Кендари Блейк

Девушка из кошмаров

© Кузнецова А.А., перевод на русский язык, 2017

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Глава 1

По-моему, я некогда убил девушку, похожую на эту.

Да, точно. Ее звали Эмили Данаггер. Она погибла лет в тринадцать от рук подрядчика, работавшего над домом ее родителей. Тело ее было замуровано в чердачную стену и закатано штукатуркой.

Моргаю и невнятно бормочу в ответ на какой-то вопрос, только что заданный сидящей рядом девушкой. Скулы у Эмили были повыше. И нос другой. Но форма лица практически такая же, словно я смотрю на девушку, за которой шел по следу наверх, в гостевую комнату. Дело заняло почти час. Я вонзал атам в одну стену за другой, а она выскакивала оттуда, все время стараясь оказаться у меня за спиной.

– Обожаю фильмы про монстров, – говорит сидящая рядом девушка, чье имя я не могу вспомнить. – Мои любимчики Пила и Джейсон[1], однозначно. А твои?

– Да я ужастики как-то не очень, – отзываюсь я, не упоминая о том, что ни Пила, ни Джейсон, строго говоря, монстрами не являются. – Мне нравится где взрывы, спецэффекты.

Кейт Хект. Вот как ее зовут. Очередная старшеклассница из «Уинстона Черчилля». У нее орехового оттенка глаза, несколько великоватые для ее лица, но красивые. Понятия не имею, какого цвета были глаза у Эмили Данаггер. К моменту нашей встречи вся краска из них давно вытекла. Я помню ее лицо, бледное, но не слепое, проступающее сквозь потускневший цветочный рисунок на обоях. Теперь-то это кажется тупостью, но в тот момент это была самая захватывающая игра в «шмяк-крота» с мертвой девушкой в роли последнего. Я весь взмок. Это случилось давным-давно, когда я был гораздо моложе и возбудимее. Оставалось еще много лет до встречи с призраками, обладающими какой-то реальной силой, – вроде Анны Корлов, девушки, которая могла бы в любой момент вырвать мне хребет, а вместо этого в итоге меня спасла.

Я сижу в угловой выгородке кофейни на Бей-стрит. Напротив меня Кармель с двумя друзьями, Джо и Чедом, они, по-моему, вместе класса с седьмого. Фу. Рядом со мной Кейт Хект – предполагается, что у меня с ней свидание. Мы только что посмотрели кино, про что не помню, но, кажется, там были гигантские собаки. Кейт разговаривает со мной, преувеличенно жестикулируя, вскидывая брови и демонстрируя в улыбке безупречные благодаря проношенным все детство брекетам зубы, – старается привлечь мое внимание. Но я могу думать лишь о том, что она похожа на Эмили Данаггер, только куда скучнее.

– Ну, – неловко говорит она, – как тебе кофе?

– Неплох, – отвечаю я. Пытаюсь улыбнуться.

Она ни в чем не виновата. Это Кармель уболтала меня на этот фарс, и я сам согласился в нем поучаствовать, только чтобы она заткнулась. Чувствую себя свиньей за напрасно потраченное Кейт время. И еще большей свиньей за то, что втайне сравниваю ее с мертвой девушкой, которую убил четыре года назад.

Разговор буксует. Я делаю большой глоток кофе, он здесь и впрямь неплох. Много сахара, взбитых сливок и тертых орехов. Кармель под столом пинает меня, и я едва не проливаю кофе себе на подбородок. Когда понимаю взгляд, она болтает с Джо и Чедом, но она сделала это явно намеренно. Ухажер из меня никудышный. Левый глаз у нее начинает дергаться.

Я кратко прикидываю, как повести вежливую беседу. Но я не хочу поощрять эту историю и динамить Кейт. Вообще загадка, почему ей захотелось выйти в свет со мной. После того что случилось в прошлом году с Майком, Уиллом и Чейзом – Майка убила Анна, а Уилла и Чейза сожрал призрак, убивший моего отца, – я в «Уинстоне Черчилле» пария. Меня никогда не связывали с этими убийствами, но все что-то подозревают. Знают: парни меня ненавидели и в итоге умерли.

Выдвигались всякие гипотезы относительно того, что могло произойти, чудовищные слухи раздувались и циркулировали, вырастая до эпических масштабов, и наконец затихали. Наркотики, шептались люди. Нет-нет, это был подпольный сексуальный кружок. Кас поставлял им амфетамины, чтобы у них лучше получалось. Он типа наркодилера.

Люди отводят глаза, проходя мимо меня по коридорам. Шепчутся у меня за спиной. Порой я сомневаюсь в своем решении окончить старшие классы в Тандер-Бее. Не выношу, что эти идиоты носятся со всеми своими теориями, в большинстве своем нелепыми до крайности, однако никому из них не пришло в голову упомянуть привидение, о котором им всем прекрасно известно. Никто ни разу не заговорил об Анне-в-Алом. К таким пересудам по крайней мере стоило бы прислушаться.

Порой я даже открываю рот, чтобы предложить маме найти нам другой дом в другом городе, где я мог бы сколько угодно охотиться на агрессивных покойников. Мы уже несколько месяцев назад собрали бы манатки, если бы не Томас и Кармель. Несмотря на все усилия в противоположном направлении, я привык полагаться на Томаса Сабина и Кармель Джонс. Странно думать, что сидящая напротив девушка, тайком посылающая мне гневные взгляды, вначале была для меня просто инструментом. Просто способом узнать город. Странно думать, что некогда Томас, мой лучший друг, казался надоедливым чокнутым прилипалой.

Кармель снова пихает меня, и я смотрю на часы. С момента, когда я смотрел на них последний раз, прошло едва ли пять минут. Кажется, они сломались. Когда Кейт словно невзначай проводит пальцами по моему запястью, я отстраняюсь и отпиваю глоток кофе. От моего внимания не ускользает, как она смущенно и неловко ерзает, когда я так делаю.

Совершенно неожиданно Кармель громко произносит:

– Кас, по-моему, еще даже не шуршал по колледжам. А, Кас? – На сей раз она пинает меня сильнее. О чем она говорит? У меня же еще не выпускной класс. С чего мне думать о колледже? Разумеется, у Кармель будущее наверняка распланировано начиная с детского сада.

– Я подумываю про Сент-Лоренс, – говорит Кейт, а я сижу молча. – Папа говорит, что Сент-Клер лучше. Только я не знаю, что он подразумевает под этим «лучше».

Невнятно мычу в ответ. Кармель смотрит на меня как на идиота. Едва не ржу. Намерения у нее самые лучшие, но мне совершенно нечего сказать этим людям. Полный ноль. Жалко, здесь нет Томаса. Когда телефон у меня в кармане начинает вибрировать, я выскакиваю из-за стола слишком быстро. Стоит мне выйти за дверь, они начнут говорить обо мне, гадая, что со мной такое, и Кармель скажет им, что я просто нервный. По фигу.

Это звонит Томас.

– Привет, – говорю. – Снова мысли читаешь, или это просто удачное совпадение?

– Настолько плохо?

– Я думал, будет хуже. Что случилось?

Почти чувствую, как он пожимает плечами:

– Ничего. Просто подумал, что тебе может понадобиться путь к отступлению. Я сегодня после обеда получил машину из мастерской. Так что теперь, наверное, можно скататься в Гран-Марэ.

У меня вертится на кончике языка «В смысле «наверное»?», но тут из дверей кафе выскальзывает Кармель.

– О черт, – бормочу я.

– Что?

– Кармель идет.

Она останавливается передо мной, скрестив руки на груди. В трубке чирикает голос Томаса, желающего знать, что происходит, надо ему заезжать за мной ко мне домой или нет. Не успевает Кармель ничего сказать, как я подношу трубку обратно к уху и говорю «да».

Кармель за нас извиняется. У себя в «Ауди» она ухитряется играть в молчанку целых сорок секунд, ведя машину по улицам Тандер-Бея. На нашем пути приключается то странное совпадение, когда светофоры загораются зеленым прямо перед нами, словно заколдованный эскорт. Асфальт мокрый, еще похрустывают остатки льда у обочин. Через пару недель начинаются летние каникулы, но город об этом, похоже, не знает. Конец мая, а температура по ночам по-прежнему падает ниже точки замерзания. Единственный признак окончания зимы – шторма: визжащие шквалы налетают с озера и откатываются обратно, смывая ошметки зимней слякоти. Я не был готов к такому количеству холодных месяцев. Они сжимают город словно в кулаке.

– Зачем ты тогда вообще поперся? – спрашивает Кармель. – Если собирался вести себя именно так? Кейт из-за тебя реально плохо.

– Из-за нас. Я с самого начала не хотел этого делать. Это ты подогревала ее надежды.

– Ты ей нравишься с уроков химии в прошлом семестре, – хмурится Кармель.

– Тогда тебе следовало бы рассказать ей, какая я скотина. Расписать меня как этакого дебильного урода.

– Лучше позволить ей увидеть это собственными глазами. Ты ж едва пять слов произнес. – Она разочарованно щурится – выражение, граничащее с отвращением. Затем лицо ее смягчается и она откидывает с плеча светлые волосы. – Просто подумала, что тебе бы не помешало выйти в свет и познакомиться с новыми людьми.

– Я знакомлюсь с массой новых людей.

– Я имею в виду живых людей.

Смотрю прямо перед собой. Может, это была колкость насчет Анны, а может, и нет. Но меня это бесит. Кармель хочет, чтобы я забыл. Забыл, что Анна спасла нам всем жизнь, что она пожертвовала собой и утащила обеата в Преисподнюю. Кармель, Томас и я долго пытались выяснить, что сталось с ней после той ночи, только ничего не добились. Полагаю, Кармель считает, что пора перестать искать Анну и отпустить ее. Но я не перестану. Положено, не положено – не волнует.

– Тебе не обязательно было уезжать, – говорю. – Томас мог бы забрать меня оттуда. Или я бы пешком ушел.

Кармель покусывает свои красивые губы – привыкла, чтобы все было как она хочет. Мы дружим уже почти год, и у нее до сих пор возникает это озадаченное щенячье выражение, когда я не делаю того, что она говорит. В этом есть странное очарование.

– На улице холодно. Да и все равно скучно было. – Она безмятежно спокойна в своем верблюжьем полупальто и красных перчатках. Красный шарф завязан аккуратным узлом – несмотря на то, что уходили мы второпях. – Я хотела оказать Кейт услугу. Устроила ей свидание. Мы не виноваты, что она не смогла ослепить тебя своим обаянием.

– У нее хорошие зубы, – высказываюсь я.

Кармель ухмыляется.

– Наверное, это была дурацкая идея. Не стоило форсировать, да? – говорит она, и я притворяюсь, будто не замечаю исполненного надежды взгляда – Кармель ждет, что я поддержу разговор. Но я молчу. Разговор ни к чему не приведет.

Когда мы подъезжаем к моему дому, потрепанный «Темпо» Томаса уже припаркован на подъездной дорожке. Я вижу его силуэт внутри, он разговаривает с моей мамой. Кармель встает сразу за ним. Я ожидал, что меня высадят у бордюра.

– Возьмем мою машину. Я еду с вами, – говорит она и вылезает.

Я не возражаю. Вопреки моим самым лучшим намерениям, Кармель с Томасом, что называется, вступили в ряды. После истории с Анной и обеатом отсекать их уже бессмысленно.

Входим. Томас смотрится одной большой морщиной, плюхнутой на диван. При виде Кармель он встает, и глаза его проделывают привычный танец с прищуриванием и выпучиванием, пока он не поправит очки, после чего возвращаются к нормальному состоянию. Мама в просторном толстом свитере уютно устроилась в кресле. Не знаю, с чего люди взяли, что все ведьмы изводят тонны подводки и шастают по округе в бархатных плащах. Мама улыбается нам и тактично спрашивает, как нам понравился фильм, а не как прошло свидание.

Пожимаю плечами.

– Я как-то не уловил, – говорю.

Она вздыхает:

– Что ж, Томас говорит, что вы собираетесь в Гран-Марэ.

– Нынешний вечер не хуже любого другого, – киваю. Смотрю на Томаса. – Кармель тоже едет. Поэтому мы можем взять ее машину.

– Хорошо, – отвечает он. – Если возьмем мою, наверняка окажемся на обочине еще до того, как пересечем границу.

Мимолетная неловкость, пока мы ждем, чтобы мама вышла. Она ни в коем разе не цивил, но я стараюсь не посвящать ее в детали. После того как я едва не погиб прошлой осенью, в ее рыжих волосах появилось серебро.

Наконец она встает и сует мне в ладонь три маленьких, но очень пахучих бархатных мешочка. Я не глядя понимаю, что это такое. Свежая смесь трав ее классического охранного заклятья, по одному для каждого из нас. Кончиком пальца она касается моего лба.

– Береги их, – шепчет она. – И себя. – Оборачивается к Томасу: – А мне надо сделать еще свечей для магазинчика твоего дедушки.

– Те, что для процветания, уходят быстрее, чем мы успеваем снимать их с полок, – улыбается он.

– А ведь они такие простые. Лимон и базилик. И магнитный сердечник. Я заеду с новой партией во вторник. – Она поднимается по лестнице в комнату, отведенную под ее чародейные работы. Там полно восковых брусков, и масел, и пыльных бутылочек с травами. Я слыхал, у других матерей есть целые комнаты, отведенные под шитье. Странно, должно быть.

– Когда вернусь, помогу тебе упаковать свечи, – говорю я, и она исчезает наверху. Ей бы снова кота завести. На месте Тибальта зияет дырка в форме кошки, плывущая за ней следом. Но, кажется, прошло всего полгода, как он погиб. Наверное, еще слишком рано.

– Ну что, мы готовы? – спрашивает Томас. Под мышкой у него холщовая курьерская сумка. Каждую крупицу информации, добытую нами по конкретному призраку, конкретной работе, он пихает в эту сумку. С ужасом думаю, как быстро его привязали бы к столбу и сожгли, попадись она кому-нибудь в руки. Он не глядя сует руку в бумажную кашу и проделывает жутковатый фокус ясновидящего, каждый раз безошибочно нащупывая искомое. Каждый раз словно та девица из «Полтергейста».

– Гран-Марэ, – бормочет Кармель, когда он протягивает ей бумаги.

Основное здесь – письмо преподавателя психологии из Розенбриджской старшей школы, старого отцовского кореша. До того как засучить рукава и приняться за формирование юных умов, он расширял собственное сознание, участвуя в трансовых сессиях[2], которые возглавляли в начале восьмидесятых мои родители. В письме он говорит о призраке в Гран-Марэ, штат Миннесота, по слухам, обитающем в заброшенном амбаре. За последние три десятка лет в строении приключилось шесть смертей. Три из них, считается, при подозрительных обстоятельствах.

Подумаешь, шесть смертей. Дела с подобной статистикой обычно не попадают у меня в список срочных. Но теперь, когда я пустил корни в Тандер-Бее, выбор ограничен несколькими поездками в год, причем в такие места, куда можно обернуться за выходные.

– Значит, убивает оно, подстраивая людям несчастные случаи? – говорит Кармель, перечитывая письмо.

Большинство жертв амбара кажутся случайными. Фермер работал на тракторе, тот заскользил на кирпичах, перевернулся и придавил хозяина. Спустя четыре года жена фермера упала грудью на вилы.

– Откуда мы знаем, что на самом деле это не случайность? До Гран-Марэ далековато ехать просто так.

Кармель всегда называет привидения «оно». Никогда «он» или «она» и редко по имени.

– Можно подумать, у нас есть занятие поинтереснее, – говорю.

Атам у меня в рюкзаке шевелится. От знания, что он там, засунутый в кожаные ножны, острый как бритва и не нуждающийся в заточке, мне делается неуютно. Из-за него мне почти хочется вернуться на то проклятое свидание.

Со времен противостояния с обеатом, когда я узнал, что нож был связан с ним, я… не знаю. Не то чтобы я его боюсь. Я по-прежнему ощущаю его своим. И Гидеон уверяет, что связь между атамом и обеатом рассечена, что призраки, которых я теперь убиваю, больше не попадают к нему, питая его и увеличивая его мощь. Теперь они отправляются туда, куда им положено. Уж если кто что-то и знает, так это Гидеон, сидящий у себя в Лондоне по колено в затхлых томах. Он был с моим папой с самого начала. Но когда мне требуется второе мнение, мы с Томасом отправляемся в антикварный магазинчик и в который раз слушаем рассуждения его дедушки Морврана о том, как энергия удерживается на определенных уровнях и что обеат и атам больше не существуют на одном уровне. Что бы это ни значило.

Так что я его не боюсь. Но иногда чувствую, как его сила выходит наружу и толкает меня. Он чуть больше, чем неодушевленный предмет, и порой я недоумеваю, чего же ему надо.

– Однако, – говорит Кармель, – даже если это привидение, убивает оно только раз в несколько лет. Что, если ему не захочется убивать нас?

– Ну, – робко вступает Томас, – после того как в последний раз мы остались с пустыми руками, я начал работать над этим. – Он сует руку в карман своей армейской куртки и вытаскивает круглый кусочек камня светлой окраски. Камешек плоский, толщиной примерно в дюйм, словно большая толстая монета. На одной стороне вырезан символ, нечто напоминающее модифицированный кельтский крест.

– Рунный камень, – говорю я.

– Красивый, – говорит Кармель, и Томас протягивает камень ей.

Сделано и впрямь хорошо. Резьба тонкая, и отполировано до белого блеска.

– Это приманка.

Кармель передает артефакт мне. Руна, чтобы выманивать их наружу, нечто вроде валерьянки, только не для кошек, а для призраков. Очень умно – если сработает. Перекатываю камень в ладони. Он прохладный на ощупь и тяжелый, как куриное яйцо.

– Ну, – говорит Томас, забирая у меня камень и кладя его обратно в карман, – хочешь испытать его?

Я смотрю на них двоих и киваю:

– Давайте двигать.

Дорога до Гран-Марэ в Миннесоте долгая и по темноте скучная. В свете фар мелькают и пропадают купы сосен, и от наблюдения за этим пунктиром меня начинает укачивать. Большую часть пути в ту сторону я стараюсь спать на заднем сиденье или по крайней мере притворяюсь спящим, временами подслушивая беседу друзей. Когда они шепчутся, я знаю, что речь идет об Анне, но они ни разу не называют ее по имени. Я слышу, как Кармель говорит, что это безнадежно, что мы никогда не узнаем, куда она отправилась, а даже если это возможно, то, наверное, не стоит этого делать. Томас не особенно спорит; он никогда не спорит, если дело касается Кармель. Раньше подобные разговоры меня бесили. Теперь это просто общее место.

– Сворачивай, – говорит Томас. – Кажется, это та дорога.

Я вытягиваю шею, заглядывая через сиденье, пока Кармель опасливо ведет «Ауди» не столько по дороге, сколько по перепаханной полосе грязи для внедорожников. У машины полный привод, но риск застрять все равно остается. Должно быть, на днях тут прошел сильный дождь, в колеях стоят лужи. Я как раз собираюсь сказать Кармель, чтобы плюнула и выбиралась задним ходом, когда в свете фар вдруг появляется что-то черное.

Резко останавливаемся.

– Это? – спрашивает Кармель.

«Это» представляет собой громадный черный амбар, стоящий на краю голого поля, из которого там и сям словно клочки волос торчат мертвые стебли растений. Дом, к которому он относился, равно как и все прочие строения, давно разобрали. Остался только амбар, темный и одинокий, поджидающий нас на краю безмолвного леса.

– Описанию соответствует, – говорю я.

– Описание фигня, – говорит Томас, шаря в своей курьерской сумке. – У нас же рисунок есть, забыл?

Он вытаскивает листок, и Кармель включает свет в салоне. Лучше бы она этого не делала: мгновенно возникает ощущение слежки, будто свет только что выдал все наши тайны. Рука у Кармель дергается к выключателю, но я кладу ей ладонь на плечо:

– Поздно.

Томас подносит рисунок к окну, сравнивая его с затененными контурами амбара. По-моему, толку в этом не много. Грубый набросок сделан углем, поэтому все на нем просто разных оттенков черного. Его прислали нам по почте вместе с наводкой, а получен он был в результате гипнотического транса. Кто-то зарисовал свое видение прямо в процессе. Вероятно, ему следовало бы открыть глаза и взглянуть на бумагу. Набросок имеет отчетливые признаки сна – размытые края и множество резких линий. Словно четырехлетний ребенок рисовал. Но чем дольше я их сравниваю, тем больше амбар и рисунок становятся похожи друг на друга, как будто дело не в форме, а в том, что за ней.

Глупости. Сколько раз отец говорил мне, что места плохими не бывают. Лезу в рюкзак и стискиваю атам, затем выбираюсь из машины. Лужа оказывается мне по щиколотку, и к моменту, когда я дохожу до багажника «Ауди», ноги у меня уже мокрые насквозь. Мы оборудовали и загрузили машины Кармель и Томаса как посты жизнеобеспечения – в них есть все, включая фонари и одеяла, а аптечка удовлетворяет запросам самого параноидального ипохондрика. Томас уже рядом, опасливо ступает по грязи. Кармель открывает багажник, мы выгребаем три фонаря и стояночную лампу. Бредем втроем в темноте, чувствуя, как немеют ступни, и слушая, как хлюпает в ботинках. Мокро и холодно. Упрямые островки снега льнут к подножиям деревьев и основаниям амбарных стен.

Меня снова поражает зловещий вид амбара. Он даже хуже, чем у разваливавшегося викторианского дома, где жила Анна. Он припал к земле словно паук, выжидающий, когда мы подберемся достаточно близко, и притворяющийся неодушевленным. Но это глупости. Это просто холод и темнота пробирают до костей. Однако я вряд ли стану осуждать того, кто вздумает заявиться сюда с бензином и спичками.

– Вот. – Раздаю Томасу с Кармель свежие защитные амулеты. Томас кладет свой в карман штанов, Кармель держит свой в руках.

Лампу и фонари включаем только у самой двери, которая со скрипом покачивается туда-сюда на петлях, словно манит пальцем.

– Не отходите далеко, – шепчу я, и они прижимаются ко мне с обеих сторон.

– Каждый раз говорю себе, что мы спятили, раз этим занимаемся, – бормочет Кармель. – Каждый раз думаю, что лучше бы я просто ждала в машине.

– Не в твоем стиле оставаться на обочине, – шепчет Томас с другой стороны меня, и я чувствую, как Кармель улыбается.

– Я вам не очень мешаю? – интересуюсь я, протягиваю руку и распахиваю дверь.

У Томаса есть раздражающая привычка слишком увлекаться и размахивать лучом фонаря во все стороны со скоростью миллион миль в час, словно он рассчитывает застать привидение посреди материализации. Но призраки застенчивы. Или, по крайней мере, осторожны. Ни разу в жизни у меня не бывало так, чтобы я открыл дверь и обнаружил, что смотрю прямо в лицо покойнику. Однако стоило мне сделать шаг внутрь – я тут же понимал, что за мной следят. Так происходит и на этот раз.

Это странное ощущение – чувство острого внимания где-то за спиной. Когда за тобой наблюдает призрак, ощущение еще более стремное, потому что не можешь определить, с какой стороны это исходит. Оно просто есть. Раздражает, но ничего не поделаешь. Вроде Томасова стробоскопа.

Прохожу в середину амбара и ставлю стояночный фонарь на землю. Сильно пахнет пылью и старым сеном, разбросанным по земляному полу. Пока я медленно поворачиваюсь вокруг своей оси, ровно и тщательно ведя лучом фонаря, сухая трава шелестит и похрустывает у меня под ногами. Кармель с Томасом пристально следят за лучом и жмутся ко мне. Я знаю, что по крайней мере Томас, будучи колдуном, тоже чувствует, что за нами наблюдают. Луч его фонаря зигзагом шарит по стенам вверх-вниз, выискивая углы и потайные местечки. Он слишком выдает себя, вместо того чтобы использовать свет как отвлекающий маневр и уделять внимание мраку. Громко шуршит одежда; волосы Кармель шелестят по плечам словно чертов водопад, когда она оглядывается.

Выставляю руки вперед и делаю шаг назад, чтобы свет стояночной лампы пробился сквозь нашу скученную группу. Глаза у нас уже привыкли, и мы с Кармель выключаем фонарик. В амбаре пусто, только валяется нечто вроде остова старого плуга в южном углу, и стояночная лампа окрашивает помещение в приглушенно-желтые тона.

– Это то самое место? – спрашивает Кармель.

– Ну, для ночлега вполне сгодится, – говорю я. – Утром попробуем дойти пешком куда-нибудь, где получше ловит, и вызвать тягач.

Кармель кивает. Она уловила. Поведение попавшего в затруднительное положение путешественника срабатывает чаще, чем можно подумать. Вот почему оно фигурирует в таком количестве разных ужастиков.

– Тут ничуть не теплее, чем снаружи, – замечает Томас.

Он тоже наконец выключает фонарь. Сверху доносится какой-то шорох, и он подскакивает на фут и выхватывает фонарь. Луч упирается в балку на потолке.

– Голуби, судя по звуку, – говорю я. – Это хорошо. Если мы застрянем тут слишком надолго, возможно, придется устроить гриль-бар с домашней птицей.

– Это… отвратительно, – морщится Кармель.

– Как куры, только дешевле. Давай-ка про верим.

К люку ведет скрипучая гнилая лестница. Полагаю, что наверху мы обнаружим лишь сеновал и стайку устроившихся на ночлег голубей с воробьями, но напоминать Томасу и Кармель о бдительности не приходится. Они держатся сразу за мной, в постоянном контакте. Кармель задевает пальцем ноги зубья полуутопленных в сене вил и ахает. Мы смотрим друг на друга, и она качает головой. Это не могут быть те же самые вилы, на которые упала фермерова жена. Именно это мы себе и говорим, хотя я не вижу реальных причин, почему это не могут быть те же самые вилы.

Я поднимаюсь на сеновал первым. Луч фонаря высвечивает широкое плоское пространство покрытого сеном пола и несколько высоких стопок тюков вдоль южной стены. Посветив вверх на двускатную крышу, вижу примерно полсотни голубей, ни один из которых вроде бы не возражает против нашего вторжения.

– Поднимайтесь, – говорю. Томас залезает следующим, и мы оба помогаем забраться Кармель. – Аккуратно, в этом сене полно птичьего помета.

– Мило, – бормочет она.

Оказавшись наверху все вместе, мы озираемся, но смотреть особо не на что. Это просто обширное крытое пространство, усыпанное сеном и птичьим дерьмом. Имеется система блоков, вероятно использовавшаяся для перемещения подвешенного к потолку сена, стропила обмотаны толстыми веревками.

– Знаешь, что я ненавижу в фонарях? – спрашивает Томас, и я смотрю, как его луч движется по помещению, выхватывая то птичьи головы и шевелящиеся крылья, то пустоту затянутых паутиной досок. – Они всегда заставляют тебя думать о том, чего ты не видишь. О том, что в темноте.

– Это верно, – подхватывает Кармель. – Это самый жуткий кадр в ужастике. Когда фонарь наконец натыкается на то, что искал, и ты понимаешь, что лучше бы тебе не знать, как оно выглядит.

Им бы заткнуться обоим. Сейчас не время себя запугивать. Чуть отхожу в надежде положить конец беседе, а также проверить качество пола. Томас тоже чуть отходит, но в другую сторону, держась ближе к стене. Луч моего фонаря скользит по тюкам сена, задерживаясь на тех местах, где может что-нибудь прятаться. Не замечаю ничего, кроме того, как мерзко они выглядят, заляпанные коричневым и белым. За спиной у меня раздается длинный скрип, и когда я оборачиваюсь, лицо обдает порывом ветра. Томас нашел одну из сенных дверей и открыл ее.

Ощущение стороннего взгляда пропадает. Мы просто трое ребят в заброшенном амбаре, притворяющихся, будто попали в переделку, непонятно ради чего. Может, это изначально не то место и возникшее у меня при прохождении сквозь дверь ощущение всего лишь глюк.

– По-моему, не очень-то хорошо работает эта твоя руна, – говорю я.

Томас пожимает плечами. Рука его машинально движется к карману, где оттягивает ткань рунный камень.

– Я на него особенно и не рассчитывал. Мне не часто приходится работать с рунами. А самому вырезать и вовсе раньше не доводилось.

Он нагибается и выглядывает в сенную дверь, в ночь. Похолодало. Его выдох повисает туманным облачком.

– Может, это вообще не имеет значения. В смысле если это то самое место, сколько народу реально подвергается опасности? Кто сюда заходит? Привидению или кому еще наверняка стало скучно, и оно отправилось подстраивать случайные смерти где-нибудь еще.

Случайные смерти. Слова царапают поверхность моего мозга.

Я идиот.

Со стропил падает веревка. Поворачиваюсь заорать на Томаса, но слова вылетают недостаточно быстро. Успеваю выкрикнуть только имя и уже бегу, несусь к нему, потому что веревка падает, а висящий на ее конце призрак материализуется за полсекунды до того, как выпихнуть Томаса вниз головой в сенную дверь, а до холодной, твердой земли сорок футов.

Ныряю. Сено цепляется за одежду, замедляя движение, но я не думаю ни о чем, кроме промелькнувшей фигуры Томаса, и, вылетев до пояса в сенную дверь, успеваю схватить его за ногу. На то, чтобы удержать его, когда он ударяется о стену амбара, уходят все силы до последней капли, пальцы сводит. В следующий миг рядом оказывается Кармель, тоже наполовину вывесившись из двери наружу.

– Томас! – кричит она. – Кас, тяни его вверх!

Ухватив его каждый за одну ногу, мы вдергиваем его обратно – сначала ступни, потом до колен. Томас держится молодцом, не орет и вообще. Мы почти втащили его, и тут вопит Кармель. Мне не требуется оборачиваться, чтобы понять, что это призрак. На спину наваливается ледяное давление, и внезапно запах становится как в мясохранилище.

Оборачиваюсь – а он прямо передо мной: молодой парень в выцветшем комбинезоне и полотняной рубахе с коротким рукавом. Он толстый, с огромным пузом, и руки как бледные, слишком туго набитые сосиски. У него что-то не так с формой головы.

Выхватываю нож. Он вылетает у меня из заднего кармана, готовый вонзиться противнику прямо в брюхо, – и тут она смеется.

Она смеется. Я так хорошо знаю этот смех, хотя слышал его по пальцам пересчитать сколько раз. И исходит он из разверстой пасти жирного деревенщины. Атам едва не выпадает у меня из ладони. Затем смех резко обрывается, призрак пятится и ревет, звук такой, словно английскую речь проигрывают задом наперед через мегафон. Над головой срываются со своих насестов полсотни голубей и, хлопая крыльями, устремляются на нас.

В гуще перьев и затхлого птичьего запаха я ору Кармель, чтобы продолжала тянуть и не позволяла Томасу упасть, но знаю, что она и так не позволит, хотя крохотные клювы и коготки возятся у нее в волосах. Как только мы затаскиваем Томаса внутрь, я толкаю их обоих к лестнице.

Топот наших ног напоминает паническое хлопанье крыльев. Мне приходится напоминать себе, что надо посматривать назад – убедиться, что ублюдок не собирается толкать нас снова.

– Куда мы? – кричит потерявшая ориентацию Кармель.

– Просто за дверь, – орем в ответ мы с Томасом.

Когда моя нога касается нижней ступеньки лестницы, Кармель с Томасом уже бегут далеко впереди. Чувствую, как призрак материализуется справа от нас, и поворачиваюсь. При ближайшем рассмотрении я вижу, что не так у него с головой – затылок вмят. Также вижу, что в руках у него вилы.

Ровно перед тем как он швыряет их, я что-то кричу Кармель. Видимо, кричу правильно, потому что она резко оборачивается посмотреть, в чем дело, и дергается вправо как раз в тот момент, когда вилы вонзаются в стену. Она наконец начинает визжать, и этот звук меня мобилизует. Я отвожу руку и резким движением швыряю атам. Он летит по воздуху и втыкается фермеру прямо в брюхо. С мгновение он смотрит в мою сторону, на меня и сквозь меня, глаза у него как холодные омуты. На сей раз я ничего не чувствую. Не гадаю, куда нож отправляет его. Не прикидываю, чувствует ли обеат его по-прежнему. Когда жирдяй идет рябью и растворяется словно жаркое марево, я просто рад, что он прекратил существовать. Он едва не прикончил моих друзей. Сволочь.

Атам падает на землю с негромким стуком, и я подбегаю забрать его, прежде чем подойти к Кармель, которая все еще визжит.

– Кармель! Ты ранена? Он достал тебя? – спрашивает Томас.

Он осматривает ее, пока она в панике мотает головой. Вилы прошли впритык. Так близко, что один из зубцов проткнул плечо ее пальто и пригвоздил ее к стене. Протягиваю руку и выдергиваю вилы. Она отпрыгивает и принимается отряхивать пальто, словно оно запачкалось. Она в равной степени напугана и взбешена, и когда она орет «Ты, урод придурочный!» – мне невольно кажется, что орет она на меня.

Глава 2

Атам покоится в своем горшке с солью, утопленный в белых кристаллах по самую рукоять. Луч утреннего солнца падает в окно, попадает на гладкий бок горшка и отражается во все стороны ярким золотом, почти гало[3]. Мы с отцом, бывало, сидели и глядели на этот нож, засунутый в тот же самый горшок, очищаемый лунным светом. Он называл атам Экскалибуром. Я не называл никак.

За спиной у меня мама жарит яичницу. Набор свеженьких заговоренных свечей сложен на разделочном столе. Они трех разных цветов, каждый со своим запахом. Зеленые – для процветания, красные – для страсти, белые – для очищения. Радом с ними сложены три стопочки пергаментов с разными заклинаниями, чтобы обернуть их вокруг свечей и перевязать бечевкой.

– С тостами или без? – спрашивает мама.

– С тостами, – отвечаю я. – У нас есть еще ирговый джем?

Она достает его, и я пихаю в тостер четыре куска хлеба. Когда они оказываются готовы, я мажу их маслом и джемом и подаю на стол, где мама уже расставила тарелки с яичницей.

– Сок не достанешь? – просит она и, пока я по пояс засовываюсь в холодильник, добавляет: – Так ты расскажешь мне, как было дело в субботу вечером?

Я выпрямляюсь и наливаю два стакана апельсинового сока:

– Ну, я, можно сказать, сидел на заборе.

Возвращаясь из Гран-Марэ, мы почти всю дорогу молчали. Домой добрались уже в воскресенье утром, и я тут же вырубился, вернувшись в сознание только для того, чтобы посмотреть один из фильмов про Матрицу по кабельному, и тут же вырубился обратно и проспал всю ночь. Лучшего плана уклонения и не придумать.

– Ну, – бодренько щебечет мама, – слезай с забора, и вперед, ты через полчаса должен быть в школе.

Сажусь за стол и ставлю сок. Старательно разглядываю яичницу, она в ответ таращится на меня желтками. Протыкаю их вилкой. Что я должен сказать? Как мне растолковать ей то, чего я сам в толк не возьму? Это был Аннин смех. Звонкий, как колокольчик, безошибочно узнаваемый, льющийся из черной глотки фермера. Но это невозможно. Анна ушла. Только вот я не могу ее отпустить. Поэтому мое сознание начинает нести отсебятину. Вот что говорит мне дневной свет. Именно это скажет мне любой вменяемый человек.

– Облажался я, – сообщаю я тарелке. – Реакция подвела.

– Но ты же его достал?

– Не раньше, чем он вытолкнул Томаса в окно и едва не сделал из Кармель шашлык. – Аппетит внезапно пропадает. Даже ирговый джем не соблазняет. – Не нужно им больше со мной ездить. Вообще не надо было их пускать.

Мама вздыхает:

– Вопрос «не пускать» как бы и не стоял, Кас. Мне не кажется, что ты сумел бы их остановить. – В голосе ее гора нежности и ни капли объективности. Она переживает за них. Разумеется, переживает. Но еще она страшно рада, что я больше не один.

– Их захватила новизна, – говорю я. Откуда ни возьмись на поверхность поднимается гнев, стискиваю зубы, чтоб не выпустить его. – Но это реально, и это может их убить, и когда до них дойдет, как думаешь, что случится?

Мамино лицо спокойно, лишь слегка нахмуренные брови выдают эмоции. Она подцепляет вилкой кусок яичницы и молча жует. Затем говорит:

– По-моему, ты их недооцениваешь.

Может, и так. Но я не стал бы их винить, пустись они наутек после того, что случилось в субботу. Я не стал бы их винить, убеги они после убийства Майка, Уилла и Чейза. Иногда я жалею, что они этого не сделали.

– Мне в школу пора, – говорю я и отодвигаю стул от стола, оставляя еду нетронутой.

Атам очищен и готов покинуть соль, но я прохожу мимо него. Кажется, впервые в жизни я его не хочу.

Свернув за угол к своему шкафчику, я первым делом вижу зевающего Томаса. Он подпирает мой шкафчик, под мышкой у него книги, а серая футболка едва не расползается от ветхости. Волосы торчат в самых противоположных направлениях. Это вызывает у меня улыбку. Столько мощи заключено в теле, которое, судя по виду, самозародилось в корзине с грязным бельем. Он видит, что я подхожу, и машет, а лицо расплывается в широкой открытой улыбке. Затем он снова зевает.

– Извини, – говорит он. – Никак не приду в себя после субботы.

– Эпичная была вечеринка, да, Томас? – змеится за спиной чей-то язвительный голос.

Оборачиваюсь и вижу группу людей, в большинстве своем незнакомых. Реплику, кажется, отпустила Кристи Как-ее-там или кто другой, без разницы, вот только улыбка Томаса исчезла и на ряды шкафчиков он поглядывает так, словно мечтает с ними слиться.

Бросаю на Кристи небрежный взгляд:

– Поговори еще в таком духе, и я сделаю так, что тебя убьют.

Она моргает, пытаясь решить, шучу я или всерьез. Ухмыляюсь. Эти слухи просто смешны. Тусовка молча проходит дальше.

– Забудь о них. На твоем месте они бы обоссались.

– И то правда, – отзывается он и выпрямляется. – Слушай, мне неловко за субботу. Каким идиотом надо быть, чтобы так высовываться в дверь! Спасибо, что спас мою шкуру.

На мгновение в горле возникает комок, у него вкус благодарности и удивления. Затем я его проглатываю.

– Не благодари меня. Вспомни, кто изначально тебя туда завел. Делов-то было.

– Да уж, – пожимает он плечами.

У нас с Томасом в этом семестре первый урок общий – физика. С его помощью я вытягиваю на пять с минусом. Вся эта ересь про точку опоры и массу на ускорение для меня китайская грамота, но Томас впитывает ее как губка. Видимо, это тоже колдовское: он имеет четкое понимание сил и как они работают. По пути в класс мы проходим мимо Кейт Хект, которая держится подчеркнуто отстраненно. Интересно, она тоже теперь начнет про меня сплетничать? Наверное, я ее даже пойму.

Кармель я до нашего общего пятого урока в классе самоподготовки вижу только краем глаза. Несмотря на роль третьей ноги в нашем странном трио охотников за привидениями, ее статус школьной королевы ничуть не пострадал. Общественное расписание у нее такое же насыщенное, как и прежде. Она заседает и в студенческом совете, и еще в куче каких-то скучных комитетов по сбору денег. Занятно наблюдать, как она совмещает оба мира. Как легко вписывается что в один, что в другой.

Добравшись до класса самоподготовки, я занимаю свое обычное место напротив Кармель. Томас еще не подошел. Сразу замечаю, что она не так отходчива, как он. Она едва поднимает глаза от книги, когда я сажусь на место:

– Тебе правда пора подстричься.

– Мне нравится, когда длинновато.

– Но, по-моему, волосы лезут тебе в глаза, – говорит она, глядя на меня в упор. – Мешают тебе как следует видеть.

Затем краткий взгляд вниз, за время которого я решаю, что роль бабочки, пришпиленной на булавку в стеклянной витрине, заслуживает по крайней мере извинений.

– Прости меня за субботу. Я был дурак и отвлекся. Я знаю. Это опасно…

– Прекрати! – рявкает Кармель. – Что тебя гнетет? Ты колебался там, в амбаре. Ты мог покончить со всем этим еще на сеновале. Оно было в футе от тебя и пузо выставило как на блюдечке.

Я сглатываю. Еще бы она не заметила. Кармель никогда ничего не упускает. Рот у меня открывается, но не издает ни звука. Она протягивает ладонь и касается моей руки.

– В ноже больше нет зла, – мягко говорит она. – Так сказал Морвран. И твой друг Гидеон сказал так же. Если ты все еще сомневаешься, может, тебе стоит взять паузу? А то кто-нибудь пострадает.

Томас проскальзывает на скамью рядом с Кармель и по очереди смотрит на нас.

– Что за тема? – спрашивает он. – У вас, ребята, такой вид, словно кто-то умер.

Боже, Томас, это очень рискованное выражение.

– Ничего такого, – говорю. – Просто Кармель озабочена тем, что я колебался в субботу.

– Что?

– Он колебался, – отвечает Кармель. – Он мог убить его еще на сеновале. – Она умолкает, пока мимо проходят двое парней. – Но не стал, а я в итоге оказалась не на том конце вил.

– Но с нами же все в порядке, – улыбается Томас. – Дело сделано.

– Он еще не преодолел это, – говорит Кармель. – Он сомневается, не осталось ли в ноже зла.

Все эти разговоры обо мне в третьем лице, словно меня тут нет, действуют мне на нервы. С минуту они препираются, Томас робко меня защищает, а Кармель утверждает, что я нуждаюсь минимум в шести сеансах паранормальной психотерапии, прежде чем вернуться к работе.

– Народ, как насчет остаться ненадолго после уроков за плохое поведение? – внезапно спрашиваю я. Дергаю головой в сторону двери и встаю, оба встают следом.

Дежурный по классу выкрикивает какой-то вопрос, типа куда это мы собрались или что это мы делаем, но мы не останавливаемся. Кармель только громко произносит «Ой, шпоры забыла!», когда мы выходим за дверь.

Припарковались на площадке для отдыха на 61-м шоссе, сидим в серебристой «Ауди» Кармель. Я сзади, а они оба развернулись на своих сиденьях, чтобы видеть меня. Они ждут, ждут терпеливо, и от этого еще хуже. Мне бы не помешало, если б меня немного подтолкнули.

– Ты права насчет моих колебаний, – говорю я наконец. – И насчет того, что у меня еще остаются вопросы по поводу ножа. Но в субботу дело было не в этом. Вопросы не мешают мне делать мою работу.

– Так что же это было? – спрашивает Кармель.

Что это было. Даже не знаю. В тот миг, когда я услышал ее смех, Анна встала перед моим внутренним взором как живая, и я увидел все, чем она когда-либо была: умная бледная девочка в белом, облаченная в кровь богиня с черными венами. Казалось, до нее можно дотронуться. Но теперь адреналин схлынул и кругом белый день. Может, ничего и не было. Просто галлюцинации с тоски. Но я притащил сюда Томаса с Кармель именно для того, чтобы все рассказать им, поэтому пора этим заняться.

– Если я скажу вам, что не в силах отпустить Анну, – говорю я, глядя на черные напольные коврики «Ауди», – что мне надо знать, что она обрела покой, поймете ли вы меня?

– Да, абсолютно, – говорит Томас.

Кармель отводит взгляд.

– Я не готов сдаться, Кармель.

Она заправляет золотистый локон за ухо и виновато смотрит вниз:

– Я знаю. Но ты ищешь ответы уже несколько месяцев. Все мы ищем.

– И что? Ты от этого устала? – горько улыбаюсь я.

– Конечно нет, – рявкает она. – Анна мне нравилась. А даже если бы не нравилась – она спасла нам жизнь. Но то, что она сделала, пожертвовав собой, – это было ради тебя, Кас. И она сделала это для того, чтобы ты жил. А не для того, чтобы бродил тут полумертвый, цепляясь за нее.

Возразить мне было нечего. Эти слова быстро и с размаху опустили меня на землю. Незнание, что случилось с Анной, за последние месяцы едва не свело меня с ума. Я успел вообразить все доступные фантазии версии ада, наихудшие варианты ее участи. Легко было бы сказать, что именно поэтому мне так трудно ее отпустить. И это было бы правдой. Но не всей. Дело в том, что Анна ушла. Она была мертва, когда я встретил ее, и я собирался уложить ее обратно в землю, но не хотел, чтобы она уходила. Возможно, способ ее ухода предполагал некое завершение всего. Она мертвее мертвого, и мне следовало бы радоваться. Но я в таком раздрае, что глазки в кучку. У меня нет ощущения, что она ушла. Ощущение такое, что ее у меня забрали.

Минуту спустя я трясу головой и изо рта у меня сыплются спокойные и практичные слова:

– Я знаю. Слушайте, может быть, нам стоит просто на некоторое время остудить пыл? В смысле ты права. Это небезопасно, и я ужасно сожалею о том, что случилось в субботу. Честно.

Они говорят мне не переживать по этому поводу. Томас замечает, что это была ерунда, а Кармель отпускает шутку про загарпуненную щуку. Они реагируют так, как положено лучшим друзьям, и совершенно неожиданно я чувствую себя полной скотиной. Надо привести голову в порядок. Надо привыкнуть к тому факту, что я никогда больше не увижу Анну, прежде чем кто-нибудь по-настоящему пострадает.

Глава 3

Ох уж этот смех! В сотый раз он прокручивается у меня в голове. Это был ее голос; Аннин голос, но звучал он безумно и пронзительно. Почти отчаянно. А может, это просто потому, что я слышал его исходящим из пасти мертвеца. А может, вообще на самом деле не слышал…

Резкий треск заставляет меня моргнуть и опустить взгляд. Одна из маминых белых свечей «на ясность» валяется разломанная пополам у моих ног, уткнувшись в большой палец. Я паковал их в коробку, чтобы отвезти к Морврану в магазин.

– В чем дело, сын мой? – Эта ее полуулыбка и вскинутая бровь. – Что отвлекло тебя настолько, что ты ломаешь наши средства к существованию?

Нагибаюсь и поднимаю половинки свечи, неловко совмещая обломанные концы, словно они сейчас волшебным образом срастутся. Почему магия так не работает?

– Прости, – говорю.

Она встает из-за стола, где привязывала бирки, забирает у меня свечу и нюхает ее:

– Нормально. Эту мы просто оставим себе. Они ведь одинаково работают, что целые, что нет. – Она проходит к окну и кладет свечку на подоконник над раковиной. – А теперь ответь мне на вопрос, детеныш. В чем дело? Школа? Или то твое свидание прошло лучше, чем ты притворяешься? – Вроде и поддразнивает, но лицо светится надеждой.

– Обломись, мам.

Было бы довольно легко сказать, что все из-за школы. Или что я замечтался. Наверное, так и следовало поступить. Мама тут счастлива. Когда выяснилось, что убийца моего отца обретался на чердаке дома и сожрал ее кота, я думал, она заставит нас переехать. Или сожжет дом дотла. Но она не стала. Вместо этого она обжилась тут и сделала это место нашим в большей степени, чем любое из съемных жилищ, где мы кантовались с тех пор, как погиб папа. Все выглядело так, словно она этого почти ждала.

Полагаю, мы оба ждали чего-то такого. Потому что теперь все кончилось. Закрыто.

– Кас? Ты хорошо себя чувствуешь? Что-то случилось?

Выдаю ей лучшую из своих ободряющих улыбок:

– Ерунда. Просто похмелье.

Она хмыкает и вынимает из ящика коробок спичек:

– Может, тебе стоит зажечь эту свечку для ясности? Избавиться от паутины.

– Точно, – хихикаю я и беру спичку. – Заклинание сначала произнести не нужно?

Она машет рукой:

– Слова не всегда обязательны. Просто нужно знать, чего хочешь.

Она тычет меня в грудь, и я зажигаю спичку.

– Ты отвратительно играешь, – говорит мне Томас с другого конца дивана.

– Ну и что, это же просто пакман[4], – отвечаю я, а тем временем мой последний чувак врезается в привидение и погибает.

– Если ты собираешься и дальше так к этому относиться, тебе никогда не побить мой рекорд.

Фыркаю. Мне по-любому никогда его не побить. У этого парня до жути четкая координация между глазами и руками. В стрелялках от первого лица я еще держусь, но в старых аркадных играх он стабильно меня делает. Он берется за джойстик, и начинает играть музыка. Я наблюдаю, как пакман лопает вишенки и точки и отправляет призраков обратно в стартовую комнату.

– Ты запомнил ходы.

– Возможно. – Он улыбается, но тут жужжит телефон, и он нажимает на паузу.

Мобильник для Томаса в новинку. Это подарок Кармель, на который она теперь шлет ему эсэмэски в попытках вытащить нас на встречу в торговый центр. Но я не готов принести такую жертву. Разве что ради синнабоновских булочек с корицей.

Томас вздыхает:

– Хочешь пересечься с Кармель и Кэти в Синнабоне?

Набираю побольше воздуха. Он зашел выдать мне найденную им книжку про различные гипотезы касательно жизни после смерти. Она лежит радом с икс-боксом, нераскрытая. Я устал читать и придумывать новые вопросы без ответов. Устал разыскивать старых товарищей отца и получать лишь наиболее вероятные предположения. Мои поиски зашли в тупик, и как бы я ни винил себя за подобные мысли, это правда.

– Поехали, – говорю я.

В торговом центре ярко и пахнет лосьоном. Должно быть, он продается во всех магазинчиках, мимо которых мы идем. Кармель встретила нас у входа, одна. Кэти слилась, как только узнала, что мы на подходе.

– Тебя не задевает, что я настолько не нравлюсь твоей лучшей подруге? – спрашивает Томас с набитым ртом, так что мы едва разбираем слова.

– Ты ей не не нравишься. Просто ты ни разу не воспользовался шансом узнать ее получше. При вас обоих она чувствует себя нежеланным гостем.

– Неправда, – возражает Томас.

– До некоторой степени верно, – бормочу я практически одновременно с ним.

Так и есть. Когда Кармель общается со мной и с друзьями – все нормально. Я умею тусоваться, если надо. Но когда мы собираемся втроем, с Томасом, возникает ощущение закрытого клуба. Мне это, в принципе, нравится, и я даже не чувствую себя виноватым. Нам втроем безопасно.

– Видишь? – говорит Кармель.

Она замедляет шаг, чтобы я мог догнать и идти рядом. Томас говорит что-то еще насчет Кэти, всплывает имя «Нат», но я не особенно прислушиваюсь. Дела этих парочек меня не касаются. Притормаживаю и возвращаюсь на свое обычное место, чуть позади. В торговом центре слишком людно, чтобы идти троим в ряд, не натыкаясь при этом на людей и не лавируя между ними.

Несколько голосов разом выкликают имя Кармель, я отрываюсь от своей булочки с корицей и вижу размахивающих руками Аманду Шнайдер, Хейди Трико и другую Кэти – Как-ее-там. Рядом с ними Дерек Пиммс и Нэт Бергстром; Томас назвал бы этих парней новой волной Троянской Армии. Я почти слышу, как он об этом думает, слышу, как он скрипит зубами, когда мы подходим к ним.

– Привет, Кармель, – говорит Хейди. – Что делаешь?

Кармель пожимает плечами:

– Синнабон. И гуляем. Намеки вот разбрасываю про подарки на день рождения, но некоторые настолько тупы, что не улавливают. – Она нежно толкает Томаса локтем в бок.

Лучше б она так не делала. По крайней мере, не в этой компании, потому что Томас от этого краснеет как рак, вызывая на лицах Дерека и Нэта мудацкие улыбочки. Другие девочки просто смотрят сначала на него, потом на меня – и улыбаются, не разжимая губ. Томас переминается с ноги на ногу. Он ни за что не посмотрит Дереку или Нэту в глаза, так что я компенсирую это, переглядев их. Чувствую себя идиотом, но что поделаешь. Кармель просто болтает и смеется, расслабленно и якобы не замечая всего происходящего.

И тут что-то шевелится. Атам. Он надежно зафиксирован – спрятан в ножны и пристегнут двумя ремнями к лодыжке. Но я только что почувствовал его движение – он так порой делает, когда я на охоте. И это не мелкое подрагивание – однозначная попытка освободиться.

Чувствуя себя спятившим более чем наполовину, резко оборачиваюсь в ту сторону, куда он дернулся. Никаких покойников в торговом центре нет. Здесь слишком людно, слишком ярко, слишком лосьонно. Но нож не лжет, поэтому я обшариваю взглядом лица прохожих – пустые по пути в «Эмерикен Игл»[5], смеющиеся, улыбающиеся друзьям. Все несомненно живые, пусть и в разной степени. Снова разворачиваюсь, и нож дергается.

– Что? – бормочу и гляжу вперед, на витрину магазина на противоположной стороне коридора.

Это Аннино платье.

Старательно моргаю, дважды. Но это ее платье. Белое и простое. Красивое. Я направляюсь к нему, и торговый центр замолкает. Что я вижу? Не просто платье, похожее на ее. Это то самое платье. Я понимаю это еще до того, как нога манекена делает шаг с подставки.

Пластиковые ноги делают ее походку неровной. Волосы свисают по плечам, безжизненные и тусклые, как синтетический парик. В лицо ей я не смотрю. Даже когда мои пальцы касаются стекла витрины, а ее манекенские ноги сгибаются в коленях, шурша белой тканью.

– Кас!

Я вздрагиваю, шум торгового центра бьет по ушам словно захлопнутая с грохотом дверь. По бокам от меня – Томас и Кармель с озабоченными лицами. В голове туман, будто я только что проснулся. Моргая, гляжу на стекло – манекен стоит где всегда стоял, в стандартной позе и одетый в белое платье, даже отдаленно не напоминающее Аннино.

Оглядываюсь на Аманду, Дерека и остальных. В данный момент вид у них такой же контуженый, как у Томаса с Кармель. Но завтра они уже будут истерически ржать, рассказывая об этом всем, кого знают. Неловко убираю руки от стекла. После того что ребята только что видели, я не могу их винить.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Кармель. – Что случилось?

– Ничего, – говорю. – Мне показалось, будто я кое-что увидел, но это ерунда.

Она опускает глаза и тайком оглядывается:

– Ты кричал.

Смотрю на Томаса, тот кивает.

– Полагаю, я слегка переборщил. Акустика тут ни к черту – сам себя не слышишь.

Я вижу, как они переглядываются, и не пытаюсь их ни в чем убедить. Да и как? Они видят белое платье в витрине и знают, что это значит. Они знают, что именно мне показалось.

Глава 4

На следующий день после эпохального нервного срыва в торговом центре я провожу свободный урок на воздухе, в углу школьного двора – сижу под деревом и по мобильнику разговариваю с Гидеоном. Другие школьники тоже высыпали наружу и оккупировали солнечные участки двора, развалившись на молоденькой весенней травке, положив головы на рюкзаки или колени подружек. Время от времени они поглядывают в мою сторону, что-то говорят, и все смеются. До меня доходит, что раньше у меня лучше получалось вливаться в коллектив. Наверное, не стоит оставаться здесь на следующий год.

– Тезей, все в порядке? У тебя какой-то отстраненный голос.

Смеюсь:

– Ты прямо как моя мама.

– Пардон?

– Извини.

Дурацкие колебания. Я ведь именно из-за этого ему и позвонил. Я хотел поговорить об этом. Мне нужно услышать, что Анна ушла навсегда. Что она не может вернуться. И мне надо услышать это, произнесенное авторитетным британским тоном.

– Тебе доводилось слышать, чтобы кто-нибудь возвращался… ну, после перехода? – говорю я наконец.

Гидеон выдерживает приличествующую случаю задумчивую паузу.

– Никогда, – говорит он. – Это просто невозможно. По крайней мере, в пределах разумной вероятности.

Прищуриваюсь. С каких это пор мы живем в пределах разумной вероятности?

– Но если я отправляю их с одного плана на другой при помощи атама, разве не может существовать какая-то иная штука, способная вытащить их обратно? – На сей раз пауза длиннее, но на самом деле он не воспринимает ситуацию всерьез. Если б воспринимал, уже бы слышался скрип лестницы и шелест переворачиваемых страниц. – В смысле ну это не такая уж дикая мысль. С А на Б, с Б на, скажем, Г, но…

– Боюсь, это скорее с А на Б на Пи. – Он набирает воздуха. – Тезей, я знаю, о ком ты думаешь, но такой возможности просто нет. Мы не можем ее вернуть.

Крепко зажмуриваюсь:

– А если я скажу, что она уже вернулась?

– Что ты имеешь в виду? – В голосе явственно слышится осторожность.

Надеюсь, смех его успокоит, и изгибаю губы в улыбке:

– Не знаю, что я имею в виду. Я не для того звонил, чтоб пугать тебя до ужаса. Я просто… просто, наверное, я много о ней думаю.

Он вздыхает:

– Я знаю, ты должен попытаться. Она была… она была необычайная. Но теперь она там, где ей надлежит находиться. Послушай меня, Тезей, – говорит он, и я почти чувствую его иссохшие пальцы у себя на плечах. – Тебе надо это отпустить.

– Знаю.

И я правда знаю. Часть меня хочет рассказать ему о том, как двигался атам, о том, что я, по-моему, видел и слышал. Но он прав, и это просто бред сумасшедшего.

– Слушай, не волнуйся за меня, ладно? – говорю я и поднимаюсь. – Черт, – бормочу, ощупывая мокрые джинсы.

– Что? – озабоченно переспрашивает Гидеон.

– А, ничего. Просто у меня на заднице здоровенное мокрое пятно – под деревом сидел. Клянусь, земля здесь вообще никогда не просыхает.

Он смеется, и мы нажимаем отбой.

По пути обратно в школу меня ловит за рукав Дэн Хилл.

– Привет, – говорит он. – У тебя вчерашний конспект по истории есть? Не одолжишь на время самоподготовки?

– Ну ладно, – отвечаю с некоторым удивлением.

– Спасибо, чувак. Понимаешь, обычно я у кого-нибудь из девчонок стреляю, – сверкает улыбка повесы, – но сейчас едва тяну на тройку, а ты последнюю контрольную лучше всех написал, да?

– Ну да, – киваю я. Я действительно набрал максимальный балл. К моему крайнему удивлению и вящей радости мамы.

– Круто. Слышь, говорят, ты вчера вечером в торговом центре был то ли под кислотой, то ли еще под чем.

– Я увидел платье, которое хотела Кармель, и показал его Томасу Сабину. – Пожимаю плечами. – В школе из этого черт-те что нагородили.

– Ну да, – говорит он, – я так и подумал. До встречи, чувак.

И он уходит в другую сторону. По-моему, Дэн классный. Если повезет, он разнесет мое алиби по всей школе. Хотя вряд ли. Опровержения печатают на последней странице газеты. Скучная история всегда проигрывает, даже если она правдивая. Так уж все устроено.

– Как можно не любить пиццу с курицей и обжаренным чесноком?! – восклицает Кармель с телефоном в руке. Она готова сделать заказ. – Серьезно? Только грибы и побольше сыра?

– И помидоров, – добавляет Томас.

– Просто обычные порезанные помидоры? – Она недоверчиво смотрит на меня. – Это противоестественно.

– Поддерживаю, – откликаюсь я из холодильника, где нагребаю газировку.

Мы отвисаем у меня дома, качая фильмы с «Нетфликса»[6]. Идея принадлежала Кармель, а я решил поверить, что она хочет расслабиться, а не убрать меня с глаз людских.

– Может, он пытается вести себя по-джентльменски, Кармель, – говорит мама, проходя через кухню, чтобы налить себе еще чашку чая со льдом. – Воздерживается от чеснока ради тебя.

– Фу, – комментирую я, а Томас ржет.

На сей раз краснеет Кармель.

Мама улыбается:

– Если закажете по одной каждого вида, я поделюсь томатной с Томасом и с тобой, а Кас может поделиться с остальными.

– Ладно. Но вы ведь захотите с курицей, когда привезут.

Кармель делает заказ, и мы втроем направляемся в гостиную смотреть повторы «Клиники»[7], пока не привозят пиццу, тогда запускаем фильм. Мы едва успеваем сесть, как Кармель опять вскакивает, стремительно набирая сообщение на телефоне.

– Что такое? – спрашивает Томас.

– Да типа вечеринка в честь подготовки к годовым экзаменам, – отвечает она и направляется к выходу. – Я сказала Нат и Аманде, что загляну, если фильм не слишком поздно кончится. Скоро вернусь.

Дверь закрывается, и я тыкаю Томаса в бок:

– Тебя что, не волнует, когда она вот так сваливает?

– Ты о чем?

– Ну-у, – начинаю я, но не придумываю, что сказать дальше.

Наверное, дело просто в том, что если меня Кармель иногда пытается свести с прочими своими друзьями, то с Томасом она этого не делает. Мне кажется, это должно его задевать, но я не знаю, как тактично спросить об этом. И к каким таким, черт подери, экзаменам ей еще надо готовиться? Я все свои уже сдал, кроме одного. Учителя здесь реально любят накручивать в последние несколько недель. Не то чтоб я жаловался, но…

– Но ты же ее бойфренд! – выпаливаю я наконец. – Разве она не должна таскать тебя с собой на все тусовки?

Не самая удачная формулировка, но он, похоже, не обиделся и даже не удивился. Просто улыбается.

– Понятия не имею, кто мы друг другу, – негромко произносит он. – Но точно знаю, что у нас все по-другому. Мы разные.

– Разные, – бормочу я, хотя мечтательность на его физиономии даже трогательна. – Все, понимаешь, разные. Тебе не приходило в голову, что «мы так похожи» не зря считается классикой?

– Годный ответ для того, чья последняя девушка скончалась в 1958 году, – парирует Томас и прячется за глотком газировки. Ухмыляюсь и поворачиваюсь обратно к телевизору.

У окна Анна. Она стоит в кустах сразу за домом и глядит на меня.

– Иисусе!

Переваливаюсь через спинку дивана и морщусь, врезавшись плечом в стену.

– Что?

Томас тоже вскакивает, смотрит сначала на пол, словно там может быть крыса или еще что, но потом прослеживает мой остановившийся взгляд и тоже смотрит в окно.

Глаза у Анны пустые и мертвые, абсолютно безучастные, без малейших следов узнавания. Смотреть, как она моргает, – все равно что смотреть, как рассекает маслянистую солоноватую воду аллигатор. Пока я пытаюсь справиться с дыханием, из носа у нее червяком выползает темная струйка крови.

– Кас, что такое? Что стряслось?

Оглядываюсь на Томаса:

– Хочешь сказать, ты ее не видишь?

Снова перевожу взгляд на окно, наполовину ожидая, что ее там не будет, наполовину надеясь, что она исчезла, но она по-прежнему там, стоит неподвижно.

Томас тщательно осматривает окно, двигая головой в поисках отражений света. Вид у него перепуганный. Что-то не сходится. Он должен был ее увидеть. Он же гребаный колдун, черт подери.

Я больше не могу это выносить. Вылезаю из-за дивана и направляюсь к входной двери, распахиваю ее настежь и вываливаюсь на крыльцо.

И вижу только удивленное лицо Кармель, не успевшей донести телефон до уха. В кусах под окном ничего нет, только тени.

– Что случилось? – спрашивает Кармель, когда я бросаюсь вниз по ступенькам и пробиваюсь сквозь заросли, царапая руки о ветки.

– Дай мне свой телефон!

– Что? – голос у Кармель испуганный.

Мама уже тоже вышла, и все трое напуганы непонятно чем.

– Просто брось его сюда! – ору я, и она слушается.

Нажимаю кнопку и направляю аппарат на землю, включив голубоватый фонарик, чтобы не пропустить никаких следов или смещенных травинок. Ничего.

– Что? Что такое? – пищит Томас.

– Ничего, – громко говорю я, но это не ничего. Может, оно все исключительно у меня в голове, но это не ничего. И когда я нащупываю в кармане атам, тот холоден как лед.

Десять минут спустя мама ставит передо мной исходящую паром кружку. Беру и нюхаю.

– Это не зелье, просто чай, – раздражается она. – Без кофеина.

– Спасибо. – Отпиваю. Ни кофеина, ни сахара.

Не понимаю, почему горькая коричневая вода считается успокаивающей. Но честно играю свою роль – вздыхаю и как бы оседаю на стуле.

Томас с Кармель продолжают этак воровато переглядываться, и мама это замечает.

– Что? – спрашивает она. – Что вам известно?

Кармель взглядом спрашивает у меня разрешения, я молчу, и она рассказывает маме о происшествии в торговом центре, с тем платьем, похожим на Аннино.

– Честно, Кас, после Гран-Марэ ты всю неделю ведешь себя странновато.

Мама опирается на кухонный стол:

– Кас, что происходит? И почему ты не рассказал мне про торговый центр?

– Потому что мне нравится держать свою придурь при себе. – Отвлекающий маневр явно не сработал. Мама ждет и смотрит. – Ну, просто… мне показалось, что я увидел Анну, вот и все. – Отпиваю еще глоток чая. – А в Гран-Марэ, на сеновале… мне послышался ее смех. – Мотаю головой. – Такое ощущение… не знаю какое. Наверное, похоже на одержимость.

Поверх края кружки ясно вижу распространяющееся по кухне предположение. Они думают, у меня галлюцинации. Жалеют меня. «Бедный Кас» – надпись на их лицах составлена из таких больших букв, что свисает со щек словно десятифунтовые гири.

– Атам тоже ее видит, – добавляю я, и это привлекает их внимание.

– Наверное, утром нам стоит позвонить Гидеону, – предлагает мама. Киваю. Он наверняка по думает то же самое. Однако лучшего специалиста по атамам у меня нет.

За столом повисает тишина. Они настроены скептически, и я их не виню. В конце концов, именно этого я и хотел, с тех пор как Анны не стало.

Сколько раз я воображал, как она сидит рядом со мной. Голос ее миллион раз перекатывался у меня в голове в убогих попытках нагнать пропущенные нами разговоры. Иногда я притворялся, что мы нашли иной способ победить обеата, такой, при котором все не пошло бы кувырком.

– Думаешь, это возможно? – спрашивает Томас. – В смысле это вообще возможно?

– Сущности не пересекают границу миров, – отвечаю я. – Гидеон говорит, не пересекают. Не могут. Но ощущение такое… словно она взывает ко мне. Просто у меня не получается расслышать, чего она хочет.

– Все так перепуталось, – шепчет Кармель. – Что ты собираешься делать? – Она смотрит на меня, затем на Томаса и маму. – Что мы собираемся делать?

– Я должен выяснить, насколько это реально, – говорю я. – Или я официальный псих. И если это реально, то мне надо выяснить, чего она хочет. Что ей нужно. Мы все перед ней в долгу.

– Не предпринимай пока ничего, – говорит мама. – Пока не поговорим с Гидеоном. Пока у нас не будет больше времени во всем разобраться. Мне это не нравится.

– Мне тоже, – говорит Кармель.

Смотрю на Томаса.

– Не знаю, как к этому относиться. – Он пожимает плечами. – В смысле Анна была нашим другом, ну как бы. Мне не верится, что она хочет навредить нам или даже просто напугать. Что меня беспокоит, так это атам. Что он реагирует. Наверное, с Морвраном тоже надо поговорить.

Все смотрят на меня.

– Ладно, – говорю я. – Ладно, подождем.

Но не слишком долго.

Глава 5

Ночью спалось паршиво. Сижу у Томаса за кухонным столом вместе с Кармель и наблюдаю, как Томас с Морвраном готовят завтрак. Еще не до конца проснувшиеся, они слаженно занимаются привычными домашними делами, шаркая по кухне между столом и плитой. Морвран ужасно смешной в клетчатом фланелевом халате. В жизни не догадаешься, что под этим халатом один из сильнейших вудуистов Северной Америки. В этом отношении он напоминает своего внука.

Мясо скворчит на горячей сковородке. У Морврана есть привычка жарить на завтрак болонскую колбасу колечками. Странновато, но на самом деле здорово. У меня в это утро аппетита нет, но Томас плюхает передо мной тарелку с горкой колбасы с омлетом, поэтому я нарезаю ее кусочками и гоняю по тарелке, будто бы ем. Кармель через стол от меня занимается ровно тем же самым.

Наполнив собственную тарелку, Морвран кладет кусочек колбасы в Стеллину миску. Черная лабрадориха влетает в кухню с таким видом, словно сто лет не ела. Морвран похлопывает ее по толстой корме и облокачивается на кухонный стол, наблюдая за нами из-под очков.

– Рановато для сходки юных охотников за привидениями, – говорит он. – Должно быть, положение отчаянное.

– Ничего не отчаянное, – бормочет Томас.

Морвран фыркает с полным ртом омлета.

– Вы же не просто заглянули на сосиски с утра пораньше, – говорит он.

Еще одна фишка – он называет болонскую колбасу сосиской.

– Апельсиновый сок восхитителен, – улыбается Кармель.

– Я покупаю без мякоти. А теперь выкладывайте. Мне еще в магазин надо. – Говоря это, он смотрит прямо на меня.

Я заранее выстроил в голове всю линию вопросов-ответов. Но вместо этого выпаливаю:

– Нам надо выяснить, что случилось с Анной.

Я, наверное, уже в десятый раз ему это говорю, ему уже тошно слушать, как я это произношу. Но надо выдержать. Нам нужна его помощь, а он не предлагал подсобить нам с той самой ночи, когда мы сражались с обеатом. Морвран тогда накладывал контрзаклинания, чтобы я не умер после проклятия обеата, и помогал Томасу ставить защитные заклятья в Аннином доме.

– Как тебе колбаса? – спрашивает он.

– Прекрасно. Но я не голоден. И я не перестану спрашивать.

Взгляд его перемещается на мой рюкзак. Я никогда не достаю атам при Морвране. Он так на него смотрит, что я понимаю: это нежелательно.

Томас откашливается:

– Расскажи им о Мари Лапонте.

– Кто такая Мари Лапонте? – спрашиваю я, пока Морвран сердито смотрит на Томаса – тому явно потом влетит.

– Она… – Под взглядом деда Томас колеблется, но на сей раз я побеждаю. – Это вудуистка с Ямайки. Морвран разговаривал с ней о… о твоей ситуации.

– О чем именно?

– В основном об обеате. О том, что он был пожирателем плоти, что мог поглощать силу и сущность даже после смерти. В смысле поедание плоти само по себе редкость. То, чем стал мертвый обеат, сожрав твоего отца, привязав себя к атаму, кормясь с его помощью – это делает его уникальным, вроде чертова единорога.

– Томас, – рявкает Морвран, – закрой варежку! – Мотает головой и бормочет: «Нашел единорога!» – Этот призрак просто взял древнее искусство и вывернул его, превратив в нечто противоестественное.

– Я не собирался… – начинает Томас, но я перебиваю его.

– Что сказала ваша приятельница? – спрашиваю я. – Мари Лапонте? Вы спрашивали ее об Анне?

– Нет, – говорит он. – Я спрашивал ее про обеата. Меня интересовало, разорвалась ли связь между обеатом и ножом и можно ли ее разорвать.

Мы это уже обсуждали, но все равно волосы у меня на загривке встают дыбом.

– Что она сказала?

– Сказала, что можно. Что связь разорвана. Будет разорвана.

– Будет? – громко переспрашивает Кармель, ее вилка со звоном задевает тарелку. – Какого черта это значит?

Морвран пожимает плечами и скармливает Стелле кусочек колбасы со своей вилки, когда собака трогает его лапой за колено.

– А еще что-нибудь она сказала? – спрашиваю я.

– Ну да, – отзывается он. – Сказала то, что я пытаюсь донести до тебя уже несколько месяцев. Перестань совать нос куда не следует. Пока не обзавелся врагом, который тебе этот нос отрежет.

– Она угрожала мне?

– Это была не угроза. Это был совет. В мире есть такие тайны, парень, за сохранение которых люди готовы убивать.

– Какие люди?

Он отворачивается, ополаскивает пустую тарелку в раковине и сует ее в посудомойку.

– Неверный вопрос. Тебе следовало спросить, какие тайны. Какая сила.

Мы за столом делаем измученные лица, а Томас изображает вопль и движение, символизирующее, как мне кажется, вытрясание души из Морврана. Вечно его дед со своей загадочностью. Вечно у него ребусы. Нас это бесит.

– С атамом что-то творится, – говорю я в на дежде, что от частого повторения простых вещей ситуация начнет проясняться. – Я не знаю что именно. Я вижу Анну и слышу ее. Может, атам потому ее и выискивает, что я ее ищу. Или потому, что она ищет меня. Может, дело в нас обоих.

– А может, и больше того, – говорит Морвран, поворачиваясь обратно.

Он вытирает руки посудным полотенцем и таращится на меня так, что я чувствую себя всего лишь скелетом и клинком.

– Эта штука у тебя в кармане больше не отвечает на приказы обеата. Но на чьи она отвечает?

– На мои, – говорю. – Она была сделана, чтобы отвечать мне. Моему роду.

– Возможно, – говорит он. – Или твой род был создан, чтобы отвечать ей? Чем дольше я с тобой разговариваю, тем больше моя голова наполняется ветром. Здесь происходит что-то еще, и я воспринимаю это как грозу. Ты должен чувствовать то же самое. – Он указывает подбородком на внука. – Ты, ты, Томас! Я не для того растил тебя, чтоб ты ушами хлопал.

Томас выпрямляется и бросает на меня быстрый взгляд, словно я страница, на непрочтении которой его поймали.

– А вы не можете быть не такими зловещими – хотя бы с утра? – подает голос Кармель. – Мне это все не нравится. В смысле что же нам делать?

– Расплавить этот нож до капли и закопать, – говорит Морвран, хлопая ладонью по колену, чтобы черная лабрадориха пошла за ним обратно в спальню. – Но вы же этого ни за что не сделаете. – На выходе из кухни он останавливается и глубоко вздыхает. – Послушай, парень, – говорит он, глядя в пол, – этот обеат был самой извращенной голодной тварью, с какими я имел несчастье сталкиваться. Анна утащила его из этого мира. Порой мы достигаем нужного результата. Тебе надо оставить ее в покое.

– Ну что ж, тут облом, – говорит Кармель по дороге в школу. – А Гидеон утром что сказал?

– А он не ответил. Я оставил сообщение.

Кармель за рулем еще некоторое время распространяется насчет того, как ей не нравится все сказанное Морвраном и как у нее от этого мурашки, но я слушаю ее вполуха. Второй половиной я слушаю Томаса, который, по-моему, все еще пытается подключиться к вибрации, снятой Морвраном с атама. Судя по его лицу, он уже почти задохнулся, а значит, ему не особенно везет.

– Давайте просто переживем этот день, – говорит Кармель. – Очередной день несущегося к концу учебного года, а там уже со всем разберемся. Может, на выходных нам попадется другое привидение. – Она мотает головой. – А может, нам следует вообще все отложить на некоторое время. По крайней мере, пока не получим весточку от Гидеона. Черт! Мне ж полагалось придумывать украшения для зала перед заседанием комитета выпускников!

– Так ты же даже не заканчиваешь в этом году.

– Это не значит, что я не в комитете, – фыркает она. – Так. Ну что, именно это мы и сделаем? Отложим все и подождем, пока Гидеон не ответит?

– Или пока Анна снова не постучится в окно, – говорит Томас, и Кармель прожигает его взглядом.

– Ага, – откликаюсь я. – Полагаю, именно так мы и поступим.

Как я сюда попал? Сознательный выбор явно ни при чем. По крайней мере, не похоже. Когда Кармель с Томасом закинули меня после школы домой, я планировал слопать две порции маминых спагетти с тефтелями, а затем завалиться овощем перед теликом. И что же я делаю в маминой машине, в четырех часах и неизвестно скольких милях по шоссе от дома, таращась на торчащие на фоне темнеющего неба сонные дымовые трубы?

Это что-то из потайных закоулков памяти, нечто такое, о чем говорил мне Ромашка Бристоль всего через месяц после того, как Аннин дом обрушился внутрь себя вместе с хозяйкой. Я тогда слушал вполуха. Я был не в состоянии охотиться, не в состоянии делать что-либо, кроме как нарезать круги по периметру дыры в центре себя и гадать. Постоянно гадать. Я и на телефон-то ответил лишь потому, что это был Ромашка, мой верный «жучок» из Нового Орлеана, и потому что именно он изначально привел меня к Анне.

– Есть одно место в Дулуте, это в Миннесоте. Завод называется «Датские металлоизделия». За последние десять лет там стали время от времени находить останки бродяг, – говорил Ромашка. – Их обнаруживают пачками, но, по-моему, только потому, что редко туда заглядывают. Надо, чтобы кто-то сообщил о разбитом окне или ораве пьяных подростков, тусующихся на территории, прежде чем кто-то почешется туда сходить. Завод-то закрыт еще с шестидесятых.

Я тогда улыбнулся. Ромашкины наводки в лучшем случае схематичны, построены на шатких и обычно неточных свидетельствах. Когда мы с ним только познакомились, я велел ему собирать побольше фактов. Он посмотрел на меня как ваша собака, когда вы у нее на глазах съедаете последний кусочек чизбургера. Для Ромашки в незнании заключена магия. Нью-орлеанский роман с неупокоенными у него в крови. Полагаю, иначе я бы и не повелся.

Взгляд мой блуждает по заброшенным «Датским металлоизделиям», где нечто убивает бомжей уже минимум десять лет. Завод представляет собой набор приземистых кирпичных зданий с двумя невероятно высокими трубами. Маленькие окна покрыты пылью и копотью и в большинстве своем заколочены. Возможно, придется что-то сломать, чтобы проникнуть внутрь. Атам в пальцах слегка шевелится, и я вылезаю из машины.

Обхожу здание, под ногами шелестит давно умершая трава. Глядя вперед, различаю черную, исходящую паром гладь Верхнего. Четыре часа на машине – а это озеро все еще рядом.

Обойдя угол, обнаруживаю распахнутую дверь с выломанным замком. В груди возникает напряжение, и все тело начинает гудеть. Я вовсе не хотел здесь оказаться. Никакого интереса здесь у меня нет. Но теперь, попав сюда, я едва перевожу дух. Не чувствовал себя таким взведенным, таким натянутым-как-струна, с тех пор, как уделал обеата. Пальцы, стискивающие рукоять ножа, покалывает, и возникает странное, знакомое ощущение – оно является частью меня самого, оно вплавлено в мою кожу до костей. Я не выпустил бы атам, даже если бы захотел.

Внутри завода тянет сернистой дрянью, но воздух не спертый. Здесь гнездятся бесчисленные грызуны, они-то его и перемешивают. Но он все равно отдает гнилью. Под слоем пыли в каждом углу таится смерть. Даже в крысином дерьме – ведь они давно питаются тем, что умерло. Но ничего нового я не чую; никакой вонючий мешок мяса не ждет меня за углом, приветственно кивая расползающейся рожей. Как там говорил Ромашка? «Когда копы находят очередную пачку трупов, те оказываются практически мумифицированы. Кости да пепел. Их в основном просто выметают за дверь – и сразу под коврик. Никто особого шума по этому поводу не поднимает».

Разумеется, никакого шума. Так всегда бывает.

Я зашел с черного хода, и мне непонятно, какая часть завода здесь некогда помещалась. Все сто’ящее давным-давно растащили, а оставшиеся голые остовы машинерии я идентифицировать не берусь. Иду по коридору с атамом наготове. В окна проникает достаточно света, он отражается от предметов, и все прекрасно видно. У каждого дверного проема я притормаживаю, вслушиваясь всем телом, готовый учуять сильный запах тухлятины, нащупать холодные пятна. Каморка по левую руку, должно быть, служила офисом или небольшой комнатой отдыха для работников. В угол задвинут стол. Взгляд мой сосредоточивается на вроде бы крае старого одеяла… пока я не замечаю торчащую из-под него ногу. Жду, но она не шевелится. Это просто труп, давний, одна дряблая кожа. Прохожу мимо и оставляю его за столом. Мне не нужно его видеть.

Коридор выводит в обширное пространство с высоким потолком. В воздухе переплетаются трапы и мостики, среди них тянется нечто, похожее на проржавевшие конвейерные ленты. На дальнем конце чернеет громада спящей домны. Большую часть ее разобрали или разломали на мелкие куски, но по-прежнему можно понять, что это. Сколько же железа здесь производили! Пол насквозь пропитан потом тысяч рабочих. Память о жаре до сих пор висит в воздухе, бог знает сколько лет спустя.

Чем дальше я захожу, тем более наполненным ощущается ангар. Здесь что-то есть, и его присутствие давит. Крепче стискиваю атам. В любую минуту я ожидаю, что умолкшие десятки лет назад механизмы оживут. Запах горящей человеческой кожи ударяет в ноздри за секунду до того, как я, сбитый с ног, падаю ничком на пыльный пол.

Стремительно перекатываюсь и вскакиваю на ноги, описывая атамом широкую дугу. Рассчитываю, что призрак окажется прямо у меня за спиной, и на миг решаю, что он удрал и мне предстоит очередная игра в «шмяк-крота» или «призрачный дартс». Но я по-прежнему чую его. И чувствую перекатывающиеся по помещению головокружительные волны ярости.

Он стоит на дальнем конце цеха, блокируя мне путь отступления в коридор – как будто я буду пытаться сбежать. Кожа у него черная, как горелая спичка, потрескавшаяся и сочится жаром расплавленного металла, словно он покрыт коркой остывающей лавы. Глаза выделяются яркой белизной. С такого расстояния мне не разглядеть, целиком они белые или у него есть зрачки. Боже, надеюсь, радужки у него имеются. Ненавижу эту фишку с пустыми глазами. Но с радужками или без, а никакого разума в этих глазах не осталось. Долгие годы смерти и горения об этом позаботились.

– Давай, – говорю и вращаю запястьем; атам готов колоть или резать.

Спину и плечи там, где он меня ударил, немного саднит, но я отмахиваюсь от боли. Он подходит ближе, движется медленно. Может, гадает, почему я не убегаю. А может, просто у него при каждом движении трескается кожа и течет кровь… или как там называется красно-оранжевая дрянь, которая из него сочится.

Миг перед ударом. Набираешь воздуха и растягиваешь мгновение. Я не моргаю. Он достаточно близко, и теперь я вижу, что радужки у него есть, ярко-голубые, и зрачки, сжатые в точки от постоянной боли. Рот у него распахнут, губ почти не осталось, они потрескались и слезли.

Я хочу услышать от нее хотя бы слово.

Он замахивается, и его правый кулак рассекает воздух всего в паре дюймов от моего уха, почти обжигая, и я улавливаю отчетливый запах горелых волос. Моих горелых волос. Ромашка что-то такое говорил о телах… обтянутые кожей кости и пепел. Черт. Призрак просто сжигает их, иссушает и оставляет. Лицо его представляет собой руины ярости; носа нет, носовая впадина зарубцевалась. Щеки местами сухие, как выгоревший уголь, местами мокрые от воспаления. Пячусь, оставаясь вне досягаемости его ударов. Из-за сгоревших губ зубы у него кажутся слишком большими, лицо запеклось в гримасе вечной тошнотворной улыбки. Сколько бездомных спросонок видели это лицо за миг до того, как зажариться изнутри?

Падаю на землю и бью ногами, опрокидывая его, однако в процессе дико обжигаю голени. В одном месте джинсы прижариваются к коже. Но привередничать некогда; его пальцы дотягиваются до меня, и я перекатываюсь. Ткань рвется вместе с черт знает каким количеством кожи.

К дьяволу! Он ничего не видел. Кто знает, остался ли у него язык, не говоря уж о том, хочется ли Анне говорить через него. И вообще, о чем я думаю? Я собирался ждать. Я собирался вести себя примерно.

Отвожу локоть назад, готовый вонзить атам ему в ребра, но колеблюсь. Если я ошибусь, нож может буквально сплавиться с моей плотью. Колебание длится доли секунды. Как раз достаточно, чтобы я успел краем глаза уловить трепет чего-то белого.

Этого не может быть. Наверное, это кто-то другой, какой-то иной призрак, умерший на этом богомерзком заводе. Но если это так, то погиб он не в огне. Девушка молча идет по покрытому пылью полу, бледная, как лунный свет. Темные волосы спадают по спине, оттеняя белоснежность платья. Платье я узнал бы по-любому, будь оно нереально белым или соткано целиком из крови. Это она. Это Анна. Ее босые ступни при соприкосновении с бетоном издают еле слышный шорох.

– Анна, – говорю я, неуклюже поднимаясь, – с тобой все в порядке?

Она меня не слышит. Или слышит, но не оборачивается.

Горящий человек снизу хватает меня за ботинок. Я отбрыкиваюсь, игнорируя и его, и запах оплавленной резины. Я схожу с ума? У меня галлюцинации? На самом деле ее здесь нет. И быть не может.

– Анна, это я. Ты меня слышишь?

Я иду к ней, но не слишком быстро. Если потороплюсь, она может исчезнуть. Если потороплюсь, могу увидеть слишком много; потяну за руку, она обернется, и я увижу, что у нее нет лица, что это просто дергающийся труп. Она может стать пеплом у меня в ладонях.

Горящий человек поднимается на ноги с чавкающим звуком. Мне по фигу. Что она здесь делает? Почему не говорит? Она просто продолжает уходить, не обращая внимания ни на что вокруг. Только… почти не обращая. Спящая домна в дальнем конце цеха. Грудь стискивает внезапное предчувствие беды.

– Анна!.. – ору я; горящий человек хватает меня за плечо – словно кто-то только что засунул мне тлеющий уголек под рубашку. Выворачиваюсь и краем глаза вижу, что Анна вроде бы приостанавливается, но я слишком занят – уклоняюсь, и размахиваю ножом, и сбиваю призрака с ног – не разберешь.

Атам горячий. Приходится пару секунд перебрасывать его из одной ладони в другую. А я всего-то сделал крохотный, несмертельный надрез, превращающийся в оранжево-красную щель поперек грудной клетки призрака. Мне следует упокоить его прямо сейчас, воткнуть нож и вынуть его быстро, перед этим, возможно, обернув рукоять краем рубашки. Только я этого не делаю. Я просто временно обездвиживаю горящего человека и поворачиваюсь обратно.

Анна стоит перед домной, ее пальцы легко скользят по грубому черному металлу. Я снова произношу ее имя, но она не оборачивается. Вместо этого она берется за ручку и открывает широкую дверь.

В воздухе происходит некое смещение. Течение, рябь, измерения плывут у меня перед глазами. Отверстие в домне распахивается шире, и Анна заползает туда. Сажа пятнает ее белое платье, оставляя на ткани и на бледной коже следы, напоминающие синяки. И что-то с ней не так, как-то странно она двигается – словно марионетка. Когда она протискивается через отверстие, рука и нога у нее сгибаются под неестественным узлом, словно у засасываемого в соломинку паука.

Во рту у меня пересохло. За моей спиной горящий человек снова воздевает себя на ноги. Жжение в плечах заставляет меня отодвинуться; я едва замечаю хромоту, вызванную ожогами на щиколотках. «Анна, вылезай оттуда. Посмотри на меня!»

Как будто я вижу сон, некий кошмар, где ты бессилен что-либо сделать, где ноги налиты свинцом, а гортань не может издать ни звука, как ни старайся. Когда умершая десятки лет назад печь вспыхивает, заливая пламенем свое нутро, я кричу, громко, но без слов. Но это ничего не меняет. За железной дверью горит Анна. Одна ее бледная рука, покрываясь пузырями и чернея, прижимается к прутьям, словно Анна передумала слишком поздно.

Жар и дым поднимаются от моего плеча, когда горящий человек вцепляется мне в рубашку и разворачивает лицом к себе. Он пучит глаза на превратившемся в темное месиво лице и щелкает зубами. Мельком оглядываюсь на печь. Руки и ноги ничего не чувствуют. Несмотря на ожоги, должно быть, образующиеся в этот миг у меня на плечах, я застываю на месте.

– Прикончи меня, – шипит горящий человек.

Я не думаю. Я просто втыкаю атам ему в брюхо, отпуская его сразу же, но все же обжигая ладонь. Отступаю на шаг, когда он, дергаясь, падает на пол, натыкаюсь на старый конвейер и повисаю на нем, чтобы не упасть на колени. Долгое мгновение помещение полнится сливающимися воплями – Анна горит, а призрак корчится у моих ног. Он сворачивается сам в себя, пока не остается лишь отдаленно напоминающий человеческое тело комок, обугленный и перекрученный.

Когда он наконец замирает окончательно, воздух мгновенно леденеет. Я делаю глубокий вдох и открываю глаза. Не помню, чтобы я их закрывал. В цехе тишина. Гляжу на печь – она черна и пуста, а когда прикасаюсь к ней, холодна, как будто Анны здесь никогда и не было.

Глава 6

Мне сделали какое-то обезболивание. Укололи чем-то и дали таблеток на потом, чтобы принимать дома. Вот бы славно было, если б они меня свалили на месте, если б я от них проспал всю следующую неделю. Но, кажется, их хватит, только чтобы приглушить боль.

Мама разговаривает с врачом, а медсестра тем временем заканчивает накладывать мазь на мои только что безжалостно очищенные ожоги. Я-то в больницу ехать не хотел. Я пытался убедить маму, что немного календулы и лавандовой настойки вполне достаточно, но она настояла. А теперь, по правде говоря, я очень рад сделанному уколу. Да и прикольно было слушать, как она старается придумать отмазку получше. Несчастный случай на кухне? Или лучше с костром в лесу? Остановилась на костре и выставила меня увальнем, который свалился на горящие угли и в панике практически катался по ним. Они купились. Они всегда покупаются.

На щиколотках и плечах ожоги второй степени. Тот, который на ладони, от последнего удара атамом, вообще слабенький, первой степени, не серьезнее, чем обгореть на солнце. Однако солнечный ожог на ладони редкая гадость. Похоже, в ближайшие дни мне предстоит расхаживать с неоткрытыми банками ледяной газировки в руке.

Мама возвращается вместе с доктором, чтобы они могли начать меня просвечивать. Она на грани между слезами и остервенением. Протягиваю руку и касаюсь ее ладони. Она никогда к этому не привыкнет. Это ее пожирает, хуже чем с папой. Но ни в одной из своих нотаций, ни в одной из своих нудилок насчет предосторожностей и необходимости проявлять большую осмотрительность – никогда она не просила меня остановиться. Я думал, она потребует этого после истории с обеатом прошлой осенью. Но она понимает. Это нечестно, что ей приходится это понимать, но так лучше.

Томас и Кармель заявляются на следующий день, сразу после уроков, практически втискиваясь на нашу подъездную дорожку каждый на своей машине. Они врываются без стука и обнаруживают меня, слегка обдолбанного, на диване перед телевизором, поедающего попкорн и сжимающего в правой руке пакет со льдом.

– Видишь? Я же тебе говорил – живой он, – произносит Томас.

Но Кармель этим не смутишь.

– Ты выключил телефон, – говорит она.

– Я болел дома. Не хотелось ни с кем разговаривать. А вы, как я понимаю, находились в школе, где, согласно правилам, не положено отвлекаться на эсэмэски и телефонные звонки.

Кармель вздыхает и кидает свою школьную сумку на пол, а затем сама плюхается в глубокое кресло. Томас пристраивается на подлокотнике дивана и тянется за попкорном.

– Ты не «болел дома», Кас. Я звонила твоей маме. Она нам все рассказала.

– Я был слишком «болен». И завтра буду таким же. И послезавтра. И, вероятно, послепослезавтра. – Высыпаю еще тертого сыра в миску и предлагаю Томасу.

Мое отношение действует Кармель на нервы. Честно говоря, мне тоже. Но таблетки приглушают боль, а вместе с ней и мозги, достаточно, чтобы не думать о том, что приключилось на «Датских металлоизделиях». Не стоит гадать, реально ли было то, что я видел.

Кармель очень хочется меня повоспитывать. Прямо вижу, как наставление вертится у нее на языке. Но она устала. И встревожена. Поэтому вместо нотации она тянется за попкорном и говорит, что заберет мою домашку на ближайшие несколько дней.

– Спасибо, – говорю. – Не исключено, что я буду в ауте и часть следующей недели.

– Но это же последняя неделя занятий, – говорит Томас.

– Именно. Что они мне сделают? Исключат за неуспеваемость? Многовато мороки. Они точно так же хотят дотянуть до лета, как и мы.

Они переглядываются, словно решили, что я безнадежен, и Кармель встает:

– Ты собираешься рассказать, что произошло? Почему ты не стал ждать, как мы решили?

Мне нечего ответить. Это был импульс. Даже больше чем импульс, но им мой поступок наверняка кажется эгоистичным и глупым. Словно я не утерпел. Как бы то ни было, дело сделано. Когда я схватился с этим призраком, все произошло как в предыдущий раз, на сеновале. Появилась Анна, и я видел ее страдания. Я смотрел, как она горела.

– Я вам все расскажу, – говорю. – Но позже. Когда обезболивающих станет поменьше. – Улыбаюсь и встряхиваю оранжевую бутылку. – Хотите зависнуть и позырить кино?

Томас пожимает плечами и плюхается рядом, без раздумий запуская пятерню в попкорн с сыром. Кармель требуется лишняя минута и пара вздохов, но в итоге она снова роняет свою сумку и усаживается в кресло-качалку.

При всем их ужасе перед перспективой пропустить один из последних учебных дней, любопытство взяло верх, и на следующий день они заявились около половины двенадцатого, ровно перед началом обеденной перемены. Я-то думал, что готов, но мне все равно требуется несколько попыток, чтобы изложить дело по порядку, чтобы рассказать им все. Один раз я уже все это сказал, маме, перед тем как она отправилась по магазинам и развозить заказы по городу. Когда я закончил, она смотрела на меня так, словно хотела услышать извинения. Типа «Мам, прости, что едва не убился. Опять». Но мне так и не удалось выдавить из себя нужные слова. Просто это не казалось важным. Поэтому она просто сказала, что мне следовало дождаться ответа от Гидеона, и уехала, не глядя мне в глаза. Теперь у Кармель такое же лицо.

Ухитряюсь прохрипеть:

– Простите, что не дождался вас, ребята. Я и не знал, что собираюсь это сделать. Я это не планировал.

– У тебя ушло четыре часа на дорогу туда. Ты что, все это время был в трансе?

– Мы не могли бы сосредоточиться? – встревает Томас. Он просит об этом аккуратно, с обезоруживающей улыбкой. – Что сделано, то сделано. Кас жив. Несколько более хрустящий, чем прежде, но дышит.

Дышит и жаждет перцоцета[8]. Боль у меня в плечах словно живое существо, все дергает и жжет.

– Томас прав, – говорю. – Нам надо понять, что теперь делать. Надо выяснить, как ей помочь.

– Как ей помочь? – переспрашивает Кармель. – Сначала надо сообразить, что происходит. Насколько нам известно, вся эта штука, возможно, у тебя в голове. Или это иллюзия.

– Считаешь, я выдумываю? Сооружаю некую фантазию? Будь это так, то с чего мне представлять именно это? Зачем мне воображать ее, в состоянии кататонии[9] бросающейся в печь? Если я выдумываю, тогда мне необходимо несколько часов интенсивной терапии.

– Я не предполагаю, что ты специально, – извиняющимся тоном отвечает Кармель. – Просто сомневаюсь, реально ли это. И помни, что сказал Морвран.

Мы с Томасом смотрим друг на друга. Мы помним только, что Морвран нагородил кучу бреда. Вздыхаю:

– Так чего вы от меня хотите? Чтобы я сидел тут и ждал? А если то, что я видел, правда? Если она действительно в беде? – Картина ее руки, прижатой к двери топки, проплывает у меня перед внутренним взором. – Не знаю, смогу ли. Не после вчерашнего.

У Кармель круглые глаза. Лучше бы мы не ходили к Морврану, потому что сказанное им только еще больше ее напугало. Вся эта его таинственность, все эти его «силы, сплетающиеся вокруг атама», разговорчики из серии «нечто злое идет сюда» и прочая ересь. Плечи напрягаются, и я морщусь.

– Ладно, – говорит Томас. Он кивает Кармель и берет ее за руку. – В смысле, по-моему, мы дурачим сами себя, думая, будто у нас есть выбор. Что бы ни происходило, оно происходит, и я не думаю, что перестанет. Если только мы действительно не уничтожим атам.

Через некоторое время они уходят, и я провожу вторую половину дня на обезболивающих, пытаясь не думать об Анне и о том, что может с ней происходить. Постоянно проверяю телефон в надежде, что перезвонит Гидеон, но он не перезванивает. А часы идут.

Когда ближе к вечеру домой возвращается мама, она делает мне кружку безкофеинового чая и приправляет его лавандой, чтобы ожоги заживали изнутри. Это не зелье. Никаких чар на нем нет. Колдовство и фармацевтика не смешиваются. Но даже без волшебства чай успокаивает. Вдобавок я принял еще таблетку перцоцета, потому что ощущение в плечах такое, словно они сейчас оторвутся начисто. Лекарство прекрасно действует, и мне хочется заползти под одеяло и вырубиться до субботы.

Заходя к себе в спальню, я наполовину ожидаю увидеть свернувшегося на моем моряцком одеяле Тибальта. Почему нет? Если моя мертвая девушка способна пересекать границу миров, то и мой убитый кот, вероятно, может. Но в комнате никого нет. Забираюсь в постель и пытаюсь поудобнее устроиться на подушках. К сожалению, обожженные плечи делают задачу практически невозможной.

Стоит закрыть глаза – вверх по ногам ползет холод. Температура в комнате резко падает, словно распахнулось одно из окон. Если бы я резко выдохнул, получилось бы облако пара. Атам под подушкой почти поет.

– На самом деле тебя здесь нет, – убеждаю я себя. Может, получится усилием воли превратить слова в правду? – Будь это вправду ты, все выглядело бы не так.

– Откуда тебе знать, Кассио? Ты же никогда не был мертвым. А я умирала кучу раз.

Позволяю взгляду сместиться, ровно настолько, чтобы увидеть ее босые ноги в углу возле комода. Всего чуточку вверх, до белого подола платья, ниже колен. Больше я ничего видеть не хочу. Не хочу видеть, как она ломает себе кости или выбрасывается из моего окна. И ее проклятая кровь тоже пусть остается у нее в носу, спасибо. Так она еще страшнее, чем с черными венами и развевающимися волосами. С Анной-в-Алом я обращаться умел. Но с пустой оболочкой Анны Корлов… не понимаю.

Фигура в углу наполовину скрыта в тени и почти такая же бесплотная, как лунный свет.

– Тебя не может здесь быть. Не взаправду. Мамины барьерные заклятья по-прежнему лежат на этом доме.

– Правила, правила, правила… Нет больше никаких правил.

Ой, да неужели? Или ты лишь плод воображения, как говорит Кармель. Может, это даже не ты. Вдруг ты просто мираж?

– Так и собираешься стоять здесь всю ночь? – спрашиваю. – Мне бы поспать, так что, если хочешь показать нечто крышесносное, нельзя ли поторопиться? – Резкий вдох, и плотный комок подкатывает к горлу, когда ее ноги начинают двигаться мелкими шаркающими шажками к моей кровати. Она подходит так близко, что почти можно дотронуться. Затем опускается на край постели у меня в ногах, и я вижу ее лицо.

Глаза ее, Аннины, и вид их вышибает из меня сон покруче ведра ледяной воды на спину. Лицо у нее то же, что и во всех моих мечтах. Словно она узнает меня. Словно помнит. Мы долго-долго смотрим друг на друга. По ней пробегает рябь, она мерцает словно картинка на старой пленке.

– Я скучаю по тебе, – шепчу я.

Анна моргает. Когда она снова открывает глаза, они красны от крови. Подбородок вздрагивает в агонии, а на груди открываются и закрываются призрачные раны, уродливые алые цветы распускаются и исчезают у нее на руках.

Я ничем не могу ей помочь. Даже за руку подержать не могу. На самом деле она не здесь. Откидываюсь на подушку, ожоги вспыхивают на плечах, и некоторое время мы сидим молча, передавая боль туда-обратно. Я не закрываю глаза как можно дольше, пока в силах это выносить, потому что она хочет, чтобы я видел.

Глава 7

В итоге меня задалбывает ждать, и я снова звоню Гидеону утром. На минуту мне кажется, что гудки в трубке будут длиться бесконечно, и я начинаю гадать, уж не случилось ли с ним чего, когда он наконец отзывается.

– Гидеон? Где ты был? Ты получил мое сообщение?

– Сегодня рано утром. Я бы уже позвонил, но ты еще спал. Голос у тебя ужасный, Тезей.

– Видел бы ты, как я выгляжу. – Провожу ладонью по лицу, заглушая последние слова. С самого моего детства Гидеон всегда мог решить любую проблему. Когда бы у меня ни возникали вопросы, у него находились ответы на них. И именно к нему обращался папа, если дело принимало скверный оборот. Наделенный своей собственной разновидностью магии, он появлялся в моем детстве в самые подходящие моменты, входя к нам в дом в элегантном костюме и с какой-нибудь стремной английской едой мне на попробовать. Всякий раз при виде его лица в очках я понимал, что все будет хорошо. Но на сей раз у меня такое ощущение, будто он не хочет слышать, что я собираюсь сказать.

– Тезей?

– Да, Гидеон?

– Расскажи мне, что случилось.

Что случилось. В его устах это звучит так просто. Должно быть, я просидел у себя в спальне с Анной часа четыре, глядя, как у нее облезает кожа, а из глаз течет кровь. В промежутке между этим и рассветом я вырубился, потому что, когда в следующий раз открыл глаза, стояло утро, а в ногах кровати было пусто.

А теперь белый день и яркое солнце с этим своим смехотворным чувством безопасности. Оно прогоняет все, что таится в темноте, на миллионы миль прочь. При солнечном свете случившееся кажется невозможным, и хотя память об Анниных ранах свежа и вид ее, горящей в чреве домны, выжжен у меня на внутренней стороне век, при свете дня это представляется почти выдумкой.

– Тезей?

Набираю воздуха. Я стою у себя на крыльце, в утренней тишине, только доски поскрипывают под ногами. Ветра нет, и солнце просвечивает сквозь листву, согревает ткань моей рубашки. Я остро чувствую пустоту на том месте, где появлялась Анна, заглядывая в окно.

– Анна вернулась.

На том конце линии что-то падает на пол.

– Гидеон?

– Она не может. Это невозможно. – Голос его стал ниже и резче, и где-то глубоко внутри меня пятилетний малыш ежится. Спустя все эти годы гнев Гидеона все еще имеет надо мной власть. Одно его резкое словно – и я как щенок поджимаю хвост.

– Возможно или нет, но она здесь. Она контактирует со мной, словно просит о помощи. Я не знаю как. Мне надо понять, что делать. – Слова падают без малейшего отзвука надежды. Внезапно меня накрывает – как же я устал! Каким старым я себя чувствую. Слова Морврана – насчет уничтожения атама, расплавления его и утопления в глубокой воде – шевелятся где-то в затылке. Мысль неопределенная, но успокаивающая и как-то связана с Томасом и Кармель – и еще с чем-то, надо только чуток подумать. Что-то такое, сказанное мною некогда Анне, насчет возможностей. И выбора.

– Думаю, дело в атаме, – говорю. – По-моему, с ним что-то происходит.

– Не сваливай на атам. Это ты им владеешь. Не забывай об этом, – парирует он, и голос его суров.

– Я никогда об этом не забываю. Ни на минуту. С тех пор как умер папа.

Гидеон вздыхает.

– Когда я познакомился с твоим отцом, – говорит он, – он был не сильно старше тебя нынешнего. Разумеется, на тот момент он пользовался атамом далеко не так долго, как ты. Но я помню, каким старым он мне показался. Знаешь, однажды он хотел все бросить.

– Да? Он никогда об этом не рассказывал.

– Ну, полагаю, в конечном итоге это значения не имело. Ведь он не бросил.

– Почему? Разве не лучше было бы для всех, если бы бросил? Он был бы по-прежнему с нами. – Резко замолкаю, и Гидеон позволяет мне закончить мысль про себя. Папа был бы по-прежнему здесь. Но других людей не было бы. Он спас кто знает сколько жизней, изгоняя мертвых, и я должен делать то же.

– Как мне поступить с Анной? – спрашиваю.

– Никак.

– Никак? Ты серьезно?

– Серьезно, – отзывается он. – Очень серьезно. Судьба девушки трагична. Мы все это знаем. Но тебе надо оставить ее в прошлом и делать свое дело. Прекрати ковыряться в вещах, которые тебя не касаются. – Он умолкает, а я ничего не говорю. Морвран сказал почти то же самое, и от этого у меня на руках волоски встают дыбом.

– Тезей, ты всегда доверял мне прежде, поверь и теперь. Просто делай свое дело. Делай свое дело и отпусти девочку, и никому из нас не надо будет ничего бояться.

К почти всеобщему удивлению, я возвращаюсь в школу. Кармель явно уже пустила слух о моей болезни. Поэтому я мирюсь с любопытными расспросами, а когда меня спрашивают о перебинтованном плече – белый край повязки торчит из воротника рубашки, – стискиваю зубы и заливаю про несчастный случай в походе. Сначала мне было смешно, но теперь хочется, чтобы мама выбрала менее стыдную отмазку.

Полагаю, с тем же успехом я мог остаться дома, как и намеревался. Но перекатываться с грохотом по пустым комнатам как одинокий безумный мраморный шарик, пока мама объезжает клиентов и поставщиков оккультных товаров, не соответствует моему представлению о приятном времяпрепровождении. Не хотелось весь день смотреть телик, дожидаясь, пока Анна выползет из него, словно та покрытая плесенью баба из «Звонка». Поэтому я вернулся, решительно настроенный впитывать остатки мудрости, которую готовы преподать мне учителя старших классов. Это что-то вроде удара по голени, чтобы отвлечь от сломанной руки. Но теперь за каждым поворотом, в каждом классе перед глазами у меня только Анна. Ни один из уроков в конце года не оказывается настолько интересным, чтобы ее прогнать. Даже мистер Диксон, мой любимый учитель, совершенно неубедительно рассказывает о последствиях Семилетней войны. Мои мысли блуждают, и меж ушей взрывается голос Гидеона: «Прекрати ковыряться в вещах, которые тебя не касаются. Отпусти ее». Или это голос Морврана? Или Кармель?

То, как Гидеон это сказал, – что если я ее отпущу, нам нечего бояться… Не знаю, что это значит. «Верь мне», – сказал он, и я верю. «Это невозможно», – сказал он, и я верю ему.

Но что, если она нуждается во мне?

– Так что мы практически прогнулись под Англию.

– А?

Моргаю. Подружка Кармель, Нат, повернулась к нам со своего места и с любопытством на меня щурится. Затем она пожимает плечами:

– Вероятно, ты прав. – Она оглядывается на мистера Диксона, который отошел к своему столу и возится с чем-то в ноутбуке. – Ему, скорее всего, без разницы, правда ли мы обсуждаем войну. Итак. – Она вздыхает с таким видом, будто предпочла бы сидеть перед кем-нибудь другим. – Ты пойдешь с Кармель на вечеринку выпускников?

– А разве она не только для выпускников? – спрашиваю.

– Да ну. Не станут же они требовать пропуск и вышвыривать тебя, если его не окажется, – фыркает она. – Ну, может, и стали бы, будь ты девятиклашкой. Даже Томас мог бы пойти. Кас? Кас?

– Ага, – слышу я собственный голос. Но не совсем. Потому что у Нат теперь другое лицо. Аннино. Губы двигаются в такт, но выражение другое. Словно маска.

– Ты сегодня и впрямь странный, – говорит она.

– Извини. Действие перцоцета кончается, – бормочу я и выскальзываю из-за парты. Мистер Диксон даже не замечает, что я выхожу из класса.

Когда Томас и Кармель обнаруживают меня, я сижу на сцене посреди театра и таращусь на ряды обитых синей тканью кресел. Они все пусты – кроме одного. Учебник по тригонометрии и тетрадка аккуратной стопочкой лежат рядом со мной как напоминание о том, где мне полагается находиться.

– Он в кататонии? – спрашивает Томас.

Они вошли уже пару минут как, но я их не заметил. Если я продолжаю игнорировать одного друга, то могу с тем же успехом игнорировать их всех.

– Привет, ребята, – говорю.

Они бросают сумки с книгами и забираются на сцену. Их шаги отдаются в пустом театре громким эхом.

– У тебя отменно получается уклоняться, – говорит Кармель. – Хотя, может, и нет. Нат говорит, ты ведешь себя еще более странно, чем обычно.

Пожимаю плечами. Больно.

– Поверх ее лица, пока она говорила, проступило лицо Анны. По-моему, я продемонстрировал исключительное самообладание.

Сидя по бокам от меня, они переглядываются характерным образом, какой я наблюдаю у них все чаще.

– А что еще ты видел? – спрашивает Томас.

– Она страдает. Похоже, ее мучают. Прошлой ночью она была у меня в комнате. У нее на плечах и на руках открывались и закрывались раны. Я ничем не мог помочь ей. Ее же на самом деле там не было.

Томас поправляет очки:

– Мы должны выяснить, что происходит. Это… это мерзко. Должно существовать заклятье, способное открыть…

– Может, нам сейчас не мистика нужна, – вклинивается Кармель. – Как насчет чего-нибудь другого, психолога например?

– Да его просто накачают таблетками по самые жабры. Расскажут ему, что у него МДП[10] или еще чего. И потом, Кас же не сумасшедший.

– Не хочу никого расстраивать, но шизофрения может накрыть в любой момент, – говорит Кармель. – Вообще ее проявление в нашем возрасте – обычное дело. А галлюцинации кажутся такими же реальными, как ты или я.

– Чего ради ты завела про шизофрению? – вскидывается Томас.

– Я не конкретно про нее! Но он же перенес серьезную утрату. Вдруг это реакция психики? Ничто из того, о чем он говорит, не могло быть реальным. Вот ты что-нибудь видел? Чувствовал что-нибудь странное, как твой дедушка говорит?

– Нет, но я несколько притормозил с изучением вуду. У нас же тригонометрия, забыла?

– Я просто говорю, что не всегда дело в духах и магии. Порой преследователи сидят у тебя в голове. И это не делает их менее реальными.

Томас кивает и вздыхает:

– Ладно, это правда. Но я все-таки считаю, что идти к психиатру – неправильный путь.

Кармель почти рычит:

– Ну почему надо сразу за чары хвататься?! Почему ты так уверен, что тут нечто паранормальное?

Ничего более похожего на ссору между Томасом и Кармель я еще не слышал. До чего же занятно наблюдать, как твои друзья спорят о том, есть у тебя психическое заболевание или нет. Начинаю ощущать желание вернуться в класс.

«Прекрати совать нос куда не просят, пока тебе его не отрезали. Вокруг тебя происходит кое-что еще, вроде бури».

А по фигу.

В шестом ряду зрительного зала, на третьем месте справа, Анна подмигивает мне. А может, просто моргает. Не разобрать. У нее нет половины лица.

– Пойдемте потолкуем с Морвраном, – говорю я.

Колокольчик над дверью магазина звонит, изнутри доносится клацанье когтей по паркету, и наконец Стелла врезается мне в ноги. Чешу ее за ухом, а она таращится на меня снизу вверх своими громадными, как у тюлененка, карими глазами, а затем переходит к Кармель.

В магазине мы не одни. Морвран беседует с двумя женщинами за сорок, эдакими дамами в свитерах, они спрашивают об одной из фарфоровых раковин. Морвран смеется и принимается излагать им уютную историческую байку, которая с равной долей вероятности может оказаться и правдой и вымыслом. Странно наблюдать за его общением с покупателями. Он так любезен. По пути в заднюю комнату стараемся не слишком шуметь. Спустя несколько минут слышим, как дамы прощаются со Стеллой и благодарят Морврана, а еще через пару мгновений хозяин с собакой проходят через занавеску в заднюю часть заведения, где он держит более странные и загадочные оккультные товары. Мамины свечки красуются на столике в передней витрине. Ее изделия стали мейнстримом.

Судя по тому, как Морвран на меня смотрит, он вот-вот достанет докторский фонарик и проверит у меня реакцию зрачков. Руки у него сложены на груди, отчего черный кожаный жилет топорщится, а логотипа «Аэросмит» на футболке не видно. Когда Томас кидает ему свеженабитую табаком трубку, он выстреливает рукой в воздух и ловит ее, не отрывая взгляда от моего лица. Трудно поверить, что добродушный владелец антикварной лавки и этот адепт черной магии одно и то же лицо.

– Забежали перекусить после школы, ребятки? – спрашивает он, приветливо улыбаясь. Затем смотрит на часы. – Не сходится. До конца занятий еще пять часов.

Томас нервно откашливается, и мохнатые брови Морврана поднимаются.

– Вылетишь за неуспеваемость – будешь все лето выковыривать засохшую грязь из каждой мелочи, купленной мной на барахолках.

– Вылететь мне не грозит. Это ж последние две недели. Никто уже и не парится, на самом-то деле.

– Я парюсь. И маме Каса не все равно. Только попробуй об этом забыть. – Он кивает на Кармель. – А у тебя как?

– Средний балл – отлично, – рапортует она. – Таким он и останется. А главное – результат, как говорит папа. – Улыбка у нее милая, извиняющаяся, но уверенная.

Морвран качает головой.

– Ты разговаривал с этим своим британским другом? – спрашивает он меня.

– Ага.

– Что он сказал?

– Сказал отпустить.

– Хороший совет. – Он затягивается трубкой, и на выдохе лицо его скрывается в клубе дыма.

– Я не могу ему последовать.

– Придется.

Вперед выступает Кармель, тоже скрестив руки на груди:

– Почему это придется? Не перебор ли уже с загадочностью? Может, если вы просто расскажете нам, что происходит и почему нам следует оставить это дело, так мы и оставим?

Морвран отводит взгляд, кладет трубку на стеклянную столешницу.

– Я не могу рассказать вам того, чего не знаю. Это не точная наука. Не сводка новостей. Это просто мерцает тут, внутри, – говорит он, указывая на собственную грудь. – Или тут, – указывает на висок. – Оно говорит – держись подальше. Оно говорит – отпусти. Люди следят за тобой. Такие люди, относительно простого наблюдения которых ты ничего не имеешь против, но надеешься, что они никогда не появятся. И есть еще кое-что. – Он снова присасывается к трубке, и вид у него глубокомысленный – только так и можно выглядеть, когда куришь трубку. – Нечто пытается сдерживать ситуацию, тогда как нечто иное пытается тянуть вперед. И именно это меня больше всего и заботит, если хотите знать правду. Из-за этого мне трудно держать язык за зубами.

– Трудно держать язык за зубами по какому поводу? – спрашиваю я. – Что вы знаете?

Морвран смотрит на меня сквозь дым, но я не отвожу взгляда. Я не собираюсь отступать. Не могу. Я ей обязан. И не только. Мне невыносимо думать, что она страдает.

– Просто брось это, ладно? – говорит он, но я слышу: решимость покинула его голос.

– Что вам известно, Морвран?

– Я знаю… – он вздыхает, – кое-кого, кто может что-то знать.

– Кого?

– Мисс Риику.

– Тетю Риику? – изумляется Томас. – Да что она может знать об этом? – Он оборачивается ко мне. – Маленьким я, бывало, к ней ездил. На самом деле она мне не тетя, скорее как бы друг семьи. Много лет ее не видел.

– Мы потеряли связь, – пожимает плечами Морвран. – Иногда так бывает. Но если Томас тебя к ней свозит, она поговорит с тобой. Она всю жизнь была финской ведьмой.

Финской ведьмой. От этих слов мне хочется оскалиться и вздыбить шерсть. Аннина мать, Мальвина, была финской ведьмой. Именно поэтому она сумела проклясть Анну и привязать ее к дому. Сразу после того, как перерезала ей горло.

– Она не такая, – шепчет Томас. – Не такая, как та.

Воздух вытряхивается из легких, и я тепло киваю ему. Меня больше не задевает, что он порой влезает в мои мысли. Он не нарочно. А при мысли о Мальвине я мгновенно вскипел так, что у него дендриты, поди, рождественской елкой вспыхнули.

– Отвезешь меня к ней? – спрашиваю.

– Думаю, да, – пожимает он плечами. – Но скорее всего кроме тарелки имбирного печенья нам ничего не перепадет. Она и в моем детстве была не от мира сего.

Кармель держится в сторонке, тихо поглаживая Стеллу. И тут ее голос рассекает дым:

– Если тебя действительно преследуют, сумеет эта мисс Риика прогнать ее?

Резко вскидываю на нее глаза. Никто не отвечает на вопрос Кармель, и спустя пару секунд она упирается взглядом в пол.

– Ладно, – говорит она, – давайте тогда уже двигать, думаю.

Морвран попыхивает трубкой и качает головой:

– Только Кас и Томас. Тебе нельзя, девочка. Риика тебя и на порог не пустит.

– В смысле? Почему не пустит?

– Потому что ты не хочешь получить ответы, которые они ищут, – отвечает Морвран. – Сопротивление расходится от тебя волнами. Если поедешь с ними, они никуда не попадут. – Он утрамбовывает пепел в трубке.

Смотрю на Кармель. Взгляд у нее уязвленный, но не виноватый.

– Тогда я не еду.

– Кармель… – начинает Томас, но она его обрывает:

– Вам тоже не стоит ехать. Никому из вас. – Я открываю рот, но смотрит она на Томаса. – Если ты на самом деле ему друг, если заботишься о нем, то тебе не следует идти у Каса на поводу. – Тут она разворачивается на каблуках и выходит из комнаты. Она проходит уже весь магазин, прежде чем мне удается высказаться: мол, я не младенец, мне не нужны ни дуэньи, ни няньки, ни, черт подери, советники.

– Да что с ней такое сегодня? – спрашиваю я Томаса, но по тому, как он сморит ей вслед с открытым ртом, мне абсолютно ясно, что он понятия не имеет.

Глава 8

Томасова тетя Риика обитает хрен знает где. Мы уже минут десять колесим по никак не размеченным грунтовкам. Никаких дорожных знаков или указателей – только деревья, еще деревья, затем короткий просвет, а за ним снова деревья. Удивительно, как Томас находит здесь дорогу, если не был тут много лет.

– Мы заблудились? Ты ведь признаешься, если мы заблудились, да?

Томас улыбается, может чуть нервно:

– Мы не заблудились. По крайней мере, пока. С тех пор они, видимо, поменяли тут некоторые дороги.

– Кто, черт подери, «они»? Дорожно-строительные белки? С виду по этим тропинкам никто уже лет десять не ездил.

Деревья за окном стоят густо. Листва вернулась, заполнив зимние пустоты. Мы уже столько раз свернули, что чувство направления у меня вырубилось. По мне, так мы уже едем на северо-юг.

– Ха! Вот он! – радостно вопит Томас.

Сажусь прямее. Мы подъезжаем к аккуратному белому домику. Вокруг крыльца пробиваются ранние цветочные ростки, а от подъездной аллеи к ступенькам ведет дорожка из плитняка. Въезжая на полосу бледного гравия, Томас давит на клаксон.

– Надеюсь, она дома, – бормочет он, и мы вылезаем.

– А тут славно, – говорю я, причем искренне.

Удивительно, что по соседству никто не живет, – окрестности того стоят. Двор аккуратно обсажен деревьями, закрывающими его от взглядов с дороги, но спереди деревья расступаются, словно обнимая дом.

Томас взлетает по ступенькам, словно нетерпеливый щенок. Наверняка он и в детстве так делал, приезжая повидать свою тетушку Риику. Интересно, почему они с Морвраном перестали общаться? Когда он стучит в дверь, я в глубине души затаиваю дыхание – не только потому, что хочу получить ответы, но и потому, что не хочу видеть разочарование на лице Томаса, если Риики не окажется дома.

Но об этом можно не беспокоиться. Она отзывается на третий стук. Вероятно, смотрела в окно с тех пор, как мы подъехали. Вряд ли у нее тут бывает много гостей.

– Томас Альдус Сабин! Да ты вдвое вырос! – Она выходит на крыльцо и обнимает его. Поймав его взгляд, я одними губами произношу «Альдус» и стараюсь не заржать.

– Как тебя сюда занесло? – спрашивает Риика.

Она гораздо ниже ростом, чем я ожидал, еле-еле футов пять. Русые с проседью волосы распущены. Мягкая кожа на щеках морщится от улыбки, от уголков глаз разбегаются лучики морщин. Грубой вязки свитер велик ей размера на три, а над туфлями видны поддерживающие чулки. Да, весна Риики давно позади. Но когда она хлопает Томаса по спине, он все равно едва не падает от силы удара.

– Тетя Риика, это мой друг Кас, – говорит он, и, словно получив его разрешение, она наконец смотрит на меня. Убираю с лица волосы и сверкаю бойскаутской улыбкой. – Морвран прислал нас за помощью, – тихо добавляет Томас.

– Мне следовало бы это учуять, – негромко говорит она. Голос у нее – как страницы старой-престарой книги. Она, прищурившись, разглядывает мое лицо. – От этого парнишки исходит сила. – Она крепко берет Томаса за руку. – Заходите.

Внутри домика пахнет смесью благовоний и старости. И интерьер не обновлялся, по-моему, с семидесятых. Насколько хватает глаз тянется бурый потертый палас, на нем громоздится мебель: кресло-качалка и длинная кушетка, и то и другое обито зеленым велюром. Стеклянная «летучая мышь» свисает над желтым пластиковым столом в обеденной зоне. Риика подводит нас к столу и знаком велит садиться. Сам стол завален полусгоревшими свечами и палочками благовоний. Мы садимся, а она наносит на руки какой-то лосьон и резкими движениями втирает его.

– Как твой дедушка? – улыбается она Томасу, поставив локти на стол и подперев щеку кулаком.

– Отлично. Привет передает.

– И ему от меня тоже передай.

Голос ее меня раздражает. Акцент и тембр слишком напоминают Мальвину. Не могу избавиться от этой мысли, хотя женщины совсем не похожи друг на друга. Мальвина, когда я ее видел, была моложе Риики, и черные волосы у нее были заплетены и собраны в узел, а не пушились копной цвета ирисок и воздушного мармелада. Однако при взгляде Риике в лицо сцены убийства Анны кажутся не такими уж далекими. Они вспыхивают в воспоминании о том спиритическом сеансе: Мальвина капает черным воском на Аннино белое платье, пропитанное кровью.

– Тебе нелегко, – сурово говорит мне Риика, но это не помогает.

Она тянется к жестянке, разрисованной красными кардиналами[11], и отщелкивает крышку, предлагая имбирное печенье Томасу, который сразу нагребает две горсти. Широкая улыбка расплывается по ее лицу, пока она смотрит, как он засовывает в рот несколько штук, а затем Риика поворачивается ко мне. Я должен что-то сказать? Это был вопрос?

Она снова щелкает языком:

– Ты друг Томаса?

Киваю.

– Лучший друг, тетя Риика, – заверяет Томас сквозь имбирные крошки.

Она коротко улыбается ему:

– Тогда я помогу тебе, если сумею. – Она по дается вперед и зажигает три свечки, на первый взгляд случайные. – Задавай свои вопросы.

Я глубоко вздыхаю. С чего начать? По-моему, мне не хватит воздуха в комнате, чтобы объяснить ситуацию с Анной – как она оказалась проклята, как пожертвовала собой ради нас, а теперь является мне, нарушая все правила.

Риика хлопает меня по руке. Я явно торможу.

– Дай-ка, – говорит она, и я переворачиваю руку ладонью вверх.

Хватка у нее мягкая, но, когда она стискивает мои косточки и закрывает глаза, под подушечками пальцев чувствуется сталь. Интересно, это она помогла Томасу развить способности к чтению мыслей, если такому вообще можно научить или развить?

Бросаю взгляд на Томаса. Он замер с полным ртом, взгляд прикован к нашим соединенным рукам, словно он видит проходящее между ними электричество или дым. Это длится целую вечность. И мне отчаянно не нравятся все эти прикосновения. Есть в Риике что-то такое, может, исходящая от нее сила, от чего меня просто мутит. И вот, когда я уже готов выдернуть руку, она открывает глаза и отпускает меня, резко хлопнув по тыльной стороне моей кисти.

– А он воин, дружок-то твой, – говорит она Томасу. – Носитель оружия, которое старше нас всех.

Она нарочито не смотрит на меня и держит руки скрючив пальцы, отчего они напоминают крабов. Вот побежали по столу, постукивая по пластику.

– Ты хочешь узнать про девушку, – говорит она себе в колени. Подбородок у нее прижат к груди, и от этого голос кажется придушенным и квакающим.

– Про девушку, – шепотом отзываюсь я.

Риика смотрит на меня с хитрой улыбкой.

– И ведь это ты изгнал Анну-в-Алом из нашего мира, – говорит она. – Я почувствовала, когда она ушла. Над озером утихала буря.

– Она сама убралась, – говорю я. – Чтобы спасти жизнь мне. И Томасу.

Риика пожимает плечами, как бы говоря, что это не имеет значения. На золотой тарелке покоится бархатный мешочек; она вытряхивает его содержимое и перемешивает. Стараюсь не вглядываться. Представим, что это вырезанные руны. Но на самом деле, по-моему, это мелкие косточки. Может, птичьи, может, ящеричьи – или костяшки человеческих пальцев. Она смотрит на сложившийся узор и вскидывает бледные брови.

– Девушка сейчас не с тобой, – говорит она, и сердце у меня падает. Не знаю, на что я на деюсь. – Но была. Недавно.

Томас рядом со мной резко втягивает воздух и выпрямляется. Поправляет очки и толкает меня локтем в бок, видимо чтобы приободрить.

– Вы можете сказать мне, чего она хочет? – спрашиваю я, протупив примерно минуту.

Риика склоняет голову набок:

– Как же можно об этом узнать? Хочешь, чтоб я позвала ветер и спросила у него? Он тоже не знает. Спросить можно только одного человека, потому что только один человек и знает. Попроси Анну-в-Алом открыть свои тайны. – Она искоса смотрит на меня. – Думаю, тебе-то она немало расскажет.

Трудно расслышать что-либо сквозь грохот крови в ушах.

– Я не могу ее спросить, – бормочу я. – Она не может говорить. – Мозг начинает выбираться из-под обрушившегося на него шока, начинает думать вперед и спотыкается сам об себя. – Мне сказали, ее возвращение невозможно. Что ей не положено находиться здесь.

Риика откидывается на спинку кресла и указывает на мой рюкзак, где лежит атам.

– Покажи мне его, – говорит она, и скрещивает руки на груди.

Томас кивает, соглашаясь. Расстегиваю рюкзак и вынимаю нож, не извлекая из ножен. Затем кладу его на стол перед собой. Риика дергает головой, и я убираю ножны. Пламя свечей бежит по клинку. Взгляд ее скользит следом, и реакция у нее странная – уголок морщинистого рта подергивается словно от отвращения. Наконец она отводит взгляд и сплевывает на пол.

– Что ты знаешь о нем? – спрашивает она.

– Я знаю, что до меня он принадлежал моему отцу. Я знаю, что он посылает привидения, которые убивают, на другую сторону, где они не могут причинить вред живым.

Риика вскидывает бровь на Томаса. Мол, «зацени чувака», только в старушечьей версии.

– Это и хорошо и плохо. И верно и неверно, – трясет она головой. – Этот атам не рассуждает таким образом. – Она вздыхает. – Мне известно не много. И я расскажу тебе. По-твоему, этот атам создает дверь между этим миром и следующим. – Она поднимает руку, затем другую. – Этот атам и есть дверь. Она была открыта давным-давно и с тех пор качается на петлях – туда-сюда, туда-сюда. – Риикина ладонь качается вправо-влево. – Но она никогда не закрывается.

– Погодите минутку, – говорю. – Это не так. Призраки не могут пройти по ножу обратно. – Смотрю на Томаса. – Он не так работает. – Беру атам со стола и убираю обратно в рюкзак.

Риика подается вперед и хлопает меня по плечу.

– Откуда ты знаешь, как он работает? – спрашивает она. – Но да. Он работает не так.

Начинаю понимать, что имел в виду Томас насчет того, что его тетушка «не вся здесь».

– Нужна сильная воля, – продолжает она, – и глубокая связь. Ты сказал, Анну отослал прочь не этот нож. Но ей надо знать его, чувствовать его, чтобы найти тебя.

– Она была ранена, – возбужденно вмешивается Томас. – После гадального заклятья Уилл взял нож и пырнул ее, но она не умерла. То есть не перешла, не суть.

Взгляд Риики снова прикован к моему рюкзаку:

– Она связана с ним. Для нее он как бакен, как маяк. Не знаю, почему другие не могут на него ориентироваться. Загадок всегда много, даже для меня.

В том, как она смотрит на нож, есть нечто странное. Взгляд ее пристален, но рассеян. И до сих пор я не замечал у нее желтого оттенка радужки.

– Но, тетя Риика, даже если ты права, как Касу с ней поговорить? Как ему выяснить, чего она хочет?

Улыбка у нее теплая и широкая. Почти веселая.

– Вам надо сделать так, чтобы музыка звучала яснее, – говорит она. – Вам надо говорить на языке ее проклятья. Так же, как мы, финны, всегда разговаривали с мертвыми. С помощью лапландского бубна. Твой дедушка знает, где такой найти.

– Вы можете помочь нам в этом? – спрашиваю я. – Сдается мне, для этого нам понадобится финская колдунья.

– Томаса тут более чем достаточно, – отвечает она, но вид у моего друга не слишком уверенный.

– Я никогда им не пользовался, – говорит он. – Я даже не знаю, с чего начать. Лучше будет, если это сделаешь ты. Пожалуйста, а?

Риика качает головой, и сожаление затуманивает ее черты. Кажется, она больше не в силах смотреть ему в глаза, дыхание ее становится тяжелее, более напряженным. Похоже, нам лучше уйти. Расспросы изрядно утомили ее. И действительно, она дала нам ответы и подсказала, с чего начать. Отодвигаюсь от стола, ловлю проходящий по комнате сквозняк – и вдруг осознаю, как холодно щекам и пальцам.

Томас не унимается, негромко перечисляя причины, почему ритуал лучше проводить не ему – и как он не узнает лапландский бубен, даже если его ткнуть в него носом, и что в итоге он скорее вызовет дух Элвиса. Но Риика продолжает качать головой.

Становится холоднее. Или, может, уже было холодно, когда мы вошли. Наверняка у нее центральное отопление не очень – в таком-то старом доме. Или она просто прикручивает его ради экономии.

Наконец до меня доносится ее вздох. В нем нет раздражения, только печаль. И решимость.

– Ступай и принеси мой бубен, – шепчет она. – Он у меня в спальне. Висит на северной стене. – Она кивает в сторону короткого коридора.

Вижу краешек вроде бы ванной. Спальня, должно быть, дальше. Что-то здесь не так. И это имеет отношение к тому, как она смотрела на атам.

– Спасибо, тетя Риика. – Томас расплывается в улыбке и встает из-за стола, чтобы сходить за бубном. При виде муки на ее лице я внезапно понимаю, в чем дело.

– Томас, не ходи, – говорю я и отталкиваюсь от стола.

Но опаздываю. Когда я захожу в спальню, он уже стоит там, застыв на полпути к северной стене. Бубен висит ровно там, где сказала тетя Риика, – овальная штуковина в фут шириной и вдвое длиннее, туго натянутая звериная шкура. Сама Риика неподвижно сидит лицом к нему в своем деревянном кресле-качалке. Кожа у нее серая и жесткая, глаза провалились, зубы уже обнажились. Она мертва не меньше года.

– Томас, – шепчу я и протягиваю руку, чтобы схватить его за плечо. Он с криком отшатывается и вылетает из комнаты. Вполголоса выругавшись, сдергиваю бубен со стены и бегу за ним. Проносясь через дом, я замечаю, как он изменился, покрывшись пылью и пятнами грязи. Угол кушетки обгрызли мыши, по углам и со светильников свисает паутина. Томас не останавливается, пока не выбегает наружу, во двор. Он стискивает голову руками.

– Эй, – мягко окликаю я его.

Понятия не имею, что делать и что ему сказать. Он вскидывает ладонь в отстраняющем жесте, и я отхожу. Он никак не может отдышаться. По-моему, он плачет – но кто станет его винить? Он не хочет, чтобы я это видел, и это нормально. Оглядываюсь на дом. Деревья вокруг поредели, и в палисаднике нет ничего, кроме утоптанной земли. Слой белой краски на доме так тонок, словно его красили акварелью, да и то наспех, оставив просвечивать черные доски.

– Мне очень жаль, дружище, – говорю я. – Я должен был сообразить. Знаки-то были. – Знаки были. Я просто их не заметил. Или прочел неправильно.

– Все нормально, – говорит он и утирает лицо рукавом. – Риика ни за что не причинила бы мне вреда. Она в жизни никому зла не делала. Просто я удивлен, вот и все. Поверить не могу, что Морвран не сказал мне, что она умерла.

– Может, он и сам не знал.

– Нет, он знал, – возражает Томас, кивая самому себе. Хлюпает носом и улыбается мне. Глаза немного красные, но он уже взял себя в руки. А парень-то кремень. Он направляется обратно к «Темпо», и я за ним.

– Он знал, – повторяет он громко. – Знал – и все равно отправил меня сюда. Я его убью! Однозначно убью.

– Не бери в голову, – говорю я ему уже в машине.

Томас все бормочет про Морвранову неминуемую кончину. Он заводит мотор и ненадолго замолкает.

– Без вариантов. Ты не врубаешься, Кас? – Он с отвращением смотрит на меня. – Я же ел это чертово печенье!

Глава 9

Томас высаживает меня у моего дома, по-прежнему бормоча про Морврана, Риики и имбирное печенье. Я рад, что мне не придется быть свидетелем их встречи. Лично я думаю, что съесть печенье – сущая мелочь по сравнению с тем, что Морвран, не предупредив, послал своего внука с визитом к покойному члену семьи, – но знаете, у каждого своя больная мозоль. У Томаса это явно угощение от покойников.

Между бормотанием и сплевыванием в окно Томас сказал мне, что ему потребуется минимум неделя на изучение лапландского бубна и поиск нужного ритуала для вызова Анны. Я делал понимающее лицо и кивал, все это время борясь с желанием найти ближайшую палку и начать выбивать соло на этом бубне прямо у себя на коленях. Глупо. Тут однозначно требуется проявить осторожность и сделать все правильно с первого раза. Не понимаю, что творится у меня в голове. Оказавшись дома, обнаруживаю, что не в силах усидеть на месте. Ни есть, ни смотреть телик не хочется. Ничего не хочу – только узнать больше.

Мама с гигантской пиццей в руках заходит в дверь через десять минут после меня и останавливается, увидев, как я расхаживаю:

– Что случилось?

– Ничего. Интересно съездили сегодня после обеда к покойной Томасовой тетушке. Она подсказала нам, как связаться с Анной.

Реакции практически ноль, только глаза чуть округлились. Разве что плечами не пожала, протопав через гостиную на кухню. Ярость вспыхивает крохотной искрой. Я ожидал большего. Думал, она обрадуется, что я смогу поговорить с Анной и узнать, что происходит.

– Ты беседовал с покойной тетей Томаса, – говорит мама, невозмутимо открывая коробку с пиццей. – А я сегодня днем беседовала с Гидеоном.

– Да что с тобой такое? Я же не просто сообщил тебе, что в ресторане «Горгулья» новый недорогой комплексный обед. Я не просто сказал тебе, что ушиб палец на ноге, хотя, уверен, это привлекло бы больше внимания.

– Он сказал, тебе следует оставить ее в покое.

– Не понимаю, что со всеми вами происходит, – говорю. – Все рассказывают мне, что надо отпустить. Двигаться дальше. Как будто это так легко. Словно я могу продолжать наблюдать, как она мучается. В смысле черт! Кармель думает, я спятил!

– Кас, – говорит она, – успокойся. У Гидеона есть основания. И я думаю, он прав. Я чувствую, что-то происходит.

– Но ты не знаешь что, да? Я хочу сказать – это что-то плохое, но ты не знаешь точно? И ты думаешь, что мне следует просто позволить тому, что творится с Анной, продолжаться – из-за чего? Из-за твоей женской интуиции?

– Эй! – рявкает она низким голосом.

– Извини! – рявкаю в ответ я.

– Я не просто обеспокоенная мать, Тезей Кассио Лоувуд. Я ведьма. Интуиция значит очень много. – Подбородок у нее выдвинут таким характерным образом, когда она скорее прожует подметку, чем скажет то, что хочет. – Я понимаю, чего ты на самом деле добиваешься, – говорит она осторожно. – Ты не просто хочешь убедиться, что с ней все в порядке. Ты хочешь ее вернуть.

Опускаю глаза.

– И, видят боги, Кас, часть меня тоже хочет, чтоб это было возможно. Она спасла тебе жизнь и отомстила за убийство моего мужа. Но тебе не пройти по этой дороге.

– Почему нет? – спрашиваю я с горечью в голосе.

– Потому что существуют правила, – отвечает она. – Которые нельзя нарушать.

Поднимаю глаза и сердито смотрю на нее:

– Ты не сказала «не могут быть нарушены».

– Кас…

Еще минута в таком духе – и я взорвусь. Поэтому поднимаю руки и выхожу из комнаты, заткнув уши, чтобы не слышать, что она говорит, пока я поднимаюсь по лестнице, глотая миллионы слов, которые так хочется проорать им всем в лицо. Похоже, Томас – единственный человек, хоть отдаленно заинтересованный в выяснении происходящего.

Анна ждет у меня в комнате. Голова у нее болтается, словно шея сломана, глаза перекатываются в глазницах и ловят мой взгляд.

– В данный момент это слишком, – шепчу я, и она что-то отвечает одними губами.

Я не пытаюсь разобрать. Слишком много черной крови течет у нее изо рта. Она медленно отодвигается, и я стараюсь не отрывать взгляда от ковра, но не выдерживаю, не до конца. И когда она выбрасывается из окна, я вижу, как трепещет при падении ее платье, и слышу удар ее тела о землю.

– Будь все проклято! – вырывается у меня полустон-полурык.

Бью кулаками по стене, по комоду, смахиваю лампу со столика у кровати. Мамины слова чирикают в ушах, у нее все звучит так просто. Она разговаривает так, словно я для нее погрязший в героических фантазиях школьник, который хватает девушку и уезжает с ней в закат. В каком мире я, по ее мнению, вырос?

– Вероятно, понадобится кровь, – сообщает Томас с сожалением, не соответствующим возбужденному взгляду. – Почти всегда требуется кровь.

– Да? Ну, если больше пинты, скажи мне об этом сейчас, чтоб я начал копить, – отвечаю я, и он улыбается.

Мы стоим возле его шкафчика, обсуждая ритуал, с деталями которого он еще не до конца определился. Но если честно, прошло-то всего полтора дня. Упомянутая им кровь является проводником – связью с той стороной – или ценой. Не уверен. Он говорит об этом и так и эдак – и как о мосте, и как о плате. Может, она и то и другое, а та сторона по сути представляет собой платную трассу. Во время разговора он немного нервничает – думаю, потому, что ощущает мое нетерпение. И что я мало спал, тоже скорее всего видит. Видок у меня тот еще.

Когда подходит Кармель, Томас выпрямляется. Она выглядит в сто раз лучше нас, как обычно. Волосы убраны в хвост и беспечно колышутся золотой волной. Серебряные браслеты сверкают так, что глазам больно.

– Привет, Томас. Привет, зомби-Кас.

– Привет, – говорю. – Ну, полагаю, ты слышала, что случилось.

– Ага, Томас рассказал мне. Жуть какая.

Пожимаю плечами:

– Да не так уж плохо было. Риика реально крута. Жаль, ты не поехала с нами.

– Ну, может, я и поехала бы, если бы меня не вышвырнули из клуба.

Она опускает глаза, и Томас тут же принимается оправдываться, извиняясь за Морврана, настаивая, что он просто забылся, а Кармель кивает, не поднимая взгляда.

По ту сторону опущенных ресниц Кармель происходит что-то не то. Она думает, я этого не вижу, я слишком устал, чтобы заметить, но при всей своей вымотанности я понимаю, в чем дело, и у меня перехватывает дух. Кармель рада, что ее вышвырнули. Где-то между вырезанием рун и пригвоздившими ее к стене вилами это стало для нее слишком. Это читается у нее во взгляде, с сожалением задерживающемся на Томасе, когда тот на нее не смотрит, в том, как она моргает и изображает интерес, пока он рассказывает ей о ритуале. А Томас все это время просто улыбается, не замечая, что она уже, по сути, не с нами. Мне кажется, будто я случайно посмотрел последние десять минут фильма вместо начала.

С восьмого класса мне не случалось провести целый год в одной школе, и, надо сказать, ощущения сейчас не самые радостные. Это понедельник на последней неделе учебного года, и если мне придется подписать еще один альбом, я подпишу его кровью владельца. Люди, с которыми я ни словом не перекинулся, подходят ко мне с ручкой и улыбкой, надеясь на нечто более личное, чем «отвязного лета», хотя надежды эти тщетны. И я невольно подозреваю, что на самом деле им хочется, чтобы я написал что-нибудь загадочное или безумное, подбросил им новую пищу для мельницы сплетен. Искушение велико, но пока я держусь.

Кто-то стучит меня по плечу. Оборачиваюсь и вижу Кейт Хект, в первый раз с того провального свидания пару недель назад – и едва не ныряю в свой шкафчик.

– Привет, Кас, – улыбается она, – подпишешь мне альбом?

– Однозначно, – говорю и беру его в руки, судорожно пытаясь измыслить нечто личное, но в голове крутится только «отвязного лета».

Пишу ее имя, ставлю запятую. Что теперь? «Прости, что бортанул тебя, но ты напомнила мне девушку, которую я убил»? Или, может, «Ничего бы у нас не вышло. Моя возлюбленная тебе бы кишки выпустила»?

– Ну а ты что летом делаешь, что-нибудь прикольное? – спрашивает она.

– М-м, не знаю. Наверное, попутешествую.

– Но ты же вернешься осенью? – Брови ее вежливо приподняты, но это всего лишь светская болтовня.

Кармель говорит, Кейт начала встречаться с Квентином Дэвисом через два дня после кафе. Я с облегчением услышал об этом и испытываю облегчение сейчас – она ничуть не кажется расстроенной.

– Это очень хороший вопрос, – отвечаю я, прежде чем сдаться и написать «прекрасного лета» в уголке страницы.

Глава 10

В окнах машины Кармель никакого света – только звезды да бледное марево над городом за спиной. Томас дожидался новолуния. По его словам, это лучшее время для открытия канала. Он также говорил, что неплохо бы оказаться неподалеку от места Анниного перехода, это поможет, поэтому мы направляемся к развалинам ее старого дома. Это укладывается в схему. Имеет смысл. Но при мысли об этом у меня во рту пересыхает, и Томас собирается все объяснить нам на месте, потому что в магазине я был не в состоянии спокойно сидеть и слушать.

– Ты уверен, что готов, Кас? – спрашивает Кармель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Я должен, – отвечаю, и она кивает.

Когда Кармель решила участвовать в ритуале вместе с нами, я удивился. С того самого дня в коридоре, когда я уловил в ее взгляде затаенную отстраненность, я не мог смотреть на нее по-прежнему. Но, возможно, я ошибся. Может, мне поглючилось. Три часа сна, приправленных видениями о самоубийстве возлюбленной, и не такое с человеком делают.

– Слушай, может вообще ничего не получиться, – говорит Томас.

– Ладно, все нормально. Попытка не пытка, верно? Это все, что мы можем сделать.

Мой голос и слова звучат рассудительно. Разумно. Но это только потому, что мне не о чем беспокоиться. Все сработает. Томас натянут как скрипичная струна, и никакого камертона не надо, чтобы почувствовать исходящие от него волны силы. Как и сказала тетя Риика, колдун из него более чем.

– Ребята, – говорит он, – когда все кончится, давайте заедем перехватим бургер или еще что-нибудь?

– Ты сейчас думаешь о еде? – изумляется Кармель.

– Слушай, не ты последние три дня постилась, дышала парами руты и пила исключительно гадостные Морврановы очищающие зелья на хризантемовом соке? – Мы с Кармель улыбаемся друг другу в зеркале. – Превращаться в сосуд не так-то легко. Помираю с голоду.

Хлопаю его по плечу:

– Чувак, когда все кончится, я скуплю тебе все меню по пунктам.

Когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, в машине повисает молчание. Я отчасти ожидаю, что вот мы свернем за угол, и перед нами откроется дом, по-прежнему высокий, по-прежнему гниющий на осыпающемся фундаменте. Но вместо него нас встречает пустое место. Фары Кармель освещают конец подъездной дорожки, и дорожка эта ведет в никуда.

После обрушения дома явились городские власти и расчистили мусор в попытках определить причину взрыва. Они так ничего и не выяснили, хотя, верные себе, особенно и не старались. Потыркались в подвале, пожали плечами да и засыпали все землей. Теперь все, что осталось, надежно погребено там. Место, где стоял дом, выглядит неразработанным участком – сплошь утоптанная земля да колючие, быстро растущие сорняки. Стоило взглянуть повнимательнее, копнуть чуть глубже – обнаружились бы тела Анниных жертв. Но дыхание мертвых и неведомого было еще слишком близко и нашептывало рабочим, что ступать следует мягко, копать очень осторожно, и вообще лучше бы оставить это место в покое.

– Расскажи мне еще раз, что мы делаем, – просит Кармель.

Голос ее звучит ровно, но пальцы стискивают руль так, словно она его вот-вот оторвет.

– Должно быть относительно легко, – отзывается Томас, шаря в своей почтовой сумке, дабы убедиться, что ничего не забыл. – Или если не легко, то по крайней мере относительно просто. Судя по тому, что рассказывал мне Морвран, финские колдуны регулярно использовали бубен, чтобы управлять миром духов и разговаривать с мертвыми.

– Похоже, это то, что нам нужно, – вставляю я.

– Ага. Фокус заключается в точности настройки. Колдуны никогда особенно не парились, кого и откуда они достанут. Вызвали – уже молодцы, так они считали. Но нам-то нужна именно Анна. И вот тут вступаете ты и дом.

Что ж, мы не молодеем. Открываю дверь и вылезаю. Воздух мягкий, лишь с намеком на ветерок. Хруст гравия под ногами вызывает приступ ностальгии, меня отшвыривает на шесть месяцев назад, когда дом еще стоял во всей красе и я приезжал сюда по ночам поболтать с обитающей в нем мертвой девушкой. Теплые, размытые воспоминания. Кармель передает мне из багажника стояночный фонарь. Он освещает ее лицо.

– Эй, – говорю, – тебе вовсе не обязательно в этом участвовать. Мы с Томасом вполне справимся сами.

На лице ее мелькает облегчение. Но в следующий миг фирменный прищур Кармель возвращается на место:

– Нечего мне лапшу на уши вешать. Морвран еще может не пустить меня попить чайку со своими покойниками, но ты – нет. Я здесь, чтобы выяснить, что случилось с Анной. Мы все перед ней в долгу.

Проходя мимо, она толкает меня плечом, чтобы подбодрить, и я улыбаюсь, хотя ожоги еще болят. Когда все кончится, я с ней поговорю; все вместе поговорим. Выясним, что у нее на уме, и приведем ее в чувство.

Томас нас уже опередил. Вытащил свой карманный фонарик и размахивает им по сторонам. Хорошо, что ближайшие соседи в миле отсюда и за густым лесом – небось решили бы, что тут НЛО приземлился. Добравшись до места, где некогда стоял дом, он без колебаний трусит прямо к центру. Я знаю, что он ищет: место, где Мальвина проткнула дырку между мирами. И где в эту дыру провалилась Анна.

– Идите сюда, – говорит спустя минуту и машет нам.

Кармель осторожно подходит. Я делаю глубокий вдох. Похоже, мои ноги не хотят переступать порог. Именно этого я желал, именно этого ждал с тех пор, как Анна пропала. Ответы лежат меньше чем в двадцати футах от меня.

– Кас? – окликает Кармель.

– Прямо за тобой, – отзываюсь я, но в голове мгновенно проносятся все когда-либо слышанные мной банальности насчет «меньше знаешь – крепче спишь» и «многия знания – многия печали». До меня доходит, что мне не следовало бы хотеть, чтобы все обернулось правдой. Мне следовало бы надеяться на ответы, которые помогут убедиться, что это вовсе не Анна, что Риика ошиблась и что Анна покоится с миром. Пусть преследующая меня сущность окажется чем угодно, но кем-то другим. Каким-нибудь злом, с которым я смогу сразиться. Эгоистично хотеть Анниного возвращения сюда. Ей гораздо лучше там, где бы она сейчас ни находилась, чем здесь, запертой в ловушке проклятия. Но я ничего не могу с собой поделать. Я хочу совсем другого.

Еще пара секунд, и мои ноги оживают. Они несут меня по свежей городской земле, которой заполнили подвал, и я ничего не чувствую. Ни прилива вселенской энергии, ни даже холодка по спине. От Анны и ее проклятия ничего не осталось. Наверное, все исчезло в тот миг, когда дом обвалился внутрь себя. Мама, Морвран и Томас раз десять проверяли, стояли по углам участка и кидали руны.

В центре земляной заплаты Томас рисует большой круг кончиком атама. Не моего, а морврановского – длинной, театрального вида штуки с гравированной рукоятью и самоцветом в навершии. Большинству людей он показался бы гораздо красивее моего и куда ценнее. Но это все показуха. Круг им Томас конечно рисует, но защиту образует его собственная сила. Без Томаса этим атамом разве что мясо нарезать.

Кармель стоит в центре круга, держа горящую благовонную палочку, и шепотом повторяет защитное заклинание, которому ее научил Томас. Томас тоже его бормочет, на два такта за ней, так что оно звучит непрерывно. Ставлю походный фонарь на землю, внутрь круга, но ближе к краю. Заклинание умолкает, и Томас кивком велит нам сесть.

Земля холодная, но хотя бы сухая. Томас опускается на колени и кладет лапландский бубен перед собой. Колотушку он тоже притащил. Выглядит она как обычная барабанная палочка с большой белой зефириной на конце. При слабом освещении узоры на натянутой коже бубна еле различимы. Когда мы везли его в машине от Риики, я видел, что он покрыт тусклыми красноватыми фигурками, похожими на примитивное изображение охотничьей сцены.

– Он выглядит таким старым, – замечает Кармель. – Как ты думаешь, из чего он сделан? – Она дурашливо улыбается мне. – Может, из шкуры динозавра?

Я смеюсь, но Томас откашливается.

– Ритуал очень простой, – говорит он, – но и очень могущественный. Нам не следует входить в него в слишком беспечном расположении духа. – Он счищает грязь со своего атама и протирает его спиртом, и я понимаю, почему он так серьезно к этому подходит. Он был прав, когда говорил, что нам понадобится кровь. И собирается использовать атам, чтобы взять ее у меня. – Однако раз уж вам любопытно, могу сказать: Морвран подозревает, что этот бубен был сделан из человеческой кожи.

Кармель ахает.

– Не из жертвы убийства, ничего подобного, – продолжает он. – Но вероятно, из кожи последнего шамана племени. Разумеется, наверняка дед не знает, но он сказал, что лучшие бубны часто делались подобным образом, а Риика не стала бы возиться со второсортным товаром. Похоже, он передавался в ее семье из поколения в поколение.

Говорит он рассеянно, не замечая, как Кармель сглатывает и не может оторвать взгляд от бубна. Я знаю, о чем она думает. С учетом этого нового знания бубен выглядит совершенно иначе, нежели пару секунд назад. С тем же успехом он может быть сделан из человеческих ребер, высушенных и выставленных перед нами.

– Что именно произойдет, когда мы будем это делать? – спрашивает Кармель.

– Не знаю, – отвечает Томас. – Если у нас получится, мы услышим ее голос. В нескольких текстах имеются смутные упоминания о тумане или дыме. И может подняться ветер. Наверняка я знаю только, что, когда это случится, сам я буду в трансе. Я могу знать, а могу и не знать, что происходит. И если что-то пойдет не так, толку от меня в прекращении этого будет не много.

Даже в скудном свете походного фонаря я вижу, как от щек Кармель отлила кровь.

– Да уж, восхитительно. И что нам делать, если что-то случится?

– Не паниковать, – нервно улыбается Томас и бросает ей что-то блестящее. Разжав руки, она обнаруживает на ладони зажигалку «зиппо». – Это довольно трудно объяснить. Бубен вроде инструмента, чтобы найти путь на ту сторону. Морвран говорит, главное – подобрать правильный ритм, типа как поймать правильную частоту на радио. Как только я его найду, вход должен быть закреплен кровью. Кровью взыскующего. Касовой кровью. Тебе придется капнуть ею на его атам, который мы положим в центр круга.

– В смысле мне? – вскидывается Кармель.

– Ну, сам он этого сделать не может, а я буду в трансе, – отвечает Томас таким тоном, словно речь идет об очевидных вещах.

– Ты сумеешь, – говорю я Кармель. – Только припомни, в какое дурацкое положение я поставил тебя на том свидании, – и тебе нестерпимо захочется меня прирезать.

Вид у нее не слишком приободренный, но когда Томас протягивает ей атам, она его берет.

– Когда? – спрашивает она.

– Я надеюсь, что вы просто поймете, – криво улыбается Томас.

Эта улыбка меня несколько озадачивает. Это первый признак «нашего» Томаса с тех пор, как мы прибыли сюда. Обычно, когда дело доходит до колдовства, он становится абсолютно деловым. И тут до меня доходит, что он реально понятия не имеет, что делает.

– Это опасно? В смысле для тебя? – спрашиваю я его.

Он пожимает плечами и отмахивается:

– Не беспокойся об этом. Нам же надо выяснить, верно? До того как тебя увезут в дурку. Так что давайте приступать. Кармель, – говорит он и смотрит на нее, – если что-то пойдет не так, тебе нужно будет сжечь кровь на Касовом атаме. Просто возьми его и обожги клинок. Хорошо?

– Почему это должна быть я? Почему Кас сам не может?

– По той же причине, по которой тебе придется нанести ему порез. Потому что формально ты вне ритуала. Я не знаю, что будет происходить с Касом или со мной, как только это начнется.

Кармель дрожит, хотя не так уж и холодно. На языке у нее вертятся отговорки, поэтому, пока она не успела ничего ляпнуть, я вынимаю из заднего кармана атам, снимаю ножны и кладу его на землю.

– Как сказала Риика, это маяк, – объясняет Томас. – Давайте надеяться, что он приведет к нам Анну.

Он лезет в свою почтовую сумку и извлекает горсточку благовонных палочек, протягивает их Кармель, чтобы она их зажгла, а затем задувает, прежде чем повтыкать в мягкую землю вокруг себя. Я насчитываю семь. Ароматный дымок завивается вверх легкими серыми колечками. Он делает глубокий вдох.

– И еще одно, – говорит он, беря в руки колотушку. – Не выходите из круга, пока все не кончится.

Лицо его принимает характерное выражение «эх, была не была», и мне хочется сказать ему, чтобы он был осторожен, но вся моя физиономия кажется парализованной. Моргнуть и то проблема.

Томас перекатывает запястье, и бубен отзывается; звук у него низкий и плотный. У него тяжелый, гулкий призвук, и, хотя я совершенно уверен в отсутствии у Томаса навыков барабанщика, каждый удар кажется продуманным. Как по писаному. Даже когда он меняет темп и продолжительность касания. Время идет. Не знаю, сколько его прошло. Может, тридцать секунд, может, десять минут. Гул бубна вырубает все мои чувства. Воздух кажется густым от благовоний, а в голову словно прибой снаружи бьется. Бросаю взгляд на Кармель. Она часто моргает, на лбу выступили несколько капель пота, но бдительности не утратила.

Томас дышит медленно и неглубоко, словно в такт ритму. Вот он останавливается, затем отбивает отдельные удары. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Затем вступает заново, на сей раз быстрее и ниже. Источаемый благовонными палочками дым колышется туда-сюда. Это происходит. Он нащупывает путь.

– Кармель, – шепотом окликаю я и протягиваю руку над своим атамом, лежащим на земле. Она хватает меня за запястье и подносит Томасов нож к моей ладони.

– Кас, – шепчет она и мотает головой.

– Давай, нормально все, – говорю.

Она сглатывает, потом закусывает губу. Ведет клинком по мякоти моей ладони. Сначала просто тупое давление, а затем короткая жаркая боль. Кровь капает на мой атам, забрызгивая клинок. Она почти шипит. А может, и вправду шипит. В воздухе что-то происходит; что-то движется вокруг нас как змея, и поверх гудения бубна в уши врывается свист ветра – только вот ветра-то нет. Дым от благовоний не сдувает. Он безостановочно завивается вверх.

– Так и должно быть? – спрашивает Кармель.

– Не волнуйся. Все в порядке, – отвечаю я, хотя понятия не имею.

Но, что бы ни происходило, ритуал работает – и в то же время не работает. Процесс идет, но слишком медленно. Все внутри круга напряжено, словно нечто стремится вырваться из клетки. Воздух густой и вязкий, и мне жаль, что нет луны, а то темно до ужаса. Надо было оставить походный фонарь включенным.

Кровь все еще капает из моей ладони на атам. Я не знаю, сколько я уже потерял. Вряд ли много, но мозг работает как-то криво. Я едва вижу сквозь весь этот дым, но не помню, когда это случилось, и удивляюсь, как всего от семи благовонных палочек может быть столько дыма. Кармель что-то говорит, но я ее не слышу, хотя и понимаю, что она почти кричит. Атам словно пульсирует. Вид его, залитого моей кровью, странен, почти противоестествен. Моя кровь на этом клинке. Моя кровь внутри его. Бубен бьет, и звук Томасова дыхания перекатывается в воздухе… или это мое дыхание, стук моего собственного сердца бухает в ушах.

К горлу подбираются толстые пальцы тошноты. Надо что-то делать, пока она меня не одолела или пока Кармель не запаниковала и не покинула круг. Рука моя дергается к бубну и прижимает натянутую кожу. Не знаю почему. Просто некий странный импульс. От прикосновения остается влажный красный след. С мгновение он держится, выделяясь яркостью и дикостью. А затем впитывается в поверхность бубна и исчезает, словно и не было никогда.

– Томас, дружище, я не знаю, сколько я еще так смогу, – шепчу я. – Сквозь дым я едва различаю поблескивание его очков. Он меня не слышит.

Воздух рассекает девичий крик, пронзительный и свирепый. И это не Кармель. Этот вопль мясницким ножом вонзается в уши, и, даже не успев еще различить первые черные пряди змеящихся волос, я понимаю, что у Томаса получилось. Он нашел ритм Анны.

Когда это началось, я старался не загадывать вперед, не ожидать ничего. Оказывается, в этом не было необходимости. То, что я вижу перед собой сейчас, я ни за что не сумел бы вообразить.

Анна врывается в круг, как если бы Томасов бубен вытянул ее из иного измерения. Она разрывает воздух между нами словно акустическим ударом и бьется о невидимую поверхность в трех футах над землей. Это не тихая девочка в белом, которую он звал, но оплетенная черными венами богиня, чудовищная и прекрасная, пропитанная алым. Черные волосы тучей клубятся у нее за спиной, и у меня кружится голова. Она прямо передо мной, вся в красных потеках, и на миг я забываю почему и что я хотел сказать. Кровь капает с ее платья, но до земли не долетает, потому что на самом деле она не там, где эта земля. Мы просто смотрим в открытое окно.

– Анна, – шепчу я. Она скалится, угольно-черные зрачки расширяются. Но вместо ответа она трясет головой и зажмуривается. Ее кулаки молотят по невидимой поверхности.

– Анна, – повторяю я громче.

– Тебя здесь нет, – говорит она, глядя вниз, и в груди у меня разливается облегчение, обнажая мои упругие внутренности. Она слышит меня. Это уже кое-что.

– Тебя здесь тоже нет, – говорю я.

Ее вид. Ее великолепие. Я ничего не забыл, но оттого, что я снова это вижу, у меня сносит крышу.

Она припадает к земле и шипит словно обороняющаяся кошка.

– Ты просто плод моего воображения, – возражает она – как я, в точности как я.

Бросаю взгляд на Томаса, держащего ритм на бубне и дышащего ровно, размеренно. От ворота его футболки растекается темное кольцо пота, от напряжения по лицу пробегают судороги. Похоже, времени у нас не много.

– Именно это я и подумал, – говорю, – когда ты впервые показалась в моем доме. Именно это я твердил себе, когда ты залезала в топку или выбрасывалась из моего окна.

Лицо у Анны дергается – как мне кажется, от осторожной надежды. Разобрать довольно трудно – трудно читать эмоции сквозь черные вены.

– Это правда ты? – спрашиваю я.

– Не знаю, – бормочет она рассеянно. – Я была брошена. Вниз, на камни. Меня затянуло. Затянуло внутрь, чтобы сжечь. – Она содрогается, наверное от воспоминаний, и я тоже. Но надо сосредоточиться на главном.

– Девушка, на которую мы сейчас смотрим, – это ты? – Времени нет, но я не знаю, что говорить. У нее такой растерянный вид. Это правда была она? Она просила моей помощи?

– Ты меня видишь? – спрашивает она, и не успеваю я ответить, как черная богиня тает.

Черные вены уходят в бледную кожу, волосы утихомириваются и становятся темно-каштановыми, безжизненно свисая по плечам. Когда она встает на колени, вокруг бедер складками собирается знакомое белое платье. На нем черные пятна. Руки беспокойно шарят по подолу, но взгляд темных яростных глаз по-прежнему не уверен. Они то тускнеют, то вспыхивают снова.

– Я не вижу тебя. Только темноту. – Тихая спотыкающаяся речь пронизана сожалением.

Я не знаю, что сказать. На костяшках пальцев у нее свежие ссадины, руки в лиловых синяках. Плечи иссечены узкими шрамами. Этого не может быть.

– Почему я тебя не вижу?

– Не знаю, – быстро говорю я.

Между нами завивается дым, и я с облегчением отвожу глаза, чтобы моргнуть. В горле стоит ком.

– Это просто окно, которое сумел открыть Томас, – говорю я.

Все это неправильно. Где бы она ни была, ей полагается находиться не там. Шрамы на руках. Синяки.

– Что с тобой произошло? Откуда у тебя эти шрамы?

Она с некоторым удивлением оглядывает себя, словно только сейчас осознает свои раны.

– Я знала, что вы в безопасности, – негромко произносит она. – После нашего перехода. Я знала. – Она улыбается, но в улыбке нет подлинной радости. У нас нет на это времени.

С трудом сглатываю:

– Где ты?

Ее волосы падают на лицо, она смотрит в никуда. Я даже не знаю, верит ли она, что мы разговариваем по-настоящему.

– В аду, – шепчет она, как само собой разумеющееся. – Я в аду.

Нет. Нет, там ей не место. Не туда она должна была отправиться. Ей полагался покой. Она была… осекаюсь – потому что хрена ли я знаю? Не я принимаю эти решения. Просто я этого хотел и старался в это верить.

– Ты просишь меня о помощи, так? Поэтому ты показывала мне все эти вещи?

Она мотает головой:

– Нет, я не думала, что ты действительно сможешь увидеть. Я не думала, что это реально. Я просто воображала тебя. Так было легче – если я могла видеть твое лицо. – Она снова трясет головой. – Прости. Я не хотела, чтобы ты видел.

По изгибу плеча тянется сморщенный заживающий порез. Это неправильно. Не знаю, кто там что решает, но теперь решать буду я. То, что сейчас, невыносимо.

– Анна, послушай. Я собираюсь вытащить тебя обратно. Я намерен отыскать способ вернуть тебя домой. Ты понимаешь?

Она резко поворачивает голову вправо и напряженно замирает, словно прячущаяся от охотника дичь. Я инстинктивно тоже замолкаю и наблюдаю, как часто поднимается и опадает ее грудная клетка. Спустя несколько долгих мгновений она расслабляется.

– Тебе надо уходить, – говорит она. – Он найдет меня здесь. Он услышит тебя.

– Кто? Кто тебя найдет?

– Он всегда меня находит, – продолжает она, словно не слыша. – И тогда он жжет. И режет. И убивает. Я не могу одолеть его здесь. Не могу победить. – В каштановой копне начинают проступать черные пряди. В голове ее появляется отстраненность. Она висит на ниточке.

– Ты с кем угодно справишься, – шепчу я.

– Это его мир. Его правила. – Теперь она говорит просто в пустоту, снова припав к земле. Сквозь белую ткань начинает просачиваться кровь. Волосы шевелятся и чернеют.

О чем я, черт подери, думал, затевая это?! В миллион раз хуже видеть ее перед собой и все же в ином мире. Я стискиваю кулаки, чтобы удержаться и не протянуть к ней руку. Перекатывающийся между нами дым насыщен энергией в сотню тысяч вольт. На самом деле до нее не дотянуться. Это всего лишь магия. Иллюзия, вызванная к жизни бубном из человеческой кожи и моей кровью, стекающей по моему атаму. Где-то справа от меня Кармель что-то говорит, но я не слышу, а сквозь дым ничего не видно.

Земля под Анниным телом дрожит. Она упирается руками и съеживается от раздающегося неподалеку рева. Нечеловеческий звук отражается от миллионов стен. По спине у меня течет пот, ноги двигаются сами собой – ее страх заставляет меня привстать.

– Анна, скажи, как отыскать тебя. Ты знаешь?

Она зажимает руками уши и яростно мотает головой. Окно между нами истончается или расширяется, не разобрать – гадкий запах гнили и мокрых камней проплывает мимо моего носа. Окно не может закрыться. Я разорву его настежь. Пусть меня сожжет – мне по фигу. Когда она пожертвовала собой ради нас, когда утащила его вниз…

И внезапно я понимаю, кто там с ней.

– Это он, да?! – ору я. – Это обеат? Ты заперта вместе в ним?!

Она резко и неубедительно трясет головой.

– Анна, не лги!

Я останавливаюсь. Не важно, что она говорит. Я знаю. Что-то в груди у меня сворачивается змеей. Ее шрамы. Как она ежится, словно привычная к побоям собака. Он ломает ей кости. Убийца. Убийца.

Глаза у меня жжет. Дым густой, я чувствую его щеками. Где-то рядом бьет бубен, все громче и громче, но я уже не понимаю, откуда идет звук – справа, слева или сзади. Не отдавая себе отчета, встаю.

– Я иду за тобой! – перекрикиваю я гудение бубна. – И я иду за ним! Скажи мне как. Скажи мне, как туда попасть!

Она шарахается прочь. Дым, ветер, крик, и невозможно понять, с какой стороны все это. Понижаю голос:

– Анна. Чего ты от меня хочешь?

С мгновение мне кажется, что она так и будет молчать. Она дышит глубоко, со всхлипом, на каждом вдохе глотая слова. Но затем она смотрит на меня, прямо на меня, мне в глаза, и уже не важно, что она говорила раньше. Она видит меня. Я знаю, что видит.

– Кассио, – шепчет она, – вытащи меня отсюда.

Глава 11

Первым делом до меня доходит, что Кармель лупит меня по щекам. Затем приходит реальная боль. Голова как на части расколота, на три, а то и на все четыре – так болит. Рот весь в крови, и язык тоже. На вкус как старые монетки, а судя по специфическому онемению в теле с оттенком затухающей вибрации, я недавно пролетел по воздуху и приземлился довольно жестко. Мой мир состоит из боли и зыбкого желтого света. Доносятся знакомые голоса. Кармель и Томаса.

– Что произошло? – спрашиваю. – Где Анна?

Моргаю, туман перед глазами рассеивается. Походный фонарь сияет желтым светом. Кармель стоит рядом со мной на коленях, лицо перемазано грязью, из носа течет струйка крови. Томас рядом с ней. Вид у него оглушенный и побитый, он буквально промок от пота, но крови на нем нет.

– Я не знала, что еще делать, – говорит Кармель. – Ты тянул туда руки. Ты не отвечал мне. По-моему, ты меня даже не слышал.

– Я не мог, – говорю и приподнимаюсь на локтях, стараясь не слишком трясти головой. – Колдовство вышло сильное. – Дым и бубен… Томас, ты в порядке? – Он кивает и слабо изображает пальцами ОК. – Я что, пытался коснуться ее? Это и вызвало удар?

– Нет, – отвечает Кармель. – Я схватила атам и сожгла на нем твою кровь, как велел Томас. Я же не знала, что это будет так… я не знала, что нож заколбасит, как неисправную ракету. Я его едва удержала.

– Я тоже не знал, – бормочет Томас, – а то бы никогда не попросил тебя это сделать. – Он прижимает ладонь к ее щеке, и Кармель позволяет прикосновению продлиться немного, а затем отмахивается.

– Я подумала, ты попытаешься пролезть туда, – говорит она.

В ладонь что-то вжимается – атам. Томас и Кармель берут меня под руки и помогают встать.

– Я не знала, что еще делать.

– Ты все сделала правильно, – говорит ей Томас. – Попробуй он пролезть, его, скорее всего, наизнанку бы вывернуло. Это было просто окно, не дверь. И не врата.

Обвожу взглядом кусок земли, на котором некогда стоял Аннин дом. Земля в круге темнее остальной и покрыта завивающимися узорами, словно дюны в пустыне. Приземлился я футах в десяти от того места, где сидел.

– А дверь существует? – громко спрашиваю я. – Существуют врата?

Томас резко вскидывает на меня взгляд. На подгибающихся ногах он обходит остатки круга, собирая разбросанное добро: бубен, колотушку, декоративный атам.

– О чем ты говоришь? – спрашивают они оба.

В голове у меня по ощущениям гоголь-моголь, а спина наверняка в таких синяках, словно по ней бегемоты прыгали, но я помню все случившееся. Я помню, что говорила Анна и как она выглядела.

– Я говорю о вратах, – повторяю я. – Достаточно больших, чтобы в них пройти. Я говорю о том, чтобы открыть врата и привести ее обратно.

Несколько минут я слушаю, как они кудахчут и убеждают меня, что это невозможно. Говорят всякое типа «ритуал не для этого затевался». Рассказывают мне, что я убьюсь. Возможно, они правы. Даже наверняка. Но это не имеет значения.

– Послушайте меня, – говорю я, старательно отряхивая джинсы и убирая атам обратно в ножны. – Анна не может там оставаться.

– Кас, – начинает Кармель, – это безумие.

– Ты же ее видела, да? – возражаю я, и они виновато переглядываются.

– Кас, ты знал, как это могло обернуться. Она… – Кармель сглатывает. – Она убила множество людей.

Я резко разворачиваюсь к ней, и Томас встает между нами.

– Но она спасла нас, – говорит он, и Кармель бормочет:

– Знаю.

– Он тоже там. Обеат. Ублюдок, убивший моего отца. И я не позволю, чтобы он целую вечность питался ею. – Стискиваю рукоять атама так, что у меня костяшки хрустят. – Я намерен пройти сквозь врата. И засунуть это ему в глотку, чтоб он им подавился.

При этих моих словах они оба ахают. Смотрю на них, побитых и замызганных, как пара старых ботинок. Они храбрые; они оказались храбрее, чем я полагал и чем имел право от них ожидать.

– Если мне придется сделать это в одиночку, я пойму. Но я ее вытащу.

Я уже на полпути к машине, когда начинается спор. До меня доносится голос Кармель: «само убийственная затея» и «это безнадежно, и точка». А потом я уже слишком далеко и не слышу их.

Правду говорят, что чем больше ответов, тем больше вопросов. Всегда оказывается, что надо узнать еще что-то, еще что-то выяснить, еще что-то сделать. Итак, теперь я знаю, что Анна в аду. И теперь мне надо понять, как ее оттуда вытащить. Сижу за кухонным столом, ковыряю мамин омлет с грибами и чувствую себя засунутым в пушечный ствол. Столько всего надо сделать. Какого черта я торчу здесь, тыкая вилкой в эти мерзкие яйца?!

– Тост хочешь?

– Не особенно.

– Что с тобой такое? – Мама садится напротив, на ней вытертый по краям банный халат.

Вчера вечером я добавил ей еще седины, явившись домой с побитым черепом. Она бодрствовала, пока я спал, и будила меня каждые полтора часа, дабы убедиться, что у меня нет сотрясения и я не умираю. Вчера вечером она ни о чем не спрашивала. Полагаю, ей хватило облегчения оттого, что я жив. А может, отчасти ей и не хотелось знать.

– Бубен сработал, – тихо говорю я. – Я видел Анну. Она в аду.

Глаза ее вспыхивают и тут же гаснут.

– В аду? – переспрашивает она. – Где пламя и сера? И мелкий такой красный чувак с большой вилкой и остроконечным хвостом?

– Тебе смешно?

– Разумеется нет, – отвечает она. – Просто я никогда не думала, что ад существует на самом деле. – И она тоже не знает, что сказать.

– Для справки: остроконечных хвостов я не видел. Но она в аду. Или в аналогичном месте. Думаю, не важно, тот самый это ад или другой.

Мама вздыхает:

– Полагаю, если десятилетиями убивать людей, потом приходится многое искупать. Мне это кажется несправедливым, но… мы ничего не можем с этим поделать, солнышко.

Искупление. От этого слова я впериваюсь в нее таким яростным взглядом, что кажется, у меня из глаз тепловые лучи бьют.

– На мой взгляд, – говорю я, – все это полная херня.

– Кас.

– И я ее вытащу.

Мамин взгляд упирается в тарелку:

– Ты знаешь, что это невозможно. Ты знаешь, что тебе это не под силу.

– Думаю, под силу. Мы с друзьями только что открыли окно между нашим миром и адом, и я готов спорить, мы сумеем открыть и дверь.

Повисает длинная звенящая пауза.

– Это невозможное дело, но даже попытка его провернуть, вероятно, убьет тебя.

Я стараюсь помнить, что она моя мать и это ее обязанность – рассказывать мне про невозможное, поэтому я типа киваю. Но она видит меня насквозь и ощетинивается. На одном дыхании она грозится увезти мою задницу из Тандер-Бея, подальше от Томаса с его колдовскими штучками. Она даже говорит, что отберет атам и оправит его Гидеону.

– Ты вообще слушаешь? Когда Гидеон или я что-нибудь тебе говорим, ты нас слушаешь? – Губы ее сжаты в тонкую жесткую линию. – Мне ненавистно то, что случилось с Анной. Это несправедливо. Возможно, это худший случай несправедливости, какие мне доводилось видеть. Но ты в это не полезешь, Кас. Однозначно нет.

– Нет, полезу, – рычу я. – И дело не только в ней. Это он. Тот гад, что убил папу. Он тоже там. Поэтому я отправлюсь за ним и убью его снова. Хоть тыщу раз буду его убивать. – Она начинает плакать, да я и сам опасно близок к этому. – Ты ее не видела, мам. – Она должна понять. Я не могу сидеть тут за столом и пытаться запихнуть в себя омлет, когда знаю, что Анна заперта там. Есть только одно дело, которым я должен заниматься, а я понятия не имею, с чего начать.

«Я люблю ее, – почти говорю я. – Как бы ты себя повела, если бы это был папа?» – почти говорю я. Но я выжат. Она утирает следы со щек, и я знаю, что думает она о цене, о том, чего нам это уже стоило. А я больше не могу об этом думать. Мне ужасно жаль, но не могу. Даже ради нее. Не тогда, когда надо делать дело.

Вилка лязгает о тарелку. С едой покончено. И со школой тоже. Осталось всего четыре дня, и это в основном классные часы и всякие собрания. Последний тест я сдал в прошлый четверг со средним баллом 4+. Вряд ли меня выгонят.

Черным лабрадорам не полагается есть арахисовое печенье. Молоко пить им тоже, наверное, не полагается. Но они однозначно любят и то и другое. Стеллина голова покоится у меня на коленях, а большую часть своей туши она ухитрилась взгромоздить на винно-красные подушки дивана, на котором я устроился. Она смотрит своими тюленьими глазами мне в лицо, потом на стакан молока у меня в руке, поэтому я наклоняю его, чтобы большой розовый язык мог приступить к работе. Закончив, она в благодарность громко облизывает мне ладонь.

– На здоровье, – отвечаю я и чешу ее за ухом.

Все равно есть не хотелось. Я приперся в магазин сразу после незавтрака, чтобы повидать Морврана. Они с Томасом явно просидели большую часть ночи за обсуждением ритуала – взгляд из-под очков задумчивый и сочувственный. К тому же Морвран мгновенно усадил меня на этот диван и притащил еды. Почему меня все время пытаются накормить?

– Вот, выпей, – говорит Морвран, появляясь словно ниоткуда, и сует мне в лицо кружку с каким-то вонючим травяным пойлом. Я отшатываюсь:

– Что это?

– Восстановительный отвар корня ангелики. Со щепоткой татарника. После того что обеат проделал прошлой осенью с твоей печенкой, тебе нужно ее беречь.

Скептически разглядываю кружку. Питье горячее, но пахнет так, словно заваривали его на болотной воде.

– А это безопасно?

– Если ты не беременный, – фыркает он. – Я позвонил Томасу. Он уже едет. Утром он отправился в школу, думал, ты там будешь. Телепат, а?

Мы как бы улыбаемся и хором произносим Томасовым голосом: «Это срабатывает только время от времени». Я опасливо отхлебываю зелье. На вкус оно еще хуже, чем на запах, – горькое и почему-то почти соленое.

– Отвратительно.

– Ну, предполагалось, что молоко создаст в желудке обволакивающий эффект, а печенье отобьет привкус во рту. Но ты же, идиот, все собаке скормил.

Он похлопывает Стеллу по корме, и псина рушится с дивана.

– Слушай, парень, – говорит Морвран. Тон его мрачен, и я отставляю питье. – Томас рассказал, что ты собираешься предпринять. Думаю, мне не надо напоминать, что скорее всего это тебя убьет.

Упорно разглядываю буро-зеленую жидкость. На языке вертится остроумное замечание из серии «если ваши зелья не прикончат меня раньше», и я с трудом сглатываю, чтобы не ляпнуть лишнего.

– Но, – вздыхает он, – я также не собираюсь говорить тебе, что шансов нет. У тебя есть стержень, сила расходится от тебя такими волнами, о каких я и не слыхивал. И исходит она не только от этого рюкзака. – Он указывает большим пальцем на рюкзак, лежащий рядом со мной на диване. Затем опускается на стул, положив руку на спинку соседнего, и проводит пятерней по бороде. Ему нужно что-то сказать мне, и это дается ему нелегко. – Томас намерен отправиться с тобой. Я не смог бы остановить его, даже если бы попытался.

– Я не позволю, чтобы с ним что-либо случилось, Морвран.

– Ты не можешь этого обещать, – голос его резок. – Думаешь, ты противостоишь просто силам той стороны? Тому темному уроду в дредах, который хочет выесть тебя до дна? Это бы тебе еще очень повезло.

Потягиваю зелье. Он снова о шторме. Об этой штуке, которую он чувствует, которая то ли надвигается на меня, то ли тянет меня, то ли ставит мне палки в колеса, или какую там чертовщину он нес в этой своей расплывчатой, бесполезной манере.

– Но вы не собираетесь уговаривать меня остановиться? – говорю я.

– Не знаю, можно ли это остановить. Может, ты должен пройти через это. Может, ты выйдешь с другой стороны. Может, на выходе ты будешь походить на совиную погадку. – Он поглаживает бороду, сбившись с мысли. – Смотри. Я тоже не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Но если мой внук пострадает или того хуже… – Он смотрит мне в глаза, – я превращусь в твоего врага. Понимаешь?

За эти месяцы Морвран и мне стал вроде дедушки. Быть его врагом мне хочется меньше всего.

– Я понимаю.

Рука его делает змеиный выпад и быстро хватает мою. За четверть секунды до того, как от прилива энергии у меня вскипает кровь, я замечаю кольцо: тонкий ободок из резных черепов. Я никогда не видел у него такого, но знаю, что это и каково его значение. Кольцо означает, что врагом моим станет не только Морвран, но и само вуду.

– Уж постарайся, – говорит он и отпускает меня.

От того, что прошло сквозь меня, на лбу выступает пот. И на ладонях тоже.

Звенит дверной колокольчик, и Стелла трусит встречать Томаса, цокая когтями по полу. С его приходом напряжение рассеивается, и мы с Морвраном переводим дух. Надеюсь, Томасова телепатия в данный момент не действует, а наблюдательностью он не отличается, а то бы принялся расспрашивать, чего это у нас такой неловкий и смущенный вид.

– Без Кармель нынче? – спрашиваю.

– Она дома с головной болью, – отвечает он. – Ты-то как себя чувствуешь?

– Так, словно пролетел двенадцать футов и приземлился на ожоги второй степени. А ты?

– Мутный и слабый, как вареная макаронина. Вдобавок я, кажется, забыл букву из алфавита. Не попросись я уйти, миссис Снайдер сама бы меня домой отправила. Сказала, у меня бледный вид. Решила, что это мононуклеоз[12].

Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ, и мы сидим в молчании. Оно странное и исполненное напряжения, но в то же время какое-то приятное. Хорошо задержаться здесь, не торопясь проскочить этот момент. Ведь что бы ни было сказано дальше, оно швырнет нас навстречу опасности, а мне кажется, ни один из нас не знает толком, куда это может завести.

– Что ж, как я понял, ты действительно намерен попробовать, – говорит Томас.

Я бы предпочел, чтобы голос его звучал увереннее и не так скептически. Пусть затея обречена, но незачем раскрашивать ее в цвета поражения с самого начала.

– Полагаю, да.

Он криво улыбается:

– Помощь нужна?

Томас. Он мой лучший друг, но до сих пор порой ведет себя как «хвостик». Разумеется, мне нужна его помощь. Более того, она мне необходима.

– Ты не обязан этого делать, – говорю я вслух.

– Но буду, – отвечает он. – Есть идеи, с чего начать?

Запускаю пятерню в волосы:

– Да не особенно. Просто свербит что-то делать, куда-то двигаться, словно где-то еле слышно тикают часы.

Томас пожимает плечами:

– Может, и тикают. Фигурально выражаясь. Чем дольше Анна остается там, где она сейчас, тем сложнее ей может оказаться перейти в другое место. Она просто врастет туда. Разумеется, это только предположение.

Предположение! Честно говоря, я бы сейчас вполне обошелся без абстрактных догадок и худших сценариев.

– Давай просто понадеемся, что это не настоящие часы, – говорю. – Она уже пробыла там слишком долго, Томас. И одной секунды слишком много после того, что она для нас сделала.

Мысли о том, что она сделала со всеми теми людьми у нее в подвале – всеми подростками, которых занесло в неподходящее место, и попавшими в ее паутину бродягами, – мимолетно отражаются на его лице. Другим участь Анны наверняка показалась бы справедливым наказанием. Возможно, так показалось бы многим. Но не мне. Анна была связана проклятием, наложенным на нее в миг гибели. И все ее жертвы – на самом деле не ее, она не убила бы этих людей по своей воле. Вот что говорю я. Но прекрасно понимаю, что никто из растерзанных Анной-в-Алом не поддержал бы мою точку зрения.

– Тут нам нельзя торопиться, Кас, – говорит Томас, и я соглашаюсь. Но и бесконечно топтаться на берегу мы не можем.

Глава 12

Морвран пишет Томасу записку, чтобы снять его с последних дней в школе: мол, тот свалился с тяжелой формой мононуклеоза. Каждый миг бодрствования мы проводим корпя над книгами – старыми, заплесневелыми томами, скопированными когда-то с еще более старых и заплесневелых. Сначала я был благодарен за возможность делать хоть что-то, чувствовать, что мы движемся вперед. Но спустя три дня, в течение которых мы спали урывками и питались исключительно бутербродами и замороженной пиццей, усилия наши не дали практически никаких результатов. Каждая книга оказывается тупиком: бесконечно рассуждая о контактировании с той стороной, но даже близко не упоминая о возможности пробиться туда, не говоря уж о том, чтобы что-то оттуда вытащить. В поисках информации я обзвонил всех своих знакомых – и ничегошеньки.

Мы сидим за Морврановым кухонным столом, окруженные очередной кучей бесполезных книжек, а Морвран тем временем добавляет картошку в кастрюлю с мясным рагу на плите. За окном птички перепархивают с дерева на дерево, а пара крупных белок дерется за птичью кормушку. Я не видел Анну с той ночи, когда мы ее вызвали. Не знаю почему. Себе я рассказываю, что она за меня боится, жалеет, что попросила забрать ее, и специально держится от меня подальше. Милая чушь. Может, даже правда.

– От Кармель новости есть? – спрашиваю я Томаса.

– Ага. Говорит, ничего интересного мы в школе не пропускаем. Там в основном всякие собрания и дружеские посиделки.

Фыркаю. Помнится, я подумал то же самое. Томас с виду не обеспокоен, но я гадаю, чего Кармель мне-то не позвонила. Не стоило нам оставлять ее одну так надолго. Ритуал ее здорово перетряхнул.

– А почему она не пришла? – спрашиваю.

– Ты же знаешь, как она к этому относится, – отзывается Томас, не поднимая глаз от книги, которую читает.

Постукиваю ручкой по открытой передо мной странице. Тут ничего полезного нет.

– Морвран, – говорю, – расскажи мне про зомби. Расскажи, как вудуисты и обеаты поднимают мертвых.

Краем глаза улавливаю легкое движение: Томас жестами показывает мне заткнуться.

– Что? – не понимаю я. – Они же возвращают людей из мертвых, так? Это и есть переход, если я правильно понимаю. Тут может оказаться нечто полезное для нас.

Морвран с резким стуком кладет ложку на разделочный стол и поворачивается ко мне с раздражением на лице:

– Для профессионального убийцы призраков ты задаешь слишком много дебильных вопросов.

– Что?

Томас пихает меня локтем в бок:

– Морвран обижается, когда люди говорят, будто вуду способно вернуть человека из мертвых. Это такой стереотип, понимаешь?

– Полнейшая голливудская чушь, – ворчит Морвран. – Эти зомби всего лишь несчастные упоротые бедолаги, которых накачали дрянью, похоронили, а потом выкопали. И потом они шаркают по округе, потому что в качестве наркотика использовался яд рыбы фугу, от которого у них мозги сварились всмятку.

Я прищуриваюсь:

– Так что, никогда ни одного настоящего зомби не было? Ни единого? Но ведь именно ими знаменита эта религия. – Последнего говорить не стоило. Морвран моментально выпучивает глаза и выдвигает челюсть вперед:

– Ни один настоящий вудуист никогда не пытался поднимать зомби. Невозможно вложить жизнь обратно туда, откуда она уже ушла. – Он поворачивается к своему рагу. Полагаю, тема закрыта.

– Мы так ни до чего не додумаемся, – бормочу я. – По-моему, все эти люди даже не знали, что собой представляет та сторона на самом деле. Думаю, они просто рассуждали о контактах с призраками, застрявшими здесь, на нашем плане.

– Почему бы тебе не позвонить Гидеону? – спрашивает Томас. – Ведь он больше всех знает про атам, верно? А Кармель говорила, что атам серьезно пульсировал в ходе ритуала. Именно поэтому она решила, что ты вот-вот туда сиганешь. Ей показалось, ты сможешь.

– Я Гидеону уже раз десять пытался дозвониться. Что-то у него там происходит. Он не отвечает и не перезванивает.

– С ним все в порядке?

– Думаю, да. Я это чувствую. Если бы нет, кто-нибудь узнал бы об этом и сообщил нам.

В кухне повисает молчание. Даже Морвран тише помешивает свое рагу, притворяясь, будто не слушает. Им обоим хочется узнать побольше о ноже. Морврану просто до смерти хочется, я в этом у верен. Но Гидеон рассказал мне все. Спел мне эту дурацкую песенку-загадку: «Кровь твоих предков выковала этот атам. Воины силы пролили кровь, чтобы унять духов…» – а остальное затерялось в толще времен. Задумавшись, я машинально произношу стишок вслух.

– Тетя Риика тоже что-то такое говорила, – замечает Томас негромко. Взгляд его рассеян, но в целом направлен в сторону рюкзака с атамом. По лицу расползается улыбка. – Боже, мы идиоты. Нож – это дверь? Раскачивается на петлях туда-сюда? Именно так Риика и говорила. Дверь никогда по-настоящему не закрывается. – Голос его наливается силой, глаза за стеклами очков округляются. – Вот почему ритуал с бубном обернулся не просто ветром с голосами, как предполагалось! Вот почему нам удалось открыть окно в Аннин ад. Именно поэтому, скорее всего, Анна изначально могла общаться с тобой оттуда. Из-за того пореза, который не отослал ее прочь. Она как бы вставила ногу в эту дверь.

– Погоди, – говорю. Атам представляет собой стальное лезвие с рукоятью из темного промасленного дерева. Он не из тех вещей, которые можно открыть и пройти сквозь них. Если только… Голова начинает болеть. Не силен я в этом метафизическом дерьме. Нож – это нож, а не одновременно еще и дверь. – Ты говоришь, при помощи ножа я могу вырезать ворота?

– Я говорю, что нож и есть ворота.

Нет, он меня убивает.

– О чем ты говоришь? Я не могу пройти сквозь нож. Мы не можем сквозь нож вытащить Анну.

– Кас, ты мыслишь категориями твердого тела, – объясняет Томас и улыбается Морврану, который, должен сказать, глядит на внука с изрядным уважением. – Помнишь Риикины слова? Не понимаю, как я раньше не догадался. Не думай о ноже. Думай о форме, скрытой за ножом, о том, чем атам является по сути. На самом деле это вообще не нож. Это дверь, замаскированная под нож.

– Ты мне крышу сносишь.

– Нам просто надо найти людей, которые научат нас, как воспользоваться им по-настоящему, – продолжает Томас, глядя уже не на меня, а на Морврана. – Нам надо выяснить, как ее распахнуть.

Теперь, когда я таскаю в рюкзаке целые ворота, он кажется тяжелым. Томас от возбуждения чуть в воздухе не порхает, но я никак не возьму в толк, что он хочет сделать. Он хочет открыть нож. Говорит, что на обратной стороне ножа находится Аннин ад? Нет. Нож – это нож. Он мне по руке. На обратной стороне ножа… обратная сторона ножа. Но кроме этой интуитивной догадки оттолкнуться нам не от чего, и каждый раз, когда я принимаюсь расспрашивать его насчет осуществимости затеи, он улыбается мне, словно он Йода, а я просто не обладающий силой тупица.

– Без Гидеона нам не обойтись, это точно. Нужно больше узнать о том, откуда нож взялся и как использовался в прошлом.

– Конечно, – соглашаюсь я.

Томас ведет машину немного слишком быстро и не настолько внимательно, как хотелось бы. И когда он тормозит перед знаком остановки возле школы, это получается неожиданно, и меня швыряет вперед так, что я едва не падаю на приборную панель.

– Кармель по-прежнему не берет трубку, – бормочет он. – Надеюсь, нам не придется заходить и искать ее.

Сомневаюсь. Когда мы поднимаемся на холм, кажется, что почти вся школа тусуется снаружи вокруг спортплощадки и парковки. Разумеется – сегодня же последний учебный день. А я даже не заметил.

Томасу не требуется много времени, чтобы найти Кармель: ее светлые волосы сияют на несколько оттенков ярче, чем у всех остальных. Она в центре толпы, смеется, рюкзак на земле, прислоненный к ногам. Заслышав характерное тарахтение «Темпо», она бросает быстрый взгляд в нашу сторону, и лицо ее каменеет. А затем улыбка возвращается, словно и не пропадала.

– Может, нам стоит подождать и позвонить ей позже, – говорю я, не знаю почему. Несмотря на статус школьной королевы, Кармель в первую очередь наш друг. Или, по крайней мере, была им.

– Чего ради? – отзывается Томас. – Ей же захочется узнать о нашей идее.

Пока он втискивается на ближайшее свободное место и паркует машину, я помалкиваю. Может, он и прав. В конце концов, раньше ей всегда хотелось знать.

Когда мы вылезаем, Кармель стоит к нам спиной. Она в кругу людей, но как-то ухитряется по-прежнему выглядеть его центром. Все остальные хотя бы чуточку повернуты в ее сторону, даже если разговаривают не с ней. Что-то здесь не так, и мне внезапно хочется сграбастать Томаса за плечи и развернуть его. «Нам здесь не место!» – вопит что-то в моей крови, не знаю почему. Окружающих Кармель людей я видел и прежде. Это те, с кем я перекидывался парой фраз на ходу и кто всегда был достаточно приветлив. Натали и обе Кэти здесь. А также Сара Салливан и Хейди Трико. Парни в этой группе представляют собой остатки Троянской Армии: Джордан Дрисколл, Нэт Бергстром и Дерек Пиммс. Они знают, что мы приближаемся, но никто никак на это не реагирует. И улыбки у них словно застывшие. И вид триумфальный. Будто у кошек, сожравших целую стаю канареек.

– Кармель, – окликает Томас и пробегает несколько последних разделяющих их шагов.

– Привет, Томас, – говорит она и улыбается.

Мне она ничего не говорит, и все прочие тоже не обращают на меня внимания. Лица у всех хищные, и смотрят все на Томаса, а тот ничего не замечает.

– Привет, – говорит он, а когда она ничего не отвечает и просто стоит, выжидательно глядя на него, начинает запинаться. – Э, ты на телефон не отвечала.

– Ага, я просто тусовалась, – пожимает она плечами.

– Я думал, у тебя мононуклеоз или что-то такое, – с ухмылкой встревает Дерек. – Но я понятия не имею, как ты его подцепил.

Томас становится на несколько дюймов меньше. Мне хочется что-нибудь сказать, но разговор должна вести Кармель. Это ее друзья, и в любой нормальный день они бы поостереглись говорить Томасу гадости. В любой нормальный день Кармель порвала бы их за один только «не такой» взгляд в его сторону.

– Ну… это… можно нам тебя на минутку, поговорить? – Руки Томас засунул глубоко в карманы, осталось только начать ковырять землю ножкой. А Кармель просто стоит, словно ее это не касается.

– Конечно, – бросает она с очередной полу улыбкой. – Я позвоню вам. Попозже.

Томас не знает, что делать. На кончике языка у него так и вертится вопрос, что происходит, а я могу только держать собственный язык за зубами, лишь бы не сказать ему промолчать и самому им больше ничего не сказать. Они не заслужили удовольствия видеть у него такое лицо.

– Или, может, завтра, – говорит Дерек, становясь ближе к Кармель. Смотрит он на нее так, что Томас меняется в лице. – Сегодня мы гуляем, да? – Он прикасается к ней, рука его змеей обвивает ее талию, и Томас бледнеет.

– Наверное, я позвоню вам завтра, – говорит Кармель.

Она не делает движения, чтобы высвободиться из Дерековой хватки, и едва заметно морщится, когда Томас съеживается.

– Пойдем, – говорю я наконец и беру его за плечо.

Стоит мне коснуться его, он поворачивается и направляется обратно к машине, почти бегом, униженный и сломленный, я даже думать не хочу насколько.

– А вот это уже настоящее скотство, Кармель, – говорю я, а она скрещивает руки на груди.

На миг мне кажется, она сейчас заплачет. Но в итоге она не делает ничего, просто смотрит в землю.

По дороге от школы до моего дома в машине стоит звенящая тишина. В голову не лезут никакие подходящие слова, и я чувствую себя совершенно бесполезным. Сказывается недостаток опыта дружбы. Томас кажется хрупким, словно осенний лист. У кого-нибудь другого нашлись бы слова, анекдот какой или байка. Кто-нибудь другой знал бы, что делать, а не сидел бы тупо на пассажирском сиденье, маясь от неловкости.

Не знаю, был ли у Томаса с Кармель настоящий роман. Она могла бы отвертеться от обвинений в неверности, сославшись на его формальное отсутствие. Но в том-то и дело. В формальности. Потому что и она, и я, и все остальные знают, что Томас в нее влюблен. И последние полгода она вела себя так, словно тоже его любит.

– Мне… м-м-м, просто надо побыть некоторое время одному, ладно, Кас? – говорит он, не глядя на меня. – Я не собираюсь бросаться на машине в водопад или еще чего, – добавляет он, силясь улыбнуться. – Мне просто надо побыть одному.

– Томас. – Кладу ему руку на плечо, но он мягко убирает ее. – Ладно, чувак, – говорю я и открываю свою дверь. – Просто свистни, если что понадобится. – И выхожу.

Должны быть еще какие-то слова, лучшие, чем находятся у меня. Но максимум, что я могу, это смотреть прямо перед собой и не оглядываться.

Глава 13

Дом как-то печально тих. Я замечаю это, как только вхожу. В нем нет ничего, связанного со мной, ни живого, ни мертвого, и почему-то от этого он представляется не столько безопасным, сколько бесплотным. Издаваемые им звуки – шорох и щелчок закрывающейся входной двери, скрип половиц – глухи и обыкновенны. А может, мне просто так кажется, потому что я ощущаю себя зависшим посреди крушения поезда. Вокруг все рушится, а я ничем не могу помочь. Томас и Кармель расстаются, Анну рвет на части. А я ни хрена не могу поделать ни с тем ни с другим.

С последней ссоры насчет похода за Анной в ад я маме и пяти слов не сказал, поэтому, когда я прохожу мимо кухонного окна и вижу ее на заднем дворе в позе лотоса перед зачуханным черемуховым деревцем, я едва не подпрыгиваю. На ней легкое летнее платье, а вокруг горят несколько белых свечей, три, насколько мне видно. Какой-то дымок, видимо от благовоний, плывет у нее над головой и исчезает. Я не узнаю ритуал, поэтому выхожу в заднюю дверь. В последнее время мама колдует в основном на коммерческой основе. Только при особых обстоятельствах она тратит время на личные дела. Поэтому извините, но, если она пытается привязать меня к дому или заклясть на непричинение самому себе вреда, я съезжаю.

Когда я подхожу, она ничего не говорит – даже не оборачивается, когда на нее падает моя тень. К подножию дерева прислонена Аннина фотография. Та самая, которую я осенью вырвал из газеты. Я всегда ношу ее с собой.

– Где ты это взяла? – спрашиваю.

– Вынула утром у тебя из бумажника, пока ты к Томасу не уехал, – отвечает она.

Голос у нее печальный и безмятежный, в нем еще звучат отголоски только что совершившегося ритуала. Руки у меня повисают плетьми. Я был готов сцапать фотографию, но воля просто вытекла у меня из пальцев.

– Что ты делаешь?

– Молюсь, – просто отвечает она, и я плюхаюсь рядом с ней на траву.

Огоньки на фитильках свечей маленькие и неподвижные, будто твердые. Виденный мной у мамы над головой дымок исходит от кусочка янтарной смолы, лежащего на плоском камне, – он тихонько горит синим и зеленым.

– А сработает? Она почувствует?

– Не знаю. Может быть. Вероятно, нет, но я надеюсь, что да. Она так далеко. За гранью.

Помалкиваю. Для меня она достаточно близко, связанная со мной достаточно сильно, чтобы найти дорогу назад.

– У нас есть зацепка, – говорю. – Атам. Возможно, нам удастся его использовать.

– Как использовать? – Голос звучит отрывисто; она бы предпочла не знать.

– Возможно, он сумеет открыть дверь. Или сам является дверью. Может, нам удастся открыть его самого. – Мотаю головой. – Томас лучше объясняет. Хотя на самом деле нет.

Мама вздыхает, глядя на Аннину фотографию. На ней это шестнадцатилетняя девушка с темно-каштановыми волосами, в белой блузке и с неуловимой улыбкой.

– Я понимаю, почему ты должен это сделать, – говорит наконец мама. – Но не могу заставить себя хотеть, чтобы ты это сделал. Понимаешь?

Киваю. На большее рассчитывать не приходится, и на самом деле я и о таком-то просить не смел. Она делает глубокий вдох и, не поворачивая головы, задувает все свечи разом, вызывая у меня улыбку. Это старинный ведьминский салонный фокус – пока я был маленький, она всегда так делала. Затем задувает янтарную смолу и тянется за снимком Анны. И возвращает его мне. Пока я убираю его в бумажник, она достает из-под колена тонкий белый конверт.

– Пришло тебе сегодняшней почтой, – говорит она. – От Гидеона.

– От Гидеона? – рассеянно откликаюсь я и беру конверт.

Странновато как-то. Обычно, если он нам что-то присылает, это оказывается громадная посылка с книгами и мамино любимое овсяное печенье в шоколаде. Но когда я вскрываю конверт и вытряхиваю на ладонь его содержимое, из него выпадает всего лишь старая размытая фотография.

Вокруг раздается восковое постукивание – мама собирает свечи. Она обращается ко мне, задает какой-то невнятный вопрос, обходя дерево, размазывая янтарный пепел по камню. Я не слышу толком, что она говорит. Я во все глаза смотрю на фотографию, которую держу в руке.

На снимке перед алтарем стоит фигура в рясе и капюшоне. За ней еще фигуры, одетые так же, в красные рясы. Это фото Гидеона, проводящего ритуал, с моим атамом в руке. Но буксовать мой мозг заставляет не это, а тот факт, что у остальных фигур на фотографии, похоже, в руках тоже мой атам. На картинке по меньшей мере пять абсолютно одинаковых ножей.

– Что это? – спрашиваю я и показываю снимок маме.

– Это Гидеон, – рассеянно отвечает она, а затем замирает, когда видит атамы.

– Я знаю, что Гидеон, – говорю. – Но они-то кто? И что это, черт подери, за штуки? – указываю я на ножи.

Мне хочется верить, что это муляжи. Подделки. Но почему? И что, если это не так? Где-то там существуют другие люди, занимающиеся тем же, что и я? Как же я не знал? Об этом я думаю в первую очередь. А затем – о том, что смотрю на людей, создавших атам. Но это не может быть правдой. По папиным словам, и Гидеоновым тоже, атам чуть ли не старше земли, на которой я стою.

Мама все еще смотрит на фотографию.

– Ты можешь это объяснить? – спрашиваю я, хотя очевидно, что она не может. – Почему он послал мне это? Без пояснений?

Она нагибается и поднимает разорванный конверт.

– Не думаю, что это он, – говорит она. – Адрес его, а вот почерк – нет.

– Когда ты последний раз с ним связывалась? – спрашиваю я, прикидывая, не случилось ли чего.

– Только вчера. У него все хорошо. И о письме он не упоминал. – Она оглядывается на дом. – Я позвоню ему и спрошу.

– Нет, – вдруг говорю я, – не делай этого. – Откашливаюсь, гадая, как объяснить свою мысль, но, когда она вздыхает, понимаю, что она уже знает. – Думаю, мне нужно туда поехать.

Возникает крохотная пауза.

– Ты просто хочешь собрать вещи и отправиться в Лондон? – Она моргает. Это не категоричное «нет», которого я ожидал. На самом деле я, кажется, никогда не видел такого любопытства в маминых глазах. Дело в картинке. Она тоже это чувствует. Пославший ее, кем бы он ни был, сделал это в качестве приманки, и она действует на нас обоих.

– Я лечу с тобой, – говорит она. – Утром закажу билеты.

– Нет, мам. – Кладу руку ей на плечо и молюсь, чтобы мне удалось ее убедить. Она не может поехать вместе со мной. Потому что некто, или нечто, хочет, чтобы туда отправился я. Все это напряжение, о котором толковал Морвран, эта буря притяжений и отталкиваний – я наконец ее чувствую. Эта фотография вовсе не фотография – это большой и толстый знак. И если я последую за ним, он приведет меня к Анне. Нутром чую.

– Смотри, – говорю, – я поеду к Гидеону. Он объяснит это и убережет меня от беды. Я знаю, он это сделает.

Она бросает взгляд на снимок, на лице ее мелькает сомнение. Она не готова позволить одной-единственной картинке изменить ее мнение о человеке, которого мы оба знаем большую часть нашей жизни. По правде говоря, я тоже к этому не готов. Гидеон все объяснит, когда я туда доберусь.

– Кто бы ни был изображен на этой фотографии, – говорит она, – по-твоему, они знают про атам? Про то, откуда он взялся?

– Да. – И Гидеон, думаю, тоже знает. По-моему, всегда знал.

– И думаешь, они знают, как его открыть – как говорил Томас?

– Да, – повторяю я.

И более того. Все сходится. Мама смотрит на деревце, на черный мазок пепла, оставшийся от ее молитвы.

– Я хочу, чтобы ты кое-что для меня сделал, Кас, – говорит она отстраненным голосом. – Я знаю, ты хочешь ее спасти. Понимаю, ты должен. Но когда придет время, если цена окажется слишком высока, я хочу, чтобы ты вспомнил, что ты мой сын. Обещаешь?

Силюсь улыбнуться:

– Почему ты думаешь, что обязательно будет цена?

– Цена есть всегда. Так ты обещаешь?

– Обещаю.

Она мотает головой и отряхивает траву и пыль с платья, решительно отметая серьезность предыдущего момента.

– Возьми с собой Томаса и Кармель, – говорит она. – Я могу купить им билеты.

– Тут возникает проблема, – и я рассказываю ей о случившемся. На миг мне кажется, что у нее есть идея – что мне следовало бы сделать или как их помирить, – но затем она качает головой.

– Мне жаль, Кас, – говорит она и гладит меня по руке, словно это меня только что бросили.

Проходит полтора дня, а от Томаса даже эсэмэски нет. Ловлю себя на том, что проверяю телефон каждые пять минут, словно влюбленная школьница, гадая, не стоит ли ему позвонить или лучше оставить его в покое. Может, им с Кармель удалось поговорить. В таком случае не хочу им мешать. Однако если я как можно скорее не расскажу ему про фотографию, у меня башка лопнет. И про поездку в Лондон. Может, он даже ехать не захочет.

Мы с мамой возимся на кухне. Она взяла выходной от колдовских дел и решила поэкспериментировать с новой жаропрочной кастрюлькой. Затеяла какую-то курицу по сикс-биновскому рецепту – я не в восторге от идеи, но у нее такой счастливо-беззаботный и лихой вид в новом переднике с петухами, что я играю свою роль и проявлю достаточно храбрости, чтобы съесть то, что достанут из духовки. Мы избегаем разговоров о чем бы то ни было, связанном с Анной, или атамом, или адом, или Гидеоном. Кстати, наличие у нас иных тем для беседы некоторым образом утешает.

Я как раз встаю со стула, когда раздается стук в дверь. Но это не Томас. У нас в прихожей стоит Кармель. Вид у нее виноватый и несколько растерянный, но одежда по-прежнему подобрана по цветам, а прическа как всегда безупречна. И одновременно где-то в Тандер-Бее Томас представляет собой совершеннейшую развалину.

– Привет, – говорит она.

Мы с мамой переглядываемся. Непринужденность у нас получается так себе – мы просто застыли где были: я – на полпути со стула, а мама – нагнувшись над духовкой в рукавицах-прихватках.

– Можно с тобой поговорить? – спрашивает Кармель.

– Ты с Томасом поговорила?

Она отводит взгляд.

– Наверное, тебе лучше сначала с ним пообщаться.

Но стоит она так, что я невольно сдаюсь. Никогда прежде я не видел Кармель Джонс настолько не в своей тарелке. Она мнется, не зная, уйти или остаться, одна рука на дверной ручке, а вторая так стискивает ремень сумки, что тот того и гляди порвется. Мама кивает на дверь, потом на лестницу, ведущую наверх, в мою комнату, и делает мне глаза. Я вздыхаю.

– Ты как раз к обеду, Кармель, – говорит мама.

Та неуверенно улыбается:

– Спасибо, миссис Лоувуд. А что у вас на обед?

– Не знаю. Сама придумала.

– Мы спустимся через пару минут, мам, – говорю я и протискиваюсь мимо Кармель к лестнице.

Пока мы поднимаемся ко мне в комнату, в голове у меня мечутся вопросы. Что она здесь делает? Чего ей надо? Почему она не хочет поговорить с Томасом?

– И как же прошло твое большое свидание с Дереком? – спрашиваю я, закрывая дверь.

Она пожимает плечами:

– Нормально.

– Значит, оно стоило того, чтобы разбивать Томасу сердце? – выпаливаю я.

Не понимаю, почему я чувствую себя таким преданным. Отчасти мне кажется, что свидание с Дереком было лишь отмазкой и что на самом деле она никуда не ходила. Это меня бесит, и я хочу, чтобы она сказала то, за чем пришла сюда, спросила меня, останемся ли мы по-прежнему друзьями, чтобы я мог сказать ей «нет» и выгнать ее к чертовой матери из моего дома.

– Дерек не такой уж плохой, – говорит она. Невероятно. – Но дело не в нем. Вообще не в нем.

Очередное оскорбление застревает у меня на языке. Взгляд ее спокоен, и написанное у нее на лице извинение предназначено не только Томасу. Кармель пришла сюда не объясняться. Не спрашивать меня, останемся ли мы друзьями. Она пришла сказать, что мы ими и не были.

– Мама была права, – шепчу я. Меня таки бросают.

– Что?

– Ничего. Что происходит, Кармель?

Водит ногой. У нее имелись какие-то заготовки, некая торжественная речь, но теперь, когда она оказалась здесь, планы ее подводят. Слова «я никогда» и «это просто» сыплются у нее изо рта, а я прислоняюсь к комоду и жду. Прежде чем она сумеет сформулировать правильно, будет несколько фальстартов. Надо отдать ей должное – она не надувает губки и не пытается вытащить из меня наводящие вопросы, чтобы облегчить себе задачу. Кармель всегда оказывается крепче, чем я от нее ожидаю, вот почему происходящее не укладывается в голове. Наконец она смотрит мне прямо в глаза.

– Как ни скажи, все равно прозвучит эгоистично, – говорит она. – И да, это эгоистично. И мне нормально.

– О’кей, – говорю.

– Я все равно рада, что познакомилась с тобой и с Томасом. И за вычетом всех этих убийств… – она кривится, – я ни о чем не жалею.

Помалкиваю в ожидании «но». Оно надвигается.

– Но, думаю, суть в том, что я больше не хочу этим заниматься. У меня впереди целая жизнь, наполненная планами, целями и вещами, которые плохо сочетаются со смертью и покойниками. Я думала, что справлюсь на два фронта. Что смогу иметь и то и другое. Но я не могу. Поэтому делаю выбор – и ухожу.

Подбородок вскинут, она готова к бою. Ждет моего нападения. Как ни странно, мне не хочется нападать. Кармель не привязана к этому миру, как я или даже как Томас. Никто не растил ее ведьмой и не закалял ее кровью сталь бог знает сколько сотен лет назад. Она может выбирать. И несмотря на мою дружбу с Томасом, я не могу сердиться на нее за это.

– Полагаю, время сейчас более чем неудачное, – говорит она. – Учитывая все, что творится с Анной.

– Нормальное время, – говорю. – И ничего это не эгоистично. В смысле эгоистично, конечно, но… это хорошо. Что хуже – так это как ты швырнула Дерека Томасу в лицо.

Она виновато мотает головой:

– Просто это единственное, что я смогла придумать, чтобы он отстал.

– Это было жестоко, Кармель. Парень тебя любит. Ты об этом знаешь, верно? Поговори ты с ним, он бы…

– …отказался от всего? – Она улыбается. – Я ни за что его об этом не попрошу.

– Почему?

– Потому что тоже его люблю. – Она закусывает губу. Руки у нее скрещены на груди так, что почти обнимают ее. Как бы ни выглядела эта история в последний учебный день, решение далось Кармель нелегко. Она по-прежнему колеблется. Я вижу, как сомнения водоворотом кружат у нее в голове. Она хочет спросить, не совершает ли она ошибку, будет ли жалеть об этом, но боится услышать мой ответ.

– Ты же позаботишься о нем, да? – спрашивает она.

– Я буду рядом, если ему понадоблюсь. И спину прикрою.

Кармель улыбается:

– Лучше со всех сторон прикрывай. Он порой бывает страшно неловок.

Лицо ее словно сминается, и она быстро вытирает щеку, будто слезу смахивает:

– Я буду скучать по нему, Кас. Ты не представляешь, как я буду по нему скучать.

Теперь моя очередь подойти и обнять ее самым неуклюжим в ее жизни образом. Но она принимает это объятие и, кажется, всем весом опирается на мое плечо.

– Мы тоже будем скучать по тебе, Кармель, – говорю я.

Глава 14

– Томас, ты дома?

Стучу несколько раз, но когда пробую толкнуть дверь, она оказывается открыта. Сую голову внутрь – вроде в доме всё на месте. У Морврана с Томасом удивительная чистота для пары холостяков. Вот только комнатные растения у них никогда не выживают. Свищу Стелле, но не удивляюсь, когда она не выходит. Морврановой машины у дома нет, а псина всегда при нем. Закрываю за собой дверь и прохожу вглубь, через кухню. Из-за закрытой двери Томасовой комнаты доносится приглушенная музыка. Коротко стучу и поворачиваю ручку:

– Томас?

– Привет, Кас.

Не такой картины я ожидал. Он не спит, одет и деятелен – снует между захламленным письменным столом и еще более захламленной кроватью. Повсюду валяются раскрытые книги и расстелены газеты. Ноутбук тоже работает – в окружении трех переполненных пепельниц. Фу. В пальцах у Томаса зажата сигарета, и дым следует за ним томным хвостом.

– Я звонил, – говорю, заходя в комнату.

– Я телефон вырубил, – отвечает он, затягиваясь.

Руки у него дрожат, и он на меня не смотрит. Просто продолжает переворачивать страницы. Вот так выглядит Томас, пустившийся во все тяжкие, – смолит одну за другой и по уши в исследованиях. Как давно он в последний раз ел? Или спал?

– Ты бы снизил дозу, – показываю я на сигарету. Он смотрит на нее так, словно забыл про ее существование, а потом тушит в уже полной пепельнице. Действие, похоже, слегка его встряхивает, он останавливается и чешет в затылке, словно просыпающийся ото сна.

– Похоже, я много курил, – говорит он и облизывает губы. Сглатывает, его перекашивает от отвращения, и он отодвигает пепельницу подальше. – Гадость какая. Может, теперь я наконец брошу.

– Может.

– Так, и что ты тут делаешь?

Недоверчиво смотрю на него.

– Тебя проведываю, – говорю. – Четыре дня прошло. Подумал вот, зайду хотя бы, обнаружу тебя перекрасившим волосы в черный и слушающим «Стэйнд»[13].

Он улыбается:

– Ну, пару дней дело висело на волоске.

– Хочешь поговорить об этом?

Ответное «нет» такое резкое, что я едва не отшатываюсь. Но затем он пожимает плечами и качает головой:

– Прости. Я собирался тебе сегодня позвонить. Честно. Просто зарылся в бумаги по самые брови в надежде додуматься до чего-нибудь полезного. Без особого успеха.

Едва не брякаю: мол, не надо так нагружать себя в такой момент, но то, как он нервно скребет башку, практически умоляет меня этого не говорить. Отвлечься хорошо, говорит этот жест. Отвлечься необходимо. Поэтому я вытаскиваю из кармана фотографию молодого Гидеона в рясе.

– А мне, по-моему, немного повезло, – говорю.

Томас берет фотографию и изучает ее.

– Это Гидеон, – добавляю я, ведь он вряд ли его узнает. Он видел всего пару фотографий Гидеона в уже весьма пожилом возрасте.

– Ножи, – говорит Томас. – Они все выглядят в точности как твой.

– Насколько мне известно, один из них и есть мой. Думаю, здесь мы видим людей, создавших мой атам. Нутром чую.

– Ты так считаешь? Где ты это взял?

– Кто-то прислал ее мне с Гидеонова адреса.

Томас снова внимательно разглядывает снимок. В процессе он замечает нечто, отчего брови у него подпрыгивают на пару дюймов.

– Что такое? – спрашиваю я, когда он принимается сновать по комнате, шаря в стопках газет и кучах книг.

– Не знаю, – отзывается он, – просто у меня такое ощущение, что я такое где-то видел. – Листает пачку фотокопий, пачкая пальцы черными чернилами. – Есть! – Вытаскивает скрепленный бумажной лентой сверток, разворачивает страницы, и наконец глаза его вспыхивают. – Взгляни на рясы, – показывает он мне. – Узор в виде кельтского креста на концах веревочного пояса повторяется и на вороте. И на фотографии так же.

Перед глазами у меня ксерокопия с ксерокопии, но он прав. Рясы те же. И как-то мне не верится, что кто угодно может купить такие на ярмарке, в стиле эпохи Возрождения. Это штучная работа. И носит их только конкретная группа избранных, очевидно называющая себя орденом Биодаг Дубха.

– Откуда это у тебя? – спрашиваю.

– У одного из старых дедушкиных друзей изумительная оккультная библиотека. Он копирует все, что получает, и посылает по факсу мне. Это он подобрал из старого выпуска «Фортеан таймс»[14].

Он забирает листки обратно и зачитывает, произнося гэльские слова фонетически, что скорее всего в корне неверно:

– «Орден Биодаг Дубха. Орден Черного Кинжала. Предположительно представлял собой группу, владевшую неким предметом, который ее члены называли «скрытым оружием». – Он делает паузу и выразительно смотрит на мой рюкзак, где лежит атам. – Точно неизвестно, что это было за оружие, но считается, что орден выковал его самостоятельно в эпоху своего создания, по приблизительным оценкам, между третьим и первым веками до нашей эры. В чем именно заключается сила оружия, тоже неизвестно; однако некоторые документы намекают на использование черного кинжала в уничтожении озерных чудищ, аналогичных нынешней Нэсси. – Он делает лицо и закатывает глаза. – Неизвестно, являются ли черный кинжал и скрытое оружие одним и тем же артефактом». – Он пролистывает оставшиеся страницы, выискивая продолжение статьи, но там пусто.

– В жизни не слышали ничего более мутного.

– Паршивая статейка. Обычно у них гораздо лучше. Видно, какой-то сотрудник-однодневка писал. – Он швыряет факс на кровать. – Но признай, если выбросить часть про лохнесское чудовище, то некая тень чего-то там прослеживается. Ссылки на неведомое оружие, возможно скрытый кинжал, и две совпадающие фотографии… В смысле давай думать. Это же точки, надо только их соединить.

Орден Биодаг Дубха. Так, что ли? Это они создали атам? И почему такие штуки всегда должны называться орденом Чего-то-там?

– А кстати, многое ли тебе известно о Гидеоне Палмере? – спрашивает Томас.

– Он друг моего отца. Мне он как дедушка, – пожимаю плечами я.

Томасов тон мне не нравится. Он слишком подозрителен, а после этой фотографии моей подозрительности на всех хватит.

– Слушай, давай не будем делать поспешных выводов. Снимок мог взяться откуда угодно. Гидеон участвовал в оккультных делах с детства.

– Но это же твой атам, нет? – спрашивает Томас, снова разглядывая фотографию, чтобы убедиться, что не ошибся.

– Не знаю. Трудно разобрать, – отвечаю я, хотя это не так.

– На самом деле ты так не думаешь, – говорит он, вламываясь ко мне в голову. – Ты пытаешься себя разубедить.

Может, и пытаюсь. Может, мне не хочется знать о причастности Гидеона ко всему этому.

– Послушай, – говорю, – это не играет роли. Мы можем спросить его лично. – Томас поднимает глаза. – Мама готова раскошелиться на два билета в Лондон. Хочешь поехать?

– Нагнать страху на древний тайный друидический орден, который явно хочет, чтобы ты узнал о его существовании? – насмешливо отзывается Томас.

Взгляд его цепляется за пачку сигарет, но после секундного колебания он просто резко проводит ладонью по лицу. Когда он убирает руку, глаза у него усталые, словно отвлекающая внимание маска сползает, а его больше не волнует как и что.

– Почему нет? – говорит он. – Уверен, мы их сделаем.

– Не понимаю, почему ты не хочешь, чтобы я говорила ему о твоем приезде, – бухтит мама, заталкивая очередную пару носков мне в чемодан.

Бедняга уже забит под завязку, а она все не унимается. Мне потребовалось десять минут, чтобы убедить ее вынуть мешочки с розмарином, потому что запах может встревожить таможенных собак.

– Хочу сделать ему сюрприз.

Это правда. Я хочу получить преимущество, потому что с тех пор, как я увидел тот снимок, такое ощущение, что у него оно было всю дорогу. Я готов доверить Гидеону свою жизнь. И всегда доверял, и папа тоже. Он ни разу не причинил мне вреда и не поставил в ситуацию, когда вред был бы возможен. Я это знаю. Или я просто дурак?

– Сюрприз, – говорит мама тем специальным тоном, каким мамы повторяют сказанное нами, лишь бы последнее слово осталось за ними.

Она встревожена. У нее опять эта морщинка между бровями, а еда в последние несколько дней просто восхитительна. Меня пичкают всеми моими любимыми блюдами, словно это мой последний шанс их отведать. Руки ее выкручивают из моих носков воздух, и она вздыхает, закрывая и застегивая мой чемодан.

Вылет у нас через четыре часа. Потом пересадка в Торонто, а в Хитроу мы должны сесть в десять вечера по лондонскому времени. Последние полтора часа Томас заваливает меня эсэмэсками, спрашивая, что надо брать, – можно подумать, я знаю. Я не был в Лондоне и не навещал Гидеона с четырехлетнего возраста. И все воспоминания об этом весьма расплывчаты и фрагментарны.

– Ой, – вдруг говорит мама, – чуть не забыла. – Снова расстегивает чемодан и смотрит на меня, выжидательно протянув руку.

– Что?

Она улыбается:

– Тезей Кассио, ты не можешь лететь с ним в кармане.

– Точно, – говорю я и лезу за атамом.

Глупейшая же ошибка, сознание будто нарочно ее делало. При мысли о том, что нужно рискнуть и положить мой нож в проверяемый багаж, мне делается более чем не по себе.

– А ты точно не можешь наложить на него какие-нибудь чары? – спрашиваю я, и шутки в этом вопросе только половина. – Сделать его невидимым для металлодетекторов?

– Нет, увы, – отвечает она.

Я протягиваю ей клинок и, стиснув зубы, наблюдаю, как она запихивает его поглубже, в самую середину, и прикрывает одеждой.

– Гидеон присмотрит за тобой, – шепчет она и повторяет: – Гидеон присмотрит за тобой, – словно заклинание.

Сомнения вьются вокруг нее словно рой ос, но она по-прежнему держит себя в руках. До меня доходит, что своим упрямством, своим нежеланием отказаться от Анны я привязал ее к этому делу прочнее чем веревкой.

– Мам, – начинаю я и осекаюсь.

– Что, Кас?

«Я вернусь» – вот что я хочу сказать. Но это не игра, и мне не следует раздавать такие обещания.

Глава 15

До Торонто Томас летит нормально, но первые полтора часа лондонского рейса проводит в обнимку с бумажным пакетом: тошнить его не тошнит, но зеленый он конкретно. Однако после пары порций имбирного эля его отпускает – до такой степени, что он пытается читать прихваченную с собой книгу Джо Хилла[15].

– Буквы прыгают, – бормочет он спустя минуту и закрывает томик. Смотрит в окно (я уступил ему место у иллюминатора), в тусклую темноту.

– Нам все равно надо попытаться поспать, – говорю, – чтобы не тормозить, когда сядем.

– Но там же будет десять вечера. Разве нам не нужно бодрствовать, чтобы заснуть вечером?

– Нет. Кто знает, когда в следующий раз удастся вздремнуть. Отдыхай, пока можешь.

– Это трудно, – ворчит он и взбивает неудобную самолетную подушку.

Бедняга. Ему приходится держать в голове миллион вещей, и страх перелетов наименее важная из них. У меня не хватило пороху спросить, поговорил ли он с Кармель, а он об этом не упоминал. И не особенно расспрашивал меня о том, что мы собираемся делать в Лондоне, а это очень не по-томасовски. Возможно, эта поездка для него удобный повод сбежать. Но опасность он осознает полностью. Долгое рукопожатие, которым они с Морвраном обменялись в аэропорту, говорит о многом.

Он как можно дальше откидывается на тесном сиденье. Томас до ужаса вежлив и не стал откидывать свое кресло. Шея у него по пробуждении будет как растоптанная сушка – если ему вообще удастся заснуть. Закрываю глаза и изо всех сил стараюсь устроиться поудобнее. Это почти невозможно. Не могу перестать думать об атаме, похороненном внутри моего багажа в брюхе самолета, – или, по крайней мере, черт подери, лучше бы ему и правда там быть. Не могу перестать думать об Анне и ее голосе, просящем меня вытащить ее. Мы летим со скоростью пятьсот миль в час, но это недостаточно быстро. И близко недостаточно.

К моменту приземления в Хитроу я официально вошел в режим зомби. Спал урывками: полчаса тут, пятнадцать минут там, а в результате только шея затекла. Томасу не сильно лучше. Глаза красные, в них словно песку насыпали, а воздух в самолете был такой сухой, что мы практически готовы осыпаться двумя кучками песка цвета Каса и цвета Томаса. Все кажется нереальным – цвета слишком яркие и пол под ногами недостаточно твердый. В пол-одиннадцатого вечера на терминале тихо, это хоть как-то облегчает дело. Нам не приходится плыть в потоке людей.

Однако соображаем мы медленно и, забрав багаж (выматывающая нервы тягомотина, ожидание возле карусели буквально на цыпочках и параноидальный страх – а вдруг атам не попал на пересадку в Торонто, вдруг кто-то заберет мой чемодан раньше меня?), принимаемся кружить по залу, не зная, куда идти дальше.

– Я думал, ты тут уже бывал, – раздраженно говорит Томас.

– Ага, в четыре года, – отвечаю я так же раздраженно.

– Надо просто взять такси. У тебя же есть его адрес?

Обвожу взглядом терминал, читая надписи над головой. Я планировал купить проездные и сесть на метро. Теперь это кажется слишком сложным делом. Но я не хочу начинать путешествие с компромиссов, поэтому волоку свой чемодан по терминалу, следуя за стрелками, ведущими к поездам.

– Не так уж и трудно оказалось, а? – спрашиваю я Томаса полчаса спустя, когда мы, вымотанные, сидим на скамейке поезда метро.

Он в ответ вскидывает бровь, и я улыбаюсь. Еще одна, лишь слегка запутанная пересадка, и мы сходим на станции Хайбери-Ислингтон и тащимся наверх, к выходу.

– Пока ничего знакомого? – спрашивает Томас, вглядываясь в глубину улицы. Фонари освещают тротуар и витрины магазинов. Вид смутно знакомый, но, подозреваю, весь Лондон выглядел бы смутно знакомым. Делаю вдох. Воздух чист и прохладен. Второй вдох приносит легкий запашок мусора. Он тоже кажется знакомым, но, вероятно, только потому, что он одинаков во всех крупных городах.

– Расслабься, чувак, – говорю я. – Доберемся.

Опрокидываю чемодан набок и расстегиваю. Как только атам оказывается у меня в заднем кармане, кровь бежит веселей. Это как второе дыхание, но мне лучше не терять времени даром. Судя по усталости на лице Томаса, он готов меня убить, выпотрошить и использовать в качестве гамака. К счастью, я посмотрел по гугл-картам, как идти к Гидеону от этой станции – до его дома не больше мили.

– Идем, – говорю, и Томас стонет.

Шагаем быстро, наши чемоданы подскакивают на неровном тротуаре, проходим мимо индийских едален с неоновыми вывесками и пабов с деревянными дверями. Через четыре квартала оптимистично поворачиваю направо. Улицы обозначены плохо, а может, названия и есть, просто я не вижу их в темноте. На боковых улочках фонари более тусклые, а район, в котором мы оказались, ничуть не походит на окрестности Гидеонова дома. С одной стороны от нас тянутся проволочные заборы, с другой – высокая кирпичная стена. В стоках валяются пивные банки и прочий мусор, и все кажется влажным. Но может, так всегда было, а я был просто слишком мал, чтобы запомнить. А может, с тех пор все переменилось.

– Ладно, стоп, – выдыхает Томас. Он догоняет меня и опирается на чемодан.

– Что?

– Мы заблудились.

– Я не заблудился.

– Не вешай мне лапшу. – Он стучит указательным пальцем себе по виску. – Ты ходишь и ходишь по кругу, вот тут.

Его ехидная физиономия выводит меня из себя, и я очень громко думаю: «Эта хрень с чтением мыслей неэпически бесит». – И он расплывается в улыбке:

– Так или иначе, однако ты заблудился.

– Не туда свернул, вот и все, – говорю я.

Но он прав. Придется искать телефон или спросить дорогу в пабе. Последний паб, который мы миновали, выглядел гостеприимно: двери были распахнуты, и желтый свет омывал наши лица. Внутри смеялись люди. Оглядываюсь назад, откуда мы пришли, и вижу, что одна тень движется сама по себе.

– Что это? – спрашивает Томас.

– Ничего, – отзываюсь я, моргая. – Просто глаза устали. – Но ноги отказываются нести меня обратно в ту сторону. – Идем дальше.

– Ладно, – соглашается Томас, оглядываясь через плечо.

Идем дальше молча, и я вслушиваюсь в происходящее за спиной, автоматически вычитая рокот чемоданных колесиков. Позади ничего нет. Это крайняя усталость играет злую шутку с моим зрением и нервами. Вот только я в это не верю. Звук моих шагов кажется тяжелым и слишком громким, словно что-то использует этот шум как прикрытие. Томас ускоряет шаг, чтобы идти рядом со мной, а не следом. У него радар тоже сработал, но он мог просто словить это от меня. Мы не могли выбрать худшего места, чем эта пустынная, темная боковая улочка с проулками между зданиями и черными пустотами меж припаркованных машин. Жалею, что мы остановились поговорить, хочется, чтобы что-то нарушило зловещую тишину, усиливающую любой шум. Тишина начинает нас одолевать. Никто за нами не идет. Ничего там нет.

Томас идет все быстрее. Биение паники нарастает, и при наличии выбора, драться или драпать, я знаю, к чему он склоняется. Но куда бежать-то? Мы понятия не имеем, куда направляемся. Как далеко мы заберемся? И в какой степени это результат недосыпа и буйного воображения?

В десяти футах впереди тротуар ныряет в длинную тень. Мы пробудем в темноте минимум двадцать ярдов. Останавливаюсь и оглядываюсь назад, сканируя пространство под припаркованными машинами и высматривая движение. Ничего.

– Ты не ошибаешься, – шепчет Томас. – Там сзади что-то есть. Думаю, оно идет за нами от самой станции.

– Может, просто карманник, – бормочу я.

При звуке движения впереди все мое тело напрягается как пружина. Томас вжимается в меня, он тоже слышит. Оно нас каким-то образом обогнало. А может, их больше одного. Вытаскиваю из заднего кармана атам, снимаю ножны и позволяю свету фонаря блеснуть на лезвии. Несколько глупо, но, может, это их отпугнет. Я вымотан, и энергии у меня не хватит справиться даже с уличным котом, не говоря уж о чем-то еще.

– Что делаем? – спрашивает Томас.

Чего он меня-то спрашивает? Я знаю только, что мы не можем торчать под фонарем до рассвета. Остается идти вперед, в тень.

Когда меня толкают под колено, я сначала думаю, что это Томас, пока он не кричит «Берегись!» – примерно на три секунды позже, чем надо. Костяшки мои врезаются в бетон, отталкиваюсь и выпрямляюсь. Усталые глаза моргают в темноте, пока я убираю атам обратно в карман. Что бы ни ударило меня, оно не мертвое, а нож нельзя использовать против живых. В мою сторону летит что-то круглое; пригибаюсь, и оно со стуком отскакивает от здания у меня за спиной.

– Что это? – спрашивает Томас, а затем опрокидывается, или мне так кажется. Улица такая темная, а дома так близко.

Томаса выбрасывает в круг света, где он врезается в припаркованную на обочине машину и отлетает к кирпичной стене словно шарик в бильярдном автомате. В поле моего приноравливающегося к сумраку зрения ввинчивается некая фигура и крепко впечатывает меня ногой в грудь. Прикладываюсь задницей о тротуар. Он бьет снова, и я вскидываю руку, защищаясь, но мне удается только неловко его отпихнуть. Двигается он так, что теряешь ориентацию, – быстрыми и медленными рывками. Это выбивает меня из равновесия.

«Прекрати». Это усталость, это не наркотик. «Сосредоточься и приди в себя». Когда он бьет снова, я уворачиваюсь, блокирую и наношу ему удар по голове, от которого он летит кувырком.

– Убирайся! – ору я, и едва избегаю неловкой подножки. На миг мне кажется, что он просто сольется и побежит. Вместо этого он поднимается и вырастает на фут. В уши мне ударяют слова, кажется на гэльском, и воздух вокруг меня туго сжимается.

Это проклятие. Для чего, я не знаю, но давление в ушах нарастает вдесятеро быстрее, чем в самолете.

– Томас, что он делает? – кричу я.

Это ошибка. Не следовало выпускать воздух. Легкие слишком сжаты, чтобы набрать новый. Заклинание перекрывает все. Глаза у меня горят. Я не могу дышать – ни вдохнуть, ни выдохнуть. Все замирает. Тротуар упирается в колени. Я упал.

Сознание мое взывает к Томасу, умоляя о помощи, но я уже слышу его, нашептывающего противодействующее заклятье. У нападающего сплошь лирика и гортанные смычки, Томасовы же чары глубже и наполнены музыкой. Томас постепенно увеличивает громкость, его голос перекрывает голос нападающего, и наконец тот сбивается и ахает. Легкие отпускает. От внезапного притока воздуха в горле и крови к мозгам меня трясет.

Томас не прекращает петь, хотя нападавший уже согнулся пополам. Он слабо машет рукой, защищаясь, и втягивает воздух в легкие с тонким и резким звуком.

– Стоп!

Вскидываю ладонь, и Томас останавливается. Но говорил не я.

– Стоп, стоп! – кричит фигура и машет нам, чтобы мы уходили. – Вы выиграли, так? Выиграли.

– Что выиграли?! – рявкаю я. – Что ты пытался сделать?

Фигура медленно пятится от нас по тротуару. Между резкими вдохами слышатся обрывки смеха. Враг выходит на свет, прижимая руку к груди, и стягивает капюшон толстовки.

– Это девушка, – выпаливает Томас, и я пихаю его локтем. Но он прав. Перед нами действительно девушка в клетчатой кепке, и вид у нее вполне невинный. Она даже улыбается.

– Это не та улица, – говорит она. Выговор у нее как у Гидеона, но свободнее и не такой четкий. – Если вы ищете Гидеона Палмера, то лучше идите за мной.

Глава 16

Девица разворачивается на каблуках и бодро удаляется. Просто уходит, словно две минуты назад не напала на нас из засады и не пыталась меня убить. Она ожидает, что мы последуем за ней, полагая, что нам придется так поступить, если мы хотим добраться до Гидеона, пока у нас ноги не отвалились. И мы таки идем за ней, но с опаской. Такое поведение, вдобавок к атаке, вероятно, характеризует ее как смелую или минимум дерзкую. Не так ли выразился бы Гидеон?

– Вы промахнулись всего на две улицы, – говорит она. – Но в этих местах две улицы – большая разница. – Она указывает рукой направо, и мы вместе поворачиваем. – Настоящие приличные дома – это сюда.

Таращусь ей в спину. Из-под клетчатой кепки по спине змеится туго заплетенная блондинистая коса. В том, как девушка шагает, не обращая внимания на нас у себя за спиной, чувствуется уверенность. Там на тротуаре, в свете фонаря, она не извинилась. И не выказала ни тени смущения. Ни по поводу нападения на нас, на даже по поводу проигрыша.

– Ты кто такая? – спрашиваю я.

– Гидеон послал меня забрать вас от метро. – Так себе ответ. Половинчатый. Это и я мог бы сказать.

– Моя мать сообщила ему, что мы едем.

Она пожимает плечами:

– Может быть. А может, и нет. Не важно. Гидеон все равно бы узнал. Он умеет узнавать практически все. Тебе так не кажется?

– Почему ты на нас напала? – спрашивает Томас. Вопрос с трудом пробивается сквозь стиснутые зубы. И он продолжает посылать мне пронзительные взгляды. Он считает, нам не стоит ей доверять. А я ей и не доверяю. Я просто иду за ней, потому что мы заблудились.

Она смеется – звук переливчатый и девчоночий, но не писклявый.

– Я не собиралась. Но потом ты принялся размахивать ножом, чисто Крокодил Данди. Не смогла удержаться от небольшой драчки. – Озорная улыбка вполоборота. – Хотела посмотреть, из чего сделан убийца привидений.

Как ни смешно, отчасти мне хочется объясниться: мол, у меня джетлаг и спал я от силы час. Но не за чем заморачиваться и производить впечатление. Я молчу. Это просто была реакция на ее самодовольную улыбку.

Улица, на которой мы находимся теперь, кажется более знакомой, чем остальные. Идем мимо домов с кирпичными оградами и низкими чугунными калитками, аккуратно подстриженными живыми изгородями и припаркованными на подъездных дорожках дорогими машинами. Из-за задернутых штор просачивается белый и желтый свет, а фундаменты утопают в клумбах, лепестки цветов еще не закрылись на ночь.

– Вот и пришли, – говорит она, останавливаясь так резко, что я едва не врезаюсь ей в спину. Судя по изгибу щеки, она сделала это умышленно. Девица быстро истощает остатки моего терпения. Но когда она улыбается мне, приходится усилием воли опускать уголки губ. Она отпирает калитку и распахивает ее в преувеличенном жесте гостеприимства. На секунду задерживаюсь – только чтобы отметить, что дом Гидеона остался почти прежним, а может, и вовсе не изменился. Затем девица оббегает нас, чтобы первой добраться до двери. Она открывает ее и входит без стука.

Втискиваемся к Гидеону в прихожую, шумя при этом так, что и бегемот покраснел бы. Наши чемоданы бьются о стены, а деревянный пол скрипит под ботинками. Впереди, сквозь узкий коридор, кухня. Мельком замечаю исходящий паром чайник на плите. Гидеон ждал нас. Его голос доносится до меня прежде, чем я вижу его лицо.

– Наконец отыскала их, дорогая? Я уже собирался звонить в Хитроу и уточнять насчет рейса.

– Они слега заплутали, – отвечает девушка. – Но вот они, в целости и сохранности.

«И это не твоя заслуга», – думаю я, но из-за угла выходит Гидеон, и вид его во плоти впервые лет за десять вышибает меня напрочь.

– Тезей Кассио Лоувуд.

– Гидеон.

– Тебе не следовало приезжать.

Сглатываю. Накопленные годы ни в малейшей степени не убавили ни суровости в его голосе, ни твердости в его осанке.

– Откуда ты узнал, что я еду? – спрашиваю.

– Оттуда же, откуда знаю всё, – отвечает он. – У меня повсюду шпионы. Разве ты не замечал, как движутся глаза на портретах у тебя в доме?

Не знаю, улыбаться или нет. Вроде шутка, а на шутку не похоже. Я не был здесь больше десяти лет, и кажется, меня отсюда вышвырнут.

– Гм, я Томас Сабин, – говорит Томас. Молодец.

Гидеон стоит в кухне всего пару секунд, а потом британские манеры берут верх. Он подходит пожать руку.

– Этот опасный, – говорит девушка из кухни, скрестив руки на груди.

Теперь, при лучшем освещении, я вижу, что она примерно наших лет или чуть моложе. Глаза у нее темно-зеленые и зоркие.

– Думала, он мне сердце взорвет. По-моему, ты говорил, они не водятся с черными магами.

– Я не черный маг, и вообще. – Томас краснеет, но хотя бы с ноги на ногу не переминается.

Наконец Гидеон снова смотрит на меня, и я невольно опускаю взгляд. Наконец, спустя, по ощущениям, несколько часов, он устало вздыхает и обнимает меня. Физической силы возраст у него тоже не отнял. Но так странно, что моя голова выше его плеча, а не утыкается ему в живот. И грустно, не знаю почему. Может, потому, что прошло столько времени.

Когда он отпускает меня, глаза его светятся любовью, и даже твердо сжатые челюсти не могут это скрыть. Хотя и пытаются.

– Ты совершенно не изменился, – говорит он. – Только вытянулся немного. Тебе придется извинить Джесси. – Полуобернувшись, он жестом велит ей подойти. – Она склонна использовать кулаки раньше, чем голову. – Гидеон протягивает руку, и она легко проскальзывает в его объятия. – Поскольку, полагаю, она была слишком груба, чтобы сделать это самой, я ее представлю. Тезей, это Джестин Риордан. Моя племянница.

Брякаю единственное, что приходит на ум:

– Я и не знал, что у тебя есть племянница.

– Мы не были близки, – пожимает плечиками Джестин. – До последнего времени.

Гидеон улыбается ей, но эта улыбка напоминает ледоруб. Она вроде настоящая – и в то же время нет, и у меня мелькает мысль, что эта Джестин Гидеону вовсе не племянница, но подружка или вроде того. Но это неправильно. Меня от этого даже подташнивает.

– Мы покинем тебя на минутку, дорогая, хорошо? Уверен, Томасу и Тезею надо передохнуть.

Джестин кивает и улыбается, не разжимая губ. Взгляд ее, веселый и оценивающий, задерживается на мне. На что она смотрит? Любой выглядит паршиво после межконтинентального перелета. Она уходит не попрощавшись, и Томас очень громко произносит ей вслед «Спокойной ночи» и закатывает глаза. Кто бы она ни была, она успешно отметилась в его черном списке.

– И это все? – спрашиваю я. – Разве ты не собираешься расспросить меня, почему я здесь?

– Я знаю, почему ты здесь, – мрачно отвечает Гидеон. – Можешь поспать в гостевой комнате. А утром ты отправишься домой.

– Нечего сказать, радушный прием, – ворчит Томас, после того как мы взволокли чемоданы на второй этаж в гостевую комнату, и я прячу улыбку. Когда он не в духе, интонации у него точь-в-точь морврановские. – Я даже не знал, что у него племянница есть.

– Я тоже не знал.

– Ну, она-то просто солнышко и лапушка.

Он ставит свой чемодан в ногах кровати. Как ни странно, комната обставлена будто специально для нас – две одинаковые кровати вместо одной двуспальной, как можно было бы ожидать от комнаты для гостей. Да, но Гидеон таки знал, что мы приезжаем. Томас откидывает стеганое одеяло и садится на кровать, скидывая обувь.

– А что это было – ну то, что она со мной делала? – спрашиваю я.

– Некая разновидность проклятия. Не знаю. Такое не часто увидишь.

– Оно бы меня убило?

Ему хочется сказать «да», но он честен даже в раздраженном состоянии.

– Если б она остановилась, вырубив тебя, то нет, – говорит он наконец. – Но кто знает, стала бы она останавливаться?

Она бы остановилась. Судя по тому, как она нас пугала, как наносила удары – все это было просто тренировкой, просто проверкой. Это читалось в ее тоне и в том, как она признала поражение. Проигрыш ее развеселил.

– Ответы мы получим утром, – говорю я, откидывая свое одеяло.

– Просто мне это не нравится. И я не чувствую себя в безопасности в этом доме. Мне, похоже, вообще не удастся заснуть. Может, нам стоит спать по очереди.

– Томас, никто здесь не причинит нам вреда, – говорю я, стягивая туфли и забираясь в постель. – Кроме того, я уверен: что бы она ни сделала – ты бы ее остановил. Кстати, где ты выучил то заклинание?

Он пожимает плечами в подушку:

– Морвран учил меня и черному искусству. – Рот его сжимается в твердую линию. – Но мне не нравится прибегать к нему. Потом злишься и от самого себя мерзко. – Он обвиняюще смотрит на меня. – А вот у нее, похоже, никаких проблем с этим нет.

– Давай поговорим об этом утром, Томас, – предлагаю я.

Он еще некоторое время ворчит, но, несмотря на разговоры об отсутствии чувства безопасности, начинает храпеть через полминуты после того, как гаснет свет. Я бесшумно сую атам под подушку и пытаюсь сделать то же самое.

Когда я утром спускаюсь на кухню, там уже шуршит Джестин. Она стоит спиной ко мне, моя посуду, и не оборачивается, хотя чувствует мое присутствие. Кепки на ней сегодня нет, и примерно два фута темно-золотых волос спадают по спине. Красные прядки вплетены в них словно ленты.

– Сделать тебе что-нибудь на завтрак? – спрашивает она.

– Нет, спасибо.

В корзинке на столе есть круассаны. Беру один и отрываю уголок.

– Масло нужно? – спрашивает она и оборачивается.

На нижней челюсти красуется большой темный синяк. Моя работа. Я помню, как поставил его, заставив ее согнуться пополам. Когда это происходило, я не знал, кто она такая. А теперь синяк смотрит на меня словно обвинитель. Но с чего мне чувствовать себя виноватым? Она напала на меня и получила по заслугам.

Она идет к буфету и достает блюдце и нож для масла, затем ставит масленку на стол и ныряет в холодильник за вареньем.

– Сожалею насчет лица, – говорю я, расплывчато указывая на синяк.

Она улыбается:

– Не-а, не сожалеешь. Не больше чем я насчет выдавливания воздуха из твоих легких. Мне надо было тебя испытать. И откровенно говоря, не так уж ты меня впечатлил.

– Я был только что с самолета.

– Отговорки, отмазки. – Она прислоняется к разделочному столу и продевает палец в петлю на поясе джинсов. – Истории про тебя я слышала с тех пор, как достаточно подросла, чтобы слушать. Тезей Кассио, великий охотник за привидениями. Тезей Кассио, носитель оружия. А стоило мне тебя встретить – я отпинала тебя в переулке. – Она улыбается. – Но, полагаю, будь я мертва, это была бы другая история.

– Кто рассказывал тебе эти байки? – спрашиваю я.

– Орден Бидах Дуба, – говорит она, и глаза ее вспыхивают зеленым. – Разумеется, из всех нынешних его членов самые классные сказки у Гидеона.

Она отрывает кусочек круассана и сует за щеку словно белка. Орден Бидах Дуба. Всего несколько дней назад я и не слыхал о нем. И вот он снова всплывает, и на сей раз название произнесено правильно. Стараюсь, чтоб голос не дребезжал.

– Чего орден? – переспрашиваю я и тянусь за маслом. – Бьидяк Дьюба?

Она ухмыляется:

– Прикалываешься над моим акцентом?

– Есть немного.

– А может, просто придуриваешься?

– И это тоже.

Выдавать слишком много было бы ошибкой. Особенно учитывая, что главный мой секрет в том, что я не знаю ничегошеньки.

Джестин поворачивается обратно к раковине и сует руки в воду, домывая последние тарелки.

– Гидеон вышел купить чего-нибудь к обеду. Он хотел вернуться до твоего пробуждения. – Она спускает воду из раковины и вытирает руки полотенцем. – Слушай, извини, что напугала твоего приятеля. Честно говоря, я не думала, что сумею одурачить тебя. – Она пожимает плечами. – Гидеон правильно говорит: я всегда сначала пускаю в ход кулаки.

Киваю, но Томасу таких извинений будет мало.

– Кто учил тебя магии? – спрашиваю. – Орден?

– Ага. И родители.

– А кто учил тебя драться?

Она вскидывает подбородок:

– Меня и учить-то не требовалось. У некоторых врожденный дар, знаешь ли.

Неспокойно у меня на душе из-за этой девицы, тянет в разные стороны. Одна сторона говорит, что это Гидеонова племянница и уже по этой причине ей можно доверять. Другая с первого взгляда уверена, что племянница она там или нет, а Гидеон ей не указ. Никто ей не указ. У нее своя программа действий на каждом дюйме тела прописана.

На втором этаже ходит Томас. Доносится скрип шагов и шум воды из ванной. Находиться здесь так странно. Почти как внетелесный опыт или сон наяву. Большинство вещей в точности такие, какими я их помню, вплоть до расстановки мебели. Но некоторые вызывающе иные. Например, присутствие Джестин. Она двигается по кухне, прибирается, вытирает столы тряпкой. Она здесь дома, она член семьи Гидеона. Не знаю почему, но это ощущение принадлежности заставляет меня тосковать по отцу так, как я не скучал по нему уже много лет.

Открывается входная дверь, и через пару секунд через кухню тяжелой поступью проходит Гидеон. Джестин забирает у него магазинный пакет и начинает его разгружать.

– Тезей, – говорит Гидеон, оборачиваясь, – как спалось?

– Отлично, – вежливо вру я.

Несмотря на джетлаг и общее изнеможение, в воздухе висело слишком сильное напряжение. Я лежал без сна, пока не перестал чувствовать время, прислушиваясь к негромкому посапыванию Томаса. Когда сон все же пришел, он был неглубок и пронизан ощущением угрозы.

Гидеон разглядывает меня. Он по-прежнему выглядит очень молодо. В смысле он выглядит старым, но не сильно старше, чем десять лет назад, а это в моем представлении значит молодо. Рукава серой рубашки закатаны до локтя, брюки цвета хаки сидят безупречно. Вид стильный с оттенком лихости, эдакий Индиана Джонс пенсионного возраста. И жаль, что я собираюсь обвинять его во лжи и предательском членстве в некоем тайном обществе.

– Полагаю, нам следует побеседовать, – говорит он и жестом приглашает меня покинуть кухню.

Мы заходим в кабинет, Гидеон плотно закрывает за нами двери, и я втягиваю носом воздух. Говорят, самые прочные воспоминания завязаны на запахи. Охотно верю. Отчетливый запах мозг не забывает никогда, а аромат у древних томов в кожаных переплетах, населяющих эту комнату, самый что ни на есть отчетливый. Обегаю взглядом полки, встроенные в стену и плотно забитые не только оккультной литературой, но также экземплярами классики: там и тут среди стопок выделяются «Алиса в Стране чудес», и «Повесть о двух городах», и «Анна Каренина». Старая стремянка на колесиках тоже на месте, дремлет в углу и только и ждет, чтобы кто-нибудь на ней прокатился. Или использовал по назначению.

Оборачиваюсь с широченной улыбкой на лице, снова чувствуя себя четырехлетним, но ощущение это стремительно тускнеет, когда я вижу, как низко сдвинуты по носу Гидеоновы очки. Это будет один из тех разговоров, в которых вслух произносятся необратимые вещи, и я с удивлением обнаруживаю, что пока этого не хочу. Как бы славно было воскресить старые добрые времена, слушать старые Гидеоновы истории про папу и ходить с ним гулять. Эх, хорошо бы!

– Ты знал, что я приезжаю, – говорю я. – Ты знаешь, почему я здесь?

– Полагаю, большая часть паранормального мира знает, почему ты здесь. Поиски ты вел не деликатнее слона в посудной лавке. – Он делает паузу и поправляет очки. – Но это не до конца отвечает на вопрос. Думаю, ты можешь сказать, что я знаю, какую цель ты преследуешь. Но знаю неточно.

– Я здесь, чтобы попросить тебя о помощи.

Он коротко улыбается:

– И какого же рода помощь, по-твоему, я мог бы тебе оказать?

– Такого, что позволит нам с Томасом открыть дверь на ту сторону.

Гидеон бросает быстрый взгляд на двери.

– Я уже говорил тебе, Тезей, – осторожно произносит он, – что это невозможно. Что тебе надо отпустить девушку.

– Я не могу ее отпустить. Порез, полученный Анной после первого ритуала в ее доме, каким-то образом привязал ее к атаму. Она постоянно прорывается с той стороны. Просто скажи мне, как ее вытащить, и все вернется в норму. – Или хотя бы станет как было.

– Ты когда-нибудь слушаешь, что я тебе говорю?! – рявкает он. – С чего ты вообще взял, что я знаю, как делаются такие вещи?

– Я не думаю, что ты знаешь.

Лезу в задний карман и вытаскиваю фотографию ордена. Она кажется нереальной, даже когда я держу ее в собственной ладони. Не верится, что Гидеон мог всю дорогу участвовать в чем-то подобном и никогда об этом не рассказывать.

– Думаю, они знают.

Он смотрит на фотографию, но не пытается взять ее в руки. Вообще ничего не пытается. Я ожидал иной реакции. Вспышки гнева или хотя бы попытки отыграть назад. Вместо этого он делает глубокий вдох, снимает очки и трет переносицу большим и указательным пальцами.

– Кто это такие? – спрашиваю я, когда меня уже тошнит от его молчания.

– Это, – печально говорит он, – члены ордена Бидах Дуба.

– Создатели атама, – уточняю я.

Гидеон надевает очки обратно и устало садится за письменный стол:

– Да. Создатели атама.

Так я и думал. И все-таки не верится.

– Почему ты мне не рассказывал? – спрашиваю. – За все эти годы?

– Твой отец запрещал. Он порвал с орденом еще до твоего рождения. Когда у него проснулась совесть. Когда он начал решать, каких призраков убивать, а каких пощадить. – На миг в голосе Гидеона вспыхивает огонь. Но затем он гаснет, и передо мной просто побежденный старик. – Орден Бидах Дуба считает, что атам не имеет цели. Этот инструмент нельзя использовать по своему усмотрению. В их глазах вы с отцом его испортили.

Отец испортил атам? Какая неимоверная чушь! Атам и его цель вели меня всю жизнь. И стоили моему отцу его собственной. В кои-то веки проклятая железяка может послужить моим целям. Он обязан мне. Нам обязан.

– Я вижу, что творится у тебя в голове, Тезей. Может, не так хорошо, как твой ясновидящий друг там наверху, но вижу. Мои слова не поколебали твоей решимости. Ничего из сказанного до тебя не доходит. Орден создал атам, чтобы отсылать прочь мертвых. Теперь ты хочешь использовать его, чтобы вытащить мертвую девушку обратно в мир живых. Даже если способ сделать это существует, они скорее уничтожат нож, чем позволят такому случиться.

– Я должен это сделать. Я не могу оставить ее страдать там, не попытавшись. – С трудом сглатываю и стискиваю зубы. – Я люблю ее.

– Она мертва.

– Для меня это значит не то, что для других людей.

Лицо его вдруг теряет всякое выражение, и это пугает. Вид у него такой, словно он смотрит в глаза расстрельной команде.

– Когда ты был здесь в последний раз, ты бы такой маленький, – говорит он. – Единственное, что занимало тебя тогда, это разрешит ли мама съесть две порции яблочного пирога. – Взгляд его плывет к стремянке в углу. Он видит меня там, хохочущего, когда он толкает ее вдоль полок.

– Гидеон. Я уже не ребенок. Обращайся со мной так, как обращался бы с моим отцом. – Зря я это сказал, он морщится, словно я его ударил.

– Сейчас я не могу этого сделать, – говорит он, не столько мне, сколько себе самому. Он машет рукой, отпуская меня, и горбится, устраиваясь в кресле. Мне отчасти хочется дать ему отдохнуть, но Аннин вопль у меня в ушах не смолкает.

– У меня нет на это времени, – говорю я, но он закрывает глаза. – Она ждет меня.

– Она в аду, Тезей. Время там не имеет значения – долго ли, коротко ли. Боль и страх постоянны, и не важно, сколько часов или минут ей придется тебя ждать.

– Гидеон…

– Дай передохнуть, – говорит он. – Что бы я ни сказал, роли не играет. Разве ты не понимаешь? Не я послал тебе эту фотографию. Это орден. Ты нужен им здесь.

Глава 17

Дверь тихо скользит на место у меня за спиной. Я удивлен: мне-то хотелось хлопнуть ею, чтобы она загрохотала на направляющих. Но Гидеон по-прежнему в кабинете, думает в тишине, а может, даже дремлет, и голос его у меня в голове говорит, что подобная выходка просто не сработает.

– Ну как? – спрашивает Томас, высовывая голову из кухни.

– Спит, – отвечаю я. – И о чем это тебе говорит?

Заходя в кухню, обнаруживаю Томаса с Джестин сидящими вместе за столом и делящими гранат.

– Он стар, Кас, – говорит она. – Он был стар, еще когда ты в прошлый раз был здесь. Задремать днем для него обычное дело. – Она зачерпывает ложкой багряные зерна и старательно пережевывает семечки.

Справа от меня Томас хрустит своей частью граната и сплевывает семечки в кружку.

– Мы пересекли океан не для того чтобы ждать у моря погоды и кататься на Глазу[16], – рявкает он.

Поначалу мне кажется, что он говорит это ради меня, но нет. Вид у него раздраженный и угрюмый; мокрые после душа волосы придают ему сходство с едва не утонувшим котом.

– Эй, – говорю, – не откусывай Джестин голову. Она же не виновата.

Томас презрительно кривит губы, а Джестин улыбается.

– Что вам двоим нужно, так это отвлечься, – заявляет она и встает из-за стола. – Идемте. Когда вернемся, Гидеон уже проснется.

Кто-то должен сообщить Джестин, что отвлечение работает, только если не знаешь, что тебя отвлекают. И Томасу тоже, потому что он, похоже, забыл обо всем, кроме нее. Они оживленно беседуют об астральных проекциях или о чем-то таком. Не уверен, правда, о чем именно. С тех пор как мы вышли из метро на станции «Лондонский мост», беседа сменила направление раз шесть, а я не особенно следил за ее ходом. То, что Джестин девушка привлекательная, тоже не повредит. Кто знает, вдруг она поможет ему пережить разрыв с Кармель.

– Кас, давай, – она не глядя протягивает руку назад и подтаскивает меня ближе к себе за рубашку. – Мы почти на месте.

«На месте» относится к лондонскому Тауэру, похожей на замок крепости, расположенной на северном берегу Темзы. Сооружение историческое, место бесчисленных пыток и казней, начиная с леди Джейн Грей и кончая Гаем Фоксом[17], – туристы так и прут. Глядя на крепость, мы пересекаем Тауэрский мост, и я гадаю, сколько криков отражалось от этих каменных стен. Сколько крови помнит эта земля. Некогда отсеченные головы насаживали на пики и выставляли на мосту, пока они не падали в реку. Бросаю взгляд вниз, на бурую воду. Где-то в ее глубине старые кости по-прежнему норовят пробиться сквозь толщу ила.

Джестин покупает билеты, и мы проходим внутрь. Она говорит, экскурсовода ждать не будем – она достаточно часто бывала тут и помнит все интересное. Идем за ней, а она ведет нас по территории, рассказывая байки про жирных черных воронов, ковыляющих по газону. Томас слушает, улыбается и задает пару вежливых вопросов, но история не особенно его захватывает. Минут через десять я ловлю его тоскливый взгляд на длинные светлые волосы Джестин, и лицо у него становится как у брошенной собаки. Девушка напоминает ему Кармель, и это плохо. Золотая грива Джестин прострелена несколькими ярко-красными прядями. На самом деле она вообще не похожа на Кармель. У Кармель глаза карие и теплые. У Джестин – словно зеленый лед. Кармель красива в классическом смысле этого слова, тогда как Джестин просто эффектна.

– Кас, ты вообще слушаешь? – улыбается она, и я откашливаюсь. Я глазел.

– Не особенно.

– Ты тут уже бывал?

– Однажды. В то лето, когда мы тут гостили, Гидеон водил сюда нас с мамой. Не обижайся, тогда тоже было скучно.

Пока я трачу время подобным образом, мысли возвращаются к Анне. В моем воображении она страдает, и я страдаю вместе с ней. Наказывая себя, представляю самое худшее, все виды мук, какие способен придумать. Это единственное, что я могу, пока ее не вытащу.

За спиной у нас один из экскурсоводов-бифитеров[18] ведет группу посетителей, отпуская иронические комментарии, исторгающие добродушный смех из их глоток, повторяя шутки, которые произносит дюжину раз на дню. Джестин втихую наблюдает за мной. Спустя несколько секунд она ведет нас дальше, наверх, в Белый Тауэр.

– А здесь нету чего-нибудь, где ступенек поменьше? – спрашивает Томас после обхода третьего этажа.

Этаж набит щитами и статуями коней и рыцарей в кольчугах и латах. Дети охают, ахают и тычут пальцами. Родители тоже. Вся башня вибрирует от шагов и болтовни. От июньского зноя и слишком большого количества тел жарко, слышно, как жужжат мухи.

– Ты это жужжание слышишь? – спрашивает Томас.

– Мухи, – отвечаю я, а он смотрит на меня со значением.

– Ага, но какие мухи?

Оглядываюсь. Жужжит не хуже, чем в коровнике, но ни одной мухи на самом деле нет. И кроме нас, похоже, никто ничего не замечает. И запах тоже есть, приторный и металлический. Я узнаю его где угодно. Старая кровь.

– Кас, – негромко говорит Томас, – обернись.

Оборачиваюсь – и оказываюсь лицом к витрине с использованным оружием. Его не стали чистить и полировать, оно так и покрыто запекшимися красными потеками и клочками тканей. С длинного моргенштерна свисает кусок скальпа с волосами. Некогда этой штукой проломили чью-то голову. Жужжание призрачных мух заставляет Томаса отмахиваться, хотя на самом деле их нет. Озираюсь – остальная выставка такая же. Витрина за витриной заполнены реликвиями войны, забрызганными красным. Из-под лат у одного из рыцарей торчит резиново-розовый узел внутренностей. Моя рука начинает подбираться к карману с атамом, и я чувствую, как Джестин прикасается к моей спине.

– Не надо вытаскивать его снова, – говорит она.

– Что здесь происходит? – спрашиваю я. – Когда мы только вошли, такого не было.

– Их так и использовали? – спрашивает Томас. – Это происходило на самом деле?

Джестин обводит взглядом кровавую экспозицию и пожимает плечами:

– Не знаю. Вполне возможно. А может, и нет. Это легко может оказаться шоу. Бессильная ярость десятков мертвецов, она течет сквозь это место рекой. Их так много, что они лишены отдельных голосов и уже не помнят, кем были, – они просто проявление вроде вот этого.

– А в прошлый твой приезд так было, Кас? – спрашивает Томас.

Мотаю головой.

– Думаю, сейчас ты на это настроен, – говорит Джестин. – И, наверное, они тебе не показались. Большинство людей, разумеется, их не видят, но когда я приходила сюда в последний раз, в зал вошла маленькая девочка и расплакалась. Никто не мог ее успокоить. Она не говорила, почему расстроилась, но я-то поняла. Она обходила зал вместе с родными, плача, а они пытались заставить ее взглянуть на выпотрошенного рыцаря, словно ей от этого стало бы веселее.

Томас сглатывает:

– Жуть какая.

– А когда ты впервые это увидела? – спрашиваю я.

– Родители привели меня сюда, когда мне было восемь.

– Ты плакала?

– Никогда, – вскидывает она подбородок. – Но я поняла, в чем дело. – Она кивает в сторону двери. – Итак, хотите познакомиться с королевой?

Королева в часовне. Она сидит в первом ряду, молча, далеко слева. Темные волосы струятся по прямой спине, затянутой в корсет. Даже стоя в тридцати футах позади, невозможно ошибиться – сразу видно, что она мертва.

В данный момент в часовне пересменок между группами, а молодая пара как раз заканчивала фотографировать витражи, когда мы зашли. Теперь мы одни.

– Я не знаю, которая это из королев, – говорит Джестин. – Большинство говорят, что это призрак Анны Болейн[19], второй жены Генриха Восьмого. Но это может быть и леди Джейн Грей. Она не говорит. И ни на один портрет не похожа.

Странное дело. Передо мной мертвая женщина, каких я повидал множество. Но эта – королева, и вдобавок знаменитая. Если можно обалдеть при виде знаменитости, только мертвой, то, видимо, это сейчас и происходит.

Джестин направляется в заднюю часть часовни, ближе к двери.

– Она реагирует на что-нибудь? – спрашиваю я.

Маловероятно. Она бесплотна. Будь она во плоти, ее бы видели все, а щелкавшая фотоаппаратом парочка понятия не имела, что они не одни. Однако интересно, окажется ли она на снимках при проявке, подарив им отличную байку для друзей и соседей.

– На меня – нет, – шепотом отвечает Джестин, а королева тем временем медленно оборачивается и смотрит на меня.

Движение царственное – или осторожное. Наверное, и то и другое. Она балансирует отсеченной головой. Ниже разреза она вся в крови, но происходит и кое-что еще. Я слышу шелест ее платья по скамье. Она уже не просто дым.

Упомянутых Джестин портретов мне видеть не доводилось, поэтому о сходстве ничего сказать не могу. Но на меня смотрит скорее не женщина, а девочка. Крохотная, бледная, губы тонкие. Только глаза красивые – темные и ясные. От нее веет утонченным достоинством и немного потрясением. Так бы реагировала любая королева, вдруг обнаружив присутствие парня в мятой одежде и с падающими на лицо волосами.

– Я должен поклониться, там, или еще что? – спрашиваю я уголком губ.

– Ты должен поторопиться, вот что ты должен, – бросает Джестин, выглядывая за дверь. – Следующая группа туристов будет здесь через пару минут.

Мы с Томасом переглядываемся.

– С чем поторопиться? – спрашиваю я.

– Отослать ее, – шепчет Джестин и выгибает бровь. – Используй атам.

– Она убивала людей? – спрашивает Томас. – Хотя бы вред им причиняла?

Сомневаюсь. Сомневаюсь, что она их хотя бы пугала. Не могу представить, чтобы эта девочка, эта королева-однодневка, представляла опасность хоть для кого-нибудь. Она печальна и странно безмятежна. Трудно объяснить, но, по-моему, сама идея показалась бы ей грубой и неприличной. Мысль о том, чтобы пырнуть ее ножом, то есть «отослать», как это, по-видимому, называет Джестин, вгоняет меня в краску.

– Давайте выбираться отсюда, – бормочу я и направляюсь к двери. Краем глаза замечаю, как Томас обозначает неуклюжий поклон, прежде чем последовать за мной. Оглядываюсь еще раз. Королева больше на нас не смотрит. Она обитает в своей церкви, безразличная к живым, балансируя на шее отсеченной головой.

– Я что-то упускаю? – спрашивает Джестин, когда мы снова оказываемся на воздухе.

Я быстро веду их к выходу. Гидеон уже наверняка проснулся, а с меня хватит этого места.

– Эй, – говорит она и берет меня под руку. – Я тебя обидела? Сделала что-то не так?

– Нет.

Глубокий вдох, сильный выдох. Она наглая и несколько бесцеремонная. Но я стараюсь помнить о том, за что она уже извинилась – за привычку не думая пускать в ход кулаки.

– Просто… Я не «отсылаю» призраков, если только они не представляют угрозы для живых.

На лице ее читается искреннее удивление:

– Но у тебя другая задача.

– Что?

– Ты инструмент. Носитель оружия. Важна только воля оружия. Не твоя. А атам не делает различий.

Мы останавливаемся перед лестницей возле выхода, лицом к лицу. Она произнесла эти слова с убежденностью. С верой. Вероятно, ей внушали это правило столько, сколько она себя помнит. И сейчас она смотрит на меня, смотрит прямо в глаза, с вызовом – мол, попробуй убедить меня в обратном. Даже если ничто из сказанного тобой мою точку зрения не изменит.

– Ну, я же носитель, как ты говоришь. В клинке моя кровь. Поэтому, думаю, теперь, у меня в руке, атам различия таки делает.

– Погоди минутку, – встревает Томас. – Если она член ор…

– …член ордена Бла-бла-бла. Да, думаю так и есть.

Джестин вскидывает подбородок. Замаскировать синяк на нижней челюсти она и не подумала. Ни косметики, ничего. Но она этим и не кичится.

– Ну разумеется, – ухмыляется она. – Кто, по-твоему, отправил тебе фотографию?

У Томаса слегка отвисает челюсть.

– А тебя не волновало, что твоего дядю это может разозлить? – спрашиваю я.

Джестин пожимает плечами. По-моему, она делает это еще чаще меня.

– Орден счел, что тебе пришла пора узнать, – говорит она. – Но не сердись на Гидеона слишком сильно. Он перестал быть действительным членом не один десяток лет назад.

Должно быть, порвал с ними одновременно с папой.

– Если он больше не член ордена, то что нам делать? – спрашивает Томас.

– Об этом я бы не беспокоилась, – отвечает Джестин. – Мы вас ждали.

Стоим в кабинете у Гидеона. Он долго-долго смотрит на нас. Наконец взгляд его останавливается на Джестин:

– Что ты им рассказала?

– Ничего такого, чего бы они уже не знали.

Я чувствую, как Томас сверлит меня взглядом, но не поворачиваюсь к нему. От этого ощущение хичкоковской[20] тошноты, медленно подступающее к горлу с момента, когда мы покинули лондонский Тауэр, только усилилось бы. Такое чувство, что все это не наше кино. Кажется, что все знают больше меня, и пребывание в информационном «лягушатнике» начинает бесить.

Гидеон тяжело вздыхает.

– Это поворотный момент, Тезей, – говорит он, упершись взглядом в свой письменный стол.

И он, как обычно, прав. Это я чувствую. Чувствовал с тех пор, как решил заявиться сюда. Но вот мы и пришли. Это последний миг, последняя секунда, когда я мог бы повернуть назад и мы с Томасом вернулись бы в Тандер-Бей и ничего бы не изменилось. Мы бы остались такими, какие есть, а Анна осталась бы там, где она есть.

Бросаю взгляд на Джестин. Глаза у нее опущены, но на лице такое странное, понимающее выражение. Словно ей прекрасно известно, что точку невозврата мы миновали несколько стран назад.

– Просто скажи мне, – говорю, – что конкретно представляет собой орден… Черного Кинжала?

Джестин, услышав англицизм, морщит нос, но я не в настроении ломать язык и коверкать гэльский.

– Они потомки тех, кто создал нож, – отвечает Гидеон.

– Как я, – говорю.

– Нет, – встревает Джестин. – Ты потомок воина, которого они связали с клинком.

– Это потомки тех, кто обуздал силу. Волшебники. Когда-то их называли друидами и видящими. Теперь у них нет собственного имени.

– И ты был одним из них, – говорю я, но он качает головой:

– Не по традиции. Меня приняли, когда я подружился с твоим отцом. Разумеется, моя семья имеет к ним отношение. Большинство старых фамилий с ними связано; за тысячелетний срок почти все выхолащивается и искажается. – Он снова качает головой, уплывая в воспоминания. Послушать его – так от таких, как он, плюнуть некуда, но у меня ушло на их поиски несколько лет.

Такое ощущение, будто мне завязали глаза, раскрутили вокруг собственной оси, а затем сорвали повязку и вытолкнули на солнечный свет. Понятия не имел, что являюсь аутсайдером древнего клуба. Я-то думал, я и есть этот клуб. Я. Моя кровь. Мой нож. Точка.

– А как насчет атамов на фотографии, Гидеон? Они просто подделки? Или есть и другие, подобные моему?

Гидеон протягивает руку:

– Можно мне его, Тезей? Всего на минутку.

Томас мотает головой, но тут все в порядке. Я всегда знал, что у Гидеона имеются тайны. И их наверняка гораздо больше, чем одна. Это не значит, что я ему не доверяю.

Сую руку в карман, вынимаю атам из ножен и аккуратным движением пальцев переворачиваю, дабы вложить рукоятью вперед в ладонь Гидеону. Он тожественно принимает его и поворачивается к темному дубовому секретеру. Ящики выдвигаются и закрываются. Он стоит к ним почти вплотную, но я все-таки успеваю заметить блеск стали. Когда он поворачивается к нам, в руках у него поднос, а на нем четыре ножа, совершенно одинаковых. Точные копии моего атама.

– Традиционные атамы ордена, – говорит Гидеон. – Чуть дороже, чем пятачок за пучок, как ты бы сказал, но – нет. Они не такие, как твой. Других таких, как твой, не существует. – Он знаком велит Джестин приблизиться. Она подходит с таким почтением на лице, что мне с трудом удается сдержать ехидный смешок и не фыркнуть. Но в то же время мне немного стыдно. У нее такой… уважительный вид. Не знаю, смотрел ли я когда-нибудь подобным образом на свой атам.

Гидеон ставит поднос на край письменного стола и меняет ножи местами, тасуя их, как фокусник, выполняющий трюк с тремя картами Монте[21]. Когда Джестин становится перед подносом, он выпрямляется и велит ей выбрать настоящий клинок.

Хотя мой нож никогда не ломался и не имеет ни малейших вмятин или царапин, помогающих отличить его от других, я узнаю его моментально. Он третий слева. Я чувствую это так сильно, словно он мне помахал. Джестин понятия не имеет, где он, но ее зеленые глаза вспыхивают, принимая вызов. Она делает несколько глубоких вдохов, затем вытягивает ладонь над подносом и медленно водит ею туда-сюда. Когда она неуверенно зависает над неправильным ножом, пульс у меня учащается. Я не хочу, чтобы она угадала. Это мелочность, но я не хочу.

Она закрывает глаза. Гидеон затаивает дыхание. Спустя тридцать напряженных секунд глаза ее распахиваются, она с улыбкой опускает руку и выбирает мой нож.

– Молодец, – говорит Гидеон, но тон его не назовешь довольным.

Джестин кивает и возвращает клинок мне. Я убираю его в ножны, стараясь не выглядеть при этом как ребенок, которому сломали игрушку.

– Это все прикольно, – говорю, – но какое это имеет отношение к чему бы то ни было? Слушайте, ордену известно, как открыть проход на ту сторону, или нет?

– Разумеется известно, – отвечает Джестин. Лицо ее разрумянилось – уж не знаю, какой салонный трюк она только что применила, чтобы определить, который из ножей мой. – Они уже это делали. И сделают снова для тебя, если ты готов заплатить цену.

– Какую цену? – спрашиваем мы с Томасом хором, но эти двое поджимают губы, игнорируя вопрос, словно он вообще не был задан.

– Я свяжусь с ними, – говорит Гидеон, и когда Джестин поднимает на него взгляд, он повторяет это более твердо.

На меня он вообще не смотрит, сосредоточившись на поддельных ножах, протирая их мягкой тряпочкой, словно они имеют какое-то значение, прежде чем убрать их обратно в ящик.

– Постарайся отдохнуть, Тезей, – говорит он, явно подразумевая, что отдых мне понадобится.

Наверху в гостевой мы с Томасом молча сидим каждый на своей койке. Ему это все не нравится. Я его не виню. Но не для того я проделал такой далекий путь, чтобы бездельничать. Она по-прежнему ждет меня. Я по-прежнему слышу ее голос и ее вопли.

– Как ты думаешь, что намерен делать орден? – спрашивает он.

– Помочь нам открыть дверь в ад, если повезет, – отвечаю я. Повезет. Ха-ха. Ирония.

– Она упомянула о цене. Она уверена? Ты имеешь хоть какое-то представление, что это будет?

– Не имею. Но цена есть всегда, и ты это знаешь. Разве не об этом вы, колдуны, всегда талдычите? Давай и бери, равновесие, три курицы за фунт масла?

– Я про бартерный обмен сельскохозяйственной продукцией никогда ничего не говорил, – возражает он, но я слышу, что он улыбается. Возможно, стоит завтра отправить его домой. Прежде чем его из-за меня ранят или он впутается в нечто такое, что после сегодняшней истории кажется мне исключительно моим личным делом.

– Кас?

– А?

– По-моему, ты не должен доверять Джестин.

– Почему?

– Потому, – говорит он тихо, – что, когда она искала твой атам среди других, она думала о том, как она его хочет. Она думала, что он ее.

Моргаю. Рефлекторная реакция «И что?». Это неисполнимое желание. Фантазия. Атам мой, и всегда будет моим.

– Томас?

– А?

– Ты смог бы идентифицировать атам на том подносе?

– Ни за что, – отвечает он. – Даже за миллион лет.

Глава 18

Мы с Анной сидим за круглым деревянным столом и смотрим на простор, заросший длинной зеленой травой, не знавшей лезвий газонокосилки. Белые и желтые головки диких цветов, раскиданные пятнами по этой шири, качаются на ветерке, которого я не ощущаю. Мы на веранде, может веранде ее старого дома.

– Люблю солнце, – говорит она, и это определенно красиво – яркие, острые белые полосы, вонзающиеся в траву и превращающие ее в серебряные лезвия.

Но зноя нет. Нет ощущения ни собственного тела, ни стула или скамьи, на которых я, должно быть, сижу, а если я поверну голову, чтобы вглядеться в ее лицо, там ничего не окажется. И дома у нас за спиной нет. Только ощущение дома – у меня в голове. Все это у меня в голове.

– Оно бывает так редко, – говорит Анна, и я наконец ее вижу.

Перспектива меняется – и вот она рядом, но лицо скрыто в тени. Темные волосы лежат на плечах неподвижно, за исключением пары выбившихся прядей возле шеи, колышущихся на ветерке. Протягиваю руку через стол, уверенный, что дотянуться не удастся, что проклятый стол утратит пространственные координаты, но провожу ладонью по ее плечу, и волосы ее черны и холодны у меня под пальцами. Облегчение от прикосновения к ней невероятно сильное. Она в безопасности. Она цела. И солнце у нее на щеках.

– Анна.

– Смотри, – говорит она и улыбается.

Теперь поляну обступили деревья. Между стволами виднеется силуэт оленя. Его темная фигура то появляется, то пропадает, и мне представляется, будто кто-то стирает нарисованный углем контур. Затем это исчезает, и Анна оказывается рядом со мной. Слишком близко, чтобы быть по ту сторону стола. Она прижимается к моему боку во весь рост.

– Это то, что нам предстоит? – спрашиваю я.

– Это то, что у нас есть, – отвечает она.

Опускаю взгляд на ее руку и смахиваю жучка, ползущего у нее по тыльной стороне ладони. Он падает на спину и сучит лапками. Мои руки обвиваются вокруг нее. Я целую ее в плечо, в изгиб шеи. Жук на полу превратился в рассыпавшуюся пустую скорлупку. Шесть суставчатых ног россыпью валяются рядом. Прижимаюсь щекой к ее коже, она приятно прохладная. Хочу остаться здесь навсегда.

– Навсегда, – шепчет Анна. – Но чего это потребует?

– Что?

– Чего они потребуют? – повторяет она.

– Они? – спрашиваю я и меняю положение рук. Плоть ее тверда, а суставы расслаблены и болтаются. Она с грохотом падает на пол, и я вижу, что это просто деревянная марионетка в платье из серой бумаги. Лицо не вырезано и даже не нарисовано – только одно слово выжжено на нем глубокими черными трещинами: ОРДЕН

Просыпаюсь, свесившись большей частью тела с кровати, на плече у меня рука Томаса.

– Ты в норме, чувак?

– Кошмар, – бормочу я. – Тревожный.

– Тревожный? – Томас хватает мое одеяло за край. – Я даже не знал, что можно так потеть. Пойду принесу тебе стакан воды.

Сажусь и включаю настольную лампу:

– Не надо. Все со мной в порядке.

Но это неправда, и, судя по его лицу, ему это и так ясно. Хочется то ли проблеваться, то ли заорать, то ли и то и другое одновременно.

– Анна?

– Теперь всегда Анна.

Томас ничего не говорит, а я сижу уставившись в пол. Это был просто сон. Всего лишь кошмар, какие у меня всю жизнь. Он ничего не значит. Не может значить. Анна ничего не знает об ордене; она ничего ни о чем не знает. Она видит и чувствует только боль. Мысли о ней там, запертой вместе с останками обеата, вызывают у меня желание колотить по чему-нибудь, пока в кулаках костей не останется. Она десятки лет мучилась под гнетом проклятия и ухитрилась остаться собой, но это ее сломает. Что, если, когда я туда попаду, она меня не узнает, да и саму себя уже забудет? Что, если она перестанет быть человеком?

– Чего это потребует? Сделки? Я на это пойду. Я бы, я…

– Эй, – резко говорит Томас, – этого не случится. Но мы ее вытащим. Обещаю. – Он протягивает руки и встряхивает меня. – Не думай об этих гадостях. – Слабо улыбается. – Или хотя бы не думай о них так громко. У меня от этого голова болит.

Смотрю на него. Левая половина волос у него приглажена, справа волосы торчат вертикально вверх. Он напоминает Саблезубого из фильма. Но он совершенно серьезен, когда обещает мне, что мы прорвемся. Ему страшно, практически до мокрых штанов страшно. Но Томасу всегда страшно. Важно, что этот его страх не проникает глубоко, не мешает ему делать то, что он считает нужным. Это не значит, что Томас не храбр.

– Ты единственный, кто реально поддерживал меня в этом безнадежном деле, – говорю я. – Почему?

Он пожимает плечами:

– Не могу говорить за остальных, но… это же твоя Анна. – Снова пожимает плечами. – Она не безразлична тебе, понимаешь? Она важна. Смотри. – Он резко проводит ладонью по лицу и торчащим волосам. – Если бы… если бы это была Кармель, я бы захотел сделать то же самое. И ожидал бы, что ты мне поможешь.

– Мне жаль насчет Кармель, – говорю я, но он по-прежнему как бы отмахивается.

– Полагаю, я не видел, к чему идет дело. А похоже, должен был. Мне следовало сообразить, что она на самом деле не… – Он умолкает и печально улыбается. Я мог бы рассказать ему, что он тут ни при чем. Сказать, что Кармель его любит. Только легче бы от этого не стало, да он бы мне и не поверил.

– Как бы то ни было, именно поэтому я тебе и помогаю, – говорит он и выпрямляется. – Что? Ты думал, все дело в тебе? Что ты просто вызываешь у меня такие трепетные чувства?

Ржу. Следы кошмара в крови тают. Но деревянное лицо и выжженные на нем неровные буквы еще долго будут меня преследовать.

Думаю, единственное, что делает Джестин в этом доме, это готовит завтрак. Ароматы яиц и растопленного сливочного масла заполняют весь нижний этаж, а когда я сворачиваю в кухню, передо мной открывается стол, заставленный всевозможной снедью: кастрюлька с овсянкой, два вида яичницы (болтунья и перевертыш), сосиски и грудинка, корзина с фруктами, небольшая стопка тостов и весь запас Гидеоновых конфитюров (включая овощной, который называется «мармайт». Гадость страшная).

– Никак вы с Гидеоном втайне держите пансион? – интересуюсь я, и она криво улыбается.

– Можно подумать, в эту дверь кто-то пустит посторонних. Нет, просто я люблю готовить и мне нравится, когда он сыт. Но не садись пока, – говорит она и тычет деревянной лопаткой мне в грудь. – Он в кабинете, готовится к отъезду. Думаю, тебе стоит пожелать ему удачи.

– Почему? Ему грозит опасность?

Взгляд Джестин ничего мне не говорит, она даже бровью не ведет. Голова твердит, что я не должен ей симпатизировать. Но она мне все равно нравится.

– Ладно, – киваю я спустя мгновение.

В кабинете тихо, но, приоткрыв дверь, я вижу его за столом. Он бесшумно выдвигает ящичек и перебирает пальцами содержимое. Меня он едва удостаивает взглядом, руки его при этом не прерывают неторопливого и сосредоточенного движения.

– Ты едешь завтра, – говорит Гидеон, – я сегодня.

– Куда?

– В орден, естественно, – раздраженно отвечает он.

Ну это-то понятно. Меня интересовало, скажем, место на карте. Но опять-таки, он наверняка это понял.

Гидеон выдвигает очередной ящичек и собирает поддельные атамы из их футляра красного бархата. Каждый нож он убирает в кожаные ножны, затем в шелковый кошель, который завязывает и запихивает в открытый чемодан. Я и не заметил его, прислоненного к спинке кресла.

Странное облегчение начинает распускать узел, затягивавшийся внутри уже несколько недель. Месяцев. Это облегчение оттого, что появился шанс, крохотный проблеск света в конце туннеля.

– Джестин завтрак приготовила, – говорю. – У тебя же есть время перекусить перед дорогой?

– Не особенно.

Поверх остальных вещей он кладет несколько сложенных рубашек, и руки у него дрожат.

– Ну… – Я не знаю, что сказать. Это дрожание заставляет меня нервничать. В этом проявляется его возраст, и манера опираться на спинку кресла в процессе сборов тоже не добавляет оптимизма – кажется, что он горбится.

– Я обещал твоему отцу, – шепчет он. – Но ты не унимался. Ты не сдаешься. Это у тебя от него. На самом деле от обоих родителей.

Я начинаю улыбаться, но он имел в виду вовсе не комплимент.

– Почему мы не едем вместе? – спрашиваю, и он смотрит на меня исподлобья. «Ты заварил эту кашу» – говорит этот взгляд. Поэтому я не стану мяться и прогибаться. Не хочу, чтобы он видел, что я нервничаю по поводу того, во что собираюсь влезть.

– Так как мы туда доберемся? Это далеко?

Произнесенные вслух, вопросы сразу кажутся смехотворными. Будто я рассчитываю дойти до метро, проехать четыре остановки – и оказаться на пороге древнего друидического ордена. Опять-таки, может, так оно и есть. Двадцать первый век на дворе. Приехать и обнаружить кучку старых пердаков в бурых рясах было бы не менее странно.

– Джестин вас отвезет, – отвечает Гидеон. – Она знает дорогу.

В мозгу у меня роятся вопросы, стремительно превращаясь в фантазии и домыслы. Пытаюсь представить, каким может оказаться орден. Представляю Анну, тянусь к ней сквозь врата, разверстые между измерениями. Вклинивается деревянное лицо марионетки, черные выжженные буквы выскакивают у меня перед глазами как нарочито пугающий кадр в ужастике.

– Тезей.

Поднимаю взгляд. Гидеон опять стоит прямо, чемодан застегнут.

– Я бы ни за что не сделал такой выбор, – говорит он. – Но, явившись сюда, ты связал мне руки.

– Это же проверка, да? – спрашиваю я, и Гидеон опускает глаза. – Насколько все плохо? Что нам предстоит, пока ты будешь дремать в частном вагоне поезда или раздавать указания шоферу с заднего сиденья «Роллс-Ройса»?

Он и не пытается изобразить, будто это его волнует. Просто заводит карманные часы.

– Тебя даже Джестин не беспокоит?

Гидеон берет в руку чемодан.

– Джестин, – хмыкает он, проходя мимо меня. – Джестин в состоянии сама о себе позаботиться.

– Она же тебе не племянница, – тихо говорю я. Он останавливается открыть дверь. – Тогда кто же она? Кто она на самом деле?

– А ты еще не догадался? – спрашивает он. – Это девушка, которую обучили тебе на замену.

– Сосиски просто невероятные, – сообщает Томас с полным ртом.

– Буфера, – поправляет его Джестин. – У нас они называются буферами.

– Какого черта вы их так называете? – спрашивает Томас, морщась от отвращения, хотя и проглатывает остальное.

– Не знаю, – смеется Джестин. – Просто называем, и все.

Я почти не слушаю. Просто механически запихиваю еду в рот, стараясь не пялиться на Джестин. Ее манера улыбаться, ее непринужденный смех, то, как она сумела завоевать симпатию Томаса, несмотря на его подозрения, – все это накладывается на слова Гидеона. В смысле она… славная. Она ничего не утаивала, не врала нам. Она даже не вела себя так, словно нам стоит врать. И, похоже, заботится о Гидеоне, хотя очевидно, что ее верность принадлежит ордену.

– Я сыт, – объявляет Томас. – Пойду приму душ. – Он отодвигает тарелку и в ужасе зависает. – Но сначала помогу тебе прибраться.

Джестин смеется.

– Ступай, – говорит она и отбирает у него тарелку. – Мы с Касом вполне в состоянии помыть посуду.

Убедившись, что она не шутит, он пожимает плечами и топает вверх по лестнице.

– Похоже, он не слишком озабочен происходящим, – замечает Джестин, собирая тарелки и относя их к раковине. И она права. – Он всегда такой… бесшабашный? Как давно вы дружите?

Бесшабашный? В жизни не назвал бы Томаса бесшабашным.

– Некоторое время, – отвечаю я. – Может, он просто привыкает.

– А ты привык?

Вдыхаю и поднимаюсь убрать варенье и конфитюры обратно в холодильник.

– Нет. По-настоящему не привыкаешь никогда.

– Каково это? В смысле ты что, всегда боишься?

Спрашивая, она стоит ко мне спиной. Моя замена выкачивает из меня информацию. Можно подумать, я собираюсь работать у нее наставником, обучать ее до истечения положенных двух недель отработки. Она выжидательно смотрит на меня через плечо.

Набираю воздуха:

– Нет. Не то чтобы боишься. Держишься начеку. Полагаю, это в чем-то похоже на зачистку места преступления. Только интерактивную.

Она хихикает. Волосы у нее убраны назад, чтобы не лезли в раковину, и змеятся по спине длинным красно-золотым канатом. Это напоминает мне, как она выглядела в ночь нашего приезда, когда напугала нас. Возможно, мне придется сбить спесь с этой барышни.

– Чему ты улыбаешься? – спрашивает она.

– Ничему. Разве ты еще не знаешь о призраках? В ордене тебя наверняка учили.

– Свою долю я видела, полагаю. И готова драться, если они бросятся на меня. – Она споласкивает кофейную чашку и ставит ее на сушилку. – Но не так, как ты. – Она сует руки обратно в мыльную воду и вскрикивает.

– Что?

– Палец порезала, – буркает она и поднимает руку вверх.

Между первой и второй костяшками идет порез, и ярко-красная кровь, стекая по ладони, мешается с водой.

– Там на масленке скол. Все не так страшно, это из-за воды кажется хуже.

Я знаю, но все равно хватаю полотенце и обматываю ей палец, зажимая сосуды. Чувствую ее пульс сквозь тонкую ткань, порез дергает.

– Где у вас пластырь?

– Да не настолько все плохо, – говорит она. – Остановится через минуту. Однако посуду домывать, похоже, тебе. – Она ухмыляется. – А то мне щипать будет.

– Конечно, – отвечаю я и ухмыляюсь в ответ.

Она наклоняет голову, чтобы промокнуть и по дуть на порез, и я чувствую запах ее духов. Я все еще придерживаю ее руку.

В дверь неожиданно и резко звонят. Отшатываюсь и едва не сдергиваю за собой полотенце. Не знаю почему, но целое мгновение я пребывал в уверенности, что это Анна, что она уже сносит дверь с петель оплетенными черными венами кулаками, готовая застать меня со спущенными штанами. Но мы просто мыли посуду. И штаны у меня застегнуты наглухо.

Джестин идет к двери, а я опускаю руки в мыльную воду, осторожно нащупывая разбитую масленку. Мне неинтересно, кто там звонил. Важно только, что это не Анна, а даже будь это она, я совершенно невинен – просто соскребаю остатки яичницы со сковородки. Но Джестин по какому-то поводу повышает голос, и голос, который отвечает ей, тоже девичий. Выворачиваю шею, чтобы заглянуть за угол, и как раз вижу, как в прихожую врывается Кармель.

Глава 19

– Ты просто утащил его на другой конец света? – говорит Кармель, возмущенно постукивая мыском сапога. – Где у него ни связей, ни преимуществ? Втравил черт знает во что? – Она сужает глаза. – Ты говорил, что позаботишься о нем.

– На самом деле, Кармель, я говорил…

– Да мне пофиг, что ты там говорил!

– Как ты вообще нас нашла? – спрашиваю я, и она наконец делает вдох.

Она вломилась в дом, эдакая катастрофа в сапогах до колена, и все с визгом затормозило. Слышно, как наверху резко выключился душ. На деюсь, Томас не поскользнется и не раскроит себе башку, торопясь спуститься сюда. И надеюсь, он не забудет обмотаться полотенцем.

– Морвран сказал, – отвечает Кармель. – И твоя мама.

В голосе ее тлеет огонь, не разгораясь, но и не угасая. Взгляд ее задерживается на моих руках с закатанными рукавами и в клочьях мыльной пены, капающей на пол. Этакая старомодная домашняя картинка. Ничего похожего на поток опасностей, которых она ожидала. Я вытираю мыло о джинсы.

Джестин выскальзывает у меня из-за спины, старательно не поворачиваясь спиной к Кармель, которую не знает. В движениях ее присутствует напряжение, словно она готова к броску. Кто бы ее ни учил – учили ее хорошо. Она двигается как я и вдвое подозрительней меня. Ловлю ее взгляд и качаю головой. Не надо приветствовать Кармель так же, как нас, произнося нараспев проклятия и высасывая воздух у нее из легких.

– Она сказала, что знает вас, – говорит Джестин. – Полагаю, не соврала.

– Разумеется нет, – отрезает Кармель, оглядывая с ног до головы стоящую рядом со мной Джестин. Протягивает руку. – Я Кармель Джонс. Друг Томаса и Каса. – Они пожимают друг другу руки, и я выдыхаю. Джестин всего лишь любопытно, а враждебность Кармель направлена на меня. Но инстинкт мне подсказывает, что поладят они примерно как змея с мангустом.

– Забрать у тебя сумку? – спрашивает Джестин, указывая на здоровенный баул Кармель, белую дизайнерскую штуку с навороченными собачками на молниях.

– Спасибо, – говорит та и передает ей ремень.

Мы напряженно таращимся друг на друга, пока Джестин не поднимается наверх и уже точно не может нас услышать. Удерживать серьезное лицо реально трудно. Кармель изо всех сил изображает гнев и обиду, но на самом деле ей хочется меня обнять, я же вижу. Вместо этого она толкает меня так сильно, что я спотыкаюсь и цепляюсь за подлокотник дивана.

– Почему ты не сказал мне, что вы сюда едете?

– У меня сложилось впечатление, что тебе это неинтересно.

Она кривится:

– Мне и было неинтересно.

– Тогда что ты тут делаешь?

Мы оба смотрим наверх. Посреди лестницы стоит Томас. Он так тихо спустился. Я-то ожидал топота и грохота. Отчасти ожидал, что он бездыханный свалится к нашим ногам голышом и с шампунем в волосах. Внимательно наблюдаю за лицом Кармель при виде его. Так выглядит счастливый человек, когда знает, что не имеет права на счастье.

– Мы можем поговорить? – спрашивает она.

Жилка у нее на шее начинает биться быстрее, губы она поджимает, но мы оба знаем Томаса. Он не позволил бы ей пересечь океан и получить от ворот поворот.

– Выйдем, – отвечает он и протискивается между нами к двери. Кармель выходит следом, а я выкручиваю шею, выглядывая в разные окна, следя за их перемещениями, пока они ходят вокруг дома.

– Тут какие-то сложности, – говорит мне в ухо Джестин, и я подскакиваю. В этом месте так легко подкрасться к человеку. – Она отправится с нами?

– Думаю, да. Надеюсь.

– Тогда я надеюсь, что они разберутся между собой. Только разбитых сердец и совершаемых на этой почве глупостей нам не хватает. – Она складывает руки на груди и уходит обратно в кухню доубирать остатки завтрака.

Вероятно, мне следовало бы выяснить у Джестин, в чем дело, за что мы состязаемся, но Томас с Кармель пропали из виду. От присутствия Кармель у меня голова кругом. Она почти сверхъестественна, нежданный кусочек Тандер-Бея, вставленный в здешнюю картинку. После всего что она наговорила в тот день у меня в комнате, я думал, она ушла навсегда. Выбрала жизнь, какой у нас с Томасом никогда не будет. Я был рад за нее. Но, идя следом за Джестин в кухню, я чувствую в груди большой воздушный шарик облегчения и радости.

Посматривая в окна, замечаю их в самом западном, выходящем на садик за домом, – их видно, если как следует вытянуться влево. Сцена крайне напряженная – они стоят глаза в глаза, руки открыты. Но черт подери, я не умею читать по губам.

– Ты словно старушенция какая, – поддевает меня Джестин. – Вытри со стекла отпечаток носа и помоги мне с посудой. – Она сует мне в руки губку. – Ты моешь, я вытираю.

С минуту мы молча отскребаем тарелки, и ей все труднее сдерживать самодовольную ухмылку. Видимо, она думает, что я пытаюсь подслушать, о чем они говорят.

– Нам надо выехать утром, – говорит Джестин. – И на поезде ехать долго, а потом еще пешком топать и топать. Путешествие займет два полных дня.

– Куда конкретно путешествие-то?

Она протягивает руку за тарелкой:

– «Конкретно» не существует. Орден на карте не отмечен. Это где-то в Шотландском Нагорье. В западном Хайленде, к северу от озера Лох-Этайв.

– То есть ты там уже бывала? – Толкую ее молчание как «да». – Просвети меня. Что нас ждет?

– Не знаю. Множество сосен и, может, пара дятлов.

Увиливаем, значит? Раздражение ползет у меня по рукам, начинаясь в горячей воде и заканчиваясь у стиснутых зубов.

– Ненавижу мыть посуду, – говорю я. – И идею таскаться по всей Шотландии за тем, с кем едва знаком, ненавижу. Меня собираются испытывать. Можешь хотя бы сказать мне как?

Она удивлена, это ее впечатлило.

– Ну же, – продолжаю я. – Дело яснее некуда. Иначе бы мы просто поехали вместе с Гидеоном. Так в чем фишка? Или тебе не полагается мне говорить?

– Тебе бы это понравилось, правда? – говорит она и бросает полотенце на стол. – Ты такой прозрачный. – Она подается ближе и пристально меня разглядывает. – Вызов тебя возбуждает. Равно как и уверенность, что ты пройдешь проверку.

– Кончай гнать пургу, Джестин.

– Никакой пурги, Тезей Кассио. Я не могу тебе сказать, потому что не знаю. – Она отворачивается. – Не только тебя испытывают. Мы похожи, ты и я. Я знала, что так и будет. Просто не знала насколько.

Томас и Кармель возвращаются где-то через час и обнаруживают меня валяющимся на диване у Гидеона в гостиной, переключающего телевизор с Би-би-си-1 на Би-би-си-2 и обратно. Они заползают в комнату и рассаживаются, Кармель рядом со мной, а Томас в кресло. Вид у них неловкий, неуклюже примиренный, вроде плохо наложенного грима. Кармель почти выжата, но это может быть просто джетлаг.

– И? – спрашиваю я. – Мы снова одна большая счастливая семья?

Они отвечают мне кислым взглядом. Вышло не так, как я хотел.

– Думаю, я на испытательном сроке, – говорит Кармель.

Бросаю взгляд на Томаса. Он вроде счастлив, но настороже. И это правильно. Его доверие было поколеблено. У меня в мозгу тоже крутятся странные фразочки. Мне хочется скрестить руки на груди и произнести нечто вроде «Не возвращайся, если не намерена остаться!» или «Если ты думаешь, что ничего не изменилось, то ты ошибаешься». Но она наверняка уже наслушалась этого добра от Томаса. Я-то не был ее парнем. Не знаю, почему мне кажется, что мне тоже положена возможность наорать на нее.

Господи. Вот я и превратился в третьего лишнего.

– Кас? Что-то не так? – Брови у Томаса сошлись на переносице.

– Мы отправляемся завтра, – сообщаю я. – На встречу с орденом Бла-бла-бла.

– Орденом чего? – спрашивает Кармель, и, раз я молчу, Томас пускается в объяснения. Я слушаю вполуха, хихикая над его произношением и подкидывая мелкие факты, когда меня спрашивают.

– Путешествие будет испытанием, – говорю я, – и не думаю, что последним. – Реплика Джестин насчет наслаждения сопровождающей вызов нервной дрожью еще булькает у меня в животе. Наслаждаться. Чем тут наслаждаться-то? Вот только я действительно наслаждаюсь, некоторым образом, и именно по описанным ею причинам. А это довольно мерзко, если вдуматься.

– Слушайте, – говорю, – давайте пройдемся.

Они встают и переглядываются, улавливая зловещие колебания.

– Только недолго, ладно? – бормочет Кармель. – Не знаю, о чем я думала, когда надевала в самолет эти сапоги.

Снаружи светит солнце и на небе ни облачка. Направляемся под сень деревьев, чтобы разговаривать не щурясь.

– Что происходит? – спрашивает Томас, когда мы останавливаемся.

– Гидеон перед отъездом кое-что мне рассказал. Насчет ордена и Джестин. – Мнусь. Это по-прежнему звучит невероятно. – По его словам, ее обучали, чтобы занять мое место.

– Я знал, что тебе не стоит ей доверять! – восклицает Томас и поворачивается к Кармель. – Я понял это в ту минуту, когда она прокляла его в переулке.

– Послушай, пусть ее готовили на мое место, но это не значит, что она попытается занять его обманом. Проблема не в Джестин. Ей мы можем доверять. – Томас явно считает, что я тронулся. Кармель воздерживается от суждения. – По-моему, можем. И лучше бы это так и было. Завтра она поведет нас через Шотландское Нагорье.

Кармель склоняет голову набок:

– Вовсе не обязательно изображать акцент, когда произносишь «Шотландское Нагорье». Ты не хуже нас понимаешь, что это не шутки. Кто эти люди? Во что мы ввязываемся?

– Не знаю. В том и засада. Но не рассчитываю, что они будут рады меня видеть. – Это еще мягко сказано. Из головы не идет, как Джестин говорила, выходя из часовни в лондонском Тауэре, и с какой почтительностью взирала на атам. С точки зрения этих людей, я совершил святотатство.

– Если они хотят, чтобы Джестин сменила тебя на посту, что это означает для тебя? – спрашивает Кармель.

– Не знаю. Уповаю на то, что их уважение к атаму хотя бы частично распространяется на изначальный род воина. – Бросаю взгляд на Томаса. – Но когда они выяснят, что я хочу проделать с Анной, они будут драться. Козырь в рукаве в виде Морврановой вудуистской сети мне бы не помешал.

Он кивает:

– Я ему передам.

– А когда ты это сделаешь, вы оба останетесь здесь. Ждать меня тут, у Гидеона. Он прикроет мне спину. Я не хочу, чтобы вы, ребята, в это лезли.

Лица у них бледные. Когда Кармель вкладывает свою руку Томасу в ладонь, я вижу, как она дрожит.

– Кас, – мягко говорит она и смотрит мне прямо в глаза. – Заткнись.

Глава 20

Поездка на поезде кажется длинной. Фигня какая-то. Ей полагается казаться короткой и кончиться слишком скоро, нервы у меня должны быть натянуты, я должен гадать, какая засада ждет меня на том конце рельсов. Предостерегающие речи мамы, Морврана и Гидеона перекатываются у меня в пространстве между ушами. Слышится и папин голос, он говорит тем же тоном, что и всегда, что нет причин не бояться. Он говорил, страх поддерживает бдительность, помогает крепко цепляться за жизнь. Ускоренное сердцебиение освежает мозг. Наверное, это единственный его совет, от которого я отмахнулся. Свою долю страха за годы, прошедшие после его убийства, я уже поимел. И кроме того, когда я думаю о его гибели, мне не нравится сознавать, что он умер в страхе.

Снаружи не показывают ничего, кроме длинных полос зелени, окаймленных деревьями. Сельская местность выглядит так пасторально, что, завидев катящуюся по полям карету, я и не моргнул бы. Зелени столько, что она без труда может тянуться бесконечно. Город быстро истаял позади, когда мы покинули вокзал Кингс-Кросс.

Я сижу рядом с Джестин, она вся подобралась и натянута как тетива. Она ждала этого всю жизнь, полагаю. Моя замена. Мысль об этом застревает у меня в горле. Если так будет надо, пойду ли я на это? Если такова цена спасения Анны, если мы приедем туда и меня всего лишь вежливо попросят отдать отцовский атам – сделаю ли я это? Не уверен. Вот уж не думал, что стану колебаться.

На противоположной скамье сидят рядышком Кармель с Томасом. Они иногда переговариваются, но в основном пялятся в окно. С тех пор как приехала Кармель, мы словно разыгрываем спектакль, пытаясь вернуть наш старый режим, тогда как он очевидно изменился. Но мы будем продолжать попытки, пока не исправим дело.

Мысли кружным путем возвращаются к Анне, и ее образ расцветает перед моим внутренним взором так ярко, что я почти вижу ее отражение в оконном стекле. На то чтобы моргнуть и перестать его видеть, уходят все силы.

– Почему ты не хочешь о ней думать? – спрашивает Томас, и я подскакиваю. Теперь он устроился позади меня, перегнувшись через перегородку между сиденьями. Дурацкий дорожный шум. Кармель вытянулась на их скамье, да и Джестин рядом со мной вырубилась, свернувшись калачиком на своем рюкзаке.

– Она причина всего этого, – говорит он. – Так чего виноватиться-то?

Смотрю на него с прищуром. Он пробирается ко мне в башку в самые неподходящие моменты.

– У Кармель будет очень беспокойная жизнь.

– Кармель сообразила, как блокировать меня в большинстве случаев. – Он пожимает плечами. – А ты нет. И?

– Не знаю, – вздыхаю я. – Потому что, когда я это делаю, я забываю кучу всего.

– Типа?

Он понимает, что мне не очень-то хочется об этом разговаривать. Оно и в моей-то собственной голове с трудом укладывается.

– А я могу просто думать всякую беспорядочную хрень, которая вертится у меня в голове, а ты чтобы ее раскладывал?

– Только если хочешь организовать мне безостановочное носовое кровотечение, – улыбается он. – Просто… говори.

Как будто нет ничего проще. Слова скопились у меня в горле, и если я открою рот, они полезут оттуда, и конца этому не будет.

– Отлично. Во-первых, обеат. Если не ошибаюсь, он тоже там. А все мы помним, как круто он навалял мне в прошлый раз. Так теперь он даже ее делает. Во-вторых, в какую макиавеллиевскую пакость я намерен вляпаться с этим орденом? Джестин сказала, они потребуют платы, и в этом я не сомневаюсь. А потом еще этот тест, в который мы все ввязываемся не глядя.

– У нас нет выбора, – говорит Томас. – Часики-то тикают. Осторожность становится роскошью.

Фыркаю. Ладно, для меня осторожность роскошь. Я знаю, что я готов заплатить. Но Томас и Кармель не имеют к этому отношения, а их тоже может затянуть.

– Слушай, – говорит он, – положение мрачное. Для пущего эффекта – даже беспросветное. – Он улыбается. – Но я не чувствую себя виноватым в том, что радуюсь перспективе увидеть ее снова. Мне действительно не терпится ее увидеть.

В его глазах ни тени сомнения. Он абсолютно уверен, что все пойдет по плану из точки А в точку В и в итоге обернется радугами и горшками золота. Словно начисто позабыл, сколько народу я поубивал прошлой осенью.

В Глазго мы пересели на другой поезд и наконец высадились у Лох-Этайв – длинного и широкого синего озера, со зловещей неподвижностью отражающего небо. Пока мы пересекали его на пароме, дабы попасть на северный берег, я не мог отделаться от ощущения глубины под днищем и от мысли, что все это отражение неба и облаков лишь маскировка для целого мира темноты, пещер и подводных тварей. Я был рад переплыть его и снова оказаться на твердой земле. Тут мох и влажный воздух очищает легкие. Но даже сейчас я чувствую озеро за плечом – неподвижное и зловещее, словно распахнутые челюсти капкана. Верхнее с его волнами и штормами нравится мне гораздо больше. Оно не делает тайны из своей жестокости.

Джестин достает телефон. Она время от времени проверяет, нет ли эсэмэсок от Гидеона, но особенно их не ждет.

– Покрытие на севере неровное, – говорит она.

Вот она закрывает телефон и крутит шеей туда-сюда, разминая ее после нескольких часов сна в поезде практически в виде буквы «б». Волосы у нее распущены по плечам. Все мы одеты удобно – несколько слоев одежды и спортивная обувь, лямки рюкзаков затянуты, и для всего мира мы выглядим словно походники, отправившиеся побродить по здешним краям, что, полагаю, более чем обычно. Единственное наше отличие – напряженные, нервные лица. Нас окутывает очень сильное ощущение чужаков в чужой стране. Я-то привык быстро осваиваться в новых местах. Бог знает, сколько раз я переезжал. Возможно, то, что мы пустили корни в Тандер-Бее, размягчило меня. Вынужденная необходимость полагаться во всем на Джестин тоже коробит, но вариантов нет. По крайней мере она старательно отвлекает Томаса и Кармель от того, что нас ждет впереди, излагая красочные местные байки. Она говорит о древних героях и верных псах и рассказывает нам о том чуваке из «Храброго Сердца» и где он устраивал свои сходки. Когда она затаскивает нас в паб перекусить, я осознаю, что она и меня от всего отвлекла.

– Я рада, что вы двое все уладили между собой, – говорит Джестин, глядя через стол на Кармель и Томаса. – Вы очень милая пара.

Кармель улыбается и поправляет волосы, убранные в спортивный хвостик.

– Не-а, – говорит она и пихает Томаса плечом, – он для меня слишком красивый.

Томас ухмыляется, берет ее руку и целует. Поскольку они только что помирились, я готов спустить им это публичное проявление чувств.

Джестин улыбается и делает глубокий вдох:

– Мы вполне можем остаться здесь на ночь и выступить утром. Наверху есть съемные комнаты, а нам завтра далеко топать. – Она вопросительно смотрит на Томаса и Кармель. – Как разместимся? Вы вдвоем и мы? Или комнату мальчикам, комнату девочкам?

– Мальчикам, – быстро говорю я.

– Хорошо. Я на минутку. – Джестин уходит договариваться, оставив меня с разинувшими рты друзьями.

– Откуда это взялось? – спрашивает Кармель.

– Что «это»?

Как обычно, притвориться идиотом не помогает.

– Что-то происходит? – кивает она вслед Джестин. – Нет, – отвечает она на собственный вопрос. Но продолжает разглядывать Джестин, оценивая, насколько та привлекательна.

– Разумеется, ничего, – говорю.

– Разумеется, ничего, – эхом вторит Томас. – Хотя, – прищуривается он, – Кас питает слабость к барышням, способным ему навалять.

Ржу и кидаюсь в него жареной картофелиной.

– Джестин мне не наваляла. И кроме того, можно подумать, Кармель неспособна тебя побить?

Улыбаемся и возвращаемся к еде в гораздо лучшем настроении. Но когда Джестин приходит обратно за стол, я подчеркнуто избегаю смотреть на нее.

Глаза открываются в темноте. Свет в комнате не горит, только от окна струится мягкая холодная синева. Томас похрапывает в своей постели рядом с моей, но не изображает неисправный трактор. Это не он меня разбудил. И не кошмар. Ни адреналина в крови, ни мелких судорог в теле. Шепот. Помню шепот, но не могу отделить его от сна или от реального звука. Не поворачиваясь, направляю взгляд в окно и дальше, к озеру. Но это и не оно. Конечно, не оно. Озеро не собирается выползать из берегов и подниматься сюда по наши души, сколько бы живых существ оно ни затянуло под воду и ни утопило.

Видимо, просто нервы. Но ровно под эту мысль ноги мои выбрасываются из кровати, и я натягиваю джинсы, затем вытаскиваю атам из-под по душки. «Слушай свое нутро» – этот девиз никогда меня не подводил, а нутро говорит, что у неожиданного пробуждения среди ночи есть причина. И проснулся я полностью, сна ни в одном глазу. Сухой холодок пола под босыми ногами даже поморщиться не заставляет.

Открываю дверь в коридор – там все тихо. Такого не бывает почти никогда: всегда откуда-нибудь доносятся какие-то шумы – скрип здания на фундаменте, отдаленное жужжание работающего холодильника. Но в данную секунду тишина полная, и ощущается она словно плащ.

Света мало. Как ни таращу глаза, они ничего не различают, а я лишь смутно помню расположение комнат: мы поднялись к себе – и все. Вроде два раза поворачивали налево. Кармель с Джестин прошли дальше, дверь в их комнату находится за углом. Атам шевелится у меня в ладони, дерево скользит по коже.

Кто-то кричит, и я бросаюсь на звук. Кармель зовет меня. И внезапно умолкает. Когда ее голос обрывается, адреналин у меня зашкаливает. В две секунды я распахиваю их дверь и щурюсь от света прикроватной лампы Джестин.

Кармель в постели нет, она стоит, прижавшись к стене. Джестин в кровати, но сидит выпрямившись. Взгляд ее прикован к чему-то на середине комнаты, а губы быстро двигаются – она выпевает гэльское заклятье, голос ее звучит ровно и сильно. Посреди комнаты стоит женщина в длинной белой ночной сорочке. Копна белесых волос вьется по плечам и спадает по спине. Она явно мертва, кожа у нее скорее фиолетовая, чем белая, и на ней видны глубокие борозды вроде морщин, вот только она не старая. Кожа у нее сморщенная, словно ее оставили гнить в ванне.

– Кармель, – говорю я и протягиваю руку.

Она слышит, но не реагирует. Возможно, шок слишком силен и она не в силах двинуться с места. Голос Джестин становится все громче, и привидение поднимается над полом. Пожелтевшие зубы оскалены: с каждым мгновением она все больше злится. Затем она начинает метаться, расплескивая кругом гнилую воду. Кармель пищит и закрывает лицо рукой.

– Кас! Я больше не могу ее удерживать, – говорит Джестин, и в миг, когда она это произносит, чары спадают и призрак бросается к постели.

Я не думаю – просто швыряю нож. Он покидает мою ладонь и вонзается утопленнице в грудь с сочным «чпок» словно в ствол дерева. Валит ее на месте.

– Что происходит? – спрашивает Томас, налетая на меня со спины и протискиваясь к Кармель.

– Хороший вопрос, – отзываюсь я и прохожу в глубь комнаты, чтобы закрыть дверь. Джестин перегнулась через край своей кровати и разглядывает тело. Не успеваю я сказать что-нибудь утешительное, она протягивает руку и толкает его, переворачивая лицом вверх, рукоять атама торчит ровно посередине груди.

– А оно не должно… это… рассыпаться или еще что-то? – спрашивает она, поднимая голову.

– Ну, иногда они взрываются, – говорю я, и она быстро отодвигается. Пожимаю плечами. – Одно тело уже выпотрошили, но когда я вонзил атам в то, что осталось, внутренности у него как бы… взлетели на воздух. Не то чтобы в брызги, но…

– Фууу. – Джестин делает лицо.

– Кас, – окликает меня Кармель.

Оглядываюсь, но она мотает головой. Затыкаюсь, но правда же, если она ожидала деликатности, то, наверное, ей не стоило возвращаться. Подхожу к привидению. Глаз уже не видно – либо они исчезли, либо провалились обратно в череп. Несмотря на естественную омерзительность гнилой лиловой кожи и на то, как она блестит, словно только что вынутая из воды, картина не хуже тех, что мне уже доводилось видеть. Если орден называет это испытанием, то беспокойство мое было излишним. Осторожно трогаю призрак большим пальцем ноги. Теперь это просто телесная оболочка. Она рассыплется сама собой, а если нет, полагаю, мы сумеем стащить ее вниз и утопить в озере.

– Что случилось? – спрашиваю я Джестин.

– Это было странно, – отвечает она. – Сплю я, сплю, а потом раз – и не сплю. И по комнате что-то движется. Оно склонилось над кроватью Кармель. – Она кивает на Кармель, все еще стоящую у двери, Томас обнимает ее за плечи. – Ну я и начала заклятье.

Смотрю на Кармель в ожидании подтверждения, но та пожимает плечами:

– Когда я проснулась, оно было возле моей кровати. Джестин что-то говорила. – Она прислоняется к Томасу. – Все происходило очень быстро.

– Что это было за заклинание? – спрашивает Томас.

– Просто гэльское связующее заклятье. Я его с детства знаю. – Пожимает плечами. – Я не его планировала использовать, но это было первое, что пришло в голову.

– В смысле «планировала использовать»? Почему ты вообще что-то планировала? – спрашиваю я.

– Ну не планировала; не совсем. Я знала, что здесь водятся привидения. Но не была уверена, что призрак нам покажется. Просто сказала несколько слов, когда мы переступали порог, чтобы выманить его, а потом легла спать, понадеявшись, что получится.

– Ты что, рехнулась?! – орет Томас.

Выставляю ладонь, жестом прося его понизить голос. Он поджимает губы и выпучивает на меня глаза.

– Ты сделала это специально? – спрашиваю я Джестин.

– Я думала, это была бы неплохая практика, – отвечает она. – И, признаю, мне было любопытно. Мне рассказывали о применении атама, но я, разумеется, никогда не видела его в действии.

– Что ж, когда тебе в следующий раз станет любопытно, позаботься сообщить об этом соседу по комнате! – рявкает Кармель.

Томас целует ее в макушку и обнимает крепче.

Я смотрю на лежащее на полу тело. Гадаю, кто она была. Интересно, была ли она призраком, которого надо убивать. Джестин как ни в чем не бывало сидит в изножье кровати. Мне хочется придушить ее и орать, пока у нее перепонки не лопнут, что нельзя подвергать людей опасности. Вместо этого я нагибаюсь и вытаскиваю атам. Пальцы смыкаются на рукояти, но я медлю, и желудок мой совершает маленький кувырок, когда мне приходится выдергивать лезвие из кости.

Нож выскальзывает, покрытый тонкой пленкой лиловатой крови. Как только кончик клинка выходит наружу, рана становится шире и кожа начинает сходить слоями, прорываясь сквозь фальшивую ткань ночнушки. Все облезает до кости, а потом чернеет и рассыпается в прах – вся куча мышц, связок, ткани и волос исчезает меньше чем за пять секунд.

– Никогда больше не подвергай моих друзей опасности, – говорю я.

Джестин, как всегда, с вызовом смотрит мне в глаза. Спустя несколько секунд она кивает и извиняется перед Кармель. Но за эти секунды я понимаю, о чем она думает. Она считает мои слова лицемерными.

Глава 21

Мы перетащили вещи девушек к себе в комнату, но и после этого никто спать не ложится. Томас с Кармель сидят обнявшись у него на кровати и в основном помалкивают. Джестин угнездилась в моей постели, а я провожу последние предрассветные часы в кресле у окна, наблюдая за черным пятном озера.

– Бросок был отличный, – говорит мне Джестин в какой-то момент, видимо в попытке помириться, и я невнятно хмыкаю, пока не горя желанием беседовать с ней. Думаю, она вполне могла бы заснуть, но чувствует себя слишком виноватой, видя, как взбудоражена Кармель. Как только становится достаточно светло, начинаем собираться.

– Мы уже расплатились, – говорит Джестин, запихивая в рюкзак пижаму. – Полагаю, можно просто оставить ключи в баре и выдвигаться.

– Ты уверена, что мы доберемся до ордена сегодня? – спрашивает Кармель, выглядывая наружу и обводя взглядом заполненное туманом и деревьями пространство. Куда ни глянь – сплошная темнота, и ничего больше, и кажется, что она бесконечна.

– Таков план, – отвечает Джестин, и мы вскидываем рюкзаки на плечи.

Спускаемся по лестнице, стараясь шуметь как можно меньше. Но, по-моему, в этом нет необходимости, учитывая, какой тарарам мы подняли в три часа пополуночи. Я ожидал, что везде вспыхнет свет и хозяин гостиницы начнет колотить в дверь и ворвется к нам с бейсбольной битой наперевес. Вот только в бейсбол в этой стране не играют. Так что, может, у него в руках была бы крикетная клюшка или просто большая палка, не знаю.

У подножия лестницы поворачиваюсь и протягиваю руку за обоими комплектами ключей. Я просто оставлю их радом с кассой.

– Надеюсь, ночью ничего не разбилось.

Голос звучит так неожиданно, что Томас поскальзывается на последних ступеньках, и Кармель с Джестин приходится его ловить. Это хозяйка гостиницы, статная седовласая дама в домотканой блузе. Она смотрит на нас из-за стойки, протирая стаканы белым полотенцем.

Подхожу к бару и протягиваю ключи.

– Нет, – говорю я, – все цело. Извините, если разбудили вас. Нашей подруге приснился кошмар, и все несколько перенервничали.

– Перенервничали, – повторяет она и вскидывает бровь.

Забирая ключи, она буквально выхватывает их у меня из пальцев. Голос у нее низкий, рокочущий. Говорит она с сильным акцентом, и торчащая из уголка рта зубочистка отнюдь не облегчает понимания.

– Мне следовало бы взять с вас двойную плату, – ворчит она. – За дополнительные усилия, которые нам с этих пор придется прилагать.

– Дополнительные усилия? – переспрашиваю я.

– Всякой шотландской гостинице нужно привидение, – говорит она, ставя на место один стакан и принимаясь за следующий. – Байка для туристов. Случайные шаги в пустых коридорах по ночам. – Она смотрит на меня со значением. – Подозреваю, придется мне как-то делать это самой, теперь-то.

– Мне очень жаль, – говорю я совершенно искренне.

Скрипя зубами, подавляю желание обернуться и прожечь взглядом Джестин, поскольку толку от этого не будет. Она просто с невинным видом захлопает ресницами, не понимая, что тут не так. Мне не нравится мысль идти с ней в качестве проводника по незнакомой стране. Ведь ей хватило хитрости обманом заставить меня нарушить мои собственные правила.

– Что за чертовщина? – спрашивает Томас уже снаружи. – Откуда хозяйка узнала?

Никто не отвечает. Понятия не имею. Странные тут места. Люди смотрят на тебя будто сквозь пальцы, все имеют отношение к магии, словно каждый приходится двоюродным братом Мерлину. Хозяйка гостиницы вроде обычная женщина, но разговаривать с ней было как разговаривать с хоббитом. Даже здесь, снаружи, холодок в воздухе кажется каким-то не таким, а темные силуэты деревьев – слишком уж темными. Но делать нечего, только топать следом за Джестин, а она ведет нас по грубо мощенной дороге. У фонтана мы наполняем наши бутылки для воды, а затем сворачиваем на каменистую тропу, ведущую через лес.

От ходьбы мы согреваемся, солнце поднимается выше, его становится видно над верхушками деревьев, и мы начинаем веселей смотреть на вещи. Идти не тяжело, тропа ухоженная, а подъемы невысоки и пологи. Мимо нас проходят группки людей, спешащие к озеру и дальше. Вид у всех жизнерадостный и обветренный – нормальные люди в спортивной одежде и кепках цвета хаки. В подлеске шныряют мелкие млекопитающие, по ветвям перепархивают птицы, Джестин показывает нам несколько самых ярких. Когда подходит время сделать привал и перекусить сухофруктами и зерновыми батончиками, даже Кармель уже нормального цвета.

– Еще пара часов по этой тропе, а затем нам нужно свернуть с нее и двинуться напрямик через лес.

– В смысле? – не понимаю я.

– Нам полдня по тропе, а потом мы должны увидеть метку, – отвечает Джестин.

– Что за метка?

Она пожимает плечами, мы с остальными переглядываемся. Кармель спрашивает, имеет ли Джестин в виду орден, но я-то знаю, что нет. Она не знает, что это за метка.

– Ты сказала, что уже бывала здесь, – говорю я, и она делает невинные глаза. – Говорила, что знаешь дорогу.

– Ничего подобного я не говорила. Я бывала в ордене раньше, но я не знаю, как именно туда попасть, и уж всяко не пешком. – Она вгрызается в батончик мюсли. Хруст такой, словно кости ломаются.

Припоминаю. Она действительно такого не говорила. Гидеон сказал, что она знает дорогу. Но он, вероятно, имел в виду, что ей рассказывали, а не что она уже по ней ходила.

– Как ты могла там побывать и не знать, где он находится? Ты же практически выросла там, нет? – удивляюсь я.

– Меня растили родители, – говорит она, выгнув бровь. – На территории ордена я бывала время от времени. Но по пути туда мне завязывали глаза.

Мы с Томасом смотрим друг на друга, просто чтобы убедиться, что это безумие нам не помстилось.

– Такова традиция, – говорит Джестин, замечая наш взгляд. – Не все из нас порвали с ней, знаешь ли. – Нет нужды спрашивать, что она имеет в виду.

– Ты напортачила в гостинице, Джестин.

– Да ну? Она была мертвая, и атам отослал ее. – Она пожимает плечами. Проще простого, на самом-то деле.

– Это не просто, – говорю. – Тот призрак, вероятно, ни разу в своей послежизни не причинил вреда живому человеку.

– И что? Ему здесь не место. Он мертвый. И не смотри на меня так, будто мне мозги промыли. Твои этические принципы не единственные в мире. То, что они твои, вовсе не значит, что они правильные.

– А тебя не волнует, куда ее могло отослать? – спрашивает Томас, пытаясь удержать беседу в разумном русле. Потому что я готов показать ей средний палец. Или язык.

– Атам отсылает их туда, где им следует быть, – отвечает она.

– Кто тебе это сказал? Орден?

Мы с Джестин скрещиваем взгляды. Она первая отведет глаза. Даже если мои собственные высохнут напрочь.

– Погодите минутку, – говорит Кармель. – Я правильно понимаю, что никто не знает, куда идти? – Она обводит взглядом наши тупые лица – лучшее подтверждение сказанного. – И предполагается, что мы сойдем с натоптанной и ухоженной тропы и полезем через лишенный всяких опознавательных знаков лес?

– Знак есть, – спокойно говорит Джестин.

– Какой – флажок, что ли? Меня устроит, только если они будут развешаны цепочкой по всему лесу. – Она смотрит на меня. – Ты же видел сегодня утром в окно – эти деревья тянутся бесконечно. А у нас даже компаса нет. Люди так погибают.

Она права. Люди так погибают. И гораздо чаще, чем нам хочется думать. Но Гидеон знает, что мы на подходе. Если мы не явимся по расписанию, он вышлет кого-нибудь на поиски. И кроме того, в глубине души я не верю, что мы вообще можем потеряться. Глядя на Джестин, подозреваю, что она тоже в это не верит. Но как объяснить это Кармель?

– Томас, ты в бойскаутах был? – спрашиваю я. Он отвечает мне прищуром – разумеется, не был. – Слушайте, если хотите, можете просто вернуться по этой тропе обратно в гостиницу.

Томас при этом предложении напрягается, но Кармель скрещивает руки на груди.

– Я никуда не пойду, – упрямо говорит она. – Мне просто показалось не лишним напомнить, что это глупо и мы, вероятно, погибнем.

– Принято во внимание, – говорю я, а Джестин улыбается. Ее улыбка успокаивает. Она не держит на меня зла; с ней можно не соглашаться и не становиться при этом врагом. Половину времени, что мы знакомы, мне хочется ее придушить, но это мне нравится.

– Надо двигаться, – говорит она, – чтобы не упустить дневной свет.

Спустя еще час и бог знает сколько миль Джестин начинает притормаживать. Время от времени она останавливается и обводит взглядом лес со всех сторон. Ей кажется, мы уже прошли достаточно. Теперь она начинает нервничать, что метки не окажется на месте. Когда она вылезает на гребень небольшого холма, мы все снимаем рюкзаки и плюхаемся на них, пока она обозревает окрестности. Несмотря на удобную обувь и относительно хорошую физическую форму, мы все устали. Кармель растирает ноги под коленками, а Томас разминает плечи. Оба они бледноваты и покрыты испариной.

– Вон она, – говорит Джестин таким тоном, словно с самого начала знала, что метка окажется именно там.

Она оборачивается к нам с победным и задорным блеском в глазах. И я вижу эту метку – вдалеке на одном из окаймляющих тропу деревьев. Вокруг ствола в пятнадцати футах над землей повязана черная лента.

– Там мы сойдем с тропы, – говорит нам Джестин. – А на том конце находится орден. Гидеон сказал, через лес идти всего часа два. Еще несколько миль, и все.

– Это мы можем, – говорю я Томасу и Кармель, и они поднимаются, глядя на ленту и стараясь преодолеть мандраж.

– Может, по лесу хотя бы идти мягче будет, – говорит Томас.

Джестин улыбается:

– Так и есть. Идем.

Глава 22

– Это старый лес, – говорит Джестин, когда поросшая соснами луговина постепенно сменяется широколиственными деревьями и покрытыми мхом поваленными стволами.

– Красиво, – отзывается Кармель, и она права.

Деревья над нашими головами уходят в небо, а под ногами шелестит подстилка из низкорослых папоротников и мха. Насколько хватает глаз, все зеленое или серое. Местами проглядывает черная как смоль почва. Свет сочится сквозь листья, бликуя и отражаясь от их гладкой поверхности, отчего все очертания делаются четкими и ясными. Единственные звуки исходят от нас, непрошеных гостей, ломящихся сквозь эту красоту на неуклюжих ногах и с разношерстными брезентовыми рюкзаками на плечах.

– Смотрите, – говорит Томас, – там знак.

Гляжу вверх. Черная деревянная табличка прибита к одному из стволов. На ней белой краской написано: «В мире множество красивых мест».

– Странно как-то, – продолжает Томас, и мы пожимаем плечами.

– Скромничают. Как будто знают, что этот лес красивый, но не самый красивый, – замечает Кармель.

Джестин на это улыбается, но когда мы минуем этот знак, на задворках сознания у меня что-то начинает свербеть. В памяти всплывают образы, несвязные, выдуманные образы вещей, которых я никогда на самом деле не видел, словно картинки в книжке.

– Я знаю это место, – негромко говорю я.

И ровно в этот момент Томас показывает пальцем и произносит:

– А вон еще один.

На сей раз табличка гласит: «Подумай о любви родных».

– Это немного не отсюда, – комментирует Кармель.

– Отсюда-отсюда, если знать, где находишься, – говорю я, и все трое настороженно смотрят на меня.

Не знаю, о чем Гидеон думал, посылая нас сюда. Когда увижу его в ордене, просто шею сверну. Делаю глубокий вдох и прислушиваюсь: в уши ударяет полнейшая тишина. Ни птичьего щебета, не писка бурундука, ни топотка беличьих лапок. Даже ветра не слышно. Плотность листвы задушила его. Под слоем чистого воздуха мой нос едва различает знакомый запах, смешанный с запахом глинистой земли и увядающей растительности. Это место пропитано смертью. Я о нем только слышал от шарлатанов типа Ромашки Бристоля, место из страшилок у походного костра.

Это Лес Самоубийц. Я топаю сквозь гребаный Лес Самоубийц вместе с двумя колдунами и ножом, который для покойников сверкает словно чертов маяк.

– Лес Самоубийц? – срывается на фальцет Томас. – В каком смысле Лес Самоубийц?

Это, разумеется, вызывает шквал таких же встревоженных вопросов со стороны Кармель и даже парочки из уст Джестин.

– В самом прямом смысле, – отвечаю я, мрачно уставившись на раскрашенную табличку, которая практически никак не влияет на человеческие намерения. – Сюда люди приходят умирать. Или, точнее, именно сюда люди приходят, чтобы убить себя. Приходят со всей страны. Чтобы передознуться, или вены попилить, или повеситься.

– Это ужасно, – говорит Кармель, обхватывает себя руками и придвигается ближе к Томасу. Тот тоже шагает ближе к ней, зеленый, под стать мху вокруг. – Ты уверен?

– Более чем.

– Да уж, кошмар какой. И все, что тут есть, это жалкие таблички? Должны же быть… патрули или… помощь какая – хоть что-то.

– Полагаю, патрули тут есть, – говорит Джестин. – Только они в основном для уборки трупов, а не для предотвращения самоубийств.

– В смысле ты полагаешь? – не понимаю я. – Только не говори мне, что ты не знала, куда мы лезем. Уж если я знал об этом месте за полмира отсюда, то ты уж всяко должна знать, что творится у тебя на заднем дворе.

– Ну разумеется, я о нем слышала, – говорит она. – От девчонок в школе, типа того. Никогда не думала, что он существует на самом деле. Это было вроде баек про няню, которая отвечает на телефон, а звонят откуда-то изнутри квартиры. Типа буки и бяки.

Томас качает головой, но не верить ей причин нет. Лес Самоубийц не из тех вещей, которые полиция захочет обнародовать. Только еще больше народу попрется сюда сводить счеты с жизнью.

– Не хочу через него идти, – заявляет Кармель. – Это просто… неправильно. Мы должны его обойти.

– Дороги в обход нет, – говорит Джестин.

Но, разумеется, обход должен существовать. Не может Лес Самоубийц граничить с ничем.

– Нам придется идти насквозь, – продолжает она. – Если мы этого не сделаем, можем заблудиться, а ты была права, когда говорила про мили и мили леса, где можно погибнуть. Мне не улыбается окончить свои дни в виде еще одного трупа в этих лесах.

Последняя фраза задевает Томаса и Кармель за живое, они начинают шарить взглядом по земле и деревьям вокруг. Похоже, решающий голос мой. Если я захочу поискать обход, Джестин пойдет с нами. Наверное, так мне и следует поступить. Но я не стану. Потому что призрак в гостинице не относился к запланированным орденом испытаниям. Проверка – вот она. А мы уже зашли достаточно далеко.

– Просто держитесь вместе, – говорю я, и надежда покидает лицо Кармель. – Вряд ли нам попадется что-то хуже пары-тройки мертвых тел. Просто будьте внимательны.

Перестраиваемся: я иду первым, посередине Кармель и Томас, Джестин замыкает цепочку. Когда мы проходим мимо второго знака, я не могу отделаться от ощущения, что мы вступаем в черную дыру. Но уж к этому-то ощущению мне пора бы привыкнуть.

Первый намек обнаруживается спустя десять напряженных минут. Кармель ахает, но это всего лишь кучка костей россыпью, ребра и большая часть руки, затянутая мхом.

– Все нормально, – шепчет Томас, тогда как я внимательно слежу, не собирается ли скелет вновь собраться воедино.

– Нет, не нормально, – шепчет в ответ Кармель. – Это еще хуже. Не знаю почему, но хуже.

Она права. С леса будто разом осыпалась вся красота. Здесь нет ничего, кроме горя и молчания. Невозможно представить, как человек может захотеть провести здесь последние мгновения, и я гадаю, не заманивает ли их сам лес – фальшивыми ветерками и солнечным светом, ложной маской покоя, – а тем временем вся проклятая система корней и нависающих ветвей охотится на людей словно паук.

– Уже недолго, – говорит Джестин. – Вряд ли осталось больше мили. Просто держитесь на северо-восток.

– Она права, – подтверждаю я, перешагивая поваленную сушину. – Еще полчаса, и выйдем.

Ловлю периферийным зрением труп, этот посвежее, еще в одежде и целенький. Висит на дереве. Мне виден только его бок, и я старательно смотрю вперед, хотя краем глаза отслеживаю, не шевельнется ли, не дернется ли вдруг сломанная шея в нашу сторону. Ничего. Проходим мимо, это просто еще один покойник. Еще одна погибшая душа.

Путь продолжается. Стараемся ступать потише, и в то же время хочется перейти на бег. В этих лесах полно трупов, одни целые, другие развалившиеся на части. Некто в костюме с галстуком лежит себе спокойненько, привалившись к поваленному дереву, отвесив челюсть и чернея глазницами. Хочется обернуться и взять Кармель за руку. Надо придумать, как не потерять друг друга.

– Расскажи-ка еще раз, почему ты проходишь через все это, – раздается из-за спины голос Джестин. – Гидеон мне кое-что рассказывал, а потом еще Томас. Но расскажи мне снова. Зачем вся эта морока – ради мертвой девушки?

– Эта девушка спасла нам жизнь, – отвечаю я.

– Это я слышала. Но это просто значит, что ты зажигаешь свечу и время от времени передаешь ей привет. Из этого не следует, что надо пересечь океан и топать через лес мертвых, только чтобы отыскать проход на ту сторону и вытащить ее обратно. Она же сделала это намеренно, нет?

Оглядываюсь. На данный момент трупов в поле зрения не наблюдается.

– Не так, как здешние, – говорю. – Ей пришлось это сделать. И в итоге она оказалась не там, где следовало.

– Где бы она ни находилась, то место таково, каким его сделала она, – говорит Джестин. – Я-то это знаю, а ты? Там нет ни рая, ни ада, как думают большинство людей. Это просто вне. Вне всего. Вне правил, логики, законов. Оно не хорошее и не плохое. Не правильное или неправильное.

Ускоряю шаг, хотя ноги мои не надежнее вареных макарон.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю, и она беззвучно смеется:

– Я не знаю. Просто меня так учили. Так мне говорили.

Оглядываюсь через плечо на Томаса, тот пожимает плечами.

– У всякого учения имеется своя теория, – говорит он. – Возможно, правы все. А может, ни одно из них. По фигу, я не философ.

– Хорошо, а что бы сказал Морвран?

– Он бы сказал, что мы все идиоты, раз поперлись через Лес Самоубийц. Мы все еще идем правильно?

– Ага, – отвечаю я, но стоило ему спросить – и вот я уже не уверен.

Свет здесь странный, и за солнцем следить не получается. Вроде бы мы шли по прямой, но если идешь далеко, прямая норовит превратиться в кривую и замкнуться сама на себя. А мы шагаем уже давно.

– Итак, – продолжает Джестин через пару минут натянутой тишины. – Вы все были друзьями этой мертвой девушки?

– Да, – резко отвечает Кармель. Ей бы хотелось, чтобы Джестин заткнулась. Она не обиделась, просто предпочитает тратить все внимание на деревья и трупы. Но последние пока остаются всего лишь трупами. Акры и акры рассыпающихся тел. Неприятно, но не опасно.

– И, вероятно, больше, чем друзьями?

– У тебя с этим проблемы, Джестин? – спрашивает Кармель.

– Нет, – отвечает та, – не особенно. Просто я не пойму, в чем смысл. Даже если вы не погибнете при попытке и ухитритесь как-то вытащить ее обратно… вряд ли они с Касом сумеют остепениться и создать семью.

– Не могли бы мы просто заткнуться и выбраться из мертвого леса? – рявкаю я и смотрю прямо перед собой.

Какого черта мы об этом разговариваем, когда тут люди свисают с веток словно гребаные рождественские игрушки! По-моему, важнее сосредоточиться на настоящем моменте, нежели разглагольствовать на отвлеченные темы.

Джестин не затыкается. Она продолжает щебетать, только не со мной. Теперь она пристала к Томасу – тихая светская беседа о Морвране и магии. Может, она пытается продемонстрировать, что я ей не указ. Но, по-моему, таким образом она маскирует растущую нервозность. Потому что мы идем уже слишком долго, а конца не видно. Однако ноги продолжают нести нас вперед, и общее мнение таково, что осталось уже недалеко. Может, если мы подумаем эту мысль достаточно крепко, она обернется правдой.

Наверное, мы прошли еще полмили, когда Кармель наконец шепчет:

– Мы идем не в ту сторону. Мы уже должны были прийти.

Лучше бы она молчала. Тонкая пленка панического пота выступает у меня на лбу. По крайней мере последние пять минут я думал о том же. Мы прошли уже слишком много. Либо Джестин ошибалась, когда называла расстояние, либо Лес Самоубийц расширяется. Пульс в горле говорит, что верно второе, что мы зашли в него и он нас не отпускает. В конце концов, возможно, никто не собирался здесь кончать с собой. Они просто делают это после того, как лес сводит их с ума.

– Стоп, – говорит Кармель и хватает меня за рубашку. – Мы ходим кругами.

– Мы не ходим кругами, – говорю. – Может, мы совсем рехнулись, но это-то я знаю точно. Я шел по прямой, и когда я последний раз проверял, обе ноги у меня были одинаковой длины.

– Смотри, – говорит она.

И, выбросив руку мне через плечо, указывает на деревья. Слева от нас висит труп на черной нейлоновой веревке. На нем парусиновый жилет и потрепанная коричневая футболка. Одной ноги не хватает.

– Мы его уже видели. Это тот же самый. Я помню. Мы ходим кругами. Не знаю как, но кругами.

– Черт.

Она права. Я тоже его помню. Но понятия не имею, как мы умудрились сделать петлю.

– Это невозможно, – говорит Томас. – Мы бы почувствовали, если бы сделали такой круг.

– Я не собираюсь проходить его снова, – мотает головой Кармель. Глаза у нее дикие, видны белки. – Надо попробовать другой путь. В другую сторону.

– Дорога к ордену только одна, – перебивает Джестин, и Кармель резко разворачивается к ней:

– Что ж, может, мы не доберемся до ордена! – И продолжает тише: – Может, и не должны были добраться.

– Без паники, – больше мне ничего в голову не приходит.

Только это и важно. Я не понимаю, как эти деревья растягиваются. Не понимаю, как меня увело так далеко с тропы, чтобы я вернулся к самому началу. Но точно знаю, что, если кто-то из нас сейчас сорвется, всему конец. Кто бы ни побежал первым, страх вырвется из-под контроля у остальных как выстрел, и побегут все. Мы заблудимся и потеряем друг друга, не успев даже понять, что делаем.

– Ох черт.

– Что? – спрашиваю я, глядя на Томаса.

Глаза у него за очками большие, как яйца. Он смотрит поверх моего плеча.

Оборачиваюсь. Труп на месте, висит на дереве, нижняя челюсть почти отвалилась, кожа провисла. Взгляд мой обшаривает окрестности – ничто не шевелится. Труп просто висит. Вот только – моргаю – он больше. Нет, не больше. Ближе.

– Он двигался, – шепчет Кармель и вцепляется мне в рукав. – Его тут раньше не было. Он был там. – Показывает. – Он был дальше, я уверена.

– Может, и нет, – говорит Джестин. – Может, у тебя обман зрения.

Конечно. Это разумное объяснение, от такого не хочется обмочиться и умчаться с воплями. Мы слишком долго пробыли в этом лесу, вот и все. Реальность начинает прогибаться.

За спиной у нас что-то движется, шурша листьями и хрустя сучками. Инстинктивно оборачиваемся – это первый звук с тех пор, как мы сюда вошли. Что бы то ни было, оно слишком далеко, не разглядеть. Пара папоротников у корней большого ясеня вроде бы колышется, но я не могу сказать точно, правда это или мне только кажется.

– Обернись!

От крика Томаса кожа у меня на голове натягивается. Разворачиваюсь. Труп снова переместился. Он минимум на три дерева ближе и на сей раз висит лицом в нашу сторону. Мутные гниющие глаза рассматривают нас почти с интересом. За спиной у нас деревья снова шелестят, но я не оборачиваюсь. Я знаю, что будет. Когда я в следующий раз повернусь обратно, эти белесые буркалы окажутся в нескольких дюймах от моего лица.

– В круг, – командую я, из последних сил контролируя голос.

Времени у нас мало. Теперь шевеление среди деревьев уже повсюду, и оно не прекращается. Все тела, которые мы миновали, пришли в движение. Должно быть, они все время за нами следили, и мне не нравится думать, как их головы поворачивались нам вслед, когда мы оставляли их за спиной.

– Глядеть в оба, – продолжаю я, ощущая, как их плечи вжимаются в мои. – Пойдем как можно быстрее, но осторожно. Не спотыкаемся. – Чувствую, как сзади и слева Кармель нагибается и поднимает с земли, видимо, толстую палку. – Хорошая новость: мы не ходили кругами. Поэтому должны скоро выбраться отсюда.

– Офигенно хорошая новость, – язвительно рявкает Кармель, и я, несмотря ни на что, расплываюсь в улыбке. Она так злится, когда пугается.

Пускаемся в путь, двигаясь как одно целое, сначала неуверенно, потом быстрее. Но недостаточно быстро – чтобы не выглядело, будто мы торопимся. Этим тварям только дай пуститься в погоню.

– Вон еще один, – говорит Томас, но я неотрывно слежу за мутноглазым. – Черт, и еще один.

– И еще два с моей стороны, – добавляет Джестин. – Слишком быстро, не уследишь. Они просто возникают на краю поля зрения.

Мы идем, и наконец мне приходится посмотреть вперед, оторвав взгляд от Джонни-молочные-глазки. Надеюсь, наблюдение перехватил кто-нибудь другой, но когда я вижу еще три трупа – два висящих на деревьях впереди и один прислоненный к стволу подальше, – я понимаю, что у нас просто недостаточно глаз.

– Так не получится, – говорит Джестин.

– Сколько еще до опушки? – спрашивает Кармель. – Добежать можно?

– Они просто переловят нас по одному. Не хочу поворачиваться к ним спиной, – говорит Томас.

Но повернуться спиной придется неизбежно. Вопрос – как это сделать. Попробовать пробиться самому? Или сделать это всем вместе? Трио покойников впереди смотрит на меня черными глазницами. Их бесстрастные лица словно говорят: «Попробуй». Никогда не видел таких нетерпеливых трупов, они будто псы, которые только и ждут, когда их спустят с поводка.

Кармель визжит. Резкий удар палкой – и на землю рядом с нами падает скелет. Кармель сдает назад, и круг рассыпается. Она лупит по скелету дубинкой и ломает ему хребет. Вижу труп за спиной у Томаса и чувствую губчатую хватку мертвой руки у себя на горле – и только тогда осознаю нашу ошибку. Мы все утратили бдительность. Все отвернулись.

Выворачиваюсь из пальцев, стремящихся пережать мне дыхательное горло, и вслепую бью локтем назад. Атам мгновенно оказывается у меня в руке. Лезвие вонзается в тело за спиной – звук такой, словно оно рассыпается на части. Когда я рассекаю поваленный Кармель скелет, тот становится жидким и впитывается в землю.

Два готовы, на очереди еще двадцать пять. Они вроде бы не двигаются, не подбегают – они просто есть, и каждый раз, когда мы отводим взгляд, они оказываются ближе. Кармель включила свой безостановочный полустон-полурык и размахивает дубиной, стоит хоть чему-то приблизиться. Я слышу Джестин и Томаса – два голоса, поющих на разных языках, – и понятия не имею, что они делают. Мой нож проскальзывает в черный провал глазницы, и труп рассеивается облаком гранулированного праха.

– Их слишком много! – кричит Кармель.

Одолеть их нечего и мечтать.

– Бежим! – ору я, но Джестин и Томас не слушают.

Голос Томаса рокочет у меня в ушах. Диалект напоминает мне о Морвране, об обеате. Это чистое вуду. В десяти футах перед ним перегнувшееся через низкую ветку полуистлевшее тело вдруг рушится. В следующий миг от него остается лишь кучка извивающихся опарышей.

– Неплохо, Томас, – говорю я, и когда он оглядывается через плечо, следующий труп оказывается прямо перед ним, мы и моргнуть не успели. Он вонзает зубы глубоко в мякоть Томасовой шеи, и тот пронзительно кричит.

Джестин рычит что-то по-гэльски и с размаху бьет себя по груди; труп отпускает Томаса и падает в корчах.

– Бежим! – орет она, и на сей раз мы бежим, безжалостно топча опавшие листья и папоротники.

Я сколько могу держусь впереди, полосуя все, что попадается на пути. Слева от меня Кармель дает выход своей внутренней Принцессе-Воительнице, весьма эффективно управляясь с дубинкой одной рукой. Другой она поддерживает Томаса. У того от крови уже вся верхняя половина рубахи потемнела. Ему нужна помощь. Он не сможет долго бежать. Но впереди светлеет и виден просвет между деревьями. Мы почти у цели.

– Кас! Берегись!

Поворачиваю голову на голос Джестин и вижу заплывшие глаза прямо там, где всю дорогу боялся их увидеть, – в двух дюймах от моего лица. И он меня прижал.

Тяжесть неожиданная. Словно под каток попал. Но несмотря на всю его силу, руки у него мягкие и напоминают резину; мой нос слишком близко к его шее. Я слышу, как он щелкает зубами возле моего уха, а кожа над узлом веревки разбухшая и черная, словно перекачанная шина. Пока мы катались по земле, атам оказался прижат под неудачным углом. Я не могу его вытащить и вонзить ему в пузо – мне от своего-то едва удалось клинок отвести. Когда я отталкиваю его голову свободной рукой, он дергается и кусает меня за пальцы. Гнилые зубы прокусывают до кости, и я рефлекторно хватаю его за челюсть. Пальцы проваливаются сквозь что-то мягкое и зернистое – его гниющий язык.

– Не останавливайтесь! – кричит Джестин и тут же цепляет ногой грудную клетку моего противника. Сковырнуть ее у него не получается, но в эту долю секунды мне удается перехватить нож, и когда мертвец падает обратно на меня, клинок входит ему как раз под грудину, и он рассеивается самым вонючим на моей памяти облаком.

– С тобой все в порядке? – спрашивает Джестин.

Я киваю, и она помогает мне встать, но после того языка под руками и разлагающегося болотного газа меня тошнит. Делаем пару неверных шагов и бежим. Деревья расступаются – перед нами ясный день и зеленый луг, на котором Кармель стоит на коленях над рухнувшим Томасом. На другой стороне прогалины перед длинным черным автомобилем видны Гидеон и еще двое.

Глава 23

Ощущение – словно снится кошмар и падаешь с кровати. Мы вывалились из Леса Само убийц – измученные, окровавленные, только что не на четвереньках. И замерли по щиколотку в мягкой траве, щурясь на теплое солнце и глядя в спокойные, снисходительно умиротворяющие лица.

Атам по-прежнему у меня в руке. Оглядываюсь на деревья, ожидая увидеть меж стволов цепочку бледных рож, таращащихся нам вслед словно узники из клетки. Но там просто деревья, листья и мох. Стоило нам пересечь границу, как они отступили, чтобы разойтись по местам – кто висеть, кто лежать кучкой.

– Похоже, вы были правы, мистер Палмер, – говорит кто-то. – Он справился.

Говорящий чуть ниже и моложе Гидеона. На сколько именно моложе, не разберу. Волосы у него светлые с проседью, отчего вся прилизанная шевелюра кажется серебристой. На нем черная рубашка и темные брюки. По крайней мере, он не облачен в бурую рясу и не размахивает кадилом.

– Не волнуйтесь, – говорит он, направляясь к нам. – На лужок они не полезут.

Небрежный тон задевает, и Кармель хватает меня за руку, как раз когда я собираюсь сообщить этому клоуну, куда он может засунуть свой лужок.

– У него все еще идет кровь, – говорит она.

Смотрю на Томаса. Дышит он нормально, и кровь сочится между прижатыми к ране пальцами Кармель медленно, а не бьет артериальным фонтанчиком. Думаю, по большей части потеря сил объясняется не укусом трупака, а тем тяжелым проклятием, которое он применил в лесу, но я ни за что не стал бы говорить об этом Кармель сейчас. Она уже готова дышать огнем.

А человек этот рядом с нами кладет обе руки Джестин на плечи и ласково смотрит на нее.

– Ты молодец, – говорит он, и она коротко наклоняет голову. – На тебе ни царапинки.

– Ему нужен врач, – шиплю я, а когда мистер задница не реагирует, то же самое повторяет Джестин:

– У него по-прежнему идет кровь. Доктор Клеменс здесь?

– Здесь, – отвечает этот гад, но отнюдь не торопится что-либо предпринимать по этому поводу.

Когда он улыбается, на память приходит змея, растягивающая пасть перед тем, как слопать мышь.

– Не волнуйся. До территории недалеко. Мы позаботимся о твоем колдовском друге. И о тебе. – Взгляд его падает на мои прокушенные до кости пальцы, и, готов поклясться, я вижу, как вздрагивают уголки его губ.

– Меня зовут Колин Бёрк.

У него хватает наглости протянуть мне руку. Кармель шлепком отбивает ее, оставив у него на ладони красный след.

– Мне без разницы, как там вас зовут, – шипит она. – И меня не волнует, кто вы такой. Если вы не окажете ему помощь, я сожгу ваше гребаное логово к чертовой матери.

Вперед, Кармель! Бёрк вроде не очень впечатлен, но наконец включается Гидеон и велит ей передать ему Томаса. Он помогает бедняге подняться и поддерживает его по пути к машине, в процессе избегая встречаться со мной глазами.

– Киньте что-нибудь на сиденье, – говорит Бёрк, и я практически готов его прикончить.

Но Томас нуждается в помощи, поэтому я затыкаюсь и иду к машине.

Поездка по частью мощеной, частью грунтовой дороге, рассекающей деревья на противоположном краю прогалины, оказывается короткой, но парень за рулем определенно не торопится. Он ни с кем не обменялся ни словом, и я готов поверить, что он просто шофер, если бы не ощущение, что здесь нет никого «просто». Бросаю взгляд на Джестин. Она вытаскивает из рюкзака полотенце и дает Кармель, чтобы прижать Томасу к шее. На лбу у нее озабоченные морщинки.

Переваливаем через небольшой холм и начинаем спускаться. В зеленой долинке уютно угнездилось поселение, по-видимому и являющееся орденом. Напоминает один из этих снобских эксклюзивных курортов, типа Аспена[22] в Колорадо – просто несколько красных деревянных зданий с солнечными панелями на крышах и целые стены из тонированного стекла. Стоит, поди, несколько миллионов долларов, но все же меньше бросается в глаза, чем крепость из серого камня или монастырь. Томас, видимо, чувствует мое удивление, потому что с усилием поднимается с коленей Кармель, чтобы выглянуть в окно. Кровотечение почти прекратилось. Все с ним будет в порядке, если только с мертвых зубов в кровь не попала какая-нибудь зараза.

– Добро пожаловать, – обращается к нам какой-то чувак, открывая дверцы машины, когда та останавливается у главного здания.

Молодой, холеный, в черном костюме, словно только что спрыгнул со страниц «GQ»[23]. Они с водителем, наверное, близнецы. Это несколько ошарашивает, словно фемботы[24] наоборот. Готов спорить, повар выглядит точно так же.

– Роберт, вызови, пожалуйста, доктора Клеменса, – говорит Бёрк. – Передай, что ему предстоит наложить несколько швов. – Роберт уходит за врачом, а Бёрк поворачивается ко мне. – Младшие члены, – поясняет он, – познают орден путем наблюдения, а тем временем несут службу.

– Логично, – пожимаю плечами я. И вдобавок совершенно омерзительно, но, думаю, он это знает.

Осматриваюсь. Ощущение – словно холодной водой окатили. Не знаю, чего я ожидал, но не этого. Я думал… Полагаю, я думал, что явлюсь сюда и обнаружу просто еще больше Гидеонов. Пожилых мужчин в уютных свитерах, которые поднимут вокруг меня шум словно дедушки. Но меня встретил Бёрк, и мгновенная враждебность течет между нами как постоянный ток. Гидеон, в свою очередь, по-прежнему на меня не смотрит. Ему стыдно, и это правильно. Мы все уцелели, а могли бы и не.

– А, доктор Клеменс. – Наконец-то ожидаемая картинка. Седой бородатый дядька в винно-красном свитере и брюках цвета хаки. Подходит прямо к Томасу и аккуратно снимает пропитанную красным ткань, обнажая рваную рану в форме полумесяца. Желудок мгновенно делает кульбит – перед внутренним взором вспыхивают образы Уилла и Чейза и воображаемые картины гибели отца. Чертовы укусы.

– Это надо промыть и зашить, – говорит дядька. – С травками заживет отлично, даже шрама не останется. – Он снова прикрывает рану тканью, и Томас придерживает ее. – Доктор Марвин Клеменс, – представляется он и пожимает пациенту руку.

Пожимая руку мне, он переворачивает ее и внимательно разглядывает мои пальцы:

– Тут тоже швы не помешают.

– Да нормально всё, – говорю я.

– Промой хотя бы, – советует он, – а то загноится.

Поворачивается, берет Томаса под руку и ведет внутрь. Я тоже иду, Кармель пристраивается за мной. Джестин остается с Бёрком, и я не удивлен.

После того как Томаса подлатали, а мою руку протравили йодом, нас отводят в комнаты, расположенные вокруг общей зоны. Я нервно лезу в душ и заново перевязываю кисть. Я не доверяю ни единому дюйму в этом месте, и мне стремно оставлять Кармель с Томасом одних даже на двадцать минут.

Отведенная мне комната огромна, а убранства – только небольшой камин и здоровенная кровать с дорогого вида одеялами. Это напоминает охотничий домик, который я как-то видел в кино. Не хватает только чучел на стенах.

– Думаю, будь в этом заведении чучела, они были бы человеческими, – поддевает Томас.

Они с Кармель входят держась за руки.

– Кроме шуток, – улыбаюсь я.

В стенах есть окна, в изгибе потолка пробиты световые шахты. Во всем поселке, наверное, миллион окон, только вот ни простора, ни света они не добавляют. А вот ощущения, что за тобой следят, – да.

В открытую дверь стучит Гидеон, и Томас оборачивается слишком резко. Морщится и прижимает ладонь к свежей повязке.

– Извини, парень, – говорит Гидеон и гладит его по плечу. – Доктор Клеменс делает отличные припарки из белены. Через час от боли следа не останется.

Он кивает Кармель, ожидая, пока я его представлю.

– Гидеон, это Кармель… Кармель, это Гидеон, – спохватываюсь я.

– Значит, это вы Гидеон, – говорит она, сузив глаза. – Неужели так хлопотно было взять машину и встретить паром у Лох-Как-его-там? – И с отвращением отворачивается, не дожидаясь ответа.

– Поверить не могу, что ты послал нас туда, – говорю я, и он встречает мой взгляд не дрогнув.

Он серьезен, возможно сожалеет, но ему больше не стыдно, а может, и не было никогда.

– Я тебя предупреждал, – отвечает он. – Ты уж реши, Тезей. Либо ты ребенок, либо нет.

Черт бы его побрал с его аргументами.

– Я вообще не хотел, чтобы ты сюда приезжал. Я хотел сдержать данное твоим родителям обещание и уберечь тебя от опасности. Но ты сын своего отца. Всегда лезешь на рожон. С дьявольским упорством стремишься к гибели.

Тон его исполнен любви, на грани сентиментальности. И он прав. Это было мое решение. И всегда было мое, с тех самых пор, как в четырнадцать лет я взял атам в руки.

– Колин хочет тебя видеть, – говорит он и кладет руку на плечо Томасу, обозначая, что ждут меня одного. Он, наверное, и Кармель руку на плечо положил бы, если б не подозревал, что ее откусят. В любом случае он их одних не оставит. Поэтому, полагаю, мне можно не беспокоиться – пока.

По коридорам и по лестнице туда, где ожидает Бёрк, меня ведет женщина. Это первая увиденная мною здесь женщина, и мысль о том, что женщины здесь есть, вызывает некоторое облегчение, хотя вот эта конкретно стремноватая. Ей лет пятьдесят, пепельная блондинка со стильной стрижкой-каре. Когда мы встретились у дверей отведенной мне комнаты, она улыбнулась и кивнула мне с профессионально-искренней вежливостью светской матроны. Минуем несколько комнат с распахнутыми двойными дверями, и в каждой горит камин. В одной из них, по левую руку, сидит кружком группа людей. Когда мы проходим мимо, они поворачивают головы нам вслед. В смысле все до единого. Одновременно, словно по команде.

– Гм, что они делают? – спрашиваю я.

– Молятся, – улыбается она.

Хочется полюбопытствовать кому, но боязно услышать в ответ, что молятся они атаму. Тяжко думать, что эти люди вырастили Джестин. Они все стремные. Даже доктор Клеменс, промывая и бинтуя мне руку, смотрел на мою кровь словно на Святой Грааль. Подозреваю, он сожжет бинты на священной жаровне или что-нибудь в этом роде.

– Вот мы и пришли, – говорит мой проводник. А затем остается стоять у двери, хотя я и машу рукой, подразумевая, что она может идти. Чокнутые.

Вхожу в комнату. Колин Бёрк стоит возле очередного камина. Пальцы у него сомкнуты кончиками в самом неискреннем из жестов, и пламя играет оранжево-красными бликами на его скулах. Сразу вспоминается Фауст.

– Стало быть, ты Тезей Лоувуд, – говорит он и улыбается.

– Стало быть, вы Колин Бёрк, – говорю я и пожимаю плечами. – Честно говоря, никогда о вас не слышал.

– Что ж. – Он отходит от огня, чтобы встать рядом с кожаным креслом с высокой спинкой. – Некоторые люди хранят свои секреты лучше, чем другие.

О. Вот, значит, как.

Холмсовским жестом беру себя за подбородок:

– Я слыхал это имя раньше. Бёрк. Английский серийный убийца, кажется?[25] – Поворачиваю руку ладонью вверх. – Не родственник?

За мягкой улыбкой прячется зубовный скрежет. Хорошо. И все же задним умом я понимаю, что не следует делать из этого дядьки врага. Что я явился сюда затем, чтобы получить от него помощь. Но опять-таки, верхнее чутье говорит мне, что он и так уже мне враг, что бы я ни делал.

Бёрк разводит руками и улыбается. Жест гарантированно обезоруживающий. Теплый и почти искренний.

– Нам очень приятно, что ты здесь, Тезей Кассио Лоувуд, – говорит он. – Мы давно желали твоего возвращения. – Снова улыбка, еще более теплая. – Воин возвращается домой.

Все это наигранная лесть. Ее недостаточно, чтобы заставить меня забыть, какая он сволочь. Хотя, признаться, довольно харизматичная сволочь.

– Приятно? – переспрашиваю я. – Тогда вы, должно быть, не знаете, зачем я здесь.

Бёрк опускает глаза, почти с сожалением, а затем резко вскидывает их, серые, как и его волосы.

– Ты устал, целый день в пути. Поговорим об этом позже. Возможно, за ужином. Я организовал приветственную трапезу, чтобы и другие члены ордена могли с тобой познакомиться. Они просто сгорают от любопытства.

– Слушайте, – говорю, – это… это очень мило с вашей стороны, и все такое. Но у меня нет времени на…

– Я знаю, зачем ты здесь, – говорит он резко. – Послушай моего совета. Приходи на ужин. И дай остальным шанс убедить тебя не умирать.

На языке у меня вертится куча глумливых ответов. Но я ухитряюсь сдержаться.

– Как скажете, – улыбаюсь я. – Вы хозяин.

Направляясь вместе с Томасом, Кармель и Гидеоном в столовую, скольжу взглядом по стенам. Чучела действительно имеются – лосиная голова, медвежья и козлиная неведомой мне породы. Они заставляют вспомнить, как еще у себя в Лондоне Гидеон пошутил насчет движущихся глаз в картинах, развешанных по нашему с мамой дому.

– Зачем мы это делаем? – спрашивает Кармель, глядя на козлиную голову. – Это место не вызывает у меня доверия. А все эти убитые звери того и гляди превратят меня в веганку.

Гидеон на это улыбается:

– Мы делаем это, чтобы Колин мог разыграть роль разумного вождя. Он хочет убить тебя, Тезей. – Небрежность, с которой Гидеон это произносит, заставляет меня поежиться. – Он хочет убить тебя и забрать атам для Джестин. Расплавить его и перековать с ее кровью. В его представлении, таким образом клинок очистится.

– Тогда разве нам не следует бежать? – спрашивает Кармель. – И зачем они тогда его кормят?

– Не все в ордене убеждены в правоте Бёрка. Они чтят старинные обычаи, а сюда входит и изначальная династия воинов. Они поддержат тебя, если ты поклянешься соблюдать старую традицию.

– А если не поклянусь?

Гидеон ничего не отвечает. Мы дошли до столовой, которая на деле не сильно больше, чем другие комнаты. В ней, разумеется, наличествует камин, а с высокого потолка свисает люстра, отражая желтое пламя. За столом минимум двенадцать человек, а прислуживают им вдвое больше младших членов, похожих на фемботов. Джестин не видать. Вероятно, ее спрятали и охраняют словно сокровище. Когда я вхожу, все встают. Бёрк тоже здесь и ухитряется выглядеть сидящим во главе стола, хотя стол круглый.

Ближайший ко мне человек протягивает руку и улыбается. Я пожимаю его ладонь, и он представляется как Ян Хиндли. У него редеющие каштановые волосы и усы. Улыбка его кажется искренней, и я гадаю, не из сочувствующих ли он. Обходя дальше стол, пожимая руки и слушая имена, я не могу определить, кто из них хочет видеть меня мертвым сейчас, а кто захочет этого позже.

Меня сажают рядом с Бёрком и почти сразу же подают еду. Стейки и какой-то черничный соус. Неожиданно вовлекаюсь в светскую болтовню. Кто-то даже спрашивает меня про школу. Думал, от напряжения есть не смогу. Но опустив взгляд, вижу, что моя тарелка пуста.

Беседа течет так мило, так приятно, что я не сразу замечаю, как разговор сворачивает на традицию. Предмет вползает мне в уши медленно и незаметно. Рассуждения об этике атама, о цели его создания отдаются в мозгу пчелиным жужжанием. Это интересно. Это новый взгляд. Это разумно. Если я присягну этому, они поддержат меня. Если я присягну этому, Анна останется в аду.

Взгляд мой принимается блуждать вокруг стола, по их смеющимся и улыбающимся лицам, по их жутковато одинаковым нарядам. Гидеон оживленно беседует с ними. И Томас тоже, и даже Кармель, глаза у них слегка стеклянные. Справа от меня сидит Бёрк, и я чувствую неотступную тяжесть его взгляда.

– Они думают, я у них в кармане, – говорю я, поворачиваясь к нему. – Но вы-то понимаете, что нет, правда?

В одно мгновение стол умолкает. Словно на самом деле они вовсе не разговаривали.

Бёрк весьма убедительно изображает сожаление.

– Я надеялся, что знакомство с орденом и твоим предназначением удержит тебя от совершения ошибки, – говорит он.

– Не делай этого, – произносит женский голос. Смотрю через стол и вижу пепельную блондинку, которая сопровождала меня ранее. Теперь я знаю, что ее зовут Мэри Энн Коттон. – Не оскверняй себя и Бидах Дуб.

Ах, Мэри Энн. Мы с Бидди Ду отлично ладим.

– Какая занятная у вас тут секта, Бёрк, – говорю я.

– Мы священный орден, – поправляет меня он.

– Нет. Вы секта. Консервативная, по-британски чопорная, но все равно секта. – Поворачиваюсь к остальным и вынимаю атам из кармана, из ножен, давая им увидеть отражение пламени на клинке.

– Он мой, – говорю я, перекрывая раболепные ахи. – До меня он принадлежал моему отцу, а до него – его отцу. Хотите его забрать? А я хочу дверь на ту сторону, чтобы освободить того, кому там не место.

Становится так тихо, что я слышу, как Томас и Гидеон поправляют очки.

Затем Бёрк говорит:

– Мы не можем просто забрать атам.

А когда доктор Клеменс протестует, произнося последнее слово в защиту старой кровной линии, Бёрк вскидывает ладонь, обрывая его:

– Бидах Дуб будет вечно служить твоему роду. Пока этот род не исчезнет.

Краем глаза вижу, как рука Кармель стискивает спинку стула. Она всегда готова кого-нибудь чем-нибудь огреть.

– Это не вариант, – говорит Гидеон. – Вы не можете просто убить воина.

– Вы не имеете права голоса, мистер Палмер, – влезает некий член с коротко стриженными черными волосами. Он тут самый младший и, видимо, самый новенький. – Вас не было в ордене десятки лет.

– Как бы то ни было, – продолжает Гидеон, – вы не можете сказать мне, что ни один из вас не испытывает сходных чувств. Этот род существовал тысячи лет. Вы намерены уничтожить его только потому, что так говорит Колин?

Слова его вызывают цепную реакцию, люди, включая нас с Томасом и Кармель, начинают переглядываться.

– Он прав, – говорит доктор Клеменс. – Наша воля значения не имеет.

– Тогда что вы предлагаете? – вскидывается Бёрк. – Чтобы мы открыли дверь и пустили обратно в мир мертвую убийцу? По-вашему, это соответствует воле атама?

– А пусть атам выбирает, – внезапно говорит Клеменс, словно его осенило, и обводит взглядом стол. – Откроем дверь и отправим вместе с ним Джестин. Пусть оба идут. Тот воин, кто вернется, и будет достойным носителем Бидах Дуба.

– А что, если ни один из них не вернется? – вопрошает кто-то. – Тогда атам будет потерян!

– Что, если он вытащит эту мертвую девицу обратно? – возмущается другой. – Она не может здесь оставаться. Это недопустимо.

Мы с Томасом и Кармель переглядываемся. Сопротивление исходит от самых преданных сторонников Бёрка, но остальные сидящие за столом, похоже, на стороне доктора Клеменса. Бёрк готов сгрызть собственный стакан, но в следующий миг лицо его расплывается в теплой, чуть смущенной улыбке человека, которого поправили.

– Тогда пусть так и будет, – говорит он. – Если Тезей Кассио готов заплатить цену.

Наконец-то.

– И сколько это будет стоить?

– Стоить? – он улыбается. – Много. Но мы вернемся к этому через минуту. – Невероятно, но он приказывает подать кофе. – Когда атам создавали, его творцы знали, как открыть дверь на ту сторону. Но те магические знания были утрачены столетия назад. Десятки столетий. Теперь единственный способ открыть дверь находится у тебя в руке.

Смотрю на клинок.

– Дверь можно открыть только через Бидах Дуб. Понимаешь, ключ все это время находился у тебя. Ты просто не знал, как повернуть его в замке.

Начинаю уставать от людей, которые говорят о ноже как будто это не нож. Как будто это врата, или ключ, или пара хрустальных туфелек.

– Просто скажите мне, чего это будет стоить, – говорю.

– Цена, – произносит он и расплывается в улыбке. – Цена – твоя живая кровь, вытекающая у тебя изнутри.

Где-то рядом ахают Томас и Кармель. Бёрк изображает сожаление, но я не верю ему ни на йоту.

– Если ты настаиваешь, – продолжает он, – мы можем провести ритуал завтра же вечером.

Глава 24

Моя живая кровь, вытекающая изнутри. Что, и всё? Вот что я должен был сказать. Я не должен был показывать ему, как вздрогнул от страха. Не должен был даже зубы стискивать. Ему доставило слишком большое удовольствие знать, что я испуган и что не собираюсь идти на попятный. Потому что я не собираюсь. Даже при том, что Томас с Кармель делают мне страшные глаза.

– Ну же, – говорю, – я с самого начала знал, что этим может кончиться. Что мне, если я хочу ее спасти, возможно, придется пройти по тонкой линии между дыханием и недыханием. Мы все знали.

– Когда это лишь возможность, совсем другое дело, – возражает Кармель.

– Это по-прежнему всего лишь возможность. Надежда умирает последней. – Во рту у меня сухо. Кого я пытаюсь убедить? Завтра они намерены меня практически выпотрошить, чтобы открыть дверь. В ад. И как только мне отворят кровь, нас с Джестин в эту дверь пропихнут.

– Надежда умирает последней, – повторяет Кармель и пихает локтем Томаса, чтобы что-нибудь сказал, но он молчит. Он поддерживал меня в этом. Всю дорогу тут.

– По-моему, идея так себе, – шепчет он.

– Томас…

– Послушай, я не все тебе рассказал из того, что говорил мне дедушка. Они не поддерживают тебя. Все его друзья-вудуисты – они не за тобой присматривают. – Он оглядывается на Кармель. – Они присматривают за нами.

Фыркаю от разочарования и отвращения, но это не слишком важно. Чему удивляться-то? Они с самого начала обозначили свою позицию по поводу возвращения Анны предельно четко.

– Они считают, это за пределами их юрисдикции, – продолжает Томас. – Это дела ордена.

– Тебе не надо ничего объяснять, – говорю. – Это ведь просто отговорка. Кроме нас, никто не хочет видеть Анну в этом мире. Когда я вытащу ее из ада, мы окажемся в полной комнате людей, мечтающих сразу же отправить ее обратно. Пусть лучше будет готова к драке. Мысленно я вижу, как она врывается в помещение темным облаком и поднимает Колина Бёрка за шкирку.

– Мы можем отыскать другой способ помочь Анне, – говорит Кармель. – Не вынуждай меня звонить твоей маме.

Почти улыбаюсь. Мама. Перед отъездом в Лондон она заставила меня пообещать, что я буду помнить, что я ее сын. И так оно и есть. Я сын, которого она взрастила, чтобы сражаться и поступать правильно. Анна заперта в пыточной камере обеата. И это нельзя так оставить.

– Ребята, не сходите за Гидеоном? – прошу их я. – Я хочу, чтобы вы… вы сделаете для меня кое-что?

Судя по их лицам, они надеются, что я все-таки передумаю, но кивают.

– Я хочу, чтобы вы присутствовали там, на ритуале. Хочу, чтобы вы в нем участвовали. – В качестве болельщиков. Или хотя бы просто свидетелей.

Они сворачивают обратно по коридору, и Кармель еще раз говорит мне, чтобы я подумал, что у меня есть выбор. Но на самом-то деле выбора нет. Поэтому они уходят, а я разворачиваюсь и принимаюсь мерить шагами коридоры этого поросшего каминами летнего лагеря друидов-фанатиков. Огибая угол длинного красного холла, слышу звонкий голос Джестин:

– Эй, Кас, подожди.

Она подбегает ко мне. Лицо у нее осунувшееся и серьезное. Без самоуверенной ухмылки она выглядит совершенно иначе.

– Мне передали, что ты сказал, – говорит она, слегка краснея. – Что ты решил.

– Что они решили, – поправляю я ее.

Она смотрит на меня ровным взглядом и чего-то ждет, но я не понимаю чего именно. Завтра вечером мы с ней полностью исчезнем с радаров, уйдем на ту сторону, и вернется, теоретически, только один из нас.

– Ты ведь понимаешь, что это значит?

– Не думаю, что это значит то, что это значит по-твоему, – отвечает она.

– Господи! – рявкаю я, отворачиваясь. – У меня нет времени на шарады. И у тебя тоже.

– Ты не можешь на меня сердиться, – говорит она, нагоняя меня. Прежняя ухмылка возвращается. – И четырех часов не прошло, как я спасла жизнь твоему лучшему другу. Если бы не я – и моргнуть бы не успел, как тот трупак перегрыз бы ему сонную артерию.

– Томас говорил мне, что тебе не стоит доверять. Но я не считал, что мне нужно чего-либо опасаться с твоей стороны. И по-прежнему не считаю. – На это она взъерошивается, как я и предполагал. Хотя и знает, что это вранье.

– Я тут ничего не выбирала, так? Уж кто-кто, а ты должен знать, каково это.

На ходу она все время что-то теребит. При всех ее колкостях ей наверняка страшно до смерти. Волосы спадают по плечам влажными волнистыми прядями. Видимо, только из душа. Мокрые они напоминают темное золото, рыжина сливается с ним и прячется.

– Прекрати на меня так смотреть! – рявкает она. – Можно подумать, я собираюсь завтра тебя убить.

– А ты не собираешься? – спрашиваю. – Я думал, в этом весь смысл.

Глаза ее суживаются:

– Нервничаешь? Гадаешь, кто выиграет?

В выдвинутом подбородке чувствуется сталь, и на миг мне кажется, что я смотрю на настоящего психа. Но затем она мотает головой, и растерянность у нее на лице в точности как у Кармель. – Тебе не приходило в голову, что у меня может быть свой план?

– Мне не приходило в голову, что у тебя его нет, – отвечаю я. Но то, что она называет планом, я называю целью. – А тебе не приходило в голову, что это может быть самую капельку нечестно? Учитывая, что мне всю кровь выпустят.

– Ха, – фыркает она. – Думаешь, ты один такой будешь? Кровь, знаешь ли, билет на одно лицо.

Я застываю на полушаге:

– Господи, Джестин. Скажи «нет».

Она улыбается и пожимает плечами, словно быть заколотой как свинья для нее мероприятие на каждый второй четверг.

– Если ты идешь, то и я иду.

Стоим молча. Один из нас должен вернуться с атамом. Но что, если ни один из нас не принесет его назад? Мне отчасти любопытно, могу ли я просто потерять там нож и пусть они без него обходятся; без способа открыть ворота и без цели. Может, тогда они просто исчезнут и вынут свои когти из Джестин. Но параллельно с этими мыслями другая часть меня шипит, что атам мой, эта дурацкая кровная связь поет у меня в ушах, и если Джестин на крючке у ордена, то я на крючке у самого атама.

Не говоря ни слова, мы вместе направляемся вдоль по длинному коридору. Как же меня раздражает это место; хочется пинком вынести закрытые двери, разбить молитвенный круг, может, пожонглировать атамом и парочкой свечей – просто чтобы увидеть их перепуганные лица и услышать их вопли «Святотатство!».

– Это прозвучит странно, – говорит Джестин, – но можно мне сегодня зависнуть у вас? Заснуть мне вряд ли удастся, а… – она виновато озирается, – у меня от этого места уже мурашки по всему телу.

Когда я вхожу вместе с Джестин, Томас и Кармель удивляются, но враждебности не выказывают. Вероятно, оба они благодарны за то, что сонная артерия Томаса по-прежнему цела. Гидеон вместе с ними в общей комнате, сидит в ушастом кресле. Перед нашим приходом он смотрел в огонь и теперь, когда мы здесь, несколько рассеян. В свете пламени морщины у него на лице кажутся глубже. Впервые с момента нашего приезда он выглядит на свой возраст.

– Вы поговорили с орденом об участии в ритуале? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Кармель. – Они позаботятся о том, чтобы мы были готовы. Но я не понимаю, какой от меня будет толк. Я была немного занята и не посещала факультатив по магии.

– Колдунья ты или нет, не важно, кровь-то у тебя есть, – включается Гидеон. – И когда орден завтра приготовит дверь, это будет мощнейшее колдовство, какое кто-либо пытался совершить за последние пятьдесят лет. Каждому из нас придется внести свою лепту, не только Тезею и Джестин.

– Ты идешь, – говорит мне Томас как-то зачарованно. – Наверное, об этом я не подумал. Я думал, мы просто вытащим ее обратно. Что ты останешься здесь. Что мы будем рядом.

Улыбаюсь:

– Убери это виноватое выражение со своего лица. Тебя только что едва не заел трупешник. Ты сделал достаточно. – Однако это не дает эффекта; я вижу это по его глазам. Он по-прежнему пытается что-то придумать.

Все они смотрят на меня. Страх присутствует, но ужаса нет. И сомнений тоже. Отчасти мне хочется врезать им по башке, обозвать леммингами и адреналиновыми наркоманами. Но это не так. Никто из них не попал бы сюда, если бы не я, и я не знаю, правильно это или нет. Знаю только, что им благодарен. Почти невозможно представить, что меньше года назад я мог бы оказаться здесь один.

Гидеон сказал, что неплохо бы чуток поспать, но никто из нас толком не прислушался к его словам. Включая его самого. Он провел большую часть ночи в том же ушастом кресле, в беспокойной дремоте, резко просыпаясь каждый раз, когда из камина раздавался слишком громкий треск. Остальные улеглись кто где, лишь бы не покидать комнату – вытянулись на диване или свернулись калачиком в кресле. Ночь прошла тихо, каждый пребывал наедине со своими мыслями. Думаю, я вырубился на пару часов в районе трех-четырех утра. Очнулся, по ощущениям, практически сразу, вот только пламя погасло, угли подернулись пеплом, а сквозь череду окон под потолком струился мглистый свет.

– Надо что-нибудь съесть, – предлагает Джестин. – Потом я буду слишком нервная, а мне не улыбается истекать кровью на пустой желудок. – Она потягивается, и ее шейные позвонки издают серию громких щелчков. – Не самое удобное кресло. Так что, хотите, пойдем поищем кухню?

– В такую рань повара, наверное, еще нет на месте, – говорит Гидеон.

– Повара? – восклицает Кармель. – На фига нам повар! Я собираюсь отыскать в этой кухне самую дорогую жрачку, откусить кусочек, а остальное бросить на пол. А затем побить тарелки.

– Кармель, – начинает Томас и умолкает, когда она сосредоточивает на нем пристальный взгляд. Я догадываюсь, что он читает ее мысли. – По крайней мере, не трать еду попусту, – вздыхает он наконец. И улыбается.

– Вы трое идите вперед, – говорит Гидеон, беря меня за локоть. – Мы вас сейчас нагоним.

Они кивают и направляются к двери. Когда они сворачивают в коридор, я слышу бормотание Кармель о том, как она ненавидит это место и как надеется, что Анне каким-то образом удастся обрушить его так же, как ее старый дом. Это вызывает у меня улыбку. И тут Гидеон откашливается.

– Что такое? – спрашиваю.

– То, чего тебе не рассказал Колин. То, о чем ты наверняка не подумал. – Он пожимает плечами. – Может, просто бесполезные предчувствия старика.

– Папа всегда доверял твоей интуиции, – говорю я. – Ты всегда помогал ему выкрутиться.

– Ровно до того момента, когда не сумел, – возражает он.

Наверное, не стоит удивляться, что это по-прежнему его мучает, хотя в случившемся не было его вины. Он будет чувствовать то же самое в отношении меня, если я не вернусь. Возможно, Томас и Кармель тоже, и они тоже не будут виноваты.

– Это насчет Анны, – вдруг говорит он. – Я все раздумывал об этом.

– О чем? – спрашиваю я, но он не отвечает. – Ну же, Гидеон. Это же ты меня удерживал.

Он набирает побольше воздуха и потирает пальцами лоб. Пытается решить, как, или с чего, начать. Он опять собирается сказать, что мне не следует этого делать, что она там, где ей положено быть, а я собираюсь опять сказать ему, что я это сделаю и пусть он отваливает.

– Я думаю, Анна находится в неправильном месте, – говорит он. – Или, по крайней мере, в не совсем правильном.

– В смысле «не совсем»? По-твоему, ее место на той стороне, не важно, в аду или нет?

Гидеон растерянно мотает головой:

– Единственное, что нам известно о той стороне, это что мы ничего не знаем. Послушай. Анна открыла дверь на ту сторону и уволокла туда обеата. Куда? Ты сказал, что они вроде как заперты там, вместе. Что, если ты был прав? Что, если они действительно застряли там, как пробка в бутылочном горлышке?

– Что, если так? – шепчу я, хотя я-то знаю.

– Тогда, возможно, тебе надо обдумать, что бы ты выбрал, – отзывается Гидеон. – Если есть способ разделить их, потащишь ли ты ее обратно или отправишь дальше?

Отправить ее дальше? Куда? В какое-то другое темное место? Может, худшее? Ответов нет. Никто не знает. Это словно последняя строчка в плохом ужастике. Что сталось с парнем, у которого вместо руки крюк? Никто не знает.

– Думаешь, она заслужила находиться там, где она сейчас? И я спрашиваю тебя. Не книжку, не философию, не орден.

– Я не знаю, почему она там оказалась, – говорит он. – Приговор ли это высшей силы или просто чувство вины, запертое в самом духе. Не нам решать, справедливо это или нет.

Господи, Гидеон. Я не о том спрашивал. Я почти готов сказать ему, что ожидал лучшего ответа, когда он продолжает:

– Но, судя по тому, что рассказал мне ты, эта девушка уже получила свою долю мучений. Если бы меня назначили ее судьей, я бы не мог обречь ее на большее.

– Спасибо тебе, Гидеон, – говорю я, и он оставляет прочее при себе.

Никто из нас не знает, что произойдет сегодня. Странное ощущение нереальности, переплетенное с отрицанием, словно этого никогда не случится, что оно так далеко, когда оставшееся время измеряется часами. Как так может быть, что через столь невеликий промежуток времени я увижу ее снова? Смогу прикоснуться к ней. Смогу вытащить ее из мрака.

Или отослать в свет.

Заткнись. Не усложняй.

Бок о бок мы входим в кухню. Кармель верна своему слову и разбила минимум одно блюдо. Киваю ей, и она вспыхивает. Она знает, что это мелочность, что ордену абсолютно без разницы, перебей она хоть двенадцать полных сервизов. Но эти люди вызывают у нее ощущение бессилия.

Пока мы едим, просто удивительно, сколько всего мы ухитряемся отложить на потом. Гидеон взбивает некоторое количество голландского соуса и организует несколько отличных сэндвичей с яйцом под оным соусом и кучу сосисок в придачу. Джестин обжаривает с медом и сахаром шесть самых больших и самых красных грейпфрутов, какие мне доводилось видеть.

– Нам нужно во все глаза следить за орденом, – говорит Томас между глотками. – Я не доверяю им ни на йоту. Мы с Кармель можем держать руку на пульсе, пока помогаем готовить ритуал.

– И дедушке не забудь позвонить, – вставляет Гидеон, и Томас удивленно смотрит на него:

– Вы знаете моего дедушку?

– Только по отзывам, – отвечает Гидеон.

– Он уже в курсе, – опускает глаза Томас. – У него вся вуду-сеть на низком старте будет. Они прикроют нам спины со своей стороны глобуса.

Вся вуду-сеть. Тихо жую свою порцию. Как бы славно было иметь Морврана на своей стороне. Все равно что прятать в рукаве ураган.

Соглашаясь с бунтом Кармель, мы оставляем в кухне полный разгром. После того как мы привели себя в порядок, Гидеон забирает Томаса и Кармель на встречу с членами ордена, а мы с Джестин решаем прогуляться по территории, поразнюхать или просто убить время.

– Скоро за одним из нас придут, – говорю я, пока мы бредем вдоль линии деревьев, прислушиваясь к журчащему шепоту ручейка неподалеку.

– Зачем?

– Ну, чтобы проинструктировать по поводу ритуала, – отвечаю я, а она мотает головой:

– Не ожидай слишком многого, Кас. Ты всего лишь инструмент, забыл?

Она отламывает сучок с низко висящей ветки и тычет меня им в грудь.

– То есть они просто пропихнут нас туда вслепую и будут надеяться, что мы сумеем удачно сымпровизировать? – Пожимаю плечами. – Не знаю, то ли глупо, то ли реально лестно.

Джестин улыбается и останавливается:

– Боишься?

– Тебя? – уточняю я, и она улыбается.

В нас обоих бурлит преждевременный адреналин, в мышцах ощущается пружинистое напряжение, у меня по капиллярам снуют мелкие серебристые рыбки. Когда она замахивается своей палкой мне в голову, я вижу ее за милю и ставлю ей подножку. Отвечает она острым локтем по башке и смехом, но движения ее серьезны. Она умела и стремительна – отличная подготовка. У нее есть контрприемы, которых я раньше не видел, и когда она пробивает мне в живот, я морщусь, хотя она и придерживает удары. Но все же я отбиваю в ответ и блокирую больше, чем пропускаю. Атам по-прежнему у меня в кармане. Это даже не половина того, на что я способен. Без него, однако, мы почти равны. Когда останавливаемся, пульс у нас частит, а адреналиновый дергун ушел. Хорошо. Раздражает, когда его некуда девать, как при пробуждении от кошмара.

– А ты не особенно паришься насчет ударить девочку, – замечает она.

– А ты не особенно паришься насчет ударить мальчика, – отзываюсь я. – Но это не по-настоящему. Вот ночью будет да. Если ты оставишь меня на той стороне, я все равно что покойник.

Она кивает:

– На орден Бидах Дуба были возложены обязанности. Ты извращаешь их, пытаясь вернуть мертвую убийцу.

– Она больше не убийца. И на самом деле никогда ею не была. Это все проклятие. – Неужели так трудно понять? Но чего я ждал? Нельзя выполоскать из человека сектантские убеждения всего за пару дней. – Что ты вообще об этом знаешь? В смысле по-настоящему знаешь? Что ты видела? Ты вообще что-нибудь видела? Или просто глотаешь все, что тебе говорят?

Она смотрит на меня обиженно и сердито, словно я поступаю нечестно. Но она, вероятно, попытается меня убить, и убить по праву, так что на здоровье.

– Много чего знаю. – Улыбается. – Возможно, ты принял меня за бессмысленного робота, но я учусь. Я слушаю. Разбираюсь. Гораздо больше, чем ты. Ты хоть знаешь, как работает атам?

– Я бью. Твари уходят.

Она смеется и бормочет что-то себе под нос. Кажется, я улавливаю выражение «тупой инструмент». С ударением на «тупой».

– Атам и та сторона связаны, – говорит она. – Он сам оттуда. Вот как он работает.

– В смысле он из ада, – говорю.

Атам у меня в кармане шевелится, словно внимательно прислушивается к разговору.

– Ад. Аббадон. Ахерон. Аид. Та сторона. Это просто слова, которыми люди обозначают место, куда уходят мертвые. – Джестин качает головой. Плечи ее поникают от внезапной усталости. – У нас мало времени, – говорит она. – А ты по-прежнему смотришь на меня так, словно я намерена стянуть у тебя деньги на обед. Я не хочу твоей смерти, Кас. И никогда не хотела. Я просто не понимаю, почему ты хочешь того, чего хочешь.

Может, дело в нашей недавней потасовке, но ее утомление оказывается заразным. Жалко, что она замешана во всем этом. Несмотря ни на что, она мне нравится. Но, как говорится, жалко у пчелки. Она придвигается ближе и проводит пальцами по моему подбородку. Я мягко отвожу ее руку.

– Хотя бы расскажи мне о ней, – говорит она.

– Что ты хочешь узнать? – спрашиваю и отворачиваюсь к деревьям.

– Что угодно, – пожимает плечами Джестин. – Что в ней было такого особенного? Что сделало тебя таким особенным для нее, что ради тебя она ушла в забвение?

– Не знаю, – говорю. Почему я это сказал? Не знаю. Я ведь знал сразу, как только услышал Аннино имя, как только она впервые заговорила. Я знал, когда выходил из ее дома и потроха мои были при мне. Это было восхищение и понимание. Я никогда ничего подобного не испытывал, и она тоже.

– Ладно, расскажи тогда, как она выглядела, – просит Джестин. – Если мы планируем истечь кровью, разыскивая ее, мне бы хотелось знать, кого мы ищем.

Лезу в карман за бумажником и выуживаю из него прижизненную газетную фотографию Анны. Передаю ее Джестин.

– Красивая, – комментирует она спустя пару секунд.

Красивая. Все так говорят. И мама так сказала, и Кармель. Но в их устах это звучало как сожаление, типа как обидно, что такая красота пропала. А в исполнении Джестин это прозвучало насмешливо, словно больше тут и сказать нечего. Или, может, я просто параноик. Как бы то ни было, протягиваю руку за фотографией и убираю снимок обратно в бумажник.

– Фотография не передает, какая она, – говорю. – Она яростная. Сильнее любого из нас.

Джестин пожимает плечами, типа по фигу. Волосы у меня на загривке приподнимаются еще на пару дюймов. Но это не имеет значения. Через пару-тройку часов она увидит Анну сама. Увидит ее, облаченную в кровь, с волосами, колышущимися словно в воде, и черными блестящими глазами. И когда она это увидит, у нее захватит дух.

Глава 25

Джестин ошибалась. Орден таки явился забрать одного из нас. Взяли ее, перед самым закатом. Без единого слова к нам подошли две женщины, немногим старше нас, с угольно-черными распущенными волосами. Джестин представила их как Харди и Райт[26]. Полагаю, младших членов ордена называют по фамилии. Либо так, либо родители у барышень сволочи.

Гидеон пришел за мной не сильно позже. Он обнаружил меня блуждающим под фонарями по мощеной пешеходной дорожке. Тоже неплохо. Адреналин снова накопился, и я был уже готов поторопить события. Он отвел меня обратно в поселок, мы прошли все здания насквозь и оказались у него в комнате, где ряды белых свечей уже изрядно оплыли, а на красном бархате покоились три поддельных атама.

– Итак, – говорю я, пока он закрывает дверь, – что ты можешь сказать мне об этом ритуале?

– Я могу сказать, что он скоро начинается, – отвечает он. Расплывчато. Словно с Морвраном разговариваешь.

– Где Кармель и Томас?

– Придут, – говорит он. Серьезность его разбивается улыбкой. – Эта девочка, – хмыкает он, – просто бомба. Никогда такого языка не слышал. В обычной ситуации я бы назвал ее нахалкой, но учитывая обстоятельства – просто удовольствие было наблюдать, как физиономия Колина обретает этот оттенок красного. – Он вскидывает на меня бровь. – Почему ты не ухаживаешь за ней?

Кармель целый день изводила Бёрка. Жаль, я не видел.

– Томас меня опередил, – отвечаю я и улыбаюсь.

Улыбки наши медленно угасают, и я неотрывно гляжу на тающие свечи. Язычки пламени колеблются на фитильках, такие маленькие. Странно думать, что они способны превратить восковую колонну в ничто. Гидеон отходит к гардеробной и раздвигает дверцы на всю ширину. Сначала кажется, что он вытаскивает оттуда охапку красных портьер, но когда он раскладывает их на кровати, я вижу, что на самом деле это церемониальные наряды, в точности как тот, что был на нем на той фотке.

– А, – говорю, – а я-то все гадал, когда появятся рясы и кадила.

Гидеон расправляет оба одеяния, вытягивая капюшоны и рукава. На мне футболка цвета хаки и джинсы. Мне достаточно. Одеяния выглядят так, словно весят по двадцать фунтов каждое.

– Если я это надену, оно поможет мне в колдовстве? – спрашиваю. – В смысле понимаешь, в основном церемония – это просто церемония.

– Церемония – это просто церемония, – повторяет он, примерно как делает мама. – Нет, реальной помощи от него никакой. Это просто традиция.

– Тогда проехали, – говорю я, разглядывая простую веревку, которая обвязывается вокруг талии. – Традиция идет лесом. И кроме того, Анна со смеху лопнет.

Он опускает плечи, и я готовлюсь к удару. Сейчас он будет орать. Про то, как я никогда ничего не воспринимаю всерьез, не проявляю уважения. Когда он оборачивается, я пячусь, и он хватает меня за плечо:

– Тезей, если ты сейчас выйдешь за дверь, никто тебя удерживать не станет.

Смотрю на него. Глаза у него сверкают, только что не прыгают за очками. Никто меня удерживать не станет, говорит он. Может, и станет, а может, и нет. Если я попытаюсь, Бёрк, поди, бросится за мной с канделябром наперевес, и вся история превратится в игру «Улика»[27], только в реальности. Мягко высвобождаюсь.

– Скажи маме, – начинаю я и осекаюсь. В голове пусто. На миг всплывает ее лицо – и исчезает. – Не знаю. Скажи ей что-нибудь хорошее.

– Тук-тук, – говорит Томас и просовывает голову в дверь.

Когда он появляется весь, а следом за ним Кармель, я не могу сдержать улыбку. Они оба в длинных красных рясах, капюшоны откинуты на спину, рукава, свисая, закрывают пальцы.

– Вы, ребята, выглядите как рождественские монахи, – говорю. У Томаса из-под подола торчат носки «конверсов». – Вы в курсе, что вам не обязательно это надевать?

– Мы не хотели, но Колин психанул. – Кармель закатывает глаза. – Они реально тяжелые. И кусачие.

Позади нас Гидеон снимает свою рясу с вешалки и надевает ее, перетягивая в талии и расправляя на спине капюшон. Затем берет один из поддельных ножей с бархатной подложки и затыкает за веревку на бедре.

– Каждому из вас полагается по ножу, – говорит он Томасу и Кармель. – Они уже наточены.

Ребята переглядываются, но ни один не зеленеет, когда они подходят и берут по клинку.

– Я разговаривал с дедушкой, – докладывает Томас. – Он говорит, мы идиоты.

– Мы?

– Ну, в основном ты.

Улыбаемся. Пусть я идиот, но Морвран будет следить за нами. Если Томасу потребуется защита, дед и через океан сумеет ее послать.

Откашливаюсь:

– Послушайте, я… я не знаю, в каком мы будем виде, когда вернемся. Если они попытаются что-то сделать с Анной…

– Я абсолютно уверен, что Анна способна порвать орден в клочья, – говорит Томас. – Но просто на всякий случай – я знаю пару фокусов, чтобы их затормозить.

Кармель улыбается:

– Надо было мне свою биту взять. – И тут у нее делается странное лицо. – А кто-нибудь подумал, как мы доставим Анну обратно в Тандер-Бей? – спрашивает она. – В смысле готова спорить, что паспорт у нее просрочен.

Ржу, и остальные тоже хохочут, даже Гидеон.

– Вам двоим пора, – говорит он и машет в сторону двери. – Мы будем сразу за вами.

Они кивают и, проходя мимо меня, касаются моего плеча.

– Мне надо просить тебя позаботиться об их безопасности, если… – спрашиваю я Гидеона после их ухода.

– Нет, – отвечает он и опускает мне на плечо тяжелую руку. – Клянусь, не надо.

За день это место постарело на столетие. Электричество сменилось свечным освещением. Свечи мерцают на стенах коридоров и отражаются от каменной поверхности пола. Деловые костюмы тоже исчезли; все встречные облачены в рясы, и каждый, мимо кого мы проходим, делает благословляющий или молитвенный жест. Я никак им не отвечаю. На ум приходит один-единственный жест, но он кажется несколько неуместным.

Мы с Гидеоном перемещаемся по лабиринту коридоров и анфилад, пока не останавливаемся перед высокими дубовыми дверями. Не успеваю я поинтересоваться, где орден хранит таран, как двери распахиваются изнутри, обнаруживая каменную лестницу завивающуюся вниз, во мрак.

– Факел, – коротко бросает Гидеон, и один из стоящих у дверей протягивает ему требуемое.

Свет озаряет изящно вырезанные гранитные ступени. Я-то ожидал, что они окажутся темные, мокрые и примитивные.

– Осторожно, – говорю я, когда Гидеон начинает спускаться.

– Я не упаду, – отзывается он. – Зачем, по-твоему, я факел брал?

– Я не о том. Меня больше заботит, как бы ты не наступил на подол рясы и не свернул себе шею.

Он ворчит что-то насчет полной дееспособности, но ступает осторожно. Я иду следом и делаю то же самое. Факел факелом, а голова-то кружится. Перил нет, а ступеньки все вьются и вьются, пока чувство направления просто не отключается и я уже понятия не имею, как глубоко мы спустились. Воздух становится все более холодным и влажным. Такое ощущение, словно мы идем вниз по китовой глотке.

Дойдя до конца, нам приходится обогнуть стену, и сияние свечей внезапно бьет в лицо, когда мы вступаем в огромное круглое помещение. Свечи окаймляют стену тремя рядами: ряд белых, затем черных, а внутренний ряд складывается в узор из обоих цветов. Расставлены они на полках, вырубленных прямо в скале.

Рясы стоят в центре полукругом, готовым вот-вот замкнуться. Присутствуют только самые старшие члены ордена, и я разглядываю их лица – все они старые и безымянные, кроме Томаса и Кармель. Мне хочется, чтобы они сняли капюшоны. Когда волос не видно, вид у них жутковатый. Бёрк, разумеется, стоит в центре словно краеугольный камень. На сей раз он не изображает теплый прием. Черты его в свете свечей заострились, и таким я его и запомню. Подонок.

Томас и Кармель на краю полукруга, Томас старается выглядеть уместно, а Кармель вообще все по фигу. Они нервно улыбаются мне, а я таращусь на остальных членов ордена. У каждого на поясе мерцает заточенный нож. Оглядываюсь на Гидеона. Если что пойдет не так, лучше бы ему иметь какой-то фокус в рукаве, не то они с Томасом и Кармель и двух слов сказать не успеют, как сыграют в Юлия Цезаря.

Наши с Томасом взгляды скрещиваются, и мы смотрим вверх. Потолка не видно. Он слишком высоко, и свет до него не доходит. Снова смотрю на Томаса, и глаза у него округляются. Мы ненавидим это место. Ощущение, что оно подо всем. Под землей. Под водой. Плохое место для смерти.

С момента нашего с Гидеоном появления никто не произнес ни слова. Однако я чувствую их взгляды на своем лице и на рукоятке ножа, торчащей из заднего кармана. Они хотят, чтобы я его вынул. Они хотят видеть его, поохать и поахать над ним еще раз. И думать забудьте, сволочи. Я пройду сквозь врата, найду свою девушку и выйду обратно. Вот тогда и посмотрим, что вы скажете.

Руки начинают дрожать, стискиваю их в кулаки. За спиной у нас отдаются эхом шаги на лестнице. Джестин ведут Харди и Райт, но «ведут» неправильное слово. Они тут скорее эскорт. С моей точки зрения, все это представление ради нее.

Ей тоже позволили обойтись без красной рясы. А может, она сама отказалась. При взгляде на нее внутри настойчиво стучит, что она мне не враг и что трудно не доверять ей спустя столь долгое время, пусть это и кажется безумием. Она входит в круг, а ее сопровождающие ретируются обратно на лестницу. Круг ряс смыкается у нее за спиной, оставляя в центре нас одних. Она приветствует орден, а затем смотрит на меня, пытается улыбнуться и терпит неудачу. На ней белая футболка без рукавов и низко сидящие черные штаны. Ни видимых талисманов, ни медальонов, ни украшений. Но до меня долетает аромат розмарина. Ее помазали для защиты. К ноге пристегнуты вроде бы ножны, на втором бедре такой же карман. Где-то плачет ограбленная Лара Крофт.

– Мы правда не можем заставить тебя передумать? – спрашивает Бёрк без тени искренности.

– Давайте к делу уже, – бурчу я.

Он улыбается одними губами. Некоторые даже притворяться честными не умеют.

– Круг замкнут, – мягко произносит он. – Проход чист. Осталось только распахнуть его настежь. Но сначала ты должен выбрать себе якорь.

– Якорь?

– Человека, который свяжет тебя с этим планом существования. Без него ты не сможешь отыскать дорогу обратно. Выбрать должен каждый из вас.

Первым в голову приходит Гидеон. Но затем я перевожу взгляд левее.

– Томас, – говорю я.

Глаза у него делаются круглыми. Думаю, он пытается выглядеть польщенным, но в итоге выглядит так, словно у него живот болит.

– Колин Бёрк, – произносит рядом со мной Джестин. Тут без неожиданностей.

Томас сглатывает и делает шаг вперед. Вынимает из-за пояса фальшивый атам и обхватывает лезвие ладонью. Проводя лезвием по мякоти, он ухитряется не поморщиться, даже когда кровь выступает и течет по запястью. Он вытирает атам о рясу и сует его обратно за пояс, затем макает большой палец в кровь, собравшуюся лужицей у него на ладони. Она еще теплая, когда он рисует у меня на лбу, прямо над бровями, маленький полумесяц. Киваю ему, и он пятится. Рядом с ним таращит глаза Кармель. Они оба думали, что я выберу Гидеона. Я тоже так думал, пока рот не открыл.

Поворачиваюсь. Бёрк и Джестин повторяют ритуал. Его кровь у нее на коже – блестящая и ярко-красная. Когда она поворачивается ко мне лицом, я с трудом давлю порыв стереть эту грязь с ее лица. Она с трудом сглатывает, ее глаза сверкают. Адреналин начинает поступать в кровь, делая мир более четким, ясным, более непосредственным. Не совсем так, как с атамом в руках, но близко. Бёрк кивает, и остальные члены ордена вытаскивают свои ножи. Кармель отстает от них всего на полшага, когда они дружно проводят клинками по ладоням, а затем переворачивают руки, чтобы кровь капала на пол, разбиваясь о мозаику бледно-желтых асимметричных плиток. При каждом ударе капли об пол пламя свечей вспыхивает ярче, энергия, подобно волнам поверх сильного жара, устремляется в центр и отражается обратно. Я чувствую это у себя под ногами, она меняет поверхность. Трудно описать как именно. Как будто земли под нашими ногами становится меньше. Как будто она истончается или теряет плотность. Мы стоим на поверхности, которая поверхностью более не является.

– Пора, Кас, – говорит Джестин.

– Пора, – соглашаюсь я.

– Они свое дело сделали, вымостили дорогу. Но они не могут открыть дверь. Это тебе придется делать самому.

Магия хлещет сквозь мой мозг бешеным потоком. Оглядывая круг, я едва различаю Кармель и Гидеона среди остальных. Под капюшонами все черты смазаны. Но затем я натыкаюсь взглядом на Томаса, он четкий-четкий, только что не искрится, и желудок отступает от горла на несколько дюймов. Рука моя движется. Я не сознаю, что лезу за атамом, пока он не оказывается у меня в ладони, пока я не обнаруживаю, что смотрю на него, а пламя свечей играет на клинке оранжевыми бликами.

– Мне придется идти первой, – говорит Джестин.

Она стоит прямо передо мной. Атам направлен ей в живот.

– Нет.

Я отстраняюсь, но она хватает меня за плечо. Я не знал, что имелось в виду такое. Я думал, это будет Бёрк. Я думал, это будет неглубокий порез на руке. Не знаю, что я думал. Я вообще ничего не думал – не хотел. Отступаю еще на шаг.

– Если ты идешь, то и я иду, – говорит Джестин сквозь стиснутые зубы. Не успеваю я среагировать, как она хватает меня за держащую нож руку и всаживает лезвие глубоко себе в бок. Я как в кошмаре наблюдаю, как клинок входит в ее тело, медленно, но так легко, словно скользит в воде. И выходит обратно, сияя полупрозрачным рубином.

– Джестин! – ору я. Слово громко умирает у меня в ушах. Эти стены не дают эха. Ее тело складывается пополам, она падает на колени, зажимая бок. Только капля крови проступает у нее между пальцев, но я-то знаю, что все куда хуже.

Ее живая кровь.

У меня на глазах она теряет плотность, ее становится меньше, словно воздуха вокруг нас и пола у нас под ногами. Она ушла, перешла на ту сторону. Оставшееся – пустая оболочка, не более чем вешка.

Завороженно смотрю на нее сверху вниз и поворачиваю атам лезвием внутрь. Когда он пробивает мне кожу, мир идет кругом. Такое чувство, будто мозг вытаскивают через крохотную дырочку. Стискиваю зубы и надавливаю сильнее, думая о Джестин, думая об Анне. Колени ударяются об пол, и свет гаснет.

Глава 26

Ничего хорошего тут нет. И не было никогда. Поверхность, к которой прижата моя щека, ни холодная, ни горячая, ни тупая, ни острая. Но твердая. Во всех ее точках, которых касается мое тело, она норовит рассыпаться. Это была ошибка. Нам здесь не место. Где бы оно ни находилось, здесь ничего нет. Ни света, ни тьмы. Ни воздуха, ни вкуса. Это ничто – пустота.

Не хочу больше думать. Возможно, глаза у меня лопнули и выскочили из глазниц. Может, я разбил череп о дно и слушаю пустые куски, перекатывающиеся, как брошенные яичные скорлупки.

– Кас, открой глаза.

Глаза у меня открыты – видеть нечего.

– Тебе придется открыть глаза. Придется дышать.

Это место с обратной стороны безумия. Здесь нет ничего хорошего. На карте оно не обозначено. Если питаться отчаянием, оно тебя задушит. Это место существует в кильватере вопля.

– Слушай мой голос. Слушай. Я здесь. Это трудно, но тебе придется его создать. У себя в голове. Построй его у себя в голове.

Сознание расползается. Никак не могу собрать его в кучку. Проделать такой путь исключительно ради того, чтобы уплыть и рассыпаться. Людям нужно многое. Воздух. Вода. Смех. Сила. Дыхание.

Дыхание.

– Ну вот, – говорит Джестин. – Не торопись.

Лицо ее материализуется словно туман в зеркале, а следом и остальной мир встает на место, как в раскраске по номерам. Я лежу, по ощущениям, на камне в гравитационной камере, тяжкая плотность давит снизу на череп, врезается в лопатки. Должно быть, так чувствует себя пойманная рыба, вытащенная на палубу: дерево давит на жабры и глаза, куда ничто и никогда прежде не давило. Жабры пульсируют, но без толку. Мои легкие раздуваются – тоже без толку. Что-то входит в них и выходит обратно, но это не воздух. Нет ощущения подпитки крови. Хватаюсь за грудь.

– Не паникуй по этому поводу. Просто продолжай дышать. Не важно, настоящий воздух или нет. Просто вызови знакомое ощущение.

Она хватает меня за руки: она такая теплая, теплее всего на моей памяти. Не знаю, сколько мы тут пробыли. Кажется, что несколько часов. Кажется, что секунды. А может быть, это одно и то же.

– Все дело в сознании, – говорит она. – Мы оно и есть. Смотри.

Она трогает мне живот, и я морщусь, ожидая боли. Вот только ее нет. Рана отсутствует. А должна быть. Должна быть рваная дыра в футболке, а вокруг нее пятно крови. Из меня должен торчать нож.

– Нет, тебе это не нужно, – говорит она.

Снова опускаю взгляд. Где ничего не было, теперь небольшая дырочка и темное мокрое пятнышко.

– Тебе это не нужно, – повторяет она. – Оно по-прежнему существует. Там. На той стороне наши тела истекают кровью. Если мы не вернемся до того, как наши сосуды опустеют, мы умрем.

– А как мы вернемся?

– Обернись назад.

Сзади у меня камень. Я лежу на спине. Но слегка поворачиваю голову.

Томас. Я его вижу. И если сосредоточиться, окно расширяется и видно остальное помещение. Порезы у членов ордена по-прежнему открыты, кровь медленно капает на пол. А вон и наши с Джестин тела, свернулись калачиком там, где упали.

– Мы по другую сторону зеркала, – говорю я.

– Образно говоря. Но на самом деле мы по-прежнему там. Мы еще живы. Физически перешел только атам.

Опускаю глаза. Он у меня в руке, и крови на лезвии нет. Стискиваю его, и действие приносит волну эмоций. Знакомость этого царства ничто почти заставляет меня захотеть снова вонзить нож себе в брюхо.

– Теперь тебе надо встать.

Джестин поднимается на ноги. Она гораздо ярче всего остального. Она протягивает мне руку, а над головой у нее бесконечное черное небо. Ни звезд. Ни горизонта.

– Откуда ты все это знаешь? – спрашиваю я, и ухитряюсь подняться без посторонней помощи.

Где бы мы ни находились, законы перспективы тут не работают. Кажется, будто видишь безграничную даль – и одновременно всего пару футов в каждом направлении. И света нет. По крайней мере в том виде, в каком он нам известен. Вещи просто есть. И представляют они собой плоский камень, вырубленные в чем-то стены из чего-то, что может быть черным или серым.

– Орден хранил записи с того раза, когда они добыли металл для атама. Большая часть утрачена, а оставшиеся весьма уклончивы, но я изучила их до последней помарки.

– Ты собираешься бросить меня здесь, Джестин?

Она смотрит вниз и в сторону. Я ничего не вижу у нее за спиной, но если обернусь, увижу Томаса, – значит, она видит Бёрка. Он ее якорь.

– Если ты здесь умрешь, значит, твое место здесь.

– Разве здесь может быть место чему-нибудь?

– Я тут не для того, чтобы помогать тебе вытащить девушку. У меня есть собственный план.

Стискиваю атам крепче. По крайней мере, Анна теперь «девушка», а не «мертвая убийца».

– Сколько у нас времени? – спрашиваю.

– Пока не кончится, – пожимает плечами Джестин. – Трудно сказать. Здесь время течет по-другому. Оно здесь вообще не время. Тут нет никаких правил. Часов я не ношу, но если б носила, боялась бы и взглянуть на них. Стрелки, скорее всего, вертелись бы как безумные. Сколько, по-твоему, прошло с того момента, когда у тебя пошла кровь?

– А это важно? Я ведь по-любому ошибусь, верно?

Она улыбается:

– Именно.

Озираюсь. Это место выглядит одинаковым во всех направлениях. Еще более странно, что я знаю, что где-то там, далеко, я умираю, но чувства срочности нет. Я мог бы несколько дней кряду стоять на одном месте и высматривать Анну, пока не станет поздно, пока мое тело на той стороне не отошлют домой и не похоронят. Усилие воли требуется, даже чтобы передвигать ноги. Все здесь требует усилия воли.

При ходьбе камни врезаются в ступни, словно я босиком. Мысленные ботинки у меня явно паршивые.

– Это бессмысленно, – говорю. – Ее нигде нет. Ей тут негде быть. Это просто твердь.

– Если ты ее ищешь, то свернешь за угол, и там она и окажется, – отвечает Джестин.

– Здесь нет углов, некуда свернуть.

– Тут повсюду углы.

– Ненавижу тебя. – Поднимаю на нее глаза, и она улыбается.

Она тоже высматривает, взгляд отчаянно мечется туда-сюда. Приходится напоминать себе, что она избранная и что это орден виноват, а не она, что она лежит, истекая кровью, рядом со мной. Ей должно быть страшно. И, оказывается, лучшего проводника я себе и пожелать не мог.

Стена возникает перед нами совершенно неожиданно, черная, пористая каменная стена, сочащаяся водой, наподобие скальных обнажений вдоль дороги на Тандер-Бей. Повернув голову, я вижу и другие стены, слева и справа. Они тянутся позади нас на многие мили, словно мы до сих пор шли по лабиринту. Вот только до сего момента его тут не было. Резко оборачиваюсь, чтобы взглянуть в окошко на Томаса. Он по-прежнему на месте, мой якорь. Мы все еще идем прямо или развернулись кругом? Нам сюда? Его лицо не реагирует не эти вопросы. Он неотрывно глядит на мое тело, наблюдая, как моя футболка пропитывается кровью.

Минуем нечто, лежащее на земле. Это труп, деловито обрабатываемый жуками. Мех, или что там росло, когда-то был белым, и можно различить четыре ноги, но что это за зверь, уже непонятно. Может, собака или большой кот. Или даже некрупный теленок. Проходим мимо без комментариев, и я старательно отвожу взгляд от движения под шкурой. Это не имеет значения. Мы ищем другое.

– Что там говорится? – спрашивает Джестин и указывает на стену впереди.

На самом деле это не стена, но невысокое известняковое образование, белое и выветренное, достаточно низкое, чтобы перелезть через него. На нем влажной черной краской выведено «Маринетта Сухие Руки». Рядом грубый набросок: почерневшие кости рук и пальцев и жирный черный крест. Не знаю, что это значит. Но подозреваю, что Морвран определил бы.

– Сюда не пойдем, – говорю.

– Дорога на самом деле всего одна, – пожимает плечами Джестин.

Впереди стена меняется, превращаясь из пористой влажной скалы обратно в бесцветный камень. Когда мы подходим ближе, я моргаю, и она становится полупрозрачной, словно толстый пыльный хрусталь или стекло. В центре просматривается бледная масса, то ли вмерзшая, то ли замурованная. Протираю поверхность рукой, чувствуя, как скользит по ладони мелкозернистая пыль. Обнажается пара глаз, широких и желтоватых и полных ненависти. Очищаю стекло ниже, докуда достает рука, и вижу на груди его белой рубашки по-прежнему пятна крови его жены. Волосы ее растрепаны и подвешены внутри камня. Это Питер Карвер. Первый убитый мной призрак.

– Что это? – спрашивает Джестин.

– Просто пугало, – отвечаю я.

– Твое или ее?

– Мое.

Смотрю на его замороженное лицо и вспоминаю, как он за мной гонялся, как полз за мной по полу, скользя на пузе и волоча бесполезные ноги. В стекле образуется трещина.

– Не бойся его, – говорит Джестин. – Он, как ты и сказал, просто пугало. Твое пугало.

Трещинка всего лишь с волосок толщиной, но она становится длиннее. У меня на глазах она устремляется вверх, молнией пересекая кровавое пятно у него на рубахе.

– Сосредоточься, – шипит Джестин. – Пока не выпустил его из скалы.

– Не могу, – отвечаю я. – Я не понимаю, что ты имеешь в виду. Нам просто нужно идти. Нужно просто идти. – Ухожу. Переставляю тяжелые ноги как можно быстрее. Сворачиваю за угол, потом за другой. Словно убегаю, глупость какая. Только потеряться не хватало. Не хватало только, чтобы мы утратили бдительность, а тропа свернула в пещеру. Ноги замедляют ход. Ничто не скребется у нас за спиной. Питер Карвер не волочит себя по нашим следам. Насколько я понимаю, я для начала вообще мог вообразить эту трещину в кристалле.

– По-моему, ничего не случилось, – говорю я, но она не отвечает. – Джестин?

Озираюсь. Ее нет. Не задумываясь, отправляюсь назад, откуда пришел. Не стоило мне бежать. Оставить ее один на один с Карвером, уверенную, что уж она-то сумеет с ним справиться. Что за чертовщина со мной творится?

– Джестин! – выкликаю я и жалею, что голос не отскакивает от стен звоном, а глухо падает. Никакого звука в ответ – ни моего эха, ни ее крика. Сворачиваю за угол, потом за другой. Ее там нет. Нет и Питера Карвера. Исчезли оба.

– Это было здесь, – говорю я в пустоту.

Было. Просто возвращение по своим следам не сработало. Ни одна из стен не выглядит так, как когда я проходил мимо них в первый раз.

– Джестин!

Ничего. Почему она не сказала, что мы не должны разделяться? Почему не пошла за мной? Живот болит. Прижимаю к нему руку и чувствую теплую влагу. Рана проступает.

Мне это не нужно. Я оставил это позади. Мне надо сосредоточиться. Найти Анну. И Джестин.

Несколько глубоких вдохов, и вот рука уже сухая. Лицо обдувает ветерком – первое подобное ощущение с момента попадания сюда. С ним приходит и шум. Безумное девчачье хихиканье, ничуть не похожее на Джестин или Анну. Ненавижу это место. Здесь даже ветер не в себе. Сзади раздается топоток, но когда я оборачиваюсь, там никого не оказывается. Что я здесь делаю? Похоже, начинаю забывать. На плечо что-то давит: я прислонился к скале. Когда ветер снова доносит смешок, я закрываю глаза и жду, пока щеки моей не касаются ее волосы.

Она наполовину утонула в камне, а наполовину торчит из него. Глаза ее бескровны, но она ужасно похожа на Кейт Хект.

– Эмили Данаггер, – шепчу я, и она невесело улыбается, растворяясь в скале.

Как только она исчезает, ее шаги снова звучат у меня за спиной, стремительно приближаясь. Это толкает меня вперед. Петляю между скальными образованиями, похожими на окаменевшие останки позвоночных, спотыкаюсь о камни, которых не существовало, пока я о них не споткнулся. Просто очередное пугало, уговариваю я себя, но бегу не знаю сколько, пока хихиканье ветра не сменяется хриплым неразборчивым бормотанием. От этого мне так сильно хочется зажать руками уши, что поначалу я не замечаю, что еще несет этот ветер: сильный запах сладкого дыма. Того самого дыма, что висел над моей кроватью прошлой осенью. Того самого дыма, который учуял мой отец прямо перед смертью. Это обеат. Он здесь. Он близко.

Неожиданно ноги мои становятся на несколько фунтов легче. Атам поет у меня в руке. Что там говорила Джестин? Если я ищу ее, я сверну за угол, и она будет там. Но как насчет него? Стоит ли проявлять такое же нетерпение? Хотя что он мне сделает – в этом-то месте?

Все происходит в точности как она говорила. Еще один каменный угол – и вот он, в конце лабиринта, словно тот меня к нему вел.

Обеат. Атам проворно вертится у меня в пальцах. Я ждал этого. И не знал об этом до сего момента. При взгляде на него, на его сутулую спину, облаченную в тот же самый длинный темно-зеленый сюртук, на те же гниющие дреды, разбросанные по плечам, желудок у меня извивается угрем. Убийца. Убийца! Ты сожрал моего отца в доме на Батон-Руж. Ты украл силу ножа и поглотил тех призраков, которых я хотел отослать прочь.

Но хотя мозг мой визжит от ярости, тело продолжает в полуприседе прятаться за каменной стеной. Жаль, я не спросил Джестин, что может тут с нами случиться. Или тут как во сне? Умираешь там – умираешь на самом деле? Проскальзываю ближе к кромке и выглядываю краем глаза. Если такое возможно, обеат больше, чем я его помню. Ноги его кажутся длиннее, а в спине больше изгибов. Словно отражение в комнате смеха, вытянутое и неестественное. Он по-прежнему меня не видит, не чует и не слышит. Он только что склонился над низким плоским камнем, руки у него работают как плетущий паутину паук, и, готов поклясться, на каждой руке отросло по лишнему суставу.

Я помню заклятье с применением лапландского бубна и какой напуганной показалась тогда Анна. Она говорила, что это его мир.

Обеат сильно тянет за что-то. Дергает туда-сюда: похоже на бечевку, вроде той, какой мясники перевязывают мясо для обжарки. Когда он снова вытягивает бечевку, то поднимает руку, и я насчитываю четыре выраженных сочленения.

Ворваться туда было бы ошибкой. Мне надо узнать больше. Оглядываю стены лабиринта, справа обнаруживается пролет грубо вытесанных ступеней. Я не заметил лестницу, когда проходил мимо. Возможно, потому, что ее там не было. Бесшумно поднимаюсь по ней, а добравшись доверху, падаю на четвереньки и подползаю к краю. Приходится крепко цепляться пальцами, чтобы не броситься вниз.

На камне лежит Анна. Он положил ее туда как на жертвенную плиту. Тело ее опутано белой бечевкой, местами потемневшей от крови. Дергающие движения руками, которые я у него наблюдал, он совершал, зашивая ей рот и глаза.

Не могу смотреть, но глаза у меня не закрываются, а он завязывает узлы и обрывает бечевку пальцами. Когда он выпрямляется и оглядывает свою работу, одной рукой он баюкает ее голову словно кукольную. Наклоняется к ее лицу, может, чтобы что-то прошептать или поцеловать ее в щеку. Затем его суставчатая рука резко отходит назад, и прежде чем она вонзается Анне в живот, я успеваю заметить, что пальцы у него заострены на концах.

– Нет!

Я не в силах сдержать крик. Тело ее содрогается, голова мотается туда-сюда, глаза зашиты, чтоб не текли слезы, а рот зашит, чтоб не кричала.

Обеат выворачивает лицо вверх. Потрясение читается на нем безошибочно, хотя у него глаза тоже зашиты, крест-накрест, черной бечевкой. Черные кресты словно парят над его лицом психоделическими каракулями, а глаза за ними выпученные и кровоточат. Раньше, когда он был просто призраком, такого не было. Что он теперь?

Я взмахиваю атамом, и обеат издает рев, на который способны только машины. В этом реве нет никакой выраженной эмоции, поэтому не разобрать, испуган он, разъярен или просто безумен. Однако вид ножа заставляет его отступить, он поворачивается и исчезает в камнях.

Не теряя времени, я крабом спускаюсь со скалы, боясь упустить Анну из виду, не желая, чтобы это место поглотило ее, как поглотило Джестин. Приземление мое лишено изящества и приходится в основном на бедро и плечо. Больно очень, и в животе завелось чувствительное место, словно большой синяк.

– Анна, это я. – Не знаю, что еще сказать. Не похоже, чтоб от моего голоса ей стало легче. Она по-прежнему бьется, прижатые к бокам пальцы дергаются, твердые, как пучок палочек. Затем она падает на спину и лежит неподвижно.

Озираюсь и втягиваю носом воздух. Ни запаха, ни признака обеата, а проход в скале, куда он просочился, исчез. Хорошо. Надеюсь, он заблудится на фиг. Но почему-то не думаю, что так и будет. Это место ощущается как принадлежащее ему, словно ему здесь уютно, как собаке у себя на заднем дворе.

– Анна.

Легко провожу пальцами по бечевке и подумываю об атаме. Но если она снова начнет биться, я рискую ее поранить. Темная, почти черная кровь расползается вокруг нанесенной им раны у нее на животе, пачкая бечевку и белую ткань платья. От этого мне трудно глотать, трудно думать.

– Анна, не…

Едва не ляпнул «не умирай», но это же глупо. Она была мертва, когда мы с ней познакомились. Сосредоточься, Кас.

И тут, почти как мне хотелось, бечевка начинает разматываться. Змейкой уползает с ее тела, словно ее там и не было никогда, вместе с ней уходит и кровь. Даже зигзагообразные швы на веках и губах распускаются и исчезают, не оставляя дырок. Глаза ее открываются и опасливо останавливаются на мне. Она приподнимается на локтях и втягивает ртом воздух. Взгляд ее направлен вперед. В нем нет паники. Нет муки. Он пуст, и, похоже, она меня вообще не видит. Ее имя. Надо позвать ее по имени. Мне надо что-то сказать, но она какая-то другая, какая-то опустошенная. Чувство такое, как когда я впервые увидел ее, спускающуюся по лестнице в капающем алом платье. Я был преисполнен благоговения. Я не мог моргнуть. Но я не боялся. А сейчас боюсь. Боюсь, что она не будет прежней. Что не поймет меня или не узнает. А может, часть меня боится, что если я сделаю слишком резкое движение, она вскинет свои гранитные пальцы и выдавит слова у меня из горла.

Уголок ее губ вздрагивает.

– Ты не настоящий, – говорит она.

– Ты тоже, – говорю.

Аннины глаза моргают и поворачиваются в мою сторону. За миг до того, как наши взгляды встречаются, меня накрывает паника, но пока ее взгляд путешествует от моего живота к груди, в нем столько недоверия и столько тихой надежды, что я могу только думать: вот моя девушка, моя девушка, моя девушка. Взгляд ее останавливается у меня на подбородке, рука поднимается и зависает над моей футболкой.

– Если это розыгрыш, – она начинает улыбаться, – я очень-очень рассержусь.

– Анна.

Засовываю атам в ножны в кармане и протягиваю руку, чтобы поднять ее с камня, но она обвивает меня руками и стискивает. Прижимаю ее голову к плечу и просто стою. Ни одному из нас не хочется размыкать объятий.

Она лишена температуры. Правила этого места отобрали у нее даже это, а мне так хочется ощутить прикосновение холодной кожи, какой я ее помню. Наверное, я должен просто радоваться, что у нее по-прежнему правильное количество суставов.

– Думаю, мне все равно, настоящий ты или нет, – говорит она мне в плечо.

– Я настоящий, – шепчу я ей в волосы. – Ты велела мне прийти.

Пальцы ее впиваются мне в спину, тянут за футболку. Тело как-то дергается у меня в руках, и поначалу я думаю, что ее сейчас стошнит. Но затем она отстраняется посмотреть на меня.

– Погоди, – говорит она. – Почему ты здесь? – Она лихорадочно обшаривает меня взглядом, сжатые кулаки камнями упираются мне в ребра. Она в панике. Она думает, что я умер.

– Я не умер, – говорю. – Честно.

Анна слезает со скалы, подозрительно наклонив голову набок:

– Тогда как? Здесь нет ничего не мертвого.

– На самом деле нас здесь двое, – говорю я, стискивая ее руку. – Я и та, другая, вредная девица, которую нам надо отыскать.

– Что? – улыбается Анна.

– Не важно. Главное – мы уходим. – Вот только я правда не знаю, как это сделать. Я не обвязан веревкой, за которую надо дернуть, чтобы меня вытянули обратно. Нам нужна Джестин.

Глаза у Анны сияют, кончики пальцев ощупывают мои плечи, по-прежнему ожидая, что я исчезну.

– Тебе не следовало приходить, – говорит она как бы с упреком, но у нее плохо получается.

– Ты сама мне велела, – говорю. – Ты сказала, что не можешь здесь оставаться.

Недоверчиво моргает:

– Я сказала? В данный момент все не так уж плохо.

Едва не смеюсь. Прямо сейчас – да. Когда у нее ни ожогов, ни порезов и она не связана мясницкой бечевкой, все не так уж плохо.

– Тебе надо возвращаться, Кассио, – шепчет Анна. – Он меня не отпустит.

Сквозь блеск в ее глазах я вижу, что это место сотворило с ней. Она словно бы стала меньше. Она счастлива видеть меня, но не верит по-настоящему, что я могу ее вытащить.

– Это не ему решать, – говорю.

– Решает всегда он, – поправляет она. – Все всегда как он хочет.

Обнимаю ее крепче. Она пробыла здесь больше полугода – но что это означает? Времени не существует. Даже я пробыл здесь слишком долго. Кажется, что я шел по лабиринту с Джестин около часа, а затем еще час без нее. Неверно. И близко к правде не лежало.

– Как это произошло? – спрашиваю. – Как он тебя одолел?

Она отстраняется и одной рукой теребит лямочку белого платья. Другой крепко держится за меня, и я ее тоже не отпускаю.

– Я сражаюсь и проигрываю, снова и снова, раз за разом, до бесконечности.

Она рассеянно смотрит мне через плечо, и я гадаю, что она видит. Если я посмотрю в ту же сторону, то вряд ли увижу то же самое. Взгляд ее заостряется.

– Прометей на скале. Знаешь эту историю? Каждый день он несет наказание за то, что дал смертным огонь: он прикован к скале, и орел выклевывает ему печень. Мне это наказание всегда казалось жалким. Думала, он же просто привыкнет к боли, и орлу придется придумывать новую пытку. Но ты не привыкаешь. А он придумывает.

– Мне так жаль, Анна, – говорю я, но слова отскакивают от нее.

Она не жалуется. В ее представлении никакого преступления здесь нет. Она считает это воздаянием. Справедливостью.

Она разглядывает мое лицо:

– Как давно это было? Я плохо тебя помню. Воспоминание где-то далеко, словно я знала тебя при жизни. – Улыбается. – Думаю, я позабыла, каков из себя мир.

– Ты вспомнишь.

Качает головой:

– Он меня не отпустит.

Странное движение. Оно ей не идет; болтается на ней криво и заставляет меня гадать, насколько серьезно она пострадала.

Мягко поднимаю ее на ноги:

– Нам надо идти. Надо найти моего друга, Джестин. Мы… – Сгибаюсь от острой боли в животе. Затем она пропадает, и я снова могу дышать.

– Кас. – Анна не мигая смотрит на мою футболку. Мне смотреть не надо – я и так знаю, что проступила кровь. Не уверен, значит ли это, что я недостаточно старательно про нее забываю или что время на исходе. Но лучше не рисковать.

– Что ты сделал? – Она прижимает ладонь мне к животу.

– Не важно. Нам просто надо отыскать Джестин, а затем мы можем отсюда выбираться.

Кто-то стучит меня по плечу. Оборачиваюсь и вижу Джестин, как всегда донельзя довольную собой.

Пальцы у нее покрыты ссадинами и порезами. По щекам и лбу боевой раскраской размазана кровь – наверное, утирала побитыми руками лицо.

– Где ты была? – спрашиваю. – Что случилось?

– Решала наши проблемы, – говорит она и лезет рукой в карман. Движение заставляет ее поморщиться, но, вынимая руку обратно, она просто сияет. На раскрытой ладони я вижу неровные куски блестящего серебра.

– Два полных кармана, – сообщает она. – Я нашла жилу. Металла. Того самого, из которого сделано лезвие Бидах Дуба. – Она убирает добычу с глаз долой.

Два полных кармана. Ордену с лихвой хватит, чтобы выковать новый атам. Внутри у меня что-то дергается, какая-то ревнивая тварь негромко рычит.

– Теперь у ордена будет свой правильный воин. Тебя и твоих он оставит в покое.

Я бы на это не рассчитывал, хочу я сказать, но она кивает на мою футболку:

– Рана начала проступать. Чувствую, и моя тоже. Думаю, это намек, что пора валить. – Она переводит взгляд на Анну, и обе спокойно друг друга рассматривают. Джестин ухмыляется: – Выглядит как на снимке.

Обнимаю Анну одной рукой, защищая:

– Давай просто убираться отсюда.

– Нет, – говорит Анна, и одновременно с ее словом раздается рев обеата: пронзительный металлический скрежет, идущий отовсюду сразу, словно он прямо над нами, а не внизу.

Джестин морщится и вытаскивает короткий нож и что-то вроде зубила. На обоих видны сколы и зазубрины. Полагаю, именно с их помощью она выковыривала металл из скалы.

– Это еще что за хрень? – спрашивает она, держа импровизированное оружие наготове.

– Обеат, – объясняю я. – Тот призрак, которого Анна утащила вниз прошлой осенью.

– Не призрак, – громко говорит Анна. – Он больше не призрак. Здесь – нет. Здесь он чудовище. Кошмар. И он меня не отпустит.

– Ты все время это повторяешь.

– Куда он, туда и я. – Она расстроенно закрывает глаза. – Не могу объяснить. Я теперь как бы одна из них. Часть его. Двадцать пять мертвых убийц. Четыре стенающие невинные жертвы. Мы таскаем его словно цепи. – Хрупкие бледные пальцы соскальзывают с плеч и разглаживают белую ткань платья. Болезненный, очищающий жест. Но когда она замечает, что Джестин смотрит, руки возвращаются на место.

– Они связаны, – говорит Джестин. – Если мы вытащим ее, он въедет на ней верхом. – Она вздыхает. – И что нам делать? Ты будешь не в том виде, чтобы отослать его обратно, когда мы вернемся. Думаю, орден сумел бы его удержать, может даже связать и изгнать на время.

– Нет, – настаивает Анна, – он через это уже прошел.

Я практически не слушаю их препирательства. Двадцать пять мертвых убийц. Все они здесь, запертые внутри его. Все, кого я убил. Автостопщик с сальными волосами. Даже Питер Карвер. Вот почему я видел его в той прозрачной скале и вот почему Эмили Данаггер гонялась за мной по лабиринту. Никто из них не отправился туда, куда положено. Он лежал в засаде, словно акула с разинутой пастью, и ждал, чтобы заглотить их целиком.

– Анна, – слышу я собственный голос. – Четыре стенающие невинные жертвы. Что ты имела в виду? Кто они?

Она встречается со мной глазами. В них я вижу сожаление. Она не собиралась этого говорить. Но сказала.

– Два твоих знакомых мальчика, – медленно произносит она. – Один незнакомый тебе мужчина. – Она опускает взгляд.

Уилл и Чейз. Бегун в парке.

– Это три. Кто четвертый? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ. Мне нужно это услышать.

Она поднимает глаза. Смотрит на меня и тяжело вздыхает.

– Ты так на него похож, – говорит она.

Стискиваю кулаки и кричу во всю мощь своих легких, чтобы вопль разнесся как можно дальше по этому проклятому месту и ублюдок точно его услышал.

Глава 27

– Эй, – говорит Джестин. Берет меня за плечи и встряхивает. Отмахиваюсь от нее. – Сейчас не время делать глупости.

Что нет, то нет. Меряю шагами проклятые камни, стискивая зубы каждый раз, когда нога ударяется о твердую поверхность. Волны боли докатываются до колен. Что я имею? Нож в руке. Ярость в горле. Тело, истекающее кровью в другом измерении. Поворачиваюсь к Анне. Глаза ее обшаривают ландшафт, не понимая, откуда в скалах появляются оттенки красного и электричества. Они улавливают мои намерения. Грани становятся четче.

– Мы можем его одолеть?

Губы ее приоткрываются в удивлении, но и в зрачках мелькает что-то. Нечто быстрое и темное, я это помню. От этого пульс у меня учащается.

Джестин толкает меня в плечо:

– Нет, черт подери, мы не можем его одолеть! Не здесь. Она и то не смогла, а, насколько я понимаю, она сама большой и злобный призрак. – Оглядывается на Анну, та стоит тихонько, темные волосы рассыпаны по плечам. – Хотя сейчас я этого не вижу. Но даже будь это нам под силу, у нас нет времени. Разве ты не чувствуешь? Не слышишь? Колин говорит, что у меня замедляется дыхание. А что говорит Томас?

– Томас молчит, – отвечаю я.

И это правда. Я ни писка от него не слышал с тех пор, как мы совершили переход. Если сейчас оглянуться, я его увижу, но я не оглядываюсь. Дыхание Джестин замедляется. Мое, должно быть, тоже. Но здесь время течет по-другому. Здесь у нас в запасе могут быть часы. А я не уйду, пока не закончу.

– Что это? – спрашиваю я Джестин, поднося к ее глазам нож.

– Ты спятил?! – Она отбивает его словно угрозу. – У нас время кончилось!

– Просто скажи мне, – прошу я и снова поднимаю клинок. – Он здесь – там, откуда он и пришел. Стало быть, тут он просто нож? Или я по-прежнему могу пустить его в дело?

Джестин смотрит мимо клинка, прямо мне в глаза. Я не поддаюсь, и она первой отводит взгляд.

– Я не знаю, что он такое, – говорит она. – Но он связан с магией ордена. Он всегда больше, чем просто нож.

– Я тоже это чувствую, – говорит Анна. – Он не гудит, как прежде, но… я его чувствую. Вот почему он убежал.

– Он его боится?

– Нет, – мотает головой она. – Не боится. Может, даже не удивлен. Наверное, просто возбужден.

– Кас? Ты меня слышишь? Время вышло. Возвращайся!

Не сейчас, Томас. Пока нет.

– Джестин, – говорю, – не рискуй. Возвращайся. Мы с Анной последуем за тобой, если сумеем.

– Кас, – говорит она, но я отступаю и беру Анну за руку.

– Я не могу уйти отсюда, не покончив с ним, – говорю я им обеим. – Пока он не останется один и разорванный на части. Я не могу позволить ему и дальше держать их при себе. Ни Уилла, ни Чейза, ни того беднягу из парка. Ни моего отца. – Уголок губ у меня изгибается, и я смотрю на Анну. – Ни даже этого подонка Питера Карвера. Я намерен освободить их. И тебя.

– Еще один раз, – говорит она, и когда она резко поднимает на меня глаза, это снова та девушка, которую я помню.

Она прижимает ладонь к моему животу. Да, я знаю. Нам надо торопиться.

– Будь все проклято! – рявкает Джестин. – Ты остаешься – я остаюсь. На что-нибудь да пригожусь. У меня есть зубило и магия. – Она вытирает лоб тыльной стороной ладони. – Но давайте уже действовать. – Она кивает Анне. – Тебе бы тоже чем-нибудь нам помочь. Что-то подсказывает мне, у нас не будет времени спасать барышень в опасности.

Брови у Анны сходятся на переносице:

– Барышень? Меня вспарывают, сжигают и швыряют о камни тысячи раз. Что ж, посмотрим, кто тут барышня.

Джестин запрокидывает голову и хохочет как безумная – ее смех звенит в мертвом воздухе, не порождая эха.

– Сойтись с ним один на один было бы тяжко. Я даже не знаю, может ли он нас здесь убить, но в рукопашной он способен поотрывать нам головы и повыдернуть позвоночники – как рыбу чистят. И этого хватило бы. Мы валялись бы здесь, пока наши тела не истекли кровью на полу глубокого колодца. И тогда бы мы достались ему. – Джестин скрещивает руки на груди.

– Тогда навалимся все вместе, – говорит Анна. – Драться умеешь?

Джестин кивает в мою сторону:

– Каса уделаю влегкую.

– Это должно было меня впечатлить? – Анна склоняет голову набок, и Джестин смеется.

– Кас, а у твоей девушки язычок что надо. – Она подходит ближе и прищуривается. – И она кажется подозрительно, неожиданно разумной.

– Это потому, что появилась цель, – отвечает Анна. – Обычно здесь нет целей. Нет причин. Все бессмысленно. Если бы мне надо было описать это место одним словом, я бы так и сказала. А цель приводит меня в норму.

Она бросает на меня взгляд. Джестин не знает ее так хорошо, как я, чтобы распознать тень в ее глазах, но я-то знаю. Вовсе она не в норме. Но она привыкла двигаться и носить маски. Еще будет время, потом, чтобы вылечить ее и заставить забыть. Так я себе говорю. Но если по правде, я понятия не имею, что можно сделать, чтобы смыть это навсегда.

– Кас. Вот теперь тебе точно пора возвращаться.

Нет, Томас. Не сейчас. Глаза мои обшаривают тусклый бескрайний простор. Он выглядит плоским, только пологие склоны там и сям. От отсутствия расстояния и перспективы голова идет кругом. Но пространство лжет. Все здесь лжет. Он где-то там, и у него масса мест для укрытия.

– Сам он на нас не вылезет, – говорю. – Думаю, он знает, чего я хочу.

– Ну не можем же мы просто стоять тут, – говорит Джестин. Она часто моргает, и голова ее двигается как-то рывками. Видимо, ей Бёрк на уши сел.

– Он может прийти, – говорит Анна. – Если мы позволим ему охотиться на нас.

– То-то будет весело, – язвительно бормочет Джестин и смотрит на меня. – Думаю, одинокая жертва заманчивее, чем целое стадо. Если заору, бегите ко мне. – Она набирает воздуха и делает шаг.

– Нет, – говорю. – Если ты потеряешь нас из виду, то потеряешь совсем. Это место заберет тебя.

Она улыбается через плечо:

– Это место забирает тебя где угодно. Мы будем искать его, он будет искать нас, а затем мы столкнемся спина к спине. Ты здесь всегда заблудившийся, Кас. Так или иначе.

Ухмыляюсь. В тот раз я ее не потерял, она специально исчезла, чтобы отыскать свою гребаную металлическую жилу. Прекрасно. Мне следовало бы догадаться.

– Не надо рисковать, – говорю я ей. – Если тебе придется вернуться, возвращайся.

– Нечего в позу вставать, – фыркает она. – Я твой друг, но умирать за тебя не собираюсь. Я не Томас. Я не она.

Ее шаги глухо отдаются в скалах, когда она уходит, насвистывая мелодию Элмера Фадда[28], когда тот отправляется охотиться на кроликов. Когда мы с Анной переглядываемся, я знаю, что Джестин за спиной у нас исчезла.

Идем по аду с Анной. Меня тянет разом вывалить все, что мне хотелось сказать ей за последние шесть месяцев, все до мелочей. Мы словно взяли это время взаймы, хотя я и явился, чтобы забрать ее домой. На самом деле я никогда не рассчитывал снова увидеть ее. Это была просто мечта. Квест, как у рыцаря в поисках Святого Грааля. Но вот я здесь, с дыркой в животе, которая болит все сильнее, пытаюсь выманить убийцу отца на открытое место. От сюрреалистичности происходящего мозг выворачивается наизнанку.

– Не стану говорить, что тебе не стоило этого делать, – говорит Анна, – пытаться освободить отца. Я знаю, на твоем месте я поступила бы так же.

– Я именно это пытаюсь сделать? Освободить его?

– А что, нет?

Видимо, да. Я пытаюсь освободить их всех. Уилла и Чейза – они бы застряли тут навсегда, не явись я за Анной, и от этой мысли у меня внутри все переворачивается. И папу. Я-то думал, Анна сделала это шесть месяцев назад, когда уволокла сюда обеата.

Краем глаза ловлю какое-то движение, и мы оба подскакиваем. Но это не он. Это что-то вдалеке свисает с ветки одинокого дерева. Продолжаем путь, идем и идем, потому что невозможно определить на глаз, продвинулись ли мы хоть на сколько-то. Пейзаж все время ползет и меняется; скалы рассыпаются и исчезают. Словно идешь по громадной беговой дорожке. Теперь перед нами что-то вроде каньона, глубокая расселина в камне. По дну струится черная, масляно поблескивающая река.

– А ты… ты когда-нибудь разговаривала с ним? В смысле с моим папой?

Анна мягко качает головой.

– Он здесь просто тень, Кассио. Как и все они.

– Но, по-твоему, он понимает, где находится? Знал все это время?

– Я не знаю, что им известно, – отвечает она. Но глаза отводит. Она не знает. Но думает, что он в курсе.

Каньон впереди становится ближе – гораздо быстрее, чем мы идем. Ненавижу это место. Оно бы в три секунды свело с ума любого учителя физики. Где обеат? Где Джестин? Бок болит сильно, идти становится тяжелее. Если у Джестин сильно замедлилось дыхание, ее может здесь уже и не быть. Наверное, я даже надеюсь на это. Анна рядом со мной напряженно обозревает пейзаж. Но по-прежнему ничего.

– Слушай, – говорю, – когда это все кончится – при условии, что я буду еще жив и смогу вернуться, – я хочу забрать тебя с собой. Я пришел сюда за тобой, и Томас с Кармель тоже. Мы хотим, чтобы ты вернулась. – Сглатываю. – Я хочу, чтобы ты вернулась. Но решение за тобой.

– Я же все равно буду мертвая, Кассио.

– Я тоже когда-нибудь буду. Это не имеет значения. – Касаюсь ее плеча, и мы останавливаемся, чтобы я мог заглянуть ей в глаза. – Правда не имеет.

Она опускает веки, долго и медленно, ресницы на бледных щеках кажутся черными.

– Хорошо, – говорит она, и я выдыхаю. – Я вернусь.

Вопль обеата пронзает неподвижный воздух и отдается вибрацией у нас в ногах.

– А вот и он.

Глава 28

Далекая фигура, словно составленная из палочек, бредущая по дну каньона, могла быть кем угодно. Но она не кто угодно. Это убийца моего отца, его тюремщик. Однажды он взял надо мной верх, применив проклятие, едва меня не прикончившее. На сей раз все будет по-другому. На сей раз я доведу дело до конца.

Шаги его отдаются у нас в ушах слишком громко для такого расстояния. По мере его приближения наше положение в пространстве меняется – утесы смещаются в мгновение ока. Только что мы смотрели вниз. А теперь он прямо перед нами.

– Что у него с руками и ногами? – спрашиваю я.

– Заемные суставы, заемная сила. – В глазах у Анны сталь. Она не моргает при его приближении.

От лишних суставов вид у него несуразный. Раньше походка обеата была скованной, он разве что ноги не волочил. Теперь они у него дергаются, словно приделаны не под тем углом. Он подходит к стене и ухмыляется, вцепляясь в нее руками, подтягивая себя на скалу, бросая вызов гравитации. Когда он кувыркается и, упав на все четыре конечности, устремляется вперед еще быстрее, я невольно отступаю на шаг.

– Выпендреж, – говорю я, пытаясь изобразить насмешку, но голос звучит высоко и нервно, почти как писк.

Анна говорила правду. Здесь он может быть чем ему угодно. Может головой вертеть на триста шестьдесят градусов. Жаль, нельзя рассказать папе, как старательно я следую его совету насчет всегда бояться.

– Я его задержу, постарайся его прижать, – говорит Анна.

Волосы у нее чернеют и начинают подниматься. Белки в глазах пропадают, а под кожей надуваются темные вены. Платье нарочито медленно наливается красным.

Обеат слез со стены и быстро шагает на развинченных ногах. Его зашитые глаза направлены на меня. Анна ему больше не нужна. Она и так у него. Я – последняя нерешенная проблема.

– Сначала он сломает мне руки, – говорит Анна.

– Что?

– Просто рассказываю, – отвечает она, словно это самое обычное дело. – Я попытаюсь удержать его руки, поэтому он сломает мои. Я не могу его одолеть. Не полагайся на меня. Не знаю, сумеешь ли ты его победить.

Она смотрит на меня, и я легко читаю ее мысли. Сожаление. Пустые мечты о том, чтобы времени было побольше или шансы повыше.

Жаль, здесь нет Томаса и Кармель. Только лучше не надо. Просто хочется, чтобы у нас был какой-то план – или ловушка, как в тот раз. Славно было бы иметь хоть какое-то преимущество, кроме зажатого у меня в кулаке. Анна выходит вперед.

– Ты не боишься? – спрашиваю.

– Я это уже делала, – отвечает она.

Даже ухитряется улыбнуться. И вот она уже далеко, сокращает расстояние, двигаясь быстрее, чем я помню. Она наносит удар, и его зубы оставляют красную ссадину у нее на предплечье. Она не морщится и не вскрикивает. Сражается как робот. Она знает, что проиграет, и привыкла к этому. Она даже не чувствует боли.

– Не стой столбом! Помоги ей! – орет на меня Джестин, проносясь мимо, чтобы присоединиться к схватке. Понятия не имею, откуда она взялась. Словно прямо из камня выскочила. Но это не важно – она не колеблется. Подныривает ему под руку и вонзает зубило ему в плечо. Анна держит его за голову, но захват не самый удачный.

Ноги у меня оцепенели. Между ними двумя я не знаю, что делать, куда атаковать. Ни один из их приемов не дает эффекта. Надо было нам уходить. Выбираться, покуда было можно. В голове звучит настойчивый голос Томаса. Я не могу уделить ему внимание и обернуться. Вместо этого я наблюдаю, как обеат переламывает Аннину руку словно палку, отталкивает ее, и она летит кувырком. Джестин он просто стряхивает, словно недоразумение, с которым и возиться-то не стоит. Он ни на миг не отрывает от меня взгляда. Я упорно смотрю туда, где у него должны быть глаза, следя за движением черных стежков и медленной струйкой крови. Я его боюсь. Всегда боялся. Вот он дергает головой, скидывая челюсть с петель. Еще миг, и он схватит меня и примется вырывать из меня куски, как делал это с остальными, и с папой, и я останусь здесь навсегда.

Черные щупальца волос вздымаются у него над плечами за миг до того, как Аннина рука змеей проскальзывает по его груди и, схватив за челюсть, тянет вниз. Обеат скрипит, его черный язык хлещет по щекам, а она, морщась, разворачивает его к себе.

– Не приближайся к нему! – рычит она и впечатывает его тело в скалу с такой силой, что сыплются мелкие камешки. Она проделывает это снова и снова, молотя его о камень. Слышно, как выскакивают суставы.

– Ни хрена себе! – доносится запыхавшийся голос Джестин.

Обеат словно разъяренный зверь. Кончики пальцев у него заострены, и он раздирает ей грудь и плечи, полосуя мышцы, пока рука у нее не отваливается и его ноги наконец не нащупывают опору. Однако Анна не останавливается и, дергая плечом, бьет его головой о скалу так крепко, что та в любой момент может расколоться словно арбуз. Но не раскалывается. И кровь у него на подбородке только от ее прокушенной ладони, которой она держала его за челюсть. Она падает на одно колено, и хватка ее наконец ослабевает. Он бьет ее когтями по спине, и она оседает в грязь.

Невозможно, думаю я, пока он спокойно идет ко мне с капающей с когтей Анниной кровью. Больше всего на свете мне хочется убить его – за нее, за папу. Но это кажется невозможным. Он уже ближе. Достаточно близко, чтобы я почуял сладковатый запах дыма.

Джестин с трудом поднимается с земли у него за спиной, вопит «Лейлисай!» и бьет его кулаком по затылку. Он падает вперед, но успевает поймать ее за руку и с дикой силой приложить о камни. Выкрикиваю ее имя, но треск ее костей громче моего голоса. Бросаюсь вперед и вытаскиваю ее у него из-под руки. Зубы у нее красные от крови, текущей из уголка рта. Ноги волочатся сзади, подскакивая на камнях будто резиновые.

– Вот и всё, – стонет она. – Вот и всё.

Поднимает голову, и мы оглядываемся на обеата. Не знаю, что за заклятье она применила, но он по-прежнему согнут пополам. И еще кое-что: вокруг него клубятся тени, как будто он движется слишком быстро, неуловимо для глаз. То лишняя рука проступает, то голова, которой на самом деле нет. Кажется, вижу Стопщика графства 12, в знакомой белой футболке и кожаном плаще. Затем он пропадает. Но дело сделано. Он распадается.

– Что ты сделала?

Смотрю на Джестин. На лбу у нее выступили капли пота, кожа приобрела синеватый оттенок. Анна ухитрилась подняться и стоит на коленях рядом с нами.

– Это заклятье, – отвечает Джестин, брызгая кровью на подбородок. – Я думала, мне удастся сделать больше, но… – Она заходится от кашля. – Со мной покончено. Я умираю. А я не хочу умирать здесь.

В ее голосе столько удивления. Хочется что-то сделать, согреть ее или остановить кровотечение. Но сделать я ничего не могу. Изнутри она, вероятно, выглядит как человек, попавший под паровой молот.

– Возвращайся, – говорю, и она кивает.

Переворачивается на плечо, и когда она смотрит в землю, я понимаю, что она видит не камень, но Колина Бёрка. Бросает взгляд на Анну, видит черные вены – и улыбается. Затем переводит взгляд на меня, последний раз, и подмигивает. Брови у нее сходятся на переносице, и глаза закрываются. Кажется, что она падает, падает сквозь камень – и вот ее уже нет, словно и не было никогда.

За спиной у нас обеат по-прежнему корчится, зажимая руками голову в попытках не дать ей распасться. Смотрю на Аннину сломанную руку, на ее раны, на впитывающуюся в платье кровь.

– Больше не давай себя ранить, – говорю я ей.

– Это не будет иметь значения потом, – отвечает она, но, когда я отворачиваюсь, остается стоять на коленях.

Атам у меня в руке как дома. Я ничего не жду. Я не знаю, что случится. Только знаю, что зарежу гада, там и выясним.

По мере приближения мне в ноздри заползает его запах, тошнотворный дым, а помимо него затхлый запах мертвечины. Так и хочется произнести что-нибудь этакое, хлесткое, типа «тебе конец», но я сдерживаюсь. Вместо этого бью его ногой в живот, чтобы удобнее было воткнуть атам ему в грудь на всю длину клинка.

Никакого эффекта. Он орет, но он и раньше орал. Вытаскиваю нож и бью снова, но в этот момент его пальцы смыкаются у меня на предплечье и сдавливают его. Кости под кожей крошатся, когда он поднимает меня, выпрямляясь во весь рост. Тени духов по-прежнему мерцают в воздухе вокруг, то появляясь, то пропадая. Вглядываюсь пристальней, высматривая лицо отца. Перестаю высматривать, когда зубы обеата вонзаются мне в мышцы. Рука инстинктивно сгибается, но это все равно что крылья бабочки против бульдозера. Он дергает головой – и большая часть плеча у меня отрывается и остается у него в зубах.

Я в панике. Молочу всеми конечностями одновременно и отчаянно пытаюсь достать атам здоровой рукой. Добравшись до него, просто рассекаю воздух. Я хочу, чтоб он отстал. Не хочу смотреть, как он глотает куски меня.

Очередным взмахом отсекаю руку. Не его, но чью-то еще, одного из запертых в нем призраков, но именно обеат вопит, когда это тело выворачивается и отрывается, вытягиваясь из дырки у него в груди. Мы как бы отваливаемся друг от друга и провожаем глазами тень со знакомым лицом Уилла Розенберга, устремляющуюся к небесам. На одно безумное мгновение это лицо оказывается повернуто в мою сторону, и я гадаю, видит ли он, понимает ли. Рот у него открыт, но я никогда не узнаю, хотел ли он что-то сказать. Уилл уходит туда, куда ему полагалось отправиться, прежде чем обеат запустил в него когти.

– Так я и знал, гадина ты этакая, – говорю я, или еще какую-то бессмыслицу вроде этой. Я ничего не знал. Я понятия не имел, но теперь имею, и полосую воздух вокруг него и над ним. Лезвие мелькает, периодически попадая ему по плечам и голове, а я разглядываю духов, пока они вырываются и улетают. Порой по двое за раз. Вопль его стоит у меня в ушах, но я высматриваю папу. Не хочу его пропустить. И хочу, чтобы и он увидел меня. Перекатываюсь и уворачиваюсь на автопилоте: когда я лажанусь – только вопрос времени. Мелькнувшего черного хвоста оказывается достаточно, чтобы я затормозил, и кулак обеата прилетает мне в солнечное сплетение, крепостным тараном круша мою грудную клетку. А потом только воздух, и боль, и твердая каменистая земля.

Анна вопит. Открываю глаза. Она сражается с ним. Она проигрывает, но делает все возможное, чтобы не подпускать его ко мне. Лучше бы подпустила. В горле у меня слишком много крови, говорить не получается. Ничего не могу ей сказать. Только брызги и капли. Джестин мертва. И я мертв. Все кончено.

Но я могу вернуться. Могу сделать как Джестин и умереть на руках у Томаса, Кармель и Гидеона. В помещении будет по-прежнему тепло от зажженных свечей. При мысли об этом голова моя чуть поворачивается. Если повернуть ее еще на дюйм, я смогу увидеть Томаса, увидеть весь зал, и, если давить, пока стекло не рассыплется, снова окажусь там.

– Кассио, уходи!

Анна, я не могу дышать. Она все еще сражается, однорукая, отказываясь падать. Сколько призраков я освободил за эти мгновения? Троих? Может быть, пятерых? Был ли среди них мой отец? Я не разобрал. Интересно, считается, что я сделал все возможное? Интересно, знает ли он, что я здесь?

– КАС!

Мое тело дергается. Это я почувствовал. Прямо между глазами: голос Томаса бьет мне по синапсам.

– Возвращайся! Ты должен вернуться! В тебе не осталось крови! У тебя сердце останавливается! Кровь течет медленнее! Мы прекращаем это, слышишь ты меня! Я просто прекращаю это!

Во мне не осталось крови. Забавно, Томас. Потому что здесь, в аду, у меня в легких ее еще до фига. Литры, галлоны, она заполняет меня словно тонущий корабль. Только вот… нет. Это не взаправду. И я в сознании, хотя не дышал как следует уже, кажется, не меньше часа.

Смотрю на Анну, которая теперь молотит сломанной рукой, словно ей все равно, даже если та оторвется совсем. Потому что ей без разницы. Это не имеет значения. Ничего не имеет значения – ни рваные останки моего плеча, ни раздавленная грудная клетка. Обеат ухитряется пнуть Анну в колено сбоку, и она летит кувырком.

Приподнимаюсь на локтях и сплевываю кровь на камень. Боль утихает, она еще сильная, но уже не нестерпимая. Она ощущается как… несущественная. Сгибаю колени, подбираю под себя ноги и встаю. Смотрю на здоровую руку и улыбаюсь. Папа, ты это видел? Я не выпустил атам.

Обеат видит, что я встаю, но я едва замечаю его. Я слишком занят, высматривая призраков, пытающихся вырваться из его тела, отслеживая их движения, чтобы определить, где они торчат больше всего. Вибрации ножа отдаются у меня в запястье. Вогнал. Вынул. Рассек.

Когда я ныряю вперед, он оказывается не готов. Первый удар задевает призрака, свисающего у него из левой ноги. Делаю подсечку, чтоб враг упал на колено, затем поднимаюсь и рублю его поперек согнутой спины, отсекая очередного духа, и отпрыгиваю. Еще двое вывинчиваются у него из груди, и его крик у меня в ушах как музыка. Четырехсуставчатая рука метит мне в голову. Пригибаюсь и подсекаю его под ребрами, а потом еще раз – у основания черепа. Думать некогда, некогда смотреть. Только выпустить их. Освободить.

Еще двое. Потом еще один. Голос отца у меня в ушах. Все советы, когда-либо данные им, проносятся у меня в мозгу и делают меня быстрее, делают меня лучше. Вот оно, мое предназначение, вот чего я ждал, для чего тренировался.

– Совсем другие ощущения, – говорю я, гадая, слышит ли он меня, понимает ли, что я имею в виду. Ощущения совсем другие. Я думал, будет ярость. Но есть лишь воодушевление. Отец и Анна со мной. Нож мелькает, и обеату нас не остановить. С каждым отлетевшим призраком, обеат делается злее, раздраженнее. Он пытается заткнуть дырку у себя в груди, вдавливая пальцы внутрь раны, но призраки только разрывают ее еще шире.

Анна сражается вместе со мной, отрывая его от земли. Я рублю, и считаю, и смотрю, как они улетают. Последний вырывается из него бурей. Буквально взрывает рану, раздвигая ее еще больше. И вот обеат лежит на камне, разваленный едва ли не наполовину, и ничего в нем не осталось, кроме него самого.

Все произошло слишком быстро. Глаза мои обшаривают черноту условного неба, но там никого нет. Папы нет. Я пропустил его в пылу всего этого. Остался только сукин сын, который забрал его у меня.

Делаю шаг вперед и опускаюсь на колени. А затем, даже не знаю почему, провожу атамом по стежкам у него на глазах.

Веки распахиваются. Глаза у него на месте, но они сгнившие и черные. Радужки сделались неестественно желтыми, почти светящимися, как у змеи. Они поворачиваются в мою сторону и смотрят на меня в изумлении.

– Отправляйся в свой ад, где бы он ни был, – говорю. – Тебе следовало отправиться туда еще десять лет назад.

– Кас, – говорит Анна и берет меня за руку.

Мы поднимаемся на ноги и отходим. Обеат смотрит. Его зрачки – безумные булавочные головки на фоне желтой радужки. Рана у него в груди больше не растет, но края ее высыхают, и пока мы стоим, сухость распространяется, плоть и одежда у него становятся пепельно-бурыми, пока наконец не проваливаются внутрь. Я смотрю ему в глаза, пока тление не забирает и их. С мгновение он лежит бетонной статуей на фоне камня, а затем осыпается, и оставшееся крошево раскатывается во все стороны, пока не исчезает совсем.

Глава 29

Я так и не увидел папу.

После того как я понял, что кровь не имеет значения, все происходило слишком быстро. Я просто рубил и резал и ни о чем не думал. А они все улетели. Теперь вокруг нас совершенно пусто.

– Нет, не пусто, – возражает Анна, хотя я абсолютно уверен, что ничего вслух не произносил. – Ты освободил его. Ты позволил ему двигаться дальше. – Она кладет мне руку на плечо, а я смотрю на атам. Лезвие сияет ярко, ярче всего остального здесь.

– Он ушел дальше, – говорю.

Но часть меня надеялась, что он задержится. Даже если лишь настолько, чтобы я успел его увидеть. Может, сказать ему… не знаю что. Может, просто сказать ему, что с нами все в порядке.

Анна обвивает меня руками за талию и кладет мне подбородок на плечо. Ничего утешительного она не говорит. Не рассказывает того, в чем сама не уверена. Она просто здесь. И этого достаточно.

Когда я отрываю взгляд от атама, вокруг все другое. С уходом обеата ландшафт меняется. Сминается и перестраивается прямо вокруг нас. Подняв глаза, вижу, что темная, набрякшая синяками пустота стала ярче. Она кажется более прозрачной, и я почти различаю еле уловимое мерцание звезд. Скалы тоже исчезли, вместе с утесами. Острых граней больше нет. Грани вообще отсутствуют. Мы стоим посреди начала.

– Нам надо идти, – шепчу я. – Пока Томас мне в торец не съездил.

Анна улыбается. Темная богиня ушла, спряталась обратно под кожу. Она просто Анна, которая с любопытством смотрит на меня, одетая в простое белое платье.

– Что теперь будет? – спрашивает она.

– Что-то лучшее, – отвечаю я и беру ее за руку.

Она такая красивая здесь. Глаза искрятся, и волосы у нее на солнце из черных становятся блестящими, шоколадно-коричневыми.

– Как мы попадем обратно? – спрашивает она.

Я не отвечаю. Вместо этого я во все глаза таращусь поверх ее плеча на меняющийся пейзаж. Я не знаю, сумею ли вспомнить, каково было наблюдать за актом творения. Может, все это потускнеет, как сон после пробуждения.

Мир у нее за спиной встает из тумана, только никакого тумана не было. Он проступает вокруг, сверху, снизу нас, словно пролитая на мокрую бумагу акварель. Солнечные лучи поливают светом нестриженую зеленую траву, траву, в которую я готов упасть и проспать несколько часов. А то и дней. Вдалеке виднеется лес, а на краю его – дом, Аннин дом, белый, прямой и совершенно целый. При ее жизни он никогда так не выглядел. Он вообще никогда таким не был – таким ярким и открытым солнцу. Даже когда его только что построили.

– Кас? Это Томас? Нам надо торопиться? – она заглядывает мне в глаза и пытается проследить взгляд.

Хватаю ее за обе руки.

– Нет, – говорю, – не смотри.

Она и не смотрит. Глаза у нее округляются, и она слушает, доверяя мне, боясь того, что может увидеть, если обернется. Но я не могу спрятать ощущение ветерка, продувающего нашу одежду. Не могу заглушить теплые звуки – пение птиц и жужжание насекомых в цветах возле дома. И она оборачивается. Волосы рассыпаются у нее по плечам, и я жду, что вот-вот ее пальцы отпустят мои. Это ее место. Ее та сторона. Порожденные обеатом уродства исчезли. Ее место здесь.

– Нет.

– Что?

– Мое место не здесь. – Она стискивает мои ладони крепче, чем прежде. – Давай возвращаться.

Улыбаюсь. Она преодолела смерть, чтобы позвать меня. Я прошел сквозь ад, чтобы ее найти.

– Анна!

Мы оба оборачиваемся на звук моего голоса. В открытой двери дома виднеется силуэт.

– Кас? – неуверенно спрашивает она, и фигура выходит на свет.

Это невозможно, но это совершеннейший я. Анна улыбается и тянет меня за руки. С губ ее срывается смешок.

– Пойдем, – зовет он. – По-моему, ты хотела прогуляться.

Она колеблется. Полуобернувшись, она смотрит на меня, настоящего меня, и в растерянности крепко зажмуривается.

– Идем, – говорит она. – Это место лжет. На миг я… на миг я забыла, где мы находимся. Забыла, что ты здесь. – Она снова оглядывается на дом, и когда она говорит, голос у нее далекий, она уже почти там. – На миг мне показалось, что я дома.

– Пойдем, – снова зовет другой я. – До того как нам пора будет на встречу с Томасом и Кармель.

Оглядываюсь через плечо. Освещенный свечами зал на месте. Вижу Томаса, он стоит на коленях и отчаянно делает что-то руками. Времени у меня немного. Но все происходит слишком быстро.

Если я отпущу Аннины руки, она меня забудет. Забудет все, кроме того, что лежит на той стороне поля. Всего прежнего не станет. Ни убийства, ни проклятия. Она вечно будет жить той жизнью, которой и должна была. Той, которая могла бы быть нашей общей, будь все по-другому. Это место лжет. Но это ложь во спасение.

– Анна, – говорю я. Она снова поворачивается ко мне, но глаза у нее расширены и полны противоречий. Улыбаюсь и отпускаю одну руку, чтобы провести пальцами по ее волосам. – Мне надо идти.

– Что? – переспрашивает она.

Я не отвечаю. Вместо этого я целую ее, один раз, и стараюсь сказать ей этим единственным поцелуем все, о чем она забудет, как только отвернется. Я говорю ей, что люблю ее. Говорю, что буду скучать по ней. А затем я ее отпускаю.

Глава 30

Звон, будто что-то разбивается, грохаюсь обо что-то – и все это без движения. Приоткрываю глаза и вижу зал, заполненный свечами и красными рясами. Тело не чувствует почти ничего, кроме конкретной боли. Томас, Гидеон и Кармель немедленно бросаются ко мне. Голоса их звучат как далекое кваканье. Кто-то давит мне на живот. Остальные члены ордена стоят вокруг с бестолковыми лицами, но когда Гидеон рявкает, несколько красных пятен начинают суетиться. По крайней мере кто-то из них убегает что-то делать. Таращусь в потолок – он слишком высокий, его не видно, но я знаю, что он есть. Мне не надо оглядываться, чтобы понять – я вернулся один.

Ситуация что-то смутно напоминает. Я лежу в постели с воткнутой в руку капельницей и швами на брюхе, как внутренними, так и внешними. Под спину заткнуты четыре-пять подушек, а на тумбочке поднос с нетронутой едой. Хотя бы зеленого желе не видать.

Говорят, я провалялся в коме неделю и большую часть этого времени жизнь моя висела на волоске. Кармель ворчит, что я выбрал лимит переливаний крови и что мне невероятно повезло, что у ордена в подвалах оказалось полностью оснащенное реанимационное отделение. Проснувшись, я удивился, увидев рядом с кроватью изможденное лицо в обрамлении рыже-седых волос. Гидеон привез маму в Глазго.

Стук в дверь. Входят Томас с Кармель и мама. Мама тут же указывает на поднос с едой.

– Тебе надо поесть, – говорит она.

– Я желудок берегу, – возражаю я. – В нем только что нож торчал.

Не смешно, говорит мне ее прищур. Хорошо, мам. Беру миску яблочного пюре и отхлебываю, только чтобы заставить ее улыбнуться, и она улыбается, пусть и неохотно.

– Итак, мы решили, что все останемся здесь, пока ты не оправишься достаточно для путешествия, – говорит Кармель, усаживаясь в ногах кровати. – Обратно полетим вместе, как раз к началу учебного года.

– Гоп-ля-ля, Кармель, – говорит Томас, вертя в воздухе пальцем, и многозначительно смотрит на меня. – Ее так прет считаться старшеклассницей. Можно подумать, она и так уже не правит всей школой. Лично я не тороплюсь. Может, мы успеем еще разок прогуляться по Лесу Самоубийц по пути домой, чисто поржать.

– Обхохочешься, – язвит Кармель и толкает его.

Снова стук в дверь. Входит Гидеон, руки в карманах, и садится на стул. Я замечаю, как они с мамой натянуто переглядываются. Не уверен, станет ли для них когда-нибудь все по-старому. Но я всеми силами постараюсь объяснить, что Гидеон не виноват.

– Я постоянно на телефоне с Колином Бёрком, – сообщает нам Гидеон. – Джестин явно идет на поправку. Она уже на ногах.

Джестин не умерла. Раны, нанесенные ей обеатом, оказались не смертельнее моих. И вернулась она раньше, поэтому не потеряла столько крови. Она явно была осторожнее в выборе места для раны, потому у нее и внешних повреждений оказалось меньше, чем у меня. Может, когда-нибудь я выжму из нее все ее секреты. А может, и нет. Жизнь куда интереснее, когда в ней остаются серые зоны.

Молчание в комнате затягивается. Я в сознании уже три дня, но они продолжают ходить вокруг меня на цыпочках и не особенно расспрашивают о случившемся по ту сторону. Но им до смерти хочется знать. А я не прочь с ними поделиться. Просто забавно ждать и гадать, кого прорвет первым.

Обвожу взглядом их неловко любопытные лица. Все как один улыбаются, не разжимая губ, и держатся.

– Ну, схожу-ка я выясню насчет обеда для остальных, – говорит мама, складывая руки на груди. – Ты пока на протертой пище, Кас. – Уходя, она хлопает Томаса по плечу.

Она несомненно в курсе, что в качестве якоря я выбрал именно его. Если он и раньше был ей симпатичен, то теперь она вообще готова его усыновить.

– Ты ее хотя бы видел? – спрашивает Томас, и я улыбаюсь. Наконец-то!

– Да, видел.

– Что… что произошло? Это все обеат?

Он спрашивает так нерешительно. Кармель выпучила глаза, высматривая у меня признаки стресса, готовая наброситься на Томаса и прекратить расспросы. Дурь, конечно, но я ценю ее беспокойство.

– Обеат, – говорю. – Ты был прав, Гидеон. Они оказались заперты там вместе. – Он кивает, и глаза у него темнеют. Думаю, ему вовсе не хотелось оказаться правым. – Но теперь с ним покончено. Я его убил. И освободил остальных. Всех, кого он вобрал в себя за эти годы. Всех тех призраков. И Уилла с Чейзом. – Киваю Кармель… – И папу. – Гидеон закрывает глаза. – Маме пока не говори. Я сам скажу. Но… я не видел его. Не поговорил с ним. Это трудно объяснить.

– Не волнуйся, – говорит он. – Расскажешь ей, когда сам захочешь.

– А что Анна? – спрашивает Томас. – С ней все в порядке? Ее ты тоже освободил?

Улыбаюсь.

– Надеюсь, что да, – отвечаю. – Думаю, освободил. Думаю, теперь у нее все будет хорошо. Думаю, она будет счастлива.

– Я рада, – говорит Кармель. – Но ты-то как будешь, нормально?

Она кладет мне руку на колено и пожимает его сквозь одеяло. Киваю. Все со мной будет хорошо.

– А как насчет ордена? – спрашиваю я Гидеона. – Джестин принесла оттуда металл, чтобы выковать новый атам. Тебе об этом рассказали?

– Они на это клюнули, – кивает Гидеон. – Она всегда была умной девочкой.

– Новый атам? – удивляется Томас. – А им это под силу?

– Не уверен. Но, похоже, они так думают.

– Так что, – устало тянет Кармель, – это значит, что теперь нам придется вынести весь орден? Не то чтобы я возражала, но серьезно?

– Если они хотели меня убить, у них была для этого исключительная возможность, – говорю. – Я же там на полу валялся практически мертвый. Они могли меня просто там оставить. Отказать в помощи. – Смотрю на Гидеона, и он согласно кивает. – Не думаю, что стоит беспокоиться на их счет. Свой атам они получат. И свой инструмент, – горько добавляю я. – С меня они слезут.

– Они получили что хотели, – соглашается Гидеон. – И, похоже, убрались. Кроме нас, тут никого не осталось. Орден снялся, как только Джестин поправилась достаточно, чтобы ее можно было перевозить.

Отмечаю, что Гидеон говорит об ордене так, словно не был его членом. Хорошо. Он откидывается на спинку стула и складывает руки на груди:

– Похоже, Тезей, твой путь свободен.

Улыбаюсь и вспоминаю наши с Анной последние мгновения. Я помню, как она целовала меня и что я почувствовал ее едва сдерживаемую улыбку. Помню, что губы ее были невероятно теплые.

Томас и Кармель стоят у постели и смотрят на меня, одна в синяках, у другого шрам на шее. Может, откуда-то и папа на меня смотрит. Может, одновременно он отмахивается от линяющего черного кота. Улыбка моя делается шире.

Пусть свободен.

Благодарности

«Девушка из кошмаров» многим обязана моему редактору Мелиссе Фрэйн. По части редактуры она просто супер. Поэтому спасибо тебе, Мел, за невероятную внимательность и безумную поддержку. Спасибо также моему агенту Эдриен Ранта, неустанно ведущему меня по издательскому фарватеру и объясняющему что к чему. Спасибо и Сету Лернеру, и художнику Некро за очередную восхитительную обложку. И спасибо всей команде «Тор тин», за совершение всего того, что делает книгу книгой.

Также миру нужны читатели, поэтому спасибо им всем, и обозревателям, учителям, библиотекарям и блоггерам, кто продолжает распространять любовь к книгам.

Короткий привет моим родителям, особенно папе на сей раз – он никогда не сомневается и подстегивает продажи в таких местах, как Минот, Северная Дакота. Спасибо, папа!

И наконец, дежурные подозреваемые: Райан Вандер-Вентер, Мисси Голдсмит, Сьюзен Мюррей и Дилан Зорб, удачи вам!

Примечания

1

Пила и Джейсон – персонажи знаменитых фильмов ужасов «Пила» (2003) и «Пятница 13-е» (1980). (Здесь и далее – примеч. перев.)

2

Речь идет о постхипповской эзотерической традиции совместных бдений с применением расширяющих сознание духовных практик, типа холотропного дыхания, медитаций и т. п.

3

Гало – оптическое явление, светящееся кольцо вокруг источника света.

4

Пакман (Pac-Man) – старинная японская аркадная игра-ходилка, где персонаж уворачивается от привидений.

5

«Эмерикен Игл» (American Eagle) – сеть магазинов одежды и аксессуаров.

6

«Нетфликс» (Netflix) – американская компания, поставщик фильмов и сериалов на основе потокового мультимедиа.

7

«Клиника» (Scrubs) – американский комедийно-драматический телевизионный сериал, посвященный работе и жизни молодых врачей. Несмотря на принадлежность к жанру комедии, наряду со смешными в нем присутствуют и серьезные драматические сцены. Премьера сериала состоялась в 2001 г., показ завершился в 2010 г.

8

Перцоцет (оксикодон) – обезболивающий препарат. Обычно выписывают при умеренной и сильной боли.

9

Кататония – психопатологический синдром, частым клиническим проявлением которого являются двигательные расстройства, в том числе бессознательное причинение вреда себе и окружающим. Другим клиническим проявлением может быть ступор, длящийся дни, недели или даже месяцы.

10

МДП – маниакально-депрессивный психоз, старое название биполярного расстройства.

11

Красный кардинал – красная птичка с хохолком, внешне напоминает свиристель, но гораздо ярче. Оби тает преимущественно в восточных штатах США, а также на юго-востоке Канады и в Мексике. Является официальным символом 7 штатов.

12

Мононуклеоз – острое вирусное заболевание, которое характеризуется лихорадкой, поражением зева, лимфатических узлов, печени, селезенки и своеобразными изменениями состава крови. Внешне имеет симптомы тяжелого гриппа.

13

«Стэйнд» (Staind) – американская рок-группа из Спрингфилда, штат Массачусетс. Тексты довольно мрачные, и музыка тяжелая, но мелодичная.

14

«Фортеан таймс» (Fortean Times) – американский журнал о паранормальных явлениях.

15

Джо Хилл (род. в 1972) – американский писатель, сын Стивена Кинга.

16

Глаз Лондона (The London Eye) – одно из крупнейших в Европе колесо обозрения, расположенное на южном берегу Темзы. Высота 135 метров. Популярнейший туристический аттракцион.

17

Леди Джейн Грей (1537–1554) – некоронованная королева Англии с 10 по 19 июля 1553 года, «королева девяти дней». После смерти короля Эдуарда VI протестантка Джейн была объявлена королевой в Лондоне, а другая претендентка на престол, католичка Мария Тюдор подняла мятеж в Восточной Англии. Девять дней спустя Тайный совет оценил соотношение сил – и призвал Марию на трон, а леди Джейн вместе с мужем заключил в Тауэр. Семь месяцев спустя их приговорили к смерти за измену и обезглавили.

Гай Фокс (1570–1606) – английский дворянин-католик, самый знаменитый участник Порохового заговора против английского и шотландского короля Якова I в 1605 году. В наши дни маска Гая Фокса превратилась в символ общественного протеста.

18

Бифитеры (beef-eaters) – неофициальное название церемониальных стражей лондонского Тауэра. Официальным названием является Yeomen Warders («стражники-йомены»). Их корпус учрежден при Генрихе VII и входит в состав королевской лейб-гвардии. В него набирают имеющих безупречный послужной список отставных унтер-офицеров вооруженных сил Великобритании. Хотя формально бифитеры отвечают за надзор за заключенными Тауэра и охрану королевских регалий, на практике они выполняют функции экскурсоводов и сами являются достопримечательностью.

19

Анна Болейн (1501/1507–1536) – вторая супруга короля Англии Генриха VIII Тюдора, мать второй правящей королевы Англии, Елизаветы I Английской. Брак Генриха и Анны, а также ее последовавшая казнь, сделали ее ключевой фигурой политических и религиозных потрясений, положивших начало Реформации в Англии.

20

Альфред Хичкок (1899–1980) – британский и американский кинорежиссер, продюсер и сценарист, творчество которого связано прежде всего с жанром «триллер».

21

Три карты Монте (Три листика) – легендарный карточный фокус и шулерский прием.

22

Аспен (Aspen) – город в штате Колорадо, известен горнолыжным курортом и как место отдыха знаменитостей. Недвижимость в Аспене – одна из самых дорогих в США.

23

«GQ» (Gentlemen’s Quarterly) – ежемесячный мужской журнал. Издание о моде и стиле: бизнес, спорт, истории успеха, мода, здоровье, путешествия, женщины, эротика, автомобили и технические новинки.

24

Фемботы – разновидность человекоподобных роботов, имеющих женскую внешность, часто подчеркнуто женскую. В данном случае имеются в виду персонажи фильма «Остин Пауэрс: человек-загадка».

25

Уильям Берк (1792–1829) – ирландский эмигрант, серийный убийца. Вместе с сообщником Уильямом Хэром совершил 16 убийств с ноября 1827-го по 31 октября 1828 года в окрестностях улицы Уэст-Порт в Эдинбурге. Трупы своих жертв Берк и Хэр продавали в качестве материла для препарирования и медицинских исследований.

26

Имена девушек Hardy и Right в переводе с английского означают Стойкая и Правая.

27

«Улика» (Cluedo) – настольная игра для 3–6 человек, в ходе которой имитируется расследование убийства. Игровое поле представляет собой план загородного особняка, в котором произошло преступление. Необходимо выяснить, кто, где и чем убил хозяина дома – доктора Блэка (мистера Бодди в США). Под подозрением находится каждый гость особняка – игрок.

28

Элмер Дж. Фадд – один из самых известных персонажей Looney Tunes, заклятый враг Багза Банни. По сюжету его целью является охота на Багза, но каждый раз она обычно заканчивается серьезными ранениями самого охотника или второстепенных героев.

Content

Кендари Блейк
Девушка из кошмаров

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Благодарности

Примечания