой Федор Иванович. – Неважно, чего хочется Ирине и что она там для себя замышляет. Это я хочу сделать ее своей женой! Это я люблю ее! Это я хочу всегда видеть ее рядом днем и нежиться с нею ночью, это я хочу слышать рядом ее голос, и это я хочу ощущать ее прикосновения… Это мое желание, отец! Мне безразлично, из корысти Ирина желает разделить мою судьбу, из коварства али из истинной сердечной страсти. Важно токмо лишь то, что я люблю ее, я хочу разделить с ней жизнь и что я зову ее замуж. Такова моя воля!

– Здесь я государь, и токмо моя воля значение имеет! – резко наклонился вперед правитель всея Руси. – И я не допущу, чтобы сын мой с худородками путался и семью царскую позорил, чтобы кровь нашу древнюю всякой грязью поганил! Забудь про блажь свою дурную, отрок слабоумный! Ты на той женишься, на кого я укажу! А станешь перечить, так гнев мой испытаешь на себе сполна! В сугробах соловецких быстро остынешь!

– Ваньке указывай, отец! – оскалился в ответ Федор Иванович. – Это он трон твой унаследует, это ему править, это ему женами пред князьями и послами заморскими хвалиться! А у меня своя жизнь! Я сам решу, с кем мне ее жить, на ком жениться и кого мне рожать!

– Ты мне еще поговори, паршивец! – пригрозил сыну пальцем Иван Васильевич. – Я тебя быстро в келью засажу, отправлю дерзость свою замаливать! И девку твою скаженную сегодня же в монастырь постригу!

Федор Иванович шумно втянул полной грудью воздух, выдохнул.

– Спасибо за благословение, батюшка, – низко поклонился он и вышел из горницы.

В свои покои царевич даже не завернул – быстрым шагом промчался по длинным широким коридорам, выскочил на крыльцо, спустился, пересек двор и откинул засов калитки.

Старый горбатый ярыга выскочил из сторожки, но, увидев сына государя, лишь низко поклонился и даже ни о чем не спросил.

Царевич хорошо знакомым путем добежал до подворья Годуновых, застучал кулаком в калитку. Вскоре кто-то из подворников приоткрыл смотровое окошко, и калитка тут же раскрылась.

– Беги, поднимай хозяев, – скомандовал Федор Иванович. – И седлайте коней!

По счастью, Годуновы еще не укладывались и потому встретили гостя около лестницы.

– Ира, одевайся, мы уезжаем! – без предисловий распорядился царевич.

– Да что случилось, Федор Иванович?! – Борис коротко оглянулся на обеспокоенную жену. – Ты весь запыхался!

– Я испросил у отца дозволения взять Ирину в жены. Батюшка пригрозил постричь ее в монастырь. Нужно ее спрятать, пока царские посланцы не появились.

– Но… – растерялась от обрушившегося на нее известия девушка. – Но, может…

– Может, просто припугнул, а может, и нет, – быстро объяснил царевич. – Зачем рисковать? Пострига обратно уже не вернешь! Сперва спрячемся, потом разберемся. Накинь шубу, поехали!

– Да, Иришка, беги! – после краткого колебания кивнул Борис. – Лучше сто раз напрасно испугаться, нежели единственную жизнь в келье провести.

Девушка попятилась, побежала в свою светелку.

– И куда вы поедете? – спросила Мария, зябко кутаясь в платок.

– Не спрашивай! – обнял ее за плечо муж. – Коли не будем знать, то и лгать не понадобится. Когда опасность схлынет, Федор Иванович нас известит.

Спустя четверть часа с Никитского двора выехали два всадника с одной заводной лошадью. Они на рысях промчались до ворот Земляного города, осадили скакунов.

– Узнаете меня, служивые? – Царевич показался возле закрепленного на стене факела. – Тогда открывайте!

– Куда же ты в такое время, Федор Иванович? – Стражники безропотно подчинились воле сына государя. – Как бы не случилось чего в темноте!

– Ничего, служивые, снежные дороги светлые, а спешить я не стану.

Створки разошлись, и молодые люди с огромным облегчением вырвались на свободу.

Ночь выдалась пасмурной, полная луна с трудом просвечивала через облачную дымку, звезды же и вовсе оставались не видны. По счастью, снежная белизна, выстилающая землю, хорошо отражала свет, и потому даже сих малых лучей хватало, чтобы различить в сумраке края широкой накатанной дороги. К тому же Федор Иванович, как и обещал, не рисковал и пустил лошадей неспешным походным шагом.

За очень долгую зимнюю ночь путники добрались до самого Сергиева Посада, обогнув монастырь в предрассветных лучах, и поскакали дальше. Царевич не давал отдыха ни себе, ни лошадям, и к вечеру нового дня беглецы добрались до богатого и многолюдного города Дмитрова.

Один из главных портовых городов великой Руси стоял на реке Яхроме, всего в одном дне пути от Москвы для верхового путника либо в трех днях для повозки.

Именно сюда, в Дмитров, направлялись из столицы все товары для северных краев. Здесь они загружались на корабли, сплавлялись вниз по течению до Волги, а дальше – либо вверх по течению до Вышнего Волочка и к Новгороду, либо к Вязьме и через волок мимо Смоленска, хоть вниз по Днепру к морю Черному, хоть по Западной Двине к морю Балтийскому. А можно вниз по Волге через Славянский волок на Северную Двину выйти, или через Вытегру – в озера Онежское и Ладожское, или через Мологу в реку Сясь…

Вот сколько заманчивых дорог открывалось для москвичей в городе Дмитрове! Потому немудрено, что ремесла здесь были в большинстве корабельные: плетение канатов и бечевы, шитье парусов, ремонт и покраска любых суденышек. Всюду причалы, амбары. И, само собой, здесь было множество постоялых дворов для купцов, извозчиков, корабельщиков и просто путников, выбравших сей порт, дабы отправиться в дорогу.

В Дмитрове хватало проезжих даже зимой: одни вывозили оставленные с осени товары, вторые загружали амбары в ожидании весны, кто-то следил за оставленными на зимовку ладьями, ношвами и ушкуями. Так что появления здесь еще двух гостей никто из местных жителей просто не заметил. Сотней путников больше, сотней меньше – какая разница?

Федор Иванович выбрал для себя и Ирины не самый большой постоялый двор на окраине города, потребовав, однако, самые лучшие покои. Хозяин, постоянно улыбаясь и оглаживая любовно вычесанную, черную, окладистую бородку, провел гостей на второй этаж и показал обширную светелку десять на десять шагов, половину которой занимала перина под ситцевым балдахином. Тесовые стены, застеленный кошмой пол, три лавки, два обитых железом сундука.

– Знаю, окошки маленькие, – сразу признал хозяин. – Однако же у правой стены труба печная идет, завсегда горячая. Что проку зимой от окон, коли день всего ничего длится? Хорошо, если два раза на двор выглянуть успеваешь! А вот стена теплая – это завсегда радость. Да еще тут горница большая перед опочивальней, пятерых холопов поместить можно. У вас много дворни, бояре?

– Места хватит, – кивнул Федор Иванович. – У тебя слуги расторопные? Управятся, пока мои не нагнали?

– Не извольте беспокоиться, боярин, не изволь беспокоиться, боярыня, останетесь довольны, – заверил хозяин. – И всего алтын за день!

– Пусть сумки наши принесут, – кивнул царевич, – и о лошадях позаботятся.

– Не извольте беспокоиться! – обрадовался хозяин. – Ужинать али баню жаркую желаете?

– Принеси чего-нибудь сюда, – согласился Федор Иванович. – Квасу, рыбы, мяса… В общем, поесть. Что до бани… Ира?

– Глаза слипаются, – покачала головой девушка.

– Значит, просто чего-нибудь перекусить. – Царевич открыл поясную сумку, нащупал тяжелую серебряную монету, не меньше, чем в половину рубля, и бросил в руку хозяину.

Ирина повернулась набок, и ее рука легла на плечо молодого человека. Девушка приоткрыла глаз, увидела рядом лицо царевича, улыбнулась и придвинулась ближе, запустив руку еще дальше, закрыла глаза. Но уже через миг ощутила поцелуи на своем лице и улыбнулась снова:

– Как же хорошо… Как хорошо засыпать и просыпаться рядом с тобой, любый мой… Никуда не нужно прятаться, никуда не нужно спешить. Вскакивать, бежать, расставаться. Ты просто рядом. Наверное, я еще никогда не была так счастлива!

Федор Иванович в ответ только опустил свои поцелуи ниже, потом еще ниже, пока снова не поверг свою любимую в омут наслаждения. А когда молодые люди наигрались друг другом, царевич поднялся, подошел к затянутому промасленной холстиной окну. Тихо засмеялся:

– Темно… Интересно, мы проснулись слишком рано или слишком поздно?

– А какая разница? – Ирина вытянулась во весь рост и перекатилась по перине на опустевшее место своего спутника.

– Хотелось бы все же попариться. После долгой дороги… И вообще…

– Сказывают, по русскому обычаю после каждой любовной встречи надобно баню посещать. – Девушка перекатилась обратно. – Одного не понимаю. Коли так, то почему люди живут в домах, а не в банях?

Царевич, улыбнувшись, вернулся к ней, нежно поцеловал. Подхватил с сундука рубаху, натянул. Разломал лежащего на лавке копченого лосося, съел несколько кусков, запил квасом. Вытер пальцы краем полотенца. Опоясался ремнем:

– Пойду проведаю. Если двор не спит, закажу баню.

Через час влажная и раскрасневшаяся Ирина лежала уже на полке в парилке, жалобно попискивая от ударов березового веника, которые иногда прерывались поцелуями в плечи, иногда под колени, а иногда и в попку.

Молодые люди окатились, вышли в предбанник к столу с кулебякой и тушеным мясом, с солеными грибами и киселем из ежевики. Немного подкрепились.

– Какой-то ты стал задумчивый, Федя. – Ира поднесла ковшик ко рту, сделала несколько глотков. – Все молчишь да хмуришься, хмуришься да молчишь. Кабы не целовал, помыслила бы, что обиду на что-то затаил.

Царевич обнял ее за плечо, коснулся губами драгоценных губ.

– Ну вот, опять, – удержала его руку девушка. – Целуешься и молчишь. Я сейчас сгорю от любопытства! Пожалей меня, любимый… Скажи хоть полслова!

Федор Иванович забрал у нее ковшик, допил кисель, поставил на стол. Передернул плечами:

– Ты сбежала со мной из дома…

– Федька, ты не поверишь, но я это заметила! – рассмеялась девушка.

– Ты сбежала со мной из дома, – повторил царевич. – Ты путешествуешь со мной, ты живешь со мной под одной крышей, ты спишь со мной в одной постели…

– Ты позвал меня, любимый. И я пошла, – на этот раз без улыбки ответила Ирина.

– Я испугался за тебя, Иришка. Я спешил, мне некогда было размышлять.

– Ты так говоришь, словно желаешь просить прощения за мое спасение!

– Мы много играли с тобой и гуляли, Иришка. Выезжали вместе, были друг у друга в гостях… – Царевич пригладил подбородок. – Но это другое. Сие происходило либо прилюдно, либо тебя сопровождал твой брат. Но ныне…

– Ныне я с тобой, мой любимый, мой Феденька… – Девушка закинула руки ему за шею. – И я счастлива!

– Женщина без позора может путешествовать с мужчиной, жить с ним под одним кровом и спать в одной постели только в одном случае, – тихо сказал царевич. – Если этот мужчина ее муж!

– Но я… Мне не нужно всего этого, – мотнула головой Ирина. – Я желаю лишь быть с тобою рядом. Засыпать и просыпаться с тобой рядом, видеть твои глаза, слышать твой голос…

– Вообще-то, Иришка, это и называется «быть женой», – улыбнулся Федор. – Я бы хотел, чтобы все это выглядело иначе. Чтобы было родительское благословение, согласие твоего брата, чтобы звенел колоколами самый огромный храм, чтобы были толпы гостей и пышная свадьба. Но вот видишь, как получается? Мы одни, мы в предбаннике захудалого постоялого двора, и неведомо, что нас с тобою ждет завтра. Осталось только одно: я люблю тебя и желаю видеть тебя своей женой. Как сказал однажды твой брат: «Сражения приносят славу, торговля приносит богатство, но счастье приносит любовь». Я выбираю счастье. Отныне и до скончания веков. Скажи мне, моя желанная: согласна ли ты стать моей супругой без отеческого благословения и согласия своих родичей?

– Все, что пожелаешь, мой любимый! – неожиданно шмыгнула носом девушка.

– Нет уж, Иришка, ты скажи прямо. – Федор Иванович взял ее ладони в свои и крепко сжал. – А то как бы у алтаря не передумала.

– Не бойся, мой желанный, – мотнула головой Ира. – Я мечтаю стать твоей женой с того самого мига, как ты поцеловал меня в первый раз. И в горе, и в радости, и в счастье, и в лишениях. Со дня нашего первого поцелуя и до скончания веков! Я люблю тебя, Федя, и хочу стать твоею пред богом и людьми.

– Так бы слушал и слушал… – поцеловал ее пальцы царевич. – Но нам нужно найти храм, в котором меня не узнают. И в котором не испугаются потом царского гнева и не посмеют испортить книги с записями, коли батюшке придет в голову подобная блажь. Дождемся утра и сходим в Успенский собор. А там… Или повенчаемся, или убежим в другой город.

– Хорошо, мой любимый, – улыбнулась Ирина. – Но что мы станем делать до утра?

– Готовиться к супружеству, – наклонился к ней царевич, и их губы сомкнулись.

Опасения царевича оказались напрасны. Настоятелю Успенского собора протоиерею Тимофею и в голову не пришло, что богато одетый юный боярин, раб божий Федор, сын Иоанов, имеет какое-то отношение к семье государя всея Руси. И потому, приняв вклад в пять рублей, отец Тимофей не стал задавать лишних вопросов и собственноручно свершил таинство венчания над молодыми людьми, взявшими в посаженые отцы случайных людей из его паствы. Еще за три рубля хозяин постоялого двора накрыл перед собором стол для всех желающих выпить за здоровье молодых, и потому на торжество собралось изрядное число прихожан. Так что свадьба все же получилась достаточно шумной и многолюдной. Правда, молодым посидеть за пиршественным столом не удалось, но ведь не это на свадьбе самое главное! Главное таинство творилось за закрытыми дверьми на втором этаже постоялого двора…

10 февраля 1574 года

Великий Новгород, ворота перед Земляным городом

– Федор, ты уверен, что без этого не обойтись? – шепотом спросила Ирина, ощутив на себе внимательный взгляд стражников у ворот.

– Никак, моя любимая, – покачал головой царевич. – Мы сбежали из дома без вещей и серебра. Кошеля в моем подсумке надолго не хватит. Коли начинать новую жизнь, то надобно собраться поосновательнее.

– Давай заедем к брату! Ваши торговые дела приносят заметный прибыток. Нам хватит сего серебра на всю жизнь, коли жить со скромностью.

– Ты не понимаешь, Иришка. – Царевич вытянул руку в сторону девушки, и та подала ему свою. – Ты есмь моя законная жена пред богом и людьми! Мне невместно прятать тебя или прятаться самому. Мы не крамольники и не отступники какие, мы живем по вере и чести своей. Посему я желаю войти в свой дом со своей супругой, собрать в путь все необходимое и отправиться в свой удел жить по своему разумению. Таиться, ако тать, царского сына недостойно!

– Как скажешь, любимый, – ответила девушка пересохшим голосом.

Она знала, с кем связала судьбу, и теперь, несмотря на страх, должна была нести свой женский крест.

«В беде и радости, в богатстве и бедности…» Клятва дана, и ее надлежит исполнять.

Во дворе царского дворца слуги встретили Федора и Ирину просто и буднично, словно отсутствия царевича никто и не заметил. Приняли поводья, помогли спешиться.

Федор Иванович дождался, пока жена оправит платье и шубу, подал ей руку, и они вместе стали подниматься по ступеням крыльца. К тому времени, как молодые одолели два пролета лестницы, на верхнюю площадку выбежали несколько бояр, из числа которых взгляд царевича тут же выхватил людей из его свиты.

– Боярин Благой! Боярин Овцин! – призвал сын государя двух хорошо одетых мужей среднего возраста. – Сие есть Ирина Федоровна, моя супруга и ваша госпожа. Ее дорожные вещи во вьюке на заводном коне. Снимите, отнесите в мои покои и разберите.

– Да, Федор Иванович, слушаем, Федор Иванович, – отозвались слуги, посмотрели через перила крыльца на двор, а затем поспешили вниз.

Юные супруги, взявшись за руки, прошли через сени и нарочито медленно двинулись через коридоры дворца, отвечая легкими кивками на низкие поклоны дворни.

Вскоре они попали в покои младшего царевича, и Федор Иванович жестом остановил кинувшегося к нему молодого, еще безбородого, боярина:

– Я сам разденусь, Неждан! Ступай, найди каких-нибудь девок, дабы помогали моей супруге, Ирине Федоровне.

– Супруге?! – округлились глаза юного слуги.

– Ты еще здесь? – подмигнул ему царевич.

Неждан поклонился и быстро вышел за дверь.

Федор Иванович сбросил шубу на лавку рядом с дверью, помог жене снять верхнюю одежду, прошел вместе с ней в большую горницу. Отпустил, прогулялся вдоль поставленных у стен лавок, выглядывая в каждое окно, остановился возле печи, положил на нее ладони:

– Горячая. Благо, хоть истопники от работы в мое отсутствие не отлынивали.

Ирина продолжала стоять у двери, нервно оглаживая широкую юбку бархатного сарафана с куньей оторочкой. После некоторого ожидания она подошла к мужу, тоже положила ладони на печные изразцы. Спросила:

– Что теперь?

– Даже и не знаю, – усмехнулся царевич. – В опочивальню рано, в баню после двух дней пути ни к чему, кушать не хочется. Я полагаю, в дорогу нам сбираться надобно, но пока сюда не доставят твоих вещей, сие будет трудно.

Распахнулась дверь, в горницу вошли сразу несколько бояр в шубах:

– Ты вернулся, Федор Иванович! Наше почтение! Радость какая, Федор Иванович! Мы уж тут все растревожились…

– И я рад вас видеть, бояре! – милостиво улыбнулся царевич. – И супруга моя, Ирина Федоровна, тоже рада вновь вас узреть. Вы ведь ее все знаете. Однако же премудрости наук арабских и богословия греческого мы сегодня познавать не в настроении, посему можете отдыхать. Тебя же, князь Никита Михайлович, попрошу с холопами на двор стольника Годунова Бориса отправиться. Пусть хозяева тамошние вещи супруги моей соберут и сюда доставят. Я твоему взгляду и разумению превыше прочих доверяю. Последи, чтобы не напутали чего, не попортили и не потеряли.

– Можешь не беспокоиться, Федор Иванович, я прослежу, – поклонился князь Ушаков и тоже вышел.

У младшего сына правителя всея Руси еще не имелось своего двора, и потому большинство слуг составляли лишь постельничьи, стольники, ключники, дворовые и множество учителей с дядьками. Посему после ухода воспитателей и отправки нескольких людей с поручениями горница опустела снова.

Пользуясь одиночеством, Ирина подобралась к мужу, крепко его поцеловала, и на душе у молодой женщины стало немного легче.

Дверь снова распахнулась, в горницу вошли сразу с десяток бояр, причем половина при саблях и бердышах.

– Федор Иванович! – громко провозгласил седобородый и белокожий, с отвислыми щеками, князь Тулупов. – Государь повелевает тебе предстать немедля пред очами!

– Я тоже соскучился по батюшке своему, Никита Владимирович. – Царевич взял Ирину за руку и крепко сжал. – Веди!

После недолгого пути через выстеленные коврами коридоры все вместе – и царевич, и Ирина, и стражники – вошли в царские покои, в уютную горницу перед опочивальней, отчего комната сразу показалась тесной.

– Как ты посмел?! – оглушительно рявкнул Иван Васильевич. – Как ты посмел перечить моей воле?!

Правитель всея Руси, похоже, оказался застигнут не ко времени, на его плечах, поверх шелковой рубахи, лежал крытый парчой просторный халат, голову прикрывала войлочная тафья, в руках был посох. Но весь он буквально полыхал гневом!

– Никита Владимирович, оставь нас одних, – спокойно произнес Федор Иванович. – И прочих бояр тоже с собою прихвати.

Князь Тулупов перевел взгляд на государя. Тот кивнул.

Служивые, поклонившись, попятились и покинули горницу.

– Я повелел тебе забыть про нее, Федька! – указал посохом на Ирину Иван Васильевич. – Я приказал выбросить из головы!!!

– Ваньке своему приказывай, отец! – холодно ответил царевич. – Это он тебе наследует, это ему твои прихоти важны, это он под тебя стелется. Это он – будущий повелитель и гнева твоего боится. А я приплод лишний, мне своим умом жить придется. Вот я и живу.

– Ты мой сын! – стукнул посохом об пол Иван Васильевич. – Чти родителя своего, отрок!

– Я стану молиться о твоем здравии, батюшка, – склонил голову Федор. – А ты обо мне не беспокойся. Я не Ванька, мне от тебя ничего не надобно. Совсем ничего. Ни злата, ни удела, ни доброго слова. Не надейся, не пропаду! Пойдем, Ирина, нам пора.

– Я тебя заставлю повиноваться, шельмец! – двумя руками перехватил свой посох Иван Васильевич. – Здесь я государь, и токмо по моей воле в сей державе все случаться будет!

– Бог на небе, царь на земле, – покачал головой Федор. – Нешто ты намерен, отец, Божью волю законом своим превысить?

– Нешто ты, Федька, беспутство свое возжелал Божьей волей оправдать? – подкравшись ближе, склонил голову набок царь.

– Свершение церковных таинств есть высшая и нерушимая Божья воля! – и не подумал попятиться Федор Иванович. – Ты забываешь, отец, что сам же повелел учить меня мудростям восточным и богословию греческому. Может статься, я оказался не лучшим учеником, но основные каноны все-таки запомнил.

– Желаешь поспорить со мной о богословии, сын? – отступил царь и оперся о посох.

Прекрасный теолог, Иван Васильевич даже во гневе заинтересовался возможностью диспута.

– Как сказывает персидская мудрость, батюшка, – все тем же спокойным тоном проговорил Федор Иванович, – всего один слабый ребенок может привести коня на водопой. Но даже целая армия не способна заставить его пить. Ты можешь привести меня к алтарю с любой женщиной по своему выбору. Но ты не в силах заставить меня сказать «да». А без моего согласия таинство венчания невозможно. Ты можешь положить со мною в постель любую девицу. Но ты не в силах заставить меня ею овладеть. Ты можешь отправить мою супругу в монастырь, но ты не в силах вынудить ее согласиться на принятие обета. А без ее «да» постриг считается недействительным и она остается моей женой. А коли так, то я всегда смогу приехать за нею и забрать к супружескому очагу. И я это сделаю! – Теперь уже царевич, расправив плечи, сделал шаг вперед: – Я никогда не женюсь более ни на ком, кроме как на Ирине, отец! Я люблю ее! Наша любовь есть дар Божий, и она освящена таинством венчания! Ты велик и могуч, ты повелитель величайшей державы ойкумены. Но даже ты не властен над Божьей волей и церковным таинством!

Отец и сын замерли, твердо глядя друг другу в глаза. Иван Васильевич немного выждал, потом перевел взгляд на девушку:

– Ты тоже отказываешься повиноваться моей воле, шалая девка?

– Жена да убоится мужа своего, государь, – потупив взор, прошептала Ирина. – Я сделаю все, что прикажет мне мой венчанный супруг.

– Вы перечите мне, своему государю! – повысил голос Иван Васильевич. – Перечите воле родителя и помазанника Божьего! За то накладываю на вас опалу свою! Ныне же оба отправляйтесь в Пафнутьев монастырь грех свой замаливать, у Господа нашего прощения за дерзость свою просить, и без дозволения моего чтобы стен тамошних не покидали! Вон пошли с глаз моих, крамольники!

Царь гулко ударил посохом в пол.

– Воля твоя, государь… – склонился в низком поклоне Федор и, пятясь, сцапал Ирину за пояс юбки. – Как прикажешь, государь!

Он выскочил в коридор, распрямился и облегченно перевел дух.

– Что? Что случилось, Федя? – дернула его за рукав девушка.

– Теперь мы с тобой в опале, милая, и должны ехать в ссылку, – обнял ее Федор Иванович, провел пальцами по волосам от виска к уху. – Страдать и горевать, молиться и поститься, замаливать грехи и утомлять плоть. И хочешь ты этого или нет, но делать сие нам придется вдвоем, ибо обо всем прочем батюшка промолчал. А значит, он все же признал тебя моею женой…

– Федька!!! – Ирина радостно взвизгнула и повисла у мужа на шее, целуя его лицо куда попало.

Собравшиеся бояре вздрогнули и поспешно повернулись к молодым супругам спиной.

Часть четвертая. Любовь и судьба

4 мая 1575 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Когда супруги Федор Иванович и Ирина Федоровна вошли в малую думную палату, царь величаво восседал на троне, опустив руки на подлокотники и прижавшись спиной к высокой прямой спинке кресла. По сторонам от правителя всея Руси стояли четверо бояр в московских шубах и с посохами, а возле дверцы за троном таился за высоким пюпитром слуга в скромной рясе и с пером в руках.

– Я получил твое письмо, сын, – сухо поведал Иван Васильевич. – Ты желал увидеть меня. И вот ты здесь. Сказывай.

– До меня дошли вести о недуге твоем, батюшка. – Федор Иванович приложил ладонь к груди, к скромному зипуну, подбитому горностаем и не имеющему никаких украшений. – Встревожился я и захотел лично увидеться с тобой, о здоровье из уст твоих услышать.

– Боли изрядные меня донимают, отрицать не стану. Но помирать не намерен, – кратко ответил государь. – Это все?

– Дозволь слово молвить, батюшка-царь… – поклонилась Ирина, тоже одетая с великой скромностью, в темно-синий бархатный летник, висящий балахоном и полностью скрывающий очертания тела, и в однотонный серый платок поверх костяного кокошника. В руках она держала деревянную шкатулку с наборным рисунком в виде дубового листка.

– Сказывай, – перевел на нее зрачки Иван Васильевич.

– По твоей воле, государь, царевича Федора учили в юности лучшие из мудрецов ойкумены, каковые, помимо наук прочих, о целительстве великого Авиценны нам поведали, – распрямилась девушка. – По науке той мы с супругом мазь целебную составили из жира барсучьего с горчицей и шафраном. Оную мазь на мощевике восемнадцати святых мы два месяца со всей братией обители Пафнутьевой намаливали. Полагаем мы, сие зелье принесет тебе исцеление.

Девушка приподняла шкатулку в своих руках.

– Хорошо, я опробую, – после краткого колебания согласился Иван Васильевич. – Заберите у девки подношение.

– Я не отдам его в другие руки, государь, – покачала головой Ирина. – Мало ли какую порчу чужие лапы и чужие глаза в лекарство занесут? Любящие тебя руки принять сие зелье должны, и чтобы они же на больные члены мазь оную нанесли. Кабы супруга твоя, царствие ей небесноя, здесь была, ей бы отдала. Челяди не доверю.

– И что же нам тогда делать, Ирина Федоровна? – впервые вспомнил имя гостьи государь. – Как мне лечиться, коли я вдовец?

– Ныне здесь стоит родственница твоя, Иван Васильевич, – подняла на него глаза девушка, – твоя сноха, супруга сына твоего, каковая тебя глубоко чтит, любит и уважает. Она готова сделать все надобное с почтением, дочерней любовью и надлежащим образом.

– Я ожидал услышать от детей своих слова раскаяния и просьбу о прощении. – Губы царя впервые тронула улыбка.

– Нам с Ириной Федоровной очень жаль, отец, что мы доставили тебе огорчение своевольной своей любовью и поспешным союзом, – мрачно сообщил Федор Иванович и завел руки далеко за спину.

– Но ты не каешься и прощения не просишь, – сделал вывод Иван Васильевич. – Стало быть, Федор, и опалу с тебя снимать не за что… Однако же, в силу болезни своей, лекаря при себе мне удержать придется. – Государь громко вздохнул. – Посему прощения я тебе не дарую, но остаться при дворе дозволяю. После вечерни супругу свою ко мне в покои проводи, коли уж сама лечить вызвалась. Посмотрим, что вы там за зелье наворотили. Может статься, хоть какое-то учение тебе на пользу пошло.

– Как скажешь, батюшка.

– И еще одно, Федька, – ехидно скривился Иван Васильевич. – Ты рубище-то больше не носи, оно тебя не красит. Все едино жалости от меня не дождешься.

Второй раз супруги увидели государя поздно вечером, в свете множества свечей, в горнице перед опочивальней. Слуги уже раздели его ко сну, и Иван Васильевич сидел в низком кресле в одной лишь длинной исподней рубахе из тонкого, хорошо выделанного полотна. Еще крепкое, мясистое и широкое тело сорокапятилетнего воина помещалось между подлокотниками с трудом, однако же слуги все равно подперли его с боков парой подушек.

Федор Иванович, войдя в комнату, почтительно поклонился отцу и отошел в сторону. В этот раз его облачала подбитая соболем, вышитая ферязь. Ирина же переоделась в бархатный сарафан со скромной вышивкой на груди. Ее волосы закрывал ситцевый платок, накинутый поверх кокошника с самоцветами.

Ни слова не говоря, девушка опустилась на колени, открыла шкатулку, взяла немного мази, растерла по ладоням, а затем принялась старательно смазывать зельем локти свекра, его запястья, потом плечи. Переместилась ниже, натерла ступни, затем колени. Подняла взгляд на царя:

– Спокойной тебе ночи, батюшка.

– Хорошие у тебя руки, девица, ласковые, – прищурился на нее Иван Васильевич. – От одних прикосновений легче становится. За старания и прилежания отплатить хочется. Скажи мне, Ирина Федоровна, чего ты желаешь? Исполню просьбу любую, пока добрый.

– Все, чего мне в жизни сей хочется, батюшка, так это быть рядом с любимым моим. С мужем моим, Феденькой.

– Тогда ступайте. Отпускаю тебя к мужу твоему, целительница.

Девушка встала, тут же опустила голову в поклоне, а набежавшие слуги подняли государя на руки и унесли в опочивальню.

С этого дня супруги посещали Ивана Васильевича каждый вечер, и каждый вечер восемнадцатилетняя Ирина Федоровна растирала собственным зельем больные суставы своего свекра. Спустя три недели, дождавшись окончания сего действа, царь вдруг сказал:

– Я вижу, пустеет шкатулка твоя, милое дитя. Как же нам далее поступить?

– Коли помогает, батюшка, то еще сделаю, – потупила взор девушка. – Рецепт известен, молитвы наши искренни…

– Помогает, милая.

– Я рада, батюшка.

– Ласковые руки у тебя, девица, добрые, каждое прикосновение радует, – улыбнулся Иван Васильевич. – Понял я тайну твою, Ирина Федоровна. Симпатию ты вызвать умеешь, расставаться с тобою трудно. Да еще и красавица. Немудрено, что Федька мой голову потерял. Передай сыну, не держу я больше гнева на него. Бог с вами, дети мои. Живите вместе и будьте счастливы.

– Он же здесь, батюшка! – оглянулась на мужа Ирина.

– Боязно разговаривать с ним, милая, – перевел свой взор на царевича Иван Васильевич. – Как бы снова не надерзил. А то ведь я токмо душою к нему отмяк.

– Я твой сын, государь, – подошел ближе Федор Иванович, опустился на колено и склонил голову. – Коли тверд и грозен ты, как же и мне дерзким не уродиться? Но я всегда любил и люблю тебя, батюшка, в том не сомневайся.

– Не сомневаюсь, – ответил Иван Васильевич. – Посему слушай меня внимательно, буйная твоя голова. Ныне есть у меня дело важное, неотложное. В Речи Посполитой ляхи короля себе нового выбирают, и многие за меня кричат. Посему я ныне в Новгород отправляюсь, дабы находиться поближе к хлопотам тамошним. Сам знаешь, до Москвы путь для гонцов на пять дней длиннее. Тебе же, Федор, поручаю сим летом Берег[10] проверить, каково оно там ныне? Бо тихо больно, подозрительно. Глаз хозяйский надобен.

– Осмотрю со всем тщанием, отец, – кивнул царевич.

– Тебе бы тоже поручение дал, Ирина Федоровна. Да, сказывают, ты токмо мужа своего слушаешься, – улыбнулся царь.

– Я приготовлю новую мазь, – склонилась молодая женщина, – и позабочусь, чтобы над нею помолились о твоем здравии самые честные из православных подвижников.

– Есть ли у тебя какие-то просьбы и желания, милая?

– Все, чего мне в жизни сей хочется, батюшка, так это быть рядом с любимым моим, венчанным супругом. Иного от судьбы не прошу.

Государь помолчал. Усмехнулся и покачал головой:

– Ступайте, дети мои. И не забывайте, что долг ваш ныне не токмо берега осматривать, но и внуков мне приносить! Плодитесь и размножайтесь, как завещано нам Господом нашим небесным и всемогущим. Плодитесь и размножайтесь!

10 августа 1575 года

Великий Новгород, Царский дворец

Свита вернувшегося с охоты государя стремительно наполняла дворец, делая его шумным и веселым. Разгорались очаги в кухнях, топились печи в банях, обильная добыча уносилась частью в погреба, частью – прямо к поварам и сытникам. В высокую просторную трапезную дворня тащила бочки с квасом, вином и медом, кадки с соленьями и копченостями, сласти и ягоды. Ведь уставшим с дороги боярам требовалось хоть немного перекусить, прежде чем отправиться в баню смывать пот и пыль.

И, как обычно, все эти хлопоты обрушились на стольника Постельного приказа целым водопадом, ибо разом требовалось и выдавать, и принимать, и расселять, и направлять. Борис Годунов управился с обширным хозяйством дворца только поздно вечером, когда разомлевшая после парилки знать уже упивалась в трапезной вином и объедалась дичью. Причем многие с устатку прямо там и укладывались. А когда Годунов уже собрался с полной сумкой грамот отправиться домой, на улице у ворот стража неожиданно скрестила перед ним бердыши.

– Что случилось, служивые? – удивился стольник.

– Велено, Борис Федорович, как появишься, до государя направить!

– И почто?

– Нам-то откуда знать, Борис Федорович? – вернул бердыш на плечо стрелец. – Наше дело сполнять, а не спрашивать.

– Ага… – кивнул стольник. Немного подумал и решил, что раз просто «велено», без стражи и угроз, то, пожалуй, ничего страшного случиться не должно.

Так оно и вышло. В своих уютных покоях, на усыпанном подушками диване, распаренный и пахнущий вишней, одетый в бархатный халат с вышивкой и малиновую тафью, государь выглядел вполне благодушно, а сидящие тут и там бояре и князья – весело.

– О, дружка мой появился! – явственно обрадовался Иван Васильевич. – Ну-ка, оставьте нас, други. Желаю со слугой сим словом с глазу на глаз перемолвиться.

Царская свита поднялась, с поклонами покинула комнату. Борис Годунов остался стоять в середине комнаты, аккурат в середке ковра с кольцевым узором.

– Расскажи-ка мне о своей сестре, дружка, – предложил Иван Васильевич, со слабым стоном откинувшись на подушки. – Дюже любопытно все подробности про невестку свою новую узнать.

– Моя сестра предана тебе, государь, – отчеканил стольник. – Предана всей душой, без потаенных мыслей. И она любит твоего сына.

– То я и сам уже знаю, Борис Федорович, – опустил веки царь. – Смут не затеяла, обид не затаила, из опалы добром выпуталась. Мазь хитрую состряпала, каковая боль мою отпускает, ан ни единой просьбы не выказала. Токмо за мужа заступалась. Либо притворщица она зело хитрая и умная, либо и вправду предана и влюблена.

– Она не притворщица, государь! Она по Федору Ивановичу прямо иссохла вся!

– Правда? А мне зело румяной и щекастенькой показалась, – засмеялся государь. – Ну да ладно. Что ведомо, то ведомо. Ты мне про то расскажи, чего я не знаю. Например, откуда вы оба взялись на мою голову? Помню, возникла возле сына малышка крикливая. Посмотрел я, как Федька развеселился, как с ней играется, да рукой и махнул. Повелел не гнать. Подробностей не спросил. Так откуда вы появились, сказывай!

– Сиротами остались, Иван Васильевич. Ей шесть было, мне двенадцать. К дядюшке пришли. К Дмитрию Ивановичу. Он и приютил, и к делу пристроил.

– Вдвоем пришли?

– Да, Иван Васильевич.

– И она все время при тебе жила?

– Да, Иван Васильевич.

– Ты ее, получается, воспитывал, растил?

– Да, Иван Васильевич.

– Заместо отца с матерью был?

– Да, Иван Васильевич.

– Коли так, то ты ее, верно, сильно любишь?

– Да, Иван Васильевич.

– И сейчас, верно, никак понять не можешь, отчего я все сие у тебя выпытываю?

– Да, Иван Васильевич.

– Тогда на последний вопрос ответь. Тебе дорого место твое на службе моей?

– Да, Иван Васильевич… – сглотнул стольник, поняв, что некие неприятности с ним все-таки вот-вот случатся.

– Так судьба складывается, что мне приходится выбирать, – приподнялся Иван Васильевич и сел на краю дивана. – Объяснять долго, но мне надобно выбрать между благополучием твоей сестры и твоей службой. И я подумал… Может статься, ты выберешь сам? На одной чаше весов твое место стольника, а на другой – счастье и благополучие Ирины Федоровны. Или ты, или она. Или она, или ты. Теперь твое слово, Борис Федорович. Выбирай!

Стольник, ощутив, как по телу растекается ледяной холод, опустился на колени. Его жизнь, его хорошо налаженная, спокойная и привычная жизнь рушилась, исчезала в небытие, превращалась в пустоту.

Государь поднялся, прошел к краю дивана, взял прислоненный к стене посох и вернулся. Примерил в руке весомость своего оружия. Спросил:

– Так кого ты выбираешь, Борис Федорович? Себя или сестру? Хватит уже думать. Отвечай!

– Сестру… – опустил голову Годунов. И тихо добавил: – Пусть моя Иришка будет счастлива.

– Быть по сему! – провозгласил Иван Васильевич и ощутимо ударил слугу по спине: – Настоящим жалую тебе место кравчего! Ты больше не стольник.

Борис Федорович замер, медленно переваривая услышанное. И получалось покамест не очень. После многих лет забвения преданного слуги его вдруг, ни с того ни с сего, возносят к престолу, делая третьим по месту боярином, уступающим весом своим токмо конюшему и сокольничему! Нешто это не сон?

– Ты, верно, знаешь, что мои сыновья не ладят, боярин? – вернулся на диван повелитель всея Руси. – Боюсь, после моей смерти Ванька пожелает сквитаться с Федором за былые обиды. О-о-очень пожелает. И младшенькому моему придется несладко. Ты должен его, кстати, знать, Борис Федорович. Твоя сестренка вроде как замуж за него выскочила, бесовка окаянная. Хороша девка, ох, хороша!

Государь явно пребывал в благодатном настроении.

– Так вот, коли Ванька начнет брату мстить, Иришке твоей тоже ох как тяжело окажется! Может статься, с нее Иван и начнет. Ибо нет боли страшнее, нежели та, что причиняется твоим любимым…

Годунов распрямился, но все еще оставался на коленях.

– Благодарю тебя за милость, Иван Васильевич.

– Я не верю, что Ванька затеет супротив меня крамолу, – сказал правитель всея Руси. – Только не он! Получить мой трон таковой ценой он не посмеет. Однако же у меня и иных врагов в достатке. Отравить пытались уже не раз. Ты знаешь обязанности кравчего, Борис Федорович?

– Да, Иван Васильевич.

– Я хочу пить.

Царский кравчий поднялся с колен, отошел к столу возле дверей, налил из золотого кувшина в кубок пенистого хмельного меда, затем уже из кубка отлил в небольшую стопку чуть-чуть сладко-едкого напитка. Выпил. Немного выждал, прислушиваясь к своим ощущениям. Переставил кубок на поднос и поднес государю.

– Отныне от тебя зависит моя жизнь, Борис Федорович, – взял золотую с самоцветами чашу царь всея Руси. – А от моей жизни зависит благополучие твоей сестры. Твое здоровье, Борис Федорович!

Иван Васильевич в несколько глотков осушил мед, вернул кубок на поднос, отер усы:

– На столе у стены лежат две грамоты. Одна возводит тебя в кравчие, другая дарует тебе в кормление Важский уезд. Завтра все свои дела сдавай дяде. Отныне и ты, и супруга твоя в моей свите. Хватит уже ей взаперти у тебя сидеть, пусть и на людях покрасуется.

– Благодарю за доверие и милости, государь, – склонился в низком поклоне кравчий.

– Ты хороший слуга, Борис Федорович. Работящий, умный, расторопный, хозяйственный. Я рад, что отныне ты станешь одним из моих советчиков. Ступай.

20 ноября 1581 года – 18 марта 1584 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Федор целовал шею своей жены, ее подбородок, ее губы, а ладони тем временем скользили по бедрам Ирины, по ее талии, ощущая сквозь тонкую льняную ткань каждый изгиб женского тела. Сарафан уже давно сдался напору царевича и валялся на сундуке рядом с летником, кокошник и платок упали на пол. Молодая женщина блаженно улыбалась и незаметно расстегивала сандаловые пуговицы на ферязи…

И тут вдруг в дверь громко забарабанили. Похоже, кулаками.

– Они там что, белены объелись? – оглянулся на дверь Федор Иванович. – Али пожар?

Он быстро скинул ферязь, прикрыл ею супругу, громко спросил:

– Ну, чего там у вас?!

Послышалось еще несколько гулких ударов, затем створка распахнулась, внутрь ввалились сразу трое бояр, а один, красный, потный и уставший, упал на колени.

– Не вели казнить, царевич, вели слово молвить… Иван Иванович преставился!

– Как?! Когда?!

– Вчерась… – выдохнул гонец. – Всю ночь скакал… Письма нет… Как дышать перестал, так я сразу сюда, а Ложка Тимохин в Старицу, к государю Ивану Васильевичу.

Федор растерянно глянул на жену. Ирина три раза торопливо перекрестилась и кивнула:

– Скачи! Со мною вдвоем долго получится.

Царевич коротко поцеловал жену в губы и метнулся из горницы.

Молодая женщина продела руки в проймы ферязи, запахнулась. Вышла на середину комнаты, повернулась на красный угол, перекрестилась снова. Затем наклонилась над своей одеждой, достала откуда-то серебряный полтинник, вложила его в руку пытающегося отдышаться гонца:

– Ступай, отдохни.

Закрыла за ним дверь и в третий раз перекрестилась на иконы. Задумчиво произнесла:

– Интересно, так я теперь кто? – резко передернула плечами и неуверенно улыбнулась.

С малой свитой и с заводными лошадьми, на отборных откормленных аргамаках Федор Иванович домчался до Александровской слободы уже к сумеркам. Проезжая ворота, наклонился к стражникам:

– Где?

– В Троицком соборе, Федор Иванович… – перекрестился стрелец.

Царевич поскакал дальше, спешился у крыльца, поднялся наверх, вошел в морозный храм. Там, в центре огромного зала, в свете восемнадцати восковых свечей, закрепленных в шести массивных подсвечниках, стоял на высоком катафалке гроб. В гробу, прикрытый до самого подбородка коричневым саваном, лежал с закрытыми глазами молодой человек. Смерть заострила черты его лица, выбелила кожу, втянула щеки. Он казался совсем еще мальчишкой.

Федор Иванович встал у изголовья и долго вглядывался в лицо брата.

Зашуршала ткань, рядом остановился священник.

– Почему здесь? – сглотнув, спросил царевич. – Это же летняя церковь, ему холодно!

– Ему ныне все равно, мое возлюбленное чадо, – ответил священник. – Он ныне в лучшем мире. Там нет ни холода, ни голода. Ни боли, ни страха.

Федор Иванович наклонился, поцеловал брата в лоб, перекрестился и вышел из храма.

Через день, около полудня, в слободу приехали запряженные шестеркой цугом вместительные сани с крытым верхом. Выскочившие бояре осторожно, на руках, вынесли из возка государя Ивана Васильевича, закутанного в бобровую шубу, с собольей шапкой на голове. Поставили на ноги, вложили в руки посох. Царь всея Руси медленно двинулся вперед, но, чтобы подняться на ступени, ему опять понадобилась помощь слуг. Все это происходило настолько медленно, что упрежденный о приезде отца Федор Иванович успел прибежать к собору еще до того, как тот вошел в двери.

– Батюшка! – Царевич без поклона приблизился к правителю, крепко его обнял. – Ты быстро.

– Мне еще неделю тому письмо пришло о Ваниной болезни, – негромко прохрипел государь. – Посему из Старицы я не в Москву, а сюда поехал. Нешто вы грамоты моей не получали?

– Вестимо, опоздала…

Родитель и сын шагнули в храм, прошли в середину зала и остановились по сторонам от гроба. Иван Васильевич обеими руками оперся на посох, долго смотрел на спокойное лицо усопшего, потом поднял взгляд на царевича. Столь же долгий и угрюмый.

– Это не я, отец, – поежившись, сказал Федор Иванович.

– Я знаю, сын, – одними губами произнес правитель всея Руси. – Ванечка всегда был слабым. Детей так и не зачал, к постригу в обитель Белозерскую готовился. Просто теперь ты остался у меня один. Совсем один… А твоя жена за семь лет так и не принесла мне внука!

– Она ныне тяжелая, отец.

– Тяжелой быть мало, сын! Она должна родить наследника или посвятить себя богу! Тебе бы хорошо на княжне Ирине Мстиславской жениться. Сие зело полезно было бы и для продолжения рода, и для укрепления твоего среди родов знатных. Ты теперича будущий царь. Тебе нужна опора.

– Отец, я пред богом и людьми поклялся быть с Ириной в болезни и здравии! Я не оставлю ее из-за слабости в деторождении.

– Но теперь ты стал моим наследником, Федор! – возвысил голос Иван Васильевич. – Ты ведь о сем всегда мечтал? Ну, так принимай тяжесть власти! Как мой наследник, ты теперича не о любви своей думать обязан, а о делах державных. Побаловался, и будя!

– Как наследник твой, государь, я никогда не стану нарушать своих клятв. Слово сына из царского рода должно быть твердо, как камень!

– Роду нашему надобен юный Рюрикович! Продолжатель рода!

– Ирина родит сына, отец! – У Федора Ивановича заиграли желваки.

– Пусть делает это скорее. – Иван Васильевич опустил взгляд на усопшего. Вздохнул и спросил: – Зелья своего она еще сотворила?

– Сотворила, отец. Митрополит над ним каждое утро молится.

– Хорошо, – сглотнул государь. – Ее зелье мне помогает. Что-то совсем кости мои взбунтовались, ни днем ни ночью от боли покоя нет. Суставы вовсе не гнутся. Иной раз и вовсе помереть хочется, да токмо на кого державу православную оставить? Ты, вон, юн еще совсем да упрям сверх меры. В делах ратных глуп, в делах державных любовь детскую превыше государственных интересов ставишь!

– И это говорит мне царь, взошедший на престол в три года и изгнавший всех знатных князей, чтобы жениться на любимой горожанке? – полушепотом ответил Федор Иванович.

– Ты меня с собою не равняй! – так же тихо посоветовал государь. – То времена совсем другие были, тебе не понять. Ныне все иначе. Люди одурели совсем, заместо дел праведных со скоморохами гуляют, картинки похабные лубочные смотрят да книжки пустопорожние читают, через что везде нравы бесовские расползаются. Дети родителей не чтят, молодежь нынешняя, что ни день, вино пьет, на аргамаках по улицам носится, на качелях, задрав подолы, веселится. Дабы мир сей к порядку привести, рука потребна твердая и взрослая!

– Слава богу, таковой царь в державе есть, – ответил Федор Иванович.

– Надолго ли? – вздохнул Иван Васильевич и распорядился: – Зови настоятеля. Желаю службу по сыну отстоять.

Тело Ивана Ивановича доставили в Москву незадолго до Рождества и уложили на вечный покой в Архангельском соборе. Для государя случившееся горе стало столь великим, что он окончательно слег. Даже намоленная патриархом мазь, втираемая в его суставы Ириной Федоровной и молодой супругой царя, Марией, да каждодневные долгие бани не приносили правителю заметного облегчения. Он совершенно перестал ходить, и для решения нужд державных на заседания боярской Думы и на приемы иноземных послов слуги приносили его на носилках.

Только к Крещению старания двух заботливых женщин начали приносить свои плоды. Иван Васильевич перестал грустить, немного взбодрился, начал время от времени вставать на ноги, шутить. И дошутился до того, что Мария понесла, к зиме разродившись крепким здоровым мальчиком.

Сие событие донельзя обрадовало государя, даровало ему новые силы, но… но на ноги не поставило. Бодрый духом и крепкий волей он перемещался только на носилках, почти не покидая дворца.

Добрые вести наконец-то пришли и от порубежной службы. Возле Пскова русские полки разгромили польско-венгерские толпы, и ради перемирия османский наместник Стефан Баторий отказался от всех своих завоеваний, вернув под царскую руку все города, крепости и земли, захваченные за случившуюся трехлетнюю войну. Вскорости, разгромленные у деревни Лялицы, на тех же условиях подписали перемирие и шведские воеводы.

Всем слугам государевым, его семье и боярам стало казаться, что сии успехи продлятся вечно, что ставший похожим на живое изваяние государь, подобный мудрому сфинксу, будет править еще долгие-долгие годы…

Но в один из ярких и солнечных мартовских дней, прямо во время сбора малой боярской Думы Иван Васильевич внезапно обеспамятел. Слуги спешно отнесли правителя всея Руси в постель, и последующие два дня заботливо отогревали в горячих ваннах. Царю стало лучше. Он даже пожелал покушать и сыграть в шахматы. Но когда из бани его отнесли в покои, Иван Васильевич снова обеспамятел. И вскоре перестал дышать.

13 мая 1584 года

Москва, Кремль, Грановитая палата

В золотой зале, сверкающей драгоценным убранством, собрались самые знатные князья и бояре, епископы и воеводы. На троне же перед всеми ними восседал Федор Иванович, сын почившего государя Ивана Васильевича, в крытой парчой собольей шубе, в шапке мономаховой, однако покамест без скипетра и яблока.

– Я собрал вас в сей час, бояре, – степенно поведал Федор Иванович, – ибо миновало два месяца со дня смерти моего батюшки. Горе мое стало ныне утихать, потому траур свой я желаю завершить. Тем паче что державе нашей довольно уже оставаться без венчанного государя, ибо смущение безвластием начинает тревожить неокрепшие умы. За месяц минувший в разных местах смуты и крамолы случались, иные со стрельбой и смертоубийством. Люди служивые об изменах и князьях всякое кричали и непотребства великого требовали, брата моего младшего, младенца неразумного, на трон выкликали! И оттого пришлось его от греха в Углич с матерью отослать. Про меня же и вовсе глупости всякие сказывают, за каковые лживые языки вырывать надлежит! Посему ныне решил я венчаться на царствие отцовское самодержцем всероссийским! Но перед тем хочу спросить вас, бояре… Все ли вы согласны с моим правом престол отцовский занять? Коли есть те, кто сомневается в праве моем, пусть ныне сюда выйдет и открыто о сем скажет! Или уж умолкнет тогда навеки.

– На княжение Великое венчаться…

– Я не расслышал тебя, святитель! – резко повернул голову Федор Иванович.

– Ты хотел сказать, Федор Иванович, венчаться на Великое княжение, – вышел вперед московский митрополит, облаченный в парчовую рясу, с высоким клобуком на голове и с увенчанным крестом посохом. – По обычаю древнему, Великим князем пред князьями обычными.

– Божием изволением прародители наши великие государи детей своих благословляли Российским царством и великим княжеством! – распрямившись на троне, сверкнул гневом старший сын Ивана Васильевича. – Отец мой, блаженной памяти великий, есмь царь! Всея Руси самодержец! Наградил он меня, сына своего, великими государствами Владимирским, и Московским, и Новгородским, и царством Казанским, и царством Астраханским, и государством Псковским, и великим княжением Смоленским, и Тверским, и всеми государствами всего Российского царствия[11]! И велел мне на те великие государства венчаться царским венцом и диадемою по древнему нашему чину! И ты бы, богомолец наш, на то царство меня благословил и венчал… – Молодой властитель как бы задумался и уточнил: – Ты ведь наш богомолец?

Последний вопрос вынудил митрополита сглотнуть и склонить голову:

– Воля твоя, Федор Иванович, по отцовскому чину венчаться…

Попытка вернуть правителя к прежнему званию старшего среди равных оказалась пресечена столь быстро и твердо, что более никто подать голоса не рискнул. Перед боярами сидел новый царь, вознесенный рождением своим и званием на голову выше любого, пусть даже самого знатного, князя.

31 мая 1584 года

Москва, Кремль, Архангельский собор

Первое, что сделал на рассвете Федор Иванович, так это посетил могилу своего отца, проведя возле нее несколько часов. И только поздним утром он наконец-то вышел из дверей храма, даровавшего последний приют усопшим членам царской семьи.

В тот же миг на всех звонницах ударили колокола, приветственными возгласами наполнилась площадь, а сына Ивана Васильевича окружили несколько самых знатных князей и высших православных иерархов. Правда, во главе этой процессии шел скромный священник Елевферий, духовник царевича. По неведомой простым смертным прихоти Федор Иванович не пожелал, чтобы сие почетное место занял митрополит Дионисий.

В окружении мерно постукивающей посохами свиты царевич прошествовал к Успенскому собору, поднялся по ступеням и скрылся за высокими дверьми.

Колокола замолчали – и зазвенели вновь, когда из храма явился к людям на свет уже венчанный на царствие новый государь всея Руси. В окружении все той же свиты Федор Иванович направился к Грановитой палате, но на полпути остановился и повернул к Великокняжескому дворцу. Там, на втором этаже, сидела у распахнутого окна одетая в золото и самоцветы его супруга Ирина Федоровна.

Венчанный царь поклонился, и собравшиеся на площади служивые люди тотчас отозвались:

– Долгие лета царице Ирине! Слава царице! Любо Ирине!

Ирина Федоровна помахала супругу рукой, и тот продолжил свой торжественный путь.

В Грановитой палате Федор Иванович поднялся на трон, величаво сел на царское место. По сторонам от него встали рынды в белых кафтанах, с наточенными топорами в руках. Царские регалии и все шесть венцов заняли место на столе, установленном у подножия трона справа от государя. Слева приблизился хмурый митрополит Дионисий, стукнул об пол посохом:

– Да хранит Господь государя нашего, венчанного царя Федора Ивановича отныне, присно и во веки веков!

От общей массы бояр, почтительно поклонившись регалиям, к трону приблизился уже не молодой, но все еще крепкий русобородый князь Иван Федорович Мстиславский, храбрый воин и умелый воевода. С уважением согнулся:

– Долгие лета тебе, царь и великий князь Федор Иванович! Прими клятву мою в верности и преданности. Отныне я есмь твой преданный слуга, каковой ни сил, ни живота своего для исполнения воли твоей не пожалеет.

– Я верю тебе, Иван Федорович, и с радостью приму твою службу. Обещаю быть государем справедливым и милостивым. – Царь протянул руку для поцелуя. Князь коснулся ее губами и отступил в сторону, уступая место князю Василию Федоровичу Скопину-Шуйскому.

– Долгие лета тебе, царь и великий князь Федор Иванович! Прими клятву мою в верности и преданности. Отныне я есмь твой преданный слуга, каковой ни сил, ни живота своего для исполнения воли твоей не пожалеет.

– Я верю тебе, Василий Федорович, и с радостью приму твою службу. Обещаю быть государем справедливым и милостивым. – Царь вновь протянул руку, князь ее поцеловал, отступил, и перед троном склонился Борис Годунов.

Брат новой царицы ныне стал по месту своему третьим из самых старших бояр державы. Конюшим! И потому присягу приносил третьим среди слуг.

Для венчанного государя начинался первый день его настоящего царствования…

Федор Иванович вернулся в свои покои уже в сумерках. Приоткрыл дверь, медленно вошел в светелку, стряхнул с плеч шубу, удивляясь отсутствию слуг, сделал еще пару шагов вперед.

– Ты как в покои царицы входишь, несчастный?! – внезапно послышался грозный вопрос. А еще через миг Ирина, в одной только шелковой исподней рубахе, подбежала, схватила за руки, засмеялась, закружила.

– Любимая моя… – Федор Иванович прижал ее к себе, поцеловал, после чего расстегнул ферязь, кинул на лавку, прошел в опочивальню и с размаху упал в перину: – Великие боги, как же мне все это надоело!

– Что, так тяжко? – прошла следом жена. – Кто тебя, любый мой, умучил?

– Рука болит, спина болит, зубы тоже почему-то болят. Спасибо, хоть пить и кушать время от времени давали.

– Да чем же это тебя, Феденька? – Супруга села рядом, сняла с мужа шапку, пригладила волосы.

– Присягу принимал… – Правитель всея Руси приподнял правую руку, сжал и разжал кулак. – Странно, что она не отвалилась.

– Это же токмо раз сделать надобно!

– Как бы не так! Завтра придут послы с поздравлениями, а потом посланцы от черного и белого люда, от ремесленников, от татар, от… – Федор Иванович опустил веки. – Насколько я понял, сей ужас будет длиться почти неделю. Дней пять, а то и все шесть. И все это время надобно встречать, принимать, обещать, отвечать… Иришка, я хочу в монастырь!

– Ты уверен? – Ирина наклонилась вперед и поцеловала мужа в губы.

– Ладно, я передумал, – тут же сдался государь.

– Это же, наверное, очень приятно? – шепнула в самые глаза мужа Ирина. – Ты сидишь на троне, весь в самоцветах и во злате, а тебе все кланяются, восхваляют, клянутся. Ручки целуют. Стараются понравиться.

– Хочешь, поменяемся?

– Хочу!

Федор Иванович чуть помолчал, потом покачал головой:

– Нет, на мой трон тебя посадить не получится. Все же люд православный мне присягает, а не тебе. Я велю поставить твой трон рядом с моим.

Ирина еще раз поцеловала мужа. Улыбнулась:

– Я полагала твое возвращение совсем не таким… Мой возлюбленный супруг…

Она подумала, сдвинулась ниже, стянула с царя один сапог, второй, затем распутала завязку штанов.

– Зачем ты сама, Иришка? – приподнялся Федор Иванович. – Позови слуг!

– Я раздеваю любимого, мне не в тягость, – стянула с мужа бархатные штаны царица.

– Вот уж не думал я, когда венчаться уходил, что после великого торжества еле двигаться смогу, – покачал головой царь всея Руси.

– Это что… – разоблачив супруга, вытянулась рядом с ним Ирина и заглянула в глаза Федора. – Когда я убегала в ночь со своим любимым, меньше всего ждала, что он уводит меня к царскому трону.

– Весь мир к твоим ногам, моя ненаглядная. – Молодой мужчина перекатился и оказался сверху. И стал целовать Ирины глаза, брови, носик, губы…

Похоже, боли в руках и теле его уже больше не тревожили.

19 января 1588 года

Москва, Кремль, Грановитая палата

По всей столице с самого рассвета звенели на всех храмах колокола, шли торжественные службы, а въехавшую через Смоленские ворота красную карету люди встретили радостными криками и лентами, которыми на ходу украшали сбрую лошадей и выступающие детали самого возка. Разумеется, едущий через город пассажир не мог не обратить внимания на столь восторженный прием – укутанный в меха старец отодвинул занавеску и осенял из окна собравшуюся толпу крестным знамением.

Медленно миновав улицы Китай-города, карета въехала в Никольские ворота, прогрохотала колесами по деревянной мостовой и остановилась возле Грановитой палаты. Соскочили с запяток слуги, откинули от дверей складную лесенку. По ней спустились два монаха, в накинутых поверх ряс тулупах, встали по сторонам и подали руки старцу в рысьей шубе и горностаевой шапке, крытой сукном с вышитыми ликами святых. Сошедший на ступени старик имел морщинистое, сухонькое и узкое лицо, но вместе с тем обширную, широкую и окладистую, до самого пояса бороду, белую, как московский снег.

Поддерживаемый слугами и монахами, старец поднялся по длинным пролетам, вошел в распахнутые двери, миновал сени и оказался в огромном жарком зале, сложенном, казалось, из чистого золота и освещенном таким количеством свечей, что в нем было светло, как на улице. Здесь находилось множество священников, облаченных в парчовые и бархатные ризы, с посохами, увенчанными крестами. И все при появлении гостя склонились в почтительном поклоне.

Старик повел плечами – монахи отпустили его и сняли шубу, оставив в красной бархатной мантии. После чего гость уже сам одолел оставшиеся до трона шаги. Остановился перед молодой женщиной, одетой в усыпанное бесчисленными самоцветами платье, сотканное из червонного золота, и в золотой же накидке. Немного помолчал. Наконец склонил голову и на хорошем арабском языке произнес:

– Приветствую тебя, благоверная и любезная в царицах Ирина, украшение востока и запада, и всея Руси, северных стран и утверждение веры православной!

– Рада видеть тебя во владениях наших, святитель Иеремия! – тоже по-арабски отозвалась женщина и поднялась с трона, спустилась навстречу патриарху: – Легка ли была дорога твоя? Не случилось ли тревог? Не притомился ли?

– Благодарствую, царица, дорога вышла долгая, но не тяжкая, ибо средь земель воистину христианских протекала, мимо людей истинной веры, – ответил старец.

– Благослови меня, отче, ибо грешна я и бездетна, – склонила голову женщина. – Благослови на здоровье и чадородие…

– Благословляю тебя, чадо… – перекрестил царицу патриарх, подал для поцелуя свою руку. – Я стану молиться за тебя.

– Благодарю тебя, отче… – Ирина поцеловала холодное сухое запястье, вернулась на трон. – Я рада, святитель, что столь великий константинопольский патриарх прибыл сюда для учреждения в нашей державе православной патриаршей кафедры!

– Посещение столь великой православной земли есть радость для меня, христианского пастыря, и есть долг мой пред Господом, – степенно ответил Иеремия. – Все мы в граде святом Иерусалиме молимся о благополучии приходов русских и крепости духа вашего, о чистоте душ христианских.

– Надеюсь, столь же усердно вы станете молить Господа и о чадородии моем, – после короткой заминки склонила голову царица Ирина…

Спустя пять часов в царских покоях Великокняжеского дворца возле накрытого стола царица Ирина Федоровна, уже переодевшаяся в просторный бархатный летник, обняла своего мужа, поелозила носом в темной курчавой бороде, крепко поцеловала, прижалась всем телом:

– Ты сегодня припозднился, милый. Опять, что ли, известка с камнями потерялась? Али еще новый город какой строить затеял? Мало тебе, что ли, крепостей в порубежье русском?

– Сейчас, что покажу… – Государь протянул руку к слуге, только что принявшему верхнюю одежду: – Пояс подай!

Расстегнув поясную сумку, правитель всея Руси достал тончайшую нить, подбросил в воздух и дунул, вынудив порхать, ровно легкое птичье перо:

– Угадай, что это?

– Шелк? – напряженно наморщила носик женщина.

– Кудель! – широко улыбнулся Федор Иванович. – Начесывается с самого обычного льна, коли его растирать немного подольше перед прядением. При достаточном тщании из нее тянется нить, ничуть не толще шелковой, хотя и не такая прочная. Но для ткани сие не важно. От вуали большой крепости и не требуется.

– Дорого, вестимо, получится…

– Привозная все едино дороже. Своя же, даже дорогая, в нашу, а не чужую казну прибыток принесет. Богатство державы трудами каждодневными прирастает. Кто-то пашню поднимет, кто-то бархат соткет, кто-то мельницу построит. С каждого по малому алтыну, а казне царской лишний рубль. – Государь снова поцеловал свою жену и опоясался ремнем поверх рубахи. Удерживая друг друга за руки, супруги сели к столу, где их ожидало скромное угощение: жареные пескарики, соленая семга, ароматная гречневая каша, мед в серебряных чашечках и маленькие булочки, курага с инжиром и пастила. – А как твое развлечение сегодня прошло?

– Гость наш греческий крутил и юлил, но о кафедре патриаршей в Москве так ни слова и не сказал. Вестимо, учреждать не желает.

– Вот прохиндей! – изумленно выдохнул Федор Иванович. – Я же ему триста рублей заплатил! И остальным сидельцам константинопольским тоже серебра отослал изрядно.

Кравчий насыпал ему в тарелку кашу, отпробовал. Добавил масла и отпробовал еще раз. Ирина тем временем таскала в рот пескариков прямо с блюда. Ее кравчей оставалось только налить и отпробовать пряный сбитень.

– А знаешь, что… – вдруг решился Федор Иванович. – А давай-ка мы посадим его под замок!

Слуги замерли, а Ирина испуганно выдохнула:

– Константинопольского патриарха?!

– Я его со всем уважением посажу, – пожал плечами государь. – Где он там остановился? На подворье епископа Рязанского? – Царь поднял палец, направил на кравчего: – Иван Федорович, передай страже мой приказ подворье Рязанского епископа под крепкую охрану взять, никого не впускать и не выпускать, окромя самого хозяина и слуг его. А как возьмут под охрану, так пусть епископ Митрофан мой нижайший поклон передаст святителю и уважение, сорок соболей отборных от меня в дар и корм от царского стола в знак особого благоволения.

– И кубок серебряный, – осушила свою чашу царица и с усмешкой поставила ее на край стола.

– Но, государь… – забеспокоился кравчий, указал на стол: – Как же ты без меня?

– Мы наелись, – кивнул Федор Иванович. – Ступайте, оставьте нас. Завтра приберете.

Свита, что помогала царской чете ужинать, послушно откланялась и покинула горницу.

– Можно подумать, я сам себе меда налить не смогу! – хмыкнул государь и опрокинул чашку с желтым вязким содержимым прямо в кашу.

– И я смогу! – гордо сообщила Ирина и наколола ножом ломтик семги.

Федор Иванович налил себе из покрытого яркой глазурью кувшина сбитень, пригубил кубок, прищурился поверх него на супругу:

– Помнишь, как я тебе вино на постоялом дворе подливал?

– Это еще что! – тоже прищурилась и чуть наклонилась вперед Ирина. – Я помню, как ты обещался со мной в лесу заячьей капустой питаться!

– Это еще что, – качнулся к ней государь. – Я помню, как рыбу для тебя руками ловил!

– И капусту воровал… – еще ниже наклонилась царица, и их губы соприкоснулись, слились в поцелуе. Федор подхватил жену, крутанул и посадил на край стола, утянул вверх край рубахи.

– Что ты делаешь? Охальник! Шкодник. Безобразник… – Женщина застучала ему в грудь кулаками, но вдруг громко охнула, качнулась вперед, ухватившись скрюченными пальцами за плечи, вцепилась зубами в ворот рубахи и с трудом простонала: – Мой государь…

Снова супруги вспомнили о своем греческом госте только через полгода, шествуя по усыпанной мелкими камушками дорожке под пышными кронами грушевых, сливовых, яблоневых, вишневых деревьев Приречного сада, посаженного по приказу царицы именно ради этого – для прогулок с мужем теплыми летними вечерами. И поскольку плодов от сего сада особо не ждали, то деревья были посажены сразу большие, каковые в иных местах могли бы и срубить по старости.

– До тебя уже дошло послание патриарха Иеремии, мой государь? – спросила Ирина, удерживаясь за локоть мужа.

– Миновало, – покачал головой Федор. – Опять попрошайничает?

– Знамо, не без того, – усмехнулась женщина. – И опять с тобою увидеться жаждет. О том просит, чтобы ему хотя бы церковь посещать разрешили. Но сверх того он перестал возражать супротив учреждения в державе нашей патриаршей кафедры…

– Ну, наконец-то! – облегченно перекрестился властитель всея Руси. – Сбылось!

– И предлагает самого себя в русские патриархи.

Царь Федор Иванович в сердцах сплюнул:

– И на кой пес нам грек в первосвятителях? Каковой ни дел наших, ни языка, ни обычаев не ведает и интересов наших не знает?

– Так ему и сказать? – склонила голову Ирина.

– Нехорошо получится, – поморщился Федор Иванович. – Патриарх есмь из высших иерархов православных, это вроде как честь великая. Так просто за окошко не выкинешь… Надобно ему честью на честь ответить. Та-а-ак, дай подумать… Ты не помнишь, первая из епархий русских где была основана? Хотя какая разница? Скажем, что во Владимире! И это есть священное место для всего православия с древнейшими христианскими храмами! Где, как не там, должен жить первосвятитель? Пусть епископ Митрофан передаст Иеремии, что мы с радостью примем его патриархию во стольном городе Владимире![12]

– Однако ты хитрец, мой государь! – засмеялась царица. – Надобно быть с тобой настороже!

– Что-что, не слышу? – наклонился ближе к ней Федор, закружил, увлек под густую вишню и крепко поцеловал.

– Что ты делаешь? – прошептала женщина. – Люди увидят!

– Пускай видят! Муж жену целует… Невеликий грех!

– А-а-а, если только целует… – с открытым разочарованием ответила царица.

– Да? – Федор Иванович быстро стрельнул глазами по сторонам.

– Не-ет!!! – всерьез испугалась женщина. – Только не здесь! Прошли те времена, когда мы с тобою меж кустами прятались. Нонеча под каждым кустом окрест по стрельцу сидит!

Мужчина пригладил свою короткую бородку клинышком, и от шального блеска в его глазах Ирина поежилась, торопливо чмокнула мужа в губы и сказала:

– А еще к тебе послы от императора римского приехали, с Никласом фон Варкачем во главе…

– Этим-то чего надобно?

– Во имя общей веры христовой зовут начать в общем союзе войну супротив Османской державы.

– Еретики? Во имя общей веры? – настолько изумился Федор Иванович, что даже перестал вожделеть своей супруги.

– Это когда они нас грабят, тогда наша вера для них чужая. А когда чего-то выпрашивают, то уже общая, – пояснила царица Ирина.

– Ну да, ну да… – кивнул ее муж. – И что я ответил?

– Ты обещал искренне молиться за них и даже послал в дар императору походный плащ. Меховой, теплый.

– Я невероятно щедр, – взял лицо своей любимой в ладони государь.

– А еще приплывало посольство персидского шаха Аббаса.

– Вот как? Чего хотели?

– Звали на войну супротив державы Османской.

– Тоже во имя общей веры? – Федор мотнул головой, задевая кончиком своего носа нос супруги.

– Во имя старинной дружбы… – тихо отозвалась Ирина.

– Что я ответил? – понизил голос царь.

– Поклялся во имя древней дружбы накрепко общие границы от возможных чужаков сторожить… – перешла на шепот царица.

– Кто еще приезжал? – выдохнул в самые губы мужчина.

– Послы свейские…

– Чего хотели?

Ирина Федоровна забросила руки за шею правителя всея Руси, прильнула к его губам, а уж после молвила:

– Пошли домой…

Патриарх Иеремия сдался ровно через год своего заключения. Выбирая между свободой, прозябанием в древнем Владимире и богатой серебряной казной, обещанной за учреждение новой кафедры, он предпочел последнее.

Двадцать шестого января тысяча пятьсот восемьдесят девятого года, при съезде всех иерархов земли русской и на глазах у многих сотен земских людей, явленных от всех сословий, в Успенском соборе Московского Кремля патриарх греческий благословил на патриаршество митрополита Иову, собственноручно вручив ему в знак постановления драгоценную панагию, клобук и посох. Последние, кстати, принес в храм Божий мирской правитель: царь и самодержец Федор Иванович – каковой и произнес торжественную речь, призывая нового патриарха молить Господа Бога, и Пречистую Богородицу, и всех прочих святых о благополучии русского царства и всего православного мира. И сверх того государь всея Руси прилюдно передал новоявленному патриарху истинный посох митрополита Петра.

Это было чудо, настоящее чудо снисхождения особой благодати на священные русские земли! За каковым царица Ирина Федоровна наблюдала из своего окна – женщинам на сем торжестве места не нашлось.

Торжественная процессия двинулась к Грановитой палате, где готовился пир по случаю великого торжества, и вскоре самые знатные из гостей скрылись за высокими дверьми.

Увы, большинство собравшихся осталось снаружи – даже царский пир не мог вместить всех приезжих с разных краев земли. Однако расходиться люди не торопились – все же праздник, торжество, великая радость! Звон колоколов, молебны, поздравления друг друга, не считаясь с родами и званиями.

– Смотрите!!! Смотрите, люди православные! – Голос на краю площади заставил собравшихся повернуться к Великокняжескому дворцу, и гости со всей русской земли увидели в большом окне второго этажа, как сразу два православных патриарха – Иеремия и Иова – почтительно беседуют с царицей Ириной, причем довольно долго, а затем вместе осеняют ее крестом.

– Иереи у царицы… Царицу чтут… Царицу благословляют… – побежал по площади восхищенный шепоток.

Старцы поклонились, исчезли из виду, а Ирина Федоровна встала перед подоконником, лицом к людям, и вскинула руки:

– Радуйтесь, православные! С нами навеки обручился Господь наш всемогущий Иисус Христос! Дарует он нам покой и счастие, радость и процветание! Сам Господь незримо спустился к нам и даровал милостью своей нам патриарха единокровного, русского нашего заступника и молителя! Великий день сегодня, дети мои! Благодать сходит на державу нашу! И стоять она станет прочно и нерушимо с сего дня и до скончания веков!

Площадь ненадолго замерла в полной тишине. Никто из съехавшегося сюда служивого люда, люда черного и никто из священников не помнил такого, чтобы царица вышла из своих чертогов, где скромно таится в тени своего мужа, и самолично сказывала свету поздравительные али еще какие-то речи. Как не помнили ничего подобного ни отцы их, ни деды. Но кто-то вдруг крикнул:

– Долгие лета царице!

И замешательство прошло, соскользнуло, словно легкая кисея. Вся площадь взорвалась радостным кличем:

– Любо царице Ирине!!! Слава! Долгие лета царице! Долгие лета-а-а!!!

Патриарх Иеремия со свитой задержались в Москве до самого мая – уж очень не хотелось грекам покидать богатую, сытую и благополучную Русь, где их чтили и уважали, где им поклонялись, просили благословения, – и возвертаться в басурманский Константинополь, к унижениям, позору и нищете. Однако серебро и дары прочим иерархам звали в путь. И вскоре после распутицы, когда дороги достаточно просохли, гости все-таки покинули благословенную Москву.

– Наши святители тебя не очень утомили, мой государь? – вечером, во время отдыха после любовной схватки, спросила мужа Ирина Федоровна.

– Куда им, дряхленьким? Отъехали, и бог с ними!

– Тогда знай, мой любимый, что нас уже два месяца осаждает шведское посольство…

– Ты сказываешь о сем ночью? – рассмеялся государь. – У нас ночью что, иных забот мало?

– С рассветом ты убежишь к своим кирпичам, известкам и бархатам али опять на звонницу. Мне же надобно им хоть что-то наконец-то сказать!

– Ты же у меня умница. – Повернувшись на бок, Федор Иванович поцеловал жену в глаза. – Сама все знаешь.

– Увы, не все. Свейскому королю Юхану попала вожжа под хвост, и он вдруг стал требовать мирного договора.

– А они уже вернули украденные земли, как по Плюсскому перемирию обещались?

– Нет…

– Но ведь это бесчестно! – возмутился царь.

– Они схизматики, мой государь. Они не знают о чести. Послы требуют мира по устоявшейся границе. Сказывают, все к сему привыкли.

Федор Иванович откинулся обратно на спину и недовольно поморщился:

– А ведь я хотел все решить миром!

– Вся ойкумена знает, что ты боишься войны, мой государь, – прошептала молодая женщина. – Перемирию ужо пять лет, и никто по сей день не напомнил свеям о возврате земель. Теперь они возжелали оставить их себе навсегда.

– Весь сон пропал. – Федор Иванович поднялся, подошел к масляному светильнику в ногах постели, принюхался к фитилю: – Льняное…

– Что ты говоришь, милый? – Ирина тоже приподнялась.

– Пока земли отчие мне не вернут, нечего и приезжать, – тихо молвил правитель всея Руси. – Отпиши Юхану, срок ему до Рождества. Не управится, заберу сам. А посольство гони.

5 января 1590 года

Великий Новгород, Никитский двор

Государь всея Руси Федор Иванович заглянул в небольшую светелку, улыбнулся. Прошелся по комнате и обернулся на своего спутника:

– Странное ощущение, Борис. Словно бы опять в детство возвернулся. Помню, как я сюда рвался, как с Иришкой засиживался, как отсюда мы с ней на карусели али звонницы убегали. Ничего не изменилось. Так и кажется, что вот дверь распахнется, и она сюда забежит. Хотя… – Царь рассмеялся. – Как жена она мне нравится больше!

Правитель подошел к одетому в панцирную кольчугу и островерхий шлем боярину, положил ладонь ему на плечо:

– Мне жаль, что царский дворец сгорел, Борис. Я знаю, ты вложил в его строительство много сил. Надеюсь, я не сильно тебя огорчу, заняв на две ближних ночи твои покои?

– Буду только рад, – ответил царский конюший. – Моей Марии здесь нет, а без нее дом пуст.

– Государь, – послышался из коридора громкий возглас, затем шум шагов, и в комнатку забежал мальчишка, тоже в кольчуге и блестящем шишаке: – Государь, воеводы кличут! Сказывают, полки к смотру готовы!

– Государя не кличут, бестолочь, государю кланяются! – звонко щелкнул щелбаном по шлему конюший, развернулся и слегка поклонился: – Твое войско ждет тебя, Федор Иванович!

Государь спустился на двор, поднялся в седло серого аргамака, стремглав вылетел со двора, промчался улочками Земляного города и, перейдя на шаг, степенно выехал из ворот.

– Государь! Федор Иванович!!! Долгие лета царю! Любо, любо!!! – тут же разразились приветствиями собравшиеся перед земляными стенами полки.

Выстроившиеся длинными рядами всадники – боярские дети в сверкающих доспехах, стрельцы с закинутыми за спины бердышами, казаки и татары в темных бурках или овечьих тулупах – выхватили сабли и вскинули их высоко над головой.

Навстречу подъехали воеводы – князья Мстиставский, Хворостинин, боярин Романов, поклонились:

– Твои воины приветствуют тебя, государь!

Государь дал шпоры коню, пустил аргамака рысью, скача перед самым строем русской рати и кивая вышедшим в поход воинам. Домчавшись до конца, развернулся, проехал немного назад и привстал на стременах:

– Слушайте меня, храбрые витязи! Там, на западе, подлые схизматики топчут исконную русскую землю! Потомки отца лжи, они украли наши луга, наши пашни, крепости и веси! Они прихватили обманом то, что принадлежит нам, и теперь смеются над православным миролюбием! Так идите туда и докажите сим жалким еретикам, что у справедливости тоже есть меч!

– Любо, любо!!! – восторженно отозвались полки. – Слава Федору Ивановичу! Любо!

– Мы твои слуги, государь, – приложил руку к груди одетый в бахтерец с наведенной позолотой воевода Хворостинин. Совсем уже седой воевода, с узкой белой бородкой, забранной в два кольца и выпущенной поверх брони, с облезлым носом и многими желтоватыми пятнами на щеках, он натянул левый повод, пристроился к царскому аргамаку слева, замерев чуть позади стремени. – Приказывай!

– Скажи мне, княже, – негромко спросил его царь, – как долго ты служишь?

– Лет сорок, наверное, Федор Иванович, – прикинул воевода. – Может, чуть более.

– И много у тебя за спиною походов?

– Вестимо, в год по походу. Иногда по два. Редко три.

– А много ли ты прошел сражений?

– Два-три за поход, государь.

– А много ли у тебя случалось поражений, Дмитрий Иванович?

– Да не припомню, государь… – Старик проехал чуть вперед и повернулся к правителю всея Руси чуть не всем телом.

– А я, ты не поверишь, всего в два похода ходил, – ответил царь, оглядывая гарцующих в строю воинов. – Так неужели ты думаешь, Дмитрий Иванович, что я стану указывать тебе, победителю сотни битв, как правильно водить полки? Я что, похож на умалишенного? Отныне, князь Хворостинин, твое слово есть мое слово, а твой приказ есть мой приказ. Ступай и покарай схизматиков!

– Как прикажешь, Федор Иванович! – довольно усмехнулся воевода и привстал на стременах: – Слушайте, служивые, волю государя нашего православного! Сегодня дозволяется пить вино, есть от пуза и веселиться! Но к вечеру снаряжение собрать, припасы уложить, спать лечь дотемна. Утром выступаем!

Государь с конюшим и малой свитой задержались в Новгороде на два дня, давая шеститысячной русской армии и ее обозу спокойно уйти по польскому тракту вперед, и только после этого выехали сами – отрядом в полторы сотни бояр и холопов при пятидесяти возках. Спустя неделю неспешного путешествия они миновали крепость Копорье – уже взятую передовыми полками, еще через две добрались до Яма – тоже уже занятого русским гарнизоном. Через три дня обоз проехал через вытоптанное и залитое кровью поле, на котором во множестве валились обломки ратовищ и клочки одежды, рассказывая о случившейся недавно жестокой сече, и только пятого февраля путники добрались до предместий Ивангорода.

Здесь стоял оглушительный грохот: пушки били по крепости залпами по три раза в час, стрельцы строили палисады, боярские дети сторожили ворота и переправы, казаки с татарами куда-то пропали.

Федор Иванович вмешиваться в сию ратную работу не стал – приказал поставить свой шатер в стороне от обширного лагеря главных сил.

– Это надолго… – оценил происходящее Борис Годунов. – Помнится, у Вейсенштейна шесть дней стены пришлось пушками долбить! Тут тоже меньше, чем за неделю, не управимся.

Конюший ошибся ровно втрое. Ивангород и Нарву могучие осадные пищали расстреливали целых две недели, прежде чем князь Хворостинин отдал приказ начинать штурм. Но когда русские воины ринулись на стены, те огрызнулись столь яростным огнем, что воевода велел отступить, и продолжался обстрел еще полную неделю, до полного разрушения вражеских укреплений.

Второго штурма не потребовалось: двадцать пятого февраля схизматики сдались.

Заняв Ивангород и дав свеям год времени на возвращение Корельского уезда, государь Федор Иванович, спустя всего полтора месяца после выступления из Новгорода, отправился домой со славною победой.

Жизнь царской четы и всей православной державы вернулась в мирное, спокойное русло. Любящие друг друга Федор и Ирина прогуливались рука в руке по дорожкам среди цветущих клумб, посвящая друг другу все вечера, и каждую неделю отправлялись на богомолье в какой-то из монастырей, раздавали милостыню, отсылали приютам для сирых ткани и одежду, накрывали столы для неимущих. Крепкая, счастливая любовь правителей словно накрыла своею благодатью всю огромную державу: в ней цвели сады, колосились хлеба, плескалась в неводах рыба, тучнели стада, смеялись румяные дети, строились везде и всюду все новые города и веси.

Даже случившаяся в мае тысяча пятьсот девяносто первого года трагическая смерть в Угличе восьмилетнего Дмитрия, брата государя, не смогла поколебать в людях уверенности в Божьем благоволении правящих царственных супругов и всей Святой Руси.

Год проходил за годом, а православная держава продолжала пребывать в мире, покое и благоденствии, не зная ни военных невзгод, ни стихийных бедствий, ни недородов.

«А царьствовал благоверный и христолюбивый царь и великий князь Феодор Иванович… тихо и праведно, и милостивно, безметежно. И все люди в покое и в любви, и в тишине, и во благоденстве пребыша в та лета. Ни в которые лета, ни при котором царе в Руской земли, кроме великого князя Ивана Даниловича Калиты, такие тишины и благоденства не бысть, что при нем, благоверном царе и великом князе Феодоре Ивановиче всеа Русии. А супружница его, святая благоверная и христолюбивая царица и великая княгиня Ирина…Федоровна всея Русии, поревновала ему во всем благочестии, ему благоверному царю…» – поведал потомкам о сих годах «Пискаревский летописец».

28 декабря 1597 года

Москва, Кремль, Великокняжеский дворец

Это случилось в середине дня, когда царь с конюшим обсуждали расходы на становление Смоленской твердыни. Федор Иванович вдруг ощутил острую резь в животе и согнулся от боли, едва не упав с трона.

– Стража!!! – во весь голос закричал перепугавшийся Борис Годунов. – Стража, сюда!!!

Рынды тотчас влетели в малую думную палату с бердышами наготове, но замялись, не видя врага. Конюший тоже не знал, что надобно делать, но нашелся первым:

– Чего вытаращились?! На руки государя берите. В покои его несите, в постель!

Боярские дети, побросав оружие, кинулись к трону, приняли правителя всея Руси на его же шубу, осторожно пошли через залы и коридоры и вскорости опустили на перину. Подоспевшие слуги сняли с государя шубу, ферязь, сапоги, стянули штаны. Федор Иванович не сопротивлялся, но продолжал выть от боли и крючиться, удерживая руками живот.

– Ты чего, государь? – испуганно суетился рядом конюший. – Не надо, государь. Ты заканчивай, государь. Сейчас… Сейчас Ирина придет, тебе сразу полегчает. Она у нас известная целительница.

Федор Иванович поднял на него глаза и прошептал:

– Иришку не пускай… Не хочу… Чтобы таким видела…

– Как скажешь…

– Что с государем? Что с ним? – в опочивальню вошел патриарх Иова, а с ним прибежали еще несколько монахов и священников.

Борис Годунов отступил, полагая, что святые отцы лучше его понимают в недугах, и вышел в горницу. Несколько раз перекрестился на образа в красном углу, шепотом моля Господа о быстрейшем выздоровлении царя. И тут в горнице появилась встревоженная царица.

– Нет! – моментально встал в дверях конюший. – Ира, тебе туда нельзя!

– Пусти!

– Сестренка, милая, нельзя, – мотнул головой Борис. – Там сейчас лекари, они государя исцеляют. Тебе его видеть немочно, ибо невместно сие.

– А ну, пусти!

– Нет!

– Братик, ты ведь царице перечишь!

– Царский приказ! – Конюший сморщился и чуть отвернул лицо.

Однако Ирина Федоровна занесла ладонь не для того, чтобы ударить, а лишь поправила сбившийся кокошник. И с тревогой спросила:

– Что, так плох?

– Не желает Федор Иванович, чтобы ты его таким видела. Хочет токмо красавцем пред тобою представать. – Конюший обнял сестру, отвел к окну и там сел вместе с нею на лавку. – Страдает он.

– Да что случилось-то, Боря?

– Колики случились. Вот, ждем, когда отпустит.

Судороги мучили государя еще несколько дней, отпустив только второго января, но стало только хуже. Федор Иванович впал в беспамятство, не узнавал никого из собравшихся у ложа слуг и святителей, видел нечто странное, отмахивался руками, разговаривал с не видимыми никому собеседниками. Тело правителя слабело, и его многократно пытались хотя бы напоить, но ничего не получалось – царь не глотал ни еды, ни жидкости. И в ночь с шестого на седьмое января тихо заснул.

Только после этого в опочивальню впустили царицу Ирину. Увидев мертвого супруга, она схватилась за голову, во гневе закричала:

– Убийцы! Убирайтесь отсюда! Все вон!!! – и упала на тело государя.

Святители и слуги поспешили удалиться, расселись в горнице, растерянно переглядываясь.

– Что же теперь будет-то? – неуверенно произнес епископ Тимофей, но ему никто не ответил. Все знали, что наследника у царя нет, равно как и близких родственников.

После долгого молчания патриарх Иова вдруг поднял голову и перекрестился на образа.

– Муж и жена пред лицом Господа едины есть в таинстве венчания…

Ему тоже никто не ответил. Однако мысль святителя упала в сердца и души и начала жить своею жизнью.

Спустя примерно час конюший Борис Годунов вдруг поднялся, вышел из горницы и подозвал сторожащих двери рынд:

– Посылайте людей по дворцу, пусть бояре придворные в Думной палате сбираются.

С этим царедворец вернулся, встал у дверей опочивальни, прислушиваясь к происходящему внутри. Брату царицы никто не препятствовал. Сейчас никто не знал, кем станет Борис Годунов завтра или послезавтра. Может возвыситься еще на пару ступеней и оказаться первым боярином после государя. Хотя, конечно, может и рухнуть в полное ничтожество…

Однако, понятно, низложение конюшего нарушит и весь сложившийся в Кремле порядок. Вместе с высшим царедворцем неминуемо рухнут, отправятся в отставку еще многие десятки и сотни придворных слуг и целых боярских родов. Этого сейчас не хотел почти никто из присутствующих…

Наконец Борис решился. Вошел в опочивальню, обнял плачущую над мужем сестру, поцеловал в щеку, в лоб:

– Иришка моя, Иришка… Сколько же на тебя свалилось… Такого горя, вестимо, за год не выплакать. Но ты ведь не одна, сестренка моя. Федора Ивановича мы все любили, и все мы о нем горюем… Все вместе о нем печалимся. Прими печаль нашу, моя родная. Дозволь и всем остальным перед бедой сей склониться…

Годунов ласково поднял сестру, ткнулся лбом в ее лоб, крепко обнял, подержал рядом, позволяя вжаться лицом в свое плечо. А затем, удерживая за пояс, ласково, но решительно повел из опочивальни, через горницу и в коридор.

Патриарх со свитой, прочие слуги направились следом.

В полной людей Думной палате с заиндевевшими слюдяными окнами, расписными стенами, на которых собрались библейские апостолы, конюший завел сестру на царский трон, усадил, расправил парчовые складки платья. Посмотрел на патриарха.

Старец обошел трон, стал слева от него, солидно ударил посохом об пол.

Бояре замерли, устремив свои взгляды на святителя.

Борис Годунов преклонил перед сестрой колено и громко, отчетливо произнес:

– Долгие лета тебе, царица и великая княгиня Ирина Федоровна! Прими клятву мою в верности и преданности. Отныне я есмь твой преданный слуга, каковой ни сил, ни живота своего для исполнения воли твоей не пожалеет.

Царица посмотрела на брата непонимающим взором. Не дождавшись ответа, патриарх Иова пристукнул посохом и сказал:

– Твоя клятва пред богом и людьми принята, Борис Федорович!

Конюший наклонился вперед, поцеловал лежащую на подлокотнике руку сестры и отступил в сторону. Его место занял грузный воевода князь Трубецкой.

– Долгие лета тебе, царица и великая княгиня Ирина Федоровна! Прими клятву мою в верности и преданности, – низко поклонился он. – Отныне я есмь твой преданный слуга, каковой ни сил, ни живота своего для исполнения воли твоей не пожалеет!

– Я верю тебе, Никита Романович, – одними губами, все еще сквозь слезы ответила женщина, – и с радостью приму твою службу. Обещаю быть государыней справедливой и милостивой.

Ударил посох, воевода поцеловал руку и отступил. Перед царицей склонился князь Троекуров:

– Долгие лета тебе, царица и великая княгиня Ирина Федоровна…

Один за другим князья и бояре, воеводы и дьяки, оказавшиеся в зале служивые люди подходили ко вдове государя и приносили ей присягу верности. И чем дальше, тем тверже были ответы царицы, тем меньше оставалось дрожи в голосе и тем увереннее она подавала подданным свою руку.

Только после этого – после принесения присяги ближней свитой и слугами, уже сильно после полудня, патриарх Иова наконец-то отправился в Успенский собор, дабы отпеть по усопшему великий канон. И уже потом зазвенели на Иване Великом колокола, возвещая москвичам о великой утрате.

Тем временем Борис Годунов отвел сестру в ее покои, передал в руки женской свиты, на прощание многократно расцеловал, оглаживая плечи:

– Он ныне в лучшем мире, Иришка… А нам еще жить. Прости.

Государыня не спорила.

Конюший вышел в коридор, где собрались в ожидании многие бояре. В основном Годуновы: думный боярин Дмитрий Иванович, окольничий Степан Васильевич, дворецкий Григорий Васильевич, рязанский наместник Иван Васильевич. Но сверх того еще и князья Глинский и Трубецкой – свояки конюшего, женатые на сестрах его жены. А также князь Сицкий, князь Елецкий, боярин Юрьев, подьячие Клешин и Безнин – возвысившиеся через дружбу или родство с Годуновым, получившие свои места благодаря его радению. Все они отлично понимали: у нового царя будут другие родственники, найдутся свои друзья и сторонники, а значит, все они скатятся в небытие, в мелкий служивый люд, в воеводы дальних захудалых крепостей, на места низкие и малодоходные. И потому общая тревога вылилась в единый выдох:

– Как она?

– Крепится… – задумчиво огладил подбородок конюший. Опасливо посмотрел по сторонам, тихо добавил: – Однако сами понимаете… Баба на троне есть дело невиданное… Надобно поддержать.

Борис Годунов вогнал пальцы в бороду и с силой ее дернул, повернулся к Дмитрию Ивановичу, как к самому старшему из родичей:

– Надобно, дядюшка, припомнить мужей всех, каковые родство с царской семьей имеют и каковых Бельские, Мстиславские али Шуйские супротив Ирины на трон выкрикнуть могут. Припомнить первыми, пока они не спохватились. – Конюший потер нос и сделал неопределенный жест ладонью. – Найти да убрать как-нибудь с глаз долой подальше. Дабы выбора у крамольников не имелось, коли смуту затеют. Дабы никто вровень с Ириной, вдовой царской, подняться в державе нашей не смог. Тогда, мыслю, она в государынях утвердится. Надобно хотя бы пару лет продержаться. А там люди привыкнут. Не первый раз ужо она к ним выходит.

– Я так сразу и не припомню… – покачал головой Дмитрий Иванович. – Иссяк род Рюриковичей, нет более никого.

– Думайте, други мои, думайте! – посоветовал конюший. – Коли вороги наши первыми наследника какого забытого найдут, будет худо. Но они покамест о беде случившейся еще и не ведают. Так что нам можно и надобно успеть первыми. Вспоминайте! А я к патриарху ныне спешу. Надобно новый чин составлять. Царицам до сего дня «долгие лета» никогда во храмах не пели.

15 января 1598 года

Москва, Кремль, Успенский собор

Случившаяся обедня вызвала немалый интерес среди московского люда, ибо ее заказала новая государыня всея Руси, царица Ирина Федоровна, поминаемая ныне особым чином в православных храмах. Супругу почившего государя в Москве знали, видели многие, ибо она особо от чужих глаз и не таилась. Во время многих празднеств у окна сидела, нередко люд служивый поздравляла, иногда даже в беседы с простолюдинами вступая. В последние дни царица себя тоже проявила достойно, поминки хорошие по мужу справив, во все монастыри и церкви кутью и сыто разослав. Посему посмотреть на православную правительницу русских земель собралось изрядное число людей, имеющих право входить в самый Кремль. В Успенском соборе от прихожан было не протолкнуться, и еще больше народу осталось на площади, не поместившись в храме.

Незадолго до полудня самовластная царица, одетая в черное бархатное платье и черный, отороченный горностаем убрус, в рысьем опашне, вышла на крыльцо Великокняжеского дворца, спустилась на площадь и в сопровождении скромной свиты, тоже одетой в темные одежды, прошла по охраняемому стрельцами проходу в главный храм святой Руси.

Видя свою красивую и скромную властительницу, люд разразился радостными криками:

– Долгие лета царице! Любо царице Ирине! Любо!

Как и подобает скорбящей вдове, женщина опустила голову и на приветствия никак не ответила. В соборе царица провела немногим больше часа. Народ терпеливо ждал, и когда Ирина Федоровна снова появилась на крыльце, встретил ее новыми приветствиями.

Царица степенно поклонилась на три стороны, благодаря московский люд за почитание, и неожиданно подняла руку.

Народ притих, ожидая монаршего слова. И оно прозвучало:

– Слушайте меня, люди православные! Знаете вы все, что за горе меня постигло! Что преставился муж мой любимый, государь Федор Иванович! Со смертью мужа моего остановилось сердце мое и умерла душа моя! Нет во мне больше жизни! Нет во мне радости и света! Не дело мертвому правителю над державой живой властвовать! Посему решила я уйти от мира суетного и принять постриг в обители Новодевичьей. Ныне же при всех при вас, люди православные, по доброй своей воле и безо всякого принуждения я отрекаюсь от трона царского и великокняжеского! Не по силам мне ныне сия ноша!

– Не-е-ет!!! – завопил кто-то в толпе. – Не покидай!!! Матушка, родненькая, не броса-ай!!!

Радость в толпе сменилась ужасом и плачами. Люди кричали и мотали головами, умоляя государыню изменить свое решение, пожалеть своих подданных, остаться на престоле. Кто-то встал на колени, и его примеру последовали все остальные. Вся площадь перед соборами покрылась опустившимися ниц людьми со снятыми шапками – людьми, умоляющими Ирину Федоровну о милости, просящими ее остаться.

Царица снова поклонилась с крыльца на три стороны, но сказала лишь одно:

– Простите меня, люди добрые.

Со двора через оставленный для государыни проход подъехал крытый возок, встал возле крыльца. Ирина снова вскинула руку, и площадь замолчала.

– Прошу исполнить последнюю волю мою, люди православные! Сим повелеваю собрать здесь, в Москве, Земский собор! На соборе избрать достойнейшего правителя из всех честных христиан! Сему достойному избраннику, кем бы он ни был, я клянусь дать свое благословение на восшествие на престол православный! И простите меня за все, люди русские! – Женщина широко перекрестилась, спустилась со ступеней и села в возок. Сани бодро покатились к Боровицким воротам, провожаемые тоскливым плачем тысяч людей.

Через какое-то время со ступеней крыльца буквально скатился царский конюший, одетый лишь в красную ферязь, подбитую бобровым мехом, и даже без шапки. Он пробежал несколько шагов по площади, глядя на давно опустевший проезд, заметался из стороны в сторону. Громко крикнул:

– Коня!!!

Но коней между храмами, понятно, не было, и Борис Годунов кинулся во двор дворца…

Однако, как ни спеши – пока конюхи сбегали за скакуном, пока взнуздали, пока оседлали, прошло еще с полчаса, и догонять возок стало уже бесполезно. Чуть успокоившись, Борис поднялся к себе, оделся и собрался, и только после этого выехал за ворота.

Три версты от Кремля до Новодевичьего монастыря застоявшийся скакун одолел всего за четверть часа. Издалека увидев знакомый возок, конюший спешился возле крытой тесом избы в два жилья высотой, стоящей на большой каменной подклети, намотал поводья на коновязь, забежал на высокое крыльцо, толкнул дверь, прошел сени, миновал склонившуюся челядь, сразу поднялся выше. Ведь помещения нижнего жилья всегда отводятся слугам и службам – людская, кухня, кладовки.

На втором этаже его сапоги ступили в мягкий ковер. Окна здесь блестели слюдой, стены покрывало сукно. Конюший толкнул резную дверь и увидел свою сестру, скромно стоящую на коленях на пушистом персидском ковре перед трехъярусным иконостасом.

Борис болезненно поморщился и сказал:

– Что же ты наделала, сестренка?

Ирина низко склонила голову, осенила себя крестным знамением и поднялась. Потом повернулась к брату, подошла ближе и уткнулась лбом ему в лоб.

– Что же ты наделала, Иришка? – повторил конюший.

– Не хочу, – прошептала женщина. – Без него не хочу ничего. Руки бы наложила на себя, но ведь грех великий. После такого даже в ином мире уже не встретимся. Посему стану здесь, в келье монашеской, плоть и гордыню умерщвлять, грехи прошлые замаливать. Чтобы уж точно не разминуться.

– Я смотрю, ты все еще в мирском сарафане. Значит, постриг не приняла. Пока не поздно, одумайся! Возвращайся! Не оставляй нас, сестренка. Без тебя у нас ничего не сложится. Пропадем.

– Прости, Боря, – покачала головой Ирина.

– Прошу тебя, сестренка! Умоляю! Не бросай нас! Все мы, все Годуновы, все друзья наши… – зашептал в ухо сестре царедворец. – Все мы опираемся токмо на тебя. Иной опоры при дворе у нас нет.

– Прости, – опять уперлась лбом в его лоб женщина. – Моя душа умерла. Я больше ничего не хочу. Не хочу пить, не хочу есть, не хочу дышать. Моя жизнь закончена. Я всего лишь жду, когда моя плоть последует вслед за душой. Прости.

Борис Годунов вздохнул и крепко обнял сестру. Затем отступил и скинул шубу:

– Тогда я остаюсь с тобой.

– Как со мной? – опешила Ирина. – А как же служба, двор?

– Без тебя не будет ни двора, ни службы. Так зачем возвращаться? – пожал плечами Борис. – Чуть раньше, чуть позже, но я лишусь всего. Нет смысла тянуть.

– Но твоя Мария! Твои дети. Ты же любишь свою жену!

– Моя супруга живет с детьми на нашем подворье. Я лишь навещаю ее, отлучаясь со службы, и далеко не каждый день, – признал конюший. – Навещать жену я могу и отсюда. Тут всего два часа пути.

– Хочешь сказать, ты предпочитаешь жить со мной, а не со своею семьей? – окончательно растерялась Ирина. – Но почему?!

– Когда-то давным-давно, сестренка, одна маленькая девочка взяла с меня обещание, что мы всегда, всю свою жизнь будем вместе, – ответил конюший. – Разве я могу нарушить свое честное слово?

– Братик мой! – порывисто кинулась вперед Ирина и крепко его обняла. – Как же я тебя люблю!

Однако если брат с сестрой и возжелали отречься от мира и обрести покой в молитвах и воздержании – мир от них отрекаться не собирался. Государыня Ирина Федоровна оставалась государыней до того мгновения, как на русский престол будет повенчан новый монарх, а Борис Годунов оставался царским конюшим, отвечающим за царские доходы, пока на его место не будет назначен кто-то другой. И как всегда, каждый день многие сотни бумаг требовали их подписей, а сотни вопросов ждали их воли и решения. Уже к вечеру самое меньшее половина двора переместилась в Новодевичий монастырь, и тихая обитель превратилась в самое шумное и оживленное место Москвы, куда постоянно кто-то скакал, уезжал, доставлял грамоты, куда прибывали с отчетами воеводы и бояре, наносили визиты князья и дьяки царских приказов…

Все это было, конечно, неправильно – однако Ирина Федоровна твердо стояла на своем отречении и покидать монастырь хотя бы на час решительно не желала[13]. Царский конюший повел себя точно так же и не вышел из обители даже ради того, чтобы посетить Земский собор, собравшийся семнадцатого февраля, уже на следующий день после истечения траура по усопшему царю. И в тот самый час, когда в Успенском храме патриарх Иова вышел к алтарю перед пятью сотнями посланцев всех земель и сословий, брат с сестрой вполне безмятежно кушали в общей келье толстую семислойную кулебяку с рыбой, грибами и капустой, запивая ее душистым сбитнем.

Их жизнь определилась, их судьба закончилась, и более они не испытывали никаких душевных тревог.

Патриарх Иова оперся на посох, обвел собравшихся взглядом и неспешно, с расстановкой заговорил:

– Ведомо вам всем, чада мои, что прервался род Великих князей московских, род царей русских, наших государей. Но не исчезла их семья! Великим таинством небесным, – вскинул он палец, – увязал Господь сыновей великокняжеских и девиц простых православных, сделав из двух душ, двух телес одно! Дети наши не токмо отцам, но и матерям принадлежат, ибо они есмь продолжение союза, в котором двое – одно! Посему говорю вам, что нет ближе родича усопшему государю нашему Федору Иоановичу, нежели супруга его, Ирина. А через Ирину ближайшим родственником Борис Федорович Годунов выходит, ее брат единокровный. Мужа сего вы знаете, ибо он с первого дня стал лучшим слугой государя, помогая ему во всех делах и замыслах, с ним рядом трудился не покладая рук на благо земли нашей, не жалея живота самого для величия православия. Коли своею волей и Божьей милостью изберете вы на царствие раба Божьего Бориса, ближайшего родственника усопшего государя и его верного слугу, то уверены можете быть, что правление нового государя станет таким же, как и прежнего: мирным, сытным и благополучным. Подумайте, чада мои, желаете вы что-то менять в жизни державы нашей, ныне токмо богатеющей и растущей, али готовы сии достижения порушить?

* * *

Двадцать второго февраля Москва разразилась веселым перезвоном колоколов – и Новодевичий монастырь поддержал эту радостную мелодию, еще даже не зная причины праздника. Однако в районе полудня на дороге из столицы показалась многолюдная процессия. Во главе крестного хода выступал сам православный патриарх Иова, хоругви и кресты несли епископы. За спинами священников теснились бояре в шубах и ферязях и простой люд в тулупах и зипунах. Все они, несмотря на мороз, шли с обнаженными головами.

Миновав ворота монастыря, процессия повернула к келье отрекшейся от престола государыни, патриарх со старшими иерархами и несколькими боярами вошли в дом, поднялись наверх.

Брат с сестрой молились, стоя на коленях перед образами, однако патриарх не стал ждать, ударом посоха обратив на себя их внимание:

– Я пришел к тебе, раб Божий Борис, сын Федора! Я принес тебе волю Божию, слово народа русского и выбор всех земель православных! По единодушному решению Земского собора и с благословения Божьего ты, чадо мое возлюбленное, избран правителем всего нашего православного царствия!

– Но я… я не хочу этого, отче, – мотнул головой все еще стоящий на коленях конюший. – Впервые в жизни мне легко и спокойно, отче! Моя душа чиста покоем и молитвою, мои помыслы легки и возвышенны. Я обрел свой дом, отче, и не желаю возвращаться в мирскую суету.

– Ты христианин, раб Божий Борис, – ответил ему святитель. – Долг христианина есть служение! Служение по силам, а не по желанию. Слабым дано служение в молитвах, сирым – служение в труде, достойным – служение в защите слова Божьего и земель православных! Именем Божьим я призываю тебя, раб Божий Борис, не к покаянию, а к служению! Встань и прими ношу свою! Прими державу, тебе доверенную! Оберегай ее, обороняй и расти!

– Я недостоин, отче, – остался на коленях Годунов. – Я слаб, я устал, я хочу покоя.

– Господь избрал тебя! – ударил посохом патриарх. – Господь даст тебе силы! Встань, раб Божий, и прими доверенную тебе ношу!

Однако первой поднялась Ирина, подошла сзади к брату и положила руки ему на плечи:

– Хватит уже, Боря. Нет в мире человека, каковой справится с сей долей лучше тебя. Нет никого более достойного, знающего и умелого. Как любящая сестра, я отпускаю тебя. Как государыня всея Руси я благословляю тебя. Иди и правь, Борис. Такова Божья воля.

Конюший поднялся, повернулся к сестре, и они опять уперлись друг в друга лбами. Немного так постояли, затем обнялись, и Борис Годунов повернулся к патриарху Иове:

– Я склоняюсь пред Божьей волей и подчиняюсь решению Земского собора.

– Он согласен… – повернулся вниз по лестнице один из архиереев.

– Он согласен… – весточка из уст в уста побежала вниз и наружу. – Он согласен!

– Он согласен!!! – громко крикнул с крыльца кто-то из бояр, и тысячи людей разразились криками радости. – Борис согласен! Любо государю Борису Федоровичу! Сла-ава-а-а!!!

Конюший склонил голову под благословение, поцеловал руку патриарха. Люди расступились, освобождая путь, и святитель вместе с избранным царем вышли к людям, поклонились на три стороны и во главе крестного хода направились в Москву. Там, в Успенском соборе, Борис отстоял благодарственную обедню, однако входить в царские покои отказался и, ко всеобщему изумлению, уехал обратно в Новодевичий монастырь, к сестре.

Урядная грамота Земского собора позволила избранному царю подписывать указы, принимать послов, разрешать местнические споры и жалобы, подписывать разряды полков. Борис, как мог, служил державе, однако прочее время посвящал сестре и молитвам, явно не желая возвращаться к мирской жизни. И только известие о грядущем татарском нашествии вынудило избранного монарха покинуть обитель и отправиться на Берег, дабы встать во главе русской армии.

Лето прошло в тревожном ожидании – но крымчаки так и не появились.

Лишь первого сентября, вернувшись из похода, обняв сестру и встретившись с семьей, проведя целый день в беседах с патриархом, избранный царь наконец-то согласился на венчание. И православная держава Божьей милостью обрела своего государя…

15 сентября 1598 года

Москва, Кремль, Грановитая палата

После долгого и благополучного для Руси царствия любящих супругов Федора Ивановича и Ирины Федоровны присутствие жены государя на торжествах уже не смущало никого из князей или бояр, и два трона в золотой зале стали привычной обыденностью. Когда распахнулись створки покрытых сусальным золотом дверей и в просторную палату вошли рука в руку царь всея Руси Борис Федорович и царица Мария Григорьевна, это не вызвало ни шепотка, ни смущения среди собравшихся гостей. Слуги государевы лишь почтительно склонились в подобострастном поклоне, встречая полновластного властителя своих судеб и жизней.

Супруги торжественно двигались по красному ковру, когда государыня вдруг остановилась и особо приветила двух почтительных женщин из числа гостей:

– Княгиня Анна Глинская? Как я рада вновь увидеть тебя подле себя, моя милая знатная сестра! Княгиня Екатерина Шуйская? Как я рада вновь увидеть тебя подле себя, моя милая знатная сестра! – Мария милостиво кивнула гостьям и прошла дальше. Поднялась на царский трон, опустилась на обитое алым бархатом сиденье, прижалась к самой спинке, распрямив тело, опустила руки на резные подлокотники и крепко-крепко их сжала. Слегка опустила веки. Она царица!

Да, конечно, призвать на торжественный прием своих сестер было местью очень мелкой, но все же невероятно приятной!

Четверть века назад она сделала свой выбор. Четверть века назад вопреки всем уговорам, убеждениям и доводам разума она отказалась от знатности и богатства, она презрела насмешки и укоры и выбрала любовь. И вот теперь не она, худородная Мария, а ее расчетливые знатные сестрицы обязаны низко ей кланяться и выполнять любые ее прихоти.

Она царица!

Воистину, настоящая любовь умеет награждать!

* * *

Торжествующая царица Мария не знала об одном, о том, что настоящая любовь умеет не только награждать, но и жестоко мстить.

Дабы обезопасить престол Годунова, его соратники разрушили любовь малоизвестного боярского сына Федора Никитича Захарьина и москвички Ксении Ивановны, в девичестве Шестовой, разлучив супругов и насильно отправив их в разные монастыри.

Кто же мог подумать, что в ответ любовь этих двух людей истребит под корень саму династию Годуновых и сотрясет основы всей русской державы?

Впрочем, сие событие случится еще только через семь лет.

Сегодня же был праздник величия любящих супругов Годуновых, Бориса и Марии.

Счастья, мудрости и долгие лета государыне и государю!

Русь XVI века. Опыт исторической реконструкции

Государь Федор Иоаннович

Наверное, первый вопрос, который возник у читателя, так это: «Почему Федор Иванович представлен здесь взбалмошным? Ведь все знают, что он был слабоумным!»

Действительно, в энциклопедии Брокгауза и Ефрона сказано: «Федор Иоаннович был человек недеятельный и слабоумный, больше любил церковную службу и разные развлечения, чем занятия государственными делами». Ключевский уточняет: «Царь Федор от природы был почти лишен рассудка, находил удовольствие только в духовных предметах, часто бегал по церквам трезвонить в колокола и слушать обедню». Ну а поляк Лев Сапега утверждал еще конкретнее: «Напрасно говорят, что у этого государя мало рассудка, я убежден, что он вовсе лишен его».

Не станем спорить с данными утверждениями. Коли уж люди так говорят, наверное, имеют основание. Однако одного только термина «слабоумный» слишком мало для создания художественного образа. Чтобы получить достоверный портрет человека, нужно хоть немного знать его привычки, черты характера, интересы и увлечения. И поскольку данная книга является научной реконструкцией, а не фантастическим романом, то поступим очень просто и откроем «Большую биографическую энциклопедию». Почитаем, что же еще известно историкам о нашем герое?

В первую очередь энциклопедия рассказывает, что царевич еще в Александровской слободе приохотился бить в колокола, чем часто занимался со своим отцом и Малютой Скуратовым. Еще пишут, что Федору Иоанновичу доставляло немалое удовольствие рассматривать работы золотых дел мастеров, алмазников, серебреников, иконописцев, оружейников и вообще разных ремесленников, а сверх того, он был очень набожен и потому молился каждый день и каждую неделю выезжал молиться в какой-то из монастырей, оставляя там богатые дары и вклады. В приходной книге Кирилло-Белозерского монастыря под 1570 г. мы находим сведение о том, что царевич Федор пожаловал в монастырь 500 руб. да «на свою келью 100 руб.» и что еще в этой келье он велел поставить образ Богоматери на золоте, обложен «серебром сканью», а в венце 3 камня да 6 жемчугов.

В общем, все соответствует образу. Удивление вызывает только то, что дарителем указан лично царевич, а не государь или казна. Откуда у слабоумного такие деньги? Впрочем, в той же статье есть и ответ на загадку. В ней упоминаются три устюжанина, каждому из которых, согласно записи: «дано Федором Ивановичем по 9 аршин камки доброй, цена по 20 алтын аршин; а пожаловал их государь за то, что купили они на Вологде на государя соболи, и куницу, и белку и в том товаре учинили государю прибыли 1550 руб.».

Оказывается, Федор Иванович обладал предпринимательской жилкой и делал себе некоторый доход на торговле! Аккурат для личных карманных расходов. Какое интересное дополнение к образу…

Можно, конечно, предположить, что торговлей занимался не сам Федор, а кто-то из стряпчих от его имени. Однако: «Чтобы иметь собственный бархат, Феодор Иоаннович вызвал из Италии мастера Марко Чинони; ему был отведен дом близ Успенского собора, и из его ткацкой доставлялись бархаты и парчи».

Трудно поверить, чтобы некоему приказному стряпчему вдруг пришло в голову проявить весьма замысловатую фантазию и от царского имени выписать иноземного мастера и затеять новое незнакомое производство. Причем прямо в Кремле! Странное место и странная выходка… Совсем другое дело, если на это имелась личная воля правителя. Тогда все естественно: производство организовано там, где хозяину удобно за ним следить. Так что, как ни крути, – желание наладить производство собственных дорогих тканей взамен привозных приходится оставить за нашим героем. Причем Федор Иванович не просто захотел затеять «импортозамещение» – он лично проверял мастерские. Иначе цеха развернули бы там же, где и прочее производство – где-нибудь возле Углича, на дальних речных мельницах, что являлись в те времена главными приводами для заводских механизмов.

Сверх того, энциклопедия повествует, как архиепископ элассонский Арсений, бывший в Москве в 1588 г. с константинопольским патриархом Иеремией, пришел в изумление от прекрасных мозаичных изображений на стенах палаты царицы Ирины. Грановитая палата тоже оказалась украшена бытовым историческим письмом. Причем в одном из простенков, под верхним окном, был написан царь Федор Иванович «портретно», а ниже – он же на троне в полном царском одеянии.

Опять же трудно поверить, что без ведома царя какие-то художники вдруг взяли да и перешли по собственному хотению от классической русской иконописи к писанию картин по европейскому образцу – причем прямо в царских палатах! Получается, Федор Иванович не просто «любовался красивыми вещами», но и разбирался в современных ему художественных течениях, имел свой вкус и поощрял искусство в нужном ему отношении? Да еще и собственный портрет заказал!

Черты характера начинают прорисовываться: развлекается торговлей, интересуется современными тенденциями искусства и производством, налаживает «импортозамещение».

Впрочем, это далеко не единственное его увлечение. Биографическая энциклопедия рассказывает: «Из тех немногих сведений, которые сохранились за время детства и юношества Феодора и старшего его брата Иоанна, видно, что царь Иоанн Васильевич брал их с собой в загородные поездки, например, в 1564 г. в подмосковное село Черкизово на медвежью охоту: «и повеле по островом осеки осечи и медведи пущати, и тешился там не по один день»… Позднее, во время своего царствования, имея возможность следовать своим личным вкусам, он находил утеху в «медвежьих комедиях» и охотах на медведей, которые заканчивались иногда довольно печально для участвовавших в них охотников».

5 мая 1585 года, в именины царицы Ирины, «тешился государь медведи, и волки, и лисицами, и медведь ободрал охотника Юрия Глазова», а 19 июня «медведь ел охотника Петра Микифорова, но каждому из них за увечье было дано только по сукну доброму, ценою в два рубля».

То есть Федор Иванович имел склонность не только к искусству, но и к весьма рискованным развлечениям. Таким, как охота на крупного зверя. Чтобы встретить рогатиной матерого медведя, нужно иметь как минимум физическую силу и крепкий дух.

Впрочем, крепкий дух Федор Иванович демонстрирует в своей биографии неоднократно. Когда в 1591 году крымский хан Казы-Гирей попытался совершить набег на русские земли, царь Федор помчался в войска, а не в тыл, на Белое озеро. «Великий государь царь Федор Иванович всея Русии советует с отцем своим и богомольцем Иевом патриархом и з бояры, и з дворяны, как стояти против царя (крымского). А прежния великия князи бегали с Москвы на Белоозеро», – восхищается храбрым правителем «Пискаревский летописец».

Кроме того, как известно из летописей и из мемуаров иноземных гостей, Федор Иванович неоднократно выступал с публичными речами: на похоронах отца, перед венчанием на царство, при установлении патриаршества. Между тем публичное выступление перед народными толпами – трудное испытание даже для умственно здорового человека. Тут нужен не просто крепкий дух, но и хороший кураж. Даже если предположить, что речи для царя писал кто-то другой, а он лишь озвучивал текст, – выступление все равно требовалось запомнить и прилюдно произнести.

О крепком духе царевича свидетельствуют и многие другие «улики». Например, «Духовная грамота Ивана Грозного». В ней имеется очень интересный текст:

«А ты, сыне мои Федор, держи сына моего Ивана в мое место, и во всем бы еси Ивану сыну непрекословен был так, как мне, отцу своему. А будет благоволит бог ему на государстве быти, а тебе на уделе, и ты б государства его под ним не подыскивал, и на ево лихо не ссылался ни с кем».

Сиречь не советует государь царевичу Федору устраивать мятежа и низлагать старшего брата… И такое наставление повторено разными словами аж в четырех (!) местах завещания:

«А ты, сын мой Федор, сына моего Ивана, а своего брата старейшаго, слушай во всем и держи его в мое место, отца своего, и государства его под ним не подыскивай. А учнешь ты, сын мой Федор, под сыном под Иваном государств его подыскивать, или учнешь с кем-нибудь ссылатися на его лихо, тайно или явно, или учнешь на него кого подъимати, или учнешь с кем на него одиначитися, ино по евангелскому словеси, Федор сын, аще кто не чтит отца или матерь, смертью да умрет».

1572 год! Федору всего 15 лет! Однако Иван Грозный уже подозревает младшего сына в попытке госпереворота в случае своей смерти! Больше того – угрожает младшенькому сыну казнью за подобные планы!

Вестимо, не верит, что старший царевич посмеет применить к мятежному брату подобную меру, и заранее дает свое разрешение. «Смертью да умрет!»

Судя по этому документу, юный царевич уже успел продемонстрировать завидную энергичность, властность и крепость характера с необходимым для бунта лихачеством. Может быть, даже начал уже некую подготовку к мятежу и в чем-то прокололся? Четыре наказа в завещании длиной всего в две страницы! В свои пятнадцать наш герой явно успел изрядно напугать отца и старшего брата. Кроме того, из духовной понятно, что отношения царевича как с братом, так и с отцом складываются как минимум непросто. Положение младшего наследника Федора категорически не устраивает, раз он с ранней юности начинает открыто «скалить клыки».

А вот еще одна, причем весьма существенная, деталь головоломки.

Голландский купец Исаак Масса, оставивший после поездки в Москву собственные воспоминания, сообщает о таких слухах: «Федор Иванович взял себе жену еще при жизни своего отца-тирана, и так как в течение трех лет у него не было от нее наследника, она родила одну только дочь, которая вскоре умерла, то Иван Васильевич пожелал, чтобы сын, следуя их обычаю, заточил ее в монастырь и взял себе другую жену… Федор Иванович, человек нрава кроткого и доброго, очень любивший свою жену и не желавший исполнить требование отца, отвечал ему: “Оставь ее со мною, а не то так лиши меня жизни, ибо я не желаю ее покинуть”».

Аналогичные сведения, но в более похабном изложении, оставил после себя шведский дипломат Петр Петрей.

Сообщениям можно верить хотя бы потому, что старший сын Ивана Грозного был женат за относительно краткий срок три раза, постоянно разводясь с женами по требованию отца из-за их бездетности, хотя «Иван об этом сильно сокрушался» (Антонио Поссевино, «Исторические сочинения о России»).

Нет сомнений, что к младшему сыну, жена которого постоянно зачинала, но никак не могла выносить плод, а значит, уж точно была виновна в бездетности, царь подступался с точно такими же требованиями. Однако Федор, в отличие от старшенького братика, горевавшего, но слушавшегося, твердо послал папу к чертовой бабушке со всеми его пожеланиями.

Не подчиниться приказу родителя, известного умением рубить буйные головы, – это нужно иметь не просто крепкий характер. Это нужно иметь нервы, откованные из булатной стали! В общем, характер у нашего героя явно имелся.

Таким образом, исходя из биографии Федора Ивановича, мы можем оценить его как человека волевого, решительного и уверенного в себе, обладающего властностью и куражом, хозяйственного, любителя искусства и очень богомольного… Настолько богомольного, что, едва взойдя на престол, он уже через десять дней, 10 июня 1584 года, отменил монастырям налоговые привилегии (тарханы). Федор Иванович запретил монастырям приобретать земли путем покупок и вкладов и держать закладчиков, так как «крестьяне, вышед из-за служилых людей, живут за тарханы во лготе, и от того великая тощета воинскому чину прииде».

Сразу видно рачительного хозяина: вера верой, – а денежки счет любят. И опять же можно сколько угодно говорить, что сие не государь придумал, а некие его опекуны. Однако даже в самой бредовой фантазии не получается представить себе ситуацию, в которой богомольный царь был бы отрезан от церковных иерархов, от настоятелей монастырей, которые посещал, и от своего духовника. Раз встречался, значит, совершенно точно знал о свалившейся на церковь неприятности. Наверняка жаловались ему многие и часто. Раз Федор Иванович не вернул Церкви налоговые льготы ни общим указом, ни выданными отдельным обителям особыми собственноручными грамотами, выходит, сам же тяготу и наложил.

Кстати, Борис Годунов, взойдя на трон, оные льготы монастырям вернул. Так что у «соправителя» якобы слабоумного Федора алиби: идея растрясти монастырям мошну оказалась точно не его.

Что до богомольного Федора Ивановича, то после первой налоговой «стрижки» святых обителей он вскорости организовал еще одну: в 1594 году назначил ревизию монастырских земель на предмет проверки законности владения. И конфисковал все, показавшееся ему подозрительным, в царскую казну. Посему, верно, никого не удивило, когда богомольный государь, не моргнув глазом, посадил под караул греческого патриарха, не выполнившего его распоряжения, и целый год не удостаивал высшего иерарха личной встречей – пока тот не образумился. Вера верой, а политика политикой.

Но лучше всего о том, каким характером обладал Федор Иванович, чем интересовался и какого образа мысли придерживался, рассказывает внутренняя политика в период его правления. Сделавшись государем всея Руси, Федор стал обладателем богатейшей казны и мощнейшей армии в стране с крепкой, хорошо отлаженной экономикой. Так как же распорядился наш герой рухнувшим в его руки богатством? Пропил-прогулял? Позволил растащить прихвостням-крохоборам, опекунам и льстецам? Потратил на строительство церквей и монастырей? Как бы не так!

Едва вступив на престол, Федор Иванович первым делом (1584) основывает приказ Каменных дел, в который сажаются стольник и два дьяка и которому подчиняют «всего Московского государства каменное дело и мастеры… да на Москве ж известные и кирпичные дворы и заводы».

И началось… «Повелением благочестиваго царя Феодора Ивановича всея Руси зачат делати град каменой на Москве, где был земляной, а имя ему “Царьград”».

Главным строителем Белого города стал Федор Савельевич Конь – лучший архитектор того времени. Он возвел стену, подковой охватывавшую Кремль, Китай-город, а также разросшиеся вокруг них посады и торги, усадьбы знати и монашеские обители. Стена эта упиралась в берега Москвы-реки западнее Кремля и восточнее Китай-города, а по краям заворачивала внутрь, защищая столицу от нападения не только с суши, но и с воды. Общая протяженность «Царьгорода» составила примерно десять километров – при десятиметровой высоте стен и толщине, достигавшей шести метров, при 27 башнях. Многолетние усилия строителей завершились только в 1593 году, и Федор Конь тут же отправился в Смоленск, чтобы возвести самое крупное строение в мире XVII века[14] – Смоленскую крепость.

Одновременно – в 1584 году – началось строительство крепостей в Архангельске, на Соловецких островах, в Казани и Астрахани. Но это было только началом. В том же году на присоединенных Иваном Грозным землях основываются и обносятся стенами города Царевококшайск (он же Кокшажск), Цивильск и Уржум.

В следующем, 1585 году возникают города: Санчурск, Самара, Уфа, Увеж, Воронеж и Ливны, строится «земляной город» в Ладоге и Обский городок на Оби.

В 1586 году основывается и строится Тюмень.

В 1587 году – Тобольск.

В 1588 году строится новая крепость вокруг Твери и Терский город на Кавказе, на реке Сунжа.

2 июля 1589 основывается город, который Федор Иванович называет в честь своей любимой супруги – Царицын.

Интересно, помнят ли современные волгоградцы, что их город посвящен царской любви?

1590 год – основываются города Саратов, Цивильск, Ядринск и Лозьва и еще одна крепость на Сунже.

1592 год – возрождается город Елец.

1593 год – заложены города Пелым и Березов.

1594 год – строится крепость вокруг Волхова и на реке Койсе, основываются города Тара, Сургут и Кромы.

1595 год – основываются и обносятся стенами города Белгород, Оскол, Валуйка, Обдорск.

1596 год – возрождаются и окружаются крепостью города Курск и Севск.

1598 год – рождается город Верхо-Турск.

Стройки, стройки, стройки. Все 14 лет правления Федора Ивановича творится одно большое и непрерывное строительство, оградившее все границы и торговые пути обширных русских земель от завистливых глаз крепкими каменными бастионами с десятками пушек на каждом. Такими, чтобы любой ворог о них все зубы переломал.

И, само собой, как человек невероятно богомольный, Федор Иванович, помимо десятков городов и несчитаного числа крепостей основал еще и две обители – Зачатьевский и Донской монастыри.

Однако «блаженность» государя оставила в русском менталитете куда более глубокий след, нежели просто два монастыря. Именно при нем возникла чисто русская философия освоения новых земель – через уважение и доброту. При Федоре Ивановиче началось активное освоение Сибири, на восток одна за другой уходили все новые и новые экспедиции: Ивана Алексеевича Мансурова, Ивана Никитича Мясного, Василия Борисовича Сукина, Даниила Данииловича Чулкова и многих других. Все они имели наказ предлагать местным князькам царскую службу – с получением титула, жалованья и признанием права на землю. Встреченных сирот полагалось отправлять в Москву, где они воспитывались за казенный счет.

В 1596 году отряд князя Кольцова-Мосальского разгромил хана Кучума и захватил в плен его семью. Пленные поехали в Москву, были приняты царем, после чего ханские сыновья поступили на русскую службу и получили земельные пожалования, а женщины – казенное содержание. Хану тоже предложили присягнуть Федору Ивановичу, но он отказался и был зарезан собственными слугами.

Русские отряды шли на восток, предлагая местным народам защиту, уважение и равноправие, а вовсе не оспенные одеяла, как западные колонизаторы. Федор Иванович не признавал казни и террор допустимым инструментом для расширения границ. И это коренное отличие русского мышления от западноевропейского сохраняется в нас до сих пор.

Ну а если кто-то не понимает доброго русского слова, то это уже совсем другой вопрос и его проблемы…

Однако вернемся к увлечениям Федора Ивановича. Насколько вероятен случай, чтобы все сие невиданное по размаху строительство велось не по воле государя, а вопреки ему? Тут приходится ответить сразу на два вопроса.

Первый: почему никогда ни до царя Федора, ни после его правления не случалось столь масштабных вложений в инфраструктуру государства?

Когда политику проводит монарх в согласии только со своим личным мнением и своими замыслами, подобные радикальные перемены понятны. Задуманный план перестройки уже давно находился в голове царевича, и как только Федор получил власть – тут же резко и приступил к воплощению замысла. Сев на трон, он сразу создал отдельную структуру – Каменный приказ, и планы государя начинают немедленно, в тот же год, решительно воплощаться в реальность. Захотел – сделал.

Но если управлением государства занимается коллектив, составленный из прежних, застарелых чиновников, с их старым мышлением и старыми планами, откуда взяться столь резким переменам во внутренней политике?

Второй вопрос: откуда деньги? Как Федор Иванович смог позволить себе такие гигантские расходы? Ведь каждая из крепостей – это не просто стены. Это пушки, боезапас, это гарнизон, который нужно кормить и размещать, вооружать и снаряжать, это продовольствие, припасы на случай осады.

Родимой чертой монархизма всегда была и остается невозможность коррупции у главы государства. Просто потому, что для монарха личное богатство и казенное – это одно и то же. Бессмысленно красть у самого себя. Когда в государство приходит демократия: семибоярщина, семибанкирщина, опекунские советы и прочие временщики, – в нем всегда расцветает обширное воровство с растаскиванием казны, земельных наделов, доходных мест и прочих ценностей. При царе Федоре мы не наблюдаем ничего и близко похожего на коррупцию. Даже знаменитый «соправитель» государя Борис Годунов как-то не отметился заметными личными приобретениями.

Больше того, сразу по восшествии Федора Ивановича на престол случается совершенно невероятная для демократии вещь. Как пишет английский дипломат Джером Горсей в своих «Записках о России»: «Были по всей стране смещены продажные чиновники, судьи, военачальники и наместники, их места заняли более честные люди, которым, по указу, под страхом сурового наказания, запрещалось брать взятки и допускать злоупотребления, как во времена прежнего царя, а отправлять правосудие не взирая на лица; чтобы то лучше исполнялось, им увеличили земельные участки и годовое жалование… ни одно наказание не налагалось без доказательства вины, даже если преступление было столь серьезным, что требовало смерти».

Итак, вместо расслабления и умиления благоообразным слабоумным царем мы наблюдаем двухлетнюю глобальную ревизию госаппарата, суровую зачистку воров и взяточников и показательную кару самых зарвавшихся чиновников, начатую со смертного приговора главному казначею, Петру Ивановичу Головину.

Способен ли на подобную самозачистку некий «опекунский совет», порожденный вросшими в прежнюю структуру чиновниками? Маловероятно. За всем этим оздоровлением чувствуется твердая рука властного и волевого хозяина, не боящегося аппаратных интриг и обладающего достаточной смелостью для радикальных решений.

Кстати, историки так и не нашли никаких документов, подтверждающих существование этого самого «Назначенного при слабоумном царе Федоре Ивановиче Регентского совета» либо распоряжений о его назначении. Ни единого, даже косвенного указания.

Всем известна знаменитая фраза Столыпина: «Дайте государству 20 лет покоя внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России». Царь Федор Иванович наглядно продемонстрировал, как этот постулат выглядит в реальности. За 14 лет своего правления он провел только одну войну: операцию по принуждению Швеции к миру. Всего за два месяца государь вернул державе побережье Балтики и северо-западные земли с тремя городами. Карельские земли и город Корелу шведы поспешили отдать уже сами в обмен на долгожданный мирный договор.

За 14 лет спокойствия Федор Иванович одел страну в камень, установил в ней патриаршество, провел полную ревизию монастырских земель и изъял в казну все, на что у хозяев не имелось документов; он оздоровил экономику и госаппарат, прирастил державу Сибирью и создал прочный фундамент для будущего развития.

Он стал правителем, смерть которого горько оплакивала вся страна и правление которого воспринималось не иначе, как «золотой век России». Совсем неплохо для «слабоумного»!

Правда, царь Федор практически не встречался с иноземными послами и не занимался внешней политикой. Однако давайте еще раз окинем взглядом список выстроенных при нем городов и крепостей; давайте вспомним про увлечение искусствами и промышленностью, а также про то, что в обычных земных удовольствиях вроде медвежьей охоты царь себе тоже не отказывал; вспомним, сколь много времени государь уделял своей любимой.

Как пишут современники, Федор Иванович не навещал жену для «исполнения супружеского долга», как это было принято по обычаям того времени, а выстраивал свой день таким образом, чтобы каждый вечер возвращаться к Ирине и оставаться с ней все свободное время. Вместе они выходили к людям, вместе посещали службы, вместе совершали еженедельное паломничество в какой-то из монастырей, и приречный сад для совместных прогулок тоже существовал для них двоих.

Судя по косвенным признакам, у царя Федора Ивановича имелось не так уж много лишних минут, и потому легко понять, отчего правитель всея Руси скинул все второстепенные хлопоты на жену и ее брата. Похоже, государь был слишком занят внутренним обустройством державы и своей любимой супругой, чтобы отвлекаться на что-то еще. Проблемы Англии, Польши или даже Персии с Бухарским ханством его просто не интересовали. Имелись дела поважнее.

Свадьба царевича Федора и Ирины Годуновой

Свадьба Федора Ивановича и Ирины Федоровны – явление в русской истории уникальное. И прежде чем говорить о нем, нужно вспомнить, как проходят свадьбы в царской семье по «классическому обычаю».

Во-первых, для начала проводится смотр невест. Проводится всегда. Достаточно вспомнить историю любви царя Алексея Михайловича и княжны Натальи Нарышкиной. Чтобы жениться на своей желанной, Алексей Михайлович пригласил княжну на смотр невест, где затем и «выбрал» прилюдно свою Наталью среди прочих красивых девушек.

Просто жениться никак невместно. Не положено.

Во-вторых, составляется чин, в котором перечисляются дружки, свечники, каравайщики, тысяцкие, мыльники, фонарщики, постельничии. В общем, случается настоящий праздник бумагомарательства, по которому современные историки с азартом вычисляют, кто, когда и какое имел место в царской свите и царском сердце. Участие Бориса Годунова и его жены в свадебном обряде Ивана IV и царицы Марфы не придумано автором, а выписано в «свадебном чине» со всеми подробностями. Равно как и прочие детали.

В-третьих, до мелочей предусмотрен сам процесс венчания, пира, ухода в опочивальню, после чего следовало посещение бани. И все это тоже с достаточно подробным описанием: кто где сидел, на каком месте, что делал, что охранял; у кого какое ныне старшинство.

В общем, свадьба – есть крайне серьезное и обширное государственное мероприятие.

Но что мы знаем о свадьбе некой Ирины Годуновой и царевича Федора?

«Историк О. А. Яковлева обратила внимание на сведения о надписях на покровах Пафнутьево-Боровского и Троице-Сергиевского монастырей, собранных еще в XIX веке архимандритом Леонидом. Царские вклады – великолепное шитье на гробницы чудотворцев – датируются, соответственно, 5 марта и 3 мая 1575 года, и в них Ирина Годунова уже названа женой царевича Федора. Это свидетельствует о том, что к весне 1575 года они были уже женаты».

Итак, никаких чинов, смотров невест и свадебных торжеств. По косвенным признакам можно догадаться, что свадьба, вероятно, случилась в 1574 году. Царский двор вообще и лично Иван IV Грозный, судя по полному отсутствию документов, о свадьбе царского сына категорически ничего не ведали и даже не подозревали. Такая вот имеется коллизия…

Как подобное могло случиться? Для начала давайте чуть внимательнее присмотримся к Борису Годунову. Кто он у нас такой по своему происхождению? Да никто! Нищий безродный сирота, прижившийся при дядюшке. Вот какие интересные свидетельства приводит о его мытарствах Р. Г. Скрынников, который очень точно подметил: «Хотя Борису удалось объединить два высших боярских чина – конюшего и царского слуги, знать по-прежнему не считала его ровней себе. Во время татарского нашествия в 1591 году царь адресовал указы в армию боярам Ф. И. Мстиславскому и Б. Ф. Годунову с товарищами. Но главные воеводы заявили протест против предоставления правителю такого местнического преимущества. Они настаивали на том, чтобы донесения царю шли от имени Мстиславского «с товарыщи» без упоминания имени Бориса «глухо». За подобную строптивость Федор наложил на бояр словесную опалу… Претензии Годуновых не нашли поддержки даже у ближайших их соратников по дворовой службе – князей Трубецких, которые сами не могли претендовать на первые места. Боярин Ф. М. Трубецкой заместничал с Годуновыми в период войны со шведами, за что после возвращения в Москву был посажен под домашний арест».

Обращаю внимания на дату. 1591 год! Борис Годунов является братом царицы и, по мнению отдельных историков, фактическим единоличным правителем России. Но несмотря на это, знать среднего звена считает боярина Годунова настолько худородным, что протестует против самого упоминания его имени рядом со своими!

Кем же тогда он был для знати в 1573 году? Да вообще никто. Грязь. Мелкий служилый люд, пыль на сапогах.

Ирина, что по сиротству с семилетнего возраста воспитывалась при царском дворе (в хозяйстве постельничего), знатностью своего брата, понятно, не превосходила. И ее шансы стать царской невестой, даже просто пробиться в число допущенных на смотр, составляли сильно ниже нуля.

Теперь остается сложить вместе все то, что мы знаем.

1. Царевич Федор не мог не знать Ирину лично – они почти десять лет жили в одном дворе, были одного возраста и явно разделили общее детство, вместе играя и обучаясь.

2. Страстную любовь царевича Федора к Ирине не подвергает сомнению ни один источник.

3. Шансов жениться на Ирине с соблюдением «официальной процедуры» у царевича Федора не имелось. Никаких. Просто абсолютно!

4. Бракосочетание царевича Федора и Ирины все-таки произошло, но о нем никто ничего не знает.

Вывод напрашивается сам собой. Поняв, что отцовского благословения не будет, «слабоумный» Федор Иванович традиционно начхал на мнение отца и женился на любимой женщине самовольно, где-то за пределами Великого Новгорода, ставшего новой столицей России.

Поставленный перед фактом, Иван Грозный, «прозванный за свою жестокость Васильевичем», наверняка поругался на сына и даже как-то самовольцев наказал, но потом смирился. Чем бы дитя ни тешилось, лишь бы государственных переворотов не устраивало.

Любовь Бориса Годунова и Марии Скуратовой

История этих супругов тоже таит в себе большую загадку.

Когда Борис и Малюта встретились в 1567 году, то Скуратов был явным неудачником. Престарелый сотник, это по нашим меркам – старлей пенсионного возраста. На его фоне Борис выглядел очень неплохо. Молодой, а уже стряпчий. По нашим меркам – капитан. С перспективой роста в майоры – стольники.

Спустя три года Малюта стал генерал-полковником (думным боярином), а Борис так и остался майором без перспектив (в силу худородства).

Легко быть умным задним умом и предполагать в поступках боярина Скуратова некие хитрые и невероятно мудрые, прозорливые и далеко идущие замыслы. Глянул на худородного мальца и сразу понял: «Да это же будущий царь! Надо поскорее самую любимую доченьку за него пристроить! А то как бы кто другой не догадался!» Однако в 1570 году никто не мог даже близко предположить, что через несколько лет царевич влюбится в Ирину, устроит против отца маленький мятеж и сделает дворовую подружку законной женой! А ее брат сам собой окажется царским свояком. Не-ет, в 1570 году Борис был юношей без малейших перспектив…

Из четырех своих дочерей Малюта Скуратов трех красавиц отдал за знатных князей и одну – за нищего (с точки зрения генерал-полковника) худородного «майора». Как такое могло произойти?

Вариантов всего два:

1. Борис и Малюта сговорились о свадьбе еще до вознесения Скуратова, и последний из боярского благородства сдержал свое обещание.

Однако в силу природного цинизма автор мало верит в благородство царедворцев, внезапно выпрыгнувших из грязи в князи.

2. Борис и Малюта сговорились о свадьбе еще до вознесения Малюты, но женитьба предполагалась по большой и искренней любви. И несмотря на изменение обстоятельств, любовь оказалась столь сильна, что боярину Скуратову скрепя сердце пришлось смириться с желанием дочери.

Похоже, именно так оно и сложилось.

Миром правит любовь.

Ирина и Борис Годуновы

В силу худородства фамилии никаких сведений об их детстве у историков нет, и потому все указания о рождении и жизни Годуновых являются чисто умозрительными и предположительными.

Известно, что семья их была бедной и балансировала на грани выпадения из служивого звания. Отец умер и оставил их сиротами. Единственное свидетельство о детстве Ирины – это «Утвержденная грамота» 1598 года, в которой рассказывается, что она оказалась при дворе в возрасте семи лет.

Если предположить, что Ирина с царевичем Федором ровесники – получается, что осиротевшие дети прибрели к дядюшке в 1564 году и прижились у Дмитрия Ивановича за отсутствием иных родственников. Почему у них не сложилась жизнь со старшим дядей Василием Ивановичем, история умалчивает.

Шансов на возвышение сироты не имели ни сами по себе, ни по дядюшкиной протекции – у постельничего росли двое собственных сыновей. И продвигать, понятно, он предпочел бы их, а вовсе не племянника. Так что вся история возвышения Бориса Годунова – это чистое везение вопреки всему.

Народная молва приписывает Борису Годунову множество преступлений, совершенных с целью получения царского престола. Читая о них, следует понимать, что ни единого шанса на царский венец у Годунова не имелось. Ни при каких обстоятельствах! Как уже упоминалось выше, даже во времена правления Федора Ивановича знать презирала Годунова за худородство и не желала видеть его во власти. Решение Земского собора Боярская дума признавать отказалась, Борису не присягала, многие делегаты собора соборную грамоту подписывать не стали, его венчание сопровождалось бунтами и интригами… В общем, Борис на троне – это чистая фантастика, невероятная причуда фортуны.

По этой причине Борис Годунов не мог убить ни Ивана Грозного, ни Дмитрия Угличского, ни Федора Ивановича. Просто потому, что исчезновение царственного покровителя раз за разом сулило Борису не возвышение, а только опалу и месть со стороны злопамятной знати.

Иван Грозный выбрал его своим кравчим совсем не просто так!

Внятных объяснений восхождению Годунова на трон не существует. Это чудо. Ему просто невероятно повезло. Он оказался любимчиком судьбы.

Эпоха Ивана Грозного

Первый вопрос, который неизменно возникает к романам про эпоху Ивана Грозного, так это: почему в них столь мало казней, убийств и террора?

Увы, но люди, далекие от истории, даже не подозревают, насколько трудно найти в России XVI века что первое, что второе, что третье! Для наглядности приведу краткую биографию Ивана Грозного с основными датами и событиями:

1530 г. Рождение. Детство, восшествие на престол.

1535 г. Детство, смерть матери и отца.

1540 г. Детство, семибоярщина.

1545 г. Помазание на царствие, реформы. Иван IV – любящий и заботливый государь.

1550 г. Взятие Казани. Иван IV – собиратель земель, реформатор, любящий и заботливый государь.

1555–1560 гг. Иван IV – собиратель земель, реформатор, любящий и заботливый государь.

1565 г. Переезд в Александровскую слободу, учреждение опричнины, разгром заговоров Федякина и Старицкого, террор против изменников, 3200 погибших. Иван IV – кровавый тиран.

1570 г. Опричнина забыта, переезд в любимый Новгород. Истребление османской армии. Иван IV – собиратель земель, реформатор, любящий и заботливый государь.

1575 г. Переезд в Старицу. Иван IV – собиратель земель, реформатор, любящий и заботливый государь.

1580 г. Тяжелая болезнь. Но Иван IV все еще собиратель земель, реформатор, любящий и заботливый государь.

1584 г. Кончина.

Как несложно заметить, 99 % всех исследований, статей и споров, научных работ и кинофильмов посвящены отнюдь не самой эпохе Ивана Грозного и не времени его правления, а только одному очень краткому, трехлетнему эпизоду из царской биографии, с 1567 по 1570 год. Именно в этот краткий период возносится из безвестности к славе Малюта Скуратов, именно в эти три года случается опричный террор, заговоры и их разоблачение с казнями виновных и причастных, именно в этот период назначается царской волей и свергается церковными иерархами митрополит Филипп, именно в эти годы происходит «разгром Новгорода».

Поскольку все, всегда и везде обсуждают только трехлетний эпизод из пятидесятилетнего царствования Ивана IV, возникает ощущение, что подобным было все его правление. А это совсем не так. Огромное число русских людей прожило свою активную жизнь до 1567 года, и не меньшее число россиян вошло в активный возраст после 1570 года. И все они ни о каком терроре и казнях и слыхом не слыхивали. И даже не подозревали.

Главные герои данного романа возмужали аккурат в семидесятые годы, уже после разгрома заговорщиков. Все ужасы опричнины закончились еще во времена их детства, и потому примостить в роман хоть немножко кровавых кошмаров у автора, увы, не получилось.

Опричнина

Кстати, об опричнине. Чтобы лучше понимать жизнь русских людей XVI века, нужно иметь представление и об этом явлении.

Итак, в 1565 году государь выехал в Александровскую слободу и основал там монастырь, для которого сам написал устав, в котором сам стал настоятелем, князя Афанасия Вяземского назначил келарем, прочая свита превратилась в пономарей, звонарей, служек и простых иноков в монашеских одеждах. Малюта Скуратов в 1567 году поступил в сию обитель причетником. Что это было? Вариантов несколько:

1. Возможно, известный своей набожностью Иван IV и вправду решил посвятить себя служению Богу. Ведь он даже отрекся от престола! Правда, от мира царь ушел с размахом – не просто в какой-то монастырь, а в свой собственный, со своим уставом (женатым в монахи разрешается) и полным самоуправлением (митрополиту обитель Иоанна не подчинялась).

Совсем не факт, что отречение царя те же Шуйские не приняли с большим восторгом. Обратно на престол отрекшегося правителя князья вполне могли и не позвать, выдвинув своего монарха или организовав «боярскую демократию», как попытались сделать это в 1598 году. Просто в 1565 году не сложилось (да и в 1598-м тоже).

Так что вариант с принятием царем пострига вполне реален. Однако в дальнейшем Иван Васильевич все же попытался совместить жизнь инока со служением православной державе.

2. Царь попытался создать в России элитный монашеский орден – по примеру западных военно-религиозных обителей. Например, король Фердинанд Арагонский был главой монашеского ордена Калатравы, и это никого не удивляло, как не удивляло существование Тевтонского монашеского ордена, с которым Иван IV провел успешную для России войну.

3. Недовольный церковной коррупцией и кумовством, царь попытался переналадить религиозную жизнь общества под себя, став по примеру Англии главой одновременно как государства, так и государственной «англиканской» церкви. В русском варианте, разумеется.

4. Иван Васильевич планировал создать замкнутый институт для воспитания новой элиты – будущих воевод и чиновников русского государства.

5. Государь возжелал создать подобие янычарского корпуса…

Вариантов довольно много, однако все они являются вполне обыденными и приемлемыми для общества и нравов того времени. Иван Грозный не совершил ничего особенного и экстравагантного, создавая в Александровской слободе личную обитель. Похожие организации существовали в XVI веке сплошь и рядом.

Беда случилась в 1567 году, с раскрытием заговора Федорова-Челядина. Именно с этого момента царь и стал использовать людей из своего проекта – как единственно безусловно преданных – для разгрома крамольников.

В конце 1569 года с заговорщиками было покончено, но интерес царя к старым замыслам угас, и его личная обитель больше уже никогда не возобновлялась.

Вот и вся «великая тайна опричнины Ивана Грозного».

О битвах и потерях

XVI век даровал историкам великое чудо – обилие финансовой отчетности, посвященной тем или иным событиям. Благодаря оной, впервые в исторической науке ученым удалось сравнить сведения, сообщаемые очевидцами событий, с реальными достоверными данными.

Так, например, очевидцы сообщают, что опричная армия Ивана Грозного насчитывала до шести тысяч человек. Однако сохранившийся список опричников с их службой и жалованьем по окладу перечисляет всего лишь шестьсот шестьдесят одного служилого боярина (все вместе получали 14 417 рублей деньгами) и тысячу сто семьдесят восемь дворовых людей, занятых в четырех приказах (вместе получали 5991 рубль деньгами). Всего в опричнине состояло тысяча восемьсот сорок девять человек, включая сытников, скорняков, поваров, саадачников, ножевиков и прочих ремесленников и простолюдинов из обслуги.

Данная цифра особенно интересна тем, что начиная с 1572 года Опричный двор Иван IV повелел именовать Государевым, а значит, мы можем прикинуть примерную численность царского двора. Не такой уж он был и большой – всего лишь около двух тысяч человек вместе со слугами. По современным понятиям – контора среднего размера.

Правительство XVI века и близко не походило на тот огромный неповоротливый госаппарат с бесчисленными анонимными и безликими муравьями-чиновниками, к которому мы привыкли в наше время. Царский двор эпохи Ивана Грозного – это что-то вроде современного офицерского городка. Все друг друга знают, у большинства обитателей есть между собой личные отношения, царь вполне может общаться и даже свысока дружить со многими простыми солдатами, а его дети – разгуливать без охраны где хотят и с кем хотят.

Да и армия…

При взгляде на документы эпические битвы XVI века моментально съеживаются до размеров небольших стычек, а кровавые гекатомбы потерь – до относительно терпимых трагедий.

В битве при Чашниках очевидцы увидели девять тысяч убитых русских бояр. Разрядная книга перечисляет сто пятьдесят человек погибших и пропавших без вести, включая воеводу князя Петра Шуйского и мужиков-возничих.

В Судьбищенской битве очевидцы говорят о пяти тысячах погибших, Разрядная книга же перечисляет триста двадцать детей боярских и тридцать четыре стрельца.

В результате пожара в Москве, случившегося при набеге Девлет-Гирея в 1571 году, по словам очевидцев, сгорела стопятидесятитысячная русская армия и еще около восьмисот тысяч жителей столицы. Между тем синодики поименно перечисляют немногим более двухсот (не тысяч, а просто двухсот) скончавшихся служилых людей.

Кстати, после взятия Казани, битва в которой также описывается как: «двое суток вывозили погибших», синодики тоже едва превысили двести погибших.

В Новгороде очевидцы насчитали семьсот тысяч убитых опричниками людей. По документам же – тысяча пятьсот пять погибших и триста арестованных.

В 1572 году Россия ждала второго нашествия османской армии. В преддверии этого события держава, напрягая все свои ресурсы, выставила в поле максимально возможное число ратных людей. По мнению очевидцев, русских собралось от пятидесяти до семидесяти трех тысяч человек, а османов и татар – «…по смете и по языком с царем и с царевичи и с пашою турских и крымъских, и нагайских, и черкаских людей 150 000 и больши; да вогненново бою было 20 000 янычаней» («Московский летописец»).

Разрядная книга сухо пересчитывает: «всего во всех полкех со всеми воеводами всяких людей 20 034 чел., опричь Мишки с казаки».

Получается, двадцать тысяч ополченцев вырезали практически полностью сто семьдесят тысяч османов с союзниками, лучшую, после русской, армию Европы? Или все-таки согласимся, что численность врагов тоже преувеличена очевидцами в три-четыре раза?

Из всего вышеизложенного видно, что истории про стотысячные армии XVI века относятся к области фантастики. Столько ратных людей на Русской равнине просто не существовало. На восточном направлении численность ведущих боевые действия полков никогда не превышала десять тысяч воинов, в Ливонской войне армии крайне редко дотягивали даже до одной тысячи человек.

Например, в знаменитой битве при Лялицах, в которой армия князя Хворостинина разгромила войска знаменитого шведского полководца Понтуса Делагарди и после которой Швеция запросила «Плюсское перемирие», так вот в этой эпической битве с одной стороны сражалось двести человек, а с другой – сто сорок шесть.

Наверное, этих фактов вполне достаточно, чтобы представить себе характер и размеры военных походов того периода и размах тогдашних сражений. Посаженная на коней царская свита в реалиях XVI века представляла собой грозную силу, и взять средний европейский город для нее не составляло особого труда. Были бы только пушки, чтобы стену разворотить.

Новгородский царский дворец

Наверное, рассказ о Великом Новгороде тоже вызвал у читателей немалое разочарование. «А как же Новгородский погром? – наверняка возмутились они. – Если в романе есть Новгород и Иван Грозный, то обязательно должен быть и погром с грудами трупов и кровавыми реками!»

И здесь в плане исторической реставрации с «Новгородским погромом» имеются большие проблемы: «…Затем последовали казни, продолжавшиеся до 15 февраля. Было казнено с применением различных пыток множество горожан, включая женщин и детей. Иван велел обливать новгородцев зажигательной смесью и затем, обгорелых и ещё живых, сбрасывать в Волхов; иных перед утоплением волочили за санями; а жен их он повелел за руки и за ноги младенцев к матерям своим привязать, и с великой высоты бросать в воду. Священники и монахи после различных издевательств были забиты дубинами и сброшены туда же. Современники сообщают, что Волхов был запружен трупами. Людей забивали до смерти палками, бросали в реку Волхов, ставили на правёж, чтобы принудить их к отдаче всего своего имущества, жарили в раскаленной муке. Были дни, когда число убитых достигало полутора тысяч; дни, в которые избивалось 500–600 человек, считались счастливыми…»

Заканчивается все это выводом:

«Увидев безграничную любовь к себе новгородцев и их преданность, Иван Грозный дрогнул сердцем и приказал всячески облагородить и укрепить Великий Новгород, украсить его, выстроить здесь прекрасный дворец и перенести сюда свою столицу из Александровской слободы. В знак своей любви к новгородскому люду государь приказал отлить для Великого Новгорода огромный колокол, и переселился в сей град уже через год, даже не дождавшись окончания строительства…»

После сочетания таких текстов на одной странице читатель однозначно назовет автора шизофреником.

Выглядеть идиотом не хочется никому, и поэтому все исторические исследования и романы неизменно обрываются на отъезде Ивана Грозного из Новгорода, после чего город как бы перестает существовать.

Увы, но автор данной книги – в силу биографии своих героев – не может позволить себе подобного шарлатанства. Ему приходится рассказывать о Новгороде семидесятых годов, а с этим беда, ибо в 1569 году государь Иван IV сей город и его жителей несказанно (причем взаимно) возлюбил и еще во время «погрома» приказал обустроить и укрепить, построить здесь новый дворец и перенести сюда столицу. Впрочем, зачем рассказывать об этом самому, если есть летописи и отчеты археологов?

1570 год, Новгородская вторая летопись, с. 163:

«В лето 7078, месяца марта в 13 день, на пятой недели Великого поста, за две недели Христова дни, после государева разгрома в Великом Новгороде, на Торговой стороне, от Волхова все дворы очистили, нарядили площадню, а ставити на том месте двор государев».

Сиречь, согласно Новгородским летописям, сразу по отъезде государя домой в Великом Новгороде начинается крупномасштабное строительство. Лучше всего оно описано в работе А. И. Семенова «Древняя топография южной части Славенского конца Новгорода»:

«Торговая сторона Новгорода была взята Грозным в опричнину. Здесь он имел два своих двора. В Никитинском дворе Грозный начал жить в 1571 году, а к строительству Большого двора на Дворище, место под который было отведено в 1570 году, приступили в 1572 году: «Месяца июня в 15, в неделю заложил государь избы ставити на своем дворе на Дворище» (Новг. вторая летопись). По-видимому, центральным местом Большого двора был южный район Дворища, возле церкви Жен-Мироносиц, что видно из летописного текста под. 1572 годом: «Да того же месяца в 2, в субботу на Дворищи колокол новой поставили у Жен-Мироносиц, у двора государьского, на четырех столбах на переклади» (Новг. вторая летопись). Следовательно, двор Грозного находился там, где в XI веке стоял дворец Ярослава Мудрого.

Строительство сначала было задумано как исключительно крупное предприятие. Об этом можно судить по количеству отведенных под Большой двор дворов и мест:

Дворище, Железная и Отцовская улки – 40 дворов, Михайлова – 38 дворов и 2 дворовых места, Славенская – 18 дворов, Виткова – 35 дворов, Нутная – 32 двора и 1 место, Варежская – 44 двора, Павлова – 26 дворов и 3 места дворовых, Кироиванская (неполный перечень) – 2 двора. Всего 235 дворов и 6 дворовых мест (без дворов Кироиванской и возможно Кончанской и южной: части Славеяекой улиц, утраченных в ПК).

Отведенная территория, отмеченная в ПК, занимала площадь до 14 гектаров. Но, очевидно, вся территория Государева двора была больше, так как ПК сохранились не полностью».

14 гектаров – это не хухры-мухры, это половина Московского Кремля! Так что обосновывался Иван IV Грозный в Господине Великом Новгороде всерьез и надолго. Предположительно – навсегда.

В знак своего расположения к городу на Волхове, к своей новой столице, Грозный повелел отлить для новгородцев огромный колокол. Оный был изготовлен в Александровской слободе знаменитым литейщиком Иваном Афанасьевым.

1572 год, Новгородская вторая летопись, с. 171:

«В лето 7080, месяца сентября в 30 день, в неделю, повелением Царя-Государя Великого князя Ивана Васильевича, слип бысть сей колокол новой в Великий Новгород, в Слободе».

Сам царь Иван Васильевич еще раньше бросает свою привычную и обжитую Александровскую слободу и переезжает в Великий Новгород уже через год после «погрома».

1571 год, Новгородская вторая летопись, с. 164–165:

«7079. Да того же месяца, июня в 23, в неделю, архиепископ Леонид, и архимандрит Юрьева монастыря Феоктист, да московский архимандриты Феодосей да Симонова монастыря Иев, и все игумены новгородские, и священници, и мужи, и жены с младенцы встречали Пречистую Владимирскую ‹…› и за иконою шел царь православный Иван Васильевич, да его сын Иван Иванович большей…

Да того же месяца Царь православный Иван Васильевич, да и царевич Иван Иванович пировал у Владыки».

1572 год, Новгородская вторая летопись, с. 167:

«…декабря 24, в понедельник, приехал Царь православный Иван Васильевич, да с ним царевич большей Иван Иванович, да с царевич меньшей Феодор Иванович, в Великий Новгород, миром, на шестом часу дни. И встречал Государя Владыка, со кресты, архимандриты и игумены всем собором на Великом мосту, у Креста. Да того же дни Государь обедню в Софии слушал, да назавтре, вторник в 25, в Рождество Христово, Владыка и архимандриты и игумены и священницы ходили ко государю с образы, челом бити, на Никитине улицы, и Государь образы принял, ели у Государя хлеба того дни».

1572 год, Пискаревская летопись, с. 192:

«Лета 7080 виде царь крымский гнев Божий над русскою землею попущением Божиим за грехи наша. И прииде царь с великими похвалами и с многими силами на Русскую землю, и расписав всю Русскую землю, кому ждо что дати, как при Батые. А князь Великий в ту пору был в Новгороде в Великом со всем, а на Москве оставил Велики князя Василия Володимеровича Дмитровом»

«Со всем» – это напоминание о том, что в начале февраля 1572 года в Новгород прибыли обозы с царской казной в лубяных коробах на 450 санях. Казну поместили в подвалы церквей Чудотворца Николая, Пятницы и Жен-мироносиц. Потом царь направился в Москву на разряд полков и назначение воевод для отражения предстоящего нападения татар.

Семья, двор и казна Ивана Грозного находились в Великом Новгороде, сам он пребывал в отъезде, поручив безопасность самых важных ценностей государства своим верным и преданным новгородцам. Каковые, понятно, не подвели.

В конце мая 1572 года царь выехал из Москвы в Новгород, и именно здесь, в преддверии сражения, он написал завещание – «Духовную грамоту 1572 года».

Как несложно заметить, в минуту величайшей опасности для себя и государства Иван IV Грозный выбрал для своего укрытия, для спасения своей семьи и казны не привычную опричную Александровскую слободу, не обласканный Кириллов или перестроенную Вологду, не Белозерск с его могучей крепостью, не Нижний Новгород или еще какой иной хорошо укрепленный русский город – а именно Великий Новгород на Волхове!!! Из чего следует вполне логичный вывод о том, что в семидесятые годы XVI века ни о каком «Новгородском погроме 1569–70 годов» ни сам Иван Грозный, ни новгородцы явственно ничего не знали, ни про какие ужасы погрома не ведали и отношения города с государем были исключительно крепкие, доверительные и дружеские.

1572 год, Новгородская вторая летопись, с. 170:

«В лето 7080, мая 31, Государь и царевичи приехали в монастырь ко Спасу на Хутыню на четвертомнадцатом часе дни, и стречал его игумен Варлаам всем собором, и в те же поры во все колоколы звонили; и царевичи были в церкви и молились Спасу и пречистей Богородицы и преподобному Варламу, а Государь стоял у церковных дверей у стороннех, где лежит чудотворец Варлам;…А царицы Анны было занято в монастыре восем келей, стояти княгинем и боярыням, а сказывают приехала государыня в монастырь на первом часи ночи, а келии заняты были на правой стороны да и досками загорожены с монастыря; и Государь в монастырь ночевал у Спаса, и с царицею и с царевичи. А месяца июня, в 1, в неделю, приехал Государь в Новгород и с царевичи, на четвертом часи дни; и владыка новгородский стречал Государя со кресты на Великом мосту, со архимандритом, игумены и со всем собором, и молебен пел на мосту; да со Государем два архимандрита Сергиева монастыря Феодосей да Симонова монастыря Иев».

1572 год! Со времени «Новгородского погрома», якобы залившего город кровью, прошло всего два года! Вся семья и сокровища Ивана Грозного, известного своей подозрительностью и манией видеть везде заговоры и измену, – здесь, в Новгороде. Все войска – на южных рубежах, ждут османов. Защитить «кровавого маньяка» некому! Однако все тихо и спокойно. Чинно и благородно. Ни царь, ни горожане ни о чем не беспокоятся.

Почему?

Давайте забудем про популярные немецкие комиксы и посмотрим, как происходил «Новгородский погром» на самом деле – согласно архивным историческим документам.

Во-первых, руководил оным погромом вовсе не Иван IV и даже не Малюта Скуратов. Разгромом руководили новгородцы: князь Петр Данилович Пронский и боярин Петр Васильевич Морозов-Поплевин. Оба – из свиты князя Владимира Старицкого.

Да-да, того самого, что оказался руководителем пропольского заговора против Ивана Грозного!!!

Сейчас уже не узнать, были они изначально «двойными агентами» или пришли к царю, узнав о предательстве князя Старицкого, – но уж они-то точно знали, кто виновен, кто нет, кого нужно брать и где искать. Они наказывали отнюдь не город, они искали и арестовывали заговорщиков.

Во-вторых, Малюта охотился тоже не абы на кого, а на польскую агентуру и сочувствующих им изменников.

Как утверждает Генрих Штаден, каковой (если не врет, конечно) был одним из опричников и участвовал в погроме: «Были казнены все пленные иноземцы; большую часть их составляли поляки с их женами и детьми и те из русских, которые поженились на чужой стороне». Результатом охоты стало: «В ноугороцкой посылке Малюта отделал 1490 человек (ручным усечением), и с пищали отделано 15 человек» (синодик опальных).

В-третьих, было арестовано и отправлено в Москву триста участников заговора. Однако спустя несколько месяцев, после проведения тщательного следствия, сто восемьдесят четыре новгородца были отпущены на свободу «за недостатком улик». Сиречь, государь наглядно доказал, что не обрушивает свой гнев на кого попало, а карает только и исключительно виновных. Честным людям в его правление опасаться нечего.

Ну а теперь, вспомнив «малютину сказку», попытаемся представить Новгород шестидесятых годов XVI века. В городе с населением всего в тридцать тысяч жителей по улицам разгуливает добрая тысяча шляхтичей – наглых, самовлюбленных, гонористых. В ожидании сигнала к началу мятежа они напиваются, задирают местных жителей – а новгородцы вынуждены это в бессилии терпеть, ибо инородцев покрывает боярская знать и сам архиепископ Пимен. И вот тут в город вдруг приезжает государь Иоанн Васильевич – и разрешает этих поляков бить!

Немудрено, что горожане не только активно помогли погрому, но и воспылали к своему царю искренней любовью! Настолько сильной, что государь даже забросил строительство столицы в Вологде и повелел построить новый дворец в Господине Великом Новгороде, переехав сюда уже на следующий год.

Увы, фортуна переменчива. В 1580 году царский дворец сгорел и более не возобновлялся. Не то быть бы Великому Новгороду столицей России и по сей день!

Примечания

1

Косарь – большой хозяйственный нож для грубых работ. Один из двух ножей, обычно постоянно носимых мужчинами. Часто изготавливался из сломанной косы, за что и получил такое прозвище.

2

16 июня.

3

Переславская ряпушка – знаменитый деликатес, одно из блюд царского стола. Находится на гербе города Переславль-Залесский.

4

В старину лента заплеталась в косу, когда девушка «выставлялась» на выданье. Если красавица без ленты – еще не дозрела, если с двумя лентами – уже сосватана. Две косы – значит, замужем.

5

300 га пашни.

6

Чёртовы варвары!

7

Мелкая монета размером с ноготь мизинца.

8

Размеры новгородского дворца Ивана Грозного составляли по площади 14 га. Московский Кремль, весь целиком, всего лишь вдвое больше!

9

Легкое полотняное платье.

10

До 1572 года набеги татар русское государство встречало на берегах Оки, являющейся естественным препятствием для врагов. Организованная там служба и система укреплений в документах так и называлась Берег, или «служба на берегу».

11

Речь пересказана по Александро-Невской летописи, с. 222. Титул Федора Ивановича сохранен в его собственном изложении. Неразумный митрополит, кстати, вскорости был лишен царем кафедры.

12

Патриарх Иеремия получил от царя Федора данное предложение именно с таким обоснованием.

13

При всей фантастичности данных событий их достоверность уверенно подтверждается очевидцами и всеми документами, как архивными, так и монастырскими.

14

Смоленская крепость была построена в 1595–1602 годах.

Content

Александр Прозоров
Дорога цариц

Часть первая. Сироты

Часть вторая. Ночные колокола

Часть третья. Клятва юности

Часть четвертая. Любовь и судьба

Русь XVI века. Опыт исторической реконструкции

Государь Федор Иоаннович

Свадьба царевича Федора и Ирины Годуновой

Любовь Бориса Годунова и Марии Скуратовой

Ирина и Борис Годуновы

Эпоха Ивана Грозного

Опричнина

О битвах и потерях

Новгородский царский дворец

Примечания