Вадим Леонидович Цымбурский

Кто вы, генерал Панаев?

Читая "Невозращенца" в 1992-м…

Годы 1992 и 1993 станут для нас "годами Кабакова" в том же смысле, как 1984 был "годом Оруэлла". Последние месяцы небывало актуализировали текст "Невозвращенца", усугубляя аналогию между судьбами произведений Оруэлла и Кабакова (о масштабе и специфике дарований не говорю, поскольку выступаю сейчас не в качестве литературоведа). Необходимо оговорить, что я анализирую не авторский замысел, и меня меньше всего интересует, что именно хотел сказать Александр Кабаков. Мне интересна независимая от авторского замысла жизнь текста как элемента социальной мифологии, меняющего смысл вместе с переменой социокультурного контеста, в зависимости от времени, обстоятельств и угла зрения.

Как известно, на Западе левые приложили геройские старания к узурпации не для них писаного текста Оруэлла, вплоть до готовности видеть в европейской обыденщине исторического 1984-го осуществление жутчайших их оруэлловских "предвидений" — на радость советским журналистам золотых дней Черненко. Точно так же, но с еще большим успехом наша борющаяся демократия на рубеже 1990-х практически узурпировала текст "Невозвращенца", что особенно хорошо видно на примере "демократической" интерпретации такой темы кабаковской повести как изображение диктатуры генерала Панаева.

* * *

Опыт постперестроечного периода, как бы ни был он короток, уже сейчас взрывает эту интерпретацию, уличая ее во фрагментарности, в манипулировании разрозненными элементами сюжета в качестве несогласованных друг с другом автономных знаков хаоса, знаменующих чисто эмоционально одну и ту же дистопию "погибшей перестройки". Сегодняшний опыт подчиняет все элементы сюжета, связанные с "диктатурой генерала Панаева", целостному политическому образу — вовсе не укладывающемуся в идеологию нашей доавгустовской оппозиционной демократии.

По август 1991-го данная тема усредненно прочитывалась как образ победившего заговора антиперестроечного генералитета и Органов против "апрельских" тенденций в стране. Расправа, чинимая в журнальном варианте повести Комиссией Национальной Безопасности над жильцами "дома социальной несправедливости" по приговору собрания неформальных борцов за Выравнивание, сразу же заставляла вспомнить красный террор против буржуев — сообразно с генетически запрограммированными комплексами советской интеллигенции, выливавшимися в навязчивые медитации о "диктатуре" и "люмпене". Замены в отдельном издании 1990-го года — "Комиссия Народной Безопасности" вместо "Национальной" и "Великая Реконструкция" взамен "Выравнивания" — лишь дополнительно напомнили о "народной расправе" и "врагах народа", а также включили сталинские индустриальные аллюзии.

Геркулесовыми столбами такого прочтения стало усмотрение в генерале Панаеве пророчества о гекачепистах с лукаво-восхищенным смакованием созвучия "Янаев — Панаев". Впрочем, еще в январе 1992-го московское радио открывало передачу в годовщину вильнюсских событий чтением страниц "Невозвращенца", рисующих ночную Москву под властью диктатора… Сейчас нетрудно продемонстрировать, что демократическая идеология по существу вкладывала в текст собственную сюжетику, игнорируя детали, указывающие совсем в другом направлении.

Припомним, что делает генерал Панаев, когда его имя впервые возникает на страницах повести. Он выступает с докладом на Чрезвычайном Учредительном Съезде Российского Союза Демократических Партий (РСДП — заметили, читатель?) как секретарь-президент по созыву этого съезда — не где-нибудь, а в Кремле, куда ездит генерал каждый день на работу в танке, окруженном казачьей охраной. Справедливо ли смешивать с язовско-ахромеевским генералитетом бравого лидера, в трудное время пекущегося о консолидации сил молодой демократии?

Дальше, дальше, дальше… На созванном Панаевым съезде всех политических партий России в качестве зарубежных гостей восседают делегации от партий Прибалтики, Закавказья, Туркестана, Объединенных Бухарских и Хивинских Эмиратов… Читалось это примитивно, под Амальрика — как знак распада СССР и только. А не отметить ли, что генерал-диктатор, пожалуй, диктатор вовсе не от военщины, жаждавшей подморозить коммунистическую империю. Чем он не представитель самого что ни на есть прогрессивного крыла в нашей армии — руководитель демократической России, поддерживающей добрососедские отношения с самоопределившимися народами прежней державы!

Из свободно (!) вывешенного на улице дадзыбао "Тайная биография генерала" забывшие про мясо и масло москвичи могут узнать, что до 1990-го Панаев состоял в компартии и даже в райкоме каком-то работал, а потом из нее вышел. Почему же вышел? Явно — разочаровавшись в бесчеловечной коммунистической догме и перейдя на позиции демократии, на каковых он пребывает и после своего переворота, судя по его докладу на съезде РСДП. Что кроме "предупреждения об опасности военного переворота" прочитывалось из всего этого в 1989-м?

Нужен был 1991, когда на вершине руководства посткоммунистической России оказался передовой генерал-майор с биографией, чуть ли не тождественной биографии кабаковского Панаева, чтобы написанное черным по белому начало читаться. Но и тут не начало: продолжали жевать "Янаева-Панаева".

Какую же внутреннюю и внешнюю политику проводит генерал, который "часы у страны отобрал", — и отобрал по делу, ибо слишком уж часто их стали использовать для изготовления взрывающих устройств? Пожалуйста. Сперва о внешней. Пытаясь определить время без часов, кабаковский герой слушает информацию московского радио об очередном конфликте в Персидском заливе, где некие "клерикал-фашисты" подвергли ядерной бомбардировке "караван мирных судов", принадлежавших США и шедших под "нейтральным польским флагом". Подача этого события отчетливо выдает ориентацию панаевского официоза на демократии Запада.

Тут же в тексте и доказательства того, что правильный внешнеполитический выбор генерала не остался без награды. В Центральных Рядах, перед которыми в ночь на понедельник собираются толпы "господ ожидающих", поступают "в выдачу" хлеб Общего рынка и 400 пар американских сапог, в частных же кафешантанах подносят американскую ветчину и французские огурцы. Как видим, с Запада не устает сочиться капель гуманитарной помощи в страну, переживающую под властью господина генерала "еще один светлый праздник освобождения". Где же тут виделся ГКЧП, готовый обниматься хоть с Каддафи, хоть с Хусейном?

Внутри же страны Панаев оказывается крутым антикоммунистом и суровым истребителем былой номенклатурной партбюрократии. При "демократическом" прочтении сцены расправы с жильцами "дома социальной несправедливости" куда-то с глаз долой пропадала табличка, вывешенная той же Комиссией Народной Безопасности на опустевшем доме, и слова на ней "Свободно от бюрократов. Заселение запрещено".

Ускользают от внимания слова о том, как Комиссия уводит по ночам бывших партфункционеров. Да не они ли это — "бюрократы" из "дома социальной несправедливости", сокращаемые распоряжением московского отделения РСДП (вспомните расшифровку, читатель!). Когда кабаковскому Юрию Ильичу предрекают, что не миновать ему отвечать на вопросы, не служил ли он в советских учреждениях и не состоял ли в партии или приравненных к ней организациях, — да не осуществление ли это заветной мечты демократической крайней о декоммунизации страны по типу немецкой денацификации?

* * *

А что же с экономикой? В кабаковской Москве 1993-го, где по ночам строчат пулеметы, "самая дешевая из расхожих шуточек" звучит: "Угловцев бояться — трезвым капитализма дожидаться". Гудят в ночи приватные кафешантаны, где кутят с телохранителями "очумевшие от сыплющихся с неба денег" артельщики, а на улице афганцы расстреливают "торгашей" — и опрометью спасаются от возмездия выкашивающей все живое Комиссии.

При Панаеве капитализм остается светлой перспективой, куда движется декоммунизированная страна через неизбежные трудности первоначального накопления по пути Реконструкции ("возрождения России"?). Если же брать вариант журнальный с "политикой Выравнивания" — скажем, "выравнивания стартовых возможностей" — то эта политика явственно нацелена на перераспределение ресурсов между разными группами людей в "хороших серых пальто и меховых шапках".

По тексту Кабакова я реконструирую историю переворота генерала Панаева примерно так. Летом 1992-го на гребне дикой инфляции — с полным обесценением "горбатых" рублей, тысяча которых начинает составлять недельный хлебный паек на семью из двух человек, и началом выпуска новых рублей — "талонов" (вероятно, действительных лишь в России, так как в Екатеринославе их не достать) прежний коммунист, а ныне крупный демократический лидер и друг Запада генерал Панаев идет на переворот под лозунгом Выравнивания.

Выравнивание — это политика, обращенная против экс-партократов, призванная обеспечить социальные и политические предпосылки для "справедливого перехода к хорошему капитализму".

Кто может — пусть с текстом в руках это истолкование опровергнет и объяснит, как все рассмотренные моменты вместе взятые могут быть согласованы с мыслью об отражении в повести Кабакова антиперестроечного консервативного переворота.

* * *

Почему же еще в 1989-м не была допущена хотя бы возможность увидеть в "Невозвращенце" не предупреждение об опасности "генеральского заговора", а жестокий дистопический памфлет на идеалы наших демократов — вплоть до теоретиков "реформаторского авторитаризма"? Я надеюсь, что возможность такого прочтения мой анализ показал вполне определенно.

Надо признать, что сюжет прорыва к власти сквозь грязь, а местами и кровь, не мафии и не фашистов-по Кургиняну, а просто новой генерации "серых парней", с криками о низвержении партократии утверждающих диктатуру, совершенно не предусматривался стандартной демократической сюжетикой. Ведь наши демократы твердо убеждены, что ненавистная компартия является "руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций".

Не на этом ли представлении построена классическая "Номенклатура" Михаила Восленского, которая, появившись в московских книжных магазинах осенью после путча, выглядела отчаянно устаревшей, поскольку в те же осенние месяцы стало ясно: та же советская система может существовать без партийного ядра. Существовать как чистая диктатура: на треть управленческая, на треть милицейская, на треть ресурсно-распределительная. Диктатура, способная работать на себя самое, не прибегая к дублированию своего аппарата аппаратом диктатуры партийной.

* * *

До сих пор концептуальная беспомощность перед этой картиной то и дело вызывает к жизни метафору "замаскированной партократии". Утверждение в рамках демократической идеологии подобной версии масонского мифа лишь выдает полную неподготовленность нашего мышления к нынешнему опыту — той неготовности, которая как раз и побуждала вычитывать из текста Кабакова с его то лобовыми, то полуприкрытыми отсылками к истории большевизма, предупреждение демократа о грозящем необольшевистском перевороте — "метастазе".

Нынешний опыт диктует восприятие этого текста в ином ключе — как либерально-консервативного памфлета на воцаряющуюся с именем "демократии", последнюю, псевдотехнократическую фазу в истории общества, некогда созданного бюрократической революцией большевизма. Это та фаза, когда система пытается выжить, отбрасывая и идеологию коммунизма, и воплощавшие ее подструктуры — в пользу самодовлеющего манипулятивного и распределительного властвования, откровенно деидеологизированного или готового оперировать любыми прагматически привлекательными идеологемами (националистическими, религиозными, демократическими и так далее).

Впрочем, возникает подозрение, что вопреки Максу Веберу в условиях общества с крайне ограниченными ресурсами подобная система способна длительное время функционировать и без особого харизматического освящения извне, заменяя харизму отсутствием альтернативы у подавляющей массы населения, да еще прагматическими ориентировками типа: "Все мы в одной лодке, ребята!", "Некогда дискутировать, господа парламентарии, сеять надо!", "Не до критики, главное — к зиме подготовиться", "В это трудное время правительство рекомендует воздерживаться от праздников (забастовок, демонстраций, излишних вопросов и т. д.)".

Все остальное сделает ценовая и фискальная политика, предотвращающая появление в представимые исторические сроки сколько-нибудь широкого слоя людей, экономически независимых от "демократуры".

Не так важно, что сбудется, а что нет из кошмаров "Невозвращенца", — написанное Кабаковым исполняется во времени уже тем, что время все полнее вводит нас в его текст. Чем хаотичнее реальность, тем меньше хаоса в прочтении "Невозвращенца": не повод ли увидеть в бытовом аде наших дней изнанку неизбежного интеллектуального чистилища?

Content

Вадим Леонидович Цымбурский
Кто вы, генерал Панаев?
Читая "Невозращенца" в 1992-м…