Неприкаянные письма

(Сборник под ред. Конрада Уильямса)

Памяти Джоэла Лэйна (1963–2013), писателя, поэта, критика и редактора-составителя антологий, лауреата ряда литературных премий, в том числе Всемирной премии фэнтези и (дважды) Британской премии фэнтези.

Конрад Уильямс

Предисловие

В наше время есть много разных способов получить послание. Чириканье в соцсети. Пальба по электронной почте. Некогда слова подбирать? Наводите курсор на теневой абрис вздернутого большого пальца: «Во!» Мир делается меньше, а с ним и наши послания. Мне пока еще ни одного окспака[1] получать не доводилось, но на глаза они уже в Сети попадались. Почтенные, испещренные чернилами страницы упорно теснятся прочь. Логическое нелепое АйТи-превращение «Дорогие/Ваши» в такое множество – или, скорее, в такую малость – 0 (нуликов) и 1 (единичек) двоичного исчисления.

А ведь получать почту нравится всем, разве не так? То есть почту во плоти – в конверте и на бумаге. Мне точно нравится. И еще я обожаю ее читать. Длинные витиеватые, перескакивающие с предмета на предмет несдерживаемые порывы, идущие из самой глубины души или ума и запечатлеваемые на тисненой бумаге авторучкой. Рукописное послание со всеми его кляксами, пятнами и перечеркиваниями. Оценить вложенный в это труд вы способны, еще не прочитав ни слова. А если повезет, то, может, и посылка придет. Книги, возможно. Что-нибудь из одежды. И вы прощаете любую краткость записки, сопровождающей эти отправления («я увидел это и подумал о тебе»), потому как подтекст ее красноречивее целых томов.

В дуновении воздуха, вознесшегося из вскрытого конверта, вы, возможно, различите приметы места, где писалось послание, а то и черты того или той, в чьей руке было перо. Это ощутимая память. Нечто осязаемое, что можно хранить, читать, с чем можно обращаться так, как невозможно подступиться к эфемерным электронным сообщениям или записям в блоге. Со временем все это будет утрачено.

А пока… Все мы отправляли что-то по почте, что так и не доходило до адресата. Мы предвкушали разные разности, которые так и не дошли. Цена, которую мы платим за отказ от почтовых ящиков, – это риск, что могут не доставить.

В Соединенном Королевстве утраченная или неверно адресованная почта оказывается в громадном хранилище национального центра возврата Королевской Почты в Белфасте. Если эти отправления не добираются до нужных мест назначения в течение четырех месяцев, большинство их выставляется на аукционы. Некоторым требуется вечность, чтобы добраться до адресата. Некоторым это вообще не удается.

Не так давно я получил бандероль, отправленную из Америки. Ее ошибочно доставили по моему старому адресу, после чего возвратили отправителю. В конце концов бандероль отыскала дорогу к моему дому. Вот только на то, чтобы попасть в него, ей потребовался целый год. По каким темным закоулкам отиралась она все это время? Сколько рук держали ее? Много ли было у нее шансов по-настоящему затеряться, ускользнуть в потусторонний мир, куда сгинули многие миллионы всякого другого? Вот такие мысли и вдохновили на создание книги, которую вы сейчас держите в руках.

Однако, на мой взгляд, представлялась возможность чуточку поиграть с темой и на самом деле воплотить идею не-по-адресу-утраченных-возвращенных почтовых отправлений в осязаемую часть того, на чем писатели сведут воедино свои истории. И вот, вместо того чтобы просто попросить написать что-нибудь про утраченную почту, я разослал им настоящий пакет, которому придал вид почтового отправления, немало поколесившего по свету и случайно нашедшего прибежище у них на пороге. Внутри же содержался запрос воспользоваться таким поводом для создания своего собственного рассказа. Было одно условие: писателям предлагалось внедрить (пусть даже весьма косвенно) концепцию неприкаянных писем в собственное воображение – и в свою прозу.

Условие выполнили все.

Конрад Уильямс

Манчестер, сентябрь 2015 г.

О редакторе

Конрад Уильямс – автор таких романов, как Head Injuries («Тяжелые ранения»), London Revenant («Лондонский призрак»), The Unblemished («Безукоризненные»), One («Один»), Decay Inevitable («Распад неизбежен»), Loss of Separation («Утрата разобщения»), Dust and Desire («Пыль и страсть»), и готовящихся к выходу Sonata of the Dead («Соната мертвых») и Hell is Empty («Ад пуст»). Кроме того, он написал еще четыре повести: Rain («Дождь»), The Scalding Rooms («Шпарящие покои»), Game («Игра»), Nearly People («Почти люди»), – и выпустил два сборника собственных рассказов: Use Once then Destroy («Один раз пустить в дело и уничтожить») и Born with Teeth («Рожденный с зубами»).

Его труд отмечен Британской премией фэнтези и премией Международной гильдии ужаса. Предыдущая составленная им антология Gutshot («Выстрел в живот») прошла в финал претендентов на Всемирную премию фэнтези.

К. Уильямс живет в Манчестере с женой, тремя сыновьями и котом-мейкуном. Для получения больших сведений зайдите на сайт www.conradwilliams.net или обратитесь к его блогу в Twitter @salavaria.

Стивен Холл

Стивен Холл родился в Дербишире в 1975 году.

Его первый роман, «Дневники голодной акулы», был переведен на двадцать восемь языков, хотя он упрямо не поддается переделке для экранизации. В 2013 году вошел в число лучших молодых британских романистов по версии журнала «ГРАНТА».

Стивен Холл

Зеленое письмо

Зеленое письмо всякий раз прибывает между 10:25 и 10:27 утра. Верно, что небольшой процент получивших такое утверждает, что им оно прибыло позже (вплоть до 3 часов дня в одном случае), однако Служба исследования и анализа (СИА) отнесла эти аномалии на счет того, что до названного времени письмо попросту оставалось незамеченным. Аналогичным образом ранее озадачивавший факт заявлений некоторых людей о получении письма вместе с обычной доставкой почты теперь является полностью несущественным, так как во всех случаях анализ почтовых данных подтверждает, что нормативная доставка осуществляется в промежуток времени 10:25–10:27 утра (или около того), отчего складывается впечатление, будто зеленые письма доставлялись с обычной почтой. Фактически же появлялось одно зеленое письмо. По имеющимся данным системы скрытого видеонаблюдения (ССВН), которые в данном случае вполне обоснованы, теперь мы можем позволить себе добавить следующее утверждение (каким бы невероятным оно ни казалось): зеленые письма вообще не доставлялись.

Для ясности: это означает, что не только нет ни одной записи доставки по почте зеленого письма получателю, но что зеленые письма вообще не являются почтовыми отправлениями в любом общепринятом смысле. ССВН фиксирует пустые улицы, неоткрытые садовые калитки – камеры не увидели хоть кого-то (или чего-то) приближающегося и совершенно ничего помещенного в почтовые ящики в промежуток времени 10:25–10:27 утра, когда тем не менее зеленые письма неизменно как с неба падали (а они именно падали: существуют аудиозаписи падения письма и – что еще поразительнее – звуков открывающихся изнутри почтовых ящиков, которые снаружи остаются непотревоженными) на крыльцо получателя или на пол прихожей.

В соответствии с протоколом, СИА представила полный спектр объяснений по поводу данного несоответствия. От прозаических, но в высшей степени маловероятных (розыгрыш или некий устойчивый, по каким-то причинам необнаруженный дефект в наших процессах и системах сбора данных), до сумасбродных и все же статистически более вероятных причин (перемещение во времени, аномалия квантовой реальности множества миров или попытка контакта, ошибка данных/очевидное доказательство, которое могло бы подтвердить предположение о фальсификации). В настоящее время анализ указывает, что письма попадали в почтовые ящики получателей изнутри, хотя никакой почты не доставлялось в то же время в те же самые ящики снаружи. Мы ничуть не продвинулись в выборе ответа на вопрос «зачем?» – из нескольких экзотических версий, представленных СИА, – и (как утверждает д-р Блейксон, глава СИА) неведомого числа дополнительных экзотических версий из еще не распознанного наукой. Ввиду этого нам остается лишь отметить данное несоответствие и двигаться дальше. Феномен зеленого письма вызывает не имеющий аналогов научный интерес, однако следует также признать, что в настоящее время, как ни горько это сознавать, мы не готовы к тому, чтобы прийти хотя бы к самым рудиментарным выводам.

Внешне – и, конечно же, в сравнении с процедурой его прибытия и иных свойств (см. ниже) – зеленое письмо довольно банальный предмет. Конверт не обычный, хотя и ничем особо не примечательный. При 216 мм в ширину (идеальная ширина, чтобы вложить стандартный лист формата А4, но не очень высокий, всего до 78 мм) конверт, как можно ожидать, вполне годится для небольшой рождественской открытки. Следовательно, конверт более всего предназначен для отправки по почте, возможно, одного-двух листов бумаги формата А4, сложенных книзу несколько раз. За пределами этого его полезные свойства представляются весьма ограниченными. По-моему, справедливо было бы отметить странную форму конверта. К тому же он ярко-зеленый.

Конверт всякий раз адресован «Землянину», причем слово написано от руки острым карандашом М2, по данным СИА. Ниже и справа от имени получателя означено и подчеркнуто черным фломастером: «БЕЗ АДРЕСА». В правом верхнем углу от руки вкруговую выведено: «Отправка по почте не оплачена» – опять-таки карандашом М2. Все три надписи от руки, по-видимому, сделаны одним и тем же лицом. На обратной стороне конверта авторучкой и тем же почерком выведено «Обратного адреса нет».

За последние четыре года с помощью полиции и правительственных учреждений и иными способами нами установлено наличие 674 зеленых конвертов и их получателей, хотя нам следует представлять себе, что число их гораздо больше.

Это подводит нас ко второму феномену: они все одинаковые.

Мы располагаем 176 уцелевшими конвертами, совершенно идентичными. Строго говоря, данное утверждение не совсем точно. С вашего разрешения, я буду более конкретен и процитирую слова самого д-ра Блейксона: «…каковые являются не 176 очень похожими зелеными конвертами, как изначально предполагалось, а 176 клонами одного и того же конверта».

На всех образцах полностью совпадает не только рукописный текст, но и все они несут те же следы повреждений, потертостей и порывов вследствие почтовой пересылки. Последние включают в себя получивший в СИА название «порыв в виде якоря»: небольшой изогнутый, Т-образный порыв слева на лицевой стороне каждого конверта, и одно и то же количество неопределенной формы беловатых «потертостей» у нижнего края, где зеленая печатная краска уступила белой бумажной основе. Чтобы было ясно, каждый конверт к тому же содержит уникальное повреждение, которое всякий раз можно принять за последствие вскрытия конверта получателем и последующего раздражительного обращения с конвертом. В настоящее время наша группа готова уверенно заявить, что все зеленые конверты в момент прибытия выглядели одинаково, поскольку каким-то образом все они являются одним и тем же конвертом. Служба исследования и анализа получила достоверные данные по многим параметрам: состав бумаги, чернил, краски, определение волокон и нарушение структуры волокон при различных разрывах при вскрытии и т.д. – и пришла к выводу, что все образцы так или иначе должны быть одним и тем же образцом либо оригинал каким-то образом был скопирован и многократно воспроизведен на молекулярном уровне для создания этой серии совершенных клонов. И опять-таки: на данный момент мы можем лишь обратить внимание на эту поразительную информацию и следовать дальше – в надежде, что будущие исследования смогут представить себе, как это было достигнуто и зачем.

Теперь перейдем к содержимому. Каждый зеленый конверт содержит единственное вложение, которое мы зовем «Перечнем». До сей поры нам удалось найти всего один «неиспользованный» Перечень, так что мы были лишены возможности произвести нечто вроде вещественного сравнительного анализа, который был возможен с образцами зеленых конвертов. При этом испытания, которым мы подвергли Перечень, были всесторонними, их кульминацией стал эксперимент, названный «Исследованием № 1», результаты которого вам, возможно, известны, даже если вы предварительно не были ознакомлены с содержанием эксперимента или феноменом зеленых конвертов. Поскольку мне больше, чем моему вышестоящему начальству, доступна роскошь говорить с вами об этом откровенно, не стану присыпать сахарной пудрой эти сведения и просто доложу, что «Исследование № 1» стало абсолютным крахом, а ответственность за утрату капитана Майкла Уэйна лежит всецело на нашем подразделении.

Хотелось бы предупредить вас, что все прилагаемые видеозаписи вызывают большую тревогу. Как вы убедитесь сами, капитан Уэйн четырнадцать раз обращался с просьбами прервать испытание, к которым не прислушались, несмотря на четко обозначенные и возрастающие уровни тревоги. Расцениваю это как факт непростительный и без колебаний приведу в исполнение любое наказание, которое вы сочтете подобающим, вплоть до моего собственного увольнения из данного проекта и подразделения, если вы найдете это необходимым.

Однако, поскольку время дорого, возвращаюсь к насущному предмету.

Этот самый Перечень в точности соответствует своему названию: простой список, начертанный на том, что при всех намерениях и целях является обычной желтоватой бумагой для почтовых отправлений. На ней черным полужирным рукописным шрифтом (тем же почерком, что и на конверте) выведено:

1. Быть успешным

2. Мне в радость

3. И всем остальным вокруг меня

4. Прогрессия

5. Деньги

6. xxx [строчные «в» и «с» перечеркнуты] Восхваление

7. Награда тебе

8. Музыка

9. Безопасность

10. Х (пустой)

В день, когда прибывал зеленый конверт, у получателя чаще всего около 1:40–2:30 дня, как правило, возникал подспудный позыв обвести кружком один из первых девяти поименованных пунктов в Перечне; выбор, какого именно, разнился от получателя к получателю (по данным собеседований, выходит, что получатели не обладали осознанным выбором одного пункта вместо другого, хотя наши данные дают основание предполагать, что выбор не бывал случайным: на графике точки возможностей отбора образуют свободные кластеры наряду с рядом демографических показателей – см. приложения).

Происходящее затем зависит от выбранного пункта. То, что мы называем «Итогами Перечня», неразрывно связано с выбором получателя: одинаковый выбор всегда приводил к одинаковому итогу в 100 % случаев. «Итоги Перечня» во многих случаях невероятны, однако тысячи часов записей собеседований наряду с основательными медицинскими изысканиями и расследованиями на местах убедили нас, что все приводимое ниже – пусть и диковинное – на самом деле имело место и являлось прямым результатом выбора пункта в Перечне. Вот каковы итоги.

1. Быть успешным

Итог. Как правило, в течение 24 часов получатели, обведшие в кружок этот пункт, обнаружат, что на младенцев и малых детей (обычно до пяти лет), находящихся в непосредственной близости от них, нападает чрезвычайный испуг, зачастую перерастающий в откровенную истерию при любого рода вынужденном физическом контакте. Дети проявляют нечто похожее на панический ужас, который длится до тех пор, пока получатель находится у ребенка на виду и, как правило, еще в течение 20–30 минут после; примерно в 65 % подобных случаев (и в 90 % случаев «касания») дети ночью страдали от кошмаров. Всякий раз ребенок наотрез отказывался объяснять свою крайнюю реакцию при виде получателя номер один, и даже упоминание о случившемся зачастую приводило к значительному беспокойству. Из этого нет никаких исключений: мы наблюдали, как новорожденный младенец таким образом реагировал на собственную мать. Представляется также, что результат является долговременным. В качестве дополнения: несколько получателей из этой группы сообщили, что время от времени у них возникает ощущение глубокой неловкости, когда они случайно, уголком глаза ловят собственное отражение в зеркале, хотя ни одному до сих пор не удалось описать данное переживание в более понятных выражениях. Физически получатели этой группы выглядят совершенно нормальными, Службе исследования и анализа не удается выявить у них никаких физиологических изменений любого вида.

2. Мне в радость

Итог. Получатель обнаружит задвинутую в глубь буфета кружку с надписью «Папа № 1». [Примечание: данный итог лишь недавно был обнаружен нашими расследователями после углубленного изучения этого, по всей видимости, «пустого» итога.]

3. И всем остальным вокруг меня

Итог. Получатели, поставившие в кружок номер три, в пределах 100 часов предадутся сексу с кем-то из родни. В большинстве случаев это вызовет чрезвычайное расстройство и отвращение, причем получатели сообщают о тревожном «приходе в себя» сразу после соития. Родные обычно оказываются старше получателей по возрасту, самые распространенные партнеры – это бабушки-дедушки или престарелые родители. Мы проводим терапевтические сеансы наряду со сбором дополнительных сведений о всех номерах три. И все же об этом итоге сообщают менее всего (за исключением номеров шесть), что, возможно, не удивительно.

4. Прогрессия

Итог. Номера четыре исчезают в течение 60 секунд после обведения этого пункта в кружок, оставляя после себя кучку одежды, какая была на них надета. Куда они деваются – неизвестно, поскольку ни одного номера четыре больше глазом не видывали и слыхом не слыхивали. Связано ли это исчезновение каким-либо образом со словом «прогрессия» или оно, как и большинство наименований других пунктов, не имеет отношения к итогу – неизвестно, однако известно, что родственники в какой-то мере тешат себя этой мыслью, и данный протокол для сотрудников в поле не ставит целью отвратить их от нее.

5. Деньги

Итог. В течение от трех до шести недель у номеров пять проявляется какое-либо заболевание. Часто это болезни, приводящие к чахлости, или недуги, вызывающие резкое уменьшение деятельности мозга.

6. Восхваление

Итог. Насколько нам известно, ни один получатель пока еще не обвел кружком номер шесть. Это позволяет считать (а) этот пункт бездеятельной частью Перечня, либо (б) положительным итогом, который 100 % получателей предпочли бы оставить в тайне от мира в целом, либо (в) отрицательным итогом, о каком сходным образом 100 % получателей намерены не уведомлять власти.

7. Награда тебе

Итог. [СНЯТО ЦЕНЗУРОЙ ПО СООБРАЖЕНИЯМ НАЦИОНАЛЬНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ.]

8. Музыка

Итог. Редкий случай, когда выбранное для наименования слово в какой-то мере имеет отношение к самому итогу. У номеров восемь образуется постоянный, мелодичный звон в ушах, который, как доказано, позволяет точно предсказывать, какая песня прозвучит через одну во включенном радио, находящемся в радиусе тринадцати метров от получателя. Исследования еще продолжаются, однако предварительные результаты дают основание полагать, что номера восемь способны развить более широкие способности в предвидении, если проходят экстенсивную подготовку и оказываются в благоприятных условиях.

9. Безопасность

Итог. Выйдя более чем на час и возвратившись, номера девять обнаружат проживающих в их доме домашних животных, супругов или детей, которых до того не существовало. Новопоселенец и другие члены семьи (если таковые есть) будут уверены, что все обстоит так же, как и всегда. Случаи последствий этого широко известны: в ближайшие же недели после открытия многие номера девять по своей инициативе прошли психологическое обследование. Некоторые семьи распались, когда незваный гость оказался неприемлем для номера девять, но в ряде случаев результат был положительным. Мы располагаем сведениями о женщине номер девять, которая не могла иметь детей, а вернувшись домой, обнаружила там своего мужа и девятилетнюю дочку, которые готовили ужин. После периода привыкания эта женщина чувствует себя очень счастливой от перемены обстоятельств. Можно предположить, что подобных «счастливых итогов» произошло больше, но сведения поступили лишь о немногих.

10. Х (пустой).

Как вы убедитесь по приложенным видеозаписям, капитану Уэйну было поручено написать на этом месте: «Вы пытаетесь наладить общение с нами?» Я повторяю: я целиком готов принять любое наказание, какое вы сочтете подобающим за этот эксперимент и трагическую потерю жизни. И тем не менее должен заявить в заключение: вероятно, что произошедшее с капитаном Уэйном следовало бы счесть своего рода формой ответа.

Майкл Маршалл Смит

Майкл Маршалл Смит – романист и сценарист. Под этим именем он опубликовал свыше восьмидесяти рассказов и четыре романа: «Запретный район», Spares («Запчасти»), «Один из нас» и The Servants («Слуги»), – принесших ему три литературные премии в Британии и премию Боба Морана во Франции. Пять раз он удостаивался Британской премии фэнтези за лучшие фантастические рассказы – больше, чем кто-либо другой из писателей.

Под именем Майкла Маршалла писатель издал семь книг ужасов, ставших международными бестселлерами, в том числе трилогию «Соломенные люди», роман «Те, кто приходят из темноты» – ставший основой сериала Би-би-си с Джоном Симмом и Мирой Сорвино, – а также «Измененный». Самый недавний его роман – «Мы здесь».

Живет в Санта-Круз, штат Калифорния, с женой, сыном и двумя кошками. Для получения больших сведений зайдите на сайт www.michaelmarshallsmith.com.

Майкл Маршалл Смит

Ваш черед

К почтовому ящику я ходил, не ожидая найти в нем хоть что-то, стоящее такой прогулки. В последнее время не хожу совсем. Окажутся в нем счета от управляющей компании, само собой, каталоги одежды для жены, адресная рассылка из корпорации «Комкаст», взахлеб расхваливающая какой-нибудь новый кабельный пакет для подключения дома к ТВ-Интернету-охранной сигнализации, к чему у меня не шевельнется никакого интереса, даже если я постигну, чем он отличается от предлагавшегося в прошлый раз. Все разновидности общения посущественнее теперь прибывают на мой компьютер или телефон. Миновали деньки, когда ты выбирал, воспринимать послания из вселенной или нет: ныне они летят прямо тебе в рожу да еще и дзинькают на тебя. Кто-то (кто, не припоминаю) однажды сказал, что каждое письмо – это незваный гость, который без предупреждения является вам на порог и у кого на вооружении есть все, чтобы слепить или порушить ваш день. Электронные сообщения на такое точно способны. Макулатура в почтовом ящике, некогда знаковый символ сообщества и далеких горизонтов. Эта – лишь переработки дожидается.

По правде сказать, я не ходил даже взглянуть на почту. Прошагать по дорожке – уловка, чтобы выкурить тайком сигарету. Курение вредно, казалось бы. Я давным-давно в душе пришел к согласию по этому вопросу с самим собой, просто пренебрегая этим фактом, но у моего сына, которому сейчас десять, иные взгляды. Когда я был в его возрасте, полно людей курило. Нынче никто не курит (во всяком случае, среди средних классов), а прессу и школу переполняют грозные предостережения на эту тему. Скотт до чрезвычайности заботится, чтобы я бросил, и подкрепляет свою позицию напористой кампанией, которая включает в себя в том числе повсеместное уничтожение моих пачек сигарет, попадающихся сыну под руку.

Я, скажем так, меры принимаю. Курю меньше, чем хочется, само собой. И – тайком. Редкие походы к почтовому ящику стали ухищрением для получения утренней никотиновой дозы в относительной безопасности во время (уже начинающих казаться бесконечными) летних школьных каникул. Загасив и выпотрошив окурок, я скатал его в ничем не примечательный шарик и сунул в карман, чтобы попозже выбросить. Потом, раз уж все равно пришел, заглянул в почтовый ящик. Там не особо много чего скопилось, потому как пару дней назад я уже проделывал это. Купоны супермаркета. Настоятельные призывы компаний кредитных карт еще больше залезть к ним в долги. Какой-то небольшой уплотненный конверт.

Сунув весь хлам под мышку (вновь припомнив свое намерение передвинуть контейнер по переработке так, чтоб он стоял прямо возле почтового ящика, о котором опять забыл, едва зашагал обратно к дому), я стал разглядывать конверт. Четыре дюйма на шесть[2], желтовато-коричневый, под цвет бычьей кожи. Самым примечательным на нем была надпись, тянувшаяся наискосок: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ПРОЖИВАЕТ». Отправлен он был когда-то некоему Патрику Брайсу, жившему (или предположительно жившему) в Рокфорде, штат Иллинойс.

Меня зовут Мэтт, и я живу в Калифорнии.

Перевернул конверт. На обороте кто-то написал (другим почерком и другими чернилами): «Возвратить отправителю». И третьим оттенком чернил (и опять-таки другим почерком) приписка: «НЕТ АДРЕСА ПЕРЕСЫЛКИ».

Ни одна из надписей не давала понять, что делал это конверт в моем почтовом ящике. Я подумал было засунуть его обратно, да сообразил, что пакет в ящике уже пару дней торчит, и почтовики его не забрали, обнаружив свою ошибку. Так что принес я этот конверт вместе с прочим хламом домой, скинул всей кучей на кухонный стол да и забыл о нем.

Позднее утро застало меня на кухне за готовкой кофе. Карен забрала с собой Скотта на несколько часиков, даря мне возможность тихо-мирно поработать и – заодно уж – выкурить сигаретку-другую без скандала. Направляясь с чашкой кофе в руке к двери на задний двор, я заметил на столе конверт и подхватил его на ходу.

Во дворе снова пару минут рассматривал, не узнав ничего нового. Единственный способ узнать это, само собой – вскрыть конверт. Предназначался он не мне определенно. А этому самому Патрику Брайсу. Однако (равным образом очевидно) к нему он не попадет. Я мог бы положить его обратно в ящик или отнести на почту, да только письмо явно уже прошлось по этим кругам, но до адреса так и не добралось. Мне-то что делать? Выбросить его в мусорный бак? Это, чую, было бы как-то неправильно. Кто-то отправил что-то для кого-то (другого). Обязательство вступило в силу, эстафетная палочка протянута. Как-то не чувствовалось правоты в том, чтобы попросту отделаться от нее, принять вид постороннего, бесцеремонно прерывающего весь забег.

Я мог бы хотя бы выяснить, что там внутри, и тогда судить, насколько это важно. Если покажется, что дело знатное, так может и я помогу? Плюс, если я потрачу на это время, то побуду на свежем воздухе достаточно долго, чтобы на законном основании выкурить и еще одну сигарету…

Выходило заманчиво.

Конверт был надежно запечатан коричневой клейкой лентой. Я пошел в обход: вскрыл его с другого конца, вполне аккуратно. Внутри оказался какой-то предмет, обернутый в небольшой клочок белой бумаги под скотчем. Я поддел ленту ногтем большого пальца, чтобы пробраться внутрь (опять-таки вполне аккуратно), и извлек нечто, что узнал сразу же. Шахматная фигура. Слон. Некоторые ее офицером зовут. Если точно, то дюйма в полтора[3] высотой очень красиво вырезанная из темноватого дерева. К основанию приклеен тонкий кружок красно-коричневого фетра. Фигурка была в хорошем состоянии, но несколько потертая, словно ею пользовались много-много раз. И что? Поняв, что должна быть надпись на бумажке-обертке, я присмотрелся. Коротенькая фраза с точкой на конце – и все это начертанием, сильно напоминающим шрифт пишущей машинки:

«Ваш черед».

– Хм, – я прикурил свою вторую сигарету и попробовал слепить какую-нибудь загадку из того, что обнаружил. Скорее всего, никакой загадки не было. Два приятеля играют по переписке, предложил я, и это подтверждение хода, видимо такого, при котором Слон был взят. Хотя… вместо «Ваш черед» или даже «Ваш ход» в сообщении должны бы значиться «конь объявляет шах королю и берет Слона», или как они там обозначают эти штуки? Я в шахматистах никогда не ходил, игру эту считал тягостной и скучной, могу и не помнить точных терминов. Плюс, ведь не пошлешь же кому-то фигуру, даже если ты ее и взял? Ведь обоим нужно сохранять полные комплекты для того, чтобы продолжать игру. Как бы то ни было. Могу себе представить, насколько обидно, если ход пропал впустую, но, если приятеля больше по тому адресу нет и он не оставил сведений, куда почту пересылать, тут многого не сделаешь.

В этот момент я услышал, как с улицы к дому повернула машина; чертыхаясь, скоренько затушил сигарету и поспешил в дом.

– Это что? – Я сидел за столом, Скотт стоял рядом. Ему было скучно, он зашел сказать «привет!», ошивался без дела и всячески избегал заняться анализом книги, завершить которую сам грозился сегодня – днем – на этой неделе – летом.

– Шахматная фигура, – отвечаю. Слона и все прочее я оставил на столе, когда спешил обратно. Сын взял ее.

– Зачем она тут?

– Я ее нашел, – говорю, избегая пространных объяснений. Я уже порядком влез в работу, сыну не полагалось заходить, когда я занят. И хотя я чувствовал себя препогано, отстраняясь от него, Карен живьем бы меня съела, если б я так не поступал, тем паче что в летние дни она взяла себе за особое правило оттаскивать сына от меня подальше.

– Что за фигура?

– Слон.

– Это тот, что…

– По диагонали, – кивнул я.

– Ага, окей. А чем это пахнет? – Я замер, думая, что он учуял от меня запах табачного дыма. Малый, однако, поднес фигуру к самому лицу и понюхал. – Это от нее.

Я взял у него Слона. Запашок был слабенький, но у Скотта нюх острый.

– Не знаю, – говорю.

– Пахнет, как от дезинфекции. Такой, какую в больших зданиях делают.

– Ты прав, – говорю, – может, что-то в этом духе.

– Почему она мокрая?

– С чего ты взял?

– Точно. Основание.

Я перевернул фигуру основанием вверх и мягко тронул фетр. Он был слегка влажным.

– Хм, а прежде не был. Раньше, я хочу сказать. – Я глянул на ту часть стола, где раньше стояла фигура, но Скотт меня опередил, мазнув там пальцем.

– Тут не мокро.

В этот момент из кухни донесся громкий мамин голос, в котором выражалась надежда, что Скотт не пристает к отцу, и спрашивалось, «как у него продвигается анализ книги, а?». Скотт скорчил рожу, изобразив перепуганную лягушку.

– Ты – в порядке, – говорю, подмигивая. – Но – проваливай.

Сын улыбнулся и выскользнул из комнаты.

Перед тем как лечь спать, я прошелся по дорожке до улицы. Мы с соседями живем на самом краю города, по сути, немного за краем, и дома привольно раскинулись на густо поросших лесом участках. Похоже, будто живешь за городом, только не в деревне – я предпочитаю именно такое сочетание.

– Все сосешь свои раковые палочки, а?

Наш сосед, Джерри, стоял в конце свой дорожки. Он уже больше половины шестого десятка разменял, а в прошлом году, после того как жена ушла от него к какому-то парню, с трудом, но избавился от своей привычки изводить по две пачки в день – на том основании, что жизнь и без того горше некуда.

– Ага, – киваю, расстроившись, что попался, в особенности оттого, что Скотт уже спал, и я был уверен, что свободен от нареканий. – Впрочем, умеряю помаленьку.

– Не получится, – махнул рукой Джерри. – Так и будешь умерять помаленьку, пока эта гадость не умерит тебя вовсе. Бросить это. Единственный способ дело сделать.

– У вас, полагаю, получилось.

– Еще как! Пару месяцев как дерьмом крутило, но я выстоял. И вам бы тоже следовало. У вас сын растет. А парень вас обожает.

– Я знаю.

У Джерри с женой детей никогда не было, о чем он несколько раз говорил с большим сожалением.

– Просто к слову пришлось.

Пожелав кивком спокойной ночи, он побрел обратно к своему дому, где жил теперь в одиночестве – и пил.

На следующее утро я вышел на пробежку, но бросил ее после 5 кэмэ. В нашем краю отлично приживаются едва ли не все известные человеку разновидности деревьев, что делает его очень привлекательным, но еще и чем-то вроде рассадника аллергии. В году немного месяцев, когда с веток деревьев что-нибудь бы не слетало и не раздражало все защитные оболочки. Я вышел из душа, все еще кашляя и шмыгая носом.

– Режим явно приносит тебе бездну пользы, – сказала Карен. – И в последний раз ты упражнялся… когда?

– Я упражняюсь в воздержании на ежедневной основе, дорогая. Будь признательна за это.

Взяв таким образом верх, я отправился в кабинет.

Как знает всякий, кто работает дома и в одиночку, случаются времена, когда вас сбивает с фокуса. Вы либо изводите себя из-за этого (как я когда-то), либо принимаете все превратности творческого процесса.

Говоря иными словами, где-то после полудня я обнаружил, что сижу, уставившись в пространство. Давным-давно я установил на свой компьютер систему, которая в рабочие часы отключала любое взаимодействие с Интернетом, кроме электронной почты, чтоб не возникало искушения. Идеальное время, само собой, для созерцательной и восстанавливающей фокус сигареты, вот только Скотт был дома, у себя в комнате, усердно изображая работу над анализом книги, но скорее всего погруженный в тайную созидательную работу над своей Майнкрафтской империей[4]. Я мог бы, наверное, безнаказанно покурить, поскольку он с головой ушел в игру и подожмет хвост, если мать надумает поинтересоваться, насколько он преуспел, но на самом деле мне не доставляло удовольствия водить сына за нос. Я мог бы продержаться еще пару часиков.

Мог бы (и, видимо, должен был) позвонить своей матери. Уже несколько дней не звонил. Мать свою я люблю, с тех пор как пару лет назад умер отец, мы говорим с ней по телефону дважды в неделю. Между прочим, это серьезное обязательство. Кончина отца открыла мне, что мама человек более склонный к тревоге, чем мне представлялось, – ему удавалось (сознательно или как-то еще) это рассеивать. Без его блокировочной защиты ее энергия дробью разлеталась во все стороны, особенно по телефону, час разговора с матерью был способен лишить мою работу всякой притягательности на весь остаток дня.

В конце концов взгляд мой упал на шахматную фигуру, все еще стоявшую возле монитора. Я взял телефон (а он не подлежит тем интернет-санкциям, что настольная машина) и задал поисковику задачу: «Патрик Брайс». Первые несколько страниц результатов поиска имели отношение к некоей восходящей звезде-кинорежиссеру с таким именем. Судя по всему, он вряд ли мог быть тем получателем, кому предназначалось письмо. Вряд ли он живет или жил в Иллинойсе: в «Википедии» сказано, что родился он в Калифорнии. После этого пошел поток других случайных людей, носивших то же имя, все они, несомненно, вели совершенно достойную, но ничем не примечательную жизнь. В их числе, само собой разумеется, не было ни одного шахматиста, играющего по переписке.

Я положил телефон на стол и взял в руки Слона. Как и всякий маленький предмет, изначально предназначенный, чтобы его трогали, этот так и просился, чтобы его покрутили на пальцах и при этом подумали, кто еще делал так же.

Прикоснувшись пальцем к основанию, я убедился, что оно было, по меньшей мере, таким же влажным, как и день назад. Это казалось странным, потому как температура окружающей среды была довольно высокой. Я поднес фигуру к носу и подумал, что и запах немного усилился.

Я закрыл глаза и постарался вникнуть глубже, чем Скотт со своим достойным выводом. Не очень уверен, но мне показалось, что в запахе улавливалось что-то от больничных коридоров. Средство дезинфекции, пахнущее одновременно затхлостью и больницей, призванное скорее надежно делать свое дело, нежели ласкать обоняние. Это натолкнуло меня на раздумья, не был ли один из игроков в шахматы (все при том же предположении, что именно игра в шахматы и происходила) обречен на какого-либо рода долгосрочное пребывание в больнице.

Если так, то еще больше оснований попробовать вернуть письмо в назначенное ему путешествие. У меня, впрочем, все еще не было способа это сделать. Вот если только… Я выдвинул ящик, куда сунул конверт, и еще раз рассмотрел его. И увидел кое-что, чего прежде не заметил. Не было никаких марок. Никаких штемпелей, их замещающих. Судя по числу раз, когда письму не удавалось добраться до цели, оно должно было бы нести на себе пару-тройку отметин продвижения по почтовой системе. Не было ни единой.

В тот вечер, когда Скотт был уже в постели, а Карен сонливо перебирала что-то в Фэйсбуке на своем телефоне, я опять пошел прогуляться по дорожке. Тихо-мирно наслаждался сигаретой, хотя в душе надеялся, что Джерри окажется рядом, и, когда докурил, постоял немного на улице, раздумывая, что предпринять.

Чтобы ответить на звонок в дверь, понадобилась пара минут. На нем были старые тренировочные штаны и футболка, видавшая лучшие времена, наверное, в конце 1970-х.

– Привет.

Джерри сделал шаг в сторону. Я с сожалением покачал головой:

– Просто хотел кое-что уточнить.

– Ну да.

– Я у себя в почтовом ящике нашел кое-что сегодня. Небольшой конверт. Вид такой, будто он уже не один круг по нашему кварталу сделал и адресован кому-то в Иллинойсе.

Джерри сдвинул брови:

– Окей.

У него за спиной, в комнате на столе, было несколько пустых пивных бутылок.

– Такая странность: никаких почтовых отметин. Просто я думал… ведь не вы же сунули его туда, верно?

– С чего бы мне делать такое?

– Без понятия, – улыбнулся я. – Просто пытаюсь решить маленькую загадку.

Джерри приветливо кивнул.

– Мэтт, а может, соблазнитесь? У меня коробка «Янтарного» открыта. Вкусненькое и прохладненькое.

– Как-нибудь в другой вечерок, ладно? Скоро.

– Ловлю вас на слове.

Когда я вернулся в дом, Карен уже перебралась наверх. Слышно было, как она ко сну готовилась. Чайник закипал. У нас у обоих давняя привычка выпить по чашечке ромашкового чая (приготовленного мной) на сон грядущий.

В ожидании, когда вода закипит, я прошел к себе в кабинет и встал около стола. Я и не думал, что Джерри причастен к появлению конверта. У него, насколько я могу судить, чувство юмора отсутствует напрочь, и это при том, что для такого сорта розыгрыша данное чувство вообще-то требуется. Можно будет спросить утром нашу письмоносицу, если застану ее, только Мэри – флегматичная женщина средних лет и формами напоминает пирамиду, я и представить не могу, чтоб она позволила себе шалить со мной.

Загадка шахматного Слона, получалось, разгадки не имела и, откровенно говоря, не была до ужаса интересной. Я взял со стола фигуру и вновь рассмотрел ее. Основание было все еще влажным. И все еще пахло немного чудно. Больше о ней и сказать нечего. Я взял Слона с собой на кухню, где залил кипятком поджидавшие пакетики чая. Потом вышел во двор.

По-прежнему не хотелось выбрасывать фигуру в мусор. Она заслуживала того, чтобы продолжить свое какое-никакое, а путешествие, только я уже устал от нее. Мне, если честно, не нравился запашок, который уже начинал по всему кабинету расползаться. Так что я сделал несколько шагов в сторону леса и зашвырнул Слона в чащу.

На следующее утро Скотту предстоял осмотр у зубного, для чего (по причинам слишком утомительным, чтобы о них рассказывать) надо было отправляться за двадцать миль в город, принимая во внимание, как в клинике привычно игриво будут делать вид, будто в глаза вас никогда-никогда прежде не видали, заставят заполнять разные бланки, потом одолеть кольцо из медсестер, помощников дантиста и старших помощников дантиста, прежде чем попасть к самому маэстро. Это значит вчистую убить самое малое три часа времени. Я полагал, что это приключение уготовано мне, но Карен вызвалась добровольцем. Я переделал кучу работы, как часто случается, когда дом пуст и ты волен работать так, как душе твоей угодно. Что означает (в моем случае): чашка свежего кофе и сигарета примерно каждый час. Случился как раз такой перерывчик, когда у меня в кармане завибрировал телефон. Я выхватил его, полагая, что это Карен желает услышать от меня «ну, что скажешь?» по поводу какой-нибудь необычайно чудовищной платы зубному или, тешил я себя надеждой, сообщит мне, что у них уйдет на осмотр весь день и вернутся они не спеша. Увы, дисплей все опроверг: звонила мать. Я вздрогнул. Частично оттого, что звонила она, а значит, слишком много времени прошло с моего последнего звонка ей. А еще оттого, что – прощай, производительность. Однако… она моя мама. Обычно она в хорошей форме и первые двадцать минут тратит на свободное изложение всех мелочей быта крохотного городка на Среднем Западе, в котором живет, преподнося их в стиле, которым мог бы гордиться Гаррисон Кейллор[5], будь он немного стервознее по натуре (а в данном случае еще и обходясь без редактора). Сплетни плавно перешли в перечень дел, которые она в последнее время переделала по дому. В последние шесть месяцев на нее нашел стих избавления от хлама, и (пока я опасался, что кончится это тем, что мама будет жить в доме с единственным креслом, ее телефоном и ничем больше) все оказалось далеко не так страшно в сравнении с периодом после похорон отца, когда она беспокойно слонялась из комнаты в комнату, бесконечно перебирала старые фотоальбомы и сувениры, стараясь навести в них порядок, которого никто (в том числе и она сама, я был уверен) никогда не уразумел бы.

– Тут такая штука, – произнесла мама.

Признаюсь, внимание мое малость отвлеклось, но эти слова вернули сосредоточенность. За последние два года я пришел к осознанию, что эти три слова зачастую служили сигналом какой угодно текущей сдерживаемой мании.

– Кое-что пропало.

– Что? – спросил я, стараясь придать беспечность своему голосу. У меня богатый опыт по избавлению от подобных мелких одержимостей, в убеждении, что мама непременно сумеет отыскать запропастившийся магазинный чек на покупку новой посудомойки в 2008 году, что это не такое уж безнадежное дело в ряду ее занятий.

– Офицер, – сказала она.

Разум мой еще полсекунды переваривал всех военных в ее городке, кого она могла бы иметь в виду, зато тело оказалось быстрее. Сердце забухало сильно – сразу.

– Что?

– Из отцовых шахмат.

– У папы были шахматы?

– Разумеется, были. Ты их должен помнить.

Я не помнил.

– Ты хочешь сказать, что они пропали?

– Офицер, – терпеливо повторила мама. – Надеюсь, я вполне понятно выразилась. Говоря… «офицер».

Хорошо бы еще помнить, что ваши родители остаются вполне соображающими индивидами, какими бы чокнутыми ни казались временами.

– Ну да, ну да, окей. Но теперь пропал?

– Я наводила порядок в ящиках в его берлоге и наткнулась на шахматы. Избавиться от них я не в силах, разумеется. Играть он никогда особо не играл, что уж там, дома у него такой возможности и не было… я играть не умею, а ты никогда не проявлял к этому интереса… Зато я помню, как он купил эти шахматы, незадолго до твоего рождения. Премиленькое коричневое дерево. Ты точно их не помнишь?

У меня дыхание перехватило.

– Не помню. Слон, да, мам?

– Ах да! Ну так он исчез. Один из них. Все остальные фигуры на месте… Ну, я полагаю, что это так, не очень-то уверена, сколько этих, как их… пешек должно быть, зато все остальные по парам и четверкам. Квартетами. Или каре. Или как бы оно там ни звалось. Кроме Слонов. Их всего три. Это ведь неправильно, так?

У меня никаких воспоминаний о том, что у отца были шахматы. Это ничего не доказывает: всего из детства не упомнишь. Только показалось мне очень странным, что сегодня мы должны вести этот разговор.

– Наверное, он в каком-то другом ящике где-то.

– Ни боже мой, – ответила мама бойко. – Я их все просмотрела.

Само собой, подумал я.

– А как насчет…

– В доме его нет нигде.

– Так, полагаю, где-то он затерялся, – говорю. – Отец думал, что найдется, да и не велика беда, ведь он шахматы в руки не брал.

– Уверена, ты прав, Мэтт, – сказала мама, уже успокоенная, судя по голосу, словно бы сказанное мною составило суждение по этому поводу из более высоких и надежных авторитетных кругов, нежели те, к каким она относила самое себя. Мы поговорили еще минут десять, только я не помню, о чем. Когда я вернулся в кабинет, то первое, на что обратил внимание, – запах.

Шахматная фигура стояла на столе. Я услышал, как к дому подъезжает машина, и полез в ящик стола за мятным освежителем воздуха.

Уже ближе к вечеру заявился Скотт. На сей раз, вместо того чтобы, как обычно, пойти прямо к моему столу, он затаился в отдалении. Казался притихшим.

– Все окей?

– Наверное.

– На самом деле я хотел тебя спросить кое о чем, – говорю.

– О чем?

Я кивнул на шахматного Слона:

– Это ты его туда поставил?

– Нет. Он там стоял, когда я вчера заходил. Я тебя про него спрашивал, помнишь?

– Знаю. Я хотел сказать… Ты его туда поставил сегодня? Утром? До того, как к зубному поехал?

Малый, похоже, запутался.

– Нет. Он уже стоял там, так?

– Так.

Я понимал всю чудовищную нелепость предположения, будто сын отправился бродить по лесу, наткнулся в папоротниках или опавших листьях на шахматную фигурку и принес ее обратно. И все же ничего лучше мне в голову не приходило. Я много времени потратил, чтобы отыскать хоть какое-то разумное объяснение возвращению Слона. И нелепость стала моим единственным шансом. Теперь же у меня не осталось ничего, кроме ощущения пустоты в желудке.

– Ладно, не важно. Как анализ книги продвигается?

– Ты весь день сегодня кашляешь, – сказал Скотт. – Мне слышно из моей комнаты.

– Серьезно?

– Да. Тут не так далеко.

Вообще-то я разговор не о том вел. Того, что кашляю, я не замечал.

– Извини. Аллергия.

– Это не из-за нее.

Я обернулся, ловя его взгляд:

– Что?

– Ты ведь курил, разве нет?

– Нет, – говорю.

– Ты лжешь. Я знаю, что ты курил.

– Скотт, я… – начал я и осекся. – Окей, курил. Сегодня парочку выкурил. Сожалею. – Сын отрешенно кивнул. Это было похуже его обычной тактики – ударяться в крик. – Правда, сожалею.

– Так брось.

– Не так-то это легко, если честно. – Я ожидал, что сын пустится повторять свое весьма потрепанное соображение о том, как невероятно просто перестать совать себе в рот всякую горящую гадость, но он вместо этого шмыгнул носом.

– Мне не нравится этот запах.

– Что за запах?

Скотт указал на Слона:

– От этой штуки.

– Мне он тоже не нравится.

– Пахнет так, будто он умирает. – Я не знал, что сказать на это. – Тебе нужно от него избавиться, – произнес сын.

Уже пробовал, подумал я. Это труднее, чем ты думаешь.

Неожиданно Скотт подошел и обнял меня.

– Я люблю тебя, – сказал он очень тихо, крепко обхватив руками мои плечи, зарывшись лицом мне в шею.

После ужина, когда Скотт был у себя наверху и по спирали снисходил ко сну, я сказал Карен, что хочу пройтись и, может, загляну к соседу, выясню, как у него дела идут.

– Мило с твоей стороны, – заметила она. – Жду тебя в постели.

Я задержался у себя в кабинете, сунул кое-что в левый и правый карманы брюк и вышел из дому.

– Верны своему слову, – приветственно произнес Джерри, когда я зашагал по его дорожке. Он сидел на террасе, в сторонке на столике выстроилась небольшая шеренга пустой посуды. – С «Янтарным», боюсь, я уже покончил. «Якорь» подойдет?

– Вполне и в охотку.

Мы сели и какое-то время беседовали. Я неспешно вытянул один стакан, согласно кивнул на второй. Джерри к тому времени осушал, должно быть, шестой, если не седьмой.

– Так как же вышло, что у вас детей не было?

Он пожал плечами:

– Дарлин их никогда не хотела. Кумекаю, нагляделась на тот кабак, что ее родители устроили, решила, что не желает в таком участвовать.

– Не слишком радостное детство?

– Скорее, хрень полная. А потом еще и отец от них ушел. Дарлин так ему этого и не простила, хотя сам я, повстречавшись несколько раз с ее мамашей, вполне его понимаю. Семья вроде этой, на мой прикид, это всегда дальний прицел на то, что она сумеет заклинить семейную жизнь навсегда.

Все это я уже слышал. Просто нужно было услышать это еще раз.

– Мне кажется, тяжело, когда кто-то из родителей тебя бросает. От такого длинная тень ложится.

– Так оно и есть. Еще пива?

– Еще стаканчик, может быть.

Когда была откупорена очередная бутылка, я залез в карман и вытащил свои сигареты. Если вы курильщик, то знаете: под пиво они идут расчудесно.

– Не возражаете?

Джерри тряхнул головой. Когда я положил пачку на стол, то заметил, как метнулся к ней его взгляд. Мы еще поговорили о том о сем. Выпив пива наполовину, я закурил еще сигарету. На этот раз было совершенно ясно, что Джерри с пачки глаз не сводит.

– Не смею вам предлагать, – сказал я.

Он продержался до следующей бутылки пива. К тому времени нам уже море было по колено, и это предрешило исход дела.

Пару часов спустя (теперь уже порядком пьяный) я наконец поднялся.

– Я вправду лучше пойду.

Джерри сонно улыбнулся мне, попыхивая пятой, если не шестой сигаретой.

– Рад, что вы заскочили, Мэтт. Полная веселуха.

– Мы и еще разок повторим вскорости. – Я протянул руку к пачке сигарет, но увидел, какими глазами он смотрел на нее. – А пес с ними, оставьте себе.

– Точно?

– У меня дома еще есть.

– Зашибись!

Джерри с трудом поднялся на ноги, мы пожали друг другу руки, по-мужски хлопнули друг друга по плечу, и я пошел прочь по его дорожке.

Дойдя до конца и уже обойдя небольшую часть ограды, что вела к моему владению, я оглянулся. Джерри сидел на крыльце в кресле, задрав ноги, и выглядел так, будто он в этом мире король. В одной руке только что открытая бутылка, в другой – сигарета. Я уже прежде пытался отделаться от пачки, выбросив ее в мусорный бак, отрекаясь от всей этой пагубы, и заявлял, что покончил с нею. Не получилось. Легко можно пойти и купить еще. Нельзя просто прервать круговорот, любой круговорот. Отец становится мертвецом, сын становится отцом. Дорожка тянется дальше. А вот чего никак нельзя позволить себе по отношению к ребенку, это уйти, особенно коридорами, что пропахли дезинфекцией. Я остановился и достал эту штуку из другого кармана. Шахматная фигура, вновь обернутая в клочок бумаги и вновь перетянутая скотчем, опять лежала в конверте. Я взял фломастер и написал в углу конверта: «АДРЕСАТ УБЫЛ». Положил его в свой почтовый ящик, потом пошел по дорожке к нашему дому. Джерри разглядел меня сквозь ветви деревьев и поднял руку, весело желая спокойной ночи. Кончик его сигареты краснел в темноте. Я махнул рукой в ответ.

– Ваш черед, – тихо произнес я. – Сожалею.

На следующее утро конверт исчез.

Я больше не курю.

Джоанн Харрис

Джоанн Харрис – в списке самых популярных писателей, у нее пятнадцать романов, три поваренные книги, два сборника рассказов, два коротких мюзикла и повесть «Доктор Кто».

Ей присужден ряд литературных премий, в том числе такие крупные, как «Орандж» и «Уайтбред», а в 2014 году Королева вручила ей Орден Британской империи.

Невзирая на этот тонкий налет изысканности, она истово ведет свой блог в Твиттере на @joannechocolat, постоянно играет в джаз-оркестре (который был создан, когда его участники еще ходили в школу) и мечтает оказаться высаженной на Затерянном острове.

Джоанн Харрис

В память

Представьте себе склад в Белфасте. Больше пяти сотен миль полок от пола до потолка. Завешенные красным воздухоочистители, пластиковые короба, сортировочные столы, а еще ящики и контейнеры, заполненные чем-то скоропортящимся или одноразовым. Это и есть Национальный центр возврата почты Соединенного Королевства; иными словами – канцелярия неприкаянных писем. Это здесь Ее Величество сбывает с рук Королевскую почту. Письма, что пропутешествовали по всему миру и не нашли места назначения. Бандероли, вернувшиеся только для того, чтобы выяснилось: их отправители уже переехали или умерли. Письма, отправленные в несуществующие места, несуществующим людям или почившим в бозе. В таких случаях Ее Величество милостиво позволяет нам вскрыть эту почту: поискать сокрытых лиц, отделить золото от пустого мусора.

Я – ОКО. Ответственный за качество обслуживания. Я здесь уже тридцать лет и, позвольте вам сказать, нагляделся всякого. Двести миллионов единиц почтовых отправлений в год – чуть больше, чуть меньше – проходят через мои руки. Письма с мольбами, смертными угрозами, фотографиями потерянных любимых, сувенирами, невскрытыми рождественскими открытками, недоставленными рукописями. Тут где-то в районе тринадцатой стойки лежит забытый Пикассо плюс вполне достаточно драгоценностей, чтобы проводить в последний путь умершую инфанту. А они все прибывают и прибывают, каждый день: недоставленные письма, письма без обратного адреса; бандероли и посылка с оторванными наклейками, противозаконными надписями; почта, от которой отказались адресаты, или посланная на поросшие травой заброшенные участки земли, или в старые, покинутые людьми здания. Есть письма, адресованные Богу, хотя и ни разу Им не востребованные. Множество писем, адресованных Санта-Клаусу, или Супермену, или Человеку-Росомахе. Я порой думаю, это сколько же ребятишек сидят-дожидаются, когда их герои откликнутся на призыв, пока однажды не поймут, что никто не спешит к ним на помощь. Или какое множество любящих, в отчаянии зажав в руке пузырек с ядом или кинжал, напрасно прождали ответа своих любимых. Так много мечтаний закончили свой путь здесь. Такое множество трагедий. Записки в бутылках, посланные по морям только затем, чтобы волною их выплеснуло сюда, к подножию бумажного утеса.

Хуже всего порезы о бумагу. У меня их десятки в день. Я пробовал даже некоторое время носить перчатки, но это не выглядело правильным почему-то. Эти письма уже так много претерпели. Они заслуживают, чтобы их касалась человеческая рука. Они заслуживают, чтобы их прочли, и поняли, и признали, прежде чем мы их сожжем.

Соболезнования в черной рамке, слезливые признания в любви, послушные письма из школ-интернатов, последние слова с поля сражения. У меня такое чувство, словно своим прочтением писем я каким-то образом придаю им покоя, этим чужакам, чьи слова одолели такую даль, но так и не достигли цели. То, что делаю я, намного больше просто каталогизации почты. Я – тот, кто размещает ее, тот, кто осуществляет последние обряды. Я бальзамирую воспоминания, я хранитель последнего слова.

Первыми я вскрываю, читаю и раскладываю письма, содержащие ценности. Чеки и наличные мы, если можем, возвращаем. Иногда, вскрыв конверт, можно найти адрес. Вещи средней ценности – одежду, брелоки, игрушки, книги – держим в течение шести месяцев, потом утилизируем. Часы, драгоценности, произведения искусства стараемся подержать подольше. От скоропортящегося избавляемся сразу же. Торты ко дню рождения, живая наживка, садовые растения, продовольственные товары, а однажды и коробочка с мягкими, бледными мотыльками; они, сонные, в обертке из банановых листьев и рисовой бумаги, старыми пыльными пленками проскальзывали у меня меж пальцев, возвращались к жизни на свежем, прохладном воздухе и взлетали к лампам верхнего света, где оставались, пока не умирали, падая один за другим на пол, образуя на нем коричневатые соцветия.

Кто, скажите на милость, посылает мотыльков по почте? Что они должны означать? Иногда я все еще нахожу на земле их крылышки, похожие на небольшие клочки бумаги. Опавшие крылышки замысловато украшают узоры иероглифов цвета чая. Стоит сложить их один к одному и посмотреть с большой высоты; наверное, из них можно было бы сложить какое-нибудь сообщение.

Я стараюсь не слишком утруждать себя мыслями о сообщениях, какие мог бы передать, если б только знал, куда их отправить. Когда мысли такие не оставляют – ночей не сплю. Обязанность непомерная. Я никогда-никогда не шлю писем самому себе. Возможно, это как-то связано с работой. Здесь я читаю столько любовных писем, столько посланий, порожденных ненавистью. Не хочу предавать свои мысли бумажной странице: это риск, что кто-то чужой прочтет их. Может, и по этой причине тоже я никогда не был женат. Может, знаю тот мир слишком хорошо, чтобы осмеливаться быть его частью.

Но вот на прошлой неделе что-то стряслось. Я разбирался с порцией недоставленной почты. Письма до того долго скакали туда-сюда потертыми теннисными мячиками, что пропадал весь кураж. Я уже собирался перерыв устроить, когда почему-то одно письмо в куче привлекло мое внимание. Адрес был написан от руки выцветшими синими чернилами.

Кэри Лоеве,

Манор Оукс-Роуд, 89,

Шеффилд, Южный Йоркшир, С2

Имя и адрес были перечеркнуты. На обороте теми же выцветшими чернилами было написано имя отправителя:

Лизель Блау,

Севингтон-Драйв, 29, Дидсбери,

Манчестер, М20

А позже кто-то приписал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ПРОЖИВАЕТ». И стоял почтовый штемпель Скарборо. На штампе дата: 1 июня 1971 г. Иногда такое случается. Не так это странно. Письмо теряется при пересылке. Возможно, завалилось в щель между досками пола или забилось в лоток сортировочной машины. Вины здесь ничьей нет. Такое даже не очень-то и необычно. Однако в тот раз что-то было не так. Письмо было адресовано мне.

Конечно же, совпадение. Да, когда-то мы жили в Англии. Сменили много разных адресов. В конце концов, среди такого обилия фамилий я обречен был однажды увидеть и свою. Тем не менее меня будто холодом обдало. Вроде как увидел свое имя на могильной плите.

Я вскрыл конверт осторожно, стараясь не повредить его, и заглянул внутрь.

Он был пуст. Нет, не совсем: там лежал маленький прямоугольник красного пластика с металлическими полосками на конце. Карта памяти. И фотография двух детишек на пляже. Маленькая девочка лет пяти-шести с косичками и в желтом платье. И мальчик примерно того же возраста, в плавках, несет пластиковое ведерко. Челка у мальчика длинновата, и он щурится – не от солнца, а потому, что ему нужны очки. Я узнал это сразу, как знал, что воздух там пахнет солью и свежей рыбой, а небо там отливающей серебром голубизны, все усыпанное чешуйками облачков. Все это я знал, потому что мальчиком был я. Я был мальчиком на фотографии.

Поначалу я опешил. В голове загудело, как в улье с пчелами. Откуда взялось это воспоминание? И как могла карточка со мной, еще ребенком, попасть в конверт, датированный 1971 годом, вместе с техническим приспособлением, которое не появится на свет еще десятка три лет? Я огляделся. Повсюду камеры наблюдения, чтобы обеспечить сохранность любой ценности, которая может быть обнаружена в неприкаянной почте. Только мне-то известно, где эти камеры. Известно мне и как их провести. Сунул вскрытый конверт, карту памяти и фотографию в карман комбинезона. Затем отправился на обеденный перерыв, хотя больше голода не чувствовал.

Закончил смену. Пошел домой. Еще раз глянул на фотографию. Потом сел за компьютер, держа карту памяти в руке, гадая про себя, не схожу ли я с ума. Я украл почту из сортировочной. Меня уволить могли бы за такое. Моя работа обязывает к доверию, а я всем этим рискнул – чего ради? Фотография детей лежала на клавиатуре. Ничем не примечательная обычная картинка: пляж, каких повсюду полно. Дети играют у кромки воды, не глядя в объектив. Тень на переднем плане, возможно, фотографа.

Я убеждал себя, что это не я. Этот маленький мальчик мог быть кем угодно. Пяти-шестилетний мальчишка с темными волосами, щурящийся на солнце. Но имя-то на конверте мое. Мое лицо на фотографии. И пусть я слышал шум океана, чуял запах подгорающего жира, пусть меня припекало солнце и я видел отливающую серебром голубизну неба, почему я совсем не помню маленькую девочку на пляже, а то и вовсе того, что был на этом пляже? Карта памяти была дешевенькой, без маркировки и фирменного знака. В ней мог и вирус оказаться или программа какая-нибудь вредоносная, которая загрузит в мой ноутбук незаконное порно. Выбросить бы ее надо было, подумал я. А то покоя-разума лишишься. И все же побороть себя не сумел. Мне непременно надо было посмотреть, что на той карте.

Что бы там ни было, а загрузка заняла какое-то время. Я ожидал, глядя на фотографию. Она была по качеству не очень хорошая, с этой тенью на переднем плане. Вы-то думали, что уж фотограф-то такое заметит. А они вместо этого взяли и обрамили картинку, так что половина ее в тени оказалась, а дети выглядели так, словно уже запоздало попали в верхнюю половину карточки.

Где был этот пляж? Кто была эта девочка? Неужели маленький мальчик – это и в самом деле я? У меня так мало моих детских фото. Но та, что стояла на каминной полке в старом доме моей матери, изображала маленького мальчика с челкой и в очках. Конечно же, та фотография сгинула при пожаре. Но я ее помню до того хорошо, что мог бы поклясться: лицо то же самое.

Бедная мама. Нелегко это было – поднимать детей одной. Особенно в Белфасте, в разгар всех тех волнений. Не то чтобы пожар был намеренным, конечно же – всего лишь глупый случай, что может произойти с кем угодно. Только он оставил меня один на один с враждебной страной: английский мальчик с немецкой фамилией и без гроша за душой на жизнь. Пошел работать почтальоном, а тридцать лет спустя – вот он я, в канцелярии неприкаянных писем, делаю то, что делаю. Как бы оно ни называлось.

Ноутбук издал мелодичный звоночек, сообщая, что загрузка завершена. Я глянул, что она мне дала. Фотки, с полдюжины фоток. Никакой порнографии, и то благодать. Всего лишь кучка любительских снимков. Черно-белое фото моей мамы. На ней пальто с меховым воротником, волосы распущены. Она выглядит молодой, может, лет двадцать пять, красивой и невероятно стройной. Следующее фото: дверь под облезлым названием «вид на закат – частный отель». Он мог бы быть едва ли не где угодно. И все же я знал: не где угодно. На двери номер. 87. Я знал это. Так же, как знал, что дверь была зеленой, хотя на фото и казалась черной, а порожки выложены желтой плиткой, что пахло вроде как капустой и, что еще хуже, частенько было сыро и холодно.

Откуда я узнал это? Как мог я узнать? Мотылек влетел в круг настольной лампы. Я проверил окно: оно было закрыто. А вот опять она, моя мама, в желтом непромокаемом плаще и цветастом платье. После того как мы переехали в Белфаст, она поправилась; на этом фото, подловившем ее в нежданный момент, она почти располневшая, ест сэндвич прямо в толпе. Может, это свадьба? Гулянье? Яркая мамина одежда наталкивает на такую мысль. А лицо ее все в морщинах, мрачное. Для женщины, так много евшей, она, похоже, никогда не испытывала от этого удовольствия. А потом я припомнил Оранжевый марш: ленты и марширующие отряды, полицейские кордоны, мужчина на белой лошади. У меня затряслись руки. Холодно стало. Пахло сигаретным дымом и рыбой. Я ненавидел сэндвичи с тунцом. А только их мама и взяла с собой.

«Когда же мы домой пойдем?» – спросил я.

Она строго покачала головой: «Когда я скажу».

А когда она принялась перебивать и кричать на Оранжистов в их котелках, я почувствовал, как все у меня внутри опало и ссохлось от ее голоса, ломкого от выпивки, хрипло орущего надо мной. И когда стоявшие вокруг нее стали смеяться, потом злиться и кричать: «А ну заткнись, шлюха пьяная», – а то и похуже, мне захотелось умереть… Нет, не совсем так. Мне захотелось, чтобы она умерла.

Еще один мотылек присоединился к первому на абажуре лампы. Абажур был голубым, кто-то, помнится, говорил мне, что этот цвет особенно привлекает насекомых. Еще один мотыль, потемнее, залетел под абажур. Он произвел поразительный глухой бухающий звук: мягкий и в то же время до странности зловещий. Я всегда не любил мотыльков. Даже бабочки, если к ним присмотреться, безобразны, невзирая на их великолепные крылышки. Платье моей мамы на снимке было белым с большими пятнами оранжевого и пурпурно-розового. Безобразно. Как бабочка.

«Какая разница между бабочкой и мотыльком?» – спросил я.

Она объяснила: «Мотыльки являются ночью. Они являются ночью и жрут твою одежду».

Потом я всегда боялся, что мотыльки явятся и сожрут мою одежду. Зачем им это понадобится, я не понимал. Но они всегда пугали меня своими толстыми мохнатыми тельцами, своими пропыленными трепыхающимися крылышками. Потому-то я и не открываю окна на ночь. И все же им как-то удается проникать, принося с собой такие воспоминания.

Я опять вернулся к ноутбуку и увидел, что появилась еще одна фотография. Еще одна черно-белая фотография, на которой изображен я и маленькая девочка, стоявшие на краю пирса в Скарборо и смотревшие на море. На этот раз я был в очках. Лицо маленькой девочки было повернуто в сторону.

Кто она? Я столько всего знал, а вот имени ее – нет. Знал, что были мы в Скарборо, знал, что было нам по шесть лет. Знал, что мать моя в отеле занимается взрослым делом. Взрослое дело часто требовало от моей матери встреч со странными мужчинами. Порой требовало еще и выпивок: в маленькой комнатке, где мы спали, зачастую пахло водкой. Там еще стоял проигрыватель, лежала небольшая стопка пластинок. Одна из них ввергала маму в слезы. Она называлась «Мадам Баттерфляй», опять бабочка…

Ну вот. Еще один мотылек. Махнув рукой, я смел его, пробиравшегося сквозь пыльный воздух в сторону от абажура, на котором уже, сгрудившись, ползали с дюжину других. Коричневые мотыли, белые мотыли, мотыли, похожие на обрывки газет. Откуда, черт возьми, они взялись? Что пытались мне сообщить?

«Мотыльки являются ночью, – ответил замогильный голос моей матери. – Мотыльки являются ночью, – все говорила она. – Мотыльки являются…»

В Скарборо мы жили в ее номере отеля. Иногда в дверь стучали. Моя мать всякий раз не обращала на стук внимания. Днем, если погода была хорошей, я уходил играть на пляж. У меня было желтое ведерко и лопатка. Иногда я брал с собой бутерброды. Мать убеждала меня ни в коем случае не уходить за пирс, но я любил выходить на пешеходную дорожку, играя в приключение. Стоило снять очки, и я видел Америку, вздымавшуюся из моря, как замок в облаках.

Еще один мотыль. Мне слышно их, трепыхающихся внутри абажура лампы. Я вытащил вилку из розетки в стене, но экран ноутбука светился до того призывно, что они понемногу двинулись на свет: поползли по ковру, взобрались на край стола, один устроился на экране, распластав мягкие ворсистые крылышки, как отрез бархата.

Я пошел на кухню проверить окна. Оставил там включенным верхний свет, чтоб мотыльки на него отвлекались. Воздух уже кишел мотыльками: равномерно кто-то из них проходился, как кисточкой, по моему лицу, расписывая его в их цвета.

«Мотыльки являются ночью, – говорила она. – Мотыльки являются…»

Мне припомнилась пуховка для пудры, то, как мать садилась на окно, делая себе макияж, глядясь в крохотное карманное зеркальце. Мне ее макияж не нравился. Я воспринимал его каким-то маслянистым и обсыпанным, вроде сахарной пудры на пончике. А еще духи были, какими она пыталась отбить запах водки и дыма, их аромат был сладостным, опасным, как горящая веревка и Ночь костров[6].

Вот так. Мотыльки улетят прочь, а позже я их спрысну чем-нибудь ядовитым. Закрываю дверь кухни и жду, пока они не опадут соцветиями. Вернулся к ноутбуку, смел с экрана дюжину мотылей и увидел самого себя и маленькую девочку: стоим на тротуаре, держась за руки. Еще одно черно-белое фото, лица наши повернуты в стороны, и все же я знаю, что на ней бледно-розовое платье в серую полоску, что в моих сандалиях полно песка и что мы уже решили убежать. Может, в Америку, а может быть, просто останемся на пирсе, питаясь мороженым, леденцами на палочке и рыбой с жареной картошкой, завернутой в газету. Почему нам хотелось убежать? Теперь уж и не совсем помню. Моя мать была в отеле с одним из своих деловых партнеров: мужчиной в костюме и с красивым лицом, он звал ее не тем именем, какое она носила.

Лизель Блау. Оно вот оно, прямо на конверте. Как мог я позабыть это? Оно прямо у меня под носом. И звучало оно знакомо – даже тогда, хотя я и не знал почему. Конечно же, это еще и немецкое имя, пусть мы больше и не говорили по-немецки. К тому времени даже Ома Лоеве сошлась до яркого пятнышка в памяти, вроде точки на экране арендованного телевизора, когда выключишь изображение.

Ома. Давным-давно я уже и помнить ее перестал. Я совсем забыл немецкий, конечно же (утратил его много лет назад вместе с большинством своих воспоминаний), но теперь я почти слышу ее голос и песни, какие она мне пела. Еще один мотыль уселся на экран. Тени от него загородили маленькую девочку. Фотография была снята с передержкой, мы с нею были высвечены и обрисованы с балансирующей на контрасте четкостью. Я смахнул мотыля: от него по всему экрану остался словно пудры мазок. А потом я оказался там: с Лизель Блау, с Омой, с тем днем у моря, с криками чаек, запахом брызг, ощущением камешков под подошвами и отливающей серебром голубизной неба.

И Иззи. Там была Иззи. Так ее звали. Моя маленькая подружка с волосами, собранными в хвостик, и в полосатом платье. Иззи Лоеве, которую Ома привезла из Германии повидаться со мной, проделала, разыскивая нас, путь через море, из города в город. Мы играли вместе больше трех недель, пока мама занималась со своими бизнесменами, и Ома наблюдала за нами с деревянного помоста, держа на коленях вязанье, а в пластиковом пакете бутерброды – немецкие сосиски с черным хлебом, Schwarzbrot.

Мотыльки опять полетели. Я слышал их крылышки. Кухонная дверь, должно быть, опять открылась. В свечении голубой полоски в воздухе нарастал мотыльковый поток. Трубка была старенькая, часто мигала, и их тельца трепыхались, летя на свет с бездумной, жуткой настырностью, жужжа и обжигая на свету крылья, и кучками тряпья падали на пол. Я снова обернулся к экрану ноутбука, а там было небо, та самая отливавшая серебром голубизна, что висела над нами все лето, как драная занавеска, и Ома, по-прежнему сидевшая на ступеньках частного отеля, дожидаясь, пока мама заметит.

Она звала меня Карлином. Таким было мое имя. Кэри – это американское. Моей матери нравились американские имена. Ей казалось, что они современны, изысканны. Она сменила Лизель на Лайзу, когда мы переехали. Теперь мы были Гэйл и Кэри Лоеве. Фамилию она произносила как «Лоув», хотя на самом деле это было что-то вроде «Лёва». Только мама не желала этого помнить. Чем меньше оставалось в нас немецкого, тем лучше. Если, случалось, у меня вырывалось что-то (слово, имя, история какая), она, бывало, очень сердилась. Иногда даже кричала. И так я скоро научился быть англичанином, как позже выучился быть ирландцем. В общем-то какая разница? Имена на конвертах, пересланных из десятков разных адресов. Снимки на карте памяти – почтовые открытки из далекого прошлого.

Иззи вообще не говорила по-английски. Это было нормально: я понимал. Хотя мама и перестала говорить по-немецки, я все еще знал немало слов. А мы с Иззи умели понимать друг друга, даже не выговаривая ничего вслух. Знаю, звучит безумно. Только когда вы юны, все возможно. У Иззи были голубые глаза, как и у меня, хотя она могла разглядеть весь белый свет до конца. И волосы у нее были темными, как у меня, и, когда улыбалась, она была прелестна.

Лучшие идеи всегда принадлежали ей. Она всегда верховодила в наших играх. Иззи была сообразительна, она никогда не плакала, когда большие дети прыгали на наши песчаные замки. Вместо этого она укладывала камни в башни, втыкала палки по сторонам рва, и, когда большие дети приходили снова, они сбивали, ранили себе ноги, хромая, ковыляли прочь и никогда больше не возвращались. Так вот, в то лето, пока мама была в отеле, мы с Иззи вместе играли на пляже. Играли мы в любителей приключений, разглядывая мир с самого конца пирса. Мы отыскивали морские звезды, кусочки черного янтаря и прятали пиратские сокровища.

А потом наступил день, когда объявился бизнесмен с красивым лицом, заговорил с мамой по-немецки и обращался к ней по имени, которое уже исчезло. Мы слышали не много, однако крик выдал нам, что дело, должно быть, пошло не так. Ома дала нам по пирожному из своей коробочки для бутербродов и сказала, что все обойдется: это взрослые дела. Но потом мужчина с красивым лицом бегом примчался на пляж, гортанно выкрикивая по-немецки:

– Wo is Karlin? Wo ist mein Sohn?[7]

Тогда-то мы и поняли, что все это была ловушка. Понимаете, Ома вызвала моего отца. Мужчину, от которого моя мать давно, еще в Германии, сбежала, забрав с собой маленького сына. Мама сама рассказала мне эту историю – годы спустя, когда я вырос, – как пришлось ей делать выбор между двумя своими малыми детьми и как она выбрала того из двойняшек, мальчика, что был слабее и больше всего нуждался в ней, а Изабеллу оставила на попечении бабушки с отцовской стороны.

К тому времени я уже много лет жил в Белфасте. Совершенно забыл и Ому, и Иззи, и тот день у моря в Скарборо. Да что там, я даже забыл, что у меня была сестра-двойняшка, пока мама о ней не заговорила, ведь мама была пьяной; а когда она пьянела, то, случалось, правда срывалась у нее с языка.

«Они являются ночью», – говаривала она. Мотыльки, а иногда и воспоминания. Воспоминания о нашей старой жизни и о сестре, оставленной мною там. Иззи Блау, с которой мы провели счастливейшее лето в моей жизни и которая умерла, когда Ома согласилась позволить своему сыну (после года лечения, обучения умению контролировать свои эмоции и раскаяния) взять без присмотра с собой дочь на денек на побережье.

Ей было шесть лет. Мама не знала, что вызвало в нем такую ярость. «Ярость в нем всегда жила, – сказала она. – Потому-то я и сбежала». На этот раз ярость его выбрала особый объект для сосредоточения. Наверное, моя сестра пыталась отбиться. Она была крепче меня. Как бы то ни было, он попытался сделать вид, будто произошел несчастный случай: мол, кто другой совершил злодейство, – только никто ему не поверил. Имя Конрада Блау запестрело в новостях. Моя мать вернула себе девичью фамилию. И я рос с яростью в душе, сам не зная почему, пока мать не объяснила мне: «Ты так похож на него, – говаривала она. – Всегда был».

Такое пугает. Мать, должно быть, заметила выражение моего лица, поскольку отвернулась, закурила сигарету и выговорила: «Не будь таким, Кэри». А я спросил: «Почему же ты сестру оставила? Когда знала, какой он?» Она беспомощно повела плечами. Годы потворства своим слабостям сделали ее жирной: если я ударял ее, то от ударов бледная ее плоть рябью исходила. Помнится, как-то я ударил ребром своей лопатки по тельцу медузы (у него был тот же оттенок бледности), мертвому и беспомощному на песке.

«Я сделала это ради тебя, Кэри, – сказала она. – Иззи была сильной. Она бы не выросла похожей на него».

«Иззи не выросла совсем».

Мать принялась плакать, как я и знал, потянулась к стоявшей сбоку бутылке. А после этого случился пожар (риск его всегда есть там, где курят в постели) – и я остался один в этом мире. В восемнадцать лет. И некуда было податься, кроме места, где все вернется – под конец.

На экране появилось последнее фото, более современное по виду, чем остальные: будто вчера снятое. Группа людей, поднявших взгляды, у некоторых в руках цифровые фотоаппараты. На лицах у людей тени озабоченности, а за их спинами можно разглядеть палисадник Национального центра возврата почты, отраженный в дьявольском свете…

Экран ноутбука сплошь покрылся мотылями. Я попробовал смести их в сторону рукой. От их черноватых крыльев на экране остался след, скрывший из виду лицо моей матери. И все же это была она, уже постаревшая, волосы ее из соломенно-золотистых сделались белыми и были стянуты в старушечий хвостик. Больше чем через тридцать лет после своей смерти она, похудевшая в сравнении с тем, что мне помнилось, смотрела (с фотоаппаратом в руке) с места, где произошло несчастье.

Это было неделю назад. А что теперь? Мотыльки – мотыльки повсюду. Трепыханье их крылышек походит на звук пламени в окне. Всю эту неделю я не был на работе. Знал, что и там окажутся мотыльки: они усыпали лампы верхнего света, отбрасывая вниз гигантские тени. Едкая пыль на всем: на моей коже, на моей одежде, на моих вещах. Их пухлые и мохнатые тельца свисают с потолка роскошными гирляндами, от них исходит звук – выпас овец в поле белого шума.

«Мотыльки являются ночью», – говорила она. В этом случае их голод не утолить одним только моим гардеробом. Они ползут мне в уши, в волосы, они лезут из ящиков и чемоданов. Я уже пробовал бежать. Но мотылькам всегда удавалось меня догнать. Даже в этом пансионе мотыльки уже повсюду: слетаются в стаи с теми воспоминаниями, которые смеют являться только ночью.

Я считал себя в безопасности в почтовом помещении. Там было тихо и спокойно. Там я укладывал неприкаянных на покой, подальше от призрака моей матери. Однако матери, как мотыльки, являются ночью, а теперь моя мать повсюду. В моей постели, в моей одежде, в моей голове: поедом ест меня изнутри.

Вообразите себе склад в Белфасте. Вообразите канцелярию неприкаянных писем. Мили и мили воспоминаний, надежно упрятанных в конверты. Континенты бумаг, ожидающие, что их откроют. И во всех них эти самые мотыльки: зажатые между страниц, мучимые голодом, что гложет пуще мести. Вскройте меня после этого – и внутри меня не окажется ничего, кроме праха, праха и крылышек миллиона мотыльков, миллиона пропавших воспоминаний.

Вообразите, что ко всему этому поднесена спичка в темноте, в полночь. Вообразите, что набираете код на дверном замке, заходите через боковую дверь. Вообразите тишину этого места, как в усыпальнице. Мою мать, стоящую там, всю в пыли и бархате. «Мотыльки являются ночью», – говорит она. Только ночь бесконечна.

Когда я чиркаю спичкой, она клубящимся облаком устремляется ко мне. Пытаюсь повернуться и бежать, но мотыльки нисходят на меня. И когда мы летим к пламени, она держит меня в нежных своих объятьях и шепчет:

«Милый мой. Мама здесь».

Элисон Мур

Художественная проза малых форм Элисон Мур вошла в различные антологии, включая «Избранные лучшие рассказы Британии», «Лучшие британские ужасы» и «Призрачная книга рассказов-ужасов». Подборка из ее дебютного сборника «Довоенный дом» и другие рассказы передавалась по Би-би-си на «Радио 4 Экстра», а заглавный рассказ удостоен литературной премии для молодых писателей.

Ее первый роман, The Lighthouse («Маяк»), вышел в 2012 году и вошел в шорт-лист премии Букера и национальных книжных премий, удостоившись премии Маккиттерика за первый изданный роман. Второй роман, He Wants («Он желает»), был издан в 2014 году. Оба романа (и «Маяк», и «Он желает») были признаны Книгами года журналом «Обсервер». Третий ее роман, Death and the Seaside («Смерть и берег морской»), вышел в свет в августе 2016 года. www.alison-moore.com.

Элисон Мур

Заграница

«Прошлое – это страна за границей».

Л. П. Хартли «Посредник»[8]

Карла знала Лукаса, когда они были еще детьми. Лукас хотел стать изобретателем, делать такие штуки, чтоб с кнопками (нажимать) и рычагами (тянуть), машины, шипящие электричеством. Они были все еще очень молоды, когда общение прервалось. Она частенько думала о нем годы спустя, и всякий раз он виделся ей мастерящим что-то в саду под навесом, или проводящим какой-то опыт в лаборатории, или стоящим у черной доски, сплошь покрытой чем-то невозможно математическим, хотя сам Лукас в ее воображении всегда оставался мальчиком, вмерзшим во времени с самых 1940-х годов.

Любой насвистывающий или хрустящий пальцами вызывал у нее мысли о Лукасе, так же как и игрушечные пистолеты и салюты, когда холодный воздух полнился запахом серы.

Он все еще, полагала она, живет в Германии, тогда как она переехала в Лондон со своей мамой-англичанкой. Как-то летом (она еще подростком была) Карла послала ему открытку, но так и не получила ответа. Ныне она могла бы ввести «Лукас Бирхлер» в интернет-поисковик – и пусть бы тот разыскивал его для нее, но в те времена ничего такого не было. К тому времени, когда в конторе, где она работала, на смену пишущим машинкам пришли компьютеры, она уже готовилась к пенсии.

Карле перевалило за семьдесят, когда она опять увидела Лукаса в фойе испанской гостиницы. Она отдыхала там и заметила, как прибыл пожилой мужчина в мягкой фетровой шляпе, опиравшийся при ходьбе на палку. Несмотря на его возраст, стоило мужчине поставить чемодан и хрустнуть пальцами, как Карла уверилась, что это он, еще до того, как услышала фамилию, которую тот назвал регистраторше, – «Бирхлер».

За ужином Карла рассказывала Лукасу о своей жизни в Лондоне, своей карьере секретаря и о своем покойном муже, а Лукас поведал Карле о своей работе физика, о проделанном исследовании, статьях, какие опубликовал в научных журналах.

– Я так и знала! – воскликнула она. – Пожалуйста, скажи мне, что у тебя есть изобретательская мастерская!

И он сказал, что она у него есть.

– Я помню все-все, что тебе хотелось изобрести, – призналась она. – Ты хотел создать робота, который делал бы за тебя домашние задания.

Лукас засмеялся, согласно кивая.

– У тебя были планы построить всякие разные машины.

– Кое в чем я преуспел, – сказал он.

– Да, – кивнула она. – Боже мой, так и кажется, что ты для себя очень и очень постарался. Нам еще стольким нужно поделиться друг с другом. Ты сколько намерен пробыть здесь?

– Две недели, – сказал Лукас. – Мне рекомендовано не утруждать себя.

– Так и делай. – Карла похлопала его по руке. Лукас казался ей одним из тех людей, у которых никак не получается отдых, даже если забираются в такую даль, как этот пляж: голова его, считала она, все равно окажется там, в лаборатории или изобретательской мастерской.

Они поговорили о своем родном городе. Выяснилось, что Лукас со своей матерью уехали оттуда вскоре после отъезда Карлы и ее матери. Тогда уже отцы обоих пропали неизвестно куда.

– Среди вещей моей матери, после ее смерти, я нашла любопытные старые фотографии. Их было штук шесть, черно-белые хранились в конверте с надписью «Люцерна, 1941». На одной, по ее словам, изображены какие-то мужчины возле гостиницы «Шлюссель». На другой – мужчины и машины, собравшиеся на горной дороге, а на обороте этой карточки кто-то написал: «ТАМ, ГДЕ ЭТО БЫЛО РЕШЕНО».

– Я так полагаю, эти фотографии сделал мой отец, и подумала, что одним из мужчин мог бы быть твой отец, только я не настолько хорошо его помнила, чтобы убедиться в этом. А сейчас, увидев тебя, поклясться готова, что один из тех мужчин был либо твоим отцом, либо твоим дедом. Есть на фото один мужчина – его видно уходящим от гостиницы «Шлюссель» и среди сборища на горной дороге, – вылитый ты, вплоть до мягкой шляпы и палки для ходьбы.

– Правда? – оживился Лукас. – Это очень интересно.

– Фотографии у меня дома, в Лондоне, – сказала Карла. – Могу прислать тебе копии, когда вернусь, но мне бы очень хотелось посмотреть их вместе с тобой. Ты бываешь в Англии?

Лукас ответил, что планов оказаться в Англии в обозримом будущем у него нет.

– Ничего, – сказала Карла. – Я тебе их по почте пришлю.

В тот поздний вечер Лукас зашел к Кларе в номер. Сидя на краешке ее кровати в кругу света от прикроватной лампы, он расспрашивал ее про фотографии. Она разглядывала их много раз и могла поведать о самых разных подробностях, вроде того, что около гостиницы и на горной дороге моросил дождь: мужчины были в пальто и держали большие черные зонты; а на одном снимке был прибывающий паром с названием «Рига», на часах паромного причала можно было разобрать время, на стене – табличку с названием улицы, Лёвенграбен, а еще номер на одном из «жучков-фольксвагенов» на горной дороге.

Когда Карла рассказала ему все, что помнила, Лукас пожелал ей спокойной ночи и вернулся к себе в номер.

Утром Карла позвонила дочери, объяснила ей, где найти те самые фотографии, и попросила выслать их на адрес гостиницы, чтобы они с Лукасом смогли посмотреть их вместе. Пересылка должна была занять всего несколько дней.

Карла разыскивала Лукаса за завтраком, чтобы сообщить ему, но того за столиками не было, в тот день он вообще ей нигде на глаза не попадался, как и на следующий. Когда фотографии пришли (найденные и отправленные без задержки, с запиской в конверте: «Они были именно там, где ты и сказала»), Карла обнаружила, что Лукас уехал. Его багаж, как она выяснила в бюро регистрации, был отправлен в гостиницу «Шлюссель» в Люцерне.

Карла попросила регистраторшу найти номер той гостиницы и позвонить туда. Поначалу добраться до Лукаса не удалось: вероятно, он еще не прибыл, – но спустя несколько часов ей позвонили из гостиницы «Шлюссель» и соединили с Лукасом. Карла набросилась на него:

– Ты что там делаешь?

– Я в Интернет заглянул, – прозвучало в ответ, – и увидел, что гостиница все еще на том же месте. В «Советнике путешественника» она на хорошем счету.

В трубке Карла расслышала какую-то возню вокруг него.

– Что там такое? – спросила она.

– Это мой багаж доставляют, – объяснил он. – Я сюда только что вселился. По пути я заехал домой забрать кое-что. Багажа у меня довольно много, среди вещей есть и несколько нескладных.

– Так вот, я только что получила те фотографии. Попросила дочь переслать их сюда. Ты собираешься вернуться?

– Не совсем уверен, – ответил Лукас.

– Так, а в Люцерне надолго задержишься?

– Неопределенно.

Лукас был раздражен. Карла положила трубку и взглянула на пакет с фотографиями, который держала в руке. Она пошлет их ему.

У себя в номере она воспользовалась гостиничными почтовыми принадлежностями, указала на конверте адрес Лукаса в гостинице «Шлюссель» и вложила пакет с фотографиями. На почте она побывала до обеда. Не дождавшись отклика от Лукаса, сама позвонила в «Шлюссель», где ей сказали, что м-р Бирхлер из гостиницы выбыл.

– Выбыл? – переспросила она. – Куда выбыл?

– Точно не знаю, – ответила регистраторша, – но он предупредил, что вы можете позвонить. Сама я не видела, как он уезжал, но он уехал, хотя и оставил в номере многое из своих вещей. Среди оставленного оказались несколько предметов какого-то громоздкого оборудования и несколько книг: «Немцы против Гитлера: Заговор Штауффенберга»[9], «Сопротивление внутри Третьего рейха» и «Заговоры с целью убить Гитлера: Свидетельство Фабиана фон Шлабрендорфа». Сейчас это хранится в гостиничной камере забытых вещей.

– И вы даже не представляете, куда он отправился? – спросила Карла.

– Думаю, куда-то очень далеко отсюда, – сказала регистраторша. – По-моему, куда-то в место, знакомое ему, еще когда он маленьким был.

– Значит, наверное, в Германию, – предположила Карла. – Его возвращение ожидается?

– Вообще-то сказать не могу, – ответила регистраторша. – Только вечно держать его вещи в камере мы не будем.

Карла спросила про фотографии: прибыли ли они вовремя, чтобы м-р Бирхлер увидел их, но служащая гостиницы не могла с уверенностью сказать, что получил, а чего не получал м-р Бирхлер до отъезда. Карла оставила ей свои данные для связи, в том числе и в ее собственном отеле в Испании, чтобы Лукас при случае мог отыскать ее и чтобы она рано или поздно могла бы вернуть себе фотографии.

На самом деле этот пакет в гостиницу «Шлюссель» доставлен не был, он все еще был в пути. Когда же он прибыл, регистраторша, видя, что Лукас Бирхлер среди постояльцев не значится, еще до того, как припомнила фамилию, написала на конверте «Unbekannt!» и «NACHSENDEN», а потом, вспомнив, прибавила: «INS AUSLAND VERZOGEN»[10]. Она вернула конверт на почту, чтобы его переслали в испанский отель, адрес которого был отпечатан на лицевой стороне.

Карла тем временем находилась на борту аэроплана, которому предстояло доставить ее обратно в Лондон. Больше она вестей от Лукаса не получала, зато была очень довольна, что после стольких лет встретилась с ним и получила возможность кое-что о нем узнать. Ее настолько приятно позабавило, что у Лукаса и в самом деле есть изобретательская мастерская для создания тех машин, о каких он говорил все время: всякая всячина, от домашней прислуги-робота до той, которую он всегда называл своей большой затеей, – машины, способной перемещаться во времени. Когда-то он только о том и говорил.

Карла еще тогда заметила, что если бы могла вернуться в прошлое, то хотела бы оказаться Джин Харлоу, целующей Кларка Гейбла[11], на что Лукас ответил, что перемещение так не действует. Самого его в то время интересовало, можно ли вернуться назад во времени и изменить прошлое. А если нет, говорил он, по крайней мере, можно постичь что-то, побывав там. Карла, пристегивая себя к самолетному креслу, припомнила, как слышала чье-то утверждение по радио, что большинство людей, имей они возможность перемещаться в прошлое, вознамерились бы отправиться туда, чтобы убить Гитлера. В сознании ее всплыла картинка: Лукас в мягкой фетровой шляпе, с палкой для ходьбы в руке уходит из гостиницы «Шлюссель», выглядя точь-в-точь как мужчина на той фотографии. Подумала, увидит ли она Лукаса еще когда-нибудь, и вдруг догадалась, что больше никогда.

Кристофер Фаулер

Кристофер Фаулер – автор более сорока романов и сборников рассказов, в том числе и «Брайант и Мэй», повествующих о приключениях двух сыщиков золотого века в современном Лондоне. В 2015 году он удостоен премии «Кинжал в библиотеке», присуждаемой Ассоциацией авторов криминальных романов. Недавно вышли его роман ужасов The Sand Men («Песочный человек») и Bryant & May: Strange Tide («Брайант и Мэй: Странный поток»). Среди других его творений – видеоигры, комиксы и пьесы. Он ведет еженедельную колонку в воскресных выпусках «Индепендент», а живет на Кингз-Кросс в Лондоне или в Барселоне.

«Когда я писал в «Песочном человеке» о владельцах футуристического курорта, пытающихся внести порядок в мир хаоса, мне никак не удавалось всецело предаться апокалиптическому настрою, так что, получив письмо от Конрада, я увидел в нем ту возможность мирового краха, которой доискивался… То есть письмо едва не оказалось невостребованным, поскольку я позабыл, что шлет его Конрад, и скинул в кучу ненужной почты, которой скопилось на целый мусорный бак в рост человека. Мне пришлось залезть туда после того, как я осознал, от кого это письмо. Вот так, как и в рассказе, мой упорядоченный мир стал местом хаоса».

Кристофер Фаулер

Грядущие чудеса

Вся жизнь Роя Брука проходила на заседаниях и совещаниях.

В ожидании очередного он сидел на семнадцатом этаже гостиницы «Атлантика» в зале заседаний Совета и подрагивал от навеваемого кондиционером холода. Вместе с ним за ореховым столом заседаний было пять старших инженеров, сжимавших в ладонях остывшие кружки с логотипом кофе «Старбакс». Собрали их, чтобы определить, отчего строительство гостиницы не завершено в положенный срок. «Скайп» помог установить телемост с главами консорциума в Гуанчжоу.

– Взглянем на проблему в перспективе, – произнес Макивой, инженер из Лестера, с мягкими чертами лица, чей усыпляющий тон понуждал добираться до любого неотложного решения ползком. – За последние три месяца у нас случилось тысяча триста неполадок. Главным образом обрывы сети, отключения, короткие замыкания и перегоревшие трансформаторы. Наш допуск на ошибку установлен на уровне четырехсот в месяц. Я пытаюсь объяснить невыполнение плана и не в силах придумать ничего лучше, чем то, что мы имеем дело с негативным человеческим фактором.

– Проблема электрическая – чисто и просто, – возразил Джим Дэйвенпорт, один из самых старших инженеров гостиницы. – Барахлит что-то крупное. А значит, это или главная подстанция, что вряд ли, или неверно проложенная проводка ниже уровня земли.

Худшей новости Джим поведать никак не мог: мраморное основание пола (стоимостью почти в миллион фунтов) было положено на всю электропроводку и цепи оптико-волокнистых кабелей, которые были захоронены в глубине, исходя из предположения, что никому не понадобится касаться их по меньшей мере лет десять! Разгорелся спор: обмен (обстрел) доводами шел больше часа. Рой говорил редко, но когда говорил, слушали его все.

– Штат вы увеличивать не намерены и запуск не отложите, так что необходимо подтянуться, а стало быть, ввести более длительные рабочие смены. Вы как считаете, мы такое потянем?

Макивой взглянул на расчеты на своем планшете:

– Это прямо сыграет на руку профсоюзам.

Наконец было решено сделать еще перерыв на кофе. Рой, у которого вся спина задубенела от холода, нагоняемого системой воздухообмена, поднялся и подошел к широченному окну, выходящему на площадку. Он думал об открытии курорта, назначенном на завтрашний вечер, о том, сколько им удастся укрыть от глаз общественности. Работу с не очень крупными косметическими элементами, вроде наружного освещения и зеленых насаждений, можно завершить в несколько часов перед открытием, пусть даже объектам покрупнее придется подождать. Инновационные методы помывки стен требовали привязки зданий по карте, озеленителям понадобится уведомление о переброске по воздуху полностью зрелых фиговых пальм на подготовленные места с автоконтролем влажности. И все же он по-прежнему представлял себе, как приблизительно все это можно состыковать. Будут новые всплески паники и сорванные сроки, но вполне можно ожидать, что все встанет на свои места через неделю после запуска, при условии, что больше не будет никаких отключений.

– Слышь, Рой, – окликнул Дэйвенпорт от двери. Мертвенно-бледный цвет посеревшего лица делал его ходячим воплощением напряженки со сроками. – Ребята провели опрессовку секции трубопровода с толщиной стенки на три миллиметра больше, чем в трубах, что мы проложили, – сообщил он, – все выходные дни прессовали – и ничего, ни на волос ни единой трещины. Неполадки, видно, в чем-то другом.

– Полагаешь, дело вообще не в трубах? – спросил Рой.

– Тогда как сточные воды добрались до выпуска канализационного коллектора?

– Проверки показали, что стоки не были очищены, так? Это значит, они не проходили через предварительные и вторичные очистители, баки аэрации или осушители. Так что неполадка где-то на более раннем этапе, еще даже до того, как начала работать система удаления отходов. Единственная связка там – это сепаратор между стоком и внутренними водотоками.

Система управления канализационной сетью «Атлантики» была призвана стать одной из самых успешных в мире и предусматривала восемь раздельных ступеней очистки, в том числе питаемые солнечными батареями микрофильтрацию и аэробную обработку, в ходе которых бактерии и простейшие поглощали биоразлагаемые материалы. В конечном счете предстояло ультрафиолетовое обесцвечивание для разрушения органических загрязняющих веществ и уничтожения микробов. Это означало, что гостиница будет способна осуществлять рециркуляцию уже использованной воды практически без потерь, при том, что проживающие о том и не догадывались бы. Модель, которой стали бы следовать все курорты. Когда продаешь людям мечту, думал Рой, им ни к чему знать, как эта мечта действует.

– У тебя есть время заглянуть на очистные? – спросил Рой.

Дэйвенпорт, казалось, заколебался.

– Ты же знаешь, Рой, я нынче в основном занимаюсь противопожарными системами. У меня к тем установкам даже допуска нет. – Дэйвенпорт по специальности был инженером-проектировщиком, но посчитал эти обязанности непосильными для себя. – Мне может нагореть просто за то, что я оказался там.

– Об этом я не подумал. Да, мог бы сам сообразить.

Рой проводил взглядом Дэйвенпорта, припустившего по служебному проходу, потом по пожарной лестнице спустился в подвал в пункт управления и, открыв стальную дверь, вышел в насквозь промерзший первый подземный этаж здания.

Радж Джаяраман сидел в одиночестве в полумраке, держа в левой руке тако, свернутую в трубочку лепешку с начинкой, и выстукивал пальцами правой руки что-то на клавиатуре. Заплетенные в косичку волосы свисали у него за спинку кресла и заканчивались гроздью разноцветных деревянных бусин.

– Привет, Рой. Тащи себе стул, если сумеешь его найти. Добро пожаловать на подвергшийся сокращению объект.

– А где все?

– Их распустили. – Грузный молодой эколог, получивший в университете Бангкока специальность по управлению экологическими ресурсами, ныне занимался тем, что целый день пялился на компьютерные мониторы, отслеживая прохождение гостиничных отходов. – Ты разминулся с парой наших друзей из Гуанчжоу. Они притащили с собой команду по резервам производительности и пришли к выводу, что у нас излишки штатов.

– Так, и кто остался?

– Один лишь я, браток.

– Безумие какое-то. А чем ты занимаешься, когда смена кончается?

– За дело берется программа. Она вламывается, даже когда я пописать ухожу. Дошли до той точки, что теперь я здесь совсем не нужен.

Не считая ситуаций вроде этой, подумал про себя Рой.

– У тебя нет никаких неполадок с сепаратором? Мы все никак не сообразим, почему неочищенные сточные воды попадают в океан. Малышне завтра придется плавать среди множества дохлых рыб.

– Ты мне рассказываешь! – хмыкнул Радж. – Я провел диагностику каждого квадратного сантиметра этой штуки и ничего не обнаружил. По-честному, это неправда. Вот что я нашел. – Он выбрался из своего плетеного кресла и потряс в воздухе пластиковым пакетиком. – По-твоему, это что?

На стол лег небольшой щербатый бежевый предмет в форме неправильной сферы, пористый, как комок затвердевшей пены кофе латте.

– Магматическая порода, – сказал Рой. – Остывшая лава. Вот только местность эта не вулканическая. Понятия не имею, чем еще это могло бы быть. Может, старый метеорит? Тут они по всему побережью набросаны.

– В этом, может, и закавыка.

– Никоим образом это не способно пробиться через систему фильтрации и создать трещины в трубе.

Радж положил на стол тако, вытер пальцы и ладонь о футболку:

– Верно, если только это не было органикой, чем-то гибким и живым. Потрогай.

Рой ткнул указательным пальцем, рассчитывая упереться в твердую поверхность камня. Ноготь его вошел внутрь по самую надкожицу. Инженер торопливо убрал руку.

– Что за дрянь?

– Твоя догадка моей под стать. От этой штуки несет аммиаком, но, может, просто пропиталась. Эта – не одна. Они тут повсюду, сразу же под системой труб «Атлантики». Когда топографы их впервые подобрали, я подумал, что попросту гравий вижу. Потом я взял картинку пошире и обнаружил миллионы таких штук. Говорю как есть: миллионы.

– Прежде их там быть не могло.

– И я о том же.

– И что они творят?

– Не знаю. Ничего. Если они способны двигаться, то я этого не заметил. Мне только то и известно, что они влажные на ощупь, воняют и, если убрать их с земли, через несколько часов твердеют. Я послал образец Лиз Пибоди в Исследовательский Центр морской биологии и экологии Плимутского университета, но никакого ответа до сих пор не получил.

– Только не говори мне, что ты Королевской почтой воспользовался.

– Понимаю, что я кретин. Поздно было.

– Тут всякой техники на два миллиарда евро, а ты прибег к услугам почты времен королевы Виктории!

– А что еще мне было делать? Эта штука должна была физически попасть в Центр. Лиз – единственный специалист, кого я знаю, способный сказать нам, природный это объект или сотворенный человеком.

– Что значит сотворенный человеком?

– Я подумал об утечке какого-нибудь побочного продукта.

– Ты, надеюсь, команде из Гуанчжоу ничего об этом не говорил?

– Нет, браток. Хочу продержаться в своем кресле как можно дольше.

– Тебе попадались трещины в трубах?

– Нет, я ж тебе говорил, мое дело сидеть вот тут, перед экранами – и ничего больше. Если б это было чем-то простеньким, вроде залипшего клапана, это бы уже тут было замечено. – Радж ткнул пальцем в монитор. – Тогда поток сам собою перенаправился бы. Но этого не было, так что, должно быть, произошло два сбоя.

– Ты это о чем?

– Какой-то физический огрех с одной из сточных труб и одновременно сбой, не позволивший зафиксировать это в диагностике.

– Такого как бы быть не может, так?

– Если только что-то не так с программой и мы этого не замечаем, так что, когда неполадка на самом деле случается, мы ее не видим. Из-за той самой штуки.

– Ты хочешь сказать, нечто в духе этих идиотских Куотермассовых[12] скальных обломков из космоса, которые способны проникнуть внутрь сквозь трещину в волос толщиной и одновременно блокировать электронные выводы данных? Иисусе, Радж, не вернуться ли нам в реальный мир? Вся система может полететь, а ты этого и не заметишь. Ты в управлении с кем-нибудь говорил об этом?

– Обещают поручить кому-то проследить за этим, только пока никаких признаков действия. Мне странным казалось, что ничего – совсем-совсем ничего – не указало на сбой, но это за пределами моей сферы.

Роя, считавшего, что гостиница прежде всего управляется сложной сетью дублирующих друг друга компьютерных программ, всегда удивляло, как мало у них под рукой технических специалистов. Вера компании в технику была трогательной, однако, по его мнению, едва ли заслуженной.

– Если чужеродное тело попадет в канализационный стояк (а такое случается, когда температура подводит, потому как эта штука начинает отвердевать, если та падает всего на несколько градусов), то оно должно бы появиться вот тут, но вчера… – Радж осекся, вдруг сообразив, что разговаривает с сотрудником из другого департамента.

– Я не собираюсь ни о чем болтать, Радж. Сказанное остается в этой комнате, окей? Я так полагаю, мимо твоего внимания не прошло, что до запуска остается меньше двадцати четырех часов. Тебе непременно надо сейчас же позвонить Элизабет и получить прогноз, если исходить из того, что посылку она получила.

– Я пробовал звонить, но нарывался на автоответчик… тем временем я следил за регуляторами в первичных осадочных емкостях. Если одна из них выйдет из строя, весь курорт окажется по колено в дерьме. Дело в том, что сюда сигнал об этом не попадет. Если возникают неурядицы, они остаются невидимыми. Экраны показывают, что все чисто и нормально. Так вот, я допустил намеренный сбой, который смог бы засечь. – Он указал на соответствующий монитор. – И ничего. Странно, это уже вовсе из ряда вон.

Рой вглядывался в диаграммное изображение трубопроводов и проводки, представленное в трехмерной матрице синих, зеленых и желтых кривых, но не видел того, что видел Радж.

– Здесь нет совсем ничего необычного?

– Будь мне позволено, – сказал Радж, – я бы предположил, что той штуке удалось заморозить программу и переписать ее, только не могу понять – как. Вот дрянь-камень!

– Хорошо-хорошо, попробуем рассмотреть это логически. – Рой медленно выдохнул, давя ладонями на грудь и начал сначала: – За три года, пока строился этот гостиничный комплекс, никто не сталкивался с чем-либо геологически необычным.

– Не сталкивался, в том-то и дело, – кивнул Радж. – Не думаю, чтоб эти штуки тогда были.

– Тогда откуда же, черт побери, они взялись? – Радж нерешительно вытянул указательный палец к потолку, потом опустил его, направляя к земле.

– Отлично, значит, у нас ком лавы с биоэлектрической чувствительностью роет себе нору под самой большой курортной гостиницей, когда-либо открывавшейся в нашей стране. Отличное время выбрал, отдаю ему должное. – Он с сомнением глянул на пористый камешек. – Попрошу кого-нибудь спуститься и взглянуть – негласно. Так никто в беду не попадет. Только… в самом деле? Я говорю, это в самом деле? Если, черт возьми, ты шутки дикие со мной шутишь и выяснится, что эта штука – сушеный гриб из твоей пиццы, тебе не жить.

– Я не шучу, Рой, и твою помощь ценю. Только оказывай ее побыстрей, потому как я не могу сказать, что там происходит. А по виду – все путем.

Рой оставил Раджа созерцать застывший экран: одинокая фигура несшего ответственность за сортировку отходов крупнейшего курортного объекта в стране и за самую смертельную их потенциальную опасность.

Красные хризантемы уже начинали поникать от жары раннего вечера. Главная сцена «Атлантики» была украшена шестьюдесятью тысячами этих цветов, вывезенных из Амстердама и уложенных лондонским флористом в громадную ступенчатую пирамиду. Распылители ледяной воды опрыскивали сидящих гостей каждые двадцать секунд. За выступлением министра культуры последовало несколько таинственных фраз на английском, заученных по пути председателем правления, м-ром Лау. Представитель шейха в делах по развитию бизнеса говорил о ближневосточных финансах, прокладывающих путь экотуризму, а глава российской Международной финансовой группы по развитию передовых технологий подчеркнул эпохальную значимость момента для архитектуры компьютерного проектирования. Российская делегация встретила эти слова (как к тому призывал инструктаж) бурными аплодисментами.

Пресса, представлявшая крупнейшие мировые издания и каналы, с нетерпением ожидала начала представления. За кулисами томились ожиданием ведущие вечера, две увядающие голливудские звезды, которых заманили на мероприятие обещанием поддержки лелеемых ими благотворительных фондов в пользу домашних животных. Порядок следования выступлений не утверждался до самого последнего дня, пока уровень рисков для безопасности в связи с открытием не был официально подтвержден и доведен до сведения шефов пиар-служб, управлявших передвижением своих звезд. Проявившие малодушие актеры и певцы, отказавшиеся было от участия, как говорят, в драку вступали за место в программе.

Рой дождаться не мог, пока вся шумиха закончится. Томясь ожиданием вместе с другими инженерами и архитекторами в одном из многочисленных залов для неформальных деловых встреч, он заставлял себя не думать о том, что могло бы пойти вразнос прямо под поверхностью курорта.

Геолог быстренько объявился и взял подписку о неразглашении. Если магматическая частица некогда была живой, то ныне таковой не является, успев отвердеть на воздухе с контролируемой температурой. Радж предпочел в зал не подниматься. Кто-то другой неприметно скользнул на его свободное место. Организационная структура не терпела никаких пустот.

Арабская певица вышла на середину сцены в серебристом сияющем платье и хиджабе и только-только принялась изображать губами начало своего самого популярного хита, как погас свет.

Поначалу Рой подумал, что отключение связано с намерением ярче обозначить сцену, однако, оглядевшись, он понял, что во тьму погрузился весь курорт. Толпы народа хранили молчание, ожидая чего-то необычайного, фейерверка или компьютеризированного танца фонтанных струй, однако секунды утекали за секундами, и постепенно становилось все жарче и тише. Распылители воды больше не работали. Кто-то тронул Роя за плечо.

– Рой, пойдем со мной.

– Что случилось?

– Нам лучше поговорить там, где нас не услышат. – Радж Джаяраман пошел впереди по временному служебному проходу, соединенному с крылом гостиницы. – Электричество вырубилось во всем, мать его, комплексе. То есть именно повсюду. Ты понимаешь, что это значит?

Последствия Рой осознал сразу же. У разных секторов в пределах курорта имелись собственные генераторы на случай выхода из строя основной сети электроснабжения, а значит, невозможно было лишиться света в двух местах одновременно. Соединяло их только одно: все использовали одну и ту же компьютерную операционную систему (ОС). Сеть все равно латалась после того, как были обнаружены некоторые огрехи безопасности, и обновление версии завершилось всего несколько часов назад.

– Такое ощущение, что ОС подверглась атаке и энергоснабжение было убито из точки внутри курорта, – сказал Радж.

– Во Второй блок кто-нибудь отправился? – спросил Рой.

Вспомогательные информационно-технологические ресурсы «Атлантики» управлялись из защищенного блока, находившегося в отдалении возле прибрежного шоссе.

– Бригада едет туда прямо сейчас, только, по-моему, ничего они не найдут. Неполадка тут. – Радж завел Роя в помещение операционного пункта с одними лишь голыми бетонными стенами и закрыл дверь. – Тут не только электричество вырубило, – сказал он, – все коммунальные службы курорта полетели.

– Как такое возможно? Я считал, что система полностью надежна.

– Выяснить, как такое произошло, будет время попозже. А прямо сейчас у нас серьезная беда намечается. Внутри гостиницы, на средней обзорной, находятся две сотни ВИП-гостей. Свет там пока еще горит, потому как на крыше есть генератор на случай ЧП.

– Я и не думал, что они ту обзорную для кого-то откроют, – сказал Рой. – Там до сих пор некоторые окна не застеклены. А обогрев и слив, должно быть, вообще дерьмово прилажены.

– В последнюю минуту число приглашенных возросло. Больше их девать было некуда. – Радж указал на пустые экраны внутренней сети. – Двери атриума герметично закрыты, кондиционирование воздуха отключено.

– Кондеи никогда не рассчитывались на выключение, только сведение мощности к самому низкому значению, – заметил Рой. – Ты же знаешь, окна первого этажа открыть невозможно. Все оставшиеся там лишатся воздуха. – Гостиничный атриум герметично изолирован во избежание проникновения холодного воздуха. Все этажи изолировались один от другого, за исключением каскада служебных шлюзовых.

– Сколько у них еще времени?

– Могу сказать только грубо-приблизительно. Чрезвычайные службы вызваны?

– Мистер Лау вовсю жаждет избежать нарушений общественного порядка. Тут у него все директора из Гуанчжоу, ему нельзя терять перед ними лицо.

– Он не то что лицо, голову потеряет, когда эти люди станут задыхаться. Тебе надо сейчас же вызвать пожарных. Совсем необязательно им обо всем рассказывать.

– Ты же знаешь, я не могу делать этого без разрешения мистера Лау.

– Так позвони ему, Радж.

– Должно быть что-то, чем ты можешь помочь. – С Раджа пот катил градом. – Я никому другому не доверю разбираться с этой хренью.

– Давай я схожу туда, – предложил Рой. – Если ОС полетела, я смогу сделать то же, что и любой другой: попытаться проломиться в двери.

– Согласен, только тебе надо проделать это без…

– Безо всякой суеты? Не знаю, Радж. Кому-то придется держать толпу в неведении, чтоб ничего не заподозрили. Сюда приехала дорогущая пиар-команда, сидят там, указаний ждут, что делать.

Он вызвал Дэйвенпорта.

– Что мы можем сказать? – спросил Дэйвенпорт, когда Рой закончил объяснять происходящее.

– Посади их за подготовку оповещения. Возьми кого-нибудь из американцев, у них всегда выходит весомее. Не пытайтесь подать это легко, но и не говорите им больше того, что знать нужно. Есть свечи: пусть каждый выступающий выносит на сцену по две свечи, пусть представление продолжается без микрофонов. Изобразите это как заранее задуманный запасной вариант.

– У нас не получится. Вся эта штука заранее записана. Они не могут петь.

– Иисусе, должны же они хоть что-то уметь – на кой черт их тогда наняли? У вас там полно народу стоит в темноте, и они в любую минуту способны задергаться.

Рой вышел из пункта и направился к «Атлантике». Ему были видны темные фигуры, двигавшиеся за дымчатыми стеклами верхних гостиничных окон, но не было никакого способа добраться до них. Он снова позвонил Дэйвенпорту.

– Кого мы знаем из тех, кто в обзорной? Мне нужен список мобильных телефонов.

Двери первого этажа открыть снаружи можно, однако резервная система рассчитана на контактные карточки, их надо было перегрузить, а экраны по-прежнему отображали месиво помех. Инженер по имени Дарролл Джоунз работал внутри единственного остававшегося на месте информационно-технологического пункта. Рой позвонил ему.

– Дарролл, почему не отвечает программа перераспределения генераторов? Это просто сбой или перезагрузка? – Он ждал, пока Дэйвенпорт свяжется со служащими, оказавшимися запертыми в здании, и мучился от невозможности что-либо предпринять.

– Атаке подверглась не какая-то единичная часть курортных протоколов доступа, – пояснил инженер-компьютерщик, коренастый валлиец. – А вся система целиком.

– Такого быть не может, так? Там, должно быть, сотни независимых компонентов. – Он понимал: потребуется небольшая армия, чтобы вывести из строя базовый процессор, причем вооруженная всеми верными кодами. Одна-единственная ошибка в любом месте – и поднимется тревога.

– Проделать такое кому-то одному было бы не по силам, – отозвался Джоунз. – Тут действует очень большая группа, располагающая массой инсайдерской информации. Непременно. Только это бессмыслица какая-то. Информация куда как надежно защищена, чтобы кто-то со стороны до нее добрался.

Слова «большая группа» отозвались в сознании. Рой подумал об «Атлантике», возведенной на основе из камня, который как-то вовсе и не камень и способен разжижаться, превращаться во что-то иное, постоянно испуская электрические пульсации.

– Сколько у них там воздуха сейчас? – Рой поднял взгляд на темные окна.

– Мне понадобилось бы высчитать кубический объем здания, но…

– Прикиньте примерно.

– При таком множестве народа внутри, возможно, часа на два. Жара дело усугубит.

Роя отыскал один из старших инженеров.

– Послушайте, Рой, там недоделка со стеклом в районе регистрации первого этажа. Пару ночей назад обрушилось одно из уплотнений, и мы заменили его временно пластиковой смолой. Метра три шириной.

– Есть связь хоть с одним блоком управления зданием?

– Там неподалеку погрузчик и быстроходные тракторы.

– Найдете кого-нибудь, кто мог бы подогнать тот, что тяжелее всех?

Желтый стальной трактор пробирался сквозь шарахающиеся толпы людей. Световые обозначения выходов не работали, некоторые зрители принялись отыскивать, как уйти с площадок. Теперь повсюду зыбью перекатывались взволнованные голоса.

– Пойдемте со мной, – сказал Рой инженеру, запрыгивая в кабину трактора, и включил фары на дальний свет. – Заменяющую смолу увидеть можно?

– Нет, у нее тот цвет, что и у обычных уплотнителей.

– Тогда вы мне нужны – покажете, где она.

Стеклянные скосы пространного фойе «Атлантики» вырывались из тьмы лучами фар. Люди расступались, озадаченные появлением трактора.

– Вон там, – сказал инженер, – справа от вас.

Рой сумел разглядеть тоненькую серую полоску, соединяющую панели. Он перевел трактор на повышенную скорость и газанул.

– Вы попросту собираетесь таранить стекло? – обеспокоенно поинтересовался инженер.

– Только раздвинуть панели подальше, чтоб дать доступ воздуху. Еще несколько минут, и тут других бед не оберешься, если быстро не восстановится здешняя сеть.

Оба подпрыгнули, когда трактор рванул вперед, вламываясь в соединение. Пластиковая полоска слегка поддалась, но не желала рваться. Рой сдал трактор назад и повторил попытку. Он чувствовал у себя за спиной выжидательно перемещавшуюся толпу. На этот раз трактор выбил уплотнитель. Рой глянул вверх и увидел, как одна из стеклянных панелей вышла из обрамления. Он развернул трактор и погнал его назад, а стекло упало и взорвалось вокруг него на миллион искристых осколков, осыпавшись хрустальным дождем. Зрители у него за спиной теперь взволновались, готовясь удрать прочь: животные, почуявшие, что их ведут на скотобойню. Раздались крики. Сотни экранчиков мобильных телефонов ходуном заходили в темноте, словно в руках у публики на каком-нибудь рок-концерте. Рой вернул трактор на безопасную стоянку, где столкнулся с Раджем.

– Придется прямо сейчас весь парк эвакуировать, – предупредил Радж.

– Нам этого не сделать. Не сможем открыть ворота.

– Значит, нужно отыскать способ. Что, если перейти на ручное управление?

– Твоя догадка моей под стать, – пожал плечами Рой. – Аквариум не разнесет?

В громадном, вознесшемся на три этажа загоне – акулы и скаты; тысячи тропических рыбок метались вдоль задней стены обзорной площадки.

– Стекло выдержит. Оно в фут[13] толщиной. Зато затворы ванны спецификациям не отвечают. Они вылетят первыми, и объем воды в этой штуке увеличится… без действующих ограничителей просто начнет нарастать давление воды. Уже сейчас оно, очевидно, выше нормы. А в садиках…

– С ними-то что?

– Там двести семьдесят тысяч притопленных водометов, готовых забить струями в любой момент.

– А город не может отрубить водоснабжение?

– Системы управления независимыми водопроводами находятся в подвале. Нам не хотелось идти на риск ошибочного действия человека, так что управляются они и координируются системой…

– …Которая накрылась. Ты хочешь мне сказать, что других предохранительных устройств у нас нет?

– А зачем они нам понадобились бы? Система…

– Только не говори, Радж, что она до дьявола надежна, окей?

– Причинить ей ущерб можно только из множества мест, а нам известно, что такой уровень координации невозможен без правильных кодов, причем все они должны быть введены одновременно. Мы никогда не допускали массового отключения.

Дэйвенпорт перегнулся через ограждение временно сооруженной платформы для прессы и остановил проходившего рядом Роя.

– У нас бригада инженеров решает, что с воротами делать, – сообщил он. – Никто не может выйти. Только что шейх звонил, спрашивал, когда восстановят энергоснабжение. Очень сокрушался.

– Вам придется вручную избавляться от барьеров в проходах.

Дэйвенпорт редко выдавал, какие чувства им владеют, но сейчас весь его облик говорил: он в ужасе.

– И как это будет выглядеть? – воскликнул он. – Здесь повсюду камеры снимают. У журналистов собственный переносной генератор. Все вживую идет в эфир.

– А я не знаю, как бы оно выглядело – сотни затоптанных до смерти людей в темноте? Взгляни на них! Сейчас они просто ошарашены, но не так много нужно, чтобы началась давка. Энергоснабжение не налаживается. Выключите генератор журналистов. Потом спускайте бригаду сюда и делайте это дедовским способом: срезайте служебные барьеры циркулярными пилами, чем угодно, работающем на дизтопливе. Желающие покинуть курортную зону попытаются проделать это в спешке. Если что-то еще ввергнет их в панику, вам придется быстро срезать ограждения по периметру.

– Нам нельзя этого делать!

– Выбора у нас – никакого.

– Но пресса…

– Делай что необходимо, а подчищать будем позже. Бей по крупным целям. После будет полно времени побеспокоиться о том, что весь мир думает.

Меланхолические черты лица Дэйвенпорта выражали одно – поражение. Он понимал: каким бы ни был исход, его карьере конец. Внизу под ними во мраке колобродила толпа, ожидая распоряжений, которых так и не дождалась. Рой оглянулся, всматриваясь в затемненную гостиницу, в толпу фотографов, пресс-агентов и журналистов, которые валом валили подальше от разлетевшейся стены и сшибались с толпами зрителей на трибунах. Он был преисполнен ощущения, будто упустил очевидное.

«Без них тут никак не обошлось, – говорил он самому себе. – Допустим, эти штуки на самом деле вырубили все здесь целиком. Выбор времени точен, как атака террористов. Они, похоже, думать способны. Это просто офигительно нелепо. Как они передвигаются, перекатываются по пешеходным дорожкам, будто пучки волос или перекати-поле?»

Рой оглядел затемненную арену, ухоженные изумрудные полянки с точечками стульев и столиков, и зашагал к двери одного из служебных входов в гостиницу, где хорошенькая молодая женщина в синем платье до пят тщетно пыталась справиться с замком.

– Вам помочь? – спросил он. Голова женщины поднялась, она обернулась на его голос и попала в полосу света. Когда же она открыла рот, Рой увидел, как торчавший в нем один из бежевых пористых кусочков лавы полностью перекрыл ей дыхательное горло. Женщина долго-долго не сводила с Роя глаз, потом снова обратилась к двери.

Вдруг все обрело смысл: им для возврата к жизни требуется тепло и влага человеческих тканей. Именно так они и передвигаются. В человеческих носителях. Они перехватывают электрические импульсы мозга, подстрекают людей подбирать и заглатывать их: простая и действенная методика, используемая всеми паразитами.

Когда молодой женщине удалось открыть служебный вход, он последовал за ней в здание. В женщине не замечалось агрессии, одно лишь упорное желание следовать по кем-то подсказываемому пути. Рой отвык подниматься по лестницам и остановился на шестом этаже отдышаться. Сердце рвалось из груди. Внизу под ним быстро размывалась линия раздела между спокойствием и паникой. Даже отсюда ему был слышен нараставший внизу крик.

Открытого пространства над обзорной не было. Раньше по всем лестничным клеткам были расставлены охранники, но теперь все они ушли. Молодая женщина продолжала подниматься вверх уже без него. Рой решил, что она собирается обогнуть бетонный выступ смотровой площадки. Их было три, расположенных на разной высоте здания. Средний находился еще на семь этажей выше него. И он опять пошел за женщиной.

Глянув вниз через стеклянную стену лестничной площадки, он увидел, что сцена опустела. В глубине ее стояли громадные экраны высокого разрешения – черные и мертвые. Движение толпы усиливалось по мере того, как задние ряды принялись ломиться вперед. Бригады охраны пытались направить людей к служебным выходам, однако гости инстинктивно стремились вернуться к электронным воротам, через которые входили.

Рой почувствовал, как стеклянная плита задрожала от какого-то взрыва. Бегом добравшись до следующей лестничной клетки, он через окно глянул туда, куда были обращены лица всех. Первый из фонтанов и обширная концентрическая цепь трубопроводов, заключенная в бетонные барочные башенки искусственного озера, разлетелась на куски под нерегулируемым напором воды. Осколки камня дождем посыпались на тех, кто застрял в толпе сзади. Когда взорвался второй каскад водометов, пронзительные крики полетели из конца в конец, а огромная масса тел повалила вперед.

Еще одна из спиральных башенок главного фонтана развернулась на своем основании и рухнула, упавшим тортом скользнув прямо в волнующуюся гущу гостей. Первая из газовых трубок, предназначенных для вспышек пламени в центре пульсирующих фонтанных струй, лопнула и вспыхнула огнем. Простейшие дисплеи были установлены по всему периметру парка и грозили вскоре взять курорт в кольцо огня.

На первом этаже уже никто ничего не смог бы поделать. Охрана и так ушла оттуда поздно: чтобы начать рушить ограду. Рой мрачно продолжал подниматься к площадке, ноги у него тряслись и горели. Добравшись, он сумел пробраться внутрь через воздушный шлюз, соединявший кухни. Оказалось, что этот свободной планировки этаж покинут всеми. Походило на то, что люди отыскали путь отсюда вниз через другие служебные шлюзы. «Журналисты – народ инициативный, – подумал он, – это первым делом».

И только возвратившись на лестницу, он увидел женщину в платье. Казалось, она лежала, чему-то смеясь. Потом он заметил, что нижняя челюсть у нее вырвана так, что порвались мышцы. Та штука пропала из ее горла, оставив за собой рваную красную дыру. Крови было очень мало. Большая часть ее уже запеклась.

«Оно высасывает дающего обиталище досуха, – озадаченно подумал Рой. – Стало быть, оно должно быть все время в движении».

У него не было продуманного плана, что делать дальше после прихода сюда. Терзало ощущение оторванности ото всего происходящего там, внизу. Никакого рационального объяснения этому не было. Скорее казалось невообразимым, сном каким-то, что есть нечто, способное на такое.

Ему требовалось сосредоточиться на решении задач. Шла минута за минутой. Еще в десяти пролетах выше находилась небольшая площадка, не доступная прессе: незавершенные полы без стен. Отсюда можно было проследить за тем, насколько свободна остальная гостиница, различить сверху масштаб событий, а потом уйти, когда станет потише. Понадобилось время, чтобы добраться до верхней обзорной площадки, вознесенной на шестьдесят пять этажей над разворачивающимся ужасом. Ограждающие площадку стены еще только предстояло оснастить сменным стеклом, и ветер, стеная, сквозил через бетонную коробку, перекрывая завывания пожарных сирен далеко внизу. Въезд на курорт был забаррикадирован клином полицейских машин, чьи красно-синие проблесковые сигналы высвечивали толпу ломким светом в каком-то подобии ополченческой дискотеки. В городке поодаль курорта, там, где полагалось бы светить уличным фонарям, зияли полосы сплошной темноты.

– Бред какой-то, а? – Обернувшись, Рой увидел прислонившегося к балюстраде площадки Джима Дэйвенпорта. У ног его лежал открытый ноутбук с каким-то подающим признаки жизни приложением. – Уж лучше сначала постичь самые изощренные технологии, – пояснил он. Говорил Джим так, словно рот у него был едой забит. Всякий раз, когда ряды зубов у него размыкались, Рой видел эту щербатую штуку, сидевшую глубоко в глотке. – Никогда не понимал этого старого представления. Знаешь, поначалу все виделось, будто у новых форм жизни, доберись они до нас, вид будет, как у пары деревенщин на грузовом пикапчике. Бессмыслица, верно? Начинаешь с самого верха, а остальное уже легче. – Джим перегнулся и сплюнул красным. – Странно, должно быть, вдруг осознать, что подходит конец. Дивиться впору, а зачем оно это все.

– Мне одному, что ли? – Рой шагнул вперед. – Если все взлетит на воздух, то и тебе отсюда не выбраться. Что случилось, ты вытащил короткую палочку?

– Мне незачем никуда выбираться, мой цикл на твой не похож. И каждый раз – не от меня зависит. Мы начали тут, но вскоре будем повсюду. Глобальный экономический крах. Они станут друг друга винить. Меньше всего мы хотим привлечь внимание к себе. Каждый тайком желает, чтоб случилось то, что мы делаем. – Джим нагнулся, сложил ноутбук, сунул его в рюкзак. – Я спекся. Хочешь пойти взглянуть на конец империи?

Рой бросился на Дэйверпорта, вырывая у того из рук рюкзак. Извернувшись, он швырнул куда подальше мешок с ноутбуком. Тот вылетел через не заделанную оконную раму и пропал в ночи.

– Не имеет значения, – произнес инженер, следя за падением рюкзака. – Я свою партию сыграл.

Рой всем телом бросился на костлявую грудь Дэйвенпорта. Тот даже не попытался увернуться и был сбит с ног. Он упал на спину, заскользив по полированному мрамору пола и везя на себе Роя. Брыкаясь, стал напирать и, отыскивая опору резиновыми подошвами кроссовок, толкал их обоих все дальше к краю площадки. Рой ударил Дэйвенпорта в лицо, но у него вышел лишь удар вскользь.

Ухватившись за обод стальной балюстрады, Дэйвенпорт бесстрастно пинал Роя в спину и ноги, подталкивая его поближе к краю. Внизу заорала толпа: оставшиеся газовые светильники рванули и воспламенились, громко хлопая от горелки к горелке и заливая сады пламенем.

Рой нанес удар, перебивая противнику дыхание. Дэйвенпорт был сильнее, в считаные секунды он оказался на ногах и топтал ими припечатанного к полу Роя.

Никто из них не уступал. Дэйвенпорт перекрыл Рою возвращение на этаж, держа его на ветренном краю платформы. Тот сбросил челюсть, и Рой увидел, как эта штука внутри подалась вперед, готовая, чтобы ее вплюнули в новое обиталище.

Внизу сильный взрыв потряс курорт, большинство нижних окон разлетелись вдребезги. Стоявший на привязи плот со всем оборудованием для фейерверка заискрил, и с него павлиньим хвостом взметнулись сапфировые, изумрудные и рубиновые кометы и полетели в собравшихся. Золотые струи прорастали среди бегущих внизу фигурок, ярко-красные и сине-фиолетовые вертящиеся колеса огня появлялись рядом с ними, обращая людей в сказочных зверей. Радуга огней закручивалась в спираль и пробивала себе путь сквозь воющую толпу.

Поднявшийся в здании сквозняк доносил вонь горелой меди, алюминия, поваренной соли, паленой плоти. Еще один взрыв – на этот раз внутри гостиницы. Блестящие осколки стекла посыпались с «Атлантики», как содержимое перевернутой шкатулки с драгоценностями. Вполне безвкусное представление: конец мира, перекрашенный в светящиеся краски рекламы.

Рой смотрел на Дэйвенпорта взглядом, наполненным человеческой ненавистью. Мраморный пол площадки скользил не хуже катка, и встряской от взрыва их обоих вынесло за край.

Дэйвенпорт легко забрался обратно. Присев на корточки, он переводил дыхание, следил и поджидал.

– Втащи меня, – попросил Рой. – Руки… – Он все еще висел в продуваемой ветрами темноте над орущей толпой.

Дэйвенпорт прикинул последствия этого и решил ничего не предпринимать. Ему спешить было некуда. Уселся недвижимо и ждал, пока этот болтавшийся под ним человек не сможет больше держаться и будет вынужден разжать руки.

Рой Брук, падая, не молчал, его просто не было слышно за глушащей все звуки какофонией толпы.

То, что было когда-то Дэйвенпортом, решило остаться на площадке и понаблюдать за разворачивающейся катастрофой еще несколько минут. Потом его жизненный цикл, не получивший другого обиталища, стал подходить к концу, и он попросту осмотрительно сбросил себя с боковины здания.

Рой видел, как упал инженер. Лежа на лесах этажом ниже обзорной площадки, Рой соображал, а не было ли для него хуже уцелеть. Порыв ветра зашвырнул его обратно. С трудом и не без боли высвободившись из стоек лесов, он забрался обратно на этаж через сорванное окно. Левая нога совсем отказывалась служить. Когда он попробовал встать на нее, ударом молнии пронзила боль.

Он сел, смотря на пожарные машины, полицейские броневики и кареты «скорой помощи», втянутые в круговорот около въездных ворот, где полиция силилась изменить направление движения людей и очистить от них курорт. Окружающие тротуары по-прежнему переполняли организованная паника и хаотические попытки взять ситуацию под контроль. Забитые дороги превратились в сплошные пробки из застрявших машин. Произошло нечто редкое и немыслимое: власти стали сдавать, когда зажатые пешеходы сносили заграждения и не обращали внимания на указания. Вспыхнула драка, и толпа стала редеть, рассеиваясь в темноте.

Рой подобрал кусок стальной перемычки, на который можно было опираться. Спустился и вышел через проход позади здания, которым пользовались его рабочие, срезая себе путь. Переводя дух в кафе, освещенном керосиновыми лампами, он оглядывал тлеющую береговую линию, зачарованно следя за тем, как затемненные строения одно за другим охватывали приглушенные взрывы и пожары. Величайшей ошибкой курорта оказался его параноидальный уровень безопасности: управляющая команда не позволила своим служащим принимать решения и была поставлена на колени той самой техникой, которой доверилась. Урок, какой надо здесь усвоить, подумал он, хотя теперь уже поздно для уроков. Интересно, мелькнула мысль, а что было бы, если б письмо Раджа все же дошло. Может, это изменило бы все.

Как и следовало ожидать, такси было не найти, однако он сумел голоснуть попутку, направлявшуюся прочь от курорта. Ногу жутко ломило в суставах, она обильно кровоточила. Грузовик довез его до границы жилого комплекса, где был его дом. Если кто из соседей и следил по телевизору за событиями, разворачивавшимися на побережье, то продолжал это делать за закрытыми шторами.

Рой прошел половину своей улицы, когда на ней погасли фонари. Он добрался до своей квартиры и повалился на кровать, израненный и изнуренный. Когда закрыл глаза, то увидел вращающиеся красно-синие всполохи машин «скорой помощи». Увидел окна здания «Атлантики» и встряску. Обломки фронтона и пилястра, которые взметнуло в ночное небо силой воды. Ту штуку в раздутом горле Дэйвенпорта, превратившую управляющего в куклу. Увидел миллионы таких же за напряженной работой: они переделывали этот мир под себя.

«Не такие уж мы и разные, – подумал он. – Все работают, а ради чего?»

Он увидел самого себя, падающего со смотровой площадки: глаза и рот широко раскрыты, а руки – обмякшие, словно его по поверхности воды носило. Сон кончился, и Рой проснулся. Почувствовал, что кто-то стоит в конце кровати, склонившись над ним. Знакомая, отрадная фигура жены.

– Ты проснулся, – проговорила она голосом, невнятным от переполнявшего чувства. Вид у жены был такой, будто она вот-вот упадет.

– Я думал, ты уехала, – сказал он безо всякого толка.

– Мне надо рассказать тебе кое о чем. – Рой, поморщившись, приподнялся на одном локте. – Дети.

– Что с ними?

– Никак не засыпали от всего этого шума, вот я и дала им снотворное. Они съели все.

– С чего это вдруг?

– Думаю, они новости увидели.

– Что ты делаешь?

– Это тебе.

Она неверно держала оружие, военный служебный револьвер, найденный в кладовке охраны курорта, который он принес домой. Наверное, прежде ей никогда не приходилось держать в руках оружие. Левой рукой она ухватилась за ствол, чтоб держался ровно. Курок подавался туже, чем ей представлялось. Она выстрелила четыре раза в его тело, попав в живот, в сердце, в горло и в лицо.

Должно быть, кто-то услышал шум, увидел вспышки в спальне. Никто не открыл дверь своего дома. Никто не вызвал полицию.

– Для начала хорошо, что ты мертвый, – сказала она. – Теперь ты узнаешь, что такое перемены.

Сгорбилась над ним, оттянула вниз его простреленную челюсть и плюнула красным.

Пэт Кэдиган

Пэт Кэдиган трижды удостаивалась премии «Локус», дважды премии Артура Кларка, а совсем недавно – премии «Хьюго» и японской премии «Сейюн» («Гуманность») за лучшие научно-фантастические произведения года. Автор пятнадцати книг, она перебралась из американского Канзас-Сити в британский неприветливый урбанистический Северный Лондон, где и живет последние двадцать лет со своим мужем, тем самым Крисом Фаулером, и Джентльменом Джиксом, самым невозмутимым черным котом в городе. С ней можно связаться в Фэйсбуке и Твиттере по @cadigan, и она на самом деле дала пинка неизлечимому раку ягодиц; во всяком случае – на текущее время.

«Когда Конрад пригласил меня участвовать в проекте, я сперва несколько раз начинала не с того. Потом у меня диагностировали неизлечимый рак, и история сложилась сама собой, почти безо всяких усилий с моей стороны. Теперь книга вышла, и – спасибо докторам за лечение – все получилось лучше, чем ожидалось: я могу рассчитывать прожить несколько дольше, чем первоначально предвидевшиеся два года (что сделало бы 2016 последним годом для меня). Так что я еще покручусь на свете невесть сколько, заглядывая в почту, когда не буду занята завершением нового романа, и поражаясь тому, до чего же и вправду переменчивы эти безумные ветры перемен».

Пэт Кэдиган

Онкотанго

Жизнь, бывает, заносит в пороговое пространство. Когда и случаются всякие дерьмовые странности.

Вообще-то я считала это сдвигом восприятия. Онколог берет и сообщает тебе, что рак матки, который медики полагали пропавшим, вернулся; как ожидается, жизнь твоя продлится (возможно) года два. Вот тут система понятий личности и меняется до неузнаваемости: ее определяет то, чего ты прежде не испытывала никогда.

Не стану говорить о чьих-то еще переживаниях, но вот вам мои: когда появляется ребенок, узнаешь, что́ важно. И это, друг мой, проклятущая тайна жизни. Уверена, есть иные способы прознать про это, я же узнала вот так. И я решила, что это Большое Дело: мне никогда не сотворить ничего более проникновенного, чем материнство. Мне ни разу и в голову не приходило, что Большие Дела это не только то, что ты делаешь: они еще и происходят с тобою.

Онкоцентр Макмиллана в Лондоне – место вполне славное. Ему придали вид гостиничного фойе или, может, читального зала библиотеки. Я бывала в служебных помещениях «Гугл» (или как он там еще зовется) в восточном Лондоне (можно обратиться туда или отыскать что-нибудь еще), так Центр Макмиллана поприличней будет. Отличное было б место провести время, если б жаба не душила всякий раз, когда туда приходится идти.

Я знала, что это рак. За год до этого мы сошлись с раком матки, и тогда о нем позаботились с помощью гистерэктомии[14]. Просто я не знала, то же ли это самое или что-то новое. Мысли в голове ворочались вроде таких: «А я полысею?», или «А есть где специальное место, чтоб купить такие шарфы на голову с надписью «У меня рак»?», или «Будет ли меня выворачивать настолько, что я и в самом деле вес сброшу?» – вот такое дерьмо. А потом онколог, эта славная леди в изящном шерстяном платье, еще изящнее дополненном набивным шарфом, золотой брошью и простыми черными лодочками на низком, но внушительном каблуке, сообщает, что мне светят два года. И потом добавляет: «Возможно, и меньше».

Медсестра из Макмиллана звонит мне, когда я в автобусе возвращаюсь домой. Она потрясная, медсестра моя из Макмиллана, но я говорю, что перезвоню ей позже: ну не вдохновляет меня посвящать сидящих вокруг незнакомых людей в содержание повести о моем горе. Но когда она дает отбой, думаю, а не поговорить ли вслух с отключившимся телефоном, будто медсестра все еще на проводе, – просто для того, чтобы вывалить все это из себя: «Онколог сказал то-то и то-то, а я сказала то-то, и сейчас я чувствую… ля-ля, ля-ля, ля-ля. Вы, значит, считаете, что у вас день не удался? Взбодрись, пилигрим, могло быть хуже!» Но не говорю.

Удача меня почти совсем не балует, а если и достается когда, то нет в ней ни шиша хорошего. Телефон, наверное, зазвонил бы посреди моего печального монолога. Изобразив трагическую героиню, я выдала бы концовку истории из реальной жизни, которую потом, наверное, ветром Интернета занесло бы на «Ютуб», по милости чьего-нибудь мобильника. Жизнь готова прикончить тебя безо всякого позыва с твоей стороны, так зачем искушать судьбу и унижать себя до того, как уйдешь?

Когда я добралась домой, мой сосед снизу, Тим, возился в садике. Он славный парень, еще не дотянувший и до половины моих лет, зато успевший на ту же половину вытянуться выше ростом. Обычно я останавливаюсь поболтать с ним, но не сегодня. Знаю: стоит мне рот открыть, как из меня фонтаном забьет, а мы с ним не настолько хорошо знакомы для такого рода откровений. Славный малый, он, наверное, позвал бы меня на чашку чая и сочувственно выслушал бы, но сейчас мне этого не вынести. Плюс, как я сказала, он вполовину меня моложе: думает, наверное, что шестьдесят два – это возраст старческий. Так что я улыбнулась, постаралась изобразить жуткую занятость, не дающую остановиться и поболтать, и скользнула к себе за дверь, едва с замками справилась. Приходил и ушел почтальон, оставив мне единственный желтый конверт на коврике у начала лестницы. Адрес был перечеркнут двумя жирными синими чертами, и черным фломастером приписано слово «Скончалась?».

– Нет еще, спасибо вам большое, – сообщила я конверту, поднимая его. На нем карандашом было написано число, похожее на какой-то порядковый номер – мне он ни о чем не говорил. Черными чернилами, другим почерком выведено: «По данному адресу больше не проживает», – а ниже что-то вроде имени или инициалов – «Джеп».

– Эй, не считай кого-то умершим, – ругнула я конверт и включила верхний свет, чтоб разглядеть, кому он адресован.

Сержанту уголовной полиции (в отст.) Майклу Паррису

Оак-Хаус

Стэйшн-Роад

Фишпондс

Бристоль

Одна из жирных черт проходила по почтовому коду, а потому разобрать его я не могла, да это и не важно. Я не знаю никого в Бристоле. И не знаю я никаких полицейских, хоть в отст., хоть еще каких. Перевернула конверт, но на обороте не было ничего, кроме «Вернуть отправителю», – тем же синим цветом, что и линии, перечеркнувшие адрес.

– Не тот отправитель, – говорю. Уже собралась приструнить себя за то, что болтаю вслух, будто полоумная леди-старушка, как заметила, что конверт был вскрыт, а марка или платежный штамп с него срезаны. Вот-те раз, ахнула, до чего ж слепая стала. Надо бы этому, как его там, показаться.

Раздумывая, не спросить ли Тима, не ему ли это послание, все же высвобождаю содержимое себе на ладонь. День у меня выдался крутой, и есть настрой на дешевенькую щекотку нервов от чтения чужого письма. Понятия не имею, чего такого я ожидала: поздравительной открытки ко дню рождения с вложенной в нее пятеркой, или любовного послания, или записки от ребенка сержанта уголовной полиции (в отст.) Майкла Парриса с просьбой о деньгах. Все то, что мне досталось, я разложила на кухонном столе. Не так-то много. Два листка бумаги, один – оторванные полстранички с запиской:

Майкл

Пожалуйста, помоги

K

xx

Мне не звони

Я глянула бумажку на просвет, но не было ни водяных знаков, ни следов, указывавших, что на листе, лежавшем сверху, что-то писали.

Вторая бумажка была почтовым листком. Логотип в правом верхнем углу гласил: «Гостиницы «Четыре столпа». Я о такой гостиничной сети не слыхивала, но на свете много такого, о чем я не слыхивала. В нижнем левом углу имелись старательно сведенные в узор каракули: полная абстракция, зато у черкавшего были подлинные художественные способности. Я надела очки для чтения, чтобы рассмотреть получше, и обнаружила, что никакая это не абстракция, в общем-то. В самой плотной части всех черточек, волнистых линий и решеток читалось одно-единственное слово: «УБИЙСТВО». Писавший прошелся по каждой букве по нескольку раз, отчего они сделались выпуклыми.

Пониже рисунка, как будто листок повернули, чтобы рисунок оказался сверху, значилось:

СРЕДЫ

18:00

«Стелла» – 47

30756

Третья вещица из конверта вызвала недоуменный вопрос: что еще за хрень? Пластиковая карточка, вся черная, кроме тисненного на ней кружка (то был именно кружок, а не кольцо), металлически отливающего серебром, диаметром около дюйма[15]. Другая ее сторона была цвета красного кирпича (или, может, красной, как засыхающая кровь) с черной намагниченной полоской и напечатанными мелким-мелким шрифтом «Правилами и условиями». Эти самые «ПиУ», однако, были тщательно соскоблены и закрашены черным. И, словно этого было недостаточно, кто-то пробил в карточке крохотную дырочку насквозь и приладил к ней на шнурке старомодное пропускное свидетельство. На пропуске было крупно написано от руки:

«Номер 47»

Пониже буквами поменьше: «*НЕ гостиница… принадлежит «КЛУБУ ВЕЧНОСТИ».

«Клуб Вечности»? И о таком я никогда не слышала, зато, учитывая, что мне сегодня довелось выслушать, место это определенно было для меня, как на заказ.

Ныне Лондон запаршивел закрытыми частными клубами, самый известный из которых – «Клуб Граучо», назван в честь брата, Маркса Граучо, объявившего во всеуслышание, что не желает вступать ни в один клуб, членом которого окажется кто-нибудь вроде него. Есть еще и пропасть других, и везде на членские взносы уходят целые состояния, с тем чтобы никто не испытывал унижения от принадлежности к клубу, куда вхожи людишки с банковскими счетами вроде моего (или вашего). Большинство из них настолько закрытые, что обыватели типа меня и не слышали о них никогда. Ничего страшного: мои мысли и без того всегда заняты отнюдь не частными клубами. Впрочем, как-то одна приятельница сводила меня в «Граучо» как свою гостью, и, вздумай я вступить в клуб, я бы выбрала этот: народ там подобрался классный.

Но после слов докторицы, что светят мне, может, всего два года, место с названием «Клуб Вечности» определенно будит во мне интерес.

Не то чтобы я хоть как-то представляла себе, что это на самом деле такое. Черная карточка напомнила мне суперскую «Америкэн экспресс», ту, что на несколько порядков выше платиновой и до того элитная, что просто сплошь черная: эдакое «маленькое черное платье»[16] среди кредитных карт. Только эта не была пустой.

Я переводила взгляд с записки Майклу на рисунок, а потом на карточку с подвешенным пропуском. Перекладывала их перед собой на столе, будто это могло о чем-то мне сказать. И ведь гром меня разрази – и впрямь сказало. Конверт я оставила на столе, так что, поместив записку из гостиницы прямо под ним, увидела, что «По данному адресу больше не проживает»/ «Джеп» и «СРЕДЫ»/ «18–00»/ «Стелла» – 47»/ «30756» – все это написано одним и тем же почерком.

Так же, как и подвешенный к карточке пропуск. Кроме «Номер 47». Это написал другой человек… тот же, кто добавил «Скончалась?» на лицевой стороне конверта и «Вернуть отправителю» на обороте.

Должно быть, это нечто вроде шутки, говорила я себе, разыграл кто-то Майкла Парриса (в отст.). Может, шайка его коллег из уголовной полиции решила подшутить в последний его день на работе, собрав в кучку поддельные улики к фальшивому делу. «Майкл, пожалуйста, помоги К хх Мне не звони». Такие записки получают только детективы в телесериалах. Истина скучнее выдумки, потому как выдумка призвана развлекать. Как и шутки. Следовательно: это непременно розыгрыш.

Но зачем приплетать карточку якобы из этого «Клуба Вечности»? Шутка в шутке? Или, может, колкий намек на возраст? Майкл до того стар, что единственный подобающий ему клуб – это «Клуб Вечности»?..

Нетушки: даже в мыслях как-то плоско выходит.

Я уж было собралась вернуть все обратно в конверт, но вместо этого невесть с чего принялась выуживать сведения из своего мобильника. Я не рассчитывала получить телефон Майкла Парриса. После отставки тот мог уехать куда угодно – в Брайтон, на юг Франции. На север Франции даже. Или в Париж. Удивительно, но у него все еще значился телефон в Бристоле. Я позвонила, и ответила женщина.

– Я пытаюсь отыскать некоего Майкла Парриса, – сказала я после секундного замешательства. – Он служил в уголовной полиции?

– Я его дочь, – произнесла женщина с церемонной вежливостью. – Чем могу помочь?

– Э-э… можно сержанта Парриса?

– Мой отец скончался несколько недель назад, – донесся в ответ тихий голос, в котором явственно слышалось: терплю вас только потому, что хорошо воспитана. Я ждала, что она опять спросит, чем могла бы помочь, но на такое ее терпения явно не хватало. Не мне ее за то судить.

– Сочувствую вашей утрате, – сказала я. – Не намеревалась тревожить вас в такое трудное время.

– Вы знали моего отца? – спросила она, уже не так натянуто.

– Ой, нет, я не коп… э-э, не из полиции.

– Вы были связаны с ним как-то еще?

– Типа стукачки, что ли, хотите сказать? – Я готова была язык себе откусить, едва выговорила это. – Нет, ничего подобного. Я… э-э, это прозвучит странновато, но, прошу вас, проявите ко мне терпение.

– Хорошо, – донесся ответ. – Я слушаю.

– У меня почтовое отправление, предназначавшееся вашему отцу, – сказала я, держа конверт в другой руке. – Кто-то пытался послать ему письмо, и оно вернулось. Только пришло не по тому адресу.

– Понятно. Вы хотите, чтобы я приехала за ним?

– О нет, вам нельзя, – возразила я. – Ну, в принципе-то могли бы, невозможного тут нет. Но я звоню из Лондона.

Неожиданно эта фраза все изменила.

– Карен, это ты? – резко бросила она. – Что, не знаешь, когда перестать?

– Я не знаю никакой Карен, – говорю. – Мое имя…

– Значит, вы в шестерках у Карен. Мне безразлично. Кончено. Отец мой мертв, ищите себе другую мишень.

– Прошу вас, мисс Паррис, я не Карен, я не понимаю, о чем вы говорите, честно. Просто у меня это письмо, и складывается впечатление, что оно, возможно, важное. Тут еще черная карточка…

– Ну да, как же. Перешли ее копам в участок на Эйвон и Соммерсет, – сказала она. – Или, если ты и в самом деле в Лондоне, то вези ее хоть прямо в Скотленд-Ярд, мне наплевать. А теперь отвяжись и больше сюда не звони.

Раздался щелчок: она вроде трубку повесила – и я разочаровалась. Целые поколения живут, кому никогда не познать удовольствия шмякнуть трубку на рычаг.

Я взяла записку «Майклу». Итак, «К» (наверное) означает Карен. Тоже мне достижение: весьма худосочно для развития фактов. Даже зная, что она была тем, кто очень рассердил дочь Майкла Парриса, не много-то поймешь. Черт, я даже не узнала имени его дочери. Паршивый из меня получился бы детектив.

А впрочем, может, я и лучше стать смогу. Притащила из соседней комнаты свой ноутбук.

Вбила в строку поисковика Майкл Паррис Бристоль без кавычек – и получила, похоже, бесконечный перечень ссылок на истории со словами «Майкл», «Паррис» и «Бристоль», расположившиеся сразу под вопросом: «Возможно, вы имели в виду Париж?» Потом я полезла в бристольскую полицию и выяснила, что просто по запросу получить список сотрудников правоохранительных органов нельзя, если только они в «Твиттере» не регистрируются. Тогда даже иконки фоток посмотреть можно. Но среди них не было сотрудников уголовной полиции. Я к нескольким подобралась, думала расспросить их про Майкла Парриса по прямой связи, да только выяснила, что напрямую выйти можно лишь с теми, кто сам дает позволение на прямую связь.

Искала я, искала, и в конце концов нашла некролог Майкла Парриса. Он был удручающе краток. Скончался два месяца назад в возрасте пятидесяти шести лет, оставил безутешными своего мужа Марка Рамиреса и своего брата Артура Парриса – вот и все. Никаких детей. Кремация состоялась в Южно-бристольском крематории. Вместо цветов желающие могли прислать пожертвования в Макмиллановский фонд онкоподдержки или в «Боллбойз», благотворительную организацию по предотвращению рака яичек.

«Боллбойз» (парни с яйцами) – против рака яичек. «Сэйв Ти-тас» (береги титьки) – против рака груди. Рак матки для подобных вывертов не годится. Впрочем, и рак прямой кишки тоже – хотя и мог бы. Упустили возможность раздавать ленточки с надписью: «Сракам тоже нужна любовь».

О каком только дерьме не думаешь, когда у тебя рак. Я все еще в мыслях витала, когда зазвонил телефон, перепугав меня так, что я чуть из кожи вон не выскочила. Взглянула на дисплей: светился номер, по которому я звонила час назад. Вот уж не ожидала, подумала я, нажимая на кнопку ответа.

– Алло? – говорю, слегка нервничая.

– Это дочь Майкла Парриса. Это вы звонили мне ранее? – Ни капельки гнева, на сей раз, на деле, голос так и исходит заботой.

– А что? – спрашиваю.

– Просто хотела извиниться за тон, каким говорила с вами. Я все еще скорблю по отцу. Не могу поверить, что его нет. Мы были очень близки.

– Ну-да, – говорю. – До того близки, что вас даже в некрологе не упомянули. – Долго тянулось молчание: я практически слышала, как ворочались колеса, пока она пыталась подобрать на это ответ.

– Мой отец был человеком сложным. Не всегда легко было быть его дочерью. Долгое время мы были разобщены, а потом, в конце прошлого года, наконец-то вновь сошлись.

– У-гу, – киваю.

Опять недолгое молчание.

– Когда вы позвонили, я переживала кое-что, связанное с нашей семьей, и была очень взвинчена. Боюсь, что перенесла свое раздражение на вас.

– Извинения приняты, – сказала я ей. – Что-нибудь еще?

– Вы сказали, что у вас есть некое письмо, возможно, важное, содержащее черную карточку, так? Понимаете, эта карточка должна была быть в бумагах моего отца, но после вашего звонка я проверила: ее там нет. По-видимому, вы ее нашли…

– Ну-да, и последовала вашему совету.

– Простите?

– Я отослала ее по почте в полицейское управление Бристоля. Вам следует к ним обратиться…

– Лгунья. – Вот так-то: вновь в голосе ее зазвучал рык.

– По голосу судя, вы опять взвинчиваетесь, – отозвалась я беззаботно. – Каждый справляется с горем по-своему. Не трудитесь опять звонить с извинениями, я вас заранее прощаю…

– Мне известно, что она все еще у вас.

Я хмыкнула:

– Не знаю, чего вы добиваетесь, но это и цирк-то не мой, и обезьянки не мои[17].

– О, будь уверена, цирк это твой. Только попробуй и дальше под ногами путаться. Я из тебя обезьяну сделаю. Сбереги себе кучу времени и избавься от многих бед – перешли мне Майклово письмо. Адрес я тебе дам.

– Окей, – говорю, – дай только карандаш возьму или еще что, чем записать. – Опустила телефон, посчитала до пяти и вновь поднесла его к уху: – Диктуй.

– М. Паррис, Шестая авеню, 89… – Пока она говорит, я вбиваю адрес в интерактивную карту, увеличиваю ее, затем жму на «показать улицу». – Повторите, пожалуйста, сказанное мною, чтоб быть в полной уверенности, что вы записали правильно. – Теперь она старается изо всех сил не проявлять нетерпения.

– Не буду, – возразила я. – На изображении улицы на Шестой авеню нет ничего, кроме складов и гаражей.

– Умной себя считаешь? – рявкнула она. – Мы тоже гуглить умеем. У нас есть номер твоего телефона, и мы знаем, что ты в Лондоне. Хочешь цирка? Что ж, цирк въезжает в город, и когда мы с тобой покончим…

Я дала отбой и отключила телефон. Потом уселась, уставившись на пустой экран и раздумывая, аккумулятор ли мне вынуть или симку пополам разломить, как в кино показывают.

Нет, я должна включить телефон и позвонить в полицию. Еще лучше: отнести это попавшее не по адресу почтовое отправление в ближайший полицейский участок и сделать заявление. Потянулась за конвертом и замерла. «Господин полицейский, я хочу заявить, что мне на телефон позвонила какая-то женщина и угрожала устроить мне цирк».

Сама расхохоталась. Вот и говори тут про безумные речи, когда у тебя рак. Кстати об этом: «Да, господин полицейский, мне сегодня поставили диагноз. Года два, сказали. Да, мне предстоит химия, но пока терапия еще не началась. Боюсь ли я? Если честно, то думаю, что по-настоящему еще не осознала этого. Сочла бы я, что я в шоке? Нет, не совсем. Что принимаю? Ибупрофен и антиоксиданты. Ах, вы имели в виду наркотики…»

И это – если предположить, что они станут так долго возиться со мной.

Я снова взяла карточку. «Клуб Вечности». Номер 47. Взгляд мой упал на листок из гостиничного блокнота:

«Стелла» – 47

СРЕДЫ

18–00

Перевела взгляд на экран ноутбука, просто чтоб убедиться. Ну-да, было почти два часа дня, среда. Может, это было самым безумным дерьмом, какое мне за всю жизнь в голову приходило, но я не могла поверить, будто это все – простое совпадение.

Как и любая другая, я способна с чем-то перемудрить. Большую часть взрослой жизни прожила, анализируя сведения для страховых компаний, пока преждевременно не ушла на пенсию. Первое свое столкновение с раком восприняла как сигнал побудки: вы ж понимаете, время обонять аромат роз. Думаю, с этим я не перемудрила. Вообще-то я бы отметила, что я – дама основательная, но без фанатизма… обычно.

Но сегодня день не совсем обычный. За всю жизнь никто мне не угрожал – ни по телефону, ни в глаза, никак. Даже когда мы развелись с отцом моего сына, большой драмы не случилось. Страсти порой закипали, но не до того, чтоб цирковые метафоры в ход пошли.

От раздумий таких мне стало не до смеха. Я выхватила лупу из ящика со столовым серебром (окей, а вы свою где держите?) и рассмотрела черную карточку, которая явно была в центре этой истории. На лицевой стороне действительно ничего не было, кроме нескольких царапин. Отпечатки пальцев – наконец осенило меня. Слишком поздно, чтоб от этого хоть какая-то польза была: разумеется, я карточку порядком захватала. И вправду, из меня был бы никудышный детектив.

При всем при том, однако, до меня дошло еще кое-что. Я жила в Соединенном Королевстве уже двадцать лет – достаточно долго, чтобы обращать внимание, каков акцент у говорящего, британский или североамериканский. Все настолько привычно, что это само собой происходит. Именно потому у меня сразу и не отложилось, что так называемая дочь Майкла Парриса была из Массачусетса. Сразу я не заметила этого потому, что сама выросла в Массачусетсе.

Еще одно доказательство в пользу того, что это не совпадение?

Вопрос, что делать (если мне следовало что-то делать), оставался. Потом взгляд мой вновь упал на листок гостиничной почтовой бумаги, и я поняла, что на самом деле уже решила, что делать.

– Ну, – обратилась я к интернетному поисковику, притянув к себе ноутбук, – теперь не подведи меня.

Минуту спустя я уже пеной исходила, продираясь сквозь множество ссылок на церковные приходы и общества. Когда сама не религиозна, то тебе и в голову не приходит, что слова вроде «вечный» вызывают у некоторых людей желание помолиться.

Так не стоило ли мне использовать это как подсказку? Поскольку мы собирали то, что не попадало в разряд совпадений, и мне было сказано то, что было сказано.

Я не пожалела времени вникнуть и решила, что нет ничего даже отдаленно литургического ни в этой карточке, ни в подвешенном к ней пропуске, ни в двух листочках бумаги, их сопровождающих. Все «клубы вечности» на экране моего ноутбука были общностями людей. А у этого «Клуба Вечности» имелись гостевые номера, и было их, по меньшей мере, сорок семь, а может, даже и больше.

Все поисковики выдали мне одни и те же результаты. Расстроенная, я вернулась на свою домашнюю страницу, просто чтоб увидеть нечто иное, нежели перечень молитвенных сообществ. Я улыбнулась забавному зверьку дня, но походя, бездумно. Может, подумалось, измени я фон на цвет посветлее, так это и духу бы мне прибавило? Но когда я уж было двинула курсор, то заметила кое-что, чем пользовалась столько раз, что со счету собьешься.

Щелкнула на квадратик под указателем «Поиск того, чем заняться в Лондоне сегодня/вечером» и впечатала: «Клуб Вечности». То, что появилось на экране, не продержалось и пяти секунд, после чего выскочило: «404: страница не найдена». Но это было не важно. Мне и этого хватило, чтобы разглядеть, что адрес – в Сохо. Неудивительно: там обитало большинство закрытых клубов.

Я сунула ноутбук и – немного подумав – провод подключения к сети в сумку, что носила на плече, убедилась, что все окна в доме закрыты, и вышла на улицу. Тим все еще возился в садике. Подумала было попросить его дать знать, если появятся разыскивающие меня гневные чужаки, потом решила не делать этого. Я ж должна была бы как-то объяснить свою просьбу, а я не люблю глупого вранья, а тут и того хуже: правда звучала бы как глупое вранье. Так я просто постаралась придать себе занятой вид и поспешила на автобусную остановку.

Но поскольку спешить, по правде, было некуда, я села на 29-й автобус, шедший в сторону центрального Лондона. В зависимости от времени суток поездка от места моего обитания до границ Сохо могла занять где-то от сорока минут до поболее часа. Я села на верхней площадке и смотрела в окно, ни к чему особо не приглядываясь. И потом безо всякой на то причины вдруг вспомнила, что не позвонила в ответ своей медсестре из Макмиллана.

Выудила из кармана телефон и снова включила его. Как только я это сделала, телефон зазвонил и высветился номер… Не принимать? Нет, фальшивая дочь Майкла Парриса уже, наверное, с дюжину сообщений закинула мне на голосовую почту. Может, мне удастся отделаться от нее раз и навсегда.

– Что-о, – протянула, стараясь изобразить голосом и скуку, и задиристость.

– Слушай, ты удерживаешь собственность, которая попросту тебе не принадлежит, – заговорила она, изо всех сил изображая человека здравомыслящего. – Представь, у меня оказалось бы что-то, что принадлежало бы тебе. Разве ты не захотела бы получить это обратно?

– Не знаю у себя ничего, что принадлежало бы тебе, – говорю. – Я даже имени твоего не знаю. Твоего настоящего имени, – прибавила я, когда она принялась что-то говорить.

– Микаэла. Друзья зовут меня Майк. – Я уловила очень легкое замешательство между первыми двумя словами. Может, это ничего и не значило, а может, она примолкла, подумав о чем-то, связанном с кличкой Майк.

– Отличный проход, – похвалила я ее и дала отбой.

Тут же набрала номер своей медсестры из Макмиллана. Естественно, попала на ее автоответчик. Оставила сообщение. Только успела кнопку отбоя нажать, как телефон опять зазвонил.

– Что это с тобой? – требовательно спросила она, прежде чем я хотя бы «алло» произнести успела. – Для тебя эта карточка ничего не значит. Ты не можешь ни на что ее употребить.

– А ты можешь? – говорю. Она запнулась и стала заикаться. – Расскажи мне, зачем она, и я подумаю об отправке ее тебе.

– Она… это конфиденциально, – сказала она. – Я не вправе разглашать эту информацию. Ты не… это не…

– Окей, давай попробуем что полегче, – говорю. – Кто такая Карен?

– Ну почему ты такая засранка? – допытывалась она.

Я дала отбой – не потому, что почувствовала себя оскорбленной, а потому, что вопрос был хорош, и у меня не было на него ответа.

Я отключила телефон: хотелось подумать, чтоб не беспокоили. Почему я такая засранка?

Не долго пришлось ждать, пока явился ответ: рак, разумеется. А это – странный такой маленький эпизод, в котором я случайно обрела некую меру самообладания, и это не имело совершенно никакого отношения к раку или моей внезапно укороченной в перспективе продолжительности жизни.

Окей, я перекладывала боль со своей головы на чью-то другую. Но это послужит ей уроком: она врала, говоря, кто она такая, чтобы наложить лапу на письмо покойного Майкла Парриса. И не будем забывать: она мне угрожала. Пусть и цирком, но все же. Могла бы вместо этого предложить мне вознаграждение. Сто фунтов (и даже всего пятьдесят) – и я бы отправила ей этот чертов конверт вечерней почтой.

Ну… после того, как выяснила бы, что представляет собой «Клуб Вечности». И это зависело бы от того, что он собой представляет.

Я отыскала в кафе столик рядом с розеткой, подключила ноутбук, чтоб можно было задарма попользоваться электричеством, а заодно и бесплатным вайфаем. Увы, трудно было сосредоточиться. Я раз за разом выверяла на интернет-карте адрес «Клуба Вечности», а потом вновь и вновь беспокоилась, что неверно прочла его. Меня так и подмывало пойти туда сейчас, просто чтоб убедиться, а потом вернуться в шесть часов, но я велела себе: жди. Не в том дело было, чтоб поступить так, как казалось правильно, ничем другим я не в силах была удержать себя, чтоб не ткнуться головой в стол и не уснуть. Отчасти то была раковая изможденность: гад изматывает тебя напрочь. Но была и другая часть: драма, в которую я влезла с этой чужой мне женщиной. Сделала в мыслях себе зарубку: приобрести новый номер мобильного телефона.

Пока же я там, где продают кофе, если я устала, то могу подбодрить себя кофеином.

К тому времени, когда я собралась и направилась в сердце Сохо, я и на спор не смогла бы уснуть. И осталась без своего мобильника.

У Лондона есть особенность – он строился не по линейке. Улицы извиваются и виляют, можно начать шагать, думая, что идешь в одно место, а попадаешь под конец совсем в другое, и вовсе не представляя, как выбраться обратно. В этом часть обаяния Лондона, и она способна свести с ума приезжих, в особенности тех, кто из США. После двадцати лет я привыкла к городу. Теряюсь до сих пор – просто не нервничаю из-за этого.

Уверена была, что заплутаю, отыскивая «Клуб Вечности». Он забился в такую укромную щелку, какие зовут тупиками, в такое местечко, мимо которого десяток раз пройдешь и не заметишь. Однако я вышла прямо к нему, словно уже тысячу раз тут бывала. Снаружи здание было выкрашено темно-коричневой краской, с такими же темными окнами, слишком высокими, чтоб я могла в них что-то подглядеть. Никакой таблички с названием улицы и номером дома, никакого звонка у двери или хотя бы сдержанной таблички «Только для членов клуба». Просто дверь со старомодной ручкой-рычажком вместо кругляша, тоже выкрашенная в темно-коричневый.

Я тронула дверь – та была не заперта.

Отделка приемной тоже выдержана в коричневых тонах. Ее мягко освещали настенные бра. Приятно; вот только если мне надо будет что-то разглядеть, то очки понадобятся.

– О! – раздался голос. Я моргнула и поняла, что стою перед стойкой приемной. Молодой малый за ней сначала, казалось, удивился, а потом быстро укрыл удивление за профессионально участливой улыбкой. – Добро пожаловать в «Клуб Вечности».

Я-то ждала, что меня вежливо выставят вон, а не встретят приветственно.

– Спасибо, – буркнула, чувствуя себя не в своей тарелке.

– Вашу карточку? – попросил он.

– Разумеется, – отвечаю и не спешу доставать ее из своей сумки. – Послушайте, у вас нет чего-нибудь вроде табурета-стремянки, а? Мне неудобно смотреть, задирая голову.

К моему удивлению, малый вынес мне высокое обитое белой кожей сиденье, как у барных стоек.

– Это подойдет?

– Вполне, – говорю и силюсь забраться на сиденье. Я эти барные сиденья ненавижу, но в конце концов устраиваюсь поудобнее. Только теперь стойка дюйма на три чересчур низко. Очевидно, неудобство тут обязательно.

– Вы это имели в виду? – говорю, выкладывая на стойку карточку с биркой и всем прочим. Я полагала, что дырочка вызовет какую-то реакцию: «Прошу извинить, но эта карта больше не действительна» или просто «Зачем, черт побери, вы это сделали?» Но малый и глазом не моргнул. То есть в прямом смысле: глаза у него оставались широко раскрыты, смотрели пристально, хотя это и не делало его каким-то странным или еще что. Малый был вполне симпатичный, довольно высокий, с оливковой кожей и какими-то искусными золотистыми прядками в коротко стриженных темных волосах. Он протянул руку за карточкой, но я ее не отпускала.

– Что вы намерены сделать? – спросила я его.

– Простите?

– Я бы предпочла не выпускать это из своих рук.

– Мне просто нужно зарегистрировать вас и, если понадобится, обновить условия допуска. – Черт его знает, что имелось в виду.

– Вы мне ее сразу же отдадите? – Малый кивнул, я отняла руку и следила, как он провел карточкой по какому-то устройству рядом с клавиатурой у себя на столе.

– Вот, пожалуйста, – произнес он, возвращая мне карточку. Я быстренько ее припрятала на случай, если передумает.

– Что теперь? – спрашиваю.

– Можете проходить, – отвечает он, наклоняя голову к двери справа от себя.

– Проходить куда?

Вот тут он моргнул, причем обоими глазами сразу:

– К себе в номер. – Бросил взгляд на экран, которого я не видела. – Номер сорок семь.

– Это мой номер?

– Так здесь значится.

Не знаю, как у меня духу хватило (рак, наверное), но я нагнулась, схватила плоский монитор и развернула его экраном к себе. Успела увидеть только свою фотографию, прежде чем малый выхватил монитор из моих рук и отодвинул его от меня подальше.

– Извините меня, – произнес он не без злости.

– Откуда у вас моя фотография? – потребовал я ответа. Вдруг дверь справа от малого резко открылась, и появилась высокая женщина с темно-коричневой кожей и полной головой коротеньких косичек.

– Вы пришли рано, – сказала она мне. Прозвучало это как укоризна.

– Вы кто? – спросила я, но, едва спросивши, сама догадалась.

– Стелла, – произнесли мы обе разом.

– Проходите, – немного строго прибавила она, и я подчинилась. У меня было такое ощущение, будто поступлю глупо, если не послушаюсь. Стелла провела меня по устланному ковром коридору к старинному лифту, который напоминал открытую бронзовую клетку, и мы поехали вниз; вышли на отметке – 4. Я следовала за нею по череде коридорных проходов, пока мы не вышли к роскошной на вид двери, помеченной цифрой «47».

– Вы новенькая, верно? – сказала она, хотя прозвучало это совсем не как вопрос.

– Рада, что хоть кто-то сообразил, – фыркнула я. – Тот малый за стойкой, новичок?

Стелла вздохнула.

– Его зовут Нико, и без него тут все развалилось бы.

Я подавила в себе желание уведомить ее, что это довольно увесистая похвала для того, кто всего лишь карточки считывает. Если только обновление условий допуска не было кодовым обозначением спасения мира. Вместо этого решила сыграть в открытую.

– Послушайте, – говорю, – правда в том, что на самом деле это не моя карточка.

Стелла недоверчиво выгнула бровь, глянув не меня, и извлекла из кармана блейзера нечто, смахивавшее на смартфон.

– Что ж, посмотрим тогда, чья же она. – Она протянула руку, и я отдала карточку. Она коснулась ею экрана, выждала секунду, потом вернула карточку мне. – Да нет, она ваша, – сказала и указала на экран. – У вас, случаем, не кризис самовосприятия, а?

С экрана на меня смотрела та же фотография, какую я видела на мониторе в приемной. Портрет по плечи, снятый на улице, но где – я сказать не могла. Наряд знакомый, но от той кофточки я давно избавилась и уже не помнила, когда у меня волосы были такими длинными. Однако это была точно я. Ниже снимка прописными буквами значилось: «ОНКОТАНГО».

– Это что еще за черный юмор? – спросила я сердито.

Стелла закатила глаза.

– У вас рак есть или нет?

– Есть, но…

– Это просто условное обозначение, вам незачем сообщать кому бы то ни было, что это такое, если не хотите. По крайней мере, это легко запоминается и может даже помочь вам в процессе.

– Каком процессе? – спрашиваю.

– Отстранения. Это всегда шаг в сторону. Вот так. – Она показала, отступив на шаг в сторону от стены коридора к центру. – Потом идете себе, сколько хотите. – Стелла сделала три шага вперед. – И когда доходите до места, откуда вам захочется увильнуть… – Она сделала шаг в сторону к противоположной стене. – Понимаете? Просто. Отстраняйтесь, пока не отыщете одну из линий, где у вас облегчение наступает. Только в первую очередь не пытайтесь отыскать такую, где у вас еще рака не было. От тех вы заблокированы.

Забрезжил свет. Не должен бы, потому как это была чушь, невозможное, полное суеверное ку-ку. Тем не менее до меня доходило.

– Просто помните о необходимости отыскивать считывающее устройство, – сказала Стелла, указывая на одно такое возле двери. – Если не срабатывает, просто идите дальше. Ах да, и не позволяйте себе глупость пытаться взять кого-то с собой. У «Клуба Вечности» строгое правило: никаких гостей. Последствия весьма суровые. Возможно, это не справедливо, но уж как есть, так есть.

– Так оно и случилось с Майклом Паррисом? – спросила я.

– Мне не известен никто с таким именем, – ответила Стелла.

Я вручила ей конверт. Она осмотрела его, потом взглянула на бумажки внутри.

– Затрудняюсь сказать. Но предположим – на мгновение, – что… ох, ну, скажем, женщина решила отстранить кого-то вместе с собой, кого-то, кого сильно полюбила. Возможно, мужчину, у кого с сердцем неладно, она захотела спасти его и завела на линию, где он, скажем, не умирает от инфаркта.

– И? – говорю.

– Ну и – не получится. Он не член клуба, номер ему не положен. Он умрет, а ее карточка пропадет. А вам же известно правило для пропаж. – И добавила, когда я отрицательно повела головой: – Кто нашел, тот и владеет. Поздравляю. – Почему-то ее отношение ко мне смягчилось. – Знаете, за исключением случаев, когда точно известно, что причина в таких вещах, как курение или абсцесс, большинство видов рака – это попросту обыкновенная старая невезуха. Но довольно часто происходят какие-то небольшие возмещения вреда – в случайном порядке. Вам повезло. Принимайте меры предосторожности, следуйте здравому смыслу, не нарушайте правил, и вы, возможно, отстранитесь от конца игры на два, а то и три десятилетия.

– А что, если я счастлива там, где я есть, и захочу отдать свою карточку кому-то другому? – спросила я, думая о своем сыне.

– У вас права нет ее отдавать, она не ваша. Она наша. Прочтите правила и условия.

– А если я не захочу пользоваться ею?

Стелла посмотрела на меня с сожалеющим выражением на лице:

– Вы вправе вернуть ее. Только я советую вам ничего не делать в спешке. Подержите у себя некоторое время, на тот случай, если передумаете.

– Но ведь…

– Прошу вас, – устало выговорила она, – я рассказала вам столько, сколько имею права, но не могу уделить вам больше времени. Все пытаюсь отделаться от этой работы и, если не получится, могу застрять тут навсегда. – Она быстро пошла по коридору и скрылась за углом, прежде чем я успела еще раз «Но» произнести.

Я взглянула на дверь, на устройство, на карточку в своей руке. Все, о чем эта женщина только что рассказала мне, было полной и совершеннейшей чепухой, подумала я, так что ничего страшного, если я воспользуюсь карточкой. И воспользовалась – быстренько, не давая себе времени передумать.

Раздался щелчок открывшегося замка. Я ринулась вперед…

…И вот она я, снова стою в приемной, глядя на Как-Там-Звать-Его. Нико. Я крутанулась, полагая, что сумею удержать дверь и вернуться. Не вышло: то была входная дверь снаружи, а не номера 47.

– О! – воскликнул Нико. То же секундное удивление, быстро прикрытое улыбкой. – Добро пожаловать в «Клуб Вечности».

А то, мать твою, тебе этого не было известно, подумала я. Я сошла с горячей сковородки, шагнув в сторонку на одну из тех линий жизни. И у меня по-прежнему был рак.

И тут я вдруг поняла, что раздражало Стеллу во мне, о какого рода помощи бедняжка Карен (кем бы она ни была на самом деле) просила Майкла Парриса, сержанта уголовной полиции (в отст.), и почему мне, видимо, никакой помощи тоже ожидать не приходилось.

Рэмси Кэмпбелл

Оксфордский справочник по английской литературе определяет Рэмси Кэмпбелла как «самого почитаемого из живущих писателей в жанре ужасов». В этой области у него больше всего литературных наград, в том числе премия «Большой Мастер» Всемирного собрания ужасов, премия за многолетние творческие достижения Ассоциации писателей ужасов, премия «Живая легенда» Международной гильдии ужасов и Всемирная премия за многолетние творческие достижения в фэнтези.

В 2015 году он был избран почетным сотрудником Ливерпульского университета имени Джона Мура за выдающиеся заслуги в литературе. Среди его романов – такие как: The Face That Must Die («Лицо, которое должно умереть»), Incarnate («Воплощенный»), Midnight Sun («Полночное солнце»), The Count of Eleven («Счет до одиннадцати»), Silent Children («Молчаливые дети»), The Darkest Part of the Woods («Самая дремучая чаща леса»), The Overnight («За ночь»), Secret Story («Тайная история»), The Grin of the Dark («Усмешка во мраке»), Thieving Fear («Вороватый страх»), Creatures of the Pool («Создания из бассейна»), The Seven Days of Cain («Семь дней Каина»), Ghosts Know («Призраки знают»), The Kind Folk («Добряки»), Think Yourself Lucky («Считай себя везунчиком») и Thirteen Days by Sunset Beach («Тринадцать дней на Сансет-Бич»). В настоящее время он работает над трилогией: The Three Births of Daoloth («Три рождения Даолотха»), Needing Ghosts («Нужда в призраках»), The Last Revelation of Gla’aki («Последнее откровение Гла’аки»), – и повестями The Pretence («Притворство») и The Booking («Предварительный заказ»).

В числе его сборников Waking Nightmares («Будящие кошмары»), Alone with the Horrors («Наедине с ужасами»), Ghosts and Grisly Things («Призраки и всякие скверности»), Told by the Dead («Рассказано мертвецом»), Just Behind You («Прямо у тебя за спиной») и Holes for Faces («Дыры для лиц»), а также сборник научно-популярных произведений – Рэмси Кэмпбелл «Вероятно». Его романы The Nameless («Безымянный») и Pact of the Fathers («Договор отцов») были экранизированы в Испании. Его регулярные колонки появляются в научно-математическом журнале «Дэд рекконингз» и журнале для киноманов «Видео уотчдог». Он является президентом Общества фантастических фильмов.

Рэмси Кэмпбелл живет в Мерсисайд со своей женой Дженни. Находит удовольствие в классической музыке, хорошей еде и вине и чем угодно в том же духе. Его сайт на www.ramseycampbell.com.

Рэмси Кэмпбелл

Не та игра

Конрад, лучше сразу признаюсь: я не считаю, что это для вашей книги. Это не беллетристика, хотя я и дал такое название, потому не воображаю, что это подойдет. Надеюсь, по меньшей мере, у вас достанет сил откликнуться на это – возможно, даже помочь мне понять, что со мной случилось. Прошу, примите к сведению, что я не виню вас. Наверное, мне следовало бы самого себя винить.

Вы припомните, что я – один из тех писателей, которых вы пригласили в антологию небылиц, на примерах писем, возвращенных на почту как невостребованные. Идея мне понравилась, я готов был принять участие, но к тому времени, когда предложение отыскало издателя, я уже с головой ушел в несколько собственных проектов и таким образом подвел вас. Другая работа вытеснила из моих мыслей антологию, и когда пару месяцев назад я получил письмо, то совсем и не думал о вашей идее.

Как правило, я не рассматриваю почту, прежде чем вскрыть ее, но это послание меня насторожило. Плотный подложенный белый конверт (если быть точным, то защитный с прокладкой производства корпорации «Силд эйр»), с наклеенным ценником на обороте (39 пенсов), из почтового отделения в Осборне. Выглядел пакет необычно-нетронутым, словно был создан казаться девственно чистым. Штамп почтового отправления первого класса оттиснут не был, а мой адрес был написан не одним человеком. Большая его часть выписана жирными прописными буквами черным фломастером, а почтовый индекс подправлен шариковой ручкой. Можете понять, отчего подозрение во мне крепло, если только не считаете, что не так-то много требуется, чтобы пробудить во мне паранойю. Содержимое и вас бы, возможно, настроило на тот же лад.

Внутри я нашел небольшой белый конверт, который, по-видимому, надписывали несколько человек. Адресован он был Роланду Маллесону в Лондон (Уэст-Хит, ЮВ2), Харвелл-Кресент, д. 1, но все это было перечеркнуто и помечено: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ НЕ ПРОЖИВАЕТ». Кто-то написал на месте, где полагалось бы быть марке: «Почтовый сбор не оплачен». На обороте я прочел написанное уже другим почерком: «АДРЕС ПЕРЕСЫЛКИ НЕ УКАЗАН», – а некто пятый, вооружившись розовым маркером, начертал: «Вернуть отправителю». Предназначалось ли все это для того, чтобы запутать меня окончательно, чтобы я и не думал, что извлекаю из конверта? Одно в особенности насторожило меня. Хотя извещение про «НЕ ПРОЖИВАЕТ» было выписано синим маркером, его, несомненно, исполнила та же рука, что и мой адрес на всем пакете. Письмо Роланда Маллесона не вернулось на почту, хотя мне внушалась мысль, что его вернули.

Другие особенности тоже не говорили о правдивости. Конвертик был грубо вскрыт, но если адресат действительно неизвестен, то зачем было получателю вовнутрь заглядывать? Во всяком случае, это позволило и мне поступить так же. В конверте лежала пара картонных прямоугольников примерно два с половиной на четыре с половиной дюйма[18], грубо вырезанных из большого куска картона и перетянутых лентой так плотно, что места между ними хватало только для клочка бумаги. Мне пришло в голову, что во времена наркотика ЛСД на промокашке именно так его, возможно, и рассылали по почте. Еще раз назовите меня параноиком, если пожелаете, Конрад, но я испугался, что кто-то меня подставил, что если я вскрою картонную упаковку, то сам буду себя винить или меня осудят за содеянное. Даже подумалось, а не причастна ли к этому почта.

Была суббота 24 апреля, и сортировочный цех все еще был открыт. Я задержался ненадолго у раковины в туалете: руки казались грязными, и, помню, я разглядывал их, убеждая себя, что грязи на них нет, – а потом пошел в сортировочный. Он в пятнадцати минутах ходьбы от этого дома, в трех минутах езды в моем возрасте. Несколько женщин стояли в ожидании, готовясь забрать почту, и я видел, как быстро росла очередь у туалета, поскольку за стойкой сидел всего один почтовый служащий. Когда наконец я добрался до окошечка, то показал ему пакет, но из рук его не выпустил.

– К кому мне нужно обратиться с этим?

– Зависит от того, что это. Я не подойду? – Его гладкое круглое лицо выглядело так, будто он тер его, стараясь сделать помоложе, и мне показалось, что я уловил запах мыла сквозь щелку под окошком (может быть, у него под ногтями кое-где даже кусочки розового мыла застряли).

– Могу я видеть заведующего?

– В данный момент она занята. – Профессиональная выучка не помогла ему совсем скрыть обиду, когда он добавил: – Я могу помочь.

– Если скажете мне, почему я получил это.

Он уставился на написанное на лицевой стороне пакета, который я сунул в окошко.

– Это вы? Потому и получили.

Когда он толкнул пакет обратно, мне показалось, что он несколько нетерпелив в желании вернуть его.

– Загляните вовнутрь. – Я и впрямь уловил намек на нежелание или мне показалось?

Он ткнул во внешний конверт указательным и большим пальцами, ощупал его, а потом вытряхнул из него на стойку конверт поменьше. Прочел написанное на обеих сторонах, затем повернул конверт адресом Маллесона ко мне.

– Вы отправляли это?

– Конечно же, нет. Я и не слышал никогда о нем.

– Так, кто бы ни переправил письмо вам, он, должно быть, считал, что отправили вы.

– А с чего бы им считать?

Почтовый служащий заглянул вовнутрь, но картонную упаковку не тронул.

– Что это?

– Полагаю, вы должны проверить. Разве это не ваша обязанность? Собственность Королевской почты.

– Перестает быть таковой после доставки, – сказал служащий и просунул пакет в окошко. – Это ваше, и вы вольны делать с ним что вам угодно.

Я не мог не подумать, что служащий осторожен так, как имел все права быть я сам. Уж не пытался ли он сделать вид, будто считает, что пакет несет смертельную угрозу?

– Я вскрою это здесь, – заявил я, – если вы будете свидетелем. – Я вполне мог вообразить, что почтовик пытается состязаться со мной в осторожности.

– Свидетелем чего? – уперся он.

– Того факта, что я только сейчас вскрыл это.

– Вы могли уже проделать это раньше, а потом скрепить обратно.

– Я не делал ничего подобного, – сказал я с куда как меньшим раздражением, чем то, которое испытывал. – Даю вам слово.

Он сосредоточенно уставился в никуда, в нечто незримое. Потер руки ладонь о ладонь, явно ощущая, что они недостаточно чисты, а я тем временем извлек картонки из конверта. И проделал это так, чтобы он наверняка видел, как плотно льнула лента к картону, когда я ее отдирал. Высвободив концы картонок, выудил то, что лежало между ними. Будь я один, так рассмеялся бы от разочарования: наградой мне послужили две игральные карты, двойка треф и шестерка червей.

– Пользуетесь почтой для игры? – предположил почтовый служащий.

– За свой счет, вам бы следовало иметь в виду.

– Есть люди, которые играют в шахматы по переписке, ведь так? Может, кто и в карты играет.

– Я бы так не считал. – На тот случай, если он меня имел в виду, заметил: – Я в карты не играю с тех пор, как ваш возраст миновал.

– Так что вы намерены делать с этим?

– Карты я возьму домой. Как вы сказали, они были посланы мне.

Подумал ли я уже тогда, что они, возможно, подскажут мне идею рассказа для вашей антологии, Конрад? Если мы с вами схожи, то вы никогда не отбросите материал, каким бы тривиальным он ни казался. Я положил карты в конверт, конверт – в плотный пакет и уже пошел к выходу мимо очереди, собравшейся за моей спиной, как раздался оклик почтового служащего:

– А это взять не желаете? – Он размахивал пустой картонной упаковкой.

– Бросьте это в мусор, сделайте одолжение, – произнес я, а теперь думаю, не стоило ли забрать картонки с собой? Хотя понятия не имею, что бы это изменило. Направляясь к машине, поймал себя на том, что потираю большим пальцем сложенный указательный. Прямо будто тик одолел, особенно если учесть, что не было для него никакой причины, и это отгоняло почти все мысли о Маллесоне. Была ли эта фамилия вовсе мне незнакома? Не имела ли она отношения к какому-то сборищу, в каком я состоял много лет назад? Наверняка я держал в голове имя Майлза Маллесона[19]. Он был занят во многих хаммеровских фильмах ужасов, которые я отыскал сразу, как только одолел планку шестнадцати лет, а десятилетия спустя видел, как у него брали интервью на Фестивале фантастических фильмов в Манчестере. Тем не менее это не помогло мне ухватить витавшую в мозгу, но никак не дававшуюся мне мысль. Казалось, она была слишком расплывчатой, чтобы иметь отношение к актеру.

Добравшись домой, я отправил вам, Конрад, сообщение по электронной почте с вопросом, не вы ли отправили мне тот пакет, невзирая на то что мне пришлось отклонить изначальное предложение. Само собой, вы не замедлили заявить, что не вступаете ни в какую переписку по поводу направленного вами участникам вашей антологии. После вашего ответа я, не теряя времени, сделал то, что следовало бы сделать с самого начала: стал искать в Интернете Роланда Маллесона и его адрес.

Имя найти не смог, адреса в том виде, что был обозначен на конверте, не существовало. Хотя есть некая Харвелл-Кресент в ЮВ2, а в Бирмингеме есть такой Уэст-Хит. Однако в этот район Харвелл-Кресент не входит. После дальнейших поисков и некоторых расходов я сумел добыть имена и телефоны обитателей дома в Лондоне, а заодно и дома номер 1 по Харвелл-Кресент. Ни тот, ни другой не носили фамилию Маллесон. Лондонский телефон не отвечал, и я попытался дозвониться в Бирмингем, где раздалось восемь гудков, прежде чем женский голос произнес:

– Да?

Голос звучал не так уверенно, как произнесенное слово. Я было начал объяснять причину своего звонка, как вдруг мне пришло в голову просто произнести:

– Маллесона.

После некоторого молчания женщина заговорила, но не со мной:

– Кто-то спрашивает Маллесона.

– Я с ними поговорю. – И через секунду мне в ухо заговорил мужской голос, делавшийся все резче. – Алло, что вам угодно?

– Все, что вы могли бы рассказать о Роланде Маллесоне.

– Кому угодно знать?

– Я уверен, вы отправили мне пакет, предназначавшийся ему.

– Точно. – Хотя мужчина, похоже, не собирался подавать виду, будто это что-то меняет, голос его, в котором слышался говор центральной Англии, сделался крикливее. – Это, да не подсказывайте мне, – сказал он то ли мне, то ли кому-то с ним рядом. – Это, еще секунда, и сам вспомню. Рамси как-то там. Рамси Макдоналд, ведь это вы, точно?

– Он умер. – Отнюдь не впервые кто-то пытался назвать меня этим именем, однажды им даже предварили мое выступление на каком-то важном сборище. – Я из другого клана, – говорю. – Рэмси Кэмпбелл.

– Значит, я не очень-то промазал, точно.

Он говорил так, будто считал меня неразумным, что побудило меня на ответный выпад:

– Вы сумели в точку попасть, когда пакет отправляли.

– Это оно. – Безо всякого энтузиазма мужчина произнес: – Ну так сейчас-то вам чего надо?

– Для начала хотелось бы узнать, зачем вы мне это послали.

– Роланд говорил, что играл с вами.

Память меня подводила временами, были случаи, но я почему-то надеялся, что этот – не из их числа.

– Когда? – спрашиваю.

– Когда он увидел ваши книги в магазинах. С тех пор уж годы прошли.

Об этом мне напоминать было незачем, и без того во мне росло сожаление, что я в это дело впутался.

– Спрашивая, когда, я имел в виду, когда я играл во что бы мне играть не приписывалось. Я этого точно не помню.

– В карты. – Если только триумф может быть безучастным, то этому мужчине такой фокус удался одной фразой: – Малли говорил, что это было давно-давно, еще до того, как вы в магазинах появились.

Кажется, в памяти что-то слегка-слегка шевельнулось, как проблеск движения в совершенно лишенном света месте. Не стану делать вид, что был рад этому, однако я собирался попросить рассказать подробнее, как тут из очереди выскочил еще один вопрос:

– Кто вскрыл конверт? Как я полагаю, не он.

– Да он и не мог бы, даже если и был бы здесь. – Не успел я распространиться об этом, как мужчина произнес: – Мы вскрыли, точно? Нам понадобилось выяснить, почему мы все еще получаем почту за него.

– А было в конверте еще что-нибудь?

– Только то, что вы получили. По-вашему, что, не мы послали вам что бы там ни было? – Тон его был до того неуместен, что я едва не рассмеялся.

– Все ж я не понимаю, почему вообще вы это послали.

– Потому, что он говорил, что помогает вам с картами.

– Помогает мне с ними делать что?

– Нет, я говорю, что он говорил, что они вам помогают, точно? – Я только собирался расспросить об этом, а то и просто отрицать сказанное, а мужчина уже говорил: – Мы можем оставить эту тему сейчас? Она очень расстраивается из-за всех этих разговоров о ее брате.

– Простите, но хотелось бы, чтобы в этом было побольше смысла. Кто послал ему карты? Надеюсь, вы не воображаете, что я?

– Могли и вы. – Великодушнее, чем у него было хоть какое-то на то право, мужчина уступил: – Если это были не вы, то, возможно, один из тех, кому не нравилось, как Малли играл в карты. – Что-то похожее на воспоминание забрезжило в сознании, но мужчина развеял его. – Я немедленно прекращаю этот разговор, точно, – сказал он. – Мы достаточно его воскресили.

– Не говори так, – услышал я женский плач, на том связь и прервалась. Я сидел за столом, разглядывал реку, над которой упрямая полоса тумана изображала состояние моих мозгов. Я мог лишь еще раз хорошенько рассмотреть карты. Хотя на рубашках у них рисунок был одинаков, они вполне могли бы быть и не из одной колоды, поскольку одна была красной, как кровь, а червонка какой-то бледной смеси голубого и зеленого цветов, какой я, по-моему, нигде в жизни не видел. На каждой карте был изображен стройный силуэт женщины, прислонившейся к пальме под смотрящим вверх месяцем. На женщине, похоже, была юбка из травы: травинки, что укрывали одну согнутую ногу, напоминали пучки побегов, пробившихся из черной земли, – и она играла с ожерельем. Почему я решил, что предмет на конце ее ожерелья был амулетом, а не медальоном? Картинка в целом вызвала – и я сам не знаю, почему, – в памяти одну фразу: «За этим скрыто колдовство».

Рассуждать времени не было. Меня охватывает нервозность, когда приходится публично выступать по теме, которую я прежде не затрагивал: в данном случае возникновение идей и как их развивать. Долгое время я понятия не имел, откуда они берутся, но несколько месяцев назад согласился поговорить об этом на Фестивале книги и фильма в Бурнемауте, и совершенно неожиданно (так оно всегда и бывает) книжкин день выпадал на завтра. Как обычно, меня грыз червь позорной неподготовленности, и на следующее утро все еще грыз, пока я, стоя под душем, репетировал куски из своей речи. Уже уходя из дому, решил прихватить с собой Маллесонов пакет, уверяя себя, что, возможно, смогу как-то ввернуть его в свое выступление.

Возможности обдумать, как именно, не было, пока я вел машину до Бурнемаута. Дорога заняла большую часть воскресения, притом что выехал я на рассвете. Когда же я оказался в своем гостиничном номере, времени хватило лишь на то, чтоб под душем обмыться да бежать на вечернее мероприятие – в зал, где кресел было гораздо больше, чем зрителей. Организаторы задержали начало на несколько минут (почти всегда зловещий признак), но в конце концов выпустили меня на потребу дюжины слушателей. По крайней мере, дама, объявлявшая меня, правильно выговорила мое имя и не слишком-то много неточностей допустила, описывая мою карьеру. Я прочел пару отрывков из своих сказаний и немного продвинулся в анализе того, как зарождаются истории, после чего получил от публики полдюжины вопросов. Пока говорил, все, связанное с Маллесоном, валандалось без дела у меня в уме, а выступать оставалось еще больше десяти минут. Повинуясь позыву, я достал пакет из компьютерной сумки, служившей мне портфелем, и вынул карты, чувствуя себя фокусником, поленившимся спланировать фокус.

– Порой что-то должно натолкнуть на мысль, – сказал, – но даже в голову не приходит, что это может быть. На днях кто-то прислал мне вот это. Что нам подумать о его намерениях? – Зрители, все как один, насторожились, наверное, просто из опасения, что на них укажут.

После солидной паузы один мужчина произнес:

– Это на самом деле случилось или это только вы так говорите?

– И то и другое. Разницы никакой. – Я мог бы сказать больше, чтоб доказать, что способен отличать действительность от собственных фантазий, если бы меня не потянуло спросить: – Зачем посылать кому-то пару старых карт?

– Возможно… – Казалось, женщина уже жалела, что заговорила, она дважды откашлялась, прежде чем выговорила: – Возможно, они вам на судьбу указывают.

– Я не понимаю, что это значит.

– Возможно, они вам разъяснить стараются.

Я мог бы сказать, что это невозможно, коль скоро, прежде всего, карты не мне были посланы, но это повлекло бы за собой слишком много объяснений. Больше огорошило то, что слова женщины дали мне проблеск своего рода правды. Картинка отпечаталась у меня в голове: какая-то фигура следит за мной через стол с разложенными на нем картами. Фигура не то что нечеткая, а зыбкая, будто составленная из той неуемной темноты, какую увидишь там, где нет никакого источника освещения. Эта идея вывела меня из себя куда больше, чем воодушевила: по сути, не сказал бы, чтоб она вообще мне по нраву пришлась. И все же я сказал женщине, что из этого могла бы получиться история, и поблагодарил ее. И попросил задавать последние вопросы. Когда охотников не нашлось, организаторы по-быстрому закруглились.

Я поставил автографы на нескольких книжках, потом поужинал с кем-то из участников фестиваля, но с трудом заставлял себя прислушиваться к разговорам за столом и даже смаковать блюда кантонской кухни. Образ фигуры за столом, окруженной гнетущей темнотой, начинал восприниматься воспоминанием или искажением такового, однако не означало ли это попросту, что я силился вызвать в памяти момент фестивального мероприятия, когда это запало мне на ум? Как только вежливость позволила мне распрощаться с хозяевами, я пожелал им доброй ночи и отправился обратно в гостиницу, где ощутил необходимость еще раз принять душ. После этого я бы спать улегся, если бы не принялся гадать, куда девать Маллесонов пакет. Уложил его в ящик с непременной Библией в тумбочке чуть поодаль от кровати.

Должно быть, я задремал, несмотря на видение, не оставлявшее меня и не прояснявшееся, потому как проснулся я в два часа ночи с минутами. Было такое ощущение, словно я услышал, как нечто не особенно заметное двигалось в темноте. Единственный свет исходил от худосочных цифр на прикроватных часах, он еще больше усиливал темноту. Пока нащупывал шнур над кроватью, показалось, будто собираю пальцами нечто вроде сажи. Добравшись до шнура, принялся оттирать все пальцы разом. В свете часов я разглядел, что не так плотно задвинул ящик, как мне представлялось, поскольку по нему пролегала тень, словно тонкая полоска земли. Наверняка просто оттого я так до конца и не проснулся, эта самая щелка черноты и выглядела такой беспокойной. Потянувшись с кровати, захлопнул ящик и принялся оглядывать номер. О чем он мог мне напомнить? Потом я понял, точнее, даже больше того, всплыло в памяти, как я в первый раз самостоятельно остановился в гостинице.

Я был тогда, более полувека назад, в Харрогейте на конференции по научной фантастике. После я десятки лет почти каждую Пасху ездил куда угодно в Британии, где проводились ежегодные конференции. Я проводил эти выходные, выслушивая, что полагалось по программе, и встречаясь со все более стареющими старыми друзьями, обычно в баре. Исчерпав программу дня, расходились группами по номерам и зачастую поиграть где-нибудь в гостинице в карты. Воспоминания об этом сняли скрепы с моей памяти, и я потрясенно ощутил, словно бы темная часть моего разума уступила, дав осознать, что я и впрямь встречался с Маллесоном в одни из таких пасхальных выходных. Люди, которым я звонил, чтобы порасспросить о нем, в конце концов были правы.

На конференции он значился не под этой фамилией. Когда он появился у стола, где играли в покер, на его карточке участника значилось: «Малефикус». «Зовите меня просто Малли», – просил он, разглядывая карточки на всех остальных, и разве не должен был я узнать эту кличку, когда услышал ее по телефону? Наверное, память подвела из-за того, что он, похоже, ждал от меня должного уважения к имени на его карточке. Сев за большой круглый стол напротив меня, он поймал мой взгляд и мизинцем левой руки указал на него; помню, слово было таким же бледным и толстым, как и его губы, но выглядело тверже. Его похожие на паутинки прядки седеющих волос, большеглазое и длинноносое лицо напоминали мне яйцо, давно и безнадежно залежавшееся. Его болтливая ухмылка была обращена ко мне, пока сдающий не стал раскладывать карты. Тогда я еще только начал выковывать в себе личность, которой, как броней, заслонялся от застенчивости, так что старался не обращать на Маллесона внимание.

Играл он, по-моему, не слишком хорошо. Всякий раз, когда был его черед открываться, он произносил: «Что принц носит»[20], – шутка, скоро ставшая надоедливой, а потом и раздражающей. Означала она полкроны, отнюдь не мизерную сумму денег по тем временам. Отвечая на чью-либо ставку, он махал правой рукой картам, зажатым в левой, – жест, обозначавший, возможно, неуверенность либо молчаливое пожелание. «Прощально машете своим денежкам?» – спросил, не выдержав, кто-то из его соперников, что ничуть не остановило Маллесона, особенно когда стало ясно, что он выигрывает большинство крупных кушей и проигрывает только те, что помельче. К полуночи несколько игроков бросили карты и отправились на поиски иных увеселений, и вскоре Маллесон, имея на руках «фул-хаус», выиграл особенно упорный торг и получил свой самый большой выигрыш. Владелец колоды решил, что это уж чересчур, собрал карты и унес их с собой. За ним потянулись и остальные игроки, меня же Маллесон задержал, обратившись с вопросом:

– А вы не писатель ли? – Мне тогда нечем было похвастать в сравнении с такими авторами в программе конференции, как Муркок, Браннер, Балмер, Табб. У меня вышла одна-единственная книжица да несколько рассказов были напечатаны под моим именем, так что я не мог не почувствовать себя польщенным, когда Маллесон произнес: – Я искал кого-то вроде вас.

– В эти выходные таких тут хватало.

– Не таких, как вы. – Я уже готов был искупаться в лучах славы, когда он пояснил: – Они здесь ради научной фантастики, а не фантастики оккультной.

Я и впрямь чувствовал себя на конференции изгоем. Я нашел одного книжного дельца, который приглядывался к фэнтези наряду с научной фантастикой («Сай-Фай Фо Фам»), но и тот едва касался ужасов. Еще годы пройдут, прежде чем Пасхальные конференции увидят первое издательство в моей области, «Хоррид Вариорум», век которого был удручающе краток, даром что ему даже пришлось раз сменить название на «Рарум скарум». Все равно я уже почти утвердился в том, что никогда не спутаю свою писанину с действительностью, и тут Маллесон указал на свою карточку.

– Вам ведь известно, что означает это имя?

Я не был вполне в себе уверен, чтобы указать ему на ошибку в слове.

– Какой-то преступник по-латыни, верно?

– Это уж мертво давным-давно. Я полагал, вы лучше осведомлены. – Он вперил в меня взгляд, словно давая возможность исправиться, и спросил: – Что означает «малефика»?

В те времена меня легко было заставить почувствовать себя школяром, которого спрашивает учитель.

– Ведьма?

– Точно, колдунья. Я знал, что вам известна оккультная история. Это из нее вы взяли название той мерзкой книжки, «Молот ведьм»[21]. Как видите, я воскресил это слово.

– Что ж, здорово. – Вот и все, что я смог выдавить из себя в ответ.

– Я знал, что вы так посчитаете. Людям нашего типа нужно держаться вместе.

Слова его поразили меня. Они не предвещали ничего хорошего – особенно в скудно освещенном помещении, поздно вечером, когда вокруг не было ни души.

– И все же, – выговорил я, – если позволите…

– Ждите здесь. – Маллесон встал, придвинув стол ко мне так, что тот почти припер меня к стулу с потертой обивкой. – Мне хочется сделать для вас что-нибудь, – прибавил он. При его приближении задрожали половые доски, и, казалось, то же происходило с его губами, скривившимися во вкрадчивую улыбку.

– Что? – допытывался я и ухватился за край стола, готовый оттолкнуться от него.

– Всего лишь показать вам то, что вы должны бы увидеть. – Маллесон уперся руками в стол, усаживаясь рядом со мной. Стул под ним заскрипел. Он развернулся со стулом так, чтобы сидеть ко мне лицом, и широким жестом воздел обе руки. – Это ваши.

Он показал на две карты, лежавшие рубашкой кверху. Несомненно, опираясь на стол, он сумел незаметно положить на него карты. Они, должно быть, были спрятаны в рукавах его черной водолазки или твидового пиджака, которые оказались еще просторнее, когда он вдруг придвинулся совсем близко.

– Отличный фокус, – признал я. – Вы тот еще фокусник.

– Карты лежали здесь все время, – сказал он и развернул над картами левую ладонь. – Понимаете, за этим скрыто колдовство.

Я решил тогда, что он имеет в виду рубашки карт, но теперь задумался. Наверное, он говорил про весь свет. В тот раз я понятия не имел, изображена ли на рубашках сильфида под деревом. Я перевернул карты, и нет надобности говорить вам, Конрад, что я увидел. Я не понимал, какую пользу они могли бы принести мне при окончательном торге в покере, но сказал:

– Если эти карты мои, то они слегка припоздали.

– Мы больше не играем в ту игру. Мы гадаем на вашу жизнь.

Я счел это расслабляюще назойливым.

– Кто это мы?

– Вы, надеюсь. – С улыбкой победителя или, точнее, с усмешкой триумфатора Маллесон произнес: – Вы могли бы сделать себе имя.

– Чем могут помочь эти карты?

– Они могут указать путь. Они будут частью вас. Как только вам их откроют, они направят вас.

Само собой, ничему этому я не поверил (даже не подумал, что из этого может рассказ получиться), а потому и сказал:

– Вот, значит, что вам хотелось сделать?

– Погадать вам? Уже гадаю. – Подсев ко мне, он перешел на полушепот, и теперь я и вовсе с трудом разбирал его речь. – Хотели бы услышать?

– Если можно.

– О, вы услышите. – Прозвучало это не столько обещающе, сколько угрожающе, во многом еще и потому, что речь его, казалось, стала более слышимой, заползая мне прямо в голову. – Двойка жезлов[22], – сказал он, опуская указательный палец левой руки на двойку треф. – Я наделяю вас силой, отвагой и самобытностью.

– Что ж, спасибо, – поблагодарил я с иронией, поскольку воображал, что все это у меня уже есть.

– Шестерка кубков. – Он перенес палец на другую карту, и я видел, как влажный отпечаток исчез с двойки, как рябь с поверхности пруда. – Я забираю наивность и ребячество, – произнес он. – Оставляю ностальгию и влияние прошлого.

За много лет я не узнал, как отличается это от обычного гадания по картам Таро. Разве такое не должно бы у меня в мозгу застрять? Беспокоит мысль, что я смог всё забыть об этом до той ночи в гостинице Бурмаута. Маллесон отнял палец от шестерки, оставив второй потный отпечаток, и я, не удержавшись, спросил:

– Это все?

– Это станет всем, что вам нужно. Это может стать вашей жизнью. – По крайней мере, это выглядело концом сеанса.

– Что ж, спасибо, – я сам поймал себя на повторе на манер отголоска в церкви. Я уже отодвинул стул, и тут Маллесон спросил:

– Вы не желаете узнать цену?

Я почувствовал, что следовало бы ждать чего-то в этом духе.

– Вы выиграли все мои деньги, – попытался я возразить. – Такой цены никак быть не должно.

Когда он поднялся на ноги, то отпрянул, возможно, от отвращения.

– Эта цена не более, чем подтверждение, – выговорил он, и дрожание пола уменьшилось, когда он двинулся к коридору. – Просто помните.

Он, должно быть, повысил голос, потому как тот не уносился вдаль с той же быстротой, с какой уходил Маллесон. У меня было такое ощущение, будто голос его укоренился в моей голове, даже в номере бурмаутской гостиницы я воображал, что слышу его мягкое вкрадчивое шипение: «эта цена…» Я оставил карты на столе и не пошел вслед за Маллесоном, пока не убедился, что уже не смогу догнать его. От страха столкнуться с ним на приеме я укрылся у себя в номере и лег спать. Остаток выходных я старательно высматривал его, но так больше никогда и не видел – во всяком случае, на какой-нибудь Пасхальной конференции.

Имел ли он в виду, что память была подтверждением – ценой? В таком случае я ее уже заплатил и обязан хранить в памяти и дальше. Если же он просил подтверждения в моей работе, то и в этом случае наверняка этого рассказа для расчета хватит. Я уже стремился к самобытности и отваге, и, надеюсь, они придали силы моим писаниям, однако они к тому же основывались на традициях жанра: можно бы сказать, что я испытывал ностальгию по ним. Давным-давно я утратил наивность и, хочется верить, ребячливость тоже. Стоит ли говорить, что все это покрывает какой угодно мой долг ему? Чего еще ему от меня нужно?

Не сразу удалось мне снова уснуть в Бурмауте. Проснулся я в самом начале седьмого с несколькими идеями в голове. Такое зачастую случается: порой это мимоходом брошенная фраза или случайный образ, чаще материал для произведения, которое пишу, – однако эти слова, казалось, больше заостряли на себе внимание. Берите, что предлагается, друзья. Карты придают нам проницательности. Символические образы («Х») располагают к дальновидности, какими бы загадочными и случайными они ни казались. Вы, Конрад, возможно, посчитаете это исполненным смысла, как и я, или ваши читатели сочтут, хотя если трактуешь предсказание, то оно становится частью тебя; точно то же, говорят, происходит и при использовании любой формы волшебства. Я не тратил много времени на предложения, потому как во мне утвердилось еще одно неусыпное представление. Я подумал, что из этого, возможно, мог бы получиться рассказ для вашей книги. По пути домой я мог бы вновь навестить гостиницу, где познакомился с Маллесоном.

Я не назову ее, даром что в Интернете она не числится. Я помнил, где она находилась, и казалось, речь шла о каком-нибудь получасе езды от автострады. Прежде чем добраться до перекрестка, я застревал в нескольких пробках, вызванных, похоже, исключительно предупредительными сигналами о пробке впереди. Я подумывал, не рвануть ли напрямки, но чувствовал, что это чересчур уж походило бы на трусость. Наверное, стоило задуматься, с чего бы это мне нервничать, но вместо этого я направился к гостинице.

Я не узнавал дорогу. Она вилась мимо пары вытянувшихся деревень, разделенных милями полей, потом тянулась среди деревьев, уходя в еще больший сумрак под и без того лишенным солнца апрельским небом. Начать с того, что я проехал мимо поворота, который не был обозначен дорожным знаком. Сдав назад, я все же столб увидел, но тот сверху неразличимо прогнил. Высокая трава вокруг столба почти срывала остатки деревянного указателя, но я различил часть слова – «…тиница» – и, вообразив, что это похоже на указание, свернул на дорогу.

Она не была такой широкой, как когда-то. Кустарник на обочинах с обеих сторон разросся, едва не цепляя машину своими колючими ветками. Поросли травы и сорняков едва ли не вернули дорогу к первозданному состоянию, делая неотличимой от окружающего пейзажа. За кустарником деревья, прихотливо увитые ползучими стеблями, закрывали почти весь вид до самого поворота, за которым показалась гостиница, трехэтажный полумесяц, два крыла которого обрамляли прямую среднюю часть с широкими парными дверями над шестью просторными ступенями. Поначалу я подумал, что здание выглядит почерневшим из-за низкой сплошной облачности, но, подъехав поближе, увидел, что его, видимо, десятилетиями не чистили. В те времена, когда гостиница принимала Пасхальную конференцию, она уже была обветшалой, предлагала скидки на проведение мероприятий и тому подобное в попытке продлить себе жизнь. Это, очевидно, не удалось, поскольку было ясно, что гостиница стоит заколоченной уже не один год.

Изгибающаяся подъездная дорожка перед зданием была заброшенной. Раскрошившийся бетон усыпан щебнем, слетевшей с крыши черепицей, кирпичными обломками, тут же валялась доска, прогнившая настолько, что свалилась с окна, поперек которого была когда-то прибита. Ни одно из окон выше первого этажа не было забито, и на всех на них коркой сидела принесенная ветром грязь. Я поставил машину у главного входа и, когда стал подниматься по трескучим ступеням, боковым зрением видел, как крылья здания клешней надвигались, норовя сомкнуться вокруг меня. Я едва не поскользнулся на клочке мха, и клешня придвинулась еще ближе. Может, я и вообразил, что мой приход воспринимался более радушно, что левая дверь отворилась, приглашая войти. Должно быть, я не заметил, что она распахнута настежь.

Когда я толкнул дверь, она подалась вовнутрь, осыпая мусором ковер. Мне пришлось налечь на нее, чтобы создать зазор, через который можно было бы пройти. За дверью увидел фойе или, скорее, несколько грязных очертаний – стойка регистрации, мертвая люстра. Луч фонарика на моем телефоне постепенно, по частям вырывал из темноты вычурно большое помещение с высоченным потолком, где тени прятались за всем, что стояло в темноте. Они придали жизни бледному мальчику, усевшемуся на краю каменных перил. Я уже ногу занес, чтоб переступить через порог, как вдруг передумал: во всяком случае, вернулся к машине и отыскал у себя в портфеле Маллесонов пакет. На обратном пути в гостиницу сунул в карман карты. Наверное, я все еще думал, что сочиняю для вас сказку, Конрад.

Пол фойе подавался под моими шагами или, во всяком случае, подавался утративший окрас ковер. Тяжелая ткань невесть сколько лет пропитывалась дождевой водой, текшей сквозь дыры в крыше над лестницей. Продвигаясь к стойке, я чувствовал, как ходят под ковром доски, вяло сходясь друг с другом, будто слепые существа, живущие под землей. Должно быть, от этой тряски ржавый колокольчик на стойке глухо, сдавленно звякал, и мне приходилось уговаривать себя, что он никого не подзывает. При моем приближении все обитатели полочек позади стойки разом зашевелились – это были лишь тени, взметенные светом фонарика, отчего, казалось, к тому же закопошилась сама грязь на стойке. Я остановился под люстрой, почерневшие лампы которой лишь усугубляли темноту, и стал обшаривать лучом вокруг себя, пытаясь припомнить планировку гостиницы.

Пока каменный мальчик тянул руки к свету, я разглядел, что глаза его запеклись грязью. За широкой лестницей, над которой стоял он кем-то вроде стража, пара лифтов приоткрыла свои двери. Тени решеток двигались, не сами вентиляционные решетки, но еще луч наткнулся на полу лифта на упавшее лицо, взиравшее на меня изнутри смятыми глазами. Пришлось быстренько приблизиться, чтобы убедиться, что лицо смотрело с брошенного плаката о каком-то позабытом мероприятии в гостинице. Во всяком случае, направление я выбрал правильное: помнится, шагая играть в покер, я проходил мимо лифтов.

Вы уже начинаете гадать, чем я, по моему разумению, занимался? Во мне сидело плохо понимаемое представление, мол, если положить карты обратно туда, где я их оставил, то это (так или иначе) приведет к какой-то развязке, возможно, хотя бы в сказке, в какой я себя воображал. Когда я ступил в коридор за лифтами, стены, как показалось, качнулись ко мне, не в последнюю очередь потому, что обои с них свисали до самого пола, открывая свою пораженную грибком изнанку. Доска затряслась под ногами, и не могу сказать, ее ли приглушенное бряканье заглушило звук где-то впереди, шепот или слабое шебуршение. Вполне вероятно, что в гостинице жили мыши или другие грызуны, и я не останавливался надолго, чтобы вслушаться. Остановка на какое угодно время вызывала во мне ощущение, будто грязь, нагнетавшая немалую толику темноты, оседает у меня на коже.

Пол держался не твердо. Было такое ощущение, что идешь по настилу на болоте. Слева появился дверной проем, обе створки дверей в котором держал открытыми ковер, по-видимому подвернувшийся у них в самом низу. За проемом зловещая тьма не столько умерялась, сколько усиливалась проблесками света в щелях между досками на окнах, но я разглядел какую-то крадущуюся фигуру, приготовившуюся, казалось, для броска. Это был колченогий стул, брошенный в пустой столовой, и я убедил себя, что то была единственная причина, почему чудилось, будто в темноте меня кто-то поджидает.

Проходя мимо бара, я видел фрагменты фигуры, двигавшейся шаг в шаг со мной: мое отражение в длинном зеркале, видимое только там, где стекло не почернело. Рядом с баром двери обоих туалетов так же держал нараспашку ковер с набившимся в него мусором. Мне показалось, что за одним из дверных проемов слышался шелест воды, но он умолк, стоило мне остановиться, а значит, вряд ли это имело отношение к сантехнике. Может, это где-то впереди слышалось, за изгибом коридора? Я изо всех сил убеждал себя, что опять мышь услышал, хотя на сей раз, стараясь распознать звук, находил, что какой-то он уж безо всякой нужды таинственный. В рассказе я бы предположил, что это тьма материализуется – сплачивается в более твердую форму.

Я заставил себя идти по коридору, поскольку иначе мой крюк с автострады не имел бы смысла. Овальное зеркало, частично занавешенное упавшими обоями, ослепило меня отсветом моего же фонарика, и пришлось еще раз остановиться, пока глаза привыкали к темноте. Зрение еще не вполне вернулось, когда ощущение подхватывания грязи погнало меня дальше, а потому я поначалу не заметил фигуру, стоявшую за мной в зеркале. Лицо ее выглядело не просто черным от грязи, будто его только что с земли подняли, а так, будто оно само из земли, если не вскормлено ею. Луч фонарика метался вокруг быстрее меня, а значит, в целом понадобилось слишком много времени, чтобы заприметить обитателя коридора. Лицо напротив зеркала, в котором виднелся его портрет, было, как маской, прикрыто пятном, где застряло немало камешков, песчинок и прочих твердых частичек. Уверенности во мне было бы побольше, узнай я его, но увы, луч выхватил из темноты нечто иное. Гостиная, в которой когда-то я повстречался с Маллесоном, была чуть дальше по коридору.

Она была слева: широкое пространство без дверей, где я сумел разглядеть кусок края круглого стола. Теперь, утвердившись в том, куда направиться – будь то случайность в сказке, какую я намеревался рассказать, или для того, чтобы избавиться от карт способом, казавшимся самым приемлемым. Я был уверен (и до сих пор верю), что уже разобрался, зачем их послали Маллесону. Один из игроков в покер нашел их тогда там, где я их оставил, и решил, что они – свидетельство жульничества, чем они, право, никак не могли быть. В конце концов, что делал с ним Маллесон до того, как стал гадать мне? Отчего отправитель выжидал так долго – этого я сказать не мог. Наверное, не найдя следов Маллесона на конференции, все эти годы никак не могли сыскать концов, пока случайно не наткнулись на его адрес или догадались поискать в Интернете. Теперь я решился оставить эти карты на том же столе еще раз. Кто-то может найти их (если мусор не укроет их к тому времени, когда гостиница будет обновлена или, что скорее, снесена), но для него они не будут иметь никакого значения. Я воспринимал это как развязку.

Я вынул карты из кармана, продолжая идти к гостиной. Задерживаться я не намеревался, особенно когда вновь услышал шум в темноте. Шумело где-то в гостиной за столом, усыпанным кусками упавшей штукатурки. Это могло бы быть вкрадчивым движением, или сорвавшимся шепотом, или даже попыткой сделать вдох через что-то удушающее, если не помесью из всего этого. Оказавшись на одной линии с гостиной, не удержался и опустил луч фонарика. Он высветил ближний край стола, уже лишенного стульев, разве что один оставался в дальнем конце, где тьма казалась плотнее. Идя к столу, я направлял фонарик вниз, а вперед выставлял карты, неприятно скользкие и запачканные на ощупь. Подойдя достаточно близко, я бросил их на стол, и они легли на него, словно были частью сдачи в покере, трефа выглядывала из-за червонки. Их падение казалось слишком ничтожным, чтобы потревожить все остальное на столе: куски штукатурки даже не шелохнулись. И все же что-то опять шевельнулось во тьме.

Преодолевая сильное нежелание, я поднял луч фонарика. Мерзкая грязь от света ринулась со стола прочь или это тени смело – и луч слегка заплясал на паре предметов на дальнем конце столешницы. Конечно же, то была пара искусственных рук, отломанных от какой-нибудь статуи, если только не вылепленных специально. Материал я определить не мог, поскольку руки были покрыты грязью. На деле они, по виду, – по крайней мере, частично – из нее и были слеплены, и это отнюдь не умиротворяло, как должно бы. В грязи шло какое-то почти неприметное копошение, что наводило на мысль о множестве насекомых, то ли народившихся, то ли вернувшихся к жизни.

Я попробовал свалить все на дрожащий свет фонарика. Представшее взгляду до того неприятно завораживало, что отвлекло меня от движения, которое следовало бы заметить раньше. Слишком уж постепенно, чтоб это было очевидно, руки продвигались по столу к картам – ко мне! Я и совладать с собою не успел, как вздернул вверх луч света от фонарика.

Что я увидел? Не надолго, зато чересчур многое! Руки принадлежали какой-то фигуре, занимавшей все пространство одинокого полуразвалившегося стула. Как и руки, фигура, казалось, существованием своим была обязана грязи, какой полнилась вся тьма. Наверное, тихий крадущийся звук, который я слышал, свидетельствовал о беспокойности этого вещества, но меня пронзила ужасная мысль, от которой дыхание перехватило. У меня все же хватило времени бросить взгляд на лицо: глаза такие же черные и неспокойные, как и все остальное кособокое тело, отчаянно раздутые ноздри, губы сложились в беспомощную гримасу, а потом силились обрести иное выражение, если не заговорить, перед тем, как фигура рухнула.

Руки остались на столе. Можно было подумать, что их какой-то преступник оттяпал. Не знаю, продолжали ли они двигаться, зато остальное, что присутствовало, – продолжало. Позади стола, как я расслышал, мягкая ужасающе разбухшая масса принялась красться по полу ко мне. В самый разгар всего этого мне послышался еще один звук, или его подобие, словно бы крадущийся стал обретать нечто вроде голоса. Ждать, чтобы выяснить наверняка, я не стал. И кинулся вон с такой быстротой, что коридор, казалось, ходуном заходил по метанию лучика света от стены к стене, как в кошмарном сне; мне привиделось, будто гостиница обступает меня, затягивая в западню со своими обитателями. К тому времени, когда я добрался до фойе, я уже не мог сказать, насколько быстро мчались по моим следам эти тихие звуки или как близко они подобрались. Рванувши к выходу из гостиницы, я рискнул обратить луч фонарика в коридор и разглядел разваливающуюся фигуру, корчащуюся, чтобы удержаться, и зовущую меня обратно.

Я добежал до машины и поехал прочь, не снижая скорости на заросшей дороге. На машине до сих пор видны царапины от кустов на обочинах. Я не останавливался до тех пор, пока не доехал до ближайшей автомастерской, где так долго отмывал руки, что несколько человек удивленно уставились на меня. Я всегда держу в машине тюбик антисептика, так извел его весь, пока до дому доехал. Помимо ощущения зудящей грязи на коже, я увез с собой и слово, которое, как мне показалось, услышал в брошенной гостинице. «Мошенник», – прошептал, возможно, голос, когда источник его обрел хоть какую-то форму.

Наверное, говоривший обращал это обвинение к самому себе – и такое допущение могло бы положить конец всему, да только, боюсь, метил обвинитель в меня. Если мошенничество в том, что я и не думал признавать себя должником, разве теперь я не оплатил этот долг с лихвой? Или, возможно, мошенничеством была моя карьера? В таком случае этот рассказ, замаскированный под беллетристику, самое свежее свидетельство. Когда я писал его, не покидало ощущение нечистоты, отчаянно хотелось помыться, и я лишь надеюсь, что написанное не вызовет ничего из моего прошлого, не говоря уж о том, что никак не поколеблет его. Наверняка прочтение его никак не сделает вас соучастником. Я надеюсь, что у вас, Конрад, и у любых других читателей не возникнет желания вымыть руки после того, как вы закончите чтение.

Клэр Дин

Рассказы Клэр Дин широко публиковались, они включены в антологию «Лучшие рассказы Британии», в сборники Spindles («По женской линии»), Beta-Life («Бета-Жизнь»), Murmurations: An Anthology of Uncanny Stories About Birds («Стаи скворцов: Собрание невероятных историй про птиц») и New Fairy Tales: Essays and Stories («Новые сказки: эссе и рассказы»). В серии популярных детских сказок изданы ее Marionettes («Марионетки») и Into the Penny Arcade («Внутри Пенни-Аркейд»[23]).

«Книга, посланная мне Конрадом для этого проекта, до сих пор у меня. Все в том же конверте лежит в коробке под моей кроватью. По-моему, когда я писала, то чувствовала, что она сильно действует мне на нервы, а потому теперь мне не хочется ее видеть, только и избавляться от нее тоже не хочется…»

Клэр Дин

Ос_ров

Она одна смотрела, вжавшись носом в стекло, как паро́ м управляется с турбинами. Они заворочались бесшумно, взбивая буруны моря и неба. Вблизи буруны казались еще нежнее и опаснее, как гаргантюанские цветы, и, насколько только хватало глаз, им не было конца.

Гарет сидел на четыре ряда позади, выискивая что-то у себя в телефоне. Он дал ясно понять, что она раздражает его, устраивая целое представление своим никчемным разглядыванием чего-то в иллюминатор. Другие пассажиры следили за новостями на больших экранах или дремали. Обычные новости к завтраку казались неуместными в этом месте невесть где. Остров[24] находился всего в шестидесяти милях от берегов, на которых она прожила всю свою жизнь, но так ни разу его и не видела. Путеводитель твердил о туманах великого волшебника, который всегда прятал остров.

Когда буруны остались позади, море и небеса обратились в безмолвные полосы серого, но остров все еще не был виден. Она вернулась на свое место и склонила голову Гарету на плечо. Он по-прежнему занимался своим телефоном. Ее мобильник сигнал потерял и на связи не будет, пока они не вернутся домой. Гарет забыл предупредить ее заранее, до отплытия, что станет пользоваться на острове другой сим-картой.

Она взяла в руки путеводитель и стала перечитывать раздел о пеших прогулках.

– Тебе это незачем, – буркнул Гарет, не поднимая глаз от телефона.

– Мне нравится это читать, – отозвалась она. – Просто нравится. Раньше-то бывать не приходилось. Позволь уж мне порадоваться.

– Я тебе все покажу.

Она роняет закрытую книгу себе на колени и вновь льнет к нему головой.

– Мне повезло иметь собственный ходячий и говорящий путеводитель.

Дотянувшись, взяла его за руку. Он продолжал тискать большими пальцами свой телефон. Она забылась в дреме, а когда вновь открыла глаза, небо расчистилось до поразительной голубизны. Пассажиры рядами выстроились у переднего окна. Остров уже виднелся, она пропустила его появление.

Протиснулась между пожилой женщиной и парой байкеров средних лет. Остров был маленьким поначалу, но очень скоро слишком разросся, чтобы вместиться в рамку окна. Вид менялся, как при ускоренном приближении в киносъемке. Она не успевала еще разглядеть всего на видневшейся части острова, как тот еще больше приближался, и больше становилось того, что нужно было разглядывать.

Стол занимал заднюю часть комнаты, и она ударилась об угол, протискиваясь на уготованное ей место. Скатерть была вязана крючком, на ней лежали салфетки в тяжелых металлических кольцах. Накрыто было всего на двоих.

– А разве твоя мама…

– Нет. – Гарет наваливал себе в тарелку картошки и горошка из фарфоровых блюд. У него на тарелке уже уместились три ломтика вялой на вид ветчины. Ей достался один. На столе стояла бутылка лимонада. Вина не было. Ей хотелось выпить. Она слышала радио, включенное на кухне, куда запряталась его мама.

– Если наша кормежка вызывает сложности… я хочу сказать, мы могли пойти куда-нибудь поесть.

– Нет, мама хочет нам готовить. – Гарет скрутил крышку с лимонада. Не было никакого шипения. В ее бокале не было никаких пузырьков. Бутылка, должно быть, простояла в буфете не один год.

Оклеенные тиснеными обоями стены были увешаны картинами. На каждой вихрь броских красок вписывался в пейзаж. С некоторых мест, если присмотреться, пейзажи отливали блеском, зато с других казались разъезженными и раздолбанными. Еще такие картины, писанные явно той же любительской рукой, висели в комнате Гарета.

– Это какие-то места на этом острове? – спросила она, когда вместе вещи распаковывали. – Их твоя мама рисовала? – Он лишь плечами пожал.

Комната его была разочаровывающе банальна. Ей представлялись плакаты, старые СиДи-диски, фигурки из пластмассы, какие-то следы того, что он тут вырос. А в ней висели одни картины да еще кружевные вязанья и вывязанный крючком из прутиков и шерсти крест над кроватью. Она читала о таких крестах, крестах-плетенках, как их называли в путеводителе. Когда-то их вешали для защиты от злых фей. Мама его, очевидно, имела слабость к ним, потому как кресты висели по всему дому. На каминной полке в гостиной рядком выстроились семейные фотографии, в том числе и его с братом детские фото, а еще его свадебное фото. На нем его бывшая была молода и элегантна. Пара выглядела счастливой. Рядом стояла фотография новорожденного младенца в голубой шапочке.

– Красивый какой, – сказала она. – Почему ты не сказал мне, что ты – дядя?

Он загремел тарелками на столе и сделал ей знак: сядь.

От лимонада у нее кисло щипало на языке. Гарет порезал ветчину на длинные тонкие полосочки, а потом стал поедать их одну за другой. Мясо было холодным, от него на тарелках оставалась какая-то маслянистая пленка. Картофелины так и остались сырыми под запеченными краями.

– Утром мы отправимся на долгую прогулку, – сказал он.

Забравшись с ногами на стоявшее у окна кресло с высокой спинкой и боковинами, она листала старый туристический журнал. Ей отчаянно хотелось вырваться из дома и начать все осматривать, но было не совсем удобно прерывать ведшийся на кухне разговор или бродить по дому в поисках, куда его мама подевала ее ботинки. Она повозилась с телефоном, только ничего не могла с ним поделать. Разговаривали на кухне очень тихо, и ей никак не удавалось уловить в бормотанье голосов и звуках готовки достаточно разборчивых слов. Расслышала, как он сказал что-то про замену или обмен.

– То, как это делается, – произнесла его мама, – …если тебе надо… чтоб вернулась.

Стук в дверь заставил ее подпрыгнуть. Она наполовину встала с кресла, но Гарет сам прошел к входной двери.

– Должно быть, это вам, – донесся мужской голос. – Я приберег его для вас.

– Спасибо, – сказал Гарет, беря в руки принесенное.

– Оно пришло без адреса. Джек хотел сунуть его куда подальше вместе со всеми остальными невостребованными письмами. Люди забывают марки клеить или адреса неверно пишут, только я сказал себе: как-то очень уж причудливо, что кто-то вообще забыл адрес написать. У меня какое-то предчувствие появилось, вот я и проверил. По-моему, оно должно быть для вас. – Гарет, ничего не говоря, взял пакет. – Многовато времени у вас ушло, чтоб обратно вернуться.

Гарет, несколько не сдержавшись, захлопнул дверь. Картины на стене дрогнули. Он положил, не разглядывая, пакет на туалетный столик и пошел наверх. Хлопнула дверь ванной комнаты.

В автобусе было полно местных. Единственные туристы – супружеская пара средних лет – то и дело передавали друг другу такой же путеводитель, какой она с собой брала. Пара сидела в самом первом ряду и едва не вскакивала на каждой остановке. На участке дороги, тянувшемся через густой лес, мужчина уронил путеводитель, рассыпав повсюду проспектики и рекламки.

– Так им и надо, – буркнула стоявшая рядом пожилая женщина.

Толкнув Гарета, она вопросительно вздернула брови.

– Они не поздоровались, – пояснил он.

– Мы проехали по волшебному мосту? Я читала о нем. Тебе надо было предупредить меня. Мне хотелось увидеть его, запечатлеть.

– Извини. – Он опять вернулся к своему телефону.

– Что за пакет принесли утром?

– Не успел его открыть. Вряд ли что-нибудь существенное.

– Хорошо, что они приберегли его для тебя. – Обнимая, она навалилась ему на спину и заглянула на дисплей его телефона.

– Кто?

– Почта. Вся эта чепуха, о какой болтал почтальон; такое впечатление, что они ждали, когда ты вернешься. Такой услужливости дома не дождешься.

Он повернулся, устремив взгляд в окно.

– Тут все по-другому.

Маршрут, до того аккуратно расписанный в путеводителе, казалось, не имел вовсе никакого отношения к ландшафту. Гарет шел впереди по едва заметным тропкам, что вились меж дикой травы с одной стороны и отвесными провалами до блистающих под солнцем бухточек – с другой. Серые скалы вздымались из моря, и она пробовала угадать их по названиям.

– Вот тот утес Сахарная Голова?

Произнесенное ею унесло ветром. Она сунула путеводитель в рюкзак и постаралась приноровиться к его шагу. Она не ожидала такой поразительной голубизны моря или буйства движения, застывающего в камне. Серые обрывы утесов взметало под дикими углами, и они, казалось, вот-вот обрушатся обратно. Ей хотелось делать снимок за снимком, но вряд ли Гарет стал бы ждать. И потом, подумала она, лучше видеть собственными глазами, а не видоискателем телефона, и постараться удержать виды в памяти. Когда они дошли до Провалов, он зашагал между ними.

– В книжке сказано, что здесь надо держаться у стенки, – подала она голос. – Небезопасно.

– Я могу пройти Провалы с закрытыми глазами.

Гарет закрыл глаза и отпрыгнул влево. Неровная почва была испещрена какими-то непонятными дырами, похожими на кроличьи норы, только вместо того, чтобы уходить в землю, они отвесно уходили прямо во взбаламученное море. Она продвинулась немного в его сторону, но одну руку продолжала держать на стене.

– Оттуда тебе их не рассмотреть во всей красе. Иди сюда. – Она не решалась. – Ты что, мне не доверяешь?

Лицо его выражало беспокойство и еще что-то, чего она не могла вполне понять. Он мог замолкать, мог капризничать, только она понимала: его тяготит груз боли. Он не очень-то рассказывал про то, как жена ушла от него, только она чувствовала в нем печаль. Взяв протянутую руку и потупив глаза в землю, она прошла, петляя, за ним по узкой тропке между Провалами.

Они остановились перекусить тем, что приготовила им в дорогу его мама, на высокой вершине горы, название которой в переводе, сообщил Гарет, звучало как Воронова Горка. И любовались на Человеческого Детеныша внизу.

– На картине в комнате твоей мамы, слева, изображен еще один остров, – сказала она, – но там его нет.

Он пожал плечами, набив полный рот.

Ей для его пожатий плечами словарик требовался. Они опять ступали по земляной тропке, и она старалась все время держаться за его руку. Между звуками моря и ветра повисала глубокая тишина. Она больше не пыталась заполнить ее словами, а вбирала в себя образы: синие колокольчики, неожиданные на высоких скалах, почерневшие колючки с застрявшими на них птичьими перышками, холеный заяц, мигом перескочивший тропку перед ними. Его же взгляд неизменно устремлялся не на тропу или в морскую даль, а вниз, к полям и веренице выбеленных домиков.

– Что это? – спросила она.

– Я… знакомые мои жили там.

– И сейчас живут?

– Нет.

Вид у него был потерянный. Она подошла, пригладила ему волосы, взъерошенные ветром. И произнесла:

– Я люблю тебя. – Сорвавшиеся с губ слова, казалось, отяжелели на лету. У нее даже не было уверенности, так ли это уже или она высказалась, чтобы проверить, что же такое сейчас между ними, чтобы возвести это в явь.

Он повернул обратно на тропу и пошел впереди.

* * *

Свет сочился сквозь неплотные переплеты коричневых штор. Его рядом с нею в постели не было. Она натянула шерстяной джемпер поверх пижамы и на цыпочках пошла по ступенькам вниз. Пакет по-прежнему лежал невскрытым на туалетном столике. Она едва не напомнила ему о нем, перед тем как они отправились спать. Но побоялась, что после напоминания он его не вскроет. Возможно, он открыл конверт, когда ее не было в комнате, заменил его содержимое и вновь заклеил. Она заглянула на кухню, через окна проверила места у входа в дом и позади него. Никаких признаков, что он здесь. Дом стоял в ряду, зажатом между узкими улочками. Ни одного прохожего. Многие дома предназначались для сдачи на выходные. С самого их приезда она не видела на улице ни единого человека.

Плотный конверт выглядел так, будто им пользовались много раз. Бумага местами сильно протерлась, обтрепалась и помялась, однако, как и сказал почтальон, адреса на конверте не было. Откуда же на почте узнали, что письмо для Гарета? Ни единый звук не выдавал движения наверху. Его мама, должно быть, спала. Вес и плотность пакета, его прямые края убеждали: внутри книга в твердой обложке. Она перевернула пакет и тут же заиграла музыка, едва слышная певучая мелодия, которую она не узнала. Бросив пакет на туалетный столик, она застыла, затаив дыхание. Наверху никакого движения: звук туда, должно быть, не долетал. Она вновь взяла пакет. Задний клапан поддался легко: значит, он все же проверил содержимое – или это сделала его мама. Она извлекла книгу: детская книжка с картонными страницами, на которых напечатаны стишки для малышей. Панелька с тремя кнопками разной формы: нажмешь, и звучат разные мелодии («Сверкай, сверкай, звездочка», «У маленькой Мэри есть овечка», «Три слепых мышонка»), однако ни одна из них не была той мелодией, которую услышала она. Она перевернула толстые страницы. На них то тут, то там были вымараны некоторые буквы. Шаги на лестничной площадке вынудили осторожно вложить книжку обратно в конверт. Она метнулась через всю комнату и подхватила журнал, который еще за день до этого прочла от корки до корки. Мама едва кивнула ей и проследовала к себе на кухню. Она поняла, откуда Гарет набирался умения общаться.

Вернулся он лишь далеко после полудня. Она вновь и вновь перелистывала журнал и пила жидкий чаек, который его мама знай себе ставила перед ней на кофейный столик.

– Гарету надо было пропустить рюмочку, чтоб кое-что уладить. Он скоро вернется, – это было все, что его мама сообщила о том, где он. А потом молча уселась за свое вязанье крючком.

Чувствуя, как день утекает прочь, она решила пойти погулять, только вот телефон ее не работал, и ему будет невозможно с ней связаться. Младенческая книжка не выходила из головы. С чего бы кому-то понадобилось посылать ее Гарету? Почтальон, должно быть, ошибся. Письмо назначалось кому-то другому. Так оно должно бы быть, но вот почему буквы вымараны? Она дождалась, когда его мама пошла готовить обед, и опять извлекла книжку, старательно избегая касаться кнопок. Присмотревшись к порядку пропущенных букв, попробовала сложить из них слова: м…ы…х…о…т…и…м…о…б. Закипел чайник. Звякнули тарелки. Она успела положить книжку обратно и усесться за стол.

– Эти картины вы рисовали? – спросила она его маму, когда они вдвоем обедали сэндвичами с лососем.

– Меня увезли после того, как родила Гарета. Там, куда меня увезли, не было неприятно, но я хотела домой. – Говоря это, его мама не выпускала из пальцев висевший на шее крохотный крестик.

Не зная, что ответить, она кивнула и сунула в рот еще кусок сэндвича. Должно быть, это было чем-то вроде живописной терапии. Гарет никогда не говорил, что его мама перенесла такого рода недуг, только ведь гораздо больше того, чего она о нем не знает, чем того, что знает.

– Отцу Гарета до того долго пришлось улаживать это, что я думала, так меня там и оставят навсегда.

– Прелестные картины, – сказала она. – Очень яркие.

– Вам когда-нибудь приходилось пестовать эльфа-подменыша? Они порой так плачут, что сердце из груди рвется.

Жалея, что вообще упомянула о картинах, она углубилась взглядом в журнал, словно бы вчитываясь в статью о переработке рыбы на острове.

Его мама собрала тарелки со стола и ушла из комнаты, но голос ее долетал из кухни:

– Только оттого, что такое случается всего раз, люди успокаивают себя тем, что больше такого с ними не произойдет, но жизнь другая. В ней кое-что старое повторяется. – Женщина вернулась, неся еще чая. – Кей такая прекрасная женщина. Знала, что ей делать требуется. – Остывшая разбавленная молоком жидкость выплеснулась из чашки, когда мама ставила ее на стол: рука у женщины дрожала. – Простите меня, мне не следует говорить с вами. Впрочем, он хороший мальчик, мой Гарет, не хочу, чтоб вы думали иначе.

– А не снять ли нам номер в гостинице, чтобы отметить нашу последнюю ночь? – Его мама была на кухне, но она и не подумала понизить голос.

– А как же мама? Она будет безутешна.

– Мне жаль, просто… мы в первый раз отправились куда-то вместе. И нам едва ли что удалось. Я почти все время провела в гостиной твоей мамы…

– Я говорил тебе, что сожалею, дела заняли больше времени, чем я ожидал. И потом, знаешь ли, мама сделала все, чтобы ты чувствовала себя как дома.

– Здесь повсюду твои фотки с твоей бывшей.

Он понизил голос, услышав, как на кухне загремели сковородки:

– Тебе известно, что я был женат. Этого я от тебя никогда не скрывал.

– Твоя бывшая – Кей. Мама твоя говорит о ней так, будто та… а кстати, где она сейчас? Она на этом острове живет?

– Она далеко.

– Ты к ней наведывался сегодня? На это у тебя время уходит?

– Нет. – Он направился на кухню, к своей маме.

Ей пришлось умолкнуть.

Он спал, повернувшись к ней спиной, – или притворялся, что спит. Свет сквозь шторы разбудил ее на рассвете. Она подождала, пока свет набрал еще немного яркости, потом выскользнула из постели. Оделась во вчерашнюю одежду, не умылась из страха разбудить его или его маму. Прихватив из вазы на кухне яблоко на завтрак, потихоньку вышла на пустую улицу. Голова шла кругом от внезапного чувства свободы, и она почти бегом припустила с одной улочки на другую. Он проснется и увидит, что она ушла, – точно так, как у нее было с ним днем раньше. Он поймет, как неподобающе вел себя. Постарается загладить свою вину перед ней. Объяснит наконец, что такое творится с его мамочкой. Она пробудет на улице достаточно долго, чтобы он забеспокоился, но вернется домой вовремя, чтобы провести вторую половину дня вместе до отхода парома.

В окне одного будто сажей вымазанного домика к стеклу был прислонен крест-плетенка. В старую шерсть были вплетены листья, стянутые нитками пряжи. Она прошла мимо антикварной лавки и премилого маленького кафе, но все было закрыто. Толстый слой пыли на вазе в витрине антикварной лавки навел ее на мысль, а когда же она была открыта в последний раз. Она бродила по длинным улочкам, пока сырость раннего утра не пробрала ее до костей. Еще одно кафе, которое она миновала, было закрыто, зато дверь причудливого книжного магазина – нараспашку.

Внутри на полках было тесно от пожелтевших книг. За кипами книг на стойке с трудом можно было разглядеть какого-то пожилого человека. Тот, казалось, и не заметил ее прихода. Названия на корешках многих книг слишком истерлись, чтобы их можно было прочесть. Она выбрала тоненькую книжицу, обложка которой отдавала голубизной моря: «Сказки королевства Мэн».

– Вас что-то особо интересует в… – мужчина поднял взгляд и кивнул ей, – поскольку если так, то у меня есть несколько книг, которые, возможно, вам понравятся.

– Вы имеете в виду сказки? Нет, благодарю вас, я просто смотрю. – Она стала быстренько перелистывать книжицу и замерла на половине. На странице со сказкой были вымараны буквы: «Он принялся насв_стывать нежную мелодию и коснулся ее плеча, с тем чтобы она обернулась и посмотрела н_него, но она знала, что если сделает это, то навсегда окажется в его власт_». – Простите, – обратилась она к продавцу, – я уже видела книгу с вымаранными буквами, вроде этой. Это что-то вроде здешней традиции?

– Нет, я сам такое прежде всего два раза видел. – Он протянул руку за книгой. – Есть еще история про Линнан-сиду[25], в том же духе… – По выражению ее лица продавец понял, что ей об этом ничего не известно, и принялся рассказывать, как ребенку: – Если вы хотя бы раз взглянете на одного из Самихсебя, то навсегда окажетесь под их чарами. Они устроят так, что вы, танцуя, окажетесь в их прекрасных залах внизу под горой. – Книжник взглянул на нее, словно решая, стоит продолжать или нет. – Время от времени некоторые из их проделок становятся известны. Думаю, они сами со зла позволяют им обнаруживаться. Выглядит все в точности как наши книги, наши картины, даже наши пластинки или записи, только всегда в них присутствует еще какая-то своя история или изгиб на утесе, которого, вы поклясться можете, на самом деле не существует, или мелодия, какую вы никогда прежде не слышали, – что-то такое, что не совсем так, как должно быть. – Он закрыл книжку и поставил ее рядом с кассой. – Что-то я чересчур увлекся. Простите меня, все это старые сказки, а я – старик, проводящий чересчур уж много времени в молчании, окруженный одними лишь книгами. Вы к нам на отдых?

– Мой спутник с острова. А я сюда приехала в первый раз.

– И мы вас хорошо встретили?

– Да, спасибо. – Она запахнула на себе пальто, готовясь уйти.

– А вы видели Колесо Лакси?[26]

– Нет. Я вообще повидала не так много, как хотела, а сегодня вечером мы уезжаем.

– Что ж, уверен, мы еще с вами увидимся. – Он взял книжку. – Вам ее завернуть?

Ничто не указывало, что Гарет вернулся домой. Его мама пекла что-то на кухне. Пакет так и лежал на своем месте на туалетном столике. Она вытащила книгу и со вниманием прошлась по ее страницам: м…ы…х…о…т…и…м…о…б…р…а…т…н…о…д…о…м…о…й. Сунула книгу в конверт и бросила его на столик, вызвав мелодию из «Трех слепых мышат». Никак иначе, это его жена в какую-то странную игру играет. И вот куда он все время ускользает: он видится с нею. Она поднялась наверх собирать вещи. Открыла верхний ящик. Ее одежда пропала. И сумки ее под кроватью не было. С подоконника исчезла ее косметичка. Все его вещи по-прежнему на месте. Его рюкзак в гардеробе. Он что, собрал ее вещи?

Она сбежала по ступенькам и бросилась на кухню.

– Где Гарет?

Его мама не подняла головы от того, что месила:

– Просто пошел рюмочку пропустить, чтобы закончить улаживать что-то. – Круговые движения ее руки делались все быстрее и быстрее. Миска была полна разбитой яичной скорлупы.

На улице его тоже видно не было. Она не знала, в какой стороне искать. В конце улочки, только-только собравшись повернуть на следующую, услышала позади себя свист. Она никогда не слышала, чтобы Гарет свистел. Насвистывалась та же самая певучая мелодия, которую она слышала от книжки, когда в первый раз вскрыла конверт. Она обернулась в бешенстве, готовая заорать на него, только все внутри нее замерло. Незнакомец приковал ее к месту своим пристальным взглядом. Она взяла протянутую им руку и позволила увести себя прочь.

Эндрю Лэйн

Эндрю Лэйн написал более тридцати книг в таких разных областях, как научная фантастика, ужасы и детективы, популяризация науки, книги для взрослых и для молодых людей. Совсем недавно он занимался серией романов (их вышло восемь) для юношества о четырнадцатилетнем Шерлоке Холмсе, в которых делается все, чтобы оставаться верным замыслам Артура Конан Дойла.

«Раскаяние покупателя» – рассказ, написанный на вымышленной нигилистической мифологической основе, созданной Г. Ф. Лавкрафтом[27] (широко известен по «Мифам Ктулху»), но перенесенной из породившей ее Новой Англии в глубинку Англии. Уже после того, как рассказ был написан, писатель сообразил, что место деревенской распродажи в нем он мог бы обозвать какой-нибудь Лавкрафтовой ярмаркой кошмаров…

Эндрю Лэйн

Раскаяние покупателя

Странные названия городов, потерянные деревни и заковыристые местечки вызывали во мне интерес еще до того, как пришло это письмо. Просто письмо дало мне повод поддаться этому интересу. Оглядываясь назад, думаю: наверное, мне следовало бы попросту пристраститься к чтению обо всех этих местах, а не стараться побывать в них.

Помню, как поднял это письмо с коврика у двери и озадаченно разглядывал его. Конверт был покрыт сальными пятнами, однако на лицевой его стороне значился, по всему судя, мой адрес:

ПРОЖИВАЮЩЕМУ,

7 ВИКАРИДЖ-КЛОУЗ,

УИНТЕРБОРН АББАС,

АНГЛИЯ

Почерк был крупный и старомодный, не значилось никакого почтового индекса, никакого названия округа. Марки были американские, а на штемпеле значился вроде «Данвич» или, возможно, «Далвич». Красная краска расползлась под сальным пятном, и я так и не смог в точности разобрать.

Я перевернул письмо. Обратного адреса на обороте не было.

Пока я крутил конверт в руках, от него исходил запах: странный, отдающий рыбой аромат, как от только что вскрытого пакета с копченым лососем. Не то чтобы неприятный, но и не совсем такой, какого ожидаешь от письма у себя на коврике под дверью. По счастью, у меня нет кошек, иначе они бы от него с ума посходили.

Я уже собирался вскрыть конверт, как вдруг мои пальцы наткнулись на что-то на лицевой его стороне. Перевернув письмо, я пристальнее вгляделся в адрес и понял, что последние три буквы в «Аббас» замараны чем-то липким с несколькими крошками приставшей грязи. Мозг мой, помимо моего желания, тут же погрузился в разгадку отсутствующего кусочка слова. Машинально я оттер грязь большим пальцем. Адрес стал читаться четче. Краска все также расплывалась от пятна, зато стало очевидно, что на самом деле письмо было направлено в Уинтерборн Абэйс, а не в Уинтерборн Аббас, где доводится проживать мне.

Разглядывая слова, я гадал, не ошибка ли это. Я про такое место отродясь не слышал. «Абэйс»[28] к тому же представлялся странной составляющей для названия городка. Наверное, думал я, стоя у двери, в нем оттенок благочестивой религиозности – чуть похоже на тех американских фундаменталистов, что некогда выбирали своим детям имена со случайно раскрывшейся страницы Библии, предоставляя Богу водить их пальцем до подобающего слова, вроде «Милосердие» или «Настойчивость». Неподалеку от Уинтерборн Аббаса есть город с названием Уитчёрч[29] Каноникорум, так что я готов был поверить, что «Абэйс» написано правильно. Конечно, теперь, когда мне известно, что письмо предназначалось для проживавшего в другом доме 7 по Викаридж-Клоуз в другой деревне, я, по правде, не имел права его вскрывать, если не желал нанести ущерб своей нравственности, зато я ломал голову над тем, как мне передать послание предназначенному получателю. Написанием на конверте «Вернуть отправителю» делу не поможешь: вряд ли почта отправит его обратно аж в самую Америку. Положим, я мог бы подчеркнуть Абэйс, разъясняя ошибку, и просто бросить письмо в ближайший почтовый ящик, но теперь меня взяло любопытство. Захотелось выяснить, где же находится этот самый Уинтерборн Абэйс.

Я обожаю Англию, среди прочего, еще и за то, что в ней можно отыскать такое множество городков и деревень с одинаковым названием. Вот, к примеру, «Уитчёрч». В округе их, по меньшей мере, тринадцать – это если всего лишь мельком заглянуть в интернетные карты. Большинство авторитетов полагает, что такое засилье вызвано наличием по всей округе скопления церквей, построенных из белого камня, а выражение «город с белой церковью» с веками преобразовалось в название Уитчёрч. Есть и альтернативное объяснение, которое, как я понимаю, исходит из того, что церкви строились в честь «белого святого» или Духа святого, даром что никто, по-видимому, толком не знал, кто такой этот самый «белый святой». Каким бы ни было объяснение, одно лишь количество Уитчёрчей может привести к путанице. К примеру, меня раз пригласили на свадьбу в Уитчёрче, что в графстве Шропшир, но случайно всё кончилось поездкой в Уитчёрч, что в графстве Хэмпшир, и удивлением, куда это весь народ подевался. Ответ таков: шампанское весело пили в ста шестидесяти милях[30] от меня, но, когда я это выяснил, было уже слишком поздно.

Уинтерборн – еще один хороший пример. «Уинтерборн» (зимы владение) – старинное название ручья, пересыхающего летом, но оживающего зимой. Вот почему по всей Англии, куда ни кинешь взгляд, есть поселения с названием Уинтерборн, от Уинтерборна Аббаса до Уинтерборна Целстона.

Мое очарование затерянными, позабытыми или, по-иному, заковыристыми местечками зародилось, наверное, в родительском доме. Родители владели домом с террасами в одном корнуэльском городке, чей садик тянулся до садика дома на следующей дороге, но две ограды разделяла полоска земли, небольшая, всего шага в три шириной. Большую часть этого пространства занимали стволы двух большущих деревьев, листва которых укрывала тенью концы обоих садиков, но никто никогда веток на деревьях не обстригал, листве форму не придавал, потому что никто не знал, кто владелец той полоски земли. В местном совете отрицали наличие каких бы то ни было сведений, кадастровый план ничем не помогал, вот деревья и росли себе все больше и больше, в садиках становилось все темнее и темнее, а газоны делались все бледнее и бледнее из-за подобравшихся под них корней деревьев, высасывавших влагу из земли. С того малообещающего начала и зародился во мне интерес к тем маленьким ничейным проулкам и проходам, что с течением лет исчезали с карт, от тех деревень на Солсберийском плато, чьи обитатели были выселены, поскольку дома заняла британская армия для целей обучения и подготовки, до хижин на побережье, что были унесены подступавшими волнами, и чьи церковные колокола до сих пор, как уверяют, порой перезваниваются под поверхностью моря при низком отливе.

Вот почему вместо того, чтобы бросить конверт обратно в ближайший почтовый ящик, нацарапав на нем нечто пояснительное, я уселся за компьютер и стал искать «Уинтерборн Абэйс» на интернет-картах. Нашел, конечно, что меня не удивило, если честно. Потом я обратился к Википедии, но в ней такой деревни не значилось. Покопавшись с полчаса, я бросил это занятие и вновь вернулся к тому, с чего начать следовало бы, – к библиотеке старинных книг, которые я нарыл в букинистических, на барахолках и всяческих распродажах вдоль и поперек всей Англии. В конце концов в одном из сорока шести томов справочника Певзнера «Здания Англии» наткнулся на упоминание. Очевидно, это было – или до сих пор есть – небольшое селение в Девоне, прямо на побережье, которое в 1960-е по каким-то административным соображениям поглотила другая близлежащая деревенька, примерно в то же время, когда доклады Бичинга привели к закрытию нескольких тысяч мелких станций[31] и проходивших через них магистральных путей. Единственной причиной, по какой жители направили обращение, по-видимому, было сохранение весьма великолепного здания церкви с апсидой, которую по некоторым признакам (при строительстве использовались деревянные колышки вместо гвоздей) можно было отнести ко временам саксов[32].

Конечно, я был заинтригован. Не столько церковь привлекла мое внимание, сколько мысль о поселении, когда-то (на памяти ныне живущих) существовавшем, но затем, по-видимому, исчезнувшем из современных представлений и современных карт.

Видимо, мне стоило бы подумать, отчего это автор письма в Америке ожидал, что почтальон в Англии должен знать старое название английской деревни. Возможно, подумай я об этом, дело обернулось бы по-другому.

Девон находился недалеко от места, где я жил. Доехать можно было бы, наверное, за час. Делать мне в тот день было нечего, вот и решил я сесть на свой мотороллер и махнуть по шоссе А35, чтобы доставить письмо лично.

Я не вожу машину. Не нравится сидеть взаперти, будто в пузыре. Опять же, мотоциклы мне тоже не нравятся – чересчур быстро, чересчур озверело. У меня итальянский «велоциферо», он похож на «весту», только побольше и побыстрее. На вид он будто сделан в 1950-е для старшего брата Одри Хепберн, хотя на самом деле это модель 1990-х и выглядит просто классически. Будьте уверены, когда он жужжит по дороге, на него оглядываются. Мне он нравится, потому что на нем я ощущаю ветер в своих волосах, запахи полей, берегов рек и, когда проезжаю мимо, даже садов и цветников, разбитых людьми. А еще силосных ям и удобрений, разбросанных по полям, увы, надо терпеть: любишь мчать с ветерком, терпи и безветрие.

Когда я отправился, на юго-западе всё закрывали низкие облака, отбрасывавшие мрачную тень на весь пейзаж. Дорога шла через холмистые гряды, которые растопыренными пальцами тянулись к берегу моря, ехать приходилось с горки на горку при видимости не более десятка футов[33], вот и ехал я то сквозь туман, где тот тонко стлался по возвышенности, то спускаясь в самую гущу его, где хотелось пробираться буквально на ощупь.

По дороге, конечно, не стояли указатели на деревню, в прошлом называвшуюся Уинтерборн Абэйс, так что правил я, исключительно полагаясь на то, что помнил по карте в Певзнере. Несколько раз поворачивал с А35 не туда и попадал в какой-нибудь Ситон или Колитон, не то катил вдоль берегов рек со странными названиями вроде Ярти или Чар, но в конце концов (больше на удачу, нежели по разумению) решил испробовать узкую неразмеченную дорогу, шедшую в сторону от второстепенного проселка. Пропетляв минут двадцать меж полей и трупов деревьев, обнаружил на столбе старый металлический указатель. Он наполовину зарос мхом и жутко запрокинулся, но все же я разобрал слова: «Уинтерборн Аб…» – выбитые на нем. Последние три буквы залепил мох, пришлось отдирать и оттирать его, прежде чем я увидел «эйс» на конце.

Я вновь поехал по петляющей дороге. Ширина ее едва позволяла проехать машине, и, попадись мне навстречу авто, не уверен, что мы смогли бы разъехаться, не поцарапав покраску друг на друге. Листва до того смыкалась над головой, что дорога по большей части шла в тени. Пришлось включить ближний свет, чтобы разглядеть, где я еду. Пока я неспешно пробирался меж корней и рытвин на дороге, ожидая, когда она внезапно вильнет в сторону, бросал взгляды по сторонам, стараясь определить, что это за кустарник с такими большими листьями, покрытыми красными и темно-зелеными крапинами. Листья были размером с мою голову, но больше походили на хваткую ручищу: пять раздельных отростков, сходившихся вместе окрашенными в ярко-красный цвет остриями, словно когти. Внизу под ними, вблизи дороги, росли кучки белых узловатых овощей вроде цветной капусты, походивших на уродливые детские головки, сидящие в листьях до того темно-зеленых, что казались почти черными.

Что-то метнулось через дорогу, испугав меня. Крутанул головой, чтоб проследить, но сумел разглядеть только нечто худое и голубовато-серое, вроде остриженного борзого пса. Оно, обернувшись, глянуло на меня и пропало в кустах, я лишь мельком успел заметить худую морду с рядами острых зубов и маленькие красные глазки, казалось, светившиеся в луче от фары ближнего света. Меня передернуло, но оно пропало быстрее, чем я смог бы что-то предпринять.

От души отлегло, когда я наконец добрался до деревни Уинтерборн Абэйс. Она представляла собой пеструю смесь из, наверное, десяти-двенадцати старых домов по обе стороны грязной дороги. Краска на них шелушилась, обвисая сухими корками и чешуйками. Чувствовался тот особенный запах, который всегда называют запахом озона, хотя на самом деле это водоросли гниют. За последними домами видно было, как дорога оканчивалась у каменного причала, который под небольшим углом выдавался в серое море и конец которого скрывали накатывающие, все в белой пене, волны. Стенки же причала обросли бурыми водорослями и ракушками. Вокруг не было никого, но все же деревня не казалась пустынной. У меня было весьма странное ощущение, что за мной наблюдают из-за серых кружевных занавесок, паутинами висевших в каждом окне.

Где проходила граница «зимы владения», от которого получила свое название деревня, было очевидно. Дома по левой стороне отделяла от дороги узкая канава – сухая в тот момент, заросшая травой и бурьяном. У небольшого каменного моста через канаву сходились тропинки от входных дверей всех домов. Последнее здание перед причалом было по сути деревенским клубом – одноэтажное строение, занимавшее столько же земли, что и шесть-семь домов. Перед клубом на усыпанной гравием автостоянке было несколько машин – в том числе и довольно дорогих: я увидел «рэйндж-ровер» с «лексусом» и еще то ли «ягуар», то ли «ровер-75». Видом своим они чуточку выбивались из местного пейзажа. Щит перед входом в клуб был сплошь покрыт сухими старыми бумажными лентами, многие из которых отклеились и свисали лианами – уцелевшие остатки поколений, полагаю, деревенских уведомлений.

Терзали сомнения, а точно ли дорога, на какой я оказался, и в самом деле Викаридж-Клоуз – не было видно дома викария, не говоря уж о церкви, – только вдруг понял: то, что я принял за проход между двумя домами, на самом деле узкая улочка, уходящая вдаль под прямым углом. Я развернул мотороллер и покатил по ней.

Дома вдоль этой улочки стояли меньше и мрачнее, номеров на них я различить не мог. На дальнем конце показалась церквушка, окруженная небольшим погостом с покосившимися надгробиями. Земля между стеной погоста и могилами, а то и сами могилы поросли шишковатыми растениями, похожими на цветную капусту. Церковь строилась из темного камня, который от времени потемнел еще больше и был испещрен оранжевой плесенью. В несколько темных окон были вделаны витражи, в стенах между окнами торчали обычные металлические шипы, которые вбивали в камень, пока только концы их наружу не торчали. Водостоки на крыше, как и церковную колокольню, наполовину скрывал низко нависший туман. Я сразу понял, как прав был Певзнер: церковь эта вызывала к себе интерес.

Я поставил свой мотороллер снаружи у сложенной из камней стены, окружающей кладбище. Когда движок смолк, повисло густое молчание: ни голосов птиц, ни звуков движения, лишь издалека доносился шум обленившихся волн. Я увидел, что дверь в церковь (массивное изделие из дерева, выкрашенное зеленой краской и выложенное металлическими розетками) приоткрыта. Мне нужен был повод заглянуть вовнутрь, и мысль о том, что там кто-нибудь есть, кто сможет объяснить мне, как найти дом семь, была ничуть не хуже любой другой.

Несколько секунд понадобилось, чтобы глаза привыкли к сумраку внутри церкви. Витражные окна были грязными; казалось, что стекла в них главным образом зеленые да синие, а от этого и старые деревянные скамьи, и неровный каменный пол были погружены в странный водянистый свет. Сразу за проходом, перед хорами, стоял каменный амвон. Он на несколько ступеней возвышался над полом, так что взошедшие на него смотрели на прихожан сверху вниз, когда произносили свои проповеди. На амвоне сидела приходская служительница церкви.

Голова ее склонилась над толстой книгой на аналое перед ней, а потому присутствие мое она заметила не сразу. Медленно подняла взгляд. Лет она была, видимо, средних, рыжие волосы потускнели, в них пробивались седые пряди. Голубые глаза поблескивали в скудном освещении.

– Добрый день, – произнес я.

Несколько мгновений она колебалась, потом сказала:

– Вам не следовало бы быть здесь. Это неверно.

Я предположил, что она имела в виду либо то, что я прерываю ее молитвы, либо что церковь эта какая-нибудь обособленная, правят ею религиозные фанатики, не желающие, чтобы неверующие отравляли их обряды. А это значило, что чувства мои метались между желанием повиниться и желанием разозлиться. Я выхватил из кармана куртки конверт.

– Мне вот это прислали по ошибке. Послание должно было бы сюда прийти, в дом семь на Викаридж-Клоуз. Я живу не слишком далеко, вот и подумал подвезти его, а заодно и деревню посмотреть.

– Дом семь? – Служительница нахмурилась. – Это… Бен и Морин Чидлеры. В данный момент вы их дома не застанете. Боюсь, вообще никого не застанете. Все у деревенского клуба на базаре купи-продай.

«Базар купи-продай» – это одна из тех фразочек, что приводят меня в восторг, так же как и «грандиозная распродажа», «блошиный рынок», «гаражная распродажа» или «распродажа из багажника». Я так много старинных книг отыскал на этих торжищах, что понял: придется. У меня даже от одного запаха старой бумаги пульс учащается.

– Деревенский клуб, это там, ниже по набережной?

Женщина кивнула, только смотрела она на меня странно, хмурясь и слегка кося взглядом. Может, подумал я, это оттого, что в церкви так сумеречно. Или она близорука, а очки дома оставила.

– Вы уверены, что письмо для дома семь? – спросила она. – Именно этого я и ждала…

– Оно определенно для дома номер семь, – заговорил я, заполняя пустоту после того, как ее голос исчез в тишине. – Понимаете, – продолжил я, когда стало ясно, что она ничего больше говорить не намерена, – я видел возле клуба несколько очень, по виду, дорогих авто. Очевидно, тут у вас какое-то совершенно особое место. Я так думаю, на этом базаре грандиозные покупки сыщутся.

Она засмеялась. Смех был больше похож на кашель.

– А-а, те автомашины принадлежат приезжим, – сказала женщина. – Люди издалека приезжают взглянуть на товар. – Она снова замялась. – Вы уверены, что приехали туда, куда надо? Кое-что, чем там торгуют, очень… специфично. Там не сыщешь обычных приправ чатни, джемов и вязаных накидушек на чайник, понимаете?

– А как насчет старинных книг?

Женщина медленно кивнула. Могу ошибаться, только мне показалось, что по лицу ее промелькнула тень огорчения.

– О да, конечно же, там есть старинные книги. Некоторые – очень древние. – Рука ее ласково поглаживала лежавшую на аналое Библию. – Древнее даже, чем эта, – печально молвила она.

– Но в подметки ей не годящиеся по важности и влиянию, – сказал я, стараясь ее приободрить.

– И я так думала, – ответила женщина, – когда впервые приехала сюда.

Я собирался попросить у нее позволения осмотреть саксонскую апсиду, однако женщина, казалось, не желала сходить с амвона, чтобы показать мне ее. Сложилось впечатление, что она вообще предпочла бы, чтобы ее оставили в покое. Молчание затягивалось, и я произнес:

– Что ж, тогда я, пожалуй, пойду и брошу это письмо. Ничего, если я мотороллер снаружи оставлю, или вам больше по нраву, чтоб я взял его с собой?

– Пожалуйста, оставляйте здесь, не волнуйтесь, – сказала она. – Здесь он будет в полной сохранности.

Сейчас, оглядываясь назад и памятуя о крепости заднего ума, я думаю, что она, возможно, сделала очень легкое ударение на слове «он», но тогда я этого не заметил. Лишь кивнул, шагнул назад, потом повернулся и пошел к двери.

Оставив церковь за спиной, я пошел обратно по Викаридж-Клоуз к тому, что полагал возможным назвать основной дорогой. Уж точно не главной улицей. Разок-другой, казалось, замечал, как серые занавески на окнах в домах, мимо которых я проходил, слегка вздрагивали, но я приписал это кошкам, спрыгнувшим с подоконника в испуге от моего появления.

На перекрестке я повернул налево и направился к побережью и деревенскому клубу. Пелена тумана все еще свисала сверху. Я безуспешно выглядывал какую-нибудь чайную или кафе, где можно было бы выпить чего-нибудь и чуток перекусить. Сгодилась бы даже лавка, где продают подкопченную рыбу с картошкой. Езда пробудила во мне аппетит. Странно, но вокруг ничего не было. Когда-то английские деревни вырастали вокруг местной таверны и вокруг местного утиного пруда, но в наше время, похоже, сердцем каждой стал какой-нибудь магазин-кулинария, где отпускают кофе с изыском в виде всяких сиропов, наряду с местной стряпней и сваренным вручную мылом. Чаще всего она соседствует с китайской закусочной навынос. Если чуток повезет, думал я, может, кто и крепкий чай готовит с оладьями за каким-нибудь полукруглым окошком в стене клуба.

Прежде чем зайти в клуб, я постоял на конце причала, разглядывая море. Горизонт был скрыт из виду туманом, но я различал темные массы рыболовецких судов, качающихся вверх-вниз, с мачтами, похожими на устремленные в небо стволы деревьев в лесу, через который я ехал, только мачты были тоньше и прямее. За ними, мне казалось, была видна смутная гряда скал, почти невидимых в сумраке. Она походила на позвоночную часть какого-то доисторического скелета, наполовину ушедшую в воду.

Дорогие машины стояли там же, на автостоянке. Некоторые из них были арендованными, как я заметил: белая покраска, полное отсутствие беспорядка внутри и маленькие штрих-коды, налепленные на торпеду, чтоб служащий мог сканировать их через окошко при въезде и выезде. Что, недоумевал я, делает столько арендованных авто в такой маленькой, отдаленной деревушке, как Уинтерборн Абэйс? Я помнил, служительница в церкви обмолвилась о том, что здешний базар купи-продай имеет дело с «особыми» товарами, только были ли эти товары настолько необычны (к тому же настолько дорогущие), чтобы пробуждать в людях, живущих далеко, желание арендовать машину и пуститься в путешествие, а не просто доехать на автобусе? Я даже подумал, что некоторые добирались на самолетах до аэропортов в Хитроу или Кэтуике, где и арендовали машины. Я похлопал себя по карману куртки, в который сунул конверт, когда выходил из церкви. На нем ведь, между прочим, наклеены американские марки. Возможно, этот базар купи-продай и впрямь имеет международный размах – торгует таким особенным антиквариатом, что коллекционеры готовы одолевать ради него огромные расстояния. Интернет-маркет, подумал я, в наши дни демократизировал и упростил покупку чего угодно.

Вспомнились странные овощи, росшие по обочинам дороги в деревню и на церковном дворе. Наверное, какой-то редкий вид, что растет только в этой местности, а потому высоко ценится гурманами отовсюду за свой неповторимый вкус. В них непременно должно быть что-то – до того они безобразны на вид.

Дверь в клуб была закрыта, я распахнул ее, вызвав скрип тугих петель.

Внутри по всей длине зала стояли четыре ряда столов: по одному на каждой стороне с торговцами, стоявшими между столами и стеной, и два ряда посредине, разделенные проходом. Торговцев, казалось, было больше, чем покупавших, – что, если честно, очень соответствовало виденному мною на распродажах и ярмарках по всей юго-западной Англии. В воздухе зала витала легкая дымка, что я приписал туману, вползавшему с улицы через открытые окна; к тому же было жарковато, я чувствовал, как голова у меня от лба до затылка покрылась потом. Скинув куртку и перебросив ее через руку, я двинулся к ближайшему ряду.

Первый стол был уставлен маленькими статуэтками. Резьба по камню – всевозможных видов и цветов. Я привык к тому, что на подобных ярмарках всегда найдется несколько прилавков, где продают ярко раскрашенных драконов из смолы или фарфора истовым приверженцам Нового века, и поначалу решил, что тут нечто подобное, но, приглядевшись, понял, что статуэтки все старые, побывавшие в разных передрягах, и щербатые. И изображали они кое-что куда уродливее, чем обычные драконы. Одни фигурки были наделены некоей странной смесью черт обезьян и осьминогов, другие походили на русалок наоборот: существа с головами, как у рыб, и толстыми короткими ногами, – а у иных и вовсе не было узнаваемой формы, их создавали переплетавшиеся во всех направлениях и между собой ленты из камня.

Мужчина за этим столом, заметив мое приближение, улыбнулся. Он был роста ниже среднего, зато рот его растянулся очень широко. Глаза его сильно увеличивали толстенные стекла очков, казалось, что он совсем не мигает.

– Нравится что-нибудь из увиденного? – спросил он.

– Они все интересны, – ответил я, улыбаясь. – Сколько они стоят? Не вижу никаких ценников.

Торговец уставился на меня с недовольным выражением на лице.

– А как по-вашему, сколько они стоят?

Ответил я без особой уверенности в том, что правильно уловил суть вопроса:

– Уверен, есть люди, для которых их цена значения не имела.

Явно удовлетворенный, торговец кивнул.

– Цена значения не имела. Золото или рубины значения не имели. Самое жизнь значения не имела. – Я кивнул и пошел дальше. – Если у вас есть что-то похожее, – окликнул он меня, – можно мену устроить. Я с радостью оценю все, что у вас найдется.

На следующем прилавке тоже был разложен резной камень, только уже не фигурки. Выставлено было нечто больше похожее на скрижали: неправильной формы таблички или дощечки с вырезанными на них письменами. Я предположил, что надписи – это какие-нибудь руны, основанием считать так служило то, что я не распознавал в них хоть что-то: написано было на неизвестном мне языке. Замечу, что в других местах я видел в продаже товары с нанесенными на них надписями на «элвиш» (искусственном языке Д.Р.Р. Толкина[34]) или на «клингтон» (языке «Звездных войн»). Всегда найдется кто-то, готовый купить дорогую безделушку, которая имеет особую привилегию от художественной или научной фантастики.

По мою сторону стола стоял мужчина, державший одну из каменных табличек. На нем был длинный черный дождевик (несмотря на жару), на голове – черная шляпа, из тех, что носил во время интервью и певческих выступлений Терри Пратчетт[35]. Руки (я ожидал, что они окажутся затянутыми в перчатки) были поразительно белы, а пальцы длинны и тонки, как у пианиста. Он слегка повел головой, давая понять, что увидел меня, и улыбнулся. Глаза его были защищены круглыми очками с темными стеклами, напомнив мне виденные фотографии Джона Леннона. Он склонил голову. Я поклонился в ответ.

Больше из вежливости я взял одно изделие, чтобы рассмотреть. Камень оказался тяжелее, чем я ожидал. Был он мылким и теплым на ощупь. Может быть, подумал я, множество людей держали его в руках или, возможно, камень просто впитывал жару клуба.

Я перешел к следующему столу. Он, к моему восторгу, был заполнен книгами. С нетерпением взялся я за первую. Она была старой – старинной, – переплетена в потрескавшуюся черную кожу и закрыта на железные застежки. Такого рода книги, отыщи вы их в Британском музее, позволят читать, только если на вас будут белые нитяные перчатки, а книгу уложат на специальную подставку, а вот тут она просто лежала на виду, и любой мог взять и читать ее безо всяких предосторожностей.

Я раскрыл ее и просмотрел титульный лист. Текст был на немецком, отпечатан массивным шрифтом. Насколько понял, называлась она «Von Unaussprechlichen Kulten», что я перевел как «О безымянных культах» или, возможно, «О невыразимых культах». С немецким у меня так себе. Автором был некто Фридрих Вильгельм фон Юнцт, а издателем – компания, о которой я никогда не слышал, в Дюссельдорфе. Неохотно и осторожно положил я книгу и перешел к следующей, брошюре из выцветшей бумаги с картонным переплетом, где значилось название: «О ниспослании души». Автор обозначен не был.

На столе было до того много редкостей, не виданных мною прежде, о каких я и не слыхивал, что голова пошла кругом. От жары было не легче. Бывая на распродажах и тому подобном, я привык копаться в стопах автобиографий мелких спортивных звезд и поблекших знаменитостей в поисках необычного. А тут необычного было – глазом не окинуть.

Скользя взглядом по столу, я видел лежавших друг за дружкой «Исследование систем мифов примитивов недавних времен с особым разбором текста Р’льеха» профессора Лабана Шрюсбери[36], «Ключ алхимика» Роберта Фладда (этой книге было около пятисот лет, поскольку она являлась оригиналом) и «Остатки утраченных империй» Отто Достманна. Среди древних, потрескавшихся и пыльных томов я заметил и более современные книги, скажем, особо любимую мною, вошедшую в мою собственную коллекцию «Нет на карте», ее автор, Алистер Боннетт[37], дал ей такой подзаголовок: «Утраченные пространства, невидимые города, забытые острова, дикие места и что они рассказывают нам о мире».

Сбоку пристроилась книжка вольнодумицы Мейв Бинчи[38] «Тара-Роуд». Могу лишь предполагать, что попала она сюда случайно, хотя сам видел ту же книжку в хирургической клинике нашего района и двух кофейнях поблизости от моего дома, а также во всех до единого букинистических, в каких только побывал. Какое-то время подозревал, что эта чертова книжка преследует меня. Либо это, либо издатели выпустили ее в свет слишком уж огромными тиражами и заполонили ими рынок старья и благотворительности.

Я оглядел зал. Было еще несколько столов с книгами, и даже издали было видно, что книги эти старинные. Даже древние. За исключением томика Боннетта и нескольких других замеченных мною (в том числе и Бинчи), книг этого базара вполне хватило бы на целый антикварный книжный магазин, который сделался бы легендой по всему миру… а так волей-неволей они лежали тут навалом на складных столах. Без указания цены.

Пораженный, я вновь обратился к столу, край которого врезался мне в ноги, и взгляд мой упал на порыжело-красный с цветом слоновой кости супер, по верхней кромке которого были разбрызганы слезы. Супер укрывал книгу в твердом переплете, наполовину скрытую под пожелтевшим журналом 1930-х годов с превосходным названием: «Байки, которые никак не стоило бы рассказывать». Колорит супера я узнал сразу – такой же был на сорока шести томах «Зданий Англии» Певзнера. Важнее то, что это был один из первых выпусков издательства «Пингвин». Интересно, подумал я, какой именно (все они у меня, разумеется, есть, но некоторые тома в довольно плохом состоянии, и я с удовольствием «подновлял» их при всяком удобном случае).

Я извлек книгу из-под журнала и вдруг почувствовал, как волосы шевельнулись у меня на затылке, а по рукам мурашки побежали, еще даже до того, как я название увидел. Когда же я его разглядел, то вдруг ощутил, как бухающие удары сердца отдаются у меня в шее и висках.

«Здания, которые утрачены, и здания, которые ни за что не стоило бы разыскивать» – таково было название. Я раскрыл книгу осторожно, благоговейно и увидел на внутренней стороне титула слова: «Том 47».

В справочнике Певзнера «Здания Англии» 47-го тома не было. Никогда не было.

Аромат старой бумаги, воскурявшийся наподобие какой-то экзотической парфюмерии, заставил мои ноздри трепетать. Я осторожно полистал страницы. По тому, что увидел, стиль был достоверно певзнеровский, совсем не такой, как у других авторов, написавших тома о Глостершире и Кенте, а затем расширивших серию, чтобы в нее вошли «Здания Шотландии», «Здания Уэльса» и «Здания Ирландии». Здания же, о которых шла речь в 47-м томе, не были мне известны – какие-то безвестные часовенки в честь неведомых святых, замки, о каких я никогда не слыхивал, обычные здания, примечательные только тем, что в них случилось нечто ужасное. Мне даже в голову пришло, что передо мной сигнальный экземпляр тома, который так и не был напечатан, или, возможно, из какого-то специального ограниченного выпуска в несколько сотен экземпляров. Я сверился с титулами, но не нашел на них указания, что это «экземпляр икс из игрек» или что они были подписаны самим Николаусом Певзнером.

Дыхание у меня стало натужным, я почувствовал: надо сесть. В конце ряда столов заметил небольшой уголок, где разместились три круглых столика, покрытых скатертями. Вокруг каждого стояло по нескольку стульев. Рядом в стене, как мне и представлялось, имелось окошко, по ту сторону которого пожилые леди готовили чай и кофе. Я положил книгу на место, снова упрятав ее под тот же журнал, чтоб никто не смог ее легко найти, и быстро пошел к тому уголку, минуя по пути стол со странными маленькими часами и еще один – с ископаемыми кулонами на цепочках и кожаных ремешках. Дрожащим голосом попросил чаю у пожилой леди, явно злоупотребившей губной помадой, и сел за столик.

Мне непременно нужна была та книга. Или, по крайней мере, я должен испробовать все разумные способы заполучить ее.

Я оглядел зал, пытаясь сообразить, как люди ухитряются купить что-то, если цены не указаны, а ни один из торговцев (по моему личному опыту, во всяком случае) не расположен вступать в разговоры о том, сколько стоит их товар. Заметил, что собрались тут люди, представлявшие интересный срез человечества: это и мужчины в костюмах с шелковыми галстуками и золотыми запонками, и женщины в костюмах с шелковыми шарфами вокруг шеи, это и явно зажиточные местные жители в кардиганах и вельветовых брюках или в костюмах-двойках с жемчугами. Еще были разрозненные кучки детей и несколько человек, похожих на пляжных бомжей или бродяг, забредших сюда выпить дешевого чайку. Сделав глоток, я понял, что дешевизна – единственное достоинство здешнего чая, препротивной жидкости, оставлявшей маслянистый, слегка зловонный привкус. Возможно, молоко свернулось.

Вновь оглядывая зал и стараясь слизать языком привкус с зубов, я разглядел две не замеченные прежде вещи. Во-первых, все тут относились ко всякому товару на прилавках с почтением – брали его осторожно, рассматривали глазами людей опытных и знающих. Во-вторых, время от времени кто-то из вероятных покупателей ставил товар на место, доставал из кармана, портфеля или сумки на колесиках что-то, завернутое в бумагу, и протягивал это продавцу за прилавком, а тот, приоткрыв обертку, рассматривал вещь внимательным оценивающим взглядом. Иногда торговцы отрицательно поводили головами и возвращали вещь удрученным покупателям, порой радостно брали их в обмен. В случаях же возникновения разногласий по поводу относительной ценности товара и предлагаемой вещи держатели столов выбирались из-за них и несли обе вещи в угол зала, противоположный тому, где сидел я, сразу за прилавком, с тем, что издали показалось мне туалетной водой и духами в расписных флаконах. Там находилась дверь, ведшая в другое помещение, примыкавшую к залу боковушку. Торговцы вручали вещи сквозь занавесь из шариков на нитях кому-то за порогом, потом несколько минут выжидали. Вещи возвращались, и продавцы спешили обратно к прилавкам. Покупатели не спускали с них глаз, а те либо кивали, либо качали головами. Если следовал кивок, то происходил обмен, и все радовались. Если же следовал знак отказа, значит, вещь не вызвала интереса – и покупатели, опечалившись, отходили, все еще сжимая в руках вещи, какие привезли с собой.

То был не «базар купи-продай», то была «толкучка». Тут деньги не переходили из рук в руки, тут действовала полная система бартера, и кто-то в том примыкавшем помещении оценивал вещи и санкционировал сделки. Мне вести обмен было нечем.

Или было чем? Вспомнив о письме в кармане, я вытащил его и уставился на запятнанный конверт. Кто-то в Америке послал его через Атлантику в эту деревушку, подлаживаясь под одно из таких торжищ. Разве было заумным предположить, что не было возможности адресовать письмо кому-то лично, а предпринята попытка пойти кружным путем через какого-то человека в деревне, известного отправителям? Либо конверт содержал нечто, что они готовы были сменять, либо в нем было описание того, что они могли бы переправить через океан, если сделка окажется приемлемой экспертам в боковушке. Может быть, даже фотографии.

Я понимал: делать того, что у меня в мыслях вертелось, не следовало. Понимал, что следовало бы просто попросить кого-нибудь направить меня к м-ру и миссис Чидлерам в доме 7 на Викаридж-Клоуз и вручить там письмо. Беда была в том, что только что я отыскал книгу, о существовании которой даже не помышлял, и должен был заполучить ее. А чтобы заполучить ее, мне нужно было что-то на обмен.

Я достал из кармана ключ от мотороллера и просунул его в щелку между клапаном и остальным конвертом. Быстрым движением провел ключом вдоль края клапана, отрывая его клеевую дорожку от бумаги. Меня можно было считать воришкой, но, по крайней мере, проделал я это аккуратно.

Клапан открылся, и я вытряхнул из конверта письмо. Оно было сложено вдвое. Когда я осторожно развернул его, то увидел несколько фрагментов старинного пергамента, лежавших меж сложенной страницы. Каждый был в собственном прозрачном пластиковом конвертике. На фрагментах виднелись следы коричневых чернил, и у меня сложилось четкое впечатление, что все они – части какого-то большого рисунка или чертежа.

Как раз в тот момент желудку моему перестало нравиться пойло под видом чая (как еще раньше оно не понравилось моим вкусовым рецепторам), и я четко ощутил позыв к тошноте. Пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы избежать рвоты. Ладони сделались липкими от пота.

Я не прочел письмо. Где-то на задворках сознания понимал: если я сделаю это, то стану олицетворять сразу и писавшего, и предполагавшегося получателя. Мне нужно было сохранить их анонимность, дабы подавить в себе чувство вины. Я запихал конверт обратно в карман куртки.

Встал и пошел обратно к книжному развалу. Сдвинув журнал, извлек том Певзнера (неизвестный том Певзнера!) и поднял его. Торговец книгами (еще один коротышка в очках с толстенными стеклами, кого можно было принять за брата первого увиденного мной книжника) уставился на меня. В другой руке я держал пластиковые конвертики. Отблеск света в зале, казалось, вдруг сверкнул и с его очков. Он шагнул вперед, нагнулся над беспорядочной грудой книг и осторожно взял у меня конвертики. Поднял их к свету и внимательно рассмотрел. Я затаил дыхание. От жары и духоты в зале я исходил потом, чувствовал, как капельки щекочуще скатывались по ребрам и пощипывали у поясницы.

– Вам известно, что это такое? – спросил торговец, облизывая языком губы.

– Разумеется, – ничтоже сумняшеся выпалил я. – Это ж очевидно, точно?

– А остальное? У вас есть остальная часть документа?

– Увы, нет, – покачал я головой. – Это все, что у меня есть.

Он подумал секунду-другую, вновь взглянул на клочки пергамента и в конце концов слегка повел головой из стороны в сторону.

– Мне нужно посоветоваться об этом. Я не специалист в этой области. Прошу вас, пойдемте со мной. – Мы пересекли зал наискосок, миновали прилавок с жидкостями в разукрашенных разноцветных флаконах и подошли к занавесу из шариков на нитях. Я собрался было пройти за него, но торговец крепко ухватил меня за локоть и потащил назад: – Здесь не так дела делаются, – предупредил он. – Есть черта, которую мы не переступаем.

Он громко кашлянул. Сквозь занавес протянулась рука. Что-то неладно было у человека с кожей, однако времени разобраться, что именно, у меня не было: торговец положил на руку том Певзнера, и та скрылась. Несколько секунд, и рука вновь появилась: частички пергамента в пластиковых пакетиках были забраны.

Мы стояли, не глядя друг на друга, в ожидании окончания оценки. Я оглядывал зал, стараясь вычислить относительную нормальность собравшегося в нем народа (ну, некоторой его части), судя по тем странностям, какими люди занимались.

Оглядывая, заметил, как от прилавка возле чайного окошка к нам направилась какая-то парочка. Она держала в руках старинные деревянные часы, но, присмотревшись, я увидел на циферблате пять стрелок, а цифры были заменены странными символами, неравномерно расположенными по кругу. За нею следовал хорошо одетый мужчина (явно ее покупатель), ведший за собой по залу маленького ребенка, но сразу я не понял, что мужчина собирается предложить в обмен на часы. У ребенка вид был совершенно скучающий – так обычно все дети выглядят, попав на ярмарки всяких изделий и антиквариата. Малыша ничто не привлекало. Не было прилавков с игрушками или старыми компьютерными играми, чтоб посмотреть. Судя по цвету волос и чертам лица, мальчик был мужчине сыном. Ему было никак не больше восьми лет.

Эта троица подошла к нам. Я кивнул мужчине, а мой торговец кивнул женщине. Она кашлянула так же, как и он несколько минут назад, и так же сквозь занавес из шариков на нитях просунулась рука. За краткий миг, на который я вновь увидел ее, я понял, что беспокоила меня припухлость и белизна руки, к тому же она блестела, словно мокрая. Женщина отдала часы. Мужчина выступил вперед. Казалось, он нервничал. Рука просунулась сквозь занавес и нетерпеливо шевельнулась.

Мужчина подтолкнул ребенка вперед. Тот поморщился и раздраженно глянул на мужчину.

Белая рука вытянулась, по самый локоть выпроставшись из складок черного рукава. Схватила малыша за плечо и втянула его за занавес. Мальчик пискнул, но крик вдруг оборвался.

Невзирая на жару и сырость в зале, я почувствовал, как по спине холодок пробежал. Конечно же, мужчина и в мыслях не имел обменять собственного сына на часы? Это было бы безумием!

Я глянул на двух продавцов, но те стояли, будто одинокие пассажиры в ожидании автобуса, устремив взгляд в пространство.

Я посмотрел в зал. Никто не обращал внимания. Похоже, никто и не заметил.

Я должен был остановить это.

Прежде, чем кто-то успел меня остановить, я распахнул рукой занавес из шариков и прошел внутрь. Я искал мальчика и увидел его как раз на пороге двери. Почти не было времени смотреть по сторонам, я схватил мальчишку и потянул назад, но и того, что я успел увидеть, хватило мне для ночных кошмаров на всю оставшуюся жизнь.

Комнатушка было относительно небольшой, по двум стенам стояли составленные друг на друга стулья. Находились в ней пять-шесть человек, сбившихся в группу и выглядевших как-то очень странно. На них были длинные рясы с капюшонами. Были они ниже ростом, зато в ширину раздались больше, чем следовало бы, а из того, что удалось заметить сквозь дыры в рясах, складывалось впечатление, что все они кривоноги. Кожа у них (во всяком случае, в тех немногих местах, где мне ее было видно) была смертельной белизны, припухлая и влажная, как у личинок. Все они смотрели на меня во все глаза, упрятанные в белую опухшую плоть, так же потрясенно и с тем же ужасом, какие, должно быть, были на моем лице.

Впрочем, это было не самое худшее. Хуже всего было не столько очевидное, сколько то, что подразумевалось. В центре комнаты была дыра, достаточно большая, чтобы в нее провалился мужчина… или вылез из нее. Края у дыры были рваные, половые плитки были выбиты кверху, будто что-то снизу вломилось в комнату. У дальней стороны дыры, между нею и дальней стеной, пол был усыпан в том числе и скрученными от старости толстыми ветвями дерева-альбиноса. Там же увидел я и сложенные в кучу, похожие на цветную капусту овощи, только размерами они были с тыкву, а формой напоминали раздавленные головы.

И у них были глаза.

Понимаю, что увиденное мною было причудливой игрой света: просто пятнами грязи или плесени на шершавой белой поверхности, – только все это выглядело так, будто у них были глаза, и они на меня глазели.

Хуже всего было то, что глазели они не в гневе, не в ужасе и не в страхе. Выражение глаз было безразличным. Безучастным. И все же – злобным.

Малыш был ни жив ни мертв от страха, смотрел на все, действительно ничего не понимая! Я обхватил его, вырвал кусочки пергамента в пластиковых пакетиках из рук ближайшей ко мне фигуры в рясе и со всем этим рванул через шариковый занавес обратно в зал деревенского клуба.

Обернувшись, понял, что все продавцы побросали свои столы-прилавки и бегут в мою сторону – все, кроме одного, который вытащил откуда-то колокол и бешено зазвонил в него. Звон колокол издавал неблагозвучный, будто треснувший. Некоторые из приближающихся деревенских мужиков были с ножами, некоторые размахивали тяжелыми дубинками, которые прятали, скорее всего, под столами. Покупатели бросились к выходу, лица их были искажены тревогой и растерянностью.

Я пихнул мальчишку обратно к его отцу, который уже успел в бега собраться.

– Возьмите сына и бегите! – кричал я. – И не вздумайте возвращаться!

Тот машинально взял сына за плечи и притянул к себе. Губы его двигались, он старался что-то сказать, но то ли слов не нашел, то ли я их не расслышал за дребезжаньем колокола и нараставшими криками деревенских.

В дверях убегавшие покупатели подняли толкотню. Я понимал, что ни за что вовремя не успею. Тогда я развернулся и помчался к раздаточному окошку в дальнем углу. Вспрыгнув на стул, проскочил в окошко, побежал на кухню, скользя и падая на скользком плиточном полу. Пожилые прислужницы все сбились к одной стороне, у титана, только в руках они держали ножи и косари, и, едва я встал на ноги, выражение их лиц сменилось с беспокойного на возмущенное.

На другой стороне кухне была дверь. Должна быть, иначе никто не смог бы ни попасть на кухню, ни выбраться из нее. Я побежал к ней, распахнул наотмашь и рванул по травянистой тропинке к линии деревьев, обозначавшей край леса, окружавшего Уинтерборн Абэйс.

Настала ночь. На бегу ноги путались в растениях. Дыхание с хрипом рвалось из горла, в груди все горело. За спиной слышался шум преследования, поскольку толпы торговцев и других жителей деревни проламывались сквозь кусты, срубая мешавшие сучки и ветви своим оружием, чтобы догнать меня.

Догонят – убьют. Это было ясно по их глазам, по их лицам. Я надеялся, что это будет быстро. Не хотелось раздумывать, на что они могли пойти, сохраняя меня в живых, в агонии, в качестве наказания за ненароком причиненную им ересь. Я даже не понимал, во что вторгся, – вот что было хуже всего. Я понял, что некая сверхъестественная сила завладела деревней, что обмен, который велся в ней, преследовал какие-то темные цели, что деревенские жители (и те, что жили на поверхности, и те, что, как я заподозрил, жили под землей, а может, и под волнами морскими) накапливают древнее знание, которое, как уран или плутоний, невероятно опасно, если хранится в одном месте или в одном разуме. Только я не понимал зачем. Не понимал, что это все означает.

Минуя заросли кустарника, я вильнул влево, направляясь к церкви. Надеялся, что мои преследовали продолжат бежать по прямой.

Потревоженные животные разбегались по подлеску, через который я продирался. Может, то были лисы с барсуками, может, еще кто. Я не видел и не желал думать об этом.

Различил впереди сквозь деревья древние церковные стены с торчащими из них тупыми концами шипами. Повернул туда, где, как помнилось, находился главный вход. Выскочив на открытое пространство, окружавшее здание, глянул влево-вправо, выискивая, не догадался ли кто, куда я направляюсь, и не избрал ли путь покороче, по дороге, но там никого не было.

Влетел в дверь и прошел в основную часть церкви. Настоятельница по-прежнему находилась там, также на амвоне, она подняла взгляд, заслышав мои шаги по проходу.

– Прошу вас, мне нужно убежище! – крикнул я.

Она печально покачала головой:

– Вы не туда пришли. Здесь для вас нет убежища.

– Вы же не участвуете в этом?! Вы можете мне помочь! – Крича это, я приблизился к амвону, готовый стащить ее оттуда и потребовать, чтоб она полицию вызвала, или остановила бы этих мужланов именем Бога, с Библией в руках, или еще что-то сделала. Что угодно.

– Я не в силах вам помочь, – произнесла она. Обойдя амвон со стороны и поднявшись на несколько ступенек, ведших к тому месту, где сидела настоятельница, я понял почему.

Толстые белые стебли, поблескивая влагой, пробились когда-то в прошлом сквозь плиты. Они обвивали сзади каменное основание, на котором стоял амвон, охватывали его с боков и пробивались через любую щель. Стебли исчезали под рясой настоятельницы. Когда она повернулась ко мне верхней частью тела, выражение ее лица было сочувственным и печальным, ряса приподнялась, и я увидел, что ноги ее, от ступней до колен и выше, были накрепко опутаны корнями. Нет, не опутаны. Я увидел, как льнула ряса к нижней части тела, и понял, что все тело женщины ниже бедер… заросло. Замещено. Поглощено.

– Что случилось? – вскрикнул я.

Невероятно, но она улыбнулась. И тихо сказала:

– Есть такое, чему нас учат в семинарии, о чем мы никогда не говорим с прихожанами и чего никогда не проповедуем. Мы говорим, что Бог создал Сатану ангелом, но ему было позволено восстать против власти Бога, что демоны – это либо падшие ангелы, либо потуги Сатаны создать ангелов по своему собственному образу, только это не то, во что мы верим. Нет, если честно, нас учат, что есть нечто древнее ангелов и что есть такое, чего не создавал Бог. Эта деревня попала под их господство. Я пыталась помочь им отыскать Свет, однако они стали жертвами льстивых речей Старых Богов. Они вступили в предложенную сделку, не подумав о конечной цене.

– Вы… вам следовало бежать, – сказал я. – Следовало рассказать кому-то!

Она покачала головой.

– Это заползает на вас, и к тому времени, как вы попались, уже слишком поздно. Было время, когда я могла бы сторговать себе свободу. То письмо, что у вас… вы же сказали, что оно для дома 7 на Викаридж-Клоуз? Думаю, вы разберетесь, что «7» это на самом деле «1», написанная небрежно. Мой приятель, живущий в Америке, обещал прислать что-то, чем я могла бы воспользоваться при сделке, обеспечить себе безопасность, только то было три месяца назад. Письмо так и не пришло.

– Я получил его только сегодня, – в ужасе прошептал я.

– Ничто не бывает случайным, – печально улыбнулась она. – Всему есть причина. Мне не было суждено когда-либо выбраться отсюда, зато вам – суждено.

– Я попробовал! – Я взмахнул пластиковыми пакетиками с обрывками пергамента внутри. – Их не хватило даже на обмен одной книги, – кричал я, – не то что моей безопасности… или вашей.

Вместо ответа настоятельница раскрыла Библию в том месте, что, как я увидел, было заложено пластиковым конвертом размером с лист бумаги. И освободила его от зажимов, скрытых в переплете Библии.

– Пнакотические манускрипты[39], – шепотом произнесла она. – По крайней мере, часть из них.

Внутри конверта лежали еще фрагменты листа пергамента, похожие на те, что были у меня, сложенные вместе, как кусочки мозаики. На них виднелся рисунок, выполненный выцветшей коричневой краской, против которого восстал мой разум. Я не мог воспринять его. Мог, однако, видеть прорехи в мозаике: прорехи, куда идеально подошли бы фрагменты, бывшие у меня.

– Тех кусочков, что я собрала за время пребывания в деревне, и кусочков, что шлет мне мой приятель, хватит, чтобы собрать одну-единственную страницу одного-единственного тома Пнакотических манускриптов. Этого хватило бы мне, чтобы выкупить себе возможность выбраться отсюда, только для меня это пришло слишком поздно. – Она подалась вперед, протягивая мне прозрачный конверт. – Но не слишком поздно для вас.

– Вы уверены? – прошептал я.

– Идите, – произнесла она голосом, зазвучавшим вдруг повелительно. – Уходите из этого места, но, когда выберетесь в место безопасное… тогда начните войну. Сожгите их все.

Кивнув, я взял у нее конверт. Заглянул в ее нежные карие глаза, запомнил возвышенное, почти торжествующее выражение ее лица, а потом повернулся и ушел. Шел по центральному проходу к двери церкви и не оглядывался, зато на ходу извлекал фрагменты, присланные в письме, и вставлял их в прорехи пергамента, что лежал в пластиковом конверте, который настоятельница отдала мне. Они подходили идеально и образовали единое целое.

За дверью, в темени церковного дворика, меня поджидали: укутанные в рясы фигуры с сочащейся влагой белой кожей, а за ними человеческие обитатели Уинтерборн Абэйс. У них были ножи, кривые металлические то ли сабли, то ли косы (я таких прежде никогда не видывал), они зажгли факелы, полыхавшие в темноте и отбрасывавшие повсюду шевелящиеся тени.

Я поднял пластиковый конверт так, чтобы все увидели его. Кое-кто упал на колени. Один из старцев в рясе протянул трясущуюся руку и взял у меня конверт. Он (или она, а может, и вовсе оно – я понять не мог) поднес конверт к месту, где глазам полагалось бы быть, и внимательно рассмотрел его.

– Какова цена? – спросило оно голосом, звучавшим и пахшим лопнувшим пузырем, который поднялся со дна болота.

Я коснулся рукою груди и вытянул ее по направлению к дороге.

– Моя жизнь, – сказал.

Через мгновение, показавшееся вечностью, оно подняло руку.

– Предложение принято, – булькнуло оно в ответ.

Деревню Уинтерборн Абэйс я покинул так же, как и прибыл в нее: на своем «велоциферо» по разбитой грязной дороге, – только я был уже не тем. Повидал всякого и познал всякое, и это изменило меня. Я вернулся домой и с тех пор ни единой ночи не знал покоя.

Пристрастия мои тоже изменились. Да, я все еще восторгаюсь затерянными пространствами, сомнительными или позабытыми местечками, только в этом теперь для меня кроется не только научный смысл. Я знаю, что эти места существуют, только знаю и то, что они не заброшены. Там что-то живет, размножается. Расширяет свое воздействие.

С этим надо бороться, и – спасибо неверно адресованному письму и жертвенности настоятельницы – я, по всему судя, избрал себе путь участия в этой борьбе.

Было ли письмо в самом деле адресовано не туда, раздумывал я, или ему и суждено было приземлиться на мой коврик? Подозреваю, есть много всякого, чего я на самом деле не узнаю никогда, и, вероятно, это – самая малая в том малость.

Мюриэл Грей

Мюриэл Грей – радиожурналистка и автор трех романов в жанре ужасов, а также множества рассказов. Она возглавляет Попечительский совет Школы искусств в Глазго и вошла в совет Британского музея. Живет в Глазго.

Мюриэл Грей

Адресат выбыл

Меня всегда любопытство мучило: почему это почтальон упорно носит шорты, невзирая на злостную непредсказуемость времен года в Англии. Видимо, это почетное отличие профессии, изголодавшейся по признанию. Некоторое время к нам ходила женщина-почтальон, которая променяла свой красный автомобильчик на велосипед и была, возможно, единственной, кто одевался под стать стихиям.

На прошлой неделе, однако, явился наш обычный босоногий малый, и, принимая во внимание неистовый дождь, а также то, что для себя я сделала убежищем от ливня самый высоченный из наших премилых каштанов, я решила избавить беднягу от необходимости проделать весь путь от улицы до самого нашего дома, освободив его от обязанностей по доставке почты.

Обмозгуй я это хорошенько, так и сидела бы себе на месте, позволила бы почтальону пройти мимо, поскольку всякий раз накануне Дедушкиного торжества приходит жуткое количество отправленной в последнюю минуту почты. Однако, избавив малого от целой охапки писем и бандеролек, я по-прежнему оставалась под капающим деревом, дожидаться, пока пройдет ливень, иначе вся бумага была бы испорчена. Не было у меня никакой причины, кроме этой, бездумно перебирать кипу приглашений с непременным RSVP[40], счетов, каталогов и рекламок, которые в обычное время никогда не привлекали моего внимания, поскольку каждое утро нашу почту сортировал Адам и осторожно перераспределял ее подобающим получателям, в числе которых, судя по тому, что я держала в руках, был и мусорный бак.

Наткнувшись в этой самой прозаической кипе бумаг на вскрытое и вновь запечатанное письмо, я ощутила жгучий интерес. Любопытно было то, что на этом возвратном почтовом отправлении нашего адреса не было.

Отыскать нас нетрудно. Правильный адрес таков: «Босмэйн-Хаус, Филдинг, возле Кэтскомбери, Глостер»[41]. Нет надобности в такой вульгарности, как почтовый индекс, поскольку имение включает в себя обе местные деревни, в том числе и самое Кэтскомбери и ее маленькое, раздражающе неумелое, зато живописное почтовое отделение. Так что Дедушка почитает несносным оскорблением определять родовое гнездо какими-то цифрами и буквами, почему ничего подобного и не значится на наших фамильных письменных принадлежностях.

Однако на этом конверте, маленьком, размером с визитку, просто значилось написанное на обороте ручкой: «Сквайр-966», – и тем не менее письмо было доставлено нам. Поскольку оно явно не предназначалось никому по данному адресу, я с чистой совестью сунула его себе в карман. Признаюсь, я была заинтригована. Дождь стих, и я пошла по дорожке к дому, с удовольствием предвкушая горячую ванну и куда меньше – занудный разговор вечером.

У Дедушки гостили три «Развлекалки». Одна, очевидно, ведущая полночной политической телепрограммы, которую никто не смотрит, но все обожают. Другая – своеобразная художница, среди работ которой были гниющие фрукты, а третья – бывшая женщина-тореадор, а ныне архитектор совершенно абсурдных конструкций, о которых с умилением пишут люди, сами живущие в грегорианских таунхаусах. Все три «Развлекалки» были жутко довольны собой и избрали ту легкую позицию, согласно которой более низкие слои общества сознательно прибегают к демонстрации незаинтересованности в том, чтобы их развлекали последние отпрыски английской аристократии, что, однако, на деле (по их мнению) свидетельствует о прямо противоположном. Мы, как правило, не горбимся за обедом и не подрываем этикет. Сидим прямо и следим за своими манерами. Соответственно, по этому я их и судила.

Понимаю, я простая женщина, зато отличаюсь от своих предков тем, что современная жизнь предоставляет мне свободу пользоваться своими привилегиями без невыносимого гнета, какой испытывали они, вступая в брак с непривлекательными пакостниками, которые их жалели, но думали лишь о повышении своего положения в обществе.

Дедушка частенько говаривал, что ощущает облегчение от моей генетической предрасположенности к неказистой, неуклюжей сексуальной непривлекательности, она, как он выражался, «оставит меньше бед у нашего порога». Возможно, он прав. Соискатели моей руки меня не тревожили, я вела жизнь тихую, если не сказать восхитительную.

Дедушка, разумеется, заседает в Палате лордов, есть и у меня титул, а когда он умрет, я унаследую Босмэйн, поместье, которое, в отличие от владений многих наших друзей и семейств, вынужденных продавать чаепития со сливками каким-то толстякам с татуировками и орущими в колясках детьми только для того, чтобы было на что отремонтировать крышу, остается имением, с доходом более чем достаточным для его содержания.

Разумеется, опорой этому служат значительные вложения Дедушки в Африке, сделанные им через влиятельных друзей, когда его родители были владельцами шахт и копей, как мне известно (хотя о том никогда не говорилось), друзьям он по-прежнему помогает, направляя поток иностранной помощи на счета частных банков с ловкостью, которая сделала бы его величайшим министром финансов, какого у Великобритании не было никогда.

Вывод из всего этого таков: мы редкость. Аристократическое семейство все еще при деньгах. Разумеется, когда я говорю: семейство, то имею в виду, что в этом отношении оно существенно уменьшилось. После того как мама, папа с Хьюго и Джеймсом погибли, когда разбилась взлетевшая над Антигуа малютка «чессна» (пилот был пьян, Дедушка после позаботился о том, чтобы обездолить его семью), Дедушка явно сам стал разбитым человеком. Однако хоть и было мне три года, а Дедушка не был самым выставляющим чувства напоказ человеческим существом, он стал всем, что у меня осталось, а я всем, что осталось у него, вот и любили мы друг друга, связанные осмотрительными, но нерушимыми узами, невысказанными, зато постоянными. Признаться, порой бывает одиноко, но тогда я воображаю, как, если потребуется, пойду за старого козла под пулю.

Обед, как и ожидалось, тянулся томительно, архитектор и телеведущая состязались за внимание, пустившись в споры о политике в Европе, и я нашла предлог, чтобы ускользнуть. Никто, как я представляю, из-за моего ухода не горевал. Мой вклад в этот вечер состоял в том, чтобы внимать и слушать, а еще презирать этих обезьян, с кем мы никогда не встречались и точно никогда больше не встретимся, «занятых» людей (не столь все ж занятых, чтобы отклонить приглашение от незнакомца на выходные станцевать под дуду денег). Еще до того, как подали пудинг, художница, надо отдать ей должное, обратившись ко мне, спросила: «Чем вы тогда занимаетесь, Сара?» Я ответила: «В настоящее время я приглашенный профессор в Гарварде, исследую результаты изменений в генетике первично обособленного». Она с умным видом выжидательно кивнула, а когда я больше ничего не прибавила, молвила: «Очень, очень круто», – и снова отвернулась.

Дедушка это обожает. Ничем таким я, разумеется, не занимаюсь. Выдумала. Однако я понимаю: «Развлекалкам» неудобно, они корят себя за то, что не выведали всего про меня в Интернете. В таких случаях всегда следует едва скрываемое сожаление, что они упустили, возможно, единственного полезного участника застолья, что сами, возможно, покажутся глупыми… вот этот-то момент триумфа я и избрала, чтобы уйти.

Поцеловав Дедушку в голову, я удалилась. С улыбкой, чувствуя их осязаемое смущение: ведь они оставались одни, не было, кроме них самих, никакой подобающей компании, никаких привычных по соцсетям возможностей посудачить, случай предоставил им единственное занятие – развлекать Дедушку за его же голубиным пирогом. Есть люди, которые извещают через «Гардиан» об отказе от наград, пишут о реформировании второй палаты, и все же с легкостью покупаются, просто раскрыв приглашение с золотым обрезом. Предвкушение того, с каким ужасом станут они читать во всех светских журнальчиках описания его приема по случаю летнего солнцестояния, который имел место всего через две недели после обеда с ними и куда ни одну из них не пригласили, довершает злорадство.

Трагедия, как учила меня нелепо привлекательная мисс Андерсон, преподавательница драмы в пансионе, определяется тем, что главные герои сами навлекают на себя бедствие.

Удалившись к себе в комнату, я вскрыла письмо, ожидая чего-то обыденного. Оказалось, нет. Оно вызывало недоумение. От нескольких штампов «Переслать» по сети высококлассных отелей вели красные стрелки, указывающие на какие-то пункты на рваной карте нашей округи.

На каждом пересыльном штампе в грубом кольце, в центре которого проглядывало наше поместье, имелось чье-то имя и буква алфавита: либо А, либо Б. Признаюсь, почувствовала, как во мне поднимается теплая волна возбуждения. Радостная ли, трепетная ли – сама не могу понять. Жизнью я довольна, но в ней редки крайности темного и светлого, обозначающие остроту ощущений от того, что живешь, как то свойственно судьбам некоторых других людей, насколько я понимаю из чтения описаний их свершений. Наверное, то письмо не было просто ошибкой почтовой доставки, на самом деле оно могло быть так или иначе связано с нами, и это заставляло работать ту часть моего мозга, что давно оставлена в покое, с самого детства, когда я в одиночку затевала во дворах детективные игры, собирая ничего не значившие предметы и выстраивая преступления и разгадки вокруг их происхождения.

Адресатом на конверте значился некий «Аллун Карвер». Странное написание обычного имени – Аллен, но не ошибка: почерк тщательный, написано ручкой с пером.

Открыв ноутбук, ввела в поисковик название улицы на адресе, какой-то улицы в Лондоне. И тут – разочарование. Замызганный угловой магазинчик рядом с букмекерской.

По правде, ничего примечательного в этом не было. Однако это довольно надоедливо озадачивало меня, да и других занятий напоследок было немного, если не считать сдержанного отчаяния домашней прислуги, которая, казалось, в истерику впадала, имея дело с обслуживанием званых обедов и устройством стоянки для машин. Я уже много месяцев не была в Лондоне, так что почти сразу же решила отправиться туда. Посещу и изучу, точно как проделала в семь лет, обнаружив накануне приема следы босых ног, прямо у летнего павильона, где им вовсе и не полагалось отпечатываться в грязи.

Решила я взять с собой совсем немного вещей и отправиться рано утром. Если со временем я угадаю верно, то буду уже далеко-далеко, прежде чем «Развлекалки» закончат свой унылый завтрак, укутанный туманом собственного провала.

Особе моего положения не приходится долго ждать, чтобы получить то, что нужно. Мой поезд еще не прибыл, а список агентов по недвижимости, внесенных в перечень «Аренда», уже всколыхнул мой интерес к неиспользуемой лавке, и один из них уже ждал меня, когда я выходила из такси. Агент был молодым человеком, судя по цвету кожи и чертам лица, арабского происхождения, довольно тщательно следящим за своей внешностью, что ныне вошло в моду в менее богатых районах Лондона. Волосы его были прилизаны, как у новорожденного теленка, а броский костюм – кричащих цветов зеленовато-голубой пастели, за такой любой портной деньги отдал бы, лишь бы его из мастерской унесли под покровом ночи.

Он отпер защитную решетку, толкнул, открывая, облупленную дверь, и мы вошли. Я не совсем понимала, что ожидала найти, однако пыльный пустой пол лавки разочаровал основательно. Беглый осмотр дал мне понять, что в лавке когда-то торговали электротоварами. Каталоги холодильников и телевизоров валялись неопрятными грудами, а в немногочисленных картонных коробках все же лежали старые провода и средства подключения.

С пустых полок свисали фирменные ярлыки, сообщавшие об особых скидках на отдельные компьютеры.

Я поинтересовалась у агента по недвижимости о прежнем владельце, и он сообщил мне, что тот был британо-индийским джентльменом, ныне оставившим этот бизнес. Я спросила, не было ли у этого джентльмена делового партнера, но лишь вызвала отсутствующий, да к тому же еще и косой взгляд, в котором читалось сомнение в том, что я и впрямь неумудренная деловая женщина, подыскивающая для аренды свободную лавку. Я спросила, можно ли обследовать внутренние помещения. Утратив ко мне интерес, агент отпер располагавшуюся за стойкой конторку, а затем принялся тыкать в кнопки своего телефона да глазеть в окно.

Я открыла дверь в грязное помещение, такое же пыльное и пустое, как и лавка, только на полу лежали несколько лотков для входящих бумаг. В левом сверху лежала нераспечатанная почта: с десяток-полтора писем некоего Аллуна Карвера.

Весьма разочаровывающе. Прямо раз – и ответ. Не надо ничего выслеживать. Никаких тайн раскрывать. Просто человек, который работал в лавке, не распечатал свою почту и, должно быть, уехал до того, как прибыла последняя. Как она к нам попала, можно великолепно объяснить, но, кажется, меня толкало на приключение. Ребенок-детектив во мне сник, однако, пока мой скучающий сопровождающий указывал в небеса за окном расслабленными взмахами руки, монотонно бубня что-то в телефон, я тем не менее прихватила все конверты и сунула их в сумку.

Поскольку все мало-мальски ценное бывшие обитатели унесли с собой, мой поступок не выглядел большим преступлением. Будет что почитать позже у себя в комнате в клубе.

Докучливые сестрицы Уилкинсон[42] были в городе, так что не составило труда покинуть обеденный зал (заполненный в эти дни городскими женщинами с фальшивыми прямо обрезанными ногтями, предоставив им пронзительно верещать) и поужинать наверху.

Начав с конца, я брала из пачки в одиннадцать писем по одному снизу и распечатывала их. Здесь незачем затягивать. М-р Аллун Карвер явно числился среди гостей, приглашенных на Дедушкин летний прием. Вот оно, приглашение, или, как мне следует уточнить, три их, прямо внизу пачки. То были знакомые проложенные тканью конверты, изысканнейшие, вручную сделанные карточки с золотым обрезом, тисненый текст, напоминание о RSVP, ровнехонько к следующей среде, если повезет. Любопытнее всего было то, что все три были отправлены одним пакетом, всего через месяц после прошлогоднего празднества. М-ру Карверу и двум его таинственным спутникам предоставлялось полных одиннадцать месяцев на ответ, что выглядело не только чрезмерным, но и в высшей степени необычным, поскольку наши приглашения не отправлялись на почту до мая.

Остальные почтовые отправления были загадкой. Три фамилии. Коллум Дэйл, Олив Чэннинг, Ширли Фог. Я осмотрела штемпели. Все прибыли одно за другим с интервалом в месяц. Бумажка с тремя именами и напоминание, что оставалось десять месяцев, потом девять и так далее.

Только то, которое перехватила я, содержало карту со стрелками и, как теперь я поняла, примечание: «к среде». Это наверняка должно было относиться к самому событию.

Если подумать, то в последнем возвращенном письме что-то выдавало необычную безотлагательность, словно бы отправитель недоумевал, отчего не были подтверждены остальные.

Это позволяло предположить, что отправитель занимал различные сторожевые посты в этом высококлассном отеле, отправляя по почте регулярные напоминания, мало что предпринимая, если не считать подсчета оставшегося до даты времени. И только вот это последнее сообщение доносило заметное ощущение тревоги.

На деле, на поверку только на первом из них значилось «Сквайр-966», и можно только догадываться, что это должно означать номер почтового отделения поместья Босмэйн, иначе как бы добралось оно до нашего дома?

Значит, если я этого письма не отправляла, то отправить его мог только Дедушка.

Я сообразила, что мне хотелось испытать какое-то детективное наслаждение, и я по-детски расстроилась, что оно не выразилось в чем-либо ужасном и зловещем. Теперь предстояло самое томительное: мне попросту придется вернуться домой и спросить у Дедушки, что это значит.

Мне грезились цепочки улик, раскрытие тайн, а вот опять я – это я, одинокая внучка одинокого человека, мечтающая о приключении в затхлой спальне клуба джентльменов в Блумсбери, где разделить мне свои грезы не с кем. Ради острых ощущений вскрывать письма какого-то незнакомца и не получать ни одного самой.

На что я втайне надеялась? Наверное, что дорогой Дедушка был серийным убийцей или сатанистом? До чего же предсказуемо! Загубленные невинные души? Члены тайной секты приглашаются на обеды и торжества для исполнения ритуалов?

Перспектива, вызывавшая у меня только что не зевоту. Такая чепуха – для английских отдающих желтизной еженедельничков. Я бы откровенно расстроилась, если бы никто из Дедушкиных дружков не отправил на тот свет случайного сироту или не плясал голый, разве что с оленьими рогами и в накидке. Ни малейшего труда не составляло представить себе картину того, как в этот самый момент в нечто подобное вовлечена половина управляющих этого Треста.

Ужасная правда состояла в том, что меня возбуждала перспектива более интригующей тайны. Полагаю, это у меня от одиночества было. Точно. В этом я признаюсь. Я одинока.

Стыд берет, куда занесла меня эта порожденная одиночеством слабость. Оставалось только вернуться на следующий день в деревню и услышать от Дедушки какую-нибудь жуткую сказку о том, отчего какой-то жуткий человек в Лондоне каждый месяц получает письма, напоминающие ему о летнем празднестве. Устроитель, наверное? Человек, снабжающий маркизов программами устройства балов? Он уехал год назад, а почта доставлялась ему, пока лавка оставалась открытой, но когда ее закрыли, его письмо вернулось. Я чувствовала себя дурочкой. Ищу приключений там, где нет ни единого.

Я вновь взглянула на карту и на буквы, аккуратно выписанные под их именами.

Олив Чэннинг А-

Ширли Фог Б-

Коллум Дэйл АБ+

Группы крови. Кровь.

У меня оставалось еще добрых два часа до прямого поезда, и я воспользовалась ими для того, чтобы вернуться в лавку на Каледониан-Роуд. Она опять была закрыта и забрана решеткой. Я зашла в букмекерскую. Она не была дымным и убогим логовом, а оставляла впечатление неряшливого холла аэропорта. Двое мужчин стояли, уставившись на телеэкран высоко на стене, женщина постарше сидела возле автомата, а молодой человек стоял за отделенным ширмой прилавком.

Я подошла к нему.

– Могу я спросить, возможно, вы знали джентльмена, владевшего лавкой по соседству?

Молодой человек вытянулся и поправил галстук.

– Не-а. Извини, милочка. Я про то не знаю.

– Вы знаете, когда она закрылась?

– Не-а. Уже закрыта была, когда я пришел сюда.

– Благодарю вас. – Я повернулась к выходу.

Женщина подняла взгляд:

– Вы спрашиваете про место, где Шахид работал?

– Лавка электротоваров. Рядом с вами.

– Ага, – кивнула она. – Шахид. Уж два месяца, как уехал.

Я двинулась к ней и, не дожидаясь приглашения, села.

– Почему интересуетесь?

– У меня есть письмо для человека, который, возможно, там работал. Некий мистер Карвер.

Женщина прищурила глаза, задумалась.

– Такого не припомню. Не-а. А вот Шахид был человек приятный. Приятный и вежливый. Чё хошь для тебя сделает.

– Вы знаете, почему он уехал?

Женщина потерла ладонью затылок. От нее слегка пахло розовой водой и мочой.

– Визитеры достали вроде.

– Визитеры?

Она кивнула.

– Я их ни разу не видела. Но он говорил, что ему на них наплевать.

– Налоговики? Бандиты?

Она взглянула на меня сквозь запотевшие очки.

– Визитеры. Я так, кажется, выразилась, а?

Двое мужчин повернулись в нашу сторону, рассерженные тем, что нарушили их сосредоточенность на собачьих бегах.

– Благодарю вас, – вежливо сказала я. И решила, что кофе с пирожным на вокзале будет более полезным для меня времяпрепровождением, нежели дальнейший разговор с психически нездоровой женщиной. Я вышла так же тихо, как и зашла.

Празднество по полной программе мы устраиваем всего раз в году. Летний прием – это всё. Я в нем мало участвую. У меня есть кучка друзей, скорее хороших знакомых, которая сложилась в Кембридже. Я всегда их зову, но они редко бывают. У них супруги, семьи, они ведут жизнь занятую или живут за границей, и после многих лет, когда меня оставляли с носом, я попросту стала оставлять почти все заботы о списке гостей Дедушке, который рад был компании знаменитостей всех оттенков.

Но вот к чему я успела привыкнуть, так это к спокойствию Дедушкиного поведения накануне этих событий. Очень немногое способно его взволновать.

Впрочем, на этот раз, когда я вернулась из Лондона, дело было далеко не так. Единственный мой остававшийся в живых родственник был бледен, рассеян, только что руки не заламывал на каждом шагу. Несдержанность в нем проявлялась быстро, а заботливость исчезала еще быстрее.

При таком Дедушкином настрое неразумно было приставать к нему с вопросами о возвращенном письме. Впрочем, настрой Дедушкин так не был ему свойствен: сейчас он был до того напряженным, до того раздражительным, что поразил меня уже в большой прихожей.

– Сара! – проревел он. – У тебя совсем уже ум за разум заходит?

Я не совсем представляла себе, как это понимать. «Ум за разум»? Хотел ли он сказать, что я дурочку валяю? Крохотная ранка, о какой до того я и понятия не имела, зазияла в моем сердце, но какая ни крохотная, а ее хватило, чтобы и мой настрой переменить. Я ответила ледяным тоном:

– Что-то неладно, Теушка? – Тут я должна сказать, что у нас есть ласковые прозвища. Когда для меня лучше его никого нет, он всегда Теушка, наследие неверного звучания младенческого лепета. Он в свою очередь зовет меня Пышня, что в точности бьет в цель как любовно грубоватый намек на мое телосложение. То, что он назвал Сарой, значило, что Дедушка раздражен.

– Все.

– Тогда, видимо, нам следует виски выпить. Уже не слишком-то и рано.

Он тяжело опустился в шахматное кресло. Я налила нам и уселась напротив. Он выпил свой виски залпом.

– Теушка, я тебя спросить хочу. – Он едва ли внимание обращал, ерзая и ворочаясь. – Нам знаком некий Аллун Карвер?

Хрустальный графин со стаканчиками был свадебным подарком моим родителям. Мне очень жаль было потерять один из шести стаканчиков, когда Дедушка уронил его на каминную плиту, однако куда большая жалость резанула при виде того обнаженного, первобытного страха, который охватил черты знакомого лица, сделав их непривлекательными до неузнаваемости.

Адам помог Дедушке добраться до его комнат, и тот около часа тихо пребывал в покое, а потом появился у меня на пороге. Лицо его по-прежнему покрывала восковая бледность, однако то был уже совсем иной, собранный человек.

– Сара. Давай прогуляемся по саду.

Мы ни словом не обмолвились, пока не отошли подальше от дома по обрамленной золотым ракитником дорожке и дальше, до Небесных Врат, участка луга, где с годами находили последний покой все жившие в семье псы.

Я терпелива и ждала, когда Дедушка заговорит первым. Он неотрывно поглядывал по сторонам, словно ожидая увидеть кого-то еще, однако в таком укромном месте вряд ли можно было рассчитывать на чью-то компанию. Он посмотрел на меня слезящимися глазами.

– Мы не такое уж маленькое семейство, как ты полагаешь.

– Что ты хочешь сказать? С тех пор как умерли дядя Освальд и Лотти, одни мы и остались.

– Нет. Нет. Имя им легион.

– Присядь, Теушка, прошу тебя.

Его безумие пугало меня. Я подвела его к каменной лавке, устроенной для Мег, непослушного жесткошерстного фокстерьера, которого мы оба любили, и Дедушка присел на нее, как ребенок. Потом он взял меня за руку – обращение, дотоле мне неведомое. Было неловко, но хватка у него оказалась крепкой, и мне ничего не оставалось, как терпеть.

– Изложу попроще, Пышня. Времени у нас немного. – Я беспокойно шевельнулась. – Мой прадедушка… вкус к рабыням, что владел нами в те давние времена… породил много, много детей.

– О, будь любезен, – перебила я, – такого рода историческое поведение не имеет отношения к семье.

Дедушка ужесточил хватку, посуровел.

– Послушай. Он держал при себе женщину, дочь какой-то ведьмы-знахарки. Привез ее в Англию, содержал в сельском домике прямо под носом у леди Босмэйн. И было у них семеро детей. У этих детей, рожденных и выросших в Англии, было много других.

– Насколько я себе представляю, Теушка, нынче линия крови здорово размыта. И незаконнорожденность отнюдь не наша забота.

Он предостерегающе зашипел сквозь зубы, призывая к молчанию.

– Устроили они летний бал. Рабыня, тронувшаяся умом от старости и болезней, явилась в дом в прекрасном платье и ждала, когда ее впустят. Леди Босмэйн велела ее выпороть и вышвырнуть из усадьбы вон. Когда утром прислуга пробудилась, ступени крыльца украшал череп ребенка, увитый ивовыми прутьями и паслёном, вымазанный кровью, в глазницах его торчали обгоревшие клочки приглашения на бал. Позже в тот же день нашли рабыню, причинившую себе смерть собственной рукой.

Я вздохнула. Единственный мой живущий родственник начинал впадать в маразм.

– Что это за примитивная чепуха? Кто такой Аллун Карвер? Скажи же мне.

Дедушка выпустил мою руку. Мое раздражение было замечено.

– С тех пор и поныне уже 123 года мы устраиваем летний бал в Босмэйне. После некоторых, скажем так, волнений со смерти рабыни на бальные празднества – по совету ее сына – стало традицией приглашать тех самых непризнанных членов семейства.

– Почему же тогда я никогда не была представлена?

– Приглашаются только те родственники, которые умерли в год между балами. Они уклоняются.

Я, каюсь, фыркнула.

– Теушка, откровенно говорю тебе, что мы вместе навестим доктора Мастона, как только управимся с этим злополучным балом. Однако, если я правильно поняла, ты сообщаешь мне, что в течение 123 лет наша семья приглашала в Босмэйн мертвецов.

– Да, Сара.

Я поднялась со скамьи.

– И как же, позволь узнать, мы доставляли эти приглашения?

– Мы укладывали их на могилы приглашаемых.

– А Карвер?

– Он не из семьи. Просто почтальон. Кто-то из следующих по линии родства сообщает ему о рождениях и кончинах и отыскивает могилы. Карвер доставляет. Мы им хорошо платим. – Дедушка встал, вновь придя в возбуждение. – Где он, Сара?

– Уехал.

Дедушка мой – мужчина высокий и, как пишут, человек великой силы воли и репутации. Однако он сник прямо у меня на глазах, съежился в калачик.

– Значит, мы пропали. Мы пропали. – Он зарыдал.

– Он карту оставил.

Дедушка резко выпрямился.

– О, девочка моя дорогая. Любимая!

Никогда он не обнимал меня так, как тогда, и, надеюсь, никогда больше не будет.

Я плохо себе представляла, что буду чувствовать, приближаясь к могиле. Скромное захоронение на крохотном деревенском погосте к югу от Маркет-Харборо. Место непритягательное, церковь XIX века без особых достоинств, отгороженная по обеим сторонам неказистыми современными летними домиками с верандой. Олив Чэннинг была, судя по свежевысеченной надписи на ее гранитном надгробии, любимой женой Эрнеста, тоже уже почившего, и матерью двух любящих детей, горько тоскующих по ней.

На траве лежали увядшие хризантемы, стояла уродливая белая пластиковая ваза поддельных фиалок, все еще перевязанных порванной пурпурной лентой. Казалось нелепым, что эта женщина, это обыкновенное, ничем не примечательное в личном плане ничто, могла иметь отношение к семейству Босмэйнов. Да как хотя бы выглядели любые из этих самозванцев? Проделали ли непокорные гены свое путешествие в целости и сохранности, или сотни моих умерших родичей были частью гигантского человеческого калейдоскопа?

Я извлекла из сумки приглашение и с отвращением глянула на него. Не окажись я такой глупенькой всего неделю назад и не останови почтальона в дождливый день, так убереглась бы от этого абсурдного суеверия, что омрачало всю жизнь моему во всем остальном непоколебимо здравому деду.

Однако теперь и я втянута. Забавно, но я почувствовала, что начинаю сердиться. По какому праву эти личности заслуживают подобной суеты в стиле плаща и кинжала из-за одного лишь их существования? У них есть собственные семьи. Значительно более многочисленные, нежели у меня. Мужья, жены, дети, братья и сестры, приятное общество любящих, живых родственников.

И, пока я играла в игры сама с собой, эти люди, кто, как гласит история, делят со мной одну кровь, участвовали в чем-то, чем я насладиться не могла никогда. Даже смерть соединяла их, приглашаемых на какой-то глупый ритуал, чтобы по-прежнему быть частичкой большей картины, кусочком мозаики, из которой я по сю пору чувствую себя отброшенной.

Не ждал ли Дедушка, что я продолжу все это после его смерти? Обязана ли я теперь и дальше платить нашим таинственным слугам и сохранять этот ритуал до самой моей смерти, когда линия Босмэйнов оборвется на мне?

Я уже слишком стара, чтобы иметь детей, даже если бы и захотела. По зрелом размышлении, здесь, над могилой этой простой женщины, кажется, всё, что у меня осталось, – это наша история. Никакого будущего.

Почувствовала, как горячие слезы резанули мне глаза, и склонила голову, нагнувшись к могиле.

Печальная поездка в среду по кладбищам осталась далеко в прошлом, как казалось мне, стоявшей в украшенной лилиями библиотеке с тонким бокалом «медока» в руке. Дедушка опять вполне в себе. Одет он превосходно, с белым галстуком-бабочкой, и восторженно рад, что в этом году у нас на празднестве присутствует какой-то младший отпрыск королевской крови, и вместе с юными леди в саду совершенно сходит по нему с ума.

Бал определенно стал Событием в чреде парадных приемов последних нескольких лет, и выясняется, что я рада этому ничуть не меньше Дедушки. На любом сборище внимания мне уделяется немного, но я с тихим удовлетворением смотрю в окно на зеленый простор до самых лесов. Погода весь день вела себя по-дружески, а солнце разгара лета только-только заходит за высокие березы, погружая громадные стволы в глубокую тень на фоне розовеющего неба.

Глаза привыкли, и я замечаю, как несколько гостей блуждают среди деревьев. Улыбаюсь при мысли о состоянии, в каком окажется их бальная обувь, когда они оттуда выберутся. Они плохо себе представляют, до чего там может быть грязно даже в самую сухую погоду. Некоторые гости у нас, охотясь в сезон на фазанов, зачастую выходят из этой самой рощицы, с головы до ног покрытые всякой гадостью, будто в окопах побывали. Блуждания окажутся не менее пагубными для платьев из тафты, чем для костюмов из шотландского твида.

Опускаю немного бокал и щурюсь. Их трое, по-моему, но мысли у меня о том, что они там делают. Идут сюда, обратно к дому, не спешат. Походка у них необычная. Они что, ранены? Надеюсь, никакого несчастного случая не произошло. Этот вечер для меня тоже важен.

Чувствую, сердце забилось быстрее, хотя точно и не знаю почему. Ставлю бокал и иду искать Дедушку. Требуется время, чтобы найти его, уже и свечи зажжены: становится темнее. Отчего-то меня охватывает легкая паника. В конце концов отыскиваю его, стоит в прихожей у входа за большими колоннами, приветствует каких-то поздних вечерних прибывших, с которыми щедро обменивается хлопками по спинам. Дедушка видит меня, и лицо его омрачается.

Неужели у меня озабоченный вид? Неспешно шагаю к нему, желание быть рядом с ним охватывает сильно, как никогда. Быть вместе. Семьей. Тянусь к нему, поднимаю руку, чтобы взять его ладонь.

Раздается стук в дверь. Вместо того чтобы широко раскрыть дверь и отступить, приветствуя гостей, Адам проскальзывает в узкий зазор, не дав нам увидеть наших новых пришельцев. Дедушка смотрит на меня.

Адам разговаривает с кем-то. Нам слышен только его голос. Он взвивается в тревожном возбуждении. Звучит вполне громко, чтоб нам было слышно: «Очень прошу меня извинить, но боюсь, что я вынужден попросить вас показать ваши приглашения».

Дедушкины глаза – черные дыры. В них разочарование, обвинение и обнаженный примитивный страх.

Он понимает, что я натворила.

Нина Аллан

Рассказы Нины Аллан печатались в многочисленных журналах и антологиях, в том числе в 6-м сборнике «Лучшие ужасы года», «Лучшее в научной фантастике и фэнтези за 2013 год», «Большущей книге рассказов о привидениях, написанных женщинами». Ее дебют как романиста роман The Race («Гонка») удостоен премии «Красное щупальце» Китсчиз за 2015 год и Мемориальной премии Джона Кэмпбелла. Рассказ «Сбившиеся с пути» был написан в то время, когда Нина работала над вторым своим романом, что привело к немалому числу сверхъестественных подобий в персонажах и сюжете.

Нина живет и работает в Северном Девоне. Найти ее блог можно по The Spider’s House («Паучий дом») на www.ninaallan.co.uk.

Нина Аллан

Сбившиеся с пути

Вот кое-что, сохранившееся в памяти: мы с моей подругой Линси в квартире в Висбадене пугаем самих себя бессмысленным смотрением фильма ужасов под названием «И скоро темнота». Нам было по десять лет, и смотрели мы потому, что там играла английская актриса Мишель Дотрис, мы обе знали ее как Бетти Спенсер из сериала «Есть матери, которые спуску не дают». Заранее мы не знали, что про темноту – это фильм ужасов. В нем рассказывалось о дружеской паре, которая отправилась в велопоход по северной Франции. Для женщины (ее играла Мишель Дотрис) все кончилось тем, что ее убил местный полицейский. Не того сорта картина, какую родители позволили бы нам смотреть, в особенности родители Линси, но мы были одни в квартире, а никто и знать не знал, что у нас есть видео. Что меня в том кино напугало больше всего, так это музыка, французская песенка, которую то и дело проигрывали. Она была такой привязчивой, так радостно звучала. Музыка обманом внушала мысль, что в конце все будет хорошо, только – ничуть не бывало. Я и сейчас вижу, как велосипед Мишель Дотрис лежит на боку в траве, а колесо его продолжает вращаться.

* * *

Вскрывать почтовое отправление, не вам адресованное, – это преступление; вы знали об этом? Даже почту-макулатуру, всякие там рекламки кредитных карточек и товарные каталоги «закажи по почте» или нежелательные досадливые письма, которые знай себе доставляются еще долго после того, как их адресат переехал. Такие по большей части попросту выбрасывают: людям, полагаю, не известно, что вскрывать их незаконно. Порой думаю, неужто и впрямь кого-нибудь подвергли наказанию за перлюстрацию какого-то справочника, отправленного не по тому адресу. Вряд ли, хотя теоретически и возможно. Полагается пересылать их дальше, эти мертвые письма, или, сделав пометку «вернуть отправителю», вновь возвратить их, не проверяя содержимого, в поток, регулируемый почтой.

Сам термин «канцелярия мертвых писем», по сути, вышел из Почтовой службы Соединенных Штатов в 1825 году. В Соединенном Королевстве Великобритании и Северной Ирландии вся неприкаянная почта: то есть письма без адреса, или отправленные по несуществующему адресу, или по адресу, который невозможно разобрать, – стекается в Национальный центр возврата в Белфасте. Почему в Белфасте – понятия не имею. Национальный центр возврата – название уродливое, сбивающее с толку, изобрести такое способна только британская бюрократия. Канцелярия неприкаянных писем – более точное в смысловом отношении выражение и куда более поэтичное.

Квартиру эту я купила потому, что она соседствует с автобусной остановкой, потому что в ней все еще сохранились изначальные паркетные полы 1930-х и потому, что ее садик ограждали стены, делая его совершенно недоступным для посторонних взглядов. Автобусы останавливались часто: примерно каждые пятнадцать минут подходил какой-нибудь – и на то, чтобы добраться до центра, уходило меньше двадцати минут. К тому же у квартиры была просторная прихожая, внутренние дверные проемы и коридоры были вполне широки, чтобы вместить мою инвалидную коляску в тех нечастых случаях, когда мне приходилось пользоваться ею.

В детстве я собирала марки. Не в той противной манере «пусть «Стэнли Гиббонс»[43] обзавидуется», столь любимой школьниками и безумными королями, хотя ритуалы и мотивы, какими наделяла я собственную вариацию этого хобби, вероятно, со стороны показались бы такими же капризными и навязчивыми. Важны мне были не столько марки, сколько письма, меня меньше интересовали редкие новозеландские памятные марки в честь полета «Союз-Аполлон» первого дня гашения, нежели марки, которые доставались мне по случаю. Мои мать и отец оба служили в армии, и это означало, что кто-то из них всегда был в отъезде и что мы никогда не жили в одном месте больше трех лет. Родители спорили по поводу моего образования. Мама считала, что мне бы лучше – более устроенно – учиться в школе-интернате. Для армейских деток было полно бесплатных стипендий, во всяком случае, тогда было так, и, по маминому разумению, интернат обеспечил бы мне стабильное общение со сверстниками в том, что могло бы называться домом, даже когда мой подлинный дом находился в текучем состоянии. Зато отцу был так ненавистен его собственный опыт пребывания в интернате, что он и слышать о том не хотел, так что я ездила за родителями повсюду: длинный перечень названий, включавший Висбаден, Солсбери, Кипр, Норталлертон, Северную Ирландию, Падерборн и снова Кипр. Всего я училась в двенадцати школах. Считается, что дети такого рода перебоев не терпят, так ведь? Уверена, что время от времени я притворялась, будто и мне это ненавистно, однако в действительности это меня превосходно устраивало. Натыкайтесь постоянно на учителя, которого ненавидите, или на школьного задиру, или на какого-нибудь грозу всей школы, или на любое другое порождение нудной низкой жизни – и вы с самого первого мгновения будете знать, что у всего этого лишь ограниченный жизненный срок. Есть дата его истечения. И от этого вам намного легче сказать всем им, чтоб катились и заткнулись. А как же друзья, которые, может случиться, станут тебе по-настоящему нужны? Что ж, им всегда можно написать.

Моей лучшей подругой стала почта. С возрастом и пока наши переезды продолжались, а круг моих друзей (бывших друзей) и безнадежных утрат становился шире и запутаннее, я начала видеть в почте едва ли не органическое существо, своего рода колонию общественных насекомых со своими сборщицами, трутнями и рабочими, и все они, жужжа, разлетаются, исполняя службу небесной канцелярии, разнося благоразумие и доставляя истину, повергая в прах невежество и почитая царицу-королеву. Ведь была ж еще и королева, конечно же, была. Ее голова значилась на всех марках, так ведь?

Мое странствующее детство сопровождали порой и тяжкие времена, в особенности тягостен был отъезд из военной базы в Висбадене. Пришлось расстаться с Линси: один из тех редких случаев, когда безнадежная утрата на самом деле стала долгой дружбой. Но даже тяжкие времена сносными делали письма, и за годы между привитием навыков чтения и окончательным возвращением в Англию для учебы в университете я их получила тысячи. По-вашему, электронная почта – это то же самое, однако на самом деле это не так. Я знаю, поскольку пользуюсь ею все время: я не из тех динозавров, что отказываются приобретать компьютер. Я им достаточно пользуюсь, чтобы понимать: никакая электронная почта не сопряжена с тем же томлением, с тем же предвкушением или отчаянием, какое возникает, когда видишь реальный почерк (или выводишь что-то своим) на настоящей бумаге. В почерке человека слышится его или ее голос, вы этого не находите? Ощущается и расстояние, и близость одновременно: расстояние, пройденное письмом, близость пальцев в касании пальцами – посредством письменных знаков на бумаге.

Марки играли для меня роль талисманов, служили гарантией надежного преодоления расстояния. Мысль, что письмо может пролететь мимо, никогда мне в голову не приходила. До того самого случая с письмами Люси Дэвис, когда мы впервые приехали в Солсбери.

Мне было одиннадцать лет, возраст неспокойный, трудный (так, во всяком случае, со мной было), обстоятельство, лишь частично смягчавшееся нашим новым местом обитания. Дом в Солсбери был, по сути, бунгалом; своеобразная армия белого слона 1920-х, несомненно, при официальных закупках останавливала свой выбор на том, что подешевле. Дом был исключительно просторным, располагался вблизи нескольких протяженных дорожек для выезда верхом или прогона скота, по которым, коль душа потребует, можно было добраться до самой Солсберийской равнины. Я любила тот дом и в особенности свою спальню, к которой примыкала отдельная комнатка поменьше, имевшая выход из дома.

Первая неделя во всяком новом доме в равной мере вызывает недоумение, восторг и тревогу. Дом еще не стал своим – факт, с которым сталкиваешься то и дело, когда находишь какие-то непонятные почтовые отправления, по-прежнему приходящие к людям, жившим здесь до тебя. На другой день после того, как мы въехали в солсберийское бунгало, пришло письмо для некоей мисс Люси Дэвис, что вызывало недоумение прежде всего потому, что я не раз слышала, как и мать, и отец называли только что выехавшую семью Бьюканенами. Думаю, видимо, этот факт, как и собственное мое сдерживаемое сожаление и беспокойство в связи с переездом, заставили меня почувствовать, что ничего плохого не будет, если я вскрою письмо. Бьюканены были доподлинными бывшими съемщиками: любой вид почтовых отправлений, адресованный им, следовало пересылать как можно скорее без ненужных проволочек. Эта же Люси Дэвис, с другой стороны… Кем она была? Она хотя бы вообще существует?

Конверт был проштемпелеван в Вестбери днем раньше. Еще страннее было то, что первоначально письмо послали в место под названием Тайтрингтон, выдуманное название, я о таком ни разу не слышала[44]. Когда позже я сверилась с нашим «Атласом дорог Великобритании», то с удивлением обнаружила, что есть такая деревушка менее чем в десяти милях от нас, по дороге на Уорминстер. Адрес в Тайтрингтоне был напечатан прямо на конверте. Кто-то перечеркнул его синей шариковой ручкой и сбоку приписал адрес в Солсбери – наш адрес! Письмо внутри было написано порывистым, с трудом разбираемым почерком, показавшимся мне едва ли не знакомым, и было насыщено странными увещеваниями «хранить спокойствие» и «ничего не говорить», почему-то казавшимися угрозой. Я едва смогла разобрать смысл письма, но оно тем не менее наполнило меня колким беспокойством, в основном оттого, что я постоянно думала, а что могло бы случиться дальше. Люси Дэвис здесь не жила (возможно, никогда), а значит, письмо никогда не дошло бы. Я перестала читать письмо, дойдя до половины, и сунула его обратно в конверт. Затем сделала единственное, что мне пришло в голову: заклеила снова клапан и вернула письмо туда, где нашла его, на коврик перед входной дверью. По счастью, открывала я его над паром, конверт не рвала, так что, если не приглядываться очень уж внимательно, ничего и заметно не было.

Когда я в следующий раз проходила через прихожую, письмо исчезло.

Ни мама, ни отец о нем не заговаривали, и я полагала, что тем дело и кончилось. Ан нет. Три дня спустя явилось еще одно письмо: тот же перечеркнутый адрес, той же мисс Люси Дэвис. Я видела письмо мельком на этот раз (отец поднял его первым) и, помнится, испытала облегчение, поскольку это означало, что мне не придется ничего выяснять, даром что я понятия не имела, что было выяснять. Целая неделя прошла, прежде чем пришло следующее. На этот раз я находилась дома одна: мама была на учебном плацу, отец где-то в городе.

Я знала, что его долго не будет – полно времени, чтобы отпарить и вскрыть письмо, если мне того хочется. Я знала: нельзя. Не только оттого, что это письмо не было моим, чтоб его вскрывать, но и оттого, как подействовало на меня чтение первого. Только не было сил противиться. Получалось почти так, будто целая история разворачивалась, история, куда я уже успела войти, вскрыв первое письмо, и теперь у меня не было иного выбора, как увидеть, чем она продолжилась.

Этот (третий) конверт выглядел толще, будто внутри деньги лежали. На деле лежали фотографии, две, и на каждой изображалась девочка лет пяти, одетая в джинсовый комбинезон и желтую футболку.

К фотографиям имелась записка, где значилось: «Сара скучает по тебе». И только. Никакой «дорогой Люси», ничего.

Я почувствовала, как накатило то же колющее беспокойство, ощутила до того сильный страх, что некоторое время думала, уж не заболела ли. Позже я убедила себя, что почувствовала вину, прежде всего вину – оттого, что конверт вскрыла. В этом была часть правды, однако никак не вся правда. Я засунула фото и записку обратно в конверт, едва не порвав его при этом. Взглянуть на них еще раз представлялось невозможным: будто копаться в ящике с нижним бельем отца. Я расправила клапан, потом аккуратно приклеила его, как делала это раньше.

Когда отец вернулся из города, я не преминула показать ему письмо.

– Оно пришло, пока тебя не было, – сказала я.

Отец притих на минутку, поднял письмо с коврика, потом перевернул, взглянув на оборот.

– Не понимаю, почему они приходят и приходят, – сказал он.

– Полагаю, у кого-то неверный адрес.

Отец взял письмо с собой на службу. Больше я письма не видела, и, насколько мне известно, больше их не было. Прошла неделя, затем две, затем я перестала думать об этом.

Помню, лет десять назад, когда я впервые купила компьютер, то искала «Люси Дэвис» в Интернете. Ответов были миллионы, конечно. Имя это распространенное.

Прежним владельцем квартиры был некий д-р Аусуэйт. Он, выйдя в отставку, уехал на юг, поближе к своей дочери, и могу только предполагать, что, как и большинство менявших местожительство в те времена, он воспользовался услугой почты при отправке корреспонденции по новому адресу. В первые шесть месяцев владения этой квартирой я вовсе не получала отправлений с неверным адресом. Потом, в течение года или около того, получала непонятную макулатуру, адресованную Д. Аусуэйту, или Дэвиду Аусуэйту, или д-ру Д. А. Аусуэйту: рекламки кредитных карточек в основном, а один раз каталог обуви. Да, еще я получила письмо, адресованное его дочери, Соне Аусуэйт. Письмо имело официальный вид, так что я отправила его дальше. В пересылке рекламок кредитных карточек я смысла не видела, как и обувного каталога, так что поступила, как поступает большинство людей: выбросила их.

Д-р Аусуэйт жил здесь десять лет и восемь месяцев. Знаю об этом потому, что, въехав, он поменял проводку и получил по завершении работы датированный сертификат-гарантию, который мне переслал мой поверенный в делах. Вот почему, когда приходило письмо, в адресе которого не указывался доктор, я знала: либо у отправителей был совершенно перепутанный адрес, либо они хватались за соломинку.

Это письмо предназначалось некоей Селене Руан, но я знала, что такая не живет здесь уже больше десяти лет, если вообще жила.

Фамилия, Руан, была необычной. На письме стоял манчестерский штамп, но обратного адреса не было, так что мне следовало либо вскрыть его, либо выбросить. Как-то неудобно было выбрасывать письмо, которое явно не принадлежало макулатурной почте. Если его вскрыть, рассудила я, то, может быть, найдется обратный адрес или иной какой ключ к тому, куда переслать письмо, обратно ли отправителю или предполагавшемуся получателю.

Конверт был коричневым, стандарта А5, в таких отправляют обратно налоговые декларации или иную казенщину, клапан у них держится на таком клее, что легко отходит безо всякого отпаривания. Я отлепила его осторожненько, не порвав. Внутри был еще один конверт, на этот раз длинный белый, сложенный с одного конца и слегка запачканный. Он также был адресован Селене Руан, но на другой адрес, в Лимм, деревушку возле Уоррингтона. Надпись на конверте была сделана черной шариковой ручкой, буквы набегали одна на другую в беспорядке, о таком иногда говорят: сумасшедший профессор писал. Адрес на коричневом конверте был написан раздельными ровными прописными буквами.

На белом конверте действительно значился обратный адрес, как я и надеялась: Р. Руан, вручить через палату «Терн», Дом Томаса Уолси, Бланчфорт-Роуд, Манчестер. Невозможность такого я поняла сразу: этого самого Дома Уолси давно нет, закрыли, а был он одной из последних уцелевших психиатрических лечебниц в этих местах, в прессе немало порицающего говорилось по поводу ее закрытия.

Как давно это было, если точно? Восемь лет? Девять? Я глянула на почтовый штемпель: впервые письмо было отправлено в 1997 году, более десяти лет назад. Неудивительно, что у него запачканный вид. Где оно пропадало все это время? Мне пришло в голову: что бы ни содержалось в письме, логика подсказывает, что срок его прочтения миновал давным-давно. Никакого вреда не будет, если уничтожить его… И все ж я понимала, что сделать этого не смогу, пока не увижу, что там внутри.

Я его распечатала, подержав над паром, когда письмо обтрепалось, эта процедура всегда требует ловкости, чтоб проделать все чисто. Я понимала, что это значения не имеет (в самом деле, кто вообще прознает, что я хотя бы получила это письмо?), однако старые привычки отмирают с трудом. Внутри конверта был единственный белый лист линованной бумаги – судя по всему, вырванный из блокнота с пружинным скреплением, сложенный втрое, чтобы, как оказалось, прикрыть фотографию. Меня дрожь пробрала от дурного предчувствия, страха даже: все это так походило на затею с Люси Дэвис (даром что на фото изображался не ребенок, а пейзаж). Размытый черно-белый снимок вроде бы озера – или широкого простора воды – с грядой низких холмов на заднем плане. Небо было затянуто облаками почти одного цвета с водой. Вид в целом был мрачный, все будто дождем пропитано, он напомнил мне турпоход в каникулы, в который я ходила, когда училась в школе в Норталлертоне. Нас было по четверо в каждой палатке, а лило беспрерывно почти всю неделю. Кто, скажите на милость, водит детей в походы по Йоркширу в ноябре?

Изображение было до того нечетким, что различить хоть одну деталь было невозможно. На листе имелась краткая записка – почерк тот же, что и на конверте:

«Селена, вот это место, по-моему, в точности совпадает с описанием в дневнике Аманды. Понимаю, тебе это трудно, и твоей маме тоже, но мне нужно знать правду. Иначе, кажется, все лишено смысла, а это, во всяком случае, хоть что-то, чтобы двинуться дальше. Дам тебе знать, если найду что-нибудь еще. Не захочешь ли ты хотя бы подумать о том, чтоб навестить меня? Я и правда скучаю по тебе, ты же знаешь.

Со всей любовью – папа».

Я почувствовала себя виноватой, скажу честно. Письмо было до того отчаянно личным, предназначено для чтения только получателем – и никем другим. Теперь я знала о том, о чем знать не имела никакого права, даром что ничто из этого не имело для меня смысла. Кто такая Аманда и почему отец Селены читал ее дневник?

Вспомнилось, какие чувства вызывали во мне письма Люси Дэвис: каждый раз после их прочтения я становилась частью ее истории. То же самое чувствовала я и сейчас.

Ни один из моих учителей никогда не считал меня наделенной воображением, во всяком случае, такого словосочетания никогда не попадалось в школьных характеристиках. У меня такое чувство, что большинство из них видели во мне до скуки взрослую девочку, никогда не блиставшую, но и не простушку, не совсем послушную, но управляемую. Однако вот вам эти армейские детки: все наглухо в себе, никаких хвостов не торчит, потому как каждый армейский ребенок знает, что торчащий хвост убить может.

Это письмо было торчащим хвостом. Чьим-то еще хвостом. Я аккуратно обернула фотографию листом и вложила их обратно в конверт. Потом вновь поместила белый конверт внутрь коричневого. Видя, что все улеглось на свои места, испытала облегчение. Во всяком случае, стала способна судить объективно. Заинтересовала фамилия – Руан. Носителей ее могло быть великое множество, думала я, даже в городе такой величины, как Манчестер.

На деле оказалась всего одна: Руан Селена, Чорлтон, Карферри-Роуд, 145. Я сверила адрес по интернет-карте и обнаружила, что дом Селены стоит в ряду небольших стандартных викторианских домиков, выходящих прямо на улицу напротив парка. Карферри-Роуд находилась в двадцати минутах ходьбы (самое большее – получаса), в пяти минутах на автобусе.

Я могла бы избавиться от письма уже сегодня, если б захотела. Всего-то и дел: наклеить бумажку с другим адресом и опустить в почтовый ящик. Могла даже вложить первоначальное письмо в новый конверт и его отправить. Тогда Селена Руан скорее всего решит, что письмо переправлено прямо из Лимма. Если и заподозрит, что его вскрывали, то винить в том станет людей из Лимма, а не меня. Не то чтобы ей было известно о моем существовании, но все же.

Впасть в паранойю легко. Всего-то и требуется одно крохотное семечко: вскрыть не тебе адресованный конверт, к примеру. Я выискала в Интернете Селену Руан, поскольку любопытство разбирало и поскольку на компьютере у меня все еще была открыта страничка с результатом поиска улицы, на которой она жила. То был жест спонтанный, необдуманный, в ответ на который я вполне могла ждать шквала ненужных результатов, как случилось, когда я Люси Дэвис в Интернете разыскивала, а наткнулась вместо этого на пропавшую девушку. Аманда Руан, как оказалось, была сестрой Селены. И числилась пропавшей с лета 1994 года, когда ей было семнадцать лет. Что делало ее моей сверстницей. В 1994 году я жила на Кипре, училась по программе «А-уровень»[45], скрыто волновалась за исход поступления в университет и впервые в своей жизни была лишена возможности надежно положиться на свое ненадежное положение армейского дитяти. Если бы мне были противны люди в моем студенческом общежитии, то пришлось бы как-то справиться с этим, поскольку все равно пришлось бы иметь с ними дело. Я не очень-то читала британскую прессу, или вообще какую-то прессу, коли на то пошло, уж, конечно же, не настолько, чтобы заметить статью про девушку, пропавшую без вести, из деревушки возле Манчестера. Я даже и в Манчестере-то не была ни разу – в ту пору не была.

Полиция ударилась в обширные поиски, задержали двух главных подозреваемых; позже обоих отпустили без предъявления обвинения. Ни тела, ни требования выкупа – ничего. Я вызывала на экран компьютера столько статей, сколько могла отыскать, что даже не приближало к тому их количеству, которое появлялось в то время. Большинство газет перешло на освещение событий в реальном времени лишь в середине 1990-х, и даже сейчас их онлайновые архивы далеко не заполнены. В Википедии (в статье об известных невыясненных случаях исчезновения людей) появилось краткое изложение дела Аманды Руан, еще несколько раз об этом упомянули на сайтах, посвященных похищениям людей инопланетянами и менее запятнанным серийным убийцам («Была ли Аманда Руан похищена НЛО?», «Была ли она неопознанной четвертой жертвой Мясника-из-Парикмахерской?»), однако, помимо этого, выпало множество перепечаток заметки в Википедии и случайных упоминаний как события 1994 года в разного рода подборках «это случилось тогда». Если бы теперь мне понадобилось что-то вроде описания по дням и неделям, в котором можно было почитать про любое дело о пропавших людях, то пришлось бы отправляться в Манчестерский архив СМИ и просмотреть с десяток тонн микропленок.

На фото Аманда Руан запечатлена либо в школьной форме (удлиненное лицо, слегка выпирающие, как у подростка, зубы, темные волосы с пробором посредине), либо в слишком просторной ветровке, с серебряными клипсами в форме шмелей на ушах. У них что, не было фотографий получше, ворчала я про себя. Спорить готова, школьную форму Аманда терпеть не могла. Я вновь извлекла письмо из конверта. Не могла удержаться. Хотелось прочесть еще раз – в свете того, что теперь мне было известно, и понять, изменило ли это что-нибудь, другими словами, стало ли больше в письме смысла. Выяснилось, что стало, и существенно больше. Отец Аманды (теперь я знала, что «Р» в «Р. Руан» значила Раймонд) явно был убежден, что место на размытой черно-белой фотографии как-то связано с исчезновением дочери. Он читал дневник Аманды не потому, что был извращенным соглядатаем, а потому, что был в отчаянии и ему не на что было опереться. Селена и ее мать противились его поискам (напомню, письмо было написано полных три года тому назад, их можно простить за веру в то, что утраченного не вернешь и надо идти дальше), однако Раймонд упрямо продолжал расследование. Возможно, по какой-то причине его мучило чувство вины; возможно, он чувствовал, что выбора у него нет. Необходимость для него заручиться одобрением Селены очевидна. Тут не просто желание помириться с дочерью. Прежде всего ему нужно, чтобы она поняла, что он делает.

Не слишком ли много я там вычитала? Я вновь взглянула на фотографию, на холодный с виду простор серенькой воды, на размытую линию деревьев. Было в том нечто тревожащее, что-то зловещее. Если бы такой вид появился на экране телевизора, а сидящий рядом с вами сказал, что там кто-то умер, вы бы не удивились. Я поняла, что сама вспоминаю тот японский фильм ужасов про шайку подростков на каникулах, про то, что они творили в домике на берегу озера. Один из ребят находит видеозапись со странным фильмом. Все, кто смотрят этот фильм, умирают.

Я фильмы ужасов вообще не смотрю. Скажем, вряд ли когда смотрела. В Википедии было сказано, что один из подозреваемых по делу о пропавшей без вести Аманды Руан выгуливал свою собаку поблизости от местной достопримечательности под названием озеро Хэтчмир. Если на фотографии было озеро Хэтчмир, то в нем точно не было ничего примечательного. Во всяком случае, насколько можно было по фото судить.

Почему Аманда описывала такое место в своем дневнике?

Ездила на свидание, скорее всего. Может, он не тем человеком оказался, зла ей желал?

Вряд ли эта версия новизной блещет, не в духе инспектора Морса[46]. Я вернула письмо и фото в конверт и решила на следующий день отправить все Селене по почте. Это ее дело, не мое.

Жив ли, думала я, еще Раймонд Руан? В телефонном справочнике он не значится, и кто скажет, что он все еще в Манчестере? Люди ведь, случается, и уезжают отсюда. Я снова глянула на обратный адрес на обороте конверта. Раймонд Руан писал Селене из психбольницы. В статьях, какие я прочитала, ничего не говорилось о нем ни как о враче, ни как о фельдшере, или хотя бы санитаре, или работнике кухни. Мне оставалось только предположить, что он был пациентом.

Слышу, как вы говорите: это же все объясняет. Вынуждена уведомить, что я с вами не согласна. В психбольницах есть люди, в речах которых смысла больше, чем у всего персонала, вместе взятого, и больше смысла, нежели у кого бы то ни было за пределами клиники. Примите это от человека, знающего, о чем он говорит.

Вопрос вот в чем: если я ей позвоню, сочтет ли она меня сумасшедшей?

Думала я о Селене, и она, конечно же, сочтет. А вы бы что подумали, если б кто-нибудь позвонил вам и сказал, что разыскивал вас в Интернете и, между прочим, у него есть почтовое отправление для вас, которое, так уж получилось, он вскрыл и прочел?

Я понимала: позвонить ей невозможно, но что-то сделать было надо. Казалось, за одну ночь я сама стала одной из этих чокнутых, у кого развивается неуемная тяга к тем, о ком они читали в газетах, кого видели по телевизору. Появилось ощущение, что и мне принадлежит история Селены, ее положение, ее отношения с отцом (будь он жив или мертв). Я знала уже, что ее сестра все еще числится пропавшей: статья в Википедии была бы обновлена, если бы Аманду нашли, – однако хотелось еще знать, как справляется Селена, как ей приходится сейчас.

И, если честно, связь у нас с ней и вправду была – через письмо и потому, что я жила в ее квартире. Или там, где была когда-то ее квартира (вы понимаете, о чем я).

Не беспокойтесь, я ей не позвонила. Зато я ей письмо написала:

«Уважаемая Селена,

это письмо случайно было переслано на мой адрес в Чарлтоне. Выглядело оно важным, поэтому я позволила себе разыскать ваш нынешний адрес по справочнику в Интернете. Надеюсь, вы воспримете это по-доброму. Я долго раздумывала, не вы ли та самая Селена Руан, чья сестра пропала без вести в 1990-х. Я хорошо помню то дело, поскольку мы с вашей сестрой были почти в точности одного возраста.

С наилучшими пожеланиями,

Айлин Макконахи».

Это был чуть ли не десятый вариант написанной мною записки, и я уже перестала пытаться понять задним умом, насколько ненормально она звучит. Мне было уже не до внимательности, или, во всяком случае, я старалась уговорить себя в этом. Я приклеила новый адресный квиток на чистый конверт А5, потом вложила в него письмо вместе со своей запиской. Присовокупила номера и своего стационарного, и мобильного телефонов, а также адрес своей электронной почты. Адрес дома, я полагала, она помнит. Запечатала конверт, прихватив для верности клапан скотчем, потом опустила его в почтовый ящик совсем рядом с автобусной остановкой. Времени это заняло чуть больше, чем может показаться из рассказа (я не перемещаюсь со скоростью света, даже в погожий день), зато миссию свою я завершила. Оперлась о почтовый ящик, переводя дух, прикидывая свои шансы выудить письмо обратно, к примеру, бамбуковой палочкой или прогоном дороги для игрушечных машинок «Мэтчбокс» (помните такие?), который был бы, по крайней мере, более гибким. Решила, что шансы довольно малы. Не говоря уж о том, что попытку извлечь письмо из почтового ящика с помощью части дороги для машинок почти наверняка расценили бы как противозаконное деяние. Несанкционированный доступ к королевской почте, так это называется. Даже если речь идет об извлечении вашего собственного письма, выуживать что-либо из почтовых ящиков до сих пор – ни-ни.

Ответа от Селены я, честно говоря, не ждала, но и бросить это дело просто так тоже не могла. Два дня спустя после отправки своего послания я села на автобус, шедший в город, и отправилась в Манчестерский архив СМИ. Рассчитывала пробыть там с час, может быть, и меньше. Кончилось тем, что провела там большую часть дня. Там новое оборудование установили, с помощью которого статьи с микропленки можно было «печатать» прямо на экране, что было громадным шагом вперед в сравнении со старой системой фотокопирования и сберегло мне бесконечно много времени и нервов. Ни разу за все время этих поисковых упражнений не спросила я себя, чем, как я думаю, я занимаюсь. Мои действия, казалось, уже покинули пределы царства разума и руководствовались неизъяснимым влечением.

Были фото, такое множество фото. Вот наконец-то Аманда Руан, какой, как я и подозревала, она на самом деле выглядела в то время: довольно неуклюжая молодая женщина со стройным станом и удлиненным лицом, ростом на дюйм выше, чем ей самой было бы удобно. Стала бы я дружить с ней в школе? Вероятно, нет, распознав в ней такую же ненормальную, как я сама, и держалась бы от такой в сторонке.

Селена на фотографиях (их было множество) выглядела более приятной, но менее привлекательной версией своей сестры. Разительным примером того трудно постижимого создания, каким является нормальная девочка-подросток. Такой она казалась на фото, во всяком случае. Сомневаюсь, чтобы потеря Аманды и все за тем последовавшее быстро изменили бы ее.

При всей своей неубедительности заметка в Википедии была почти таким же голым выражением законченности, какого только пожелать можно было: это все, что нам известно, это все, что мы вообще намерены знать. Следование за событиями того лета, освещавшимися в газетах день за днем, создавало ткань и ход истории, которая еще не завершена. Я не могла не обратить особое внимание на статьи про Аллисон Гиффорд, двадцатидевятилетнюю учительницу английского языка в колледже у Аманды, которую отстранили от работы из-за «интимной связи», в которую, как считалось, она вступила с Амандой за три месяца до исчезновения девушки. Рассказывая о втором подозреваемом, Брендане Конвэе, пресса была более сдержанна в своей похотливости, зато с большим пылом следовала обычной практике охоты на ведьм. Конвэй находился под опекой социальной защиты как испытывавший трудности в обучении и наделенный кожным заболеванием. Впрочем, он обожал своих собак, двух ирландских волкодавов, с которыми заботливо возился каждый день, что и навлекло на него в желтой прессе под конец славу гомосексуалиста, но скоро было установлено, что Аманду он не похищал и что не был даже заурядным извращенцем, – просто бедолагой-дурачком с дурной сыпью, который случайно оказался не в том месте и не в то время.

И повсюду, повсюду в газетных фотографиях – озеро Хэтчмир, тот самый безвестный простор серенькой воды, над которым я ломала голову, глядя на размытый снимок. В газетах оно было воспроизведено крупнее, четче, в украшении из ограничительных ленточек полиции, в цвете, а в «Уоррингтон гардиан» оно три дня подряд красовалось на разворотах – с полицейскими собаками, без полицейских собак, а что самое главное и самое нелепое, под голубым июльским небом, раскинувшимся над ним куском цветного целлофана. Аманду в день ее исчезновения, очевидно, видели, раз, два, а то и три раза поблизости от озера Хэтчмир, отсюда и задержание гулявшего там с собаками Брендана Конвэя как подозреваемого, отсюда и поиски по периметру, и траление самого озера (дважды), и карнавальное украшение в виде красно-желтых лент с надписями «Проход воспрещен».

Ничего, впрочем, не нашли. Во всяком случае, ничего, имевшего отношение к Аманде. Через шесть недель после дня исчезновения Аманды освещение этого события в газетах упало почти до нуля.

Где бы я ни искала, не было никакого упоминания о дневнике Аманды.

Подловила себя на мыслях, что могла бы, если б хотела, взять такси до Лимма и пройтись пешком по той самой улице, где точно в последний раз видели Аманду Руан. Лиэнн Битхэм, работавшая в магазине «Мачта» в Лимме и стоявшая за прилавком тем субботним днем, подтвердила, что Аманда заходила в магазин около половины третьего, купила банку «Коки» и батончик «Твикс». Я могла бы даже мимо ее дома пройти, если б захотела. Лимм район не большой, и по всем нормальным меркам не так уж и далеко от главной улицы до дома на Сэнди-Лэйн, где когда-то жила семья Руанов. Но в том, что меня касалось, с тем же успехом можно было говорить о расстоянии от Земли до Луны. Возможно, я и прошлась бы по главной улице и обратно (в погожий день), но добираться оттуда до Сэнди-Лэйн – это уж агонии подобно. Я могла бы велеть таксисту сделать круг, но чем бы я объяснила такой маневр. Я бы в глаза водителю не посмела взглянуть.

Вместо этого я отправилась на Стрит-Вью. И сразу заметила, какие там произошли перемены. Начать с того, что там не было «Мачты». Аманда, вероятно, это место не узнала бы. Застройка на Сэнди-Лэйн являла собой смесь коттеджей времен короля Георга и королевы Виктории со зданиями новой постройки. Дом, бывший домом для Руанов, это смежная одноэтажка 1970-х со встроенным гаражом, невзрачная, но на вид чистенькая, какую, в общем-то, и следовало ожидать по газетным описаниям. Есть в таких зданиях что-то удручающее. Спорить готова, что Аманде оно было ненавистно.

Думаю о ней, и словно бы мы кружим друг вокруг друга, поглядывая искоса. Могу ли я доверять тебе? Когда пыль уляжется, могу ли я доверить тебе свою историю? Или ты такая же, как и все остальные?

Думаю о тех неприкаянных письмах, что на самом деле длинной цепочкой пролегли в нашем с Амандой общении. Аманда обнимает своего отца в 1994 году. Раймонд Руан берется за перо в 1997-м, упираясь при этом рукой, которой гладил волосы дочери, в лист бумаги, на котором пишет свое письмо. Я касаюсь чернил, бумаги, этой руки, Аманды. Мост, покрывающий расстояние в двадцать лет. Тут в рассказе настает момент, когда вы ждете, что я начну повествовать, как у меня видения начались, как призрак Аманды преследует меня, как теряю (и без того нарушенное) равновесие разума. Только нельзя быть преследуемой призраком того, кто все еще жив. А Аманда все еще жива, я чувствую это.

– Это Айлин?

Я бы поняла, что это Селена, даже если бы она не заговорила. Голос ее на том конце уже – нерешительный, в нем смущение слышится и мягкий северный акцент.

– У телефона, – отвечаю. Чувствую, жаром обдает, дыхание чуть-чуть захватывает. Переживаю миг, который предвкушала сотню (тысячу!) раз в своем воображении, не веря до конца, что это происходит на самом деле.

– Это Селена Руан. Вы послали мне письмо. Хотела поблагодарить вас.

Что-то в том, как укладываются ее слова, наводит меня на мысль, что она репетировала их, заранее придумала их как повод для телефонного звонка. Мы с ней, представляется мне, на равных. Осознание этого должно бы помочь меньше нервничать, однако не помогает. Я понимаю: одно неверное слово с моей стороны (слово, что покажется слишком знающим или чересчур грубым) разом оборвет разговор.

– Не стоит благодарности. Мне подумалось, возможно, это важно… вот. – Я помолчала. – В наше время не так-то часто увидишь письма, написанные от руки.

– Это правда. – Она засмеялась, лишь слегка, но я сочла это добрым знаком, хотя и понимала, что не могу рассчитывать, что Селена разделяет мою страсть к бумаге и конвертам. Аманда – могла бы, но не Селена. Селена выучилась большей практичности – так ей пришлось. – Извините, что беспокою вас, но меня просто заинтересовало. Вы, случаем, не заметили дату на почтовом штемпеле? Когда письмо было вам отправлено, я хочу сказать?

– Начало прошлой недели, по-моему. Я бы проверила, да вот только выбросила конверт. – Я не выбросила. Но решила, что так будет правдоподобнее. – Прошу простить, если это было существенно.

– О нет, не беспокойтесь. – Говорила она второпях. Казалось, ей очень хотелось уверить меня в том, что я не сделала ничего плохого. – Мне он не нужен. Просто интересно, знаете ли, как долго письмо могло находиться в ведении почты.

Добрую половину двух десятилетий; может, больше, а может – меньше. Теперь мы обе это знаем.

– Просто странно как-то, – продолжала Селена, – что письмо должно было объявиться сейчас после стольких многих лет.

– Не так странно, как вам могло бы показаться, – возразила я. – Я слышала, как одно неприкаянное письмо всплыло после восьмидесяти лет, его написал солдат в Первую мировую войну. Он погиб под Ипром, если не ошибаюсь. Письмо было доставлено где-то в двухтысячном году его правнучке в Грейвсенде вместе со всей утренней почтой. На самом деле никто не знает, что с ним происходило все это время.

– Бог мой, – ойкнула Селена. – Должно быть, это все равно как призрак увидеть. – Она умолкла ненадолго. – Откуда вы узнали об этом? Вы на почте работаете?

– В книге прочла, только и всего. У меня к этому интерес.

– К солдатам?

– К письмам. – Я плотно прижала трубку к уху. Слышала, как проехала машина, только точно не разобрала, на моем ли то было конце линии. Ее упоминание о солдатах вызвало озабоченность, потом я вспомнила, что как раз я (а не она) заговорила об этом первой. История письма солдата под Ипром совершенно правдива. Оно пятнадцать раз пересылалось, прежде чем попало к его правнучке.

– Дело в том, что я уже много лет не получала от папы писем, – сказала Селена. – Он умер в 1998-м.

– Горько слышать такое, – произнесла я, хотя и подозревала нечто подобное, сама не знаю почему. – Для вас это должно было быть шоком. Увидеть письмо, я имею в виду.

– Да, так и было. – Я ждала, что она еще что-то скажет, назовет мне причину его смерти или объяснит, как он в психушку попал, но она этого не сделала. Зато сказала: – Вы спросили, не я ли была сестрой той пропавшей.

– Это было непристойно с моей стороны. Приношу извинения.

– Да нет, все нормально. Я и есть та самая Селена. Удивилась, вот и все. Большинство людей уже забыли. Это так давно было.

– Меня заставило вспомнить ваше имя. Руан, я имею в виду. Оно весьма необычное.

– Семья моего деда была из Нормандии, из городка Лион-на-Мер. Дед умер еще до моего рождения, зато папа ребенком проводил там каникулы. По-моему, как раз поэтому Аманду так интересовала Франция.

– Людям всегда хочется знать, откуда они родом, ведь так? Она ездила туда?

– Хотела съездить. Начала собирать все эти старые открытки. И занималась французским по лингофонному курсу. Взяла его в библиотеке.

– Вы не считаете…

– Папа считал. Он пытался полицию заинтересовать, чтоб французскую полицию привлечь, и всякое такое, но свидетельств никаких не было, вот они и отказались. Кончилось тем, что отец сам, за свой счет поехал во Францию. Не думаю, чтоб он обнаружил что-нибудь. В основном, он на машине все объезжал. Вождение, сидение за рулем – только это и успокаивало его разум. По крайней мере, на какое-то время.

Так о многом хотелось ее спросить. О ее отце и дневнике Аманды, о самой Аманде. Я заставляла себя хранить молчание. Понимала: заговори я слишком заинтересованно, слишком настойчиво, Селена, возможно, замкнется. Положит трубку телефона и никогда не заговорит со мной. Было важно, что контакт установлен. Теперь ей не покажется странным, если я снова свяжусь с ней. В тот момент я не могла придумать стоящую причину для этого, но чутье подсказывало: что-нибудь придумаю, будет время.

– Сочувствую вам, жаль вашего папу, – вновь сказала я. Думала, будет лучше сделать вид, будто я хочу закончить разговор.

– Спасибо. И еще раз спасибо, что переслали мне письмо. – Что-то в ее голосе выдавало: она словно ищет предлог продолжить разговор. Не знаю. Возможно, мне показалось.

– Не за что. Будьте здоровы.

– Прощайте.

Я подождала, пока на ее конце не раздался щелчок, потом положила трубку на рычаг.

Я разыскала Лион-на-Мер в Интернете. Небольшой живописный городок на нормандском побережье: песчаные пляжи, исторический замок, мощеные улицы, кафе на тротуарах. Не вполне типичная декорация для подросткового бунта. Каким бы ни рисовался сценарий (религиозный культ, серийный убийца, хитроумный дружок или подружка), вообразить его воплощение можно в Манчестере, никак не в сонном курортном городке вроде Лиона-на-Мер. Кто даст зверски убить себя на нормандском побережье, то есть если не обращать внимания на дешевые фильмы ужасов? Прежде всего, как Аманда вообще туда попала? Ей было семнадцать, так что вряд ли у нее имелся отдельный паспорт. Есть еще и вопрос денег. Если верить Раймонду Руану, у Аманды даже не было банковского счета.

В то время ходила такая версия, что Аманда «голосовала» на шоссе и попала в машину к убийце и насильнику Стивену Джимсону, прозванному Мясником-из-Парикмахерской из-за надписи на кузове его фургона: «Слесарные работы в парикмахерских». Джимсон занимался мелкими незаконными поставками, развозя упаковки с марихуаной, ворованные стерео и время от времени экзотических рептилий по всей Европе. Еще фургон служил ему передвижной площадкой для убийств. Джимсон был выходцем из Стокпорта, но у него были друзья в Уоррингтоне, и он частенько наведывался в те края. В ноябре 1994-го его арестовали за украденный паспорт, в ходе следствия выяснилось, что это лишь начало. В первые два месяца 1995 года интерес СМИ к делу Аманды Руан вновь подскочил, когда пошли пересуды и газеты гонялись за подтверждением известия, которое все они теперь считали неизбежным: Аманда стала последней жертвой Мясника.

Впрочем, такого известия не последовало. Стивен Джимсон упорно твердил, что никогда не говорил с Амандой, что и видеть-то толком ее никогда не видал, и не было никаких улик, чтоб доказать обратное. Мясник-из-Парикмахерской получил пожизненное заключение по трем обвинениям в убийстве и пяти – в сексуальном насилии с особой жестокостью, однако Аманда Руан по-прежнему не была найдена, и никто никак не мог сообразить, что с ней случилось.

Я искала в Интернете «Лион-на-Мер убийство», потом «Лион-на-Мер Руан», просмотрела множество статей, ничего, по сути, не найдя. В Лионе-на-Мер произошло убийство в 2009 году, мужчина из охотничьего ружья застрелил своего брата на автостоянке местного пивного ресторана: тем завершился их спор из-за собственности, что разгорался с перерывами в течение двадцати лет. Были и Руаны в Лоне-на-Мер, хотя ни один из них, похоже, не был связан с убийством на почве собственности. Беренис Руан была кем-то вроде государственной служащей. Марсель Руан занимался консультированием по компьютерам. Джинн Руан была независимым фотографом. На ее сайте имелась страничка с перечислением всех ее последних выставок, а также галерей фотографий, посвященных в основном, похоже, заброшенным зданиям и заброшенным строительным площадкам. На фото в разделе «О себе» видна была женщина, чья внешность поразила меня таким сходством с Амандой, что я едва не закрыла заставку по ошибке. Приглядевшись к изображению внимательнее, поняла, что была не права в этом отношении: у некой Джинн Руан имелось поверхностное сходство с Амандой, но только и всего – поверхностное, возможно, родственное сходство, но не более того.

Пожалела, что не попросила у Селены адрес ее электронной почты, чтоб можно было с ней связаться. Подумала, не будет ли фото французской женщины-фотографа достаточным поводом позвонить ей, и решила, что нет. Будь я разумной, так признала бы, что пора забыть обо всей этой истории.

Вместо этого я думала о несуществующей лечебнице Уолси, о многих сотнях подарочных альбомов, писем и открыток, от которых пришлось избавляться, когда ее закрыли. Вероятно, ящики писем, написанных бывшим пациентам или полученных от них. Ныне некоторые из них умерли, или выздоровели, или дёру дали, живя «в сообществе», или настолько далеко зашли в своих иллюзиях, что стали совершенно иными людьми. Ящики писем, что никогда не доставлялись или никогда не отправлял.

Я думала о мертвых письмах мертвецов, тысячах миниатюрных миров и бумажных замков, хранимых тайн, доверенных мечтаний и древних неприязней. Письмах, горящих на кострах и забытых на чердаках, отправленных на свалку или виновато хранимых в чемодане под кроватью, пока в конечном итоге не будут уничтожены равнодушным внуком, когда владелец чемодана тоже испустит дух.

В конце концов позвонила мне Селена:

– Понимаю, это должно звучать странно, но не могли бы мы встретиться?

Я выждала несколько секунд, прежде чем ответить, как, понимала, и должна была.

– Это еще зачем?

– Я поискала сведения о вас в Интернете, – сообщила Селена. – И нашла ту статью о вашем отце и о том, как он умер. Просто хотела сказать, что я понимаю вас. Понимаю, что значит потерять отца. Не вообще, я хочу сказать, а когда он не… когда он не тот, каким был.

* * *

Селена выглядела старше, чем на фотографиях. Я вовсе не хочу сказать, что она прибавила в возрасте – это мы все делаем. Я говорю о том, что она выглядит в согласии с собой (в согласии с ее собственным телом), на что фото миленьких девочек-школьниц даже не намекают.

Ее наряд – прилегающий брючный костюм с трикотажной кофточкой – в глаза не бросался, но подходил ей безупречно. Особенно потрясающим было кольцо с рубином у нее на пальце. Сейчас она совсем мало походила на Аманду, и все же во мне окрепло убеждение, что, сиди Аманда в данный момент напротив меня в кафе, она по-прежнему выглядела бы так же, как и на всех этих старых газетных фото: не накрашенной и слегка неряшливой, не совсем от мира сего, в котором принуждена обитать.

И уж она-то не подбирала бы слова с тем же тщанием, что и Селена: не потому, что более разговорчива, а потому, что не ведала бы ни смущения, ни раздумий, что за чертовщина ей на ум пришла пригласить совершенную незнакомку встретиться за кофе. Я позаботилась о том, чтобы наверняка прийти в кафе первой, так что к прибытию Селены уже сидела за столиком. Не хотелось, чтобы на всей нашей встрече отразилось ее ошибочное представление о моей немощности.

Немощность! Вот словечко-слизняк, и как же я его ненавижу! Я попала в автокатастрофу. За рулем сидела моя подружка, Аня. У меня повреждение позвоночника. Развязка такова, что на ногах я способна пробыть всего минут пятнадцать, после чего – нестерпимая боль. Иногда приходится пользоваться каталкой, однако не слишком часто. Врачи, похоже, согласны в том, что ни последствия травмы, ни боль хуже не станут, с чем мне весьма повезло, если принять во внимание все варианты исхода. Аня погибла, как говорится, на месте, однако, надеюсь, вы простите мне мое нежелание делиться тем, к чему это на самом деле привело.

Кафе, в котором я предложила Селене встретиться, попросту единственное поблизости место, до какого я уверенно прошлась бы пешком туда и обратно, не рухнув, сложившись пополам, на тротуар. По счастью, кофе в нем до того хорош, что почти криминалом отдает.

– Вы хотели сказать, что мой отец сошел с ума и подорвался. Гадости случаются.

Я видела, как она вспыхнула:

– Я бы не назвала его сумасшедшим.

– Нет? А я бы назвала. – Я едва не принялась причитать синонимами: свихнувшимся, с дуба рухнувшим, безумным, полным психом, идиотиком, лунатиком, шарики растерявшим (есть и множество еще, поверьте, я целый список составила), – всеми этими вздорно-уродливо-прекрасными словесами, какие я начинаю изрыгать, когда чувствую, что попалась, или рассержусь, или когда просто хочу, чтобы мои собеседники, кем бы они ни были, заткнулись бы, ради Господа, ко всем чертям… Или когда вспоминаю, что Селена не из посторонних. Ее отец был в Уолси. Ей, видимо, список синонимов сумасшествия известен не хуже, чем мне.

– Виновата, – говорю. Признание редкое, хотя она об этом знать еще не может. Мы едва знакомы.

– Не беспокойтесь. Я понимаю.

Она потягивает свой кофеек, держа чашку в ладонях, что разительно не согласуется с ее элегантным обликом, будто она сидит бок о бок с Амандой на ковре в гостиной, тянет из кружки шоколадный напиток с молоком и смотрит по телевизору всякие детские сказки про прекрасных животных и нежданно-негаданное. Есть в нас такое, от чего никак нельзя избавиться. Ни самим, ни всем миром вокруг.

– У папы крышу снесло после того, как Аманда пропала, – говорит Селена. – Поначалу лишь в мелочах сказывалось: ни за что не мог пропустить выпуск новостей. Все эти разъезды вокруг да около. Но под конец все это накопилось, и он рухнул. Врачи сказали, что это всего лишь переутомление, но мы с мамой обе знали, что дело хуже. Ведь не узнать нельзя, верно? Во всяком случае, нельзя, когда живешь с человеком под одной крышей. Предполагалось, что он проведет в Уолси, самое большее, пару недель – пусть отдохнет, говорили врачи. Аккумуляторы себе подзарядит.

– Однако держали его там?

Селена кивает.

– Мама с отцом к тому времени разошлись, а папа был слишком болен, чтобы самому следить за собой. И, если честно, там ему, казалось, было лучше, спокойнее. Меньше на него наваливалось. Наверное, я сама себя обманываю. – Я в ответ промолчала. Она пришла ко мне не пошлости выслушивать. – Вся его жизнь сошлась на том, чтобы найти ее. Аманду, я имею в виду. Он отказывался даже в расчет принимать вероятность, что она мертва. Знаете, у него была комната у мамы в доме – на случай, когда он наведывался, так под конец она была до потолка забита всем тем, что он собирал. Газетные статьи, вырезки из журналов – все, что он сумел добыть о пропавших людях и нераскрытых преступлениях. Он был не в силах избавиться от этого.

– Что врачи говорили?

– Говорили, что, пока он не научится принимать то, то Аманды нет, ему никогда не поправиться. Папа этого не слушал. Говорил, что то, чем пичкают нас в больницах и школах, есть вид промывки мозгов, что людям у власти нужно, чтобы вы принимали их версию происходящего, потому как так удобнее. Для них, я хочу сказать. Если же ты продолжаешь верить в то, во что они не хотят, чтоб ты верил, то они объявляют тебя сумасшедшим.

Что ж, в этом он прав был, думаю я, но вслух не говорю. Чувствую, Селене очень хочется расспросить меня о моем отце. Смысл встречи для нее – в этом, так ведь? Обмен признаниями? Сравнение пережитого? Подсчет очков для выяснения, чей отец безумнее? Вопросы ее до того раздражающе витали в воздухе, что я их почти нюхом чуяла. Представьте себе, как она расстроится, если мне придется сказать ей, что нет, мой отец с рельсов не сходил – до той самой последней секунды, когда привел в действие свое решение, и даже самое решение он тщательно продумал. Не было никаких диковинных, дивных помутнений, ни постепенного сползания к безумству. Он совершил ошибку, только и всего. Громадную, спору нет. Вина, должно быть, выжрала его мозг, как рак. Только никто не знал, через что он проходил, и меньше всех – я. Солдат до самого конца, вот кто был мой отец.

– Думаю, мой отец устал. Позволил всякой всячине достать его. – Это, по крайней мере, часть правды, и, по-моему, Селена понимает это, поскольку кивнула себе, едва заметно, и продолжила свой рассказ:

– Папа сделался одержим озером Хэтчмир. Полиция уйму времени потратила на поиски вокруг него. Поначалу, во всяком случае. Ничего не нашли, но папа все приставал к ним, он не желал сдаваться. Это он придумал, что Аманду инопланетяне похитили. Идею почерпнул из дневника Аманды. Она там написала что-то про кого-то по имени Колли и про город из белых зданий на краю озера. Полиция вполне уверилась, что именем Колли Аманда просто тайно обозначала Аллисон Гиффорд, ту самую учительницу, с какой дружила, но папа с этим не соглашался. Он обзывал инспектора сыскной полиции идиотом, прямо в лицо.

Вынуждена отдать Селене должное. Похищение инопланетянами в замутненном разуме сумасшедшего – такое достойно победы.

– Почему вы решили, будто он считал, что то были пришельцы? – поинтересовалась я и впрямь искренне.

– Кто его знает. Потому что она попросту исчезла, полагаю. Ничего другого, не было никакого другого разумного объяснения. Не то чтоб в пришельцах было разумным. – Она засмеялась. – Странно это как-то было, даже для папы. Он раньше никогда с НЛО не связывался.

– Отчего он умер?

– Сердечный приступ. Ему было шестьдесят пять. В больнице сказали, что у него все тело было основательно изношено.

– Вам, должно быть, его не хватает.

– Да, – говорит Селена. – Действительно не хватает. – В глазах слезы стоят, и я вдруг подумала, а только ли отца она оплакивает, не возможность ли еще, им, похоже, предлагавшуюся, что сестра ее по-прежнему жива где-то и что вселенная не столь уж и мала, как все упорно считают.

Мы подружились после этого – как бы. Я узнала, что Селена работает управляющей престижного ювелирного магазина, который принадлежал какому-то русскому предпринимателю, уверявшему, что он прямой потомок Ивана Грозного. «Ему свойственна неуравновешенность, зато у него верный глаз», – сказала Селена, рассказывая мне о нем. И улыбнулась. Я начинала подозревать, что Селена понимает в бриллиантах и драгоценных металлах больше, чем любое число русских олигархов вместе. У нас не было ничего общего, если честно, однако это не мешало нам находить множество тем для разговоров.

Я так и не призналась ей, что вскрыла над паром конверт ее отца. Если собираешься признаться в чем-то подобном, то делай это сразу. Я предпочла не делать этого, а потому помалкивала. Во всяком случае, я не считала, что это имеет большое значение.

Мы стали встречаться в кафе довольно регулярно. Даже в кино ходили время от времени. Месяцев через шесть после начала этого нового периода в наших отношениях Селена поведала мне вторую часть истории, начало которой доверила мне в первую же нашу встречу, а именно то, что два года спустя после смерти ее отца с ней по телефону связалась какая-то женщина, заявившая, что она Аманда.

– Я встречалась с ней несколько раз, – поведала Селена. – Долгое время она отказывалась говорить, что с нею случилось. Говорила, что не может вспомнить. В конце концов рассказала мне, как ее забрали в иной мир. Она не знала, как оказалась там или как обратно вернулась, знала только, что шла какая-то война, и то, что породило ту войну, идет сюда.

Кажется, какое-то время ее это всерьез огорчало. В конце концов она перестала говорить об этом. Было похоже, что рукой махнула. Я знать не знала, что ей сказать. Было похоже, что все, связанное с папой, началось сызнова.

– Как она выглядела?

– Не знаю. Нормально, полагаю, если не считать ее существом с целой иной планеты. Настаивала, чтобы я дала ей с мамой повидаться. Мне не хотелось: маме уже и без того порядком досталось. Только она была напориста, и под конец я уже ничего не могла поделать, чтобы остановить ее. Она нашла мамин адрес в Интернете и попросту заявилась туда. Я думала, мама вышвырнет ее, но она этого не сделала. Глянула ей в глаза пристально и обвила ее руками, прижала к себе по-настоящему крепко, словно безо всяких слов знала, кто перед ней такая. Самое странное в этом было то, что мама никогда не была любительницей обниматься, даже когда мы маленькими были. Да и не все у них с Амандой гладко шло к тому же. Вечно друг другу нервы попусту трепали. Они были такими разными, полагаю.

– Разными в чем?

– Мама самый практичный человек на всей земле. Сделает что угодно и кому угодно, зато не терпела ахинеи и галиматьи. У Аманды настроение от нервов зависело.

Она спросила, была ли я близка с родителями, и я ответила: нет, по совести, нет. Мне так удобнее было, могла бы я добавить, но предпочла смолчать. Спросила, что же сталось с этой женщиной-Амандой.

– Она по-прежнему где-то поблизости, насколько мне известно. Я время от времени звоню маме, только настоящих бесед мы с нею не ведем. Больше не ведем.

Хотелось спросить, был ли, на ее взгляд, хоть какой-то шанс, что женщина, объявлявшая себя Амандой, действительно ее сестра, но чувствовала, что тема эта еще болезненная. Захочется Селене рассказать – расскажет. Давить на нее было бы неправильно. Мы переключились на другие темы (ее работа, мои исследования), после чего расплатились по счету.

– Хотите взглянуть на то, что она написала? – спросила Селена, когда мы уже совсем собрались уходить. – Та женщина, я имею в виду. – Она достала из сумочки конверт, обычный коричневый конверт стандарта А5, точь-в-точь такой, в каком пришло письмо Раймонда Руана. Совпадение меня поразило. Конечно же, такие конверты миллионами продаются, но все равно. Внутри конверта было письмо, два обычных листа А4, сложенных пополам, чтоб уместились. Сверху не было адреса, просто дата, более или менее годичной давности.

Адрес (Селены) на конверте был написан синим фломастером раздельными прописными буквами.

«Понимаю, ты мне не поверишь, но все равно хочу рассказать тебе. Меня забрали от озера Хэтчмир возле Уоррингтона в город Файби, самый маленький из шести громадных городов-государств на планете Тошимо в тысяче световых лет от пределов галактики Ай. Колли говорит, что наши народы родственны, хотя праотеческие связи между нами сокрыты в миллиардах лет. Файби, самый холодный из городов, расположенных на северном берегу Мариллиенсит, и единственный из шести в южном полушарии. В Файби меня доставили, потому что там пролегает заоградье[47]. Я не понимаю хорошенько, как действуют законы заоградья, но знаю, что создали его инженеры Лицеума в Кларимонде и что места по обеим сторонам заоградья являются идеальными зеркальными изображениями друг друга. Озеро Хэтчмир во всем повторяет Шуубсиит без видимых различий. Количеством воды одного озера можно идеально заполнить другое. Единственное отличие в том, что Шуубсиит – гораздо старше. В озере Хэтчмир водится обыкновенный сом, только, наверное, не такой гигантский, каким мы когда-то, когда детьми были, пугали самих себя, – озеро еще не так уж давно существует. Шуубсиит такое же старое, как сама Земля. Старее, наверное».

Там еще много больше было – и все такое же диковинное. Что было сказать? Я понятия не имела. Впрочем, было в том что-то прекрасное. Нет предела тому, что способен изобрести человеческий разум. Я терзалась мыслями о том, кто она на самом деле, эта женщина, и чего она хочет. Мошенники обыкновенно хотят денег, однако у Селены совершенно средний доход и ее мать тоже не сколотила состояния, насколько мне известно.

Могла ли она быть настоящей Амандой? Мысль казалась почти такой же надуманной, как и то, о чем она написала.

– Вы что думаете? – спросила Селена, когда я закончила чтение.

Я покачала головой:

– Я не верю в жизнь на других планетах.

– Нам знать не дано, с другой стороны, – сказала Селена. – Наверняка знать. – В этом она права, и отрицать нечего. О вселенной, в которой живем, мы знаем не больше мокрицы под брусчаткой.

– Вы с ней еще увидитесь? – спросила я.

– Не знаю. Не знаю, смогу ли выдержать это. Теперь у нее мама есть. Я, главное, думаю, что мне лучше оставить их с этим. У меня есть моя работа, мой дом. У меня все прекрасно, в общем-то.

Мы договорились о следующем походе в кино в субботу, и я подумала о том, о чем частенько думала после знакомства с нею: всем святым хвала, что она мне не нравилась, ничуточки. Хорошо, когда в твоей жизни есть кто-то, с кем можно время скоротать и при этом ни в какую беду не вляпаться.

Мой отец, Питер Макконахи, был специалистом по взрывному делу в британской армии. Мы, возможно, назвали бы его спецом по обезвреживанию бомб. Работу свою он любил и делал ее блестяще. Однако с такой работой, как у отца, есть одна трудность: при любой ошибке могут погибнуть люди. Отец обезвреживал устройство, установленное внутри полицейского участка в Кувейте: шли времена пожинать последствия американских бомбежек Ливии. Пока он работал, часть пола рухнула, бомба пришла в действие и убила троих кувейтских полицейских и пятерых служащих организации международной помощи этажом ниже. По вопиющей случайности (несколько сотен солдат назвали это чудом) отец уцелел. Все, включая официальную комиссию по расследованию происшествия, сошлись в том, что отца винить не в чем, только это не помешало ему винить самого себя. Он убил себя в следующей командировке, разряжая заложенную в машину бомбу. Его гражданские друзья пришли в ужас, армейские коллеги были опечалены и сильно поражены. Отец был кадровым военным, обученным управляться со всякими неожиданностями. В конце концов, впрочем, они смирились и служили себе дальше, потому как – что еще им оставалось? Смерть отца невозможно было ни предвидеть, ни предотвратить. Никогда не знаешь, как поведет себя перенесший потрясение человек, пока этого не случится.

Когда это произошло, я училась в университете, здесь, в Манчестере. Я не рассказывала никому. По моему отцу устроили поминальную службу, на которой я присутствовала, однако оставляла всех в убеждении, что попросту наведалась на недельку домой, только и всего. Было это незадолго до летних каникул, когда я выехала из студенческого общежития и переселилась в частное жилье с тремя другими женщинами, среди которых была и Аня. Не сомневаюсь, что именно из-за смены адреса (едва ли не в момент смерти отца) я и получила его письмо, уже после выпуска. Кто-то случайно увидел меня в коридоре и передал письмо: очевидно, канцелярия общежития больше года вовсю его футболила.

Увидеть почерк отца на конверте, порывистый, слегка небрежный почерк, который всегда так не вязался с его внешним хладнокровием, почерк, который я узнавала, когда вскрывала письма Люси Дэвис и так старалась забыть – как выразилась Селена, словно привидение увидеть. По почтовому штампу я поняла, что отец отправил письмо примерно за неделю до гибели – слишком поздно, чтобы оно добралось до меня, опередив неминуемое, но и вполне заранее, чтобы предотвратить перехват письма и использование его как улики. Оно проскочило сквозь Сеть, вероятно, в большей мере, нежели рассчитывал отец, хотя мне было ясно, что он это спланировал, как планировал все и всегда – до последней мелочи.

В письме отец рассказал мне историю своих отношений с военной переводчицей Люси Дэвис, как Люси забеременела и родила ребенка, маленькую девочку, названную Сарой. «Меня при рождении Сары не было, – писал мой отец, – о чем я до сего дня жалею». Отец признался, что любил Люси так, как, сам считал, любить невозможно. «Я любил твою маму, – писал он, – но мы были слишком похожими, так рвались быть независимыми, что никогда не позволяли себе нуждаться друг в друге, как следует не нуждались, даже после того, как ты родилась. Об этом я тоже жалею». Отец пытался убедить Люси остаться с ним, но ей не хотелось быть ответственной за его развод. Во всяком случае, так она ему объяснила, хотя, подозреваю, не хотелось ей быть ответственной как раз за отца. Видимо, она сознавала, каким холодным он мог быть подчас, недоступным, как дно океана, и таким же мрачным.

Какова бы ни была правда, то, что отец счел отказом Люси, и вынудило его утратить свое легендарное самообладание. Он подговорил двух своих сослуживцев (один Бог знает как) помочь ему похитить свою дочь Сару. «Я хотел только припугнуть ее, – писал он, имея в виду Люси. – Хотел показать ей, насколько я ей нужен. Она должна была знать, что я скорее бы умер, нежели причинил боль Саре. Я был таким глупцом, Айлин, и я сейчас так… так сожалею».

Саре Дэвис было тогда пять лет. Солдаты держали ее в пустом доме на северной стороне Солсберийской равнины, милях в десяти от деревушки Тайтрингтон и домика, который ее мать арендовала у армии. Солдаты оставались с девочкой по очереди, делали ей бутерброды, читали ей сказки, мультики смотрели. Люди они были сострадательные, сами отцы, наряду с тем, что солдаты говорили, будто у той отпуск. Была ли она напугана? По-моему, должна была быть. Дети, как солдаты: всегда знают, когда что-то не так, сколько бы взрослые ни уверяли их в обратном.

Чего отец рассчитывал добиться этим, я понятия не имею. Через пять дней он пришел в себя и отвез Сару домой. Он остановил машину за углом от домика Люси и велел Саре шагать под горку. «Мама твоя тебя подождет, – сказал он. – Иди, не беги».

Но, конечно же, Сара побежала – со всех ног. Она хотела увидеть свою маму. Хотела убежать от этого высокого мужчины, который так странно себя вел. Улица была тихой, но даже по тихим улицам что-нибудь да ездит. Люси увидела бегущую к ней дочь и бросилась ей навстречу, боясь, как бы от возбуждения Сара случайно не свалилась с тротуара.

Люси сбила проезжавшая машина, когда та переходила улицу. Стремясь побыстрей добраться до Сары, она не заметила машину, несмотря на то что, как позже подтверждали свидетели, та двигалась довольно медленно. Люси Дэвис не погибла, но получила серьезные ранения головы, в результате чего мозг ее был поврежден, и она стала неспособна не то что ухаживать за дочерью, но даже узнавать ее. Сару Дэвис отдали под социальную опеку, откуда она быстро попала к приемным родителям. В конечном счете приемным родителям разрешили удочерить ее.

Мой отец, Питер Макконахи, уехал. Ни водитель машины, ни трое очевидцев, бросившихся к месту происшествия, не видели, как он уезжал. Поскольку остановился он на соседней улице, то так и не увидел, что в точности произошло, хотя слышал, как закричала Люси. «Я страшился рассказывать тебе об этом, – писал отец. – Однако решил, что у тебя есть право знать, что у тебя есть сводная сестра».

Он приложил фотографию Сары, такую же, как и та, что я видела раньше, с письмом к Люси. Вероятно, она была у него единственной. Я голову ломала над тем, кто возвратил письмо ему, кто все эти годы пересылал письма в наш дом в Солсбери. Один из сослуживцев отца, все еще прикрывавший ему спину? Или кто-то другой, враг, желавший, чтобы отец убедился, что тайна его известна, что это лишь вопрос времени, чтобы правда вышла наружу?

Что это за мука, могу себе только представить. Я вернула письмо и фотографию в конверт и спрятала его в стол, под кипу бумаг и всякой всячины. Я всегда держу их у себя, но никогда больше не смотрела на фотографию и не вынимала из конверта письмо почитать. К тому времени, когда письмо добралось до меня, вести в нем уже устарели. Сара стала двумя годами старше, а отец был два года как мертв. Я всегда по-особому относилась к своему отцу. Теперь приходилось отношение менять. Саре сейчас, поди, уже за двадцать. Обо мне она ничего не знает. Лучше ли оставлять все, как оно есть, или нет – я понятия не имею.

Все время думаю об Аманде. Не могу отделаться от осознания, что она есть где-то, всего через город от меня, ходит по магазинам, навещает свою маму, пишет письма. Мне хотелось бы расспросить ее о чужой планете, о том, какая она. Что за беда грядет, как она уверена, и когда беда может сюда добраться.

Адам Нэвилл

Адам Нэвилл родился в английском Бирмингеме в 1969 году, рос в Англии и в Новой Зеландии. Он автор романов в жанре сверхъестественных ужасов Banquet for the Damned («Банкет для проклятых»), «Номер 16», The Ritual («Ритуал»), «Судные дни», House of Small Shadows («Дом малых теней»), No One Gets Out Alive («Никто не выйдет живым») и Lost Girl («Потерянная девушка»). В 2012, 2013 и 2015 годах его романы удостаивались премии Августа Дерлета за лучший роман ужасов. «Ритуал» и «Судные дни» также были отмечены наградами ассоциации R.U.S.A. как лучшие в категории ужасов.

Адам живет в Девоне, установить с ним контакт можно через www.adamlgnevill.com.

Адам Нэвилл

Дни наших жизней

На первом этаже тикало гораздо громче, и вскоре после того, как затикало, я услышал, как Луи стала расхаживать наверху. Доски пола стонали, когда она шатко продвигалась там, где все тонуло во мраке из-за штор, не раскрывавшихся уже неделю. Она, должно быть, прошла по нашей спальне и, шатаясь, вышла в коридор, по которому двигалась, перебирая по стенам тонкими ручонками. Я не видел ее шесть дней, но легко представлял себе и вид ее, и настрой: жилистая шея, свирепые серые глаза, уже опущенный рот и губы, готовые скривиться дрожью от невзгод, возродившихся в тот самый миг, когда она вернулась. Но меня еще занимало, накрашены ли у нее глаза и ногти. У нее красивейшие ресницы. Я прошел, встал внизу лестницы и глянул вверх. Даже на неосвещенные стены лестничной площадки ложилась длинная и колючая тень ее кривляний наверху. Луи мне видно не было, зато воздух метался неистово, как и части ее тени, и я знал, что она уже хлещет себя ладонями по щекам, а затем вскидывает руки вверх над своей грязно-серой головой. Как и ожидалось, пробудилась она в ярости.

Началось бормотание, слишком тихое, чтобы я мог ясно расслышать все, что она говорила, но голос был резкий, слова вылетали со свистящим шипением, только что не выплевывались, так что я мог лишь предполагать, что проснулась она с мыслями обо мне. «Говорила я тебе… сколько раз!.. А ты не слушал… Бога ради… что с тобой стряслось?.. Зачем тебе непременно быть таким неуживчивым?.. Все время… тебе же говорили… раз за разом…»

Я-то надеялся, что настрой будет получше. Больше двух дней в доме прибирался, тщательно, чтобы успеть к следующему ее появлению. Я даже стены и потолки помыл, всю мебель передвинул, протирая, подметая и пылесося. Не приносил в дом никакой еды, кроме караваев дешевого белого хлеба, яиц, простых галет и всякой бакалеи для выпечки, которой никак не суждено было пойти в дело. Я отпарил и отмыл дом кипятком, лишил здание его удовольствий, за исключением телевизора, который ее забавлял, и керамического радио на кухне, которое с 1983 года брало только «Радио Два». Наконец, я стер со снятого нами дома все внешние признаки радости, равно как и все, что ее не интересовало, и то, что осталось от меня самого, о чем я забывал, как только это проходило.

Последнюю стопку книг, пробуждавших во мне интерес, все красочное или с воображением, позволявшее мне одолеть этакую громаду времени, то, что пламенело в моей груди и внутренних органах, будто тело мое прижималось к горячей батарее, вчера я наконец поснимал с полок и отдал благотворительным лавкам старья на побережье. Теперь оставались только древние рисунки для вышивок, пособия по садоводству, редкостные энциклопедии по выпечке, религиозные памфлеты, старые обличения социалистов, совершенно устаревшие толкования имперской истории и всякое такое неудобоваримое чтиво. Блеклые корешки, густой бумажный запах непроветриваемых комнат, чешуйчатые пятна – о чем напоминали они, вызывая дикую головную боль? О ее времени? Пусть Луи никогда и не смотрела на них, все же, я вполне уверен, что эти книги никогда не имели никакого отношения ко мне.

Я подошел к окну в общей комнате. Впервые за неделю распахнул шторы. Безо всякого интереса к цветам глянул на искусственные ирисы в зеленой стеклянной вазе, чтобы отвлечь взгляд от небольшого, квадратного садика. Те, что в садике, тоже дали ростки с тех пор, как начало тикать, а мне смотреть на них не хотелось. Одного беглого взгляда было достаточно, чтобы убедиться в наличии основательно прогнившей коричневатой змеи. Еще одна все еще извивалась, мелькая своим бледным брюшком, на лужайке под бельевой веревкой. Две деревянные птицы со свирепыми глазами клевали змею. В горке рядом со мной маленькие музыкальные фигурки черных воинов, купленных нами в лавке старья, принялись молотить деревянными руками по кожаным барабанчикам. На веранде и внутри старой конуры, не знавшей собаки уже много лет, перед моими глазами промелькнула бледная спина молодой женщины. Я знал, что это девушка с лицом в очках, которому очень подошел газетный шрифт и броский заголовок над мрачной картинкой мокрого поля возле дороги… На прошлой неделе я увидел эту девушку из окна автобуса и побыстрее отвернулся, сделав вид, что заинтересовался пластиковым баннером, растянутым над входом в паб. Слишком поздно, однако, потому как Луи сидела рядом и заметила мой искоса брошенный взгляд. Сердито сорвала обертку с палочки ментоловых конфеток, и я понял: девушке на обочине дороги грозит большая беда.

«Я видела», – только и сказала Луи. Она даже головы не повернула. Хотел спросить: «Что видела-то?» – только это ни к чему хорошему не привело бы, а все слова раскаяния, похоже, застряли у меня в глотке, будто я картофелину целиком заглотнул. Зато сейчас я видел, что девушка была задушена ее же собственными колготками цвета слоновой кости и запихана в собачью будку в нашем садике. Должно быть, этот случай и был причиной расстройства Луи, как и причиной того, что она удалилась от меня и пропадала целую неделю.

Только сейчас Луи спускалась по лестнице, глядя перед собой, и издавала звук, будто большая кошка шерсть откашливает, потому как ей не терпелось рассчитаться со мной за все те неудовольствия, что накопились с последнего ее приезда сюда.

Тиканье наполнило комнату, проскакивая мне в уши и вызывая запах линолеумного пола в школе, куда я подготовишкой ходил в семидесятые годы прошлого века. На моей памяти дежурная, регулировавшая уличное движение возле школы, улыбалась, когда я переходил дорогу с кожаным ранцем, хлопавшим меня по боку. Я видел лица четырех детей, о ком не думал десятки лет. На какой-то миг вспомнил детей и все их имена – и тут же опять забыл.

В оконном стекле отразился высокий, тонкий силуэт Луи со всклоченной головой, качающейся из стороны в сторону, когда она вошла в комнату. Увидев меня, Луи замерла и произнесла: «Ты», – голосом, измученным от отчаяния и прерывающимся от отвращения. И потом она ринулась вперед и с полоборота завелась у меня за спиной.

Я вздрогнул.

В кафе на пирсе я разрезал маленькое сухое пирожное пополам – кусочек такой и ребенка не удовлетворил бы. Осторожно положил половинку на блюдце и поставил перед Луи. Одно из ее век дрогнуло, словно удостоверяя получение, а больше выражая неудовольствие, будто я пытался подлизаться к ней и заставить быть признательной. Насколько мог видеть, глаза ее по-прежнему выражали отчужденность, гнев и болезненное отвращение. Чувствуя себя скованно и неуютно, я продолжал возиться с чайной посудой.

Мы были единственными посетителями. Море за окном посерело, ветер трепал флажки и пластиковые покрытия на простаивавших аттракционных электромобильчиках. В чашках наших плескался жиденький несладкий чай. Я всем свои видом показывал, что мой мне не в радость.

Внутри ее виниловой сумки цвета кислицы тиканье почти стихло, стало не таким назойливым, но меня отвлекло что-то большое и темное в воде, далеко внизу под пирсом, возможно, тень от облака. Она, казалось, плыла под водой, исчезая под пирсом, и я вдруг ощутил запах соленого мокрого дерева под кафе и расслышал плеск тугих волн об опоры. Последовал краткий приступ головокружения, и я вспомнил рождественскую елку на красно-зеленом ковре, напоминавшем мне хамелеонов, и кружевную скатерть на кофейном столике с заостренными ножками, похожими на хвостовики старых американских авто, и деревянную чашу с орехами и изюмом, и бокал шерри, и длинные голени приходящей няни в прозрачных темных колготках, влажно блестевших в свете газового огня. Ноги, от которых я глаз не в силах был оторвать даже в том возрасте, а было мне, должно быть, года четыре. Я попробовал устроить из блестящих ног няни мост, чтоб под ними проезжали мои машинки, а я мог бы поближе придвинуться к ним лицом. Под колготками бледная кожа няни была покрыта веснушками. А прямо у скрещения ног пахло ящиком комода с женским бельем, а материя, из какой были изготовлены ее колготки, состояла из множества маленьких квадратиков, превратившихся в гладкую вторую кожу, стоило мне только снова отодвинуться. То одно, то другое. Как же много способов все увидеть! То одна кожа, а то – другая. Мне от этого очень неловко делалось, чуть не писался.

Сидя напротив, за столиком кафе на пирсе, Луи улыбалась, а глаза ее блистали от удовольствия. «Ты никогда не научишься», – сказала она, и я понял, что ей хочется крепко мне врезать. Меня дрожь пробирала от сквозняка, залетавшего под дверь с продуваемого ветром пирса, а вены на моих старческих руках до того вздулись, что те выглядели синеватыми на пластиковой поверхности стола. Накрутив легкий шарф вокруг головы, она дала понять, что собралась уходить. Когда поднималась, на очки ей попал свет длинной флуоресцентной лампы: мерцающий огонь над колючим льдом. Не было никого ни возле кафе, ни на пирсе, ни на поросшей травой местности за набережной, и Луи со всей силы вдарила мне по лицу сжатым кулаком, предоставив самому приходить в себя, опершись о закрытый киоск мороженого. Рот мой наполнился кровью.

Минут десять я шел за ней, дуясь, потом пошел рядом, и мы маятно таскались по почти пустым улицам города, заглядывая в витрины магазинов. Купили поздравительных открыток к Рождеству, фунт картошки, позже ее, рассыпчатую, сварили и съели с безвкусной рыбой и консервированной морковью. В магазине «Все за фунт» купили коробочку шотландского песочного печенья. В лавке старья она приобрела, не меряя, юбку в обтяжку и две сатиновые блузки. «Понятия не имею, когда снова смогу носить что-нибудь приличное».

Когда проходили мимо магазина электротоваров, на двух телеэкранах я увидел лицо девушки. В местных новостях тоже показывали симпатичную девушку в очках в черной оправе, которая больше недели назад (однажды утром) так и не добралась до работы. То была девушка в собачьей будке.

«Так вот что тебе нравится? – зашипела рядом, почти не разжимая губ, Луи. – Так вот что у тебя на уме?»

Ускорив шаг, она пошла впереди меня, наклонив голову – и так до самой машины, в которой по пути домой не проронила ни слова. Дома она уселась смотреть какую-то телевикторину (уже, кстати, писавшуюся на видик): Луи хотелось ее смотреть, она и смотрела.

Вид мой был ей несносен, точно говорю, и она не желала, чтобы я смотрел ее викторину вместе с нею, так что я избавился от одежды, пошел и улегся в корзину под кухонным столом. Попытался вспомнить, была ли у нас когда-нибудь собака или это мои зубы оставили такие следы на резиновой косточке.

Час спустя после того, как я улегся, свернувшись клубком, Луи принялась вопить в гостиной. Думаю, она взяла телефон и набирала номер, который помнит по давно минувшим делам многих лет, а то и десятилетий. «Мистер Прайс на месте? Что значит, я набрала неверный номер? Позовите его немедленно!» Бог знает, что подумали об этом звонке на том конце линии. Я просто лежал, не шевелясь и плотно закрыв глаза, пока она не повесила трубку и не принялась рыдать.

На кухне тиканье убаюкивало меня среди запахов лимонного пемолюкса, собачьей подстилки и газа из плиты.

Луи собирала мозаику из тысячи кусочков, ту, что с картинкой мельницы у пруда. Мозаика была разложена на карточном столике, а ноги ее устроились под ним. Я сидел перед ней, голый, и рта не открывал. Пальцы ее ног были всего в нескольких дюймах от моих колен, и я не смел шевельнуться, чтоб не оказаться еще ближе. На ней были черный бюстгальтер, нейлоновая комбинация и очень тонкие колготки. Ногти на пальцах ног она покрыла красным лаком, а ноги ее пропадали, когда она потирала их одна о другую. Ее волосы, из которых теперь были извлечены папильотки, отливали серебром под волшебным светом. Для глаз она выбрала розовый макияж, что придавал победоносную привлекательность ее холодным, стального цвета глазам. Когда она пользовалась макияжем, то выглядела моложе. Тонкий золотой браслет обвивал ее тонкое запястье, а часы на металлическом ремешке тихо тикали. Циферблат часиков был до того мал, что я не мог разглядеть, который час. «Полночь минула», – подумал я.

Пока Луи не закончила собирать мозаику, она заговорила со мной всего один раз, тихо, резко: «Только тронь, и я брошу это враз».

Я позволил своим неуклюжим рукам вновь упасть на пол. У меня все тело ныло от такого долгого недвижимого сидения.

Она же по большей части оставалась спокойной и безучастной все то время, что ушло у нее на завершение мозаики, так что у меня в памяти ничего и не осталось. Помню такое только, когда она заводится, и забываю об этом, когда она успокаивается. Когда она гневом пылает, память у меня из берегов выходит.

Луи принялась пить шерри из высокого бокала и отпускать нелестные воспоминания и замечания по поводу нашего ухаживания. Вроде таких: «Не знаю, о чем я тогда думала? А теперь влипла. Ха! Гляньте на меня теперь, ха! Какой уж тут «Ритц»! Обещания, обещания. Уж с тем парнишкой-американцем мне было б куда лучше. Тем, с кем ты дружил…» Заводясь все больше и больше, она заметалась взад-вперед по комнате, такая высокая, тонкая и шелковистая в своих с шелестом сходящихся колготках. Я чуял запах ее губной помады, духов и лака для волос, который обычно возбуждал меня, особенно если ее настрой сбивался на что-то гадкое и капризное. А когда чуял, что ее забирает уксус злобы, я начинал вспоминать… по-моему… пакет, что прибыл в комнатушку, где я жил, годы и годы назад. Да, я это и раньше вспоминал – много раз, по-моему.

Толстый конверт, когда-то адресованный какому-то доктору, но спереди кто-то написал: «ПО ДАННОМУ АДРЕСУ БОЛЬШЕ НЕ ПРОЖИВАЕТ», – а потом написал мой адрес как точный для почты. Только письмо не было адресовано мне или кому-то конкретно, вместо этого над моим почтовым адресом значилось «Вам», потом «Мужчине» и «Ему», и тому подобное. Не было никаких примет отправителя, вот я и вскрыл пакет. А в нем оказались старые часы, женские наручные часики на тонком поцарапанном браслете, пахнувшем духами, и до того сильно, что мне, когда я держал часы, представлялись тонкие белые запястья. В вате оказался рекламный листок-многотиражка, расписывавший прелести какой-то «литературной прогулки», организуемой чем-то под названием «Движение».

Я отправился на эту прогулку, но только для того, по-моему, чтобы вернуть часики отправителю. То была воскресная тематическая прогулка: что-то, связанное с тремя жуткими изображениями в крохотной церквушке. Живописный триптих, предметом изображения которого был жуткий антикварный застекленный шкаф-горка из дерева. Существовала какая-то связь между этой горкой и местным поэтом, сошедшим с ума. По-моему. После утомительной прогулки, уверен, собрались выпить в каком-то общинном центре. Я расспрашивал всех бывших в группе подряд, пытаясь выяснить, чьи это часики. Все, кого спрашивал, говорили: «Луи спросите. Похоже, у нее такие были». Или: «Поговорите с Луи. Это ее». Может, даже: «Луи, она ищет. Она знает».

В конце концов я эту Луи вычислил и подошел к ней, поговорил с ней, комплимент ей сделал за потрясающую подводку глаз. Глядела она настороженно, но похвалу приняла, кивнув головой и сжатой улыбкой, которая не затрагивала ее глаз. «Ты, – сказала она, – из того дома, где бомжи живут? Я надеялась, что ты другим парнем окажешься, видела, как он в тот дом заходил». А потом взяла у меня часы и вздохнула безропотно: «Ну да уж ладно, – будто приглашение мое принимала. – Ты, по крайней мере, их вернул. Только, боюсь, это не будет тем, о чем ты думаешь». Я, помню, сконфузился.

В тот день я не мог удержаться, чтоб не любоваться ее прекрасными руками, а то еще чтоб не представлять ее в одних только узких кожаных сапогах, какие были на ней на той прогулке. Так что я был доволен, что часы оказались связаны с этой женщиной по имени Луи. По-моему, мои знаки внимания делали ее какой-то особенной в собственных ее глазах, но при этом и раздражали, будто я был надоедливым насекомым. Сколько ей было лет, я точно не знал, но она явно старалась выглядеть старше в длинном пальто, с шарфом на голове и в тройных твидовых юбках.

С первой встречи она все делала, чтобы я чувствовал себя с нею неловко, но еще я был полон самых невероятных ожиданий и возбужден, а в то время был одинок и не в силах выбросить эту холодную, неприветливую женщину из головы, вот и пошел опять в общинный центр, зная, что как раз там ежемесячно и собирается эта странная группа людей, «Движение». Это неопрятное, простое и гнетущее здание было штабом их организации, там стены были покрыты рисунками, сделанными детскими руками. Когда я пришел туда во второй раз, рядами были расставлены пластиковые стулья. Красные. Еще стоял серебристый электрический самовар для чая, на бумажных тарелочках лежали разные печенья. Я нервничал, по сути, никого не знал, а те, кто, на мой взгляд, могли бы узнать меня по прогулке, казалось, были не расположены вступать в разговор.

Когда на сцене чему-то предстояло произойти, я сидел в ряду позади Луи. На ней было серое пальто, которое она не сняла, войдя в помещение. Голова ее вновь была повязана шарфом, зато глаза скрывались под очками с красноватыми стеклами. На ногах у нее были те же сапоги, а сама она, похоже, была безразлична ко мне, даже после того, как вернул часы и она предложила заключить что-то вроде загадочного соглашения – в тот первый раз, когда мы встретились. Я и вправду опасался, что она неуравновешенная, но я был одинок и доведен до отчаяния. Ото всего этого я сильно недоумевал, но недоумению моему суждено было лишь нарастать.

Воспроизводя образ одной из тех жутких картин, что я увидел на литературной прогулке, той картины, которая довела местного поэта до сумасшествия, на низкой сцене в кресле неподвижно сидела пожилая женщина. Она была закутана в черное и носила вуаль. Одна нога ее была помещена в большой деревянный сапог. Рядом с креслом стояла зашторенная горка размером со шкаф, только глубже, такие в ходу у расхожих фокусников. По другую сторону рядом с женщиной стоял какой-то навигационный прибор (морской, как я предположил), весь из меди, с чем-то, похожим на циферблат часов спереди. Изнутри медного прибора доносилось громкое тиканье.

На сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, избыточно толстая, а одетая, как маленькая девочка… По-моему, у нее были очень высокие шпильки красного цвета. Когда женщина в красных туфлях читала по книжке стихи, мне стало неловко, и я решил было уйти: просто встать и быстро покинуть зал. Но я тянул из страха привлечь к себе внимание, царапая ножками стула по полу, в то время как все остальные зрители были так погружены в происходящее на сцене. После декламации женщина, одетая, как маленькая девочка, ушла со сцены, а зал погрузился в темноту, пока весь дом не стал освещаться всего-навсего двумя красными сценическими лампами.

Внутри шкафа на сцене что-то заквакало, по звуку мне показалось, что это лягушка-бык. Должно быть, то была запись, или я тогда так подумал. Тиканье из медного прибора тоже становилось все громче и громче. Некоторые вскочили с мест и заорали всякое на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших, неудобно, и в конце концов я запаниковал и вознамерился уйти. Луи обернулась и прикрикнула: «Сядь обратно!» То был первый раз, когда она в тот вечер хотя бы признала мое присутствие, я вернулся на свое место, хотя и не мог с уверенностью сказать, почему подчинился ей. А другие рядом со мной в зале тоже выжидающе поглядывали на меня. Я пожал плечами, прочистил горло и спросил: «Что?»

Луи же сказала: «Разве в том дело, что, а не в том, кто и когда?»

Я не понял.

На сцене пожилая женщина с фальшивой ногой в первый раз заговорила. «Один может идти», – произнесла она, и ее хрупкий голос был усилен какими-то старыми пластиковыми динамиками над сценой. Стулья отлетели в сторону или даже опрокинулись, когда в недостойной возне к сцене стали пробиваться, по меньшей мере, четыре женщины из сидевших в зале. Они к тому же, добравшись до сцены, взметнули в воздух карманные часы.

Луи была там первой, тело ее напряглось в детском восторге, и она выжидающе смотрела на пожилую женщину. Пожилая укрытая вуалью голова кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. На четвереньках, со склоненной головой, она заползла в зашторенную горку. Пока Луи залезала внутрь, то ли хихикая, а может, и скуля, пожилая женщина в кресле молотила ее по спине, ягодицам и ногам – довольно безжалостно – своей клюкой для ходьбы.

Огни на сцене погасили (или они сами погасли), и собравшиеся, оказавшись в темноте, погрузились в молчание. Я слышал только одно: громкое тиканье часов, пока со сцены не донесся звук, похожий на то хлюпанье, с каким раскалывается арбуз.

«То время истекло», – провозгласил усиленный динамиками голос пожилой женщины. Огни зажглись, а люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал, не сидит ли она все еще внутри горки. Но я уже достаточно насмотрелся бессмысленной и неприятной традиции (или ритуала), связанной с теми картинами и каким-то более глубоким верованием, о каком я многого не могу припомнить и постичь какое был не в силах даже тогда, вот я и ушел поспешно. Никто не пытался меня остановить.

По-моему… вот что могло тогда произойти. То мог бы быть сон, хотя и запомнившийся сон. Я, признаться, никогда не знаю, могу ли доверять тому, что лезет мне в голову как воспоминания. Но этот эпизод я уже вспоминал, я уверен – в еще один (похожий на этот) вечер, когда Луи оплакивала наше сожительство. Может, это всего в прошлом месяце было? Не знаю, только все это кажется таким знакомым.

Луи стала заходить ко мне после того вечера, когда залезала в шкаф на сцене общинного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню, как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где комнатку снимал. Голос звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние во много миль, да еще и ветряной вихрь одолевать. Я тогда предупредил всех остальных жильцов, чтоб всем звонившим говорили, что меня нет дома, и вскоре звонки по телефону прекратились.

Вскоре после столкновения с Луи и «Движением» я познакомился с одной… Да, очень милая женщина с рыжими волосами. Но знаться нам довелось недолго, потому как ее убили: обнаружилось, что ее задушили, а останки бросили в мусорный бак. Вскоре после этого Луи и заявилась ко мне.

По-моему…

Да, вскоре состоялась краткая церемония в подсобке лавки всякого старья. Помню, на мне костюм был, слишком для меня тесный. От него пахло чьим-то чужим потом. И я стоял на коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла рядом со мной в шикарном костюме и своих прекрасных сапогах, с потрясающим макияжем на глазах, а серебряные ее волосы были только-только завиты. Нас поставили перед горкой из дерева, которую я видел в общинном центре и на странных картинах в часовне во время литературной прогулки. И кто-то с одышкой хрипел внутри ящика, как астматики. Мы все их слышали по ту сторону пурпурного занавеса.

Один мужчина (и, по-моему, он почтальоном был в том городке) держал у меня под подбородком пару портновских ножниц, дабы убедить произнести те слова, какие меня просили. Только ножницы не нужны были, потому как сколь ни коротко было наше ухаживание, но к тому времени я до того привязался к Луи, что, признаться, сам себя не помнил от возбуждения, когда бы ее ни увидел или ни услышал голос по телефону. На свадебной церемонии в лавке старья, когда мы вслух декламировали стихи поэта, что сошел с ума, Луи выставила напоказ дамские наручные часики, которые очень громко тикали и которые когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то другому.

Мы поженились.

Луи дали ослепительный букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная деревянная линейка, сломанная о мои плечи. Боль понемногу стихала.

Был еще и свадебный завтрак – с «детским шампанским» и сырными шариками, лососевыми сэндвичами, кочанным латуком, сосисками в тесте. А было еще и много секса в брачную ночь: такого, что и вообразить было невозможно. По крайней мере, думаю, то был секс, но я помню только много крика в темноте вокруг постели, кто-то кашлял и икал в перерывах между протяжными звуками, напоминавшими рев молодого бычка. Помню, свидетели жестоко избили меня ремнями, они тоже находились в спальне постоялого двора, которую мы сняли для такого случая.

Или то было Рождество?

Не уверен, что с тех пор она позволяла хотя бы прикасаться к ней, хотя у себя наверху не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу только предположить, было внутри ящика в общинном центре и на нашей свадьбе. Может, я ей и супруг, только уверен, что сочетается она с кем-то другим, кто лает горлом, охваченным простудой, а она кричит от удовольствия или всхрапывает, и, наконец, рыдает.

Когда-то измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем привыкаешь к чему угодно.

В четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял, что нам опять переезжать придется.

Спор вылился в ожесточенное таскание за волосы и пинки ногами за пляжными домиками – из-за того, что я поздоровался с привлекательной женщиной, прогуливавшей собачек мимо нашего бивуака на одеяле. Луи и на собачек набросилась, я смотрел в сторону, в даль моря, когда она схватилась со спаниелями.

С наступлением темноты в тени деревьев я привел Луи домой, завернув ее в бивуачное одеяло. Дрожащая, вся в пятнах спереди, она всю дорогу домой разговаривала сама с собой, а на следующий день ей пришлось полежать с маской на лице. Случившееся вызревало не день и не два: Луи ненавидела молодых женщин.

Пока она поправлялась, я смотрел телевизор в одиночестве (понятия не имел, на какой канал он все еще был настроен) и думал о том, куда нам дальше податься.

Когда через два дня Луи сошла вниз, на глазах у нее было много грима, на ногах сияющие сапоги, со мной она была мила, но я оставался сдержан. Никак не мог выбросить из памяти визг испуганной собачки на пляже, потом удар, будто кокос раскололся, потом брызги.

– Опять придется переезжать. Уже две на одном месте, – устало молвил я.

– Мне этот дом никогда не нравился, – вот и весь ее ответ.

Обеими руками она укутала меня в банное полотенце, поцеловала, а потом плюнула мне в лицо.

За три недели я ее больше не видел. К тому времени отыскал дом с террасами в двухстах милях от места, где Луи совершила убийства двух прелестных девушек. И на новом месте начал надеяться, что она больше не вернется ко мне никогда. Напрасное и бесполезное дело желать такого, я знаю, потому как, прежде чем исчезнуть с побережья, Луи, глядя мне прямо в глаза, медленно и дразняще заводила свои золотые часики, так что мои надежды на разлуку станут самообманом и ничем больше. Единственно возможный разрыв между мной и Луи, как представляется, выглядел бы так: моя глотка склонена над обыкновенной раковиной в доме с террасами, а она деловито отыскивает портновские ножницы, пока я мастурбирую. Так она избавилась от последних двоих: какого-то художника в Сохо в шестидесятых и хирурга, с которым жила много лет. Либо быстрый развод с помощью ножниц над винтажным фарфором, либо в один воскресный день меня могли бы зарезать публично в лавке для старья. Ни один из вариантов не был мне особо по нраву.

В новом городке есть след «Движения». Члены его засели в двух враждующих организациях: «Обществе перелетных птиц», которое встречается над лавкой легальных наркотиков, открытой только по средам, и в «Группе по изучению М. Л. Хаззард», которая проводит встречи в старой методистской церкви. Никто, будучи в здравом уме, не пожелал бы связываться ни с одной из групп, и подозреваю, их будут сотрясать расколы, пока они совсем не исчезнут. Впрочем, проходит несколько свадеб, и в городке уже значатся пропавшими слишком много молодых людей. Но надеюсь, что близость других к вере Луи успокоила или отвлекла бы ее.

В конце концов Луи пришла в свободную спальню нового дома – голая, если не считать золотых часиков, лысая и пощипывающая свои тонкие ручонки. Мне немало часов понадобилось, чтобы с помощью горячей ванны и множества чашек водянистого чая привести ее в себя и сделать так, чтобы тиканье в доме замедлилось и притихло, а от кожистых змей с собачьими мордами остались одни лишь грязные пятна на ковре. Она измучилась, пока была вдали от меня, это я видел, и ей просто хотелось сделать себе больно по прибытии. Однако через несколько дней я вернул ей обличие той Луи, какой мы ее помнили, и она стала понемногу пользоваться губной помадой, причесываться и носить нижнее белье под домашним халатом.

В конце концов мы вышли на улицу – только до конца дороги, потом до местных магазинчиков (порадовать ее новыми нарядами), потом до набережной и вдоль нее, где съедали детские порции ванильного мороженого и сидели на лавочках, вглядываясь в туманный серый горизонт. Мы еще и до моря не дошли, как какой-то неухоженный пьяница попросил ее сделать что-то грубое и испугал Луи, а потом еще один юноша-грязнуля в неопрятном спортивном костюме на мотоцикле полмили ехал за ней и старался ухватить ее сзади за волосы.

В тот второй раз, пока я скармливал двухпенсовые монетки игровому автомату, чтоб выиграть коробок спичек и пачку сигарет, обернутые в пятифунтовую банкноту, Луи от меня и убежала. Я весь пирс обегал и берег в поисках ее, а нашел только после того, как услышал звук, как будто кто-то, по-моему, шлепнулся в лужу в общественном туалете. А потом я увидел возле туалета мотоцикл.

Она завлекла малого, хватавшего ее за волосы на набережной, в женский туалет и расправилась с ним в последней кабинке. Когда я наконец вытащил ее оттуда, от лица малого почти ничего не осталось, это я видел, а кожа у него на макушке отлетела, как корочка от пирога. Когда я привел Луи домой, пришлось выбросить ее лучшие сапоги в мусорный бак, и все колготки у нее были порваны.

Два человека из «Движения» пришли навестить нас дома после этого случая, они просили меня не беспокоиться, потому как едва ли что-то подобное теперь расследуется, а кроме того, полиция уже обвинила двух мужчин. Очевидно, размозженный малый все время с ними слонялся, и они взяли моду приставать к людям на грязных улочках. Визитеры из «Движения» пригласили нас быть свидетелями на свадьбе, к чему я тут же ощутил отвращение, несмотря на ненасытное желание снова увидеть Луи разодетой в пух и прах.

Свадьба проходила на складе домика «Морских скаутов», где пахло бочкой, и там через какие-то минуты Луи встретилась еще с одним: лысым толстяком, который всего-то плотоядно на нее поглядывал и насмешничал надо мной. Она опять очень постаралась потерять меня в толпе, и там было полно народу, желающего постегать жениха кожаными ремнями, но я не сводил с нее глаз. На свадебном завтраке я увидел, как толстяк угощает ее чипсами, что появлялись из пакета, обсыпанные солью. Толстяк не был женат, не был он и в «Движении», так что я был неприятно поражен, что одиноким мужчинам разрешалось посещать подобные события. Дошло до того, что, когда я укрылся пониже от взгляда Луи, я даже поймал ее на том, что она сунула толстяку наш номер телефона. Всем остальным женщинам стало жалко меня.

После свадьбы в домике «Морских скаутов» я едва узнавал Луи. Целыми днями она пребывала в приподнятом настроении и поступала так, будто меня там вовсе не было, а потом она разозлилась, потому как я там был и явно мешал ей воспользоваться очередной возможностью.

Толстяк даже подошел ко мне на улице, когда я за покупками вышел, заговорил со мной, сказал, что я вполне могу оставить Луи в покое, ведь наши отношения уже сдохли, а вот он намерен жениться на ней через несколько недель. «Это вы так думаете?» – спросил я, и он шлепнул меня по лицу.

Я на три дня затаился под кухонным столом после случая с толстяком, прежде чем вылезти и обрядиться в одежду Луи, отчего у меня голова пошла кругом. Когда я правильно наложил тени на глаза, у меня едва не подогнулись колени. Только мне все равно удалось выйти из дома с утра пораньше и нанести визит толстяку. Луи выбежала за мной на улицу, крича: «Не смей его трогать! Не трогай моего Ричи!» Когда некоторые из соседей стали выглядывать в окна, она ушла в дом, всхлипывая.

Отлично зная, что без моего добровольного участия в разводе Луи абсолютно не запрещалось вести разговоры о подобных вещах с новым партнером, Ричи не сумел удержаться от того, чтобы не подбить к ней клинья. Через глазок в двери своей квартиры он увидел меня с лицом во всем гриме и решил, что я – это Луи. Он никак не мог открыть дверь, а ему казалось, что все делает быстро. Потом стоял в дверном проеме, улыбаясь, с пузом, выпиравшим из халата большим блестящим мешком, а я ткнул в этот пузырь с кишками пару острых ножниц, действуя рукой по-настоящему быстро. У него не было даже возможности закрыться своими волосатыми ручищами: я глубоко врезался во всякие его трубочки с требухой.

Нам в «Движении» нельзя простофиль иметь. Это всякому известно. Позже я выяснил, что ему позволили прийти только потому, что женщина из «Группы перелетных птиц», та, что всегда дома ходила в дождевике с поднятым капюшоном, положила глаз на Ричи и верила, что ей с ним выпал шанс. Всего неделя отделяла и ее от перехода в мир иной, но, по-моему, я уберег ее от нескольких десятилетий скорби. Позже она за разделку Ричи даже прислала мне пакетик печенья и открытку, предназначенную девятилетнему мальчику – с гоночной машиной на лицевой стороне.

Так вот, прямо по длине прихожей квартиры Ричи я прошелся по нему, как швейная машинка, заставив его блеять. Руки мои были в резиновых перчатках для мытья посуды, потому как я понимал, что руки будут скользить на пластиковых ручках ножниц. Воткнул и вытащил, воткнул и вытащил, воткнул и вытащил! А когда он замер и стал сползать по стене прихожей, прежде чем завалиться в свою скромную гостиную, я сбоку всадил ножницы глубоко ему в шею, а потом закрыл дверь, пока толстяк не перестал кашлять и давиться свистящей одышкой.

Тяжелый, вонючий мерзавец, поросший по спине, как козел, жесткими черными волосами, с широким, податливым, мясистым лицом, что когда-то насмехалось и ухмылялось, но я разделал его, чтобы вынести из квартиры по частям. Невероятно, но, когда я соединил его тушу в ванной, он ожил на мгновение, чем перепугал меня до полусмерти. Впрочем, ненадолго его хватило, и я закончил все секаторами, которые были хороши для мяса. Я нашел их на кухне под раковиной.

Три ходки я сделал: одну в старый зоопарк, который должны были закрыть много лет назад, где бросил куски в заросший вольер казуаров (там находились три птицы), одну ходку – туда, где морские чайки устраивали драки возле сливной трубы, и еще одну к домику «Морских скаутов» – с головой, которую похоронил рядом с военным мемориалом так, чтобы Ричи всегда мог посмотреть на место, где закрутил бал.

Добравшись домой, я запер Луи на чердаке, поснимал все дымоуказатели и, открыв окна, сжег в кухонной раковине всю ее одежду, кроме лучшей пары колготок на выход. Прошелся по дому, собирая все ее вещи, и то, что не выбросил в мусорные баки, пустил на милостыню.

Прежде чем оставить Луи, рычавшую, как дикая кошка, на чердаке среди наших старых рождественских украшений, я сказал ей, что, возможно, увижу ее в нашем новом доме, когда найду его. Я спустился по лестнице, надел ее дамские часики на руку и прислушался к их быстрому тиканью: бились, как сердце, готовое разорваться. Внутри горки маленькие черные воины ударили своими деревянными ручками в кожаные барабаны.

Луи все еще царапала ногтями фанерный люк чердака, когда я вышел из дома только с одним чемоданом.

Лиза Татл

Лиза Татл в 1970-е жила в Остине, в 1980-е – в Лондоне, а с 1990-х обитает в сельской глубинке Шотландии.

Ее рассказы были отмечены наградами и щедро включались в антологии. Первый ее роман, «Шторм в Гавани ветров», написанный в сотрудничестве с Джорджем Р. Р. Мартином, вышел в свет в 1981 году, с тех пор он переведен на многие языки и часто переиздается. Ее последний роман, The Curious Affair of the Somnambulist and the Psychic Thief («Необычная история любви лунатички и вора-экстрасенса»), открывает новое направление, он первый в серии фантастических детективов, берущей начало в 1890-е годы. Книга была запланирована к выходу в свет в 2016 году.

Лиза Татл

Гостиница Голодная

Никогда никому не говорила, что знала его; если честно, я его вообще едва знала.

Случилось это более двадцати лет назад, когда мне было двадцать два и я была помолвлена с Маршаллом, которого не было все лето: он стажировался за пределами штата. Наше надвигающееся расставание подтолкнуло его сделать предложение. Мы любили друг друга, и все такое, три месяца ничего не менялось в наших чувствах, однако формальное обручение было лучше, оно не оставляло места сомнению.

У меня никогда и мысли не мелькало быть неверной, я и не представляла, что могла бы подвергнуться искушению. Так что не могу объяснить, отчего, когда этот миловидный, но низенький, темный и чумазый тип (он не мог бы быть более несхож с Маршаллом) взглянул на меня и наши глаза встретились, я в ответ повела себя так, будто зашла в тот бар, отчаянно желая подцепить какого-нибудь парня. На самом же деле я была там только потому, что рассчитывала с подружкой встретиться (как раз она-то и хотела послушать этот оркестр), а она, увы, в последний момент хвостом вильнула.

Когда он подошел, я позволила угостить меня низкоалкогольным пивом, и мы разговаривали, насколько только это было возможно в том шумном месте: я едва ли хоть слово слышала из того, что он говорил, только это значения не имело, потому как тела наши вели свой собственный разговор. Когда он указал на мятую пачку сигарет в кармане своей рубашки, я пошла с ним на улицу. Мы сидели в моей машине и целовались около часа. Больше, чем до поцелуев, дело не дошло, но и того хватало с лихвой.

Ему надо было идти (оркестр начал второе отделение), и он спросил, не подожду ли я его. Не смогли бы мы после представления провести время вместе?

Я вдохнуть не могу, голова кругом, опьяневшая от его поцелуев, – согласилась.

Но в бар с ним не пошла. Села за руль и уехала. В окне нашей квартиры, когда я подъехала, не было света. Я вспомнила: Лорен ушла на ночь со своим хахалем. Так что я дальше покатила. Не знаю, долго ли я ехала – мимо знакомых мест и вокруг кампуса, где когда-то жила студенткой, пока не оказалась в окрестностях мне не знакомых, где темные петляющие дороги возвращались обратно к самим себе или оказывались тупиками. Я вела машину безо всякой цели, куда глаза глядят, пока наконец не вернулась обратно на стоянку позади бара, а он стоял там и курил. Лицо его засияло, когда он меня увидел.

– Я уж было решил, что ты передумала, – сказал он, забираясь в машину. – Зарок себе дал: еще одна сигарета.

– Я, видно, чокнулась. У меня же хахаль есть, то есть жених мой.

– Но его здесь нет, а я тут. – Он положил руку на мою ногу. – Нам нет нужды что-то вытворять. Мне бы хотелось узнать тебя поближе и провести с тобой какое-то время. Просто – чего только захочешь. Через пару дней я уеду. И уж точно я не хочу испакостить твою жизнь.

Я спросила, есть ли у него номер в гостинице. Нет. Оркестр разместили в съемном доме, по несколько человек в комнате. Его сейчас, может, и пуста, только рано или поздно остальные заявятся: наедине не побудешь. Но если я не возражаю, если я желаю лишь время провести…

Я опять напомнила ему, что помолвлена. Мне, сказала, рисковать нельзя, я не перенесу, если до Маршалла хоть словечко дойдет, что я проводила время со странными парнями. Переживала бы я так о том, как это выглядит, коль скоро то была невинная дружба? Разумеется, нет. Только я уже знала – мы оба знали, – что это не невинно. Такие поцелуи!

Значит, я его к себе повезла. История была бы совсем иной, если бы моя соседка в тот день ночевала дома. Но я знала, что ее не будет, точно так же, как и понимала: одними разговорами мы не обойдемся. Забавно, между прочим, потому как можно подумать, будто секс – вот что было главное (именно им была вызвана наша встреча, этим неожиданным, несуразным, неоспоримым физическим желанием, что свело нас вместе, и, уж несомненно, именно эту черту проведенного нами совместно времени Маршалл мог бы посчитать непростительной), а вот запомнилось мне совсем не это.

Разумеется, не хочу сказать, что я забыла то, что мы вытворяли в ту ночь в моей постели: помню его губы, его руки, его кожу, какой она была гладкой и как приятно было ощущать ее своею кожей в тех местах, о каких я до той поры и не думала как об эрогенных зонах… и, да, эротические подробности я и потом буду вспоминать долго-долго. Не в том дело. Как любовник он был ничем не лучше Маршалла – просто был иным.

Что мне больше всего запомнилось с той ночи, так это то, как много мы разговаривали и как совсем не спали. И его, и меня слишком возбуждало и волновало присутствие другого, чтобы наконец-то утихомириться и улечься спать. Так что сказать, что мы занимались любовью или сексом, можно, но мы никогда не спали вместе.

Когда я была маленькой (до того как прознала про так называемые факты жизни), мне говорили, что для того, чтобы появился ребенок, два человека должны очень сильно полюбить друг друга и пожениться. Однако потом стало ясно, что у соседки-подростка в животике дитя, а замужем она не была, и любящего папаши тоже нигде не видно. Кто-то сказал, что она спала с каким-то парнем… и из этого я вывела, что любящие создают ребенка в своих снах. Если ребенку суждено появиться на свет (я уже в возрасте пяти лет знала из наблюдений за страдалицей-соседкой, что желания потенциальных родителей значения не имеют), тогда, спя вместе в одной постели, в одно и то же время, они и во сне увидят одно и то же, и сон этот каким-то образом попадает в животик будущей матери и вырастает в ребенка.

– Значит, люди – это сны, облекшиеся в плоть, – проговорил он. – Потрясающе!

Беседа наша не походила на обычный разговор, во всяком случае, ни на один из тех, что я вела прежде. Мы не являлись друг к другу на свидание и не строили планов совместной жизни. Нам незачем было поражать друг друга, или оценивать на пригодность, или закладывать начало очень длительного общения. Мы были чужаками, свободными говорить что угодно. Я не плела ему никаких небылиц про себя. Не знаю, лгал ли он мне: он фантазировал и сочинял всякие истории, но я знала, чем он занимался – писал песни. Одну написал только для меня (глуповатую вроде, впихивал в текст сомнительные словечки, подбирая рифму к моему имени), но я была очарована. Жаль, что сейчас уже не помню ее. Спела бы, подбодрила себя.

Своими творческими способностями я никого и никогда не поражала, самое себя считала лишенной воображения, приземленной. Он этого не знал: не было каких бы то ни было особых ожиданий, а потому и дела не было, если я разочаровывала его. Такое положение давало мне свободу.

Когда на следующее утро я услышала, что пришла Лорен, то заставила его выбраться через окно. Это было просто, совершенно безопасно, и я показала ему, как добраться до кафе поблизости, где пообещала встретиться с ним через полчасика за завтраком. Однако вид его, вылезавшего в окно моей спальни, стал добавлением к старомодному фарсу, словно бы происходило это в черно-белом кино или на старинной карикатуре, но никак не в моей реальной жизни.

О данном обещании позавтракать я пожалела, едва он ушел. Что, если кто-то из моих знакомых увидит нас вместе? Я остановилась у кафе заказать кофе с бубликами и приветствовала его как обычного знакомого: «Привет, отличная партия прошлой ночью!»

Мы обменялись тайными, заговорщическими ухмылками. Вид у него помятый, но довольный, говорит, что уже собирался доковылять до кровати и проспать в ней весь остаток дня. Говорю: «Слава богу, сегодня суббота!» – потому и я смогу сделать то же самое. Сообщает, что оставит мне контрамарку, если я соберусь вечером посмотреть их шоу, и я сказала: приду.

Добралась до места и тут же услышала громкие приветствия кого-то из друзей Маршалла, так что поговорить нам не удалось. Оркестр заиграл, и я с удивлением увидела, что он – ударник. Когда мы стояли рядом в тот первый раз и болтали в шумном, переполненном баре вчера вечером, он поведал мне пару шуток про барабанщиков, так что я знала, для музыканта ударник – это такая же анекдотичная фигура, как блондинка или студент-сельхозник, но и подумать не могла, что он над самим собой смеется.

Отделаться от друзей Маршалла было нелегко. В конце концов удалось, и я отъехала. А саму тошнило от мысли, что могу больше не увидеть его никогда. Да только невыразимая связь между нами не прервалась: когда через некоторое время я вернулась обратно, он поджидал меня на парковке, как и в прошлый раз. Придавил сигарету подошвой и залез в машину.

Лорен была дома, так что туда я его повезти не могла. Опять чувствуя себя подростком, рулила на запад, к озеру, пока не нашла достаточно укромного местечка для стоянки. Мы перебрались на заднее сиденье и принялись миловаться, но было тесно, неудобно, а вскоре и невыносимо жарко. Не было ни дуновения ветерка, а открытые окна влекли мух с комарами, к тому же усиливали мой страх, что кто-то невидимый может следить за нами.

Впервые за все время я спросила себя, осознаю ли, что творю.

Мешкать мне не хотелось. Как только смогла, перебралась обратно в водительское кресло, торопливо оправляя на себе одежду.

– Что случилось?

– Ничего.

Больше он не спрашивал. Мы поехали обратно в город, и единственные голоса, раздававшиеся в машине, долетали из радио: песни либо дико неподходящие, либо звучавшие ехидным контрапунктом для нашей убогой вылазки.

Я высадила его на перекрестке, что был, по его словам, рядом с домом, где он остановился. Впоследствии еще много лет, останавливаясь там на светофоре, я вспоминала момент, когда смотрела ему вслед, уходившему от меня, не оглядываясь, и думала, что это конец.

Он и должен бы настать, но когда я на следующее утро наконец вышла из дому, к моим ногам упал конверт, втиснутый между дверью и рамой.

Внутри простого белого конверта для письма лежал втрое сложенный лист бумаги. Почерк был незнакомый, но я знала, от кого должно быть это послание.

То был его последний день в городе, оркестр переезжал в Хьюстон – вечером, попозже, чтобы избежать заторов на дорогах и жары, – и он выражал надежду увидеться со мной до отъезда. Может ли он пригласить меня на обед и/или ужин? Не покажу ли я ему городские достопримечательности? Выражал надежду, что еще не потерял меня. Он собирается отправиться на поздний завтрак в кафе, которое я показала ему в прошлый раз. Если он доберется до дна своей бездонной чашки кофе прежде, чем я появлюсь, он, пожалуй, выкурит пару сигарет, а уж потом уберется прочь и попробует найти себе какое-нибудь иное занятие. Выражал сожаление, если не увидит меня и не услышит от меня слов прощания.

В то утро я пробудилась, чувствуя в себе грусть и пустоту: ощущение, будто сделала что-то непоправимое. Его письмо предлагало то, чего, как мне думалось, я хотела: шанс расстаться друзьями.

Только уже с час, как перевалило за полдень. Я понятия не имела, сколько было времени, когда он заходил со своим посланием. Пил ли он все еще свой кофе или уже курил свои сигареты? Или уже махнул на меня рукой?

На мне был обычный наряд для похода в прачечную в выходной: потертые обрезные шорты, рекламная футболка и шлепанцы. Подумала было зайти в дом переодеться, по крайней мере, глазки подвести. Только ну как эта пятиминутная задержка приведет к тому, что я упущу его? Какая разница, как я выгляжу, даже если как раз такой и останусь в его памяти? В конце концов, совращать его я не собиралась – как раз наоборот.

Решив, что скорость имеет значение, я как была поспешила к машине, швырнула мешок с грязным бельем в багажник и направилась к кафе.

День был воскресный, народу набралось полно. Я узнала пару машин своих знакомых прежде, чем увидела его: раздавив сигарету каблуком, он приветствовал меня застенчивой, кривоватой улыбкой.

– Письмо мое ты получила. Что в планах? – спросил он, открывая дверь со стороны пассажира.

Я понеслась с парковки, едва он уселся, и думала при этом, что будет просто знаком Судьбы, если бы кто-то из друзей Маршалла (а может, и из бывших его подружек) видел, как я взялась подвезти какого-то странного парня, музыканта, которого и знать-то не должна. План мой был прост: выбраться из города.

– Ты что-то про достопримечательности упомянул. Мы, я думала, в горы двинем. Там национальный парк, есть маленькие премилые городишки, немецкая пекарня, отличные шашлычные… Просто мне надо домой заехать сначала, обувь сменить.

– Предстоит много пешкодрала?

– Вполне возможно. – Сама-то я больше всего хотела макияж навести.

Эти самые премилые городишки и нацпарк привлекали толпы посетителей, особенно по выходным, но толпы очень отличались от людей, знакомых нам с Маршаллом. В последний раз я бывала в этих местах со своими родителями, когда они приехали навестить меня, студентку-первокурсницу колледжа.

Поездка там же с ним вызывала странное ощущение: она понуждала воспринимать себя по-иному, словно я какую-то роль играла. Я играла роль и, как актер, который не в силах с нею справиться, то и дело задавалась вопросом: «А что мною движет-то?»

Почему я согласилась встретиться с ним? Зачем мы здесь? Раньше, ночью, это походило на совместный сон. При дневном же свете – часть толпы, перемещающейся по причудливой площади городка, поход в гончарную мастерскую или обследование потайных уголков темного помещения, напичканного разным старьем, оптимистически представляемого как «Коллекционные изделия и антиквариат», – наше нахождение вместе было полным заблуждением. Я пробовала придумать какое-нибудь объяснение: на тот случай, если спросят. Он мог бы быть моим кузеном из другого штата… только это не для Маршалла, кому известны имена и возраст всех моих кузенов… Самым надежным было бы связать это с работой. Положим, моя начальница попросила развлечь явившегося к ней визитера… Не очень-то правдоподобно, но, как было известно Маршаллу, однажды она попросила меня сопроводить ее мать на прием к врачу.

Скоро я относилась к нему так, будто в тот день мы впервые увиделись. Я «вела разговор», расспрашивая его об оркестре, об их программе гастролей, и он угодливо отвечал, сыпал шутками. Он попытался взять меня за руку – и я вздрогнула.

Мы поздно и обильно пообедали в каком-то демонстративно немецком ресторане, поговорили о еде, о своих любимых кушаньях, о том, что фактически никто из нас не умел готовить. Тогда заговорили о фильмах, которые посмотрели.

Обратно в город, когда солнце садилось позади нас, ехали молча, обессилев от натуги испробовать всевозможные темы для разговора. Пока мы ехали по практически пустому объездному шоссе к городу, я заметила, что на этой западной его окраине появилось кое-что новое. Наряду со зданиями, городским жильем и все еще строящимся торговым центром поднялась совсем новенькая гостиница, взиравшая окрест со своего гнездовья на самой вершине холма. В последних лучах солнца ее многочисленные окна сверкали, как ограненные драгоценные камни.

– Поверни здесь, – вдруг сказал он, и я повернула. Съехала с шоссе на пустую подъездную дорогу, которая петля за петлею вверх привела нас на парковку перед той самой гостиницей. Хотя здание и казалось на вид законченным и даже рекламный щит стоял, я усомнилась, что гостиница уже открыта, поскольку на всем обширном бетонном парковочном пространстве стояло всего четыре машины, а людей не было видно вовсе. Я остановила машину и вопросительно глянула на него:

– Почему сюда?

– С верхнего этажа мы сможем взглянуть вниз и увидеть, как целый мир расстилается перед нами.

Дошло не сразу. Я вскинула голову и глянула вверх:

– Думаешь, там ресторан есть?

– Давай проведем эту ночь вместе.

У меня сердце ёкнуло.

– Ты же в Хьюстон едешь.

– Оркестр едет. Мне не обязательно. Могу на автобус сесть завтра… если только ты не захочешь, чтоб я остался. Можем еще одну ночь побыть вместе, а можем – навсегда. Что скажешь?

Маршаллу три года понадобилось, чтобы решить, что он хочет жениться на мне, а этот малый, который всего три дня назад меня в глаза не видел, говорил про «навсегда».

Я ничего не сказала. Сняла ногу с педали тормоза и развернула машину на обратную дорогу к шоссе.

Он глубоко вздохнул.

– Я всерьез хочу прожить свою жизнь с тобой. Но если это слишком… знаю, у тебя есть жених, ты его любишь, и он любит тебя. Наверное, жизнь с ним будет для тебя лучше той, какую смог бы дать тебе я… он…

– Не смей говорить о нем, – рыкнула я, чувствуя, как полыхнуло лицо.

– Извини. Я не хотел… Конечно. С ним это никак не связано.

– То-то же.

– Просто я собирался сказать… если на все время я тебе не нужен, то буду счастлив стать твоим странствующим незнакомцем, видеть тебя хоть проездом. Если тебе будет одиноко…

– Не будет. А когда я выйду замуж, так будет еще и непотребно.

– Окей.

Мы еще какое-то время ехали, храня молчание, пока он не сказал:

– Мы можем быть друзьями? – Хотелось сказать «да», и хотелось, чтоб это было правдой, только в голове не укладывалось, как такое возможно. – Если я вернусь…

– Тогда мне пришлось бы придумать что-нибудь про то, как мы познакомились. Врать пришлось бы… У меня это плохо получается.

– Предоставь это мне. Я мастер на всякие истории. Истории и песни, – бодро заметил он. – Знаешь, а хорошо, что мы не остались в той гостинице. Вид у нее был какой-то голодный. Мне так и казалось: стоит нам в нее зайти, мы уже, может, больше из нее и не выйдем.

Я и рада была позволить ему сменить тему разговора и послушать о том, что нас не касалось. Начатая им затейливая история обратилась в песню. Я думала, не сочинял ли он ее на ходу, как то было с его песней для меня, хотя эта и казалась куда более изысканной и толковой, должно быть, то было что-то, уже им сочиненное. Только, думаю, я была первой, а может и единственной, кто эту песню слышал.

Жаль, что не могу сейчас вспомнить ее слов – даже мелодию.

Все, что запомнилось, это название – «Голодная гостиница», и что как-то удавалось песне быть одновременно затейливой и зловещей, страшной и сладостной. Только как она кончалась?

Песня меня приободрила, она стерла в памяти всю отчужденность дня и все безрадостное, что оба мы чувствовали при том, что было необходимым, неизбежным, окончательным расставанием, а еще песней было заполнено почти все остававшееся нам путешествие – до самого города, обратно до парковки позади бара, где мы впервые встретились. Там не было никакого движения, лишь пара машин стояла поодаль в такое время воскресного вечера.

– Уверен, что хочешь, чтоб я тебя здесь оставила?

– Я не хочу, чтоб ты меня оставила.

– Прекрати. – Злилась я на самое себя за этот неудачный оборот речи.

– Знаю, – вздохнул он, – тебе не хочется этого слышать, но я должен сказать…

Слова вырвались у нас одновременно, и голоса наши слились:

– Ничего ты не должен.

– Я люблю тебя.

Слезы навернулись мне на глаза. Пришлось губу прикусить, чтоб не ответить ему тем же признанием. Мы еще раз поцеловались напоследок – и расстались.

Годом позже он гастролировал в Европе с новым оркестром, а я проводила медовый месяц с Маршаллом в Мексике.

Через несколько лет после этого, когда я уже была женой и матерью, жонглировала работой и семейной жизнью, была чересчур занята и чересчур счастлива, чтобы хоть как-то сожалеть, а то и вообще думать о прошлом, я бы вовсе забыла о нем, если бы он вдруг не стал знаменит.

Слава относительная, разумеется: его уже хорошо знали в определенных кругах как исполнителя и автора песен, он написал пару хитов, сделавших его богатым. Сидя в машине, я подпевала одному из них, не ведая (и даже не помышляя) о том, кто это сочинил. И только когда он женился на какой-то настоящей знаменитости, мегаталантливой сексуальной молодой певице, которая сделала хитами две его песни, лицо его вместе с именем стало появляться где ни попадя.

Однажды вечером, очень поздно, я увидела его по телевизору, когда пыталась накормить малышку, уставившись невидящими глазами на экран, музыка и мелькание света которого действовали гипнотически. Поначалу я подумала, что сплю и лишь во сне вижу, как он играет на клавишах, танцует (плохо) с певицей, одетый под Чарли Чаплина, ходит его смешной походкой, вертя тросточкой, пока музыка набирает силу, а певица смеется, и, наконец, оказывается в тесных объятиях с красивой, сексуальной певицей, а камера дает на весь экран их губы, сливающиеся в поцелуе.

А после этого – он со своей женой на красном ковре на каком-то мероприятии: среди вспышек папарацци с ухмылкой до ушей идет на сцену получать какую-то премию, без затей беседует с популярным ведущим ток-шоу, его фото в журналах типа «Хит» и «Пипл», в Интернете выскакивает (обычно вместе с нею), не важно, хочу я того или нет.

Хотелось сказать, что я знала его, что это меня он выбрал еще до того, как встретил ее. Только если не смогу объяснить Маршаллу (а я не смогу, а теперь еще больше, чем когда бы то ни было, не посмею), то рассказать никому не смогу. Пусть останется моей тайной. Так, наверное, тому и быть.

Даже если бы я исповедалась Маршаллу до нашей свадьбы и если бы в ответ он признался в какой-нибудь собственной мелкой неверности, и мы бы согласились простить и забыть, и вправду бы простили и забыли, даже если могла бы теперь с чистой совестью говорить с другими об этом знаменитом человеке, с кем постель делила… Ну знаете, как бы я смогла? Чего стоит отраженная слава? Я не бегаю по тусовкам, чтобы похвастаться зарубками на ножке своей кровати.

Как бы то ни было, звездная его слава была мимолетна. Брак распался, он переехал в Берлин к своей новой подружке, дизайнеру экстравагантной и дорогой обуви, хотя он и продолжал сочинять песни и издал книгу затейливых рассказов, но слава его уже переместилась в область меньшую (или, во всяком случае, иную) и уже никак не оказывала воздействия на мир, в каком жила я.

Клуб, где мы впервые встретились, снесли, чтобы на его месте возвести громадину банка, и после того, как мы переехали в Монтану, я уже больше не проезжала ни мимо клуба, ни мимо перекрестка, где смотрела ему, уходящему прочь, вслед. Довольно скоро уже ничто не напоминало мне о тех давешних особенных выходных.

Дети растут так быстро. Казалось бы, целая жизнь проходит, прежде чем они становятся школьниками, зато после этого годы пролетают, как месяцы. А потом Джесс уехал в колледж. Сара еще была дома, но и ей недолго до отъезда, а тогда мы с Маршаллом останемся одни, чтобы наконец-то затеять давно откладывавшийся разговор о нашем браке. Я понимала: должны случиться перемены, так или иначе.

Однажды я получила письмо.

Письмо! Кто в наше время еще письма пишет? Иногда благотворительные фонды пробуют одурачить тебя якобы написанным от руки адресом на конверте, но этот был – настоящий. Мое имя и адрес были написаны синими чернилами обычным округлым почерком, который был мучительно знаком. Внутри, впрочем, ни записки, ни объяснения – ничего, кроме серой пластиковой карточки с магнитной лентой на одной стороне и стрелкой на другой. Ключ от гостиничного номера, не дававший никакой подсказки к тому, что это за номер и в какой гостинице он находится.

Я еще раз взглянула на свое имя на конверте и вдруг вспомнила письмо, оставленное в двери моей квартиры двадцать два года тому назад, и подумала о гостинице на западной окраине города, где он пожелал, чтобы я осталась с ним.

Только как он разыскал меня? Общих друзей у нас не было, думаю, ему не была даже известна моя замужняя фамилия.

Зато отыскать его было бы довольно легко. Я о нем много лет слыхом не слыхала, но, когда ввела его фамилию в поисковик, тут же внизу, сразу под статьей о нем в Википедии (которая читалась как пошлятина, состряпанная каким-то злобным шутником), появилась ссылка на его собственный сайт. Сайт не обновлялся уже больше года. Не было у него ни блога, ни места в Твиттере. Самой недавней «новостью», какую я отыскала, оказалось его интервью трехлетней давности: он переехал в Бруклин вслед за разводом и засел за роман. Я не могла найти ни малейшей зацепки, зачем это ему нужно было беспокоиться, отыскивая меня.

Я вернулась к конверту, широко раскрыла его, рассмотрела все внутри, будто хоть как-то могла пропустить вложенное в него. Однако единственное, что я упустила, – это цифру, нацарапанную карандашом в нижнем уголке; цифра, дошло до меня, возможно, обозначает номер в гостинице.

В какой гостинице? Уж точно не в той, возле которой мы остановились двадцать два года назад, той, что вдохновила его на песню, которую я могла бы считать подарком себе, если бы на самом деле помнила ее. Только было это в другом штате, и потом… он знал, где я жила.

Штемпель на конверте был местным. Он послал мне ключ от своего номера.

Я была в этом уверена. До сих пор не понимаю, почему, только мысль, что он все еще думает обо мне (после стольких-то лет!), грела мне душу. И я знала, где найти его.

Поблизости от нас располагалось не так-то много гостиниц. По сути, до недавнего времени я вообще сказала бы, что нет ни одной в радиусе тридцати миль. Местность оставалась довольно дикой и неиспорченной, когда мы купили тут землю под строительство дома, но с тех пор окружающие акры постепенно заполнились домами, а с ростом населения подоспели рестораны и банки, большой магазин, новая школа, церковь, конторы и бутики, а совсем недавно земля была выделена под элитный торговый центр. А рядом с будущим центром (только на днях) я заприметила вывеску – гостиница.

Там он меня ждал.

До чего ж неправдоподобно, только мне так хотелось, чтобы это оказалось правдой!

Будто порывистый, бездумный ребенок, каким я была два десятка лет назад, когда воображала, что вся вселенная сговорилась свести нас вместе, я откликнулась на его просьбу. Умчалась, даже не поставив в известность свою семью, куда отправилась. Поставила машину возле входа и бодро вошла, зажав в кулаке свой ключ, надеясь сойти за постоялицу, да только сидевшая за стойкой регистрации женщина даже не подняла глаз, когда я проходила мимо нее к лифтам.

И только когда я вышла из лифта на последнем этаже, меня одолело сомнение. Надо было бы позвонить ему из вестибюля. Мы б пообедали. Мне-то что за забота, если регистраторша (с виду такая молоденькая, что едва не в дочери мне годилась) увидит нас вместе?

Я развернулась, но было поздно: лифт уже ушел. Я нажала кнопку вызова. Мне бы сызнова начать. Может, встретила бы его в вестибюле, входящим после сигареты на улице: во всех гостиничных номерах курить нынче запрещено. Может, он курить бросил, как все мои знакомые, только, даже если он и не захотел покурить, не собирался же он весь день сидеть один-одинешенек в гостиничном номере в ожидании той, что, может, и не пришла бы никогда. Попросила бы регистраторшу позвонить ему в номер. Если б он там был, то спустился бы. Если же нет, я б ему записку оставила. А если же его вообще здесь нет и я полностью ошиблась, толкуя значение карточки, – так поехала бы домой и забыла об этом. Никто б и не узнал никогда.

В желудке у меня заурчало. Где ж это лифт?! Я напрягала слух, ловя звуки его движения, и несколько раз тыкала пальцем в кнопку – безрезультатно. Хотелось есть, и не хватало терпения. Столько времени на этаже торчала – вполне могла бы и в номер зайти.

Сразу за лифтом на стене висел указатель нумерации номеров со стрелочками, направляя в нужную сторону. Номер, который искала я, был справа, примерно на половине длинного изогнутого коридора. Я остановилась у двери и прислушалась. Тишина стояла нерушимая. Затаив дыхание, я постучала: робко сначала, потом увереннее.

Ничего не произошло.

Потом глянула на крашенную под медь дверную ручку, вставленную в медный брусок с щелкой поверху. Он прислал мне ключ, значит, я могла бы и сама войти – только вдруг расхотела.

Что еще за игра такая? Анонимная отправка мне пластикового ключа еще не свидетельство близкого знакомства. С чего это ему взбрело в голову, что после двадцати двух лет, в течение которых – ни словечка, ему стоит только свистнуть? Нет, даже не свистнуть: заставить меня гаданием заниматься и разыскивать его. Только что позволяет ему думать, будто это его игра?

У меня шею сзади заломило. Следил за мной кто-то, что ли? Молча, через рыбий глаз линзы дверного глазка?

Я поспешила обратно, назад к лифтам, шлепнула по кнопке, задыхаясь от возбуждения. Мне грезился Маршалл, стоявший за закрытой дверью в ожидании моего унижения. Только даже если бы каким-то чудом он и узнал – не в его стиле было такое. Вообразила себе психопата, незнакомца-убийцу – или его, ужасно изменившегося, до неузнаваемости.

– Ну давай же, давай!

Только лифт было не уговорить. Долго ли я ждала? Меня вообще здесь быть не должно. Только время теряла. Я ринулась по другому концу изгиба коридора, туда, куда еще не заходила. Но не увидела никакого указателя «Запасной выход» или «Лестница», хотя дошла до самого конца, а затем медленно пошагала обратно, внимательно оглядывая каждую дверь по пути.

Должна же быть лестница, хотя бы и только на случай пожара. Наверняка противозаконно возводить многоэтажные здания без путей спасения от огня. В большинстве крупных гостиниц таких не один. И все ж не нашла я никаких дверей, которые можно было бы открыть без ключа, не могла и припомнить, чтоб указатель выхода бросался мне в глаза и на другой стороне.

Вернувшись к шахте лифта, вглядываясь в другую половину длинного изогнутого коридора, я вспомнила песню про голодную гостиницу, «построенную в форме улыбки».

Тогда я и поняла, что лифт не придет никогда, сколь бы долго я ни ждала. Честно сказать, я не удивилась, обнаружив, что в моем телефоне пропал сигнал связи. Могу им фотографировать, это послание наговорить на диктофон, только чем бы мне это помогло?

В конце концов придется воспользоваться ключом, потому как всего одно и осталось, чтоб попытаться. Может быть, он откроет обыкновенную комнату с окном, выходящим на парковку, и с телефоном, который работает. Только не думаю я, что это какой-то сон.

Я раздумывала о своей детской вере в то, что дети создаются людьми, видящими совместные сны, и думала о песне, сочиненной им для меня, а теперь я, похоже, в ней и оказалась (жаль, никак не могу припомнить, чем она кончается!).

Может, нам обоим вместе привиделась во сне эта гостиница, и, может, ключ откроет дверь, за которой он ждет меня, и это будет подобно той одной ночи, что мы провели вместе, только длиться она будет – всегда.

Или это может просто оказаться концом.

Николас Ройл

Николас Ройл – автор книги First Novel («Первый роман»), а также шести более ранних романов, в их числе The Director's Cut («Режиссерская версия») и Antwerp («Антверпен»), и сборника рассказов Mortality («Смертность»). Вдобавок он опубликовал свыше сотни рассказов. Составил девятнадцать антологий и является редактором серии «Лучшие британские рассказы» («Солт»). Старший преподаватель Городского университета Манчестера, ведет курс писательского творчества, к тому же возглавляет «Найтджар пресс», которое выпускает ограниченным тиражом дешевые книжечки рассказов, а еще он редактор «Солт паблишинг».

«Как и большинство моих произведений, этот рассказ на восемьдесят процентов правдив, и трудность для меня (и, надеюсь, удовольствие для читателя) в том, как представить то, что составляет двадцать процентов. Не всегда и даже не часто это самая странная часть».

Николас Ройл

Л0нд0н

Иэн – то еще имечко, согласны? Мне известны с полдюжины Иэнов. Одному-двум за тридцать, двое-трое примерно моего возраста, а парочке уже далеко за семьдесят. Одно из тех имен, что не бывают ни модными, ни немодными.

В то время я работал в основном редактором у одного мелкого издателя и был весьма осведомлен, что редакторы (и литературные агенты) пристраиваются в социальные сети на свой страх и риск, потому как для писателей-новичков нет лучшего способа завести знакомство. Меня в Твиттере подкараулил малый по имени Иэн. Возможно, «привязался» было бы как раз le mot juste[48], хотя и не понимаю, отчего я пользуюсь этим выражением, а не говорю «точным словом», ведь мне, самоопределяющемуся забубенному северянину, ничего не остается, как скорбеть о людях, которые щедро сдабривают свои газетные колонки или посты в соцсетях французскими и латинскими выражениями, призванными создать впечатление вальяжной уверенности автора в себе, какую вселяет только Оксбридж[49].

Иэн, кому, я полагал, было за двадцать или за тридцать (за тридцать, как выяснилось), настиг меня одним ярким студеным осенним утром, когда я сидел за своим импровизированным рабочим столом, каждые пять минут обращаясь в Твиттер, потому как не мог остановиться ни на одном из разнообразных рабочих мест из тех, что мне подошли бы. Я ознакомился с его профилем. Мне понравилось его фото. Голова и плечи с сиреневым отливом, строгий пробор, расплывчатые черты лица напоминали мне о чем-то, но я не в силах был припомнить, о чем. Вдобавок меня привлекла его кратенькая биографка. Подобно многим, преследовавшим меня в Твиттере в те времена, Иэн писал роман, только название его вызывало интерес. О романе он поведал немного, зато название его – я был поражен и самим названием, и тем, что он заявил о нем в публичной соцсети, тогда как сам роман, очевидно, был все еще далек от завершения. Назывался роман «Л0НД0Н» – с нулями вместо двух «О». Я не отозвался сразу же на его обращение, но почему-то быстренько встал из-за стола и подхватил пиджак.

На полу прихожей лежала небольшая кучка писем. Я просмотрел их. Циркуляр местного совета. Пара меню фастфуда. Коричневый конверт, адресованный человеку, о ком я никогда не слышал. Бывший жилец, подумал я. У Джейн, похоже, таких полно, и едва ли кто пишет ей самой.

Я жил в доме своей подружки между Стоук-Ньюингтоном и Далстоном. Она всегда говорила, что живет в Стоук-Ньюингтоне, что подтверждалось ее почтовым индексом, зато от входной двери было всего пять минут быстрой ходьбы до Далстон-Стрит в Кингсленде. Я обогнул вокзал, прошел несколько минут в сторону Боллз-Понд-Роуд, повернул налево, а потом опять налево – на жилую улицу, которая в конце концов вывела меня на необычную диагональ обратно к Кингсленд-Роуд. Мы с Джейн частенько прогуливаемся туда-сюда по этой улице, чтобы полюбоваться зданиями. В них окна спускаются почти до самой земли и защищены прямоугольными решетками. Мы, случалось, предавались фантазии о покупке одного из этих домов (фантазии, что требует обладания полутора миллионами в банке: на полтора миллиона меньше, чем на самом деле обладали мы), а после утешались тем, что, по крайней мере, избавлены от неудобства и унижения жить с прямоугольной решеткой на окне своего дома.

Я прошел до канала, потом немного вдоль него и влился в основной поток, впадавший в супермаркет напротив Кингсленда. Вскоре уже стоял у полок консервированных супов, держа в руках корзинку с пучком весеннего лука и лимоном. Я разглядывал суповые консервы «Хейнца» и думал о консервных банках Энди Уорхола, их бесконечных повторениях, и осознал, эти суповые банки нравятся мне больше, чем Уорхоловы, потому что Уорхоловы все одинаковые, тогда как эти – похожие, но разные: разные ароматизаторы, и, стало быть, разные тексты, шрифты и картинки. По той же самой причине мне всегда нравились стандартные почтовые марки: идентичное изображение головы королевы, зато разная цена, разный цвет, – и я тут же сообразил, чем так привлекло меня фото в профиле Иэна в Твиттере. Оно напомнило мне бельгийские стандартные марки 1960-х годов, которые я собирал ребенком, с повторяющимся изображением бельгийского короля разных пастельных оттенков.

Выйдя из супермаркета, я достал телефон, зашел в Твиттер и вновь отыскал Иэна, но потом, спустя мгновение, отключился от него. Было бы чересчур скоро: я не хотел показаться нетерпеливым.

Я заметил, что он следил за моими записями и время от времени вмешивался в мой разговор с каким-нибудь писателем, или литагентом, или другим редактором. Он судил об этих вмешательствах как о деле вполне правомерном – относился уважительно, но не перебарщивал с этим, уверенно, но без того, чтобы выглядеть невежественным, – так что они и не воспринимались как вмешательства. Это был в точности тот тип идеально выверенного подхода, что создает впечатление не требующего никаких усилий, что, наверное, далеко не так. Осмелюсь заметить, он часы тратил, сочиняя эти остроумные реплики и колючие замечания, которые никогда не были направлены против меня, разумеется (о, до чего ж хорошо вел он себя поначалу!). То были маленькие шедевры иронии и лаконичности. После одной особенно забавной записи, сделанной явно экспромтом, я ответил ему, и в тот же день попозже пришло его первое прямое послание мне. Я знал, что в нем будет сказано.

Издатель, у кого я работал, разместил на издательском сайте недвусмысленное уведомление, что рукописи рассматриваться не будут. Я получал, по меньшей мере, по три электронных обращения в день, начинавшихся со слов: «Привет, Ник…» Мой приятель, писатель Джо Кросс, как-то поведал мне, что думает о людях, начинающих свои письма с «Привет, Джо». Речь шла не о людях, считающих для себя возможным обращаться к нему по имени, Джо, а о тех, кто пишет «Привет» вместо «Уважаемый». Итак, начинались эти послания с «Привет, Ник. Я знаю, что рукописи вы не рассматриваете…» Но не сделаю ли я исключение, чтобы дать отзыв об их 400-страничной исторической саге? Не буду ли так добр взглянуть на их антиутопическую басню? Возможно, у меня найдется возможность пробежать глазами их сборник малой прозы, замаскированный под роман?

Они поразительно схожи, эти электронные послания, словно писавшие их приобрели абонентскую услугу или создали модуль творческого письменного обращения для магистерской диссертации о том, как обаять с головой погруженного в работу редактора. У большинства были когда-то литагенты, которые тащили этих авторов в литературу, бессвязно восхищаясь их романами, затем рассылая их по всем издательствам, откуда тех гнали в шею, и тогда писатели предлагали послать свои опусы в издательства поменьше, на что их агенты отвечали, что с «мелкими» они дел не имеют. Разумеется, не имели: для них в том не было никакой прибыли. Так что агенты были уволены (и, наверное, восторгались тем, что уволены), а писатели получили свободу обращаться к таким, как я, только для того, чтобы выяснить, что мы рукописи не рассматриваем, но мы же можем сделать исключение, не так ли? Для них? И это – невзирая на то, что ни один из них не взял на себя труд ознакомиться с подбором книг, над которыми я взялся работать.

У Иэна с его прямыми обращениями в Твиттере подход был иной. Он оставался серьезным, однако будто бы ему до того и дела не было. Полагаю, то было притворство, и дело ему было – и пребольшое. Только вот ведь какая штука: когда он рассказал мне самую малость о своем романе, сложилось впечатление, будто написан он был только для меня. Роман о Лондоне, сказал он. Это первое и самое важное. Еще он об отчаянии. И о прорехах в ткани действительности, которые, может, существуют, а может, нет. И географических картах, сказал он. И о шпионах. Шпионах? Да, шпионах, но они не так важны. Окей, сказал я. Я заглотнул крючок. Вопрос же ко мне был таков: умеет ли он писать? Существовал единственный способ выяснить это. Вот я и сказал, что он может обратиться ко мне по электронной почте, и я постараюсь взглянуть.

«Взглянуть» обернулось для меня прочтением всего произведения за два дня. С сомнением относитесь к тем, кто бахвалится чтением целых романов, пусть и коротких романов, в один присест. Это не чтение – это переворачивание страниц. Так же, как и написание романа за один месяц не писательство – это печатание на машинке. Через пару глав я принялся делать пометки: исправления, редакторские варианты. Вот до чего я был уверен, что сообщу ему о желании издать роман. Тот был настолько хорош, что автору пришлось бы порядком изгадить его в моих глазах, чтоб я передумал. Иэн роман не изгадил.

Уже решив, что я хочу издать роман, буквально извел себя, силясь уяснить, должен ли я его издавать. Вышагивал по квартире Джейн, взвешивая «за» и «против». В одном углу ее спальни на стойке балансировала женская голова манекена со стеклянными глазами и в рыжем парике. Я звал ее Джейн.

– Ты как думаешь, Джейн? – спросил я. – Иэна я в глаза не видел. Роман у него исключительно гнетущий. Он замкнут со всех сторон экзистенциальным отчаянием, и рассказчик глубоко несимпатичен.

Я помолчал.

– Да нет, ты права, – говорю. – Ведь и я всегда настаиваю: персонажи не должны обязательно нравиться, просто надо верить, что они существуют.

Я подправил парик на манекене, вглядываясь в стеклянные глаза. На нем болталось летнее платье Джейн, голубое, очень подходившее к стеклянным глазам, не то что к глазам Джейн – зеленым.

Я не подвергал сомнениям свою точку зрения на привлекательность (или непривлекательность) персонажей, но меня беспокоило, во что я, возможно, втягиваюсь. Широко распространено мнение, что принимать рассказчика за автора – это ошибка, и все же слияние Иэна со своим рассказчиком было именно тем, чего я страшился.

Что, если Иэн похож на своего рассказчика? Имело это хоть какое-то значение? Скажем так, да, я был склонен верить, что имело. Не вообще, а в данном конкретном случае. У себя в библиотеке я завел раздел, который назвал «Полкой охламонов», для книг авторов, до того самовлюбленных, что они просили издателя поместить на обложке книги свое авторское фото или писали для публикации какой-нибудь пустячок, требуя печатать его в окружении отрывков из писем своих поклонников, полка для авторов, до того убежденных в собственном величии, что отказывались «вылезать из постели меньше, чем за тыщу», когда их просили принять участие в какой-нибудь антологии, для авторов, что были сущими охламонами – охламонами для редакторов, охламонами для книготорговцев, охламонами для читателей. Сущие охламоны.

Был ли рассказчик Иэна охламоном? Уверенности не было, зато он из тех ребят, что не задумываясь продинамят любого. Мораль его не трогает, но аморален ли он? Он почти наверняка биполярен или, возможно, сам страдает от расстройства личности, что, может, и объясняет кое-что в его поведении, но оправдывает ли? Вел ли я себя как идиот, беспокоясь, что Иэн мог оказаться охламоном? Что он, возможно, писал о себе самом? Не то чтобы в этом было что-то плохое: я этим всю дорогу занимаюсь.

Я прошел в кухню Джейн и встал у раковины, с минуту глядя через окно в соседскую кухню. Вытащил наполовину заполненный биоразлагаемый мешок из мусорного контейнера и вынес его. На обратном пути подобрал почту, выбросив листовки с приглашением на совместные молитвы и ночные бдения в клубах, а также купоны компаний такси – прямо в утилизационный ящик в коридоре. Остальное принес обратно на кухню и бросил на стол. Мельком просмотрел письма, пока закипал чайник. Ничего для меня, ничего для Джейн. И где теперь эти люди, подумал. Неужто Служба Ее Величества по налогам и таможенным сборам с банками, энергокомпании и компании кредитных карточек, шлющие все это, так и продолжат их слать, пока кто-то не велит им перестать? Я налил чаю, но оставил его остывать на кухонной стойке. Встал у окна того, что называл передней комнатой, и следил за тем, как мамаши проходили со своими детьми, забрав их из начальной школы в конце улицы. Пошел во вторую спальню, где Джейн вдохновила меня создать себе мастерскую: маленький столик, ставший для меня рабочим, и конторский стульчик для машинистки, спасенный из мусорного контейнера. Опять вышел. На комоде на площадке (нижний ящик Джейн освободила, чтоб и я мог им пользоваться) стояла асимметричная ваза красного стекла высотой с фут, и так уж получилось, что в тот момент на нее падал свет из окна. Я вынул телефон и сфотографировал ее. Пока свет продолжал ласкать вазу, я обошел ее, отыскивая наилучший ракурс, и сделал немало снимков.

Поплелся обратно за свой стол с мыслями об Иэне. Теперь, думая о нем, я старался мысленно его представить (из-за связи с бельгийскими марками) похожим на короля Болдуина. Строгий пробор сбоку, очки. Пастельные тона.

Принялся за новое электронное сообщение.

«Привет, Иэн…»

Стер написанное.

«Уважаемый Иэн…»

Удалил и это.

«Иэн…» Откинулся на спинку своего стульчика и достал из кармана телефон. Открыл фотографии. Экран заполнили маленькие изображения красной вазы. Коснулся одного, увеличивая, а потом просмотрел всю серию, удаляя одни и оставляя другие. Когда же выбрал то, что понравилось больше всего, отправил его по электронной почте на свой ноутбук, потом сохранил снимок на флешке. Извлек флешку, закрыл ноутбук и убрал его со стола. У меня для него в спальне Джейн было потайное место.

Опустившись на колено, чтобы засунуть ноутбук между гардеробом и стеной, я взглянул на Джейн, ту, в рыжем парике и голубом платье, и приложил палец к губам: «Тс-с-с».

Я прошелся до главной дороге и повернул направо. Среди турецких ресторанов (художники Гилберт и Джордж каждый вечер в одно и то же время сидят в одном и том же), кафе и баров, где владельцу «МакБук Про» уготовано местечко у окна, я в конце концов отыскал «печать фото» и вошел. Час времени займет, сказали мне, так что я оставил там флешку, пошел пешком по Стоук-Ньюингтон-Роуд. Когда-то в 1980-х, студентом, я был частым гостем в том районе, где раз за разом посещал кинотеатр «Рио», тогда он представлялся эдаким порогом в никуда, полупустым, позабытым. В последние годы в нем стали появляться молодые люди с летческими усиками, обросшие бородами, одетые в брюки гольф и жилеты. Так же, как и в 1980-х, многие женщины носили комбинезоны, только теперь не из полиэстера, а из хлопчатобумажной саржи, все забрызганные красками. Здесь слышалась скорее французская речь, чем английская – с турецким и ямайским акцентом. Позже вечером молодые люди со всего Лондона выстраиваются в длинные очереди у безымянных дверей, ведущих в подвальные клубы.

Часом позже я вновь был на кухне Джейн, распаковывая пиво из винного и овощи с рынка. Еще я принес цветной снимок десять на восемь[50] красной вазы и дешевую рамку с зажимами из фотостудии. Отыскал у Джейн молоток с гвоздем и повесил фотографию в рамке над комодом на площадке, иными словами, за самой красной вазой. Не знаю, сможете ли вы себе представить такое: изображение чего-то по месту нахождения – позади этого чего-то. Не совсем позади, чтоб вещи видно не было, но выше по стене над и позади нее.

Джейн я об этом не рассказал, предпочел подождать и посмотреть, как много времени ей понадобится, чтобы заметить фото. Она пришла вечером домой и поначалу его не заметила. Я налил ей бокал вина и предложил передохнуть в передней комнате, пока я ужин подам.

– Если ты имеешь в виду гостиную… – сказала она.

Входя в комнату с едой, я увидел, что Джейн встала с дивана и разглядывала себя в зеркале над камином с восхищенным вниманием. Я, наполовину скрытый, задержался в дверях и любовался, как она оттягивала и ощупывала кожу под подбородком, которую привычно называла мне своим двойным подбородком. Я всегда уверял ее, что не понимаю, о чем она говорит, – и не понимал. У нее великолепная кожа, чистая, гладкая, совсем как у манекена, но Джейн несоразмерно сокрушалась о появлении признаков старения.

Меня не трогало, выгляжу ли я на свой возраст. Зато трогало не столько само по себе старение, сколько его неизбежное последствие. Смерть была уже не за горами и подступала все ближе. И дело было не столько в ее неизбежности в какой-то момент будущего, сколько в возможности ранней смерти, в особенности той, что можно избежать, а потому я постоянно бдительно следил за опасными признаками. Мне была невыносима мысль, что смерть сумеет одурачить меня и подкрасться, как раз когда я повернусь к ней спиной. Так, чтобы Джейн не подумала, будто я крадусь к ней из-за спины, я кашлянул, выдавая свое присутствие. Я опустил взгляд на миски-плошки, что держал в руках, но не раньше, чем увидел, как ее пальцы быстренько перебрались на лицо, смахивая воображаемую крошку туши для ресниц.

Кто, переваливши за пятьдесят, не изведал утрат? Я потерял отца, Джейн – мать, умершую очень молодой от прогрессировавшей болезни, когда Джейн едва вышла из подросткового возраста. Порой я задумывался, не выдает ли озабоченность Джейн старением ее особой тревоги по поводу той же или похожей прогрессирующей болезни, состояния неизлечимости. Она видела, как угасала ее мать: поначалу, в течение нескольких лет, медленно, потом стремительно. Что меня тревожило, так это то, что она предпримет, когда и впрямь обнаружит эти свидетельства.

– На вид пальчики оближешь, дорогой, – произнесла Джейн, когда я протянул ей одну из мисочек.

Ели мы в уютном молчании.

Наверное, больше тревожила утрата друзей. Рак груди унес самую давнюю из подруг Джейн. Опухоль мозга прервала жизнь одной моей приятельницы, но она уже была неизлечимо больна, когда я с нею познакомился, что в какой-то мере (во всяком случае, когда оглядываешься назад) было легче вынести, словно бы утрата с самого начала была вписана в сроки и условия приятельских отношений. Джейн отнесла грязную посуду на кухню и вернулась с десертом, дважды пройдя мимо комода на площадке. Если висящее изображение красной вазы позади красной вазы и было испытанием, то не тем, что определяло бы степень наблюдательности Джейн, а тем, что имело большее отношение к феномену дублирования, повторения. Могут ли, раздумывал я, возникнуть обстоятельства, в которых мы не сумеем заметить картинку внутри картинки, сюжет внутри сюжета.

– Что мы для Джо приготовим? – спросила меня Джейн.

Я тупо уставился в морскую глубь зелени ее глаз и почувствовал легкую тошноту, словно проваливался в какую-то пропасть. Ухватился обеими руками за ручки кресла, словно удержать себя хотел.

– Что случилось, дорогой? – долетел до меня голос Джейн.

– Не знаю, – ответил я. – То есть я забыл, что Джо придет.

– Ничего страшного, верно? Ты, должно быть, пригласил его.

Мы с Джо Кроссом дружим уже двадцать лет. Познакомились после того, как я написал ему о его рассказах, которые всегда были теми же самыми, но разными: я имел в виду, что они всегда были узнаваемо его, и действие их не только происходило в Лондоне, но во многом они рассказывали о Лондоне, хотя всякий раз и сюжет был другой, и персонажи другие. Ну, персонажи под иными именами, но многие из них во многом смахивали на Джо. И рассказы склонны были живописать сходно причудливую чепуху, случающуюся с типами вроде него. Он был из тех писателей, что мне по нраву – пользуются массой всякого происходящего в реальной жизни, а затем так перекручивают собранный материал, что и не поймешь, где заканчиваются собственные истории, а где начинаются истории их рассказчиков.

Когда небольшое издательство предложило Джо издать его первый роман, я заявил, что нам надо сделать ему авторскую фотографию. Мы отправлялись в длительные прогулки по Ист-Энду, и по Доклендсу, и вдоль реки, обходя знакомые ему места и пытаясь сделать приличный снимок. Беда в том, что он неизменно принимал вид, будто перед ним стоял готовый к расстрелу взвод с ружьями, а не я с фотоаппаратом. Вытягивался по струнке столбом и руки держал по швам.

– Я не знаю, что ему надо готовить, – сказал я Джейн. – Смешно, но мне никогда не удавалось залучить его поесть, где бы я ни жил – или проживал.

Я глянул на Джейн, и она улыбнулась мне. Спросила, что чаще всего мы с Джо ели, выбираясь в кафе (что мы делали не часто), и я ответил: карри, там, на Брик-Лэйн и в окрестностях рынка, вот, пожалуй, и все.

В тот вечер попозже я отправил Иэну сообщение по электронной почте, извещая, что намерен издать его роман.

Когда заявился Джо, я был на кухне в критической стадии готовки. Слышал, как Джейн впустила его и провела прямо в переднюю комнату. Я убавил жар, подхватил напитки со стаканами и рванул навстречу.

– Вы знакомы друг с другом? – спросил я, уже поздоровавшись с Джо.

– Уже несколько раз знакомились, – закатил глаза Джо, – а ты всякий раз об этом спрашиваешь.

– Я помню, – сказал я, улыбаясь Джо, тот услужливо хмыкнул.

Я глянул на манекен, что был перенесен в переднюю комнату, где и стоял в углу все в том же голубом платье и рыжем парике.

Несколько минут поболтали, потом я сообщил, что еда вот-вот поспеет, и Джо спросил, где можно вымыть руки. Джейн разъяснила ему, где туалетная комната, а я смотрел, как он, выходя, ненадолго оказался в обрамлении дверного прохода. Голова у Джо сзади выглядела по-иному, как и с любого другого ракурса. С затылка и по бокам он еще в восьмидесятых стригся коротко, так коротко, как можно только ножницами постричься – либо самому, либо у парикмахера, и череп его выдавался над шеей, создавая видимость какого-то выпяченного выступа.

Когда Джо вернулся, то посмотрел на нас обоих по очереди, и я заметил, что волос у него на голове (у него всегда спереди волосы были длиннее, не совсем как у «Бродячих кошек»[51], но нечто в том же духе) немного поубавилось с тех пор, как я видел его в последний раз.

– Ваза – прелесть, – сказал он.

Джейн на мгновение смешалась, потом улыбнулась.

– Благодарю вас! Так, старая вещица, я ее… и не вспомню, откуда она у меня.

Джо обернулся ко мне, насупившись. Я удерживал взгляд между ним и Джейн.

– Он говорит о… – начал я, но не договорил.

– Я говорю о том, что вы с нею устроили. Классика mise en abоme[52].

Джейн выразила недоумение.

– Спасибо, – сказал я, начиная сожалеть о своей затее.

– Извините, Джо, – произнесла Джейн, поднимаясь на другой уровень вежливости, как поступила бы, почувствовав, что сама зажата в угол. – Я не совсем понимаю. Догадываюсь, что это, видимо, из-за какой-нибудь затеи Ника, так? – И это, метнув в меня пристальный взгляд.

– Пойду лучше на стол накрою, – сказал я.

Когда я ушел, то слышал, как Джо принялся разъяснять Джейн значение термина «mise en abоme», и Джейн вышла на площадку взглянуть на вазу.

– Как я могла пропустить такое? – приговаривала она – громче и слегка с надрывом. – Почему это Ник мне не сказал?

Мы ели, усевшись вокруг кофейного столика, подхватывая курицу чана и бомбейскую картошку индийскими лепешками.

– Так сколько эта картинка уже здесь? – спросила Джейн.

– Со вчерашнего дня всего лишь.

– Не понимаю, как я могла ее пропустить. Ты должен был мне сказать! – укорила она, саданув мне под ребра, как бы игриво. Хм, вполне игриво, чтоб у Джо сложилось впечатление игривости.

– Так, – поднял Джо взгляд от пустой тарелки и перевел его на меня в явной готовности сменить тему, – как у тебя дела-то?

– Отлично. Только что нашел по-настоящему великий роман. Роман первый, но автор не желает, чтоб я представлял его как дебют. Он с севера, но не желает, чтоб его включали в категорию северных писателей. То и дело меняет дату своего рождения.

– Похоже, тяжкая работа, – сказала Джейн.

– Роман того стоит, – сказал я.

– О чем он? – спросил Джо.

– О Лондоне. Прорехах в ткани действительности. О кризисе. Личном кризисе. Еще шпионаж, но это как бы на втором плане. И о картах. Много всякой всячины про географические карты.

– Еще один для книжного клуба Ричарда и Джуди, – произнесла Джейн без тени улыбки.

Я потянулся и остатком лепешки подчистил карри с ее тарелки.

– Ты что?!

– Еще выпьем? – предложил я, вставая.

Вернулся с двумя бутылками пива и початой бутылкой вина. Разговор велся о повышенном давлении Джо.

– Полагаю, я мог бы бросить, – говорил он, – но из этого вовсе не следует, что я слишком много пью.

– Мне унести это обратно? – спросил я, убирая пиво, которое готов был предложить гостю.

– Ха-ха, нет. Давай сюда.

– Твое здоровье, – сказал я, и мы звонко чокнулись бутылками.

Когда Джо ушел, мы отнесли всю грязную посуду на кухню.

– Я помою. Ты отдохни, – сказал я.

– Это мое место. Мне и мыть, – возразила Джейн.

Мыть стали вместе, несколько минут – молча. Джейн вымыла сковородку и поставила ее на попа в сушку. Я взял ее, чтобы вытереть.

– Посуду можно оставлять в сушке, пусть стекает, – сказала она.

– Вообще-то… – начал я, подхватив кончик кухонного полотенца и стирая им остатки грязи внутри сковородки. Я сознавал: мне разом хотелось дать понять Джейн, что после нее в сковородке осталась грязь, и одновременно не хотелось, чтоб она узнала об этом.

Она бросила свои дела и устремила на меня проницательнейший из своих взглядов. Я продолжал вытирать сковородку внутри. Остатки пригорели, и нужно было постараться. Я потянулся еще за одним концом полотенца, а Джейн взялась вскрывать рулон бумаги у меня под рукой, потом убирать рулон от меня подальше, ухватившись за сковородку, которую я держал в руках, но я не выпустил, и мы ненадолго втянулись в войну кто-кого-перетянет. В конце концов я уступил, и Джейн швырнула сковородку обратно в раковину, откуда донесся – едва различимо, но безошибочно – приглушенный звук разбившегося под водой стекла. Мы оба уставились на грязную воду.

– Черт, – вырвалось у меня. – Извини. Виноват.

– Не бери в голову, – сказала она, повернувшись лицом к окну. На соседской кухне напротив женщина закончила мыть кастрюлю и передала ее стоявшему рядом мужчине, который, взяв кастрюлю, принялся вытирать. – Это старые стаканы.

– Но я, похоже, бью их по одному в неделю.

– Не важно.

Мы оба застыли на какое-то время, как манекены, пялясь на соседей, которые мирно и на пару занимались мытьем посуды.

– Послушай, – сказал я, – извини, что я не рассказал тебе про картинку. Или хотя бы спросил. Следовало бы спросить тебя, не важно, рассказал или нет.

– Подумаешь, делов-то, – отозвалась она.

Хотелось спросить: если и делов-то нет, то отчего начинает чудиться, словно – есть.

Ярким безоблачным днем я приехал на поезде в городок в графстве Суррей, больше всего известный своей школой-интернатом. Я, хотя и не бывал там никогда прежде и возле станции не было указателя, где находится школа, сразу зашагал вперед и, лишь когда подумал, что, возможно, иду не туда, обогнул поворот – и вот она, слева от меня, викторианская фантазия готических башен, шпилей и горгулий в песчанике светлых тонов, сияющем поразительным теплом в холодный день.

Учитель английского языка, м-р Уэйкелинг, встретил меня и повел в библиотеку, а оттуда в комнату с высоким потолком, отделанную панелями темного дерева и уставленными в каре столами. По трем сторонам этого квадрата сидели две дюжины сообразительных на вид учеников, лет, наверное, 14–15. М-р Уэйкелинг представил меня, напомнив, что после группового занятия им нужно собраться в классе Мэри Олив[53], где он будет представлять писателей, вошедших в список финалистов конкурса на лучший рассказ о призраках, на котором я выступил судьей от школы и где я объявлю победителя.

После ухода м-ра Уэйкелинга я задал молодым людям несколько вопросов и выяснил, что в классе находятся два писателя-финалиста, но что оба они позже придут в класс Мэри Олив читать свои произведения. Поскольку ученики работали над заданием, я открыл свой ноутбук. В то утро я вернулся к роману Иэна, до этого пару недель пришлось заниматься другими делами. Я дошел до того места, где рассказчик, Уайтхед (имя его мы так и не узнаем, только то, что оно начинается с Р), исповедуется в сексуальных фантазиях в отношении девочки-подростка, которую видит в школе обучения собак. Я говорю «исповедуется», но в романе Иэна и тени исповеди нет. Так, очередная подробность нечистой и гнетущей жизни рассказчика. Нечистой и гнетущей – в какой-то мере, зато в высшей степени захватывающей для читателя. Этим-то роман Иэна и поражал: материал неприятный, но не возникало желания бросить чтение, частично, наверное, и из-за отсутствия нравственного подтекста.

Я пометил себе спросить Иэна, не хочет ли он уточнить возраст девочки-подростка, чтоб получилось, по крайней мере, в рамках закона, выпало ли рассказчику половое сношение с ней, но, читая дальше, я понял, что автор хотел, чтоб было неопределенно. Неопределенность входила в его стиль.

Я поднял взгляд от экрана на учеников в классе. Смесь мальчиков и девочек, они были примерно в том возрасте, который я вообразил себе для подростка в романе Иэна.

Когда присутствуешь на сборищах писателей, редакторов, литагентов и иллюстраторов – плюс поклонники, – и участвуешь в обсуждении тем из мира литературы, один вопрос пробьется с предсказуемым постоянством: «Есть ли нечто такое, о чем вы не стали бы писать?» Как и: «Существуют ли какие-либо табу? Что для вас табу?» Для меня тема секса с детьми лежит где-то там, куда я как писатель не пошел бы, только неведомо почему я бы с большой радостью отправился туда как редактор.

Замечая, что большинство молодых людей в классе перестали писать, я объявил, что остается всего две минуты, а затем нам предстоит перейти к следующему упражнению.

Классом Мэри Олив было укромное пространство среди темного дерева, где стояли два баронских кресла с высокими спинками (меня пригласили сесть в одно из них) лицом к нескольким рядам складных стульев. На них сидели мальчики, девочки и учителя, еще больше их стояло позади и по сторонам. Когда я только начинал, такое событие сделало бы меня взвинченным еще за несколько дней до начала.

Обратив внимание, что пять финалистов были мальчиками-девятиклассниками, а одна – тринадцатиклассницей, я поделился с м-ром Уэйкелингом мыслью вручить два приза, поскольку стоило ожидать, что семнадцатилетняя девушка пишет лучше, чем отстающие от нее на четыре года обучения мальчики. Вручили мы приз за самый впечатляющий рассказ о призраках и приз за самый оригинальный сюжет. Я разбирал все рассказы и, к удивлению своему, все говорил и говорил и, как неизменно у меня получалось, влезал во все большие и большие подробности, сбивался с мысли и возвращался к сказанному, потом вымучивал шуточки, которые воспринимались не очень, учителя из вежливости встречали их сдержанным смехом. Удивляясь себе, я заговорил даже о романе Иэна и, говоря, вспомнил, что не позаботился еще об одном важнейшем деле при издании книги: не нашел кого-нибудь, чтоб сделать похвальную цитату на обложку. Не знаю, что заставило меня думать об этом в такой момент, но теперь только об этом я и думал. Я вернулся к более подходящим темам, возможно, довольно резко после столь беспорядочного выступления, и завершил его.

Мероприятие закончилось. Библиотекарь предложил подбросить меня до станции, и я согласился. Вечер был чрезвычайно холодный, и мне хотелось как можно скорее вернуться в Лондон, где грезилась возможность позднего ужина с Джейн. Выйдя у станции, я направился к подземному переходу, ведшему к платформе, откуда отправлялся лондонский поезд, и вдруг почувствовал вибрацию у себя в кармане. Звонил Стив, близкий друг, с кем я обычно общаюсь посредством электронной почты и эсэмэсок. Я подивился, но не подумал сразу о плохой вести. Я ответил, Стив поздоровался и спросил, как у меня дела, а потом спросил, слышал ли я про Джо. Он не хотел, чтоб я об этом из Фейсбука узнал, пояснил он.

Позже я подумал о том, каких трудов стоило тогда Стиву позвонить мне, и, наверное, о том же уведомить других наших общих друзей. Сколько времени понадобилось ему в разговорах, чтоб сообщить именно то, из-за чего он за телефон взялся? Когда бы он о том ни заговаривал, в разговоре это всегда было слишком рано. Надо было высказать вещь до того абсурдную, что затяжка еще на два-три предложения не делала ее более вразумительной, ни в коей мере не ослабляла ее воздействия. «Джо мертв». Он так сказал? Возможно, нет. Наверняка нет. «Джо умер». Скорее так. Так, похоже, предполагается какое-то действие Джо. Он не был просто мертв: он умер. Подходит. «Джо умер прошлой ночью». Или: «Джо умер ночью». Нет, Стив сообщал мне об этом вечером следующего дня. «Ночью» не имело бы смысла. Та ночь давным-давно прошла. «Джо умер ночью, прошлой ночью». Слишком много «ночью». Давай попроще. «Джо умер прошлой ночью. Джо умер». Может, в конце концов: «Джо мертв».

Как закончить такой разговор по телефону? Как, для начала, вообще в таком разе смелости набраться и позвонить? Есть ли у тебя все необходимые сведения? Звонить кому-то, чтобы сказать людям такое, что высказанное тобой их ошарашит. Они вопросы станут задавать. В ожидании, что у тебя будут на них ответы.

Я вышагивал по платформе маленькими шажочками и задавал Стиву вопросы, на которые у него не было ответов. Я рассказывал ему, когда в последний раз видел Джо, а он рассказал мне, когда он видел его в последний раз. Мы говорили об ударах, разрывах сердца и синдроме внезапной смерти. Ни он, ни я не упоминали самоубийство – не потому, что нам духу не хватало, а потому, что мы оба знали: это не оно, невозможно, чтоб это было правдой. В какой-то момент разговора я глянул на табло с расписанием у меня над головой и увидел, что до следующего поезда на Лондон у меня остается пятнадцать минут. Вполне хватит, чтобы закончить разговор, ведь наверняка? Я и в самом деле так подумал? Я знал, что не хочу вести этот разговор в поезде. И еще я знал, что хочу оставаться на этой платформе (не той платформе), пока разговор не кончится, так как – попади я в подземный переход – сразу сигнал пропадет.

Как-то все же мы завершили разговор, и я пошел к переходу. До поезда у меня оставалось еще пять минут. Джо иногда писал о поездах, вокзалах и станциях. Он никогда не водил машину – полагался на поезда. Поезда метро, надземки, пригородных линий. Сходя по лестнице в переход, в котором я окажусь под путями, я замечал детали стены впереди себя у конца лестницы. Что-то заставляло меня вглядываться в эту стену, словно бы на ней был ключ к тому, что я чувствовал в тот момент, оно словно помогло бы мне уяснить смысл услышанного. Цвета – серебряный, оранжевый, белый, зеленый, текстура – и сухая, и влажная. Белая стена и зеленые пятна мха и плесени. Ржавые подтеки стекающей воды. Оранжевые перила под стать оранжевой раме в углу со вставленным зеркалом «рыбий глаз», полезное изображение которого загорожено от всякого, как и я сам, спускающегося по ступенькам каким-то странным электрощитом, приделанным к смежной стене. Единственный серый кабель, выходящий сверху из этого щита и пропадающий в стальном кожухе, который тянется поверх двух смежных стен, затем делает поворот на девяносто градусов и падает отвесно, пока не доходит туда, где может опять повернуть на девяносто градусов и через стену пройти в то отделение перехода, что под путями.

Давай-давай. Листай дальше. Я всего лишь рассказываю тебе, что видел. Возможно, это важно. А может, и нет.

Я торопился пройти эту часть перехода, обходя лужи от капавшей с потолка воды. Стены были испорчены во многих местах, штукатурка отходила прокаженными кусками, словно бы что-то силилось пробиться сквозь нее наружу. Когда я добрался до другого конца и взошел по ступеням на платформу, поезд подходил к перрону. Я ждал, пока он остановится. Открылись двери, выпуская пассажиров. Я взобрался на площадку и прошел в конец вагона. Смотрел на некое очертание, возникшее между двумя дверями перехода из вагона в вагон, с человека в ширину, и на секунду вдруг промелькнул в памяти образ Джо, стоявшего в том дверном проходе передней комнаты спиной ко мне несколько коротких недель тому назад. С тех пор я его не видел. Даже не говорил с ним по телефону. Общались ли мы по электронной почте? Уверенности не было. Могло так быть, что он мне сообщение прислал, а я не ответил? Могло. Нашел место, сел, достал телефон и проверил сообщения в почте. Залез в «отправленные» в надежде отыскать свое последнее сообщение ему, но и таких не мог отыскать, а через пару минут после отправления со станции у меня пропал сигнал. Оставалось только либо в окно смотреть (и видеть в нем самого себя, уставившегося на меня из загородной тьмы), либо обращаться к узкой раме перехода между вагонами. Я не желал обращаться к ней. Мне не было радости в обращении к ней. К силуэту. К узкости. Когда сигнал восстановился, я послал Джейн эсэмэску, и вот она, уже на вокзале Ватерлоо, встречает меня. Мы пошли в ресторанчик поблизости и славно провели время, только, сколько ни выказала она мне доброты, как ни поддерживала меня, ощущения, что именно в этом я и нуждался, не было. Я не понимал, что нам полагалось делать или как мне полагалось вести себя.

Первые два дня я старательно избегал заходить в Фейсбук и целиком ушел в редактирование романа Иэна. И все равно отставал. Печатник требовал рукопись для набора и верстки через несколько дней, а я все еще в своем втором заходе торчал на второй главе. Главы были весьма длинными, а после первого прочтения на полях первых двух я не оставил никаких замечаний. То было моим оправданием. Плюс, хотя я старательно избегал Интернета, все ж просматривал в почте все поступавшие сообщения и отвечал на те, что касались Джо, в том числе и на просьбу редактора какого-то журнала, попросившего меня написать о Джо. Дело в том, что мне очень хотелось узнать, что произошло. Нам всем хотелось, всем друзьям Джо.

К средине дня я вышел из дому пообедать где-нибудь. На Далстон-стрит я перебирал варианты, учуяв доносящийся с рынка через дорогу сладковато-острый аромат. Переходя улицу на светофоре, краем глаза уловил поворот головы. Под бритву стриженные затылок и бока, выпяченным выступом выдающийся над шеей череп. Человек скрылся в толчее рынка, я дернулся назад, не удостоверившись, нет ли машин. Мотоцикл вильнул вокруг меня, сидевший на нем со всей силы давил на бибикалку и при этом во всю глотку изрыгал на меня проклятия. Когда же я оглянулся на рынок, Джо уже исчез.

Я зашел в торгцентр, прошел в супермаркет и тут же позабыл, куда и за чем шел, а потому бродил в ожидании, когда память вернется ко мне. Кончилось тем, что я, подобно Фрейдову человеку в чужом городе, которого всегда заносит в район красных фонарей, оказался у стойки с консервированными супами.

Вернувшись в дом Джейн, отпер входную дверь и наступил на доставленную почту. Подобрал ее и, не рассматривая конверты, бросил всю в утилизационный бак. На кухне опорожнил банку овощного супа в кастрюлю, добавил туда во время готовки черного перца, острой соевой приправы, чешуек чили и порошка карри. Вылил суп в тарелку, положил кастрюлю в раковину и принялся есть у себя за столом, поглядывая на роман Иэна и думая о Джо. Мысли о нем все время сводились к одной: в этом нет никакого смысла, в это просто невозможно поверить, это слишком сбивает с толку. Может, это три мысли, но все они казались мне одной. Казалось, словно бы жизнь – это рассказ, и автор наплевал на фабулу, что не совсем годилась, мешала острому чувству неверия.

Где-то после трех я послал Иэну сообщение. Складывать его мозаику при первом прочтении мне доставляло удовольствие, но я не слишком старательно вдумывался в нее, теперь же, похоже, нужно было вникать. Я надеялся, что при втором прочтении приду к решению, что тайне можно оставаться и не разгаданной. Сюжетная линия шпионажа вилась вокруг фальшивой компании по изготовлению географических карт под названием «География»[54], которая действовала по нескольким адресам в разных концах Флит-стрит.

«География» была подлинной компанией, – написал я ему. – У нее на самом деле были – в разное время – конторы в домах 55, 63, 111 и 167 по Флит-стрит. Не уверен, что полностью понимаю зачем – или как – вы используете это. Это существенно?»

Сообщение я отправил прежде, чем успел удалить его. Воображал себе, как возразит на него Иэн, наверное, просто на последний вопрос, на употребление слова «существенно».

Закрыл ноутбук, внушая себе, что нужно дождаться ответа Иэна, прежде чем продолжить работу над романом. В спальне Джейн, пряча ноутбук, я поглядывал на манекен и заметил, что на нем другое платье, серое, помнится, купленное мною в модном бутике; осмотрел книги на полках, а потом пожалел об этом. Снял с полки второй роман Джо, который дал почитать Джейн. Раскрыл – и увидел на титуле надпись, сделанную Джо для меня.

«С благодарностью за твою помощь и поддержку. Всего наилучшего ххх». Пришлось присесть на краешек кровати Джейн. Я уставился на книгу, которую держал в руках, а потом поднял голову. На какой-то миг наши взгляды с Джейн-манекеном сошлись, прежде чем я отвел свой в сторону.

Иэн не ответил ни в тот день, ни на следующий. Я сделал в уме нужную закладку и продолжил редактирование. Еще я заглянул наконец в Фейсбук и потерял весь день. Читал все посты и комменты подряд. Отметил, как много народу выставило посты, кто их выставил и сколько «лайков» они получили. Мне выставляться не хотелось, потому как не хотелось чувствовать себя участником какого-то состязания в изъявлении своих близких отношений с Джо, в выражении величайшего чувства утраты, в желании отхватить больше всего «лайков». Обычно мне не по себе видеть, как люди пишут в Интернете о смерти своих родителей или своей собаки. Если честно, я ничего этого не читаю (пошли они ко всем чертям с матерями со своей жалостью к себе и пошли ко всем чертям их собаки) – и никогда не комментирую. Умри мой отец на двадцать лет позже, я б и не подумал извещать об этом в Фейсбуке. Это дело вкуса. И здравомыслия. Но я не осуждал наших общих друзей, написавших о Джо, и неизбежным было то, что я последую их примеру, пусть и неуклюже. Вот я и написал что-то скоренько и вышел из браузера, потому как последнее на свете, что мне хотелось бы увидеть, был чей-нибудь «лайк» под тем, что я написал.

Прогулка вдоль канала в Хакни не принесла мне ни отдохновения, ни возможности подумать обо всем хорошенько: все внимание пришлось сосредоточивать на том, чтобы не оттеснил меня с дорожки вдоль канала нескончаемый поток мотоциклов, бегунов и прогуливающихся парами. Все же должно оставаться место еще и для решительно настроенного flвneur[55]. На подходе к Бродвейскому рынку я видел, как люди переходили над каналом по мосту, и среди них заметил мужчину с малость поредевшей шевелюрой и обритыми волосами по бокам головы. Потом люди прошли мимо перед ним, а потом, когда они скрылись, он тоже скрылся или стал невидим с места, где я находился. Чтоб в том месте уйти от канала, нужно было дважды пройтись назад по трапу шириной пятнадцать-двадцать ярдов[56], затем повернуть назад на 180 градусов. Я бегом одолел трап, пока добрался до улицы, Джо (или мужчина, похожий на Джо) затерялся в толпе ранних вечерних прохожих и выпивох, собравшихся после работы, невзирая на зимнюю стужу, возле многих пабов.

Я крутил головой, разглядывая двери и сборища гуляк у ресторанов, клерков, сочащихся из своих контор и тянущихся к продавцу жареных каштанов. Как раз когда уже готов был бросить это, я увидел голову знакомой формы, удалявшуюся от меня между выгуливавшим собаку и мужчиной, толкавшим по переулку мотоцикл к автобусной стоянке.

– Иэн! – крикнул я, но он не обернулся.

Я пробежал несколько шагов, и он начал оборачиваться на звук моего преследования. У этого мужчины волосы были острижены коротко по всей голове. Ни даже намека на шевелюру. Встал ко мне лицом, готовый к драке. Я резко остановился.

– Прошу прощения, – сказал. – Я принял вас за своего друга Джо.

– Вы уж к чему-то одному придите, черт вас побери, – заворчал он. – Вы Иэна кликали.

– Разве?

– Ну да.

– Прошу прощения. Я имел в виду Джо. Вы не Джо. Вы похожи на моего друга Джо. Или со спины похожи. Я прошу прощения. Послушайте, я ошибся.

Мужчина скривил верхнюю губу, обнажая крохотные зубы, и тряхнул головой: мол, отвали. Невесть почему рука моя потянулась и тронула его за плечо.

– Отвали, приятель, – буркнул он уже спокойнее, и все ж я почувствовал, как напряглось его плечо от моего прикосновения, и резко опустил руку.

– Прошу прощения, – вновь выговорил я.

Глаза его сверкнули.

– Слышь, приятель, – произнес он, придвигаясь ко мне и понижая голос, придавая тому больше угрозы. От него пахло дымом и чем-то сладким. – Тебя нет, и дружка твоего нет. – Потом он уперся обеими руками мне в грудь, с поразительной силой пихнул назад и ушел.

Я поднялся на ноги и смотрел ему вслед, от потрясения и возбуждения меня шатало.

Иэн наконец-то ответил на мое послание в тот день с утра, только что не шифровкой: в его сообщении не было текста, была лишь ссылка на статью о разногласиях между Раймондом Карвером[57] и его редактором Гордоном Лишем[58]. Отсутствие текста давало мне право на собственный вывод, который казался весьма ясным. Карвер считал, что Лиш чересчур вмешивается. Иэн хотел, чтобы я оставил в покое его прозу, перестал пытаться доработать его недоработки.

Все они располагались в паре минут ходьбы друг от друга, четыре места бывших флит-стритских контор компании «География лимитед». Первым я нашел дом № 167, большое безликое административное здание на северной стороне улицы, прибежище самых разных деловых контор. Дома на Флит-стрит пронумерованы последовательно, с пренебрежением к правилу о нахождении четных и нечетных по разные стороны улицы. Прямо через дорогу напротив дома № 167 находились дома № 55 и № 63; в первом располагался престижный ростовщик с низкопробным электронным адресом на вывеске (когда я проверил его в Интернете, то попал в несколько более презентабельную фирму, занимающуюся продажей драгоценностей, в Колчестере), а во втором – оптик. Меньше минуты пешком вправо, опять переход на северную сторону улицы – и дом № 111, точнее место, где должен быть дом 111. Громадный дверной проем увенчан фризом с изображениями пары херувимов по обеим сторонам увитого гирляндами глобуса и резными фигурами: дом 110/111 ныне объединен большой витриной бара-эспрессо. Справа от него сетевая бутербродная, которая, по данным Интернета, занимает дом № 109, тогда как слева от № 110/111 находится японский ресторан (тоже сетевой), занимающий опять-таки дом № 109 (опять-таки в соответствии с моими поисками). Бар же эспрессо, тем временем находящийся между бутербродной и японской сетью, находится, как считается, в доме 110.

Все это, неудовлетворительное и противоречивое само по себе, заставляет предположить, что закусочная сеть съела японскую или, наоборот, что дало им право на общий адрес, левая же часть дома 111 все еще никому не приписана. Справа от бутербродной, как я уже успел убедиться (в доме № 108), обосновалась оптическая фирма «Вижн экспресс». Ясно, что в ту сторону номера домов обозначаются в правильном порядке. Я оперся спиной о узенькую полоску стены между двумя лавками, торгующими мобильными телефонами на южной стороне улицы, и проверил свою почту. Все еще ничего стоящего от Иэна.

Попробовал действовать по-другому и поискал в Интернете дом 111 по Флит-стрит. Ответы пришли прозаические: служебные конторы. Однако северная сторона оставалась загадкой. Между японским рестораном и обувным магазином, в доме № 120, имелся проулок (Поппинс-Корт), въезд в который перекрывали три бетонных столбика. Так где был дом 111? Не говоря уже о номерах со 112 по 119.

У меня в кармане слабо зажужжал телефон. Красный сигнал появился в иконке «почта». Сообщение от Иэна. Я вошел в почту, открыл его послание среди входящих. В нем значилось просто, но совершенно непонятно:

«ДЛ-ККК».

Я уставился на экран телефона, стараясь постичь смысл Иэнова послания. Ошеломленный, поднял голову и посмотрел прямо перед собой. Люди потоком шли мимо в обе стороны – мутное разноцветное пятно и неумолчные обрывки бесконечных разговоров, пронизанные запахами начинок бургеров и сэндвичей, терпких духов, сигарет, печенья, выхлопных газов, а откуда-то из неподалеку приплывал сладкий аромат жарящихся каштанов. Казалось, невозможно что-то разглядеть сквозь все это: эти красные автобусы, черные такси, белые фургоны, весь этот коловорот курьеров и мотоциклов, сквозь соответствующие потоки людей в дальнем конце улицы, вырвать из этого ту самую отличительную форму головы, владелец которой нырнул в Поппинс-Корт и зашагал прочь от меня.

Людское море расступилось, и я шагнул на проезжую часть.

Врачи сообщили, что мне повезло (без трепа), а в полиции известили, что, по показаниям свидетелей, раздался короткий взвизг мотоциклетного свистка. Да, он и мне по ушам тоже вдарил. Есть мотоциклисты, которые используют свисток в качестве сигнала, но таких немного. Мотоциклист не остановился – это я его остановил, но он опять уселся в седло и укатил прочь. В полиции заявили, что надеются поискать поврежденный мотоцикл, и тогда им будут легче поймать седока, но я решил, что либо в них говорит доброта, либо они попросту издеваются.

Как-то я умудрился ничего у себя не сломать. Даже на телефоне моем всего лишь маленькая трещинка появилась на глазке фотокамеры. Имелись, однако, рваные раны, плечевой вывих и, возможно, сотрясение мозга. Меня уложили на обследование. Был упомянут отзыв психиатра. Я спросил, не потому ли, что я настаивал на том, что видел ангелов, поскольку я имел в виду только бетонные столбики – последнее, что помню: перевернувшимися до того, как все покрыла тьма. Мне сообщили, что оттого, что я вышел на дорогу прямо перед автобусом. Автобус катил на расстоянии двух машин от меня, но все-таки.

Я попросил связаться с Джейн, но ее не смогли разыскать. Сказали, что номер не отвечает. Я ответил, что мне моя работа нужна, не мог бы кто сходить в дом моей подружки и взять ноутбук. Мне ответили, что, возможно, раздобудут зарядное устройство для айфона.

Я послал Иэну сообщение с предложением встретиться. Сообщил, где меня найти. Ответа я не ждал – и не получил. Я воспользовался своим свежезаряженным телефоном, чтобы еще раз и повнимательнее разобраться с «Географией», и вышел на форум коллекционеров и любителей географических карт, на котором какой-то пользователь задал вопрос о недатированной карте, а в одном из ответов сообщалось, что «География» если и датировала свои карты, то делала это кодом. Код требовал пронумеровать буквы в слове «КАМБЕРЛЕНД» от одного до десяти. Так, если вы понимаете, к примеру, буквы М.РМ в левом нижнем углу карты означали март 1963 года.

Это побудило меня подумать (времени подумать у меня было полно), я вновь взглянул на послание Иэна, что силился разгадать как раз перед тем, как ступить на проезжую часть улицы.

ДЛ-ККК

Я еще раз проверил в Интернете и решил, что Иэн, наверное, не побеспокоил меня известием о существовании некоего «Детройт-Лэйкс: коммьюнити и клуб культуры».

Зато, применив код «КАМБЕРЛЕНД» в обратном порядке, получил 107–111, а когда посмотрел дома 107–111 по Флит-стрит, то выяснил, что служебные конторы дома № 111 на деле являются служебными конторами домов 107–111, и, не глядя, понял, что войти туда можно через ничем не примечательную дверь дома № 107.

И еще одно я выяснил с помощью своего телефона: Джо умер от субарахноидального кровоизлияния[59]. Того редкостного случая, о каком и не помышляешь.

В прихожей Джейн скопилась куча почты. Некоторые письма отбросило к стене, когда я открыл входную дверь. В квартире было холодно, молоко в холодильнике свернулось. Я врубил водонагреватель и приготовил себе зеленого чаю.

Извлек из спальни ноутбук, повременив немного, проверяя, на месте ли манекенная Джейн. На ней по-прежнему было серое платье из модного бутика. Парик малость скособочился – в который раз. Поправив его, я улыбнулся. Открыл гардероб Джейн. Все как будто нормально. Верхние ящики комода на площадке все еще были забиты кофточками, майками, колготками и нижним бельем.

Я потерял массу времени. Редактировал не покладая рук. Почувствовав приближение головной боли, глотал пригоршню таблеток и продолжал работать. Все таинства Иэна я оставил неразрешенными и – в духе картографов, которые намеренно вносят ошибки в свои карты, чтоб подловить плагиаторов, – допустил троякое написание одного конкретного термина: «литподенщик», «лит-подёнщик» и, наконец, правильное – «литературный поденщик».

Скинул по почте отредактированную рукопись печатникам, и те через пять минут ответили, интересуясь, долго ли я буду тянуть с обложкой. Я отправил им рекламку, сочиненную мною несколькими неделями раньше и дожидавшуюся одобрения Иэна. Да черт с ним!

Печатники опять мне ответили: «Ждем только цитаты на обложку». И вот что я им отправил: «Эта призрачная повесть о смерти, неуемном желании и заблуждении заставит вас гадать и догадываться до самого конца… и после. – Джо Кросс».

Я закрыл ноутбук, встал и потянулся, что было промашкой. Плечо мое все еще болело. В трубах и радиаторах раздавались ободряющие звуки, но в квартире, похоже, не делалось теплее. Я набрал номер Джейн, но в ответ даже гудка не раздалось. Я прошел в прихожую, сгреб в охапку всю почту и понес ее обратно наверх. Занес всю кипу в спальню Джейн и сбросил на одну сторону постели. Сам улегся на другой.

Повернулся на бок и приподнялся на локте.

– По-моему, лишь мы с тобой теперь и остались, Джейн, – вздохнул я.

Ее стеклянные глаза сверкнули отсветом от окна.

– Может быть, – кивнул я. – Может, ты и права.

Я поворошил кучу писем. Писем для неприкаянных людей.

– Может быть, найдется здесь что-нибудь и для меня, – сказал я.

Анджела Слэттер

Анджела Слэттер удостоена Мировой премии фэнтези, пяти австралийских премий «Ауреалис» за произведения фантастических жанров, она единственная из австралийцев, получившая Британскую премию фэнтези. Выпустила в свет шесть сборников рассказов – в том числе Sourdough & Other Stories («Закваска и другие рассказы»), The Bitterwood Bible and Other Recountings («Биттервудская Библия и другие повествования»), получила степень доктора философии, писательскую стипендию Квинсленда, ведет работу независимого редактора и временами обучает писательскому мастерству. Ее повести «О скорби и таком («Tor.com»)» и «Потрошитель» (включены в «Ужасологию» издательства «Джо Флетчер букс») были напечатаны в 2015 году, то же издательство выпустит в свет ее первый роман, Vigil («Бдение»), и собирается издать его продолжение, Corpselight («Трупный свет»).

Она пишет в блогах обо всем блестящем, что привлекает ее взгляд, в www.angelaslatter.com , а найти ее можно в Твиттере по @AngelaSlatter.

«Должна признать, что, когда Конрад спросил, не смогу ли я написать что-нибудь для «Неприкаянных писем», он застал меня в идеально подходящее время. Я только что осознала, что посылка с парой довольно дорогих серег, которую я отправила в подарок лучшей подруге, не дошла и, по сути, так никогда и не дойдет. Меня охватил праведный гнев. «Да, – подумала я тогда, – уж я-то сумею написать кровавую сагу о пропавшей почте. Мерзавцы!» Когда же я получила запальное «неприкаянное письмо» для моего рассказа, то должна также признать, что забыла про данное себе слово и лишь некоторое время спустя вспомнила. Но, в конечном счете, мысли, застрявшие во мне, были о самоидентичности, идеях, навязываемых нам, о том, к чему мы испытываем привязанность нездоровую, или, наоборот, о тайнах, хранимых людьми, что могут оказаться совершенно неожиданными и негаданными, а еще о том, как любовь может вспыхнуть в самых странных местах. Не уверена, что первоначальный мой гнев в полной мере попал в русло «Как управлять переменами»… хотя, возможно, и попал – он просто превратился из моего в Эвин. Наверное, у нее в ярость впадать было побольше причин, это надо признать со всей честностью».

Анджела Слэттер

Как управлять переменами

«Центр перераспределения почты» – так теперь полагалось Эве называть это. Ей был ненавистен вид такой надписи на ярлыках, которые она штемпелевала в подсобке. «Перемены – вот единственная постоянная», – любил бормотать вполголоса ее отец в тех редких случаях, когда решал, что мудрость потребна. В те редкие случаи, когда он бывал дома.

Эва предпочитала старое название.

«Канцелярия мертвых писем» – это, казалось, волновало больше, в этом было больше поэзии, сущности. Как будто она имела дело с предметами искусства, ископаемыми, вещами, в которых некогда пульсировала энергия возложенной на них задачи: переносить сообщения от одного человека к другому. И она была звеном в цепи, что опекала их, пусть всего лишь маленьким звенышком. Смотритель, патологоанатом, старающийся докопаться, что помешало письмам сделать свое дело, можно ли хотя бы некоторым из них дать еще один шанс: возможно, цифры в индексе перепутаны, не указан адрес пересылки, почтовый сбор не оплачен – глупые пустячки, какие легко исправить, если она немного в том покопается. М-р Бурсток то и дело указывает, что это не ее дело: «Просто шлите их к специалистам».

Что бы ни приходилось ей отсылать в белфастский ЦПП, всегда возникало ощущение поражения: это низводило ее до гробовщика, неспособного делать ничего другого. И всегда воспринималось как провал, только она выучилась уживаться и с этим. Иногда попросту ничего нельзя было поделать.

Перемены – единственная постоянная, да только это не значит, что это ей должно нравиться. Впрочем, после реорганизации она по-прежнему проводила большой кусок своего дня в том же здании, пользуясь на входе той же карточкой-ключом, проводя ею по той же щели, что и десять лет назад, – невелика разница. Самым большим (и наихудшим) из нововведений был м-р Бурсток, которого наняли для «рационализации дел» и два месяца назад поставили на место миссис Эрроусмит, старой управляющей.

Эва была вполне уверена: в рационализацию дел не входило то, что он дважды в день заявлялся к ее рабочему месту (порой и чаще), склонялся так низко, что грудью упирался ей в затылок, и путал ее мягкие каштановые локоны. Не включало в себя и касаний ее руки или плеча, а то и колена при всяком удобном случае (когда они были наедине, всегда наедине). И, уж конечно, в нее не входило приглашать ее выпить с ним в конце каждого дня. Эва говорила ему – всякий раз, – что она не пьет, и это было правдой. Когда он настаивал, она объявляла, что торопится домой, чтобы успеть сменить сиделку, приглядывавшую за ее немощной матерью.

От этого навязчивых приглашений не становилось меньше.

И ответ был почти сущей ложью. Еще три года назад не был бы – когда Бесс была еще жива, только никто из коллег по работе не знал, что ее мать умерла. Капризная старушка оставалась Эвиной отговоркой от приглашений, когда ей хотелось избавиться от любого общения с работавшими рядом людьми.

Для них Эва была одинокой маленькой мышкой: жила с матерью, работала хорошо, никого не беспокоила, хотя могла бы и поменьше упрямиться из-за мертвых писем. Коллегам она была безынтересна, несмотря на привязаность. Никто не знал, сколько упорства ей пришлось проявить, чтобы оставаться на работе, когда Бесс оказалась прикована к постели, капризничала и стонала при сиделке, требовала объяснений, отчего это Эва не ухаживает за ней.

У Бесс были все основания (на долгом времени совместного житья) ожидать, что Эва ей уступит. Эва не пошла в университет, а нашла себе работу. Она не приняла приглашения Тедди на бал последнего звонка, а осталась в безопасности дома. Она коротко подстригла волосы, как требовалось, чтобы их не затянуло в фильтр пылесоса. Эва не устояла ни в одной из битв воли – кроме этой. Она твердо отказалась бросить работу, вызывающе наняв домашнюю сиделку, сносившую оскорбления и жалобы Бесс с улыбкой и лишними пятью фунтами в час.

Для Эвы стало делом пылкой гордости устоять. Она сохранила работу, уходила из дому как раз на столько, чтобы оставаться в здравом уме и не придавить подушкой лицо матери, когда озлобленная старуха спала, – во всяком случае, желания не возникало до самого конца. Это означало, что ей приходилось оставаться с несчастными неприкаянными письмами, отправленными в никуда, недоставленными, или отправлениями, никогда не бывшими особо хорошими. С тем, что она понимала, с тем, к чему чувствовала родство.

Это давало ей возможность находиться среди людей, не будучи одной из них. Красотка Элис на выдаче (флиртовавшая со Скоттом, водителем-доставщиком, хотя у нее был жених, Хью) выходила разгружать грузовики, складывая то, что потяжелее, кучками и горками, которые Меган, Тоби и Лу потом сортировали и разносили. Они приносили порции поменьше в Эвину норку, дарили ей улыбку, спрашивали: «Все путем, Эви?» – и она кивала, никогда не говоря: «Ненавижу, когда меня зовут Эви, так меня отец звал, когда вытворял ужасные вещи». Она держала это в себе, чувствовала это, но вслух не произносила. И долгое время этого вполне хватало, пока не наступила Перемена…

Она глянула на пластиковый ящик на скамье и принялась разбирать верхний слой его содержимого: уплотненный пакет без знака оплаты, среднего размера пакет с наполовину оторванной адресной наклейкой, простой почтовый конверт, измаранный неприглядными красными надписями: «АДРЕСАТ НЕИЗВЕСТЕН» спереди и «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ» сзади. А еще и черной (но тоже неприглядной записью): «ПОЧТОВЫЙ СБОР НЕ ОПЛАЧЕН», – с линиями, прочерчивающими адрес: Джонатану Оуксу, Лодж-Лэйн, 12, Ситон, Бранскомб, Девон ЕХ12?

«Нелюбезно, – подумала Эва, поджимая губы. – Но не так уж и трудно исправить». Она перевернула пакет, и из него сквозь прорезь поверху выпала небольшая пачка плотно сложенных листов. Странички персонального органайзера под черной скрепкой, крохотная голубенькая наклейка с надписью: «Джонатан, нашла это в какой-то мусорной канцелярской лавке. Ты ведь увлекаешься такого рода утильсырьем, нет? (Громкий смех.) Жутко как-то, грустно. Твоя Стеф, целую». Оборот последней странички заляпан красно-коричневыми пятнышками.

Вот честно, разве трудно было закончить цифровой ряд? Эва уже потянулась за перечнем почтовых кодов, но ее отвлекли звуки, донесшиеся из главного зала. Голоса, двое, орут. Женский громче и сердитее, чем мужской. Устоять было невозможно, и Эва осторожно подошла к двери, встала сразу за проемом, чтобы можно было видеть самой, но оставаться неприметной в сумеречном проходе.

Кожа м-ра Бурстока, монолитной глыбы в сером костюме и до блеска начищенных туфлях, покрывалась прелестным оттенком красного цвета, даже на голове под коротко стриженной черной щетиной. Зато женщина, оравшая на него… О! Тонкая, тоньше Элис, в черных джинсах и черной футболке под потертой красной кожанкой, а лицо до того бледное, что даже голубым просвечивает. Волосы у нее длинные и черные, воронова крыла, упивались светом и удерживали его. Губы ее, кроваво-красные, сузились от гнева, а глаза сделались темными, как самое тьма. Она была прекрасна и одновременно нагоняла страх, Эва при виде ее затаила дыхание.

– А я вам говорю, – убеждала женщина на повышенных тонах, – оно было послано моему брату, Джонатану Оуксу. Оно не было доставлено, значит, должно было сюда попасть.

– Ну, и где же он? – допытывался м-р Бурсток.

– Он болен. Меня прислал.

– Где же тогда ваши документы? Покажите мне доказательство того, кто вы такая. Где же тогда доверенность вашего брата? – Женщина молчала. – Я так и знал, его нет, – рокотал м-р Бурсток, явно мелочно довольный своей властью карать и миловать вопиющую беспомощность. – Тут вам не прилавок распродажи старья, тут вам собственность Королевской почты, в которой вам не порыться! Пойдите прочь.

Женщине можно было дать сколько угодно лет, от девятнадцати до сорока, потому как вела она себя так, будто в ракушку укутана, где прятала от чужих глаз сколько угодно истин. Она подняла руку и наставила длинный, тонкий изогнутый палец на управляющего. Только и всего, однако жест выразил все, что требовалось.

Эва коротко охнула, чего м-р Бурсток, похоже, не услышал, зато женщина услышала. Она метнула взгляд туда, где затаилась Эва, поискала и выискала ее среди теней. Бросила туда долгий пристальный взгляд, потом отступила, не отрывая перста указующего от толстой красной физии м-ра Бурстока до тех пор, пока спиной вперед не отошла к двери и не вышла за порог.

Эва осталась стоять, прижав руки к груди, чувствуя сильные толчки сердца, будто оно пыталось последовать за той девушкой, женщиной. Будто… будто… будто…

Тут м-р Бурсток начал оборачиваться, и Эва припустила прочь от двери по проходу к себе в каморку. Подобрала пакет, предназначавшийся Джонатану Оуксу, и сунула в него листочки органайзера. Заслышала тяжкую поступь м-ра Бурстока и сунула пакет в карман жакета. Эва глубоко вздохнула и занялась дальнейшим содержимым пластикового ящика, поджидая, когда прибудет управляющий с утренним визитом.

По пути домой Эва почувствовала, что за ней следят.

«Не глупи, – подумала она, – просто чувство вины разыгралось». Мелкотравчатая вина-то: сразу отличишь от чего-то настоящего. Письмо все еще лежало у нее в кармане, прожигая, казалось, дыру в ткани над бедром. «Ты умыкнула собственность Королевской почты».

Чем ближе она подходила к станции, тем сильнее становилось ощущение, и, не выдержав, Эва глянула через плечо. В потоке дневного солнечного света силуэтом виднелась следовавшая за нею фигура – не слишком близко, но и не слишком далеко. Сердце замерло, но фигура вошла в тень от какого-то конторского здания, яркая корона рассеялась и обратилась в женщину в черно-красном, с волной колышущихся за нею волос.

Эва, глядя перед собой, ускорила шаги и услышала, как и другая походка сделалась торопливее. Не настолько, чтоб всерьез сказать: «Я тебя догоняю», – а скорее, чтоб подразнить, потерзать, предупредить, мол, догоню в любое время, когда мне только, блин, охота придет. До станции она доберется, только вдруг никого вокруг не окажется? Такое порой случается; положим, не часто, но все-таки. Справа показался паб, тот самый паб, мимо которого она каждый день ходила вот уже десять лет, тот самый паб, куда ее настойчиво приглашал м-р Бурсток, тот самый паб, в котором до того ноги ее не было.

Толчком открыла она дверь и зашла в «Олень и псы». Было мало света, и пахло вроде пивом, но подошвы ее не липли к деревянному полу, а место, которое она выбрала, не было ни сырым, ни липким. Женщина за стойкой улыбнулась – ярко крашенная блондинка-паучиха в паутине из стекла, металла и зеркал.

– Чего налить тебе, милочка?

– Джин с тоником, пожалуйста, – пролепетала Эва, хотя в жизни не пила ничего такого. Мать, бывало, рассказывала ей о двоюродной бабке Агате, которая шаталась по клубам и пивала такое и, уж конечно же, по словам Бесс, творила с мужиками такое, что и довело ее до беды. Эва повторила, будто убеждаясь, что мать, где бы ни находилась, ее услышит: – Джин с тоником.

Она расплатилась и уставилась на прозрачную жидкость, восторгаясь тем, как тычется лед в краешек лайма, как сдвигают его и раскачивают крохотные пузырьки, поднимаясь вверх и лопаясь на поверхности. Барменша направилась в дальний угол бара обслужить двух старичков, что смотрелись постоянной принадлежностью заведения.

Эва скорее почувствовала, чем увидела, как кто-то сел рядом. Понадобилась череда мгновений, чтобы повернуть голову, встретиться взглядом с этими темными-темными глазами, заметить глянец на этих красных-красных губах.

Частички татуировки выглядывали из-под горла женской футболки, и Эве захотелось узнать, что за рисунок прячется под ней, даже рука зачесалась оттянуть ткань и посмотреть, что под ней. Она сжала в кулак одну руку, потом вторую и уложила кулаки по обе стороны своего стакана.

– Привет, цыпка, – произнесла женщина. – Я Люси.

– Я вас видела.

– Знаю, что видела, потому и пошла за тобой. – Она склонилась к столу. – Тебя как звать?

– Эва. – Слетело с языка, остановить не успела.

– Надеюсь, ты сумеешь мне помочь, Эва. – Имя Люси произнесла красиво, по-взрослому, Эва даже поежилась внутренне: женщина не сокращала его и не тянула, будто кличку какой-то глупой девчонки.

– Не могу. Это против правил. – Фраза вырвалась таким высоким тоном, что барменша решила вмешаться и кликнула: «Все в порядке, милочка?» Эва коротко кивнула, не желая устраивать сцену. И следовало признать, что не было у нее полной уверенности, страх ли потянул ее за нерв или возбуждение. Другие женщины будили в Эве интерес, да, но не настолько, чтобы рискнуть что-то сделать из-за этого. Но вот эта… Не подмешали ль ей в питье чего покрепче, подумала она, но тут же вспомнила, как следила за приготовлением напитка, да к тому же еще и глотка не сделала. Голова, однако, шла кругом, дурманилась от близости этой женщины, от ее запаха, в котором мешались лаванда и пот.

– Я ищу письмо…

– Я знаю. – Лежащий в кармане пакет вдруг стал ощутимо тяжелее, нежели должен бы. Только Эва не собиралась отдавать его: возобладало то же чувство, что было, когда она отказалась бросить работу и когда отказывалась от приглашений м-ра Бурстока выпить с ним. То было чистое упрямство, она понимала, вздорная неуступчивость, но она держалась ее.

– И, как я заявила тому мужику, слепленному из семи сортов дерьма, оно моё.

– Вы сказали, что оно вашего брата. Джонатан Оукс из Бранскомба в Девоне. Я вас слышала.

Люси улыбнулась, словно кошка, увидевшая мышь на раздолье, чересчур далеко от норы:

– Ай, но я не говорила, где он живет.

– Должно быть, сказали. – Голос Эвы задрожал.

– Стало быть, ты его видела. Знаешь, какое в нем у меня имя. Чего я только не делала, чтобы получить его обратно! И ни за что не перестану делать. Оно мое. – Люси соскользнула со стула, уперлась ладонью в руку Эвы, наклонилась к ней. – Неси его мне. А не то пожалеешь.

– Могу и в полицию его отнести. – Голос Эвы опять взлетел вверх, в нем слышался панический страх, и зубы Люси оскалились.

Барменша двинулась в их сторону. Лица их сошлись так близко, что дыхание мешалось, Эва увидела (или сочла, что видела) вспышку в глазах другой женщины, а в ней и сомнение, и надежду, и удивление, и желание… Затем глаза укрылись за веками так быстро, что у Эвы не осталось уверенности в виденном. Люси прошлась тонкими, мягкими пальцами по щеке Эвы, ткнула ее под подбородок.

– Ты ж не сделаешь этого, а, цыпка?

Когда она перестала дрожать, когда у нее под пояском плескались четыре порции джина с тоником, когда она выскользнула из двери (аккурат в паб вломился м-р Бурсток), она приковыляла на станцию и умудрилась попасть на нужный путь, она одолела лестницу, ведшую к двухкомнатной квартире, где много лет жила вдвоем с матерью, когда она заперлась изнутри, тогда и лишь тогда смогла она глубоко и резко перевести дух. Не хватало воздуха, она дышала часто-часто, взахлеб, отчего ни в легких не прибавлялось кислорода, ни в голове порядка. «Наверное, тут спиртное так же подействовало, как и все прочее», – подумала она и икнула, вызвав отрыжку. Пришлось нестись в туалет. Наконец желудок успокоился, и Эва почувствовала, что способна встать. Сделала себе чаю в чайнике и взяла его с собой на диван. Свернулась клубочком на своем излюбленном месте, достала конверт из кармана, вытряхнула его содержимое.

Даты шли от 1 августа до 18 сентября, почерк аккуратный и уверенный, совершенно не такой, как на голубенькой липучке, казавшийся, если сравнивать, детским. Она читала записи, все эти странные коротенькие паузы в чьей-то жизни, события, напоминания – то, что было важно кому-то, а то и вообще никому другому.

Письмо от Люси.

Пометить 8 часов вечера.

Письмо от Люси.

Список покупок.

Свидание в кино с Кев.

Письмо от Люси. Фотографии!

Кенсал Грин[60]. Аманда – обед.

Клочок белой бумаги, прихваченный скотчем, что-то про фотографирование на улице.

В гостях у Люси!

Затем почти две недели пустых страниц до пятницы 13-го: разнесчастная рожица и «Кончено», подчеркнутое трижды.

– Уу, лгунья-Люси! Оно совсем не твое! С чего бы делать дневниковые записи о походе в гости к себе самой? – выговорила Эва вслух. Она представила себе писавшего (или писавшую), вообразила, что вполне разделяет ее или его возбуждение в записях о Люси, предвкушение. Все остальное было не важно, зато Люси… О, Люси была светочем, тем, кто внушает надежды в сердце другого.

Люси.

На что это было бы похоже – наслаждаться любовью, страстными ласками такой, как Люси? Опасно. Неопределенно. Необычно. О, какой восторг! Не было бы в том никакой обыденности, ничего банального или привычного – никаких статус-кво, одни постоянные перемены. Мысль эта (наполовину ужас, наполовину восторг) дрожью прошлась по позвоночнику Эвы. Что это, в самом деле, происходит с нею?

Она внимательно рассмотрела последнюю страничку, ту, с красно-коричневыми пятнышками. Эва была уверена: вот она, причина, зачем женщине нужно письмо. Маленькие пятнышки, если их понюхать, языком коснуться, и запахом, и на вкус очень слабенько так отдают старым железом.

Кровь.

Что такое кровь, Эва знала: ее было так много, когда мать застала дочь под отцом, на кухне, на столе, когда он считал, что Бесс нет дома. Только жена его пичкала себя снотворным так долго, что действие намного утратило силу. Эва знала, что такое кровь: как трудно ее отмывать, сколько хлорки требуется, чтобы вывести ее или, по крайности, оттереть до незаметности. Следы по сю пору остались, она уверена, в бороздках шкафчиков, под линолеум просочились. Отец ее умер, всхрапывая над нею, слишком увлечен был, чтоб заметить полоснувший его по шее нож, может и уловил, да слишком поздно: красно-черный поток залил спину его дочери, и он рухнул на нее. Эва знала, что такое кровь, – она узнавала улику, когда видела ее.

Опять же, что ей с этим делать? Эва включила древний комп, стоявший в углу столовой, и вбила в поисковик: «Джонатан Оукс, Бранскомб». Ее совершенно не удивило, что означенный джентльмен, как сообщалось, скончался несколько недель назад, его убийца не пойман. Она поискала, что есть на «Стеф» и «убийство» вместе, и получила в ответ тридцать семь статей, содержавших эти слова или их фрагменты. Не подходила, похоже, ни одна, но ни от какой, по правде, нельзя было и отмахнуться.

Как Люси вышла на след этих страничек? Ударилась ли в панику, недоглядела, когда убила того, кто писал (у Эвы не было никаких сомнений, что ведший дневник мертв), и лишь позже припомнила, что оставила следы их отношений? Была ли квартира (или дом) жертвы приведена в порядок семьей, друзьями или домовладельцем, которые перетащили много всякого хлама в скупку? Смерть, должно быть, хитроумно обставили под самоубийство, иначе она не представляла, как полиция позволила бы хоть что-нибудь. Наверное, тут действовал кто-то, похожий на собственного отца Эвы, кого то прибивало волной к их жизни, то уносило так и тогда, когда ему хотелось: приходил и уходил в том же ритме, что и суда, в команде которых он, по его словам, числился, – так что соседи, давно уже переставшие спрашивать о нем, даже и не заметили, как он пропал навсегда. Вернулась ли Люси, выследила ли того или тех, кто привел жилище в порядок (кем бы они ни были), потом отправилась в лавку, что, по слухам, все скупила, потом отыскала Стеф… и так далее? Только Люси знала наверняка, как развивались события, но Эва могла их вообразить.

Из задумчивости ее вывел резкий звук: что-то звякнуло в окошко. Ее квартира выходила на садик позади дома. Внизу в лунном свете (чтоб видно было) у самой каменной стены, проходившей там, где, по слухам, когда-то пролегала покойницкая дорога, стояла Люси в своем черном с красным наряде. Почти на том самом месте, где Эва с Бесс похоронили их отца и мужа – глубоко-глубоко-глубоко, что заняло у них почти всю ночь и отняло все силы.

Люси стояла там и улыбалась. Стояла там так, будто знала, что лежит внизу. Стояла там так, будто никогда и не уходила.

Эва оставалась у окна с прижатыми к стеклу ладонями так долго, что перестала их чувствовать, то ли из-за вечернего холода, пробравшегося через двойные рамы, то ли организм воспротивился онемению нескладно согнутых рук. Люси тоже не двигалась. Стояла, ни разу не переступив, ни разу не заерзав: казалось, она едва дышала.

Впрочем, Эва отошла от окна – мелкий акт непокорности, давшийся таким напряжением, что едва больно не стало. Эва преисполнилась гордости, но и сожаления тоже, будто от этого утратить что-то могла. Будто никогда ей больше не увидеть Люси.

Тем не менее, прежде чем лечь спать, она взяла с магнитного держателя над кухонной раковиной нож для резки овощей и сунула его под подушку. Шторы она держала закрытыми, чтоб не было искушения подглядывать за садиком и его обитательницей. И удивительно – она уснула, едва голову на подушку опустила, зажав в одной руке черную пластиковую ручку ножа, будто любимую игрушку.

– Я неважно себя чувствую, – сказала Эва в телефон. – Не знаю, Элис, может, я съела чего, может, животик артачится. Да… да… поберегусь.

Проснувшись, она чувствовала себя отдохнувшей, никаких следов (а стоило бы!) похмелья, сон ее был глубоким и без сновидений. Проснувшись, Эва меньше всего думала, войдет ли она еще когда в старое здание из красного кирпича, будет ли снова сидеть в четырех серых стенах, увидит ли снова когда-нибудь коллег по работе.

Проснувшись, она чувствовала… как в ней ключом бьет сила. Как никогда. Она, которая всегда хваталась за смысл повторяемых приказов, точно тонущая женщина, цепляющаяся за обломки на плаву. Она, которая никогда не покупала модных новых платьев, потому как невыносимо было их отличие. Она, которая всегда покупала поношенные вещи, чей век настолько внушал ей ощущение привычки, что казалось, она натягивала старую кожу, еще не свою, но такую, какую была в силах восстановить вновь. Сегодня, однако, она чувствовала, как бродит, пеной всходит Перемена, готовая вскипеть в любой момент: и нет нужды отыскивать ее – сама по себе наступит. Еще страннее, что именно того она и желала.

День Эва провела, перебираясь с дивана на кровать. Смотрела телешоу, чувствуя, как немеет ее мозг, неукротимо обращаясь в кусок льда. Она читала избранное любимого ее матерью Диккенса. После пяти темнота уже заползла в квартиру, но она нигде не зажигала свет. И тут раздался стук в дверь. Она подумала было, а стоит ли обращать на стук внимание, осмелилась притвориться мертвой. Несмотря ни на что, затылком чувствовала, как старый страх перемен грозит овладеть ею. Однако стук не прекратился, кончилось тем, что она плотно завернулась в домашний халат, заново подтянула изношенный пояс, чтоб он не сполз. Она наполовину ждала увидеть бледное лицо Люси и ее режущую, как бритва, улыбку, но пришел расхристанный м-р Бурсток: галстук болтался, три верхние пуговицы на рубашке расстегнуты. Он шатался, несло хмельным перегаром.

– Эвиии, – певуче протянул он.

– Не зовите меня так, – потребовала она, удивившись твердости своего голоса и собственной решимости. Перемена! Да. Многое переменится. Это только начало: поправлять тех, кто говорит с нею так, как ей не по нраву или не по достоинству. Показывать, что то, чего она желает, чего-то стоит. – Не смейте никогда звать меня так.

Он налег плечом на дверь, а она была слишком мелка, чтобы всерьез противиться. Она пошла спиной вперед по коридору, он – за ней, вытянув к ней руку.

– Пришел тебя проверить. Глянуть, все ли с тобой в порядке. – Он плотоядно склабился и наседал. – Глянуть, в самом ли деле ты заболела или просто притворяешься.

Он хихикнул, шатнулся из стороны в сторону, опять хихикнул, споткнулся и едва не упал, едва не повалил их обоих, но Эва увернулась, удирая со всех босых ног. Бурсток удержался, распрямился, потом кивнул, будто говоря: «Теперь порядок, толностью презвый».

– Я хочу, чтоб вы сейчас же ушли. Не то я заявлю на вас.

– Кому? – рыкнул он и засмеялся.

– Руководству, – сказала она. – И полиции.

– Ничего-то ты не скажешь, мышка, – пробасил он. – Мы ж друзья, а я друзей себе отбираю очень тщательно, друзей, у кого не достанет смелости языком болтать. – М-р Бурсток подошел совсем близко и затянул: – Эви. Эви, Ээээээвиииии.

Эва не сводила с м-ра Бурстока глаз, но не видела его. В любом случае – его лица. Оно сменилось лицом ее отца, тягуче тянувшим «Ээээээвиииии», как тот всегда делал, стараясь убедить ее быть послушной, пока не потерял всякую надежду сговориться и предпочел уговорам силу.

И опять Эва удивила самое себя тем, что не просто оставалась верна себе, но и сдержала его натиск. Сунув руку в карман, куда положила нож, когда встала с постели. Взмахнув не острым до жути, но вполне острым лезвием и полоснув им м-ра Бурстока по шее.

Струя красного была теплой, ее напор поразительно плотным, по крайности, на первых нескольких толчках. Падал мужчина до странности медленно, а грохнулся об пол до странности громко. Он опять обрел собственное свое лицо, без единого следа черт ее отца, если не считать глупого выражения удивления. Наконец он перестал двигаться, перестал стонать, перестал шипяще гнать воздух из раны, перестал пытаться подняться, тогда Эва стала прикидывать, как управиться с беспорядком. Ей бы подождать, разыграть, на кухню его заманить. Линолеум и краску было бы отмыть легче. Ковер придется выбросить.

Липкая рука, державшая нож, была тверда, как камень. Эва принялась перечислять в уме, что ей понадобится: новый ковер, спрей-очиститель, разумеется, побольше хлорки, прочные мешки для мусора. Стащить этого по лестнице будет трудно, но Франклины из квартиры на первом этаже уехали на три недели. Она сумеет подтащить его к окну на лестничной площадке и сбросить вниз, а потом заняться местом, куда его закопать, – рядом с ее отцом на покойницкой дороге.

Эва кивнула: точно.

Теперь, когда у нее был план, поле ее зрения расширилось за пределы тела управляющего, и Эва наконец-то заметила, что входная дверь все еще открыта и за ней стоит Люси. Они долго, казалось, очень долго и пристально смотрели друг на друга, пока Люси не вошла и не закрыла за собой дверь. Вот тут-то рука Эвы – и вообще вся Эва – затряслась, только не от страха.

То было возбуждение, ощущение: перемена явилась, хоть к лучшему, хоть к худшему. Ее призвали. Она не собиралась уходить.

Люси шагнула через м-ра Бурстока, пока девушки не сблизились настолько, что могли, коли захочется, дотянуться друг до друга. Голос Люси был мягок, когда она приговаривала:

– Каждый охотник должен быть крещен кровью, Эва.

И Эва подумала, как Люси внимательна: не назвала ее Эви. Потом Люси протянула руку – выжидающе, уверенно.

Эва не колебалась: она засмеялась, коротенько эдак, оскалившись.

Она обхватила шею Люси, накрыла ладонью ее ухо, лаская воронова крыла волосы. Наклонилась и поцеловала Люси, которую, похоже, ничуть не беспокоили пятна крови на Эвиной коже и волосах. Эва ощутила упругость губ, возвращавших ей ее собственный ненасытный зов. Она почувствовала вкус слюны, сладость лимонного леденца, который не выпускала изо рта эта женщина, и привкус железа, который сама занесла поцелуем в рот Люси. Руки шарили по ее талии, по плечам, по груди.

Письмо было в безопасности, оно спрятано. Возможно, придет день, и она отдаст его. День придет, и нет у нее сомнений, что ей станет легче от этой утраты. Только вот теперь всему черед перемениться: жизнь будет такой, какой Эва захочет, а не такой, какую другие потребуют.

Мария Дахвана Хэдли, Чайна Мьевиль

Мария Дахвана Хэдли – автор многочисленных бестселлеров Нью-Йорк Таймс: Magonia («Магония»), Aerie («Гнездо хищной птицы»), «Царица царей», краткой автобиографии под названием The Year of Yes («Год «Да») и книги The End of the Sentence («Конец предложения»), написанной в соавторстве с Кэт Ховард. Вместе с Нилом Гейманом она редактировала антологию «Фантастические создания». В издательстве «Фаррар, Штраус и Жиру» готовится к выходу ее роман The Mere Wife («Просто жена»), а также сборник рассказов. Ее новеллы, номинированные на «Небьюла» и премию Ширли Джексон, регулярно попадают в сборники лучшего за год. Ее творчество, среди прочих, поддерживают Колония Макдауэлл и Арт-Студия Джинистрелла.

«Мы постоянно помогаем друг другу писать и короткие рассказы, и большие тексты – редактируем, структурируем, балуемся с предложениями, но официально не сотрудничали еще ни разу, и вот сборник «Неприкаянные письма» дал нам такую возможность. Череп (Чайна) и русалка (Мария) показались нам двумя фрагментами одной вселенной. Идея насчет сильно сдавшего Мерлина, собирающего фрагменты своей разбросанной по миру магии в хранилище Мертвых Писем, возникла из нашего общего интереса к болезненной истории страсти Мерлина к его явно не лишенной гениальности юной возлюбленной и ученице-колдунье Нимуэ; а вот как появилась мысль заставить Мерлина поедать содержимое писем, никто из нас уже не помнит. Кстати, если читателю вдруг покажется, будто он понял, кто из нас написал ту или иную часть истории, спешим его разочаровать: ее совершено точно написал другой. Один из авторов здорово повеселился, сочиняя стихотворные заклятия, а другой надорвал животик со смеху после фразы «Я опрокидываюсь в горизонталь и лечу».

Чайна Мьевиль

Пишет художественную и документальную прозу, живет и работает в Лондоне.

Чайна Мьевиль и Мария Дахвана Хэдли

Лега жжет

Середина утра сто тринадцатого дня восемьдесят седьмого года моей службы в этой занюханной конторе.

Я терпеливо жду, пока Адам, новый и чересчур любопытный сортировщик писем, свалит пить чай. Тогда приступаю к полкам сорокалетней давности. Я уже не вздыхаю, как раньше, перед началом работы и не призываю себя крепиться. Я привык. Достаю из кармана нож для разрезания писем, который все время ношу с собой, быстро вскрываю несколько первых попавшихся конвертов и заглатываю их содержимое. Радужная переводка в виде знака мира; поврежденное письмо от некоего двоюродного дядюшки, лишившего двоюродную племянницу наследства за сожжение лифчиков; шесть гнутых скрепок; бумажка в десять фунтов.

Результат, как обычно, нулевой, не считая рези в желудке, напоминающей язвенные боли, и общего расстройства пищеварения.

Чтобы успокоить свой несчастный желудок, я подсовываю ему сухую печеньку. Ах, если бы у меня остались хоть какие-то утешения, но нет, нет – она забрала их все. С первого взгляда я понял, что от нее надо держаться подальше, но не стерпел, влюбился, и вот – влип, как кур в ощип.

Когда я говорю, что понял, то имею в виду вовсе не предчувствие. Нет, я точно знал, что кончу именно так и именно здесь. Знал даже, какую рубашку я буду носить (она, кстати, кусачая). И то, что буду стирать себе зубы о чьи-то забытые сувениры, я тоже знал.

Адам вернулся – что-то слишком быстро. Веселый, как монах, перебравший травяной настойки.

– На вот, держи, старина, – говорит он и протягивает мне подмокший картонный стаканчик, до краев налитый молоком. Значит, пора и мне чай пить. Острый конец скрепки застрял у меня в зобу и колется, но я научился игнорировать такие вещи. Ощущение несчастья стало привычным. В последний раз я находил фрагмент того, что мне нужно, в 1989-м.

Так, значит, я несчастен? А что такое несчастье – патология оно по своей сути или нет? И можно ли считать несчастьем то, что уже давно вошло в привычку? Подобные вопросы стали занимать меня несколько десятилетий назад, после того, как я проглотил философский памфлет. Полагаю, что с тех пор феноменология и онтология проросли в меня, причудливо перемешавшись в моем сознании.

Да, и все-таки я несчастен. Определенно. Я беру еще пару конвертов и встряхиваю их так, будто мои пальцы не утратили былой чуткости и могут опознавать содержимое через бумагу. Но нет. Пальцы ничего не видят. Желудок болит. Возвращаюсь к новой норме. Кусаю. Жую. Глотаю.

Вообще-то здесь у меня есть и служебные обязанности, так что, когда мне надоедает давиться содержимым конвертов, я начинаю перекладывать с места на место разные бумажки и делать чепуховые записи в журнал. И начальству приятно, и от меня не убудет. В журнале – мой дневник, куда я заношу все перипетии своих скорбных поисков.

Когда Адам отлучается в туалет, я проглатываю написанное стихами любовное послание, отправленное не по тому адресу, пластиковое колечко из того же конверта, полный набор марок с острова Бали и картонного рыцаря на боевом коне. Глотая этих двоих, я особенно надеюсь, что это окажется шутка в ее духе, но нет, к ней они не имеют никакого отношения. Рыцарь колет мне пищевод своим копьем, а конь лягается вплоть до самого желудка.

– Черт, старик, это у тебя что, в животе так бурчит? – спрашивает Адам. Я не слышал, как он вернулся. – Твои кишки уже вошли в легенду, ты знаешь?

Я был польщен, когда он впервые назвал меня легендой. Думал, вот наконец-то у меня появился ученик. Но потом я понял: у него что ни барахло – то легенда, и мои восторги сразу прошли. Мало того, он еще и сокращает это слово до фамильярного «лега». Меня он, правда, легой пока не называл, но не сомневаюсь, скоро и до этого дойдет.

Я отвечаю ему пустым ледяным взглядом голубых глаз, и он отводит свои. Мой фирменный прием, специально для таких случаев. Свою длинную белую бороду я иногда завязываю в узел, что страшно нервирует всех вокруг, в том числе и меня. Не так давно я видел себя в зеркале. Ну, что сказать? У меня никогда и в мыслях не было доживать до такой старости. Это все она виновата.

В жизни каждого человека бывает любовь, которой лучше бы не было. Она – моя такая любовь. Правда, она сказала бы, что я сам во всем виноват. И прибавила бы, что все, о потере чего я так теперь жалею, я тоже отдал ей сам, и не просто отдал, но, стоя на коленях, умолял принять от меня в дар.

И она была бы права. Но я все равно повторяю: берегитесь молодых женщин. Все они воровки.

Я рыгаю – у моей отрыжки привкус олова и краски, скорее всего, свинцовой. Адам бросает на меня полный отвращения взгляд. Вообще-то теперь он мне симпатизирует, я знаю, но в первый день, когда он только пришел сюда на работу, я слышал, как он спрашивал у начальства, почему меня до сих пор не уволили.

Начальство – оно, конечно, тут всему голова, но только не мне. Представляю, как их перекосило, когда он задал им этот вопрос: власть-то свою показать хочется, но со мной они вроде как не при делах. Если парнишке хватит времени – что вряд ли, на этой работе люди обычно надолго не задерживаются, – он поймет то, что известно всем здешним старожилам: я просто есть, и все тут. В смысле, был здесь всегда. Когда они зелеными новичками пришли на эту почту, я уже был древним, как мир, и нисколько не изменился с тех пор: все так же люблю пошарить в хранилище корреспонденции, не нашедшей адресатов, а эпическое ворчание моего кишечника предупреждает о моем появлении за несколько секунд до того, как я выйду из-за угла. Правда, есть и то, чего они не знают: вся моя работа с журналом и прочими документами просто курам на смех. К тому же, за давностью лет, никто уже не помнит, кто тут мой непосредственный начальник и имеет полное право дать мне пинка, если вдруг надоест меня терпеть. Так что на меня просто махнули рукой.

Никто ведь не ждет от стражей лондонского Тауэра, что они начнут прогонять оттуда воронов, верно? Я – такая же институция, как эти вороны, а институции на пенсию не уходят.

Нет, они, конечно, ушли бы, если бы могли. Больше того, умчались бы, не помня себя от счастья, и ни разу не оглянулись бы. Но два фрагмента еще не найдены, они еще лежат где-то здесь, в конвертах. Уйти без них? Тогда я проиграю, ведь в самой сердцевине уже завелся большой червь, он движется, и движется быстро. Значит, надо закончить начатое. А для этого мне нужна почта.

Я достаю свой последний платок с монограммой и протираю им лезвие моего ножа для писем: что-то розовое и липучее пристало к нему. Я стараюсь держать его в чистоте: он не такой броский, как некоторые другие ножи, зато отменного качества; кроме того, он у меня давно, а в отделе мертвых писем попадается на удивление много всякого дерьма.

Мои поиски продолжаются уже не одну сотню лет. Где и какое только барахло я не перебирал, за кого только не выдавал себя, но работенки хуже этой мне пробовать не доводилось. Эх, вот были же времена: дойдет, бывало, до меня какой-нибудь слух, я сразу хоп на коня и еду – то с драконом сражаться, то основание башни сотрясать. Разок-другой удалось даже добыть таким путем пару своих фрагментов. Но были, конечно, и другие годы, бестолковые, когда я лишь обсасывал драгоценные крохи того, чем был когда-то, шел по давно простывшему следу и охотился за бесполезными артефактами. А между тем мир вокруг меня вертелся и прихорашивался, и наконец превратился в эдакое гламурное золоченое яблочко с прогнившей середкой, из которой мне еще предстоит выцарапать последние кусочки себя.

Долгая это история. Цепочка информаторов, проклятие, висящее над головой, словно меч, и то, что я поначалу счел за чистую глупость, – обещание, что если я проглочу некую вещичку, вытащенную мной из смятого конверта, который я самолично украду с полки в доме, где хранятся потери, то эта проглоченная вещичка распустится во мне моей сугубой сущностью и заново пропитает меня всего от кишечника до кончиков ногтей – так вот, эта чушь оказалась самой что ни на есть чистой правдой. А все остальные мои поиски так и остались безадресными, бесполезными и ни к чему не привели.

С тех пор как начался этот жуткий почтовый квест, я все жую и жую заблудившиеся письма, из года в год и из десятилетия в десятилетие надеясь, что вот-вот мои зубы вопьются в то, что было украдено у меня так давно.

Никаких внешних проявлений у этих вещей нет. Единственный способ проверить, они это или не они, – съесть их. Стоматология, в общем и целом достигшая феноменальных успехов в сравнении с тем, какова она была при моем начале, теперь находится в ведении Национальной Службы Здоровья, так что мои зубы сточились уже до пеньков. Я ел сонеты и коллекционные марки, порнографические снимки, сделанные на «полароид», и политические памфлеты. Я изжевал целый сборник иллюминированных средневековых рукописей, где каждая иллюстрация перевирала какое-нибудь историческое событие: я-то знаю, ведь я сам был их свидетелем. Я грыз комиксы. Однажды, подозревая, что она с удовольствием заставила бы меня есть носки, я проглотил пару женских шерстяных чулок с рисунком из часиков – чуть не подавился.

И оказался прав: именно они, съеденные и переваренные мною в 89-м, вернули мне немалую долю былых способностей, а еще они дали мне услышать тихий, как эхо, смех. С ноткой отчаяния: ей никогда не удавалось одурачить меня полностью, даже когда она вовсю распространялась о том, что именно задумала. Но с тех пор все, что я ел, было съедено напрасно. И я отчаялся. Ведь строительство скоростной ветки метро уже в разгаре, и проходчики шарят в лондонской утробе, как в своем кармане. Я видел их план, а ведь я хорошо помню карту окрестностей и понимаю, куда они подбираются; пройдет совсем немного времени, и проходческий щит, огромный, точно дракон, пронзит своим бешено вращающимся буром душу Альбиона, спящую в подземельях Лондона. Так что пора мне собирать свои пожитки – я имею в виду части самого себя, – а не то самодвижущаяся подземная платформа ворвется в пещеру, где пол усыпан огрызками яблок. И никакого хеппи-энда.

Адам – благослови Бог его любопытную душу – уговаривает меня прогуляться с ним после работы в паб. Я вижу, как вытягиваются лица у начальства, когда они слышат наш разговор. Очаровательно. Я решаю принять его предложение – частью ради того, чтобы сбить его со следа, а то он уже начал что-то подозревать, – а частью, чтобы позлить их. В пабе мы берем по пинте пива.

– Что у тебя, проблемы с твоей миссис? – начинает Адам. Господи, до чего же у меня паршивое настроение.

– Она была ведьмой, – отвечаю я. Умалчивая, правда, о том, что я и сам колдун.

– Ха, парень! – смеется Адам. – Брось! Мне ли не знать, как это бывает! Но ты не должен позволять ей портить тебе пищеварение. Как ее звали, эту твою леди?

– Вивиан, так ее звали одни, – отвечаю я. Черт, похоже на начало баллады. Этого еще не хватало.

– Одни, значит? Вот как? Ну… а ты как ее звал, друг? – Адам похож на всех дураков разом: и тех, что я еще встречу в будущем, и тех, что уже встречал в прошлом.

Я скручиваю бороду в кукиш и тут же разматываю ее обратно. В глотке у меня застрял обрывок запрещенного издания «Улисса». Моя возлюбленная всегда имела склонность к скандальным текстам. Пару дней назад я съел Эпизод 4, «Калипсо», и Эпизод 15, «Церцея», потому что думал: наверняка она распихала остатки моей магии по эти двум ведьмам, разве она упустит такую возможность меня позлить? В самом деле, не в Молли же Блум ее складывать. Моя возлюбленная никакая не Пенелопа. Уж она-то не станет сушить дома пятки в ожидании благоверного; нет, это меня она превратила в Пенелопу, а сама помчалась по Англии в поисках приключений. Пока не перестаралась. Но книга была как книга, обыкновенная: бумага да чернила. У меня до сих пор весь язык в пятнах и привкус йода во рту.

– Нимуэ, – говорю я наконец со вздохом. Конечно, я все еще люблю ее, хотя гадостям, которые она мне сделала, несть числа. Сначала, по ее милости, я сто лет сидел на сосне, считая ее за башню, потом еще век бродил по Риму, замотанный в волчью шкуру. Какое-то время я был пригожей девицей, что оказалось совсем не так приятно, как можно было ожидать, а потом триста лет дремал на городской площади, где на меня гадили голуби и садились все, у кого болели ноги.

Я еще только начинал заглядываться на нее, а уже знал, как все будет. С пророчествами вечно так: портят все удовольствие. Цель их, конечно, ясна: кто предупрежден, тот вооружен (в таком роде). В смысле, если знаешь будущее, то, конечно, постараешься сделать так, чтобы его не было.

– Мои соболезнования, чувак, – сказал Адам. Он протягивает руку за моей кружкой и опрокидывает ее содержимое в себя. Я не против. Все равно пиво в этом столетии стало как вода. Так что лучше уж ее и пить. Тем более что ее составляющие бывают порой куда как любопытны.

Беда Нимуэ в том, что от нее вечно ждали креатива. Я до сих пор верю, что стервозность не была присуща ей от природы, хотя что-что, а норов проявлять она умела, как и все мы. Когда я наконец вышел из башни – или слез с сосны, называйте, как хотите, – короче, когда я освободился из заточения, в котором она меня оставила, то сразу пустился за ней в погоню. Конечно, она об этом узнала; даже расколотая на части, она не могла не ощутить моего приближения. К тому же, как выяснилось, тогда я и сам еще не совсем разучился вытаскивать кроликов из шляпы.

– Она боится твоего могущества, – говорил мне один предсказатель. – Полностью подчинить тебя своей воле или убить не в ее власти.

– Подчинить своей воле того, в чьих руках защита Альбиона? – громыхнул я так, что он весь съежился. – Да как она смеет?

Я дал своему гневу излиться в бурных проявлениях. Тогда я нередко позволял себе такое.

– Она ищет заклятие, – продолжал он. – Чтобы рассеять тебя по свету, о владыка. Расточить твое могущество, изгнать его из мира. Упрятать его осколки в невозможных местах, пути к которым забыты всеми. Однако твоя романтическая измена выбила ее из колеи. Ходят слухи о какой-то горничной, пряхе чьей-то еще судьбы, и о целом ворохе ложных обещаний.

Я ответил ему невидящим взглядом. Его уши вытянулись, как у осла, нос стал пятачком, но ненадолго. Я был милостив тогда.

И все же надо отдать ей должное. Я никогда не сомневался в том, что ее поступок был продиктован тревогой за судьбу Англии, хотя бы отчасти. При всей небезупречности собственного происхождения она всегда верила, что крайне неосмотрительно дозволять ходить по земле камбионам – наполовину суккубам, наполовину людям. Что ж, справедливо, пожалуй. Я бы сказал так: уничтожая меня, она на сорок процентов преследовала цель избавить землю от мощного источника опаснейшей магии, когда-либо попиравшего ее своими ногами, а на шестьдесят – досадить мне.

И она нашла подходящее слово. Заклятие Разрушения и Разъединения было произнесено, имя противника названо. Я был тогда в Вулверхэмптоне. И слышал, как оно летит ко мне, со свистом рассекая воздух, точно стрела из лука.

Слово достигло цели, и я пал.

Все, что хранила моя память, все мои знания, умения и силы во всех их проявлениях и аспектах были изгнаны из этого мира. Точнее, им всем был придан вид материальных объектов – потерянных или выброшенных за ненадобностью вещей, засорившихся водостоков и прочего, что можно обнаружить лишь самыми непредсказуемыми, окольными путями. Вот почему я столько лет охотился на чудовищ.

Никогда нельзя недооценивать магическую мощь уходящей из мира магии. Силу смерти этой самой силы. Постепенно до меня дошло, что предметы, которые я нахожу, – яйца и украшения, цепочки и безделушки, заключающие в себе частички меня, – обретают все более заурядные формы и оказываются во все более банальных местах. А силы, которые их охраняют, вполне привычны для обитателей нынешнего мира, настроенного куда более скептически по отношению ко всей той мишуре, с которой я некогда забавлялся. Каждый еще не найденный фрагмент меняет свое обличье вместе с эпохой, вот почему сердца драконов нынче становятся совсем другими вещами, больше соответствующими духу времени, хотя злая шутка, насмешка или издевка, заложенные в них моей неверной возлюбленной когда-то, не выветриваются. Все это нисколько не противоречит главным условиям заклятия.

Я охотился на них и на нее, но ее, моей Ниневы, нигде не было ни слуху ни духу. И я считал, что не могу найти ее потому, что растерял все силы.

В начале двадцатого века, когда мне оставалось наскрести всего с полдюжины фрагментов, я понял, что самым подходящим местом для поисков невероятного стало хранилище невостребованных почтовых отправлений. Что именно там, на этих полках, изо дня в день отягощаемых все новыми пакетами коричневой бумаги, под слоями которой скрываются никому не нужные сувениры, зря потраченные воспоминания и пропавшие возможности, и лежу я, точнее, последние частицы моей сути.

Туда я и нанялся, смотрителем.

И до сих пор глубоко сочувствую даме моего сердца, несмотря на десятилетия ворчания кишок. Она недооценила свои силы.

Через пару дней после пива я сижу и старательно разбираю мертвые письма за последние три месяца – если кто спросит, то я проверяю их на содержание порошка со спорами сибирской язвы и прочей заразы, – как вдруг среди груды треклятых пакетов мне попадается один с чем-то комковатым, наполовину раздавленным внутри, и почему-то именно на нем моя рука замирает.

Это бандероль, она обернута все той же коричневой бумагой с надписью «Хрупкое» и адресована кому-то в Бристоле. За десятилетия поисков у меня выработались свои маленькие предрассудки. Вот и сейчас я старательно не читаю имя, указанное на конверте. Прикрывая фамилию предполагаемого адресата ладонью, я встряхиваю конверт – ничего.

Адама рядом нет. Я вскрываю конверт и достаю из него крохотную коробочку, из тех, что продают в Музее Виктории и Альберта. Внутри лежит нечто, завернутое в отдельную бумажку с машинописным текстом (машинописным, вы только подумайте!).

«Крошечное напоминание о том, кто ты и откуда, от… хахаха а ахах Г».

Хахаха?

Я ел комиксы, так что этиология мне понятна, но современная тенденция ко всяким там хиханьки да хаханьки меня убивает. Свирепое несварение желудка обеспечено.

Тихо. Вернулся Адам, и я, опустив коробочку в карман, угощаю его тремя чашками крепкого чая. Хахаха? Ха ха ха? Ха, ха, ха. Как ни крути, лучше не становится. Ха-ха-ха.

Когда он наконец уходит, чтобы предаться утреннему мочеиспусканию, я достаю свой нож, вынимаю из кармана коробочку, вскрываю ее и вытряхиваю содержимое себе на ладонь.

Это коробочка для колец. Внутри нее лежит крошечный черепок.

Судя по выдающимся передним зубам, он принадлежит грызуну, скорее всего мыши – мне ли не знать. Длиной он с ноготь моего большого пальца, а я нынче стригу их коротко. Он не так обворожителен, как магический кристалл, который уже преподнесло мне мое взбаламученное воображение. Однако вся штука в том, что этот черепок вовсе не производит впечатление черепка. Он производит впечатление чего-то такого, чем он не является. Не могу даже сказать, что именно я имею в виду. Весит он примерно столько, сколько и должен весить черепок такого размера, на ощупь тоже кость костью, и я уже начинаю думать, что это подделка, но изготовленная из куска настоящего, более крупного черепа.

Он похож на твердую карамельку. С кусочком жевательной резинки посредине. Жвачку я впервые попробовал в пятидесятых – опыт был унизительный, но в чем-то и поучительный. В то время моя борода представляла собой роскошную серебристую спираль, которая спускалась мне до пупка. Жвачка заставила меня оголить подбородок, и я никогда не прощу ей этого. За неимением чар у меня ушли годы на то, чтобы снова отпустить хотя бы бакенбарды, да и они уже не те, что прежде.

Я открываю пошире рот и уже готовлюсь отправить туда череп, как вдруг появляется Адам.

– Вкусняшки хаваешь, дедуля? – спрашивает он. И тут же, без всякого предупреждения, если не считать таковым мучительное подмаргивание, сопровождающее обычно его так называемое жеребячество и идиотские шутки, на которые он сам реагирует ревом, наподобие ослиного, он протягивает руку, выхватывает у меня то, что, видимо, кажется ему конфеткой, закидывает себе в рот и начинает грызть.

– Сморчок-старичок! – Видя выражение моего лица, он начинает хохотать. – Да ладно, дед, пошутил я. Я тебе еще куплю. – И тут я вижу, что он наконец почувствовал вкус.

Первый эффект тоже не заставил себя ждать.

Глаза у Адама выкатываются. Ноздри расширяются. Лицо сначала сползает куда-то на сторону, потом вытягивается, превращаясь сначала в зевающую маску, а потом в длинную и узкую морду. Я бросаюсь на него, чувствуя, как мои собственные чары рвутся ко мне из кости, и некоторым даже удается проложить себе путь сквозь поры его тела и ускользнуть в меня. Я чувствую, как начинаю раскрываться, словно бутон, но процесс останавливается – многое, слишком многое застряло в нем. Я проглотил бы даже прожеванную им жвачку, я не гордый, лишь бы только заставить его выплюнуть. Но он уже сглотнул.

Я хочу с размаху шлепнуть его по спине, но поздно, я опоздал: он уже стал горностаем. С начинкой из моей драгоценной магии.

Ведьма. Всегда ею была. Я вспоминаю, как увидел ее впервые, и, хотя прямо на моих глазах по ее милости кусок моей души превращает моего молодого коллегу в пушистого и когтистого пожирателя мышей, чувствую, что все равно не жалею о том, что между нами когда-то было. Было в ней что-то особенное, было, в этой ученице, прибравшей к рукам бизнес учителя. Даже теперь я нахожу ее чертовски привлекательной. Привлекательной чертовкой. Ну, вы поняли.

– Адам, – печально говорю я горностаю. – Выплюнь тот черепок, пожалуйста, а не то мне придется его из тебя вырезать.

Горностай моргает.

– Знаешь, какая разница между лаской и горностаем? – спрашивает он негромким шероховатым голосом. Я не удивлен, что Адам может говорить.

– Такая, что горностай жрет чужие магические черепушки! – ору я. – И похищает принадлежащую другому древнюю магию, которую давным-давно запихала в этот черепок его возлюбленная, та, что отправила его за тридевять земель, а сама сиганула в озеро с мечом Эскалибуром!

Молчание. Адам снова моргает, на этот раз чаще, глаза у него розовеют и слезятся.

– Один ласковый зверек, а другой живет в горах стайками, – скулит Адам. – Вот и все, что я знаю. Со мной что-то стряслось. У меня хвост вырос.

Ведьма.

Я опускаюсь на четвереньки и внимательно разглядываю зверюшку, которая была раньше Адамом. До чего же неудачно, что сила перевоплощения заключена теперь в его костях, а не в моих.

«Крошечное напоминание о том, кто ты и откуда…»

Ну, конечно, мне случалось быть мышью. И горностаем тоже случалось, хотя недолго. Я перепробовал все возможности животного мира. Обращался и в синего кита, и в орла. А она-то что хотела этим сказать?

«Хахаха а ахах Г».

Что это еще за Г? Ходили, правда, слухи, будто у нее родился сын, Гиврет, но вряд ли он еще ошивается в этом мире, если вообще когда-либо в него приходил. Да и какое он может иметь к этому отношение? «А ахах» вообще похоже на последний вздох человека, разбитого апоплексическим ударом. Что это за абсурдное послание такое? Что за «хахаха»? Написала бы уж тогда «мвах-хах-хах», да и дело с концом. Нет, я не против, если люди проявляют склонность к театральности. Но зачем же рядиться в одежды, в которых некоего мага привыкли видеть в его ранние годы, назовем их прото-неоромантическими (очень даже Прото – XIV век, как-никак), а ведь это как раз наш случай. Такое впечатление, как будто могущественнейшая ведьма мира, кузина морских духов, женское воплощение яростного озерного духа обучается готскому языку по детской телепередаче. Причем не из самых лучших.

Адам начинает между тем шарить вокруг в поисках еды. По-настоящему. Часть моей магии вернулась ко мне. Но совсем небольшая. И не главная. Что же мне теперь делать? Съесть Адама? Таков был ее план?

Я разглядываю его мускулистое тельце, светлую шкурку и заостренный хвост. Мне совсем не хочется его есть. С годами у меня вообще пропал интерес к мясу. Такое бывает, когда за жизнь какой только тварью не побываешь на земле и не знаешь, что тебя ждет завтра.

Под Лондоном буровая машина по имени «Елизавета» неуклонно прокладывает себе путь через слои земли, с запада на восток. Я и раньше ощущал каждый оборот ее громадного сверла, а теперь это чувство стало еще острее. Она приближает апокалипсис.

– Здесь еще осталось, – говорит Адам, трепеща носом. Я тоже чувствую запах – пахнет мной. Магией из пакета. – Похоже на чипсы.

Он принюхивается, а я наблюдаю за ним, чувствуя себя жалким и привычно несчастным. Его магический горностаевый нос подергивается.

Когда он яростно бросается на поиски добычи, что-то вдруг начинает клокотать внутри меня, и я, приняв это сначала за новый, не совсем обычный приступ несварения, понимаю, что это надежда, давно забытое мной чувство, и пробудилось оно от того, что нос горностая трепещет не только звериным чутьем, но и магией.

– Вперед, Адам! – ору я. – Нюхай! Ищи! Хватай!

Адам принимается шарить по хранилищу мертвых писем. Пускает в ход зубы и когти, слюнявит, урчит. Не хуже шредера, он распыляет на клочки скучную корреспонденцию, вгрызается в циркуляры, рвет на полоски открытки. На отправления семидесятых он мочится. Я его не осуждаю. Я сам однажды заглянул на эту полку. Сглотнул какую-то кислоту в порошке и уже было подумал, что ко мне вернулась сила, но через день, когда действие наркотика прошло, понял, что моя сила мне лишь почудилась.

– Рой, Адам, рой!

Он роет. Мне не очень хочется использовать его таким образом, но я утешаю себя тем, что он, кажется, даже получает от этого удовольствие, немного. Он бандар-лог в царстве бандеролей.

Когда я увидел ее впервые, то был потрясен, а еще я сразу подумал: вот наконец и та, кто будет делать за меня всю скучную, рутинную работу, плести заговоры соединения и наполнения. Я нашел помощницу. Не имея себе равных в плетении чар, она возьмет на себя ту часть придворной работы, которая казалась мне наиболее утомительной и скучной: варить любовные зелья и снадобья для болтунов, чтобы те меньше болтали, создавать напудренные штуковины для рыцарей, чтобы пользоваться ими во время оргий, которые могли продолжаться неделями, а также придумывать травяные шипучки для контроля рождаемости, весьма востребованные придворными дамами после тех же оргий. Сам я устал вечно собирать грибы и приманивать единорогов. К тому же у меня был печальный опыт с парой агрессивно настроенных ламантинов, а один белый носорог, при всей своей подслеповатости, разгадал мой замысел и тоже доставил мне неприятностей. Мне уже грезилось, что моя магия наконец-то войдет в свой алхимический период, и я, возможно, даже устрою себе каникулы и съежу куда-нибудь на побережье, а Нимуэ оставлю приглядывать за двором. И что из всего этого вышло? Она меня надула.

Когда мы с ней впервые путешествовали вместе, то выбрали форму рыб.

Мы плыли по самому дну реки, и что вы думаете: она подобрала себе что-нибудь серенькое, в крапинку? Ничуть не бывало – в пресной речной воде она вырядилась рыбой-попугаем, ни к селу ни к городу. Вот тогда я понял, что она кое-чему научилась у меня. Дева Озера, как же! Моя возлюбленная была Девой всех семи небес, всех морей, всех диких земель. Всего, чего угодно.

И она говорила правду: она не крала у меня мою магию. Я сам расстался с ней, по своей воле, и вот теперь кукую здесь, на почте, во рту у меня привкус потерянных вещей, а мои глаза следят за коллегой, которого мне, возможно, придется съесть.

Наконец Адам выскакивает из вороха развороченных пакетов. В зубах у него крохотный конвертик. Яростно тряся головой, как собака, он протягивает его мне.

– Что я, по-твоему, почтовый ящик? – потерянно спрашиваю я.

И глажу его по головке. Но сдержанно: это такая ласка, которая ничего не гарантирует.

Однако раз это письмо привлекло внимание магического горностая, в нем наверняка есть что-то особенное. На конверте наклейка с драконом. Вот как? Дрожащими пальцами я вынимаю из кармана свой испытанный нож и вскрываю конверт.

Внутри русалка, и тоже из кости.

Подумать только, как все просто. Хотя вряд ли у нее был выбор.

Внутри нет ни записочек, ни глупых намеков на ее победу, реальную или воображаемую. Мы не виделись сотни лет. Я чувствую, как мое сердце срывается в галоп. Нимуэ никогда ни на кого не была похожа. Она не знала сомнений.

– Мерлин, – сказала она мне однажды. – Не валяй дурака. Ты стар, и рано или поздно умрешь. Не пора ли уже научить кого-то всему, что ты знаешь?

– Я буду жить вечно, – отвечал я, ясно видя в своем будущем эту сотню мучительных лет на почте, но не понимая, что это значит.

– В вечном одиночестве, – ответила она, повернулась и пошла прочь, и вот тогда-то, изнемогая от любви и отчаяния, я и решился обучить ее всему, что знал сам.

Я подношу к губам дешевую игрушку-русалку. В ней суть моей магии, все секреты, что я поведал Нимуэ, все чары превращений, все тонкости и нюансы, унаследованные мной от смертной матери и демона-отца. А еще в ней вся история Артура и его правления, все знание о его царстве в грядущем.

Я развлекал себя, выдумывая слова заклинания:

Чары я твои, как семечки, развею,

Власть твою над миром отрешу,

Не нужны нам больше чародеи,

Уходи, томись вовек в плену.

Или что-нибудь в таком духе:

Маг Величайший по земле разметан,

Душа и тело – тонны суть помета.

Но, как бы она их не срифмовала, обе части заклятия сработали идеально.

Я долго не догадывался, что же произошло. Потребовалась не одна ниточка, чтобы привести меня к сути. И целая цепь намеков.

Я учил ее на совесть. И оказалось, что моя учеба почти уничтожила разницу между нами.

Магия хороша для многих вещей, но простая логика не из их числа. Перед лицом двух равновеликих сил, могущественнейших в мире, заклинание могло бы съежиться, раствориться. Но нет. Вместо этого оно подействовало на нас обоих. Уничтожило меня и рикошетом рассеяло по свету и ее.

Я вонзил зубы в русалочий хвост и ощутил вкус яблок из Авалона. Затем он сменился смолистым вкусом сосны, на верхушке которой я жил первое время разлуки с Нимуэ. Она ушла в глубину, я поднялся ввысь, ее рука крепко держала меч, я же греб полные пятерни воздуха. Я жил в хрустальной клетке, а моя любовь обитала на озерном дне, пока не настала пора перенести Артура в его укрытие.

Мои зубы отпустили хвост, и рот сразу наполнился вкусом минувшего, моей магии и божественной горечью безрассудной любви.

В тот же миг, вывернувшись из хватки моих зубов и всколыхнув потустороннюю материю, передо мной возникла сама Нимуэ.

Я смотрю на нее. Она сияет. Ее одеяние переливается точно крылышки жука. На поясе горит меч. О, я его знаю.

Она смотрит на меня зелеными, точно море, глазами, берет в руки Адама и почесывает ему мордочку. Горностай-предатель тут же начинает тыкаться носом ей в грудь.

– Как ты долго, – говорит она. – У меня вся шея затекла.

– Всего-то тысячу лет, – оправдываюсь я обиженно. – А это сущая ерунда в сравнении с вечностью, сама знаешь.

Внутри у меня все обмякает. Ничего не могу с собой поделать.

– Итак, – говорю я, – ты прекрасно выглядишь.

– А у тебя в бороде жвачка, – отвечает Нимуэ.

«Лгунья!» – хочу выкрикнуть я, но она щелкает пальцами, точно ножницами, и сносит мне бороду под корень. Шесть футов белоснежных прядей падают на пол. Она ухмыляется.

– Старый козел.

Как и раньше, я не знаю, что думать.

– Ты вернула мне всю мою магию? – спрашиваю наконец я после довольно продолжительного пыхтения и раздумий. Хотя и сам уже чую ответ.

Меня как будто раздувает. Значит, последние крохи моей магии были с ней, упакованные для прогулки по подземному миру, словно провизия для пикника. Теперь она снова вернулась ко мне. Все, кроме той части, которую проглотила эта дурная мохнатая тварь.

– Мне и своей хватает, – отвечает она, и я снова вижу ее коварные глаза, кожу, гладкую, как шелк, опасный изгиб рта, – словом, все то, что никогда не приносило мне ничего хорошего. – А твои чары устарели. Я просто хранила их для тебя, вот и все. Правда, потом у меня самой возникли кое-какие неприятности, так что пришлось залечь на дно.

– Ясно, – отвечаю я.

Адам копошится в складках ее плаща. Похоже, он решил свить там гнездо.

– Этот зверь у тебя в руках, – добавляю я с достоинством, – мой приятель.

– О, так у тебя изменились предпочтения, – говорит она и приподнимает брови.

Я чувствую, что краснею.

– Он мой коллега. Будь добра, верни ему изначальный облик.

– Сам верни, – отвечает Нимуэ. И передает зверька мне. – Все твои чары теперь на месте. А у меня есть дела и поважнее. Ты ведь наверняка в курсе последних новостей. Они уже почти сам-знаешь-где.

Я стою перед ней навытяжку, с горностаем в руках, словно ученик перед учительницей.

– Значит, ты тоже следила за новостями, – говорю я ей. – Несмотря на…

– Я следила за тем, чтобы не высовываться, – перебивает она меня. – Но не игнорировала и то, что происходило вокруг.

– Ясно, – говорю я. Какая же она все-таки вредная. Но на языке у меня вертится: и что же, пять минут назад ты еще была дешевой игрушечной русалкой, а сейчас уже мчишься спасать мир?

– Так как же? Договорились? – говорит она.

– Да, – выжимаю из себя я.

– Ну, тогда пошли, – говорит она. Меряет меня взглядом с головы до пят. – Только в таком виде ты далеко не уйдешь. Прими какую-нибудь форму.

Устремленный на меня взгляд Адама как-то подчеркнуто пуст, и я узнаю в нем уловку из своего арсенала. Что ж, выбора нет. Но я все же позволяю себе один маленький выпад, прежде чем предаться неизбежному.

– А ты никогда не задавала себе вопрос, – начинаю я, ненавидя себя за жалобный тон, – почему, когда мою силу разнесло вдребезги, ты целиком уместилась в один ее осколок? В один-единственный, как ты любила говорить? Ведь это я обучил тебя всему, верно? …А значит, все твои силы, вместе взятые, составляют лишь один аспект моей.

Без паузы я произношу одно нужное слово, и мое тело стремительно съеживается. Пиджак и брюки мягко рушатся вокруг меня на пол. Я почти не могу дышать, кожа болит, глаза лезут на лоб. Мне становится не по себе. Выпроставшись кое-как из-под груды одежды, я вижу горностая-Адама, он смотрит на меня и скалится.

– Рыбка? – с дикой жадностью урчит он.

Только тут я понимаю, что весь покрыт чешуей. Ошибка! Пока он не прыгнул, я выкрикиваю другое слово. Моя паника стихает: я превращаюсь в горностая.

Нимуэ наклоняется и протягивает нам ладони, каждому пушному зверьку в отдельности. Мне она шепчет:

– Да, сначала я тоже так подумала. Но потом мне пришла в голову другая мысль, и она понравилась мне куда больше: все дело в том, что я моложе, и потому моя защита сильнее твоей, мои рефлексы быстрее, и душа у меня более цельная.

Черт ее подери. Я еще раздумываю над тем, как унизительно она меня срезала, но она уже разворачивается и мчится прочь. Честно говоря, ее объяснение и мне кажется более правдоподобным.

Я выскакиваю в дверь за ней следом, по моим пятам мчится Адам.

– Она твоя жена? – кричит он.

– Моя ведьма, – бросаю я ему на бегу поверх пушистого плеча горностая. – Моя единственная ведьма, самая коварная и самая прекрасная на свете.

Когда мы выбегаем на улицу – как же давно я не вдыхал ночной воздух ноздрями животного! – Нимуэ, рассыпая зеленые искры, уже взламывает рукояткой Эскалибура крышку смотрового колодца. Мы кидаемся за ней в открывшийся проход и тяжело плюхаемся на дно лондонской канализации. Я слышу, как Адам, поперхнувшись, заходится кашлем…

…И тут же, вместе со звуками его рвоты, моя едва возвратившаяся сила покидает меня. Невыносимо! Прожеванный и проглоченный черепок с включениями моей магии падает в темноту, где его тут же подхватывает и уносит вода, а передо мной возникает ошарашенный Адам в человеческом облике.

Я бросаюсь следом за моей магией, стараясь не упустить ее из виду в этом потоке, но куда там! Она уже исчезла, рассеялась в окружающем ее мире еще более унизительно, чем раньше. Я в бешенстве. Адам бледен и взъерошен. Я вижу, как Нимуэ треплет его по плечу – без гарантий, как и я раньше. Затем она наклоняется и гладит меня по спинке. Я ведь по-прежнему горностай.

– Неси меня, мошенник, – приказываю я, хотя моя голова едва приподнимается над уровнем человеческой щиколотки. Эти слова адресованы Адаму. Нимуэ уже скрылась.

Ничего не понимающий Адам подчиняется. Я направляю его во тьму.

Вероятно, часть сверхъестественных калорий еще сохранилась в его организме, потому что даже в темноте он не теряет ее сверкающую фигурку из виду, сворачивает за ней в нужные тоннели, где за каждым поворотом открывается то римское захоронение, то торчат из земли скелеты святых или нищих. Они кажутся мне страшно соблазнительными, так и хочется впиться зубами в какую-нибудь косточку, что-нибудь погрызть, но я сдерживаюсь. Я сижу у Адама в кармане, слышу его пыхтение и даже сквозь одежду чувствую испарину, которой покрыто его тело.

Его реакция на Нимуэ предсказуема и типична. Его прошибает пот, а это, как и учащенное сердцебиение, есть признак повышенной температуры. Да, озерные девы не без причины обитают в озерах.

Я вспоминаю, как однажды, когда мы с Нимуэ только познакомились, она у меня на глазах едва не вскипятила воду целого горного озера, а в другой раз растопила айсберг, превратив его в огромное облако тумана, в котором бродили мамонты. Я никогда не верил, что на свете есть озеро, способное умерить ее температуру.

Позже, когда я испил чашу разнообразных наказаний до дна и приступил к долгому процессу обретения своей магии, до меня доходили всякие истории о ее проделках.

Говорят, что именно в ее озеро смертельно раненный Артур швырнул Эскалибур и именно ее рука поднялась из воды и приняла меч. После чего она перенесла короля с супругой, рыцарями и круглым столом в Авалон. Который вовсе не остров, как все думают. Авалон – это яблоневый сад. Артур всегда любил яблоки, Нимуэ тоже. Да и кто из живших на земле с начала времен не любил яблок? Как крохотный шарик жевательной резинки на лбу малюсенького черепка заключал в себе все мои знания, так и яблоки хранят мудрость тысячелетий. Вот почему яблоневые сады – места особые.

Тот сад, к которому мы спускаемся сейчас, лежит под Британией. Корни деревьев, которые жили и цвели в ней когда-то, еще здесь, они пронизывают, переплетаясь, ее почву. Под холмом, над лесом.

Я уже давно слежу за строительством скоростного метро, отмечаю направление его тоннелей и с каждым разом нервничаю все больше. Никакого хеппи-энда. Это не то будущее, которое было предсказано. В том числе и мной. Раньше мои способности позволяли делать это в любое время, по желанию. Но в последнее время я в своем полуразобранном состоянии вынужден был обратиться к таро. До меня дошли слухи, что в лобби отеля в Шордитче промышляет одна татуированная гадалка, унаследовавшая кое-что из старой магии от прабабки. Она появляется там по субботам, когда в отеле собирается потанцевать золотая молодежь. В назначенный день я пришел к ней. Я был готов: принес бумажные деньги, показал ей фото машины и попросил назвать мне дату прорыва.

– Окончания строительства, что ли? – переспросила она.

– Нет, когда она прорвется в пещеру того, кто спит внизу, – ответил я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал. – И вызовет конец света.

– Вот чего не знаю, того не знаю, – сказала гадалка. – Вообще-то я узнаю новости из Интернета. Есть у тебя Инстаграм, дедуля? Могу адресок подкинуть. Борода у тебя шикарная. Что это в ней, птичье гнездышко, что ли?

– Так спроси у своих дурацких карт, коли сама не знаешь, – ответил я, скатываясь, к своему стыду, на жаргон уличных предсказателей. Я – легендарный маг Британии. Но даже легенды, или, как они теперь говорят, леги, терпят неудачи, случись им пасть жертвой несчастной любви. Моя любовная история не из тех, о которых снимают кино. Она не скандальная, как история Гвиневеры и Ланселота, Артура и его зазнобы. Вот про них фильмов полно, я сам видел. А моя история – это просто отношения колдуна и колдуньи, рассказ о том, как знания, накопленные веками, перешли от старшего к младшей, более мудрой. Хотя, знай англичане всю правду о кое-каких наших эскападах, они залились бы краской стыда.

Гадалка протянула мне ладонь, прося благословить ее серебром, которое отвергла, затем ассигнациями, которые я собрал, десятилетиями вскрывая конверты. Не дошедшие до адресатов поздравительные открытки часто лежат бок о бок с купюрами.

Из протянутой мне рубашками вверх колоды я вытянул Волшебника. С таро всегда так. Карты сами превращаются у меня в руках. Тоже, наверное, шутка Нимуэ.

Вообразите себе на минуту волшебника, стоящего на вершине сосны и восторженно озирающегося по сторонам: ему кажется, будто его окружают хрустальные стены башни, он уже предвкушает, как будет сидеть здесь век за веком, наслаждаясь тишиной, читать книги, которые не успел прочесть раньше, изучать заклятия, на которые прежде не хватало времени. Так что первый период моего «наказания» был приятным. Вообразите себе волшебника, уверенного, что его любит ведьма. Сто лет прошло, прежде чем этот волшебник шагнул с края воображаемой платформы и ухнул вниз, сшибая головой сосновые шишки и совиные гнезда, а заодно и соображая, что его не заточили в башню, а банально бросили.

Из кармана Адама я вижу, как мерцает впереди рукоятка Эскалибура. На мой взгляд, волшебные мечи не должны светиться. Ведь свет сразу выдает тебя врагу – а это глупо. Да и потом, свечение может ввести в заблуждение и самого владельца меча: помню, как я впервые увидел в магазине и тут же купил электрический фонарик. К стыду своему, я даже не усомнился в том, что этот предмет обладает способностями, намного превосходящими обычные; ну, например, может резать сталь или еще что-нибудь такое. Конечно, я скоро понял свою ошибку. Фонарь только и мог, что испускать свет, да и то лишь до тех пор, пока не сядет батарейка. И все-таки жаль, что сейчас у нас нет при себе обычного фонаря. По-моему, Нимуэ с Эскалибуром в руках – что обезьяна с гранатой. От нее за милю несет сосновым дегтем и русалочьим духом. Она слишком долго была игрушкой, чтобы доверить ей колдовство, к тому же я не знаю, какого рода магию она теперь исповедует.

Мы минуем настоящий клад – золотые и бронзовые предметы лежат в земле совсем близко к поверхности, раз лопатой ковырнуть. Меж ними шмыгают ящерки. Природа мелкого хищника снова едва не берет надо мной верх, но я строго-настрого запрещаю себе отвлекаться. До чего же неудобно жить в таком вечно голодном теле!

Нимуэ вонзает Эскалибур острием в стену, прекращая наш полет. Мы оказываемся внутри огромной подземной полости – здесь легко поместился бы целый собор. Перед нами несколько лестниц, на них стоят рабочие и тщетно стараются убедить себя в том, что мы им только кажемся. Еще впереди зияет вход в тоннель, где урчит та самая машина, которой досталась сомнительная честь называться именем королевы. Стены уже готового тоннеля опоясывают сталью. Я поднимаю глаза на ведьму.

– Ну что, так и будешь горностаем? – спрашивает она. Хотя часть моих магических способностей осталась в канализации, я все же чувствую, что мне не обязательно хранить верность одной форме. Я затягиваю ритмический куплет, чтобы превратить себя во что-нибудь другое. Судя по взгляду, который бросает на меня Нимуэ, мое новое обличье не вполне подходит случаю. Мои ветвистые рога цепляются за стенки туннеля.

Одним мановением пальцев Нимуэ превращает меня в прекрасную девушку, что одновременно и справедливо, и неприятно. Годы, проведенные мной в теле юной особы, были куда хуже, чем те, когда я был оракулом-оленем, – в таком обличье меня хотя бы уважали другие волшебники. Совсем не то что быть хорошенькой девушкой и, следовательно, считаться существом, напрочь лишенным интеллекта, – кто-кто, а Нимуэ знала, как меня будет бесить подобное положение вещей.

Адам подпрыгивает от удивления и едва не теряет равновесие.

– Старик, – дрожащим голосом спрашивает он. – Это все еще ты? Ты стал хорошеньким, что твоя леди. Что это за игра такая, друг? Что происходит? – Тут он грустно переминается с ноги на ногу. – Знаешь, а у меня хвост остался, – добавляет он шепотом. – Прямо в заднице торчит.

Во что бы его превратить? В мышь? Но мои навыки уже не те, что прежде, заскорузли от долгого бездействия. Слишком много магии вернулось ко мне сразу, и Артура надо спасать, а я, кажется, не помню, что делать. В общем, я готовлюсь к неудаче.

– Мечом махать можешь? – спрашивает Адама Нимуэ. – Вдруг понадобится.

– Я играл в регби, – отвечает он, раздувая грудь. Сомневаюсь, что он хотя бы держал мяч для регби в руках.

– Годится, – отвечает Нимуэ.

Она подпрыгивает вместе с нами и легко, точно пушинка чертополоха, опускается прямо на корпус машины. Работающие на ней люди таращат глаза. Нимуэ, нюхнув воздух, отталкивается от машины и устремляется вперед, точно речка по скалам. Она водяная ведьма, а я ее горничная и стараюсь не отстать. Адам, спотыкаясь, бежит за нами. Я чувствую, как «Елизавета» сотрясает землю у меня под ногами, и мне тут же хочется применить магию, про которую я забыл, что она снова у меня есть.

Столько лет прошло, не знаю, что с ней и делать. Для начала я снова становлюсь прежним Мерлином, тем самым, в мантии, усыпанной звездами, и симпатичной остроконечной шляпе, над которой любила издеваться Нимуэ. Адам фыркает, но мне плевать.

Я опрокидываюсь в горизонталь и лечу.

Где-то на середине тоннеля замечаю, что на моей лодыжке болтается Адам.

– Старик! – вопит он.

– Отпусти! – отвечаю я.

Нимуэ почти не видно. Она мчится впереди, в дрожащем мерцании Эскалибура, под громовой саундтрек бурильной машины.

– Я готов остаться горностаем, лишь бы быть ее горностаем, – скулит Адам. – Клянусь!

– Нас ждет крупная рыба! – яростно воплю я. Но все же мы с ним товарищи по несчастью, и я, сжалившись, позволяю ему оседлать меня, точно какую-нибудь метлу.

Господи, помоги нам; бур «Елизаветы» касается внешней стены пещеры, за которой спит король Англии, и аромат спелых яблок растекается по подземелью. Я слышу, как Нимуэ прорывается сквозь камень и скрепляющую его магию в сад, где ждет Артур и его двор.

– Куда мы? – воет Адам.

– Нельзя дать королю Артуру проснуться! – кричу я, как я понимаю, с ужасом. – Он здесь для нашей защиты, и с его пробуждением для Альбиона настанет хеппи-энд!

Я продолжаю полет.

– Но разве, – осторожно интересуется Адам после небольшого раздумья, – это плохо?

Бедный Адам. Возможно, ему когда-то рассказывали сказки. А может, он и сейчас еще любит их читать. Но, наверное, только тот, кто сам жил в сказке, может объяснить тому, кто в ней не жил, что даже хеппи-энд – это конец, а значит – апокалипсис.

Я прорываюсь через скалу вслед за Нимуэ. Она стоит на пути приближающегося проходческого щита, вскинув руку, в которой горит Эскалибур, – одна против всей Скоростной подземной дороги.

За ее спиной я ясно вижу Артура в хрустальном гроте. Веки его дрожат, он ворочается, вот-вот проснется, а вокруг него висят со стен и потолка корни растений, и пол весь усыпан яблочными сердцевинками. Еще я вижу Гвиневеру и Ланселота, они лежат по обе стороны от короля и держат его за руки. И да, корона Артура еще не утратила блеска, хотя наша история стремительно близится к концу.

– СТОЙ! – кричит Нимуэ, меч трепещет в ее руке, магия так и брызжет из кончиков пальцев. – СТОЙ, ЕЛИЗАВЕТА!

Машина тормозит, точно задумавшись. Но, похоже, принимает решение не обращать внимания на магию и с урчанием снова движется на Нимуэ.

Адам скатывается с моей спины и бросается на щит. Он встает между «Елизаветой» и Нимуэ, рывком оголяет грудь и подставляет ее прямо под острый наконечник бура, имеющий форму бубнового туза, – на, мол, прогресс, пронзи мое сердце.

Тем временем в поисках своей магии я шарю по карманам – привычка, образовавшаяся у меня за века магического бессилия – но не нахожу ничего, кроме ножа для разрезания бумаги.

Я вытягиваю его из складок своего одеяния так же аккуратно, как некогда под моим присмотром он был извлечен из камня.

– СТОЛБ! – кричу я, размахивая своим мечом.

Нет, для меня не все было потеряно; я всегда знал, что еще найду применение этому всеми забытому мечу. Конечно, он не такой блестящий, как Эскалибур, но долгие годы пребывания в камне тоже не прошли для него даром. Итак, я машу безымянным – и, к его чести сказать, совсем не светящимся – клинком, который вынул когда-то из камня мой юный подопечный. Он всегда был бедным родственником – клянусь, мне даже жалко было его, когда явилась Нимуэ со своим Эскалибуром и вскружила всем головы этой блестящей безделушкой. К тому же этот, другой, меч всегда было очень трудно удержать при себе: его вечно все теряли, а потом никак не могли вспомнить где. Так что, когда он пришел наконец ко мне, я позаботился о том, чтобы он всегда оставался у меня в кармане и чтобы никто об этом не знал. Теперь можно дать ему вытянуться во всю длину. Представляю, как, должно быть, радуется старое железо. Ведь оно тоже не лишено своей силы.

– Столб! Стоп! – Все смешалось в моей магии, и я уже сам не знаю, что сейчас будет – то ли проходческий щит окаменеет и будет торчать тут веки вечные, как столб, то ли исчезнет, к чертовой бабушке. Но как одно, так и другое требует магической силы, а ничего не происходит.

Так что, по всей видимости, все пропало. Или наоборот, наши победили. Какая разница?

Нимуэ спокойно поднимает с земли яблоко Авалона и бросает его навстречу машине.

Яблоко сталкивает с дороги Адама и само распадается на две половинки, точно перекушенное невидимым тоннелем, которому так и не суждено здесь появиться.

Я снова машу первым мечом короля Артура, только на этот раз в согласии с Нимуэ и ее Эскалибуром, и озадаченная проходческая машина прекращает свое движение и застывает – миг все тянется, и вот наконец, вздохнув пневматикой, «Елизавета» отступает перед двумя столь древними предметами, сдает немного назад и меняет курс. Что это было – влияние магии или принятое под давлением обстоятельств решение изменить маршрут, сказать не берусь. Честно.

Машина посылает своим операторам печальный отчет о неожиданном препятствии.

Против археологии в наше время не попрешь. «Елизавета» корректирует свой курс и обходит Авалон стороной.

За спиной Нимуэ Артур поворачивается на каменном ложе на бок, прижимает к себе свою Гвиневеру, а Ланселот обнимает Артура, и они продолжают спать в счастливом тройном неведении. Успокаивается и двор короля под горой – там тоже наступает тишина, и все погружаются в сон.

Я поворачиваюсь к своей ведьме. Она догрызает половинку яблока. Вторую протягивает мне. Я принимаю из ее рук плод, сладкий, как будущее, и кислый, как прошлое, напоенный грязной магией древних, и впиваюсь в него зубами, не спуская глаз с нее, Девы Озера. Меч, снова ставший ножиком для разрезания бумаги, я отправляю в карман.

– Хочешь, пойдем покупаемся голышом? – предлагает Нимуэ. – Где-то тут, насколько я помню, есть подземное озеро.

– И римские бани тоже есть, – отвечаю я.

– И сосна, – говорит она, устремляя на меня сияющий взор.

– Точнее, хрустальная башня, – поправляю ее я.

– Старик, – хрипит Адам. Пошатываясь, он встает на ноги. Вид у него как с похмелья. – Это что, Камелот?

Кирстен Кэсчок

Кирстен Кэсчок – автор трех стихотворных книг: Unfathoms («Непостижимые»), «Красивое имя для девочки» и The Dottery («Пунктирно») – лауреат премии Дональда Холла в поэзии. Первый ее роман, Sleight («Мухлёж»), произведение художественной фантастики об эстрадном представлении. Она получила степень доктора философии в Университете Джорджии за изыскания в английском языке и еще одну степень по хореографии в Университете Темпл. С ее недавними работами можно познакомиться в журналах American Poetry Review, BOAAT и Liminalities. Кирстен Кэсчок – доцент кафедры английского языка и литературы Дрексельского университета, а также главный редактор журнала thINKing DANCE, издающегося консорциумом танцевальных артистов и писателей Филадельфии.

«Меня всегда привлекали истории и фильмы о детях, которые по-своему непутевы или пагубны, вроде «Дурного семени», «Пятого ребенка» и др. Когда я получила по почте малышовый носочек с изображением черепа на нем, то принялась думать о тех, кто этого малыша опекает. Можно ли, раздумывала я, написать историю о дурном ребенке, чтобы при этом вина НЕ легла прежде всего на его мать? Какого рода близость требуется, чтобы сломать этот, ставший каноническим, сюжетный мотив? Я начала писать с этой отправной точки, изнутри такой близости. Ощущение было… странным».

Кирстен Кэсчок

И мы, всегдашние зрители, повсюду

Мамаша – это, выражаясь исторически, мать постарше. Вон локон седины, который она не закрашивает. Ее страстное обожание ребенка похоже на слишком уж заметную косметику. Стоит ему споткнуться, как она всякий раз проявляет такую заботу, что, чувствую, нервничать начинаю за него и метаться понапрасну. Упадет ли дитя сегодня? Непоправимо? Вот какую тревогу воплощает ее поза, когда она в резком порыве вскакивает с лавочки, чтобы метнуться к нему по усыпанной щепой земле. Потрясает (учитывая, до чего она тревожится), что́ она только позволяет ребенку по имени Гибб, рискующему насажать себе заноз на неустойчивых досках.

Я сижу одна, под деревом. Изо всех сил стараюсь не наводить страх на всю округу, бродя по ней призраком, держу на коленях раскрытую книгу. Это Рильке.

На следующий день они снова приходят. Она маленькая, слегка растрепана, пристегнула его к себе, будто они кочевники. Вовсе нет. Он спокойнее многих карапузов, блуждающих по этой половинке акра[61] со своими нянями и матерями по крови. Бесполезные приспособления, какие ей приходится отстегивать, прежде чем дитя ринется в какую-нибудь заварушку, расстраивают меня, чье дело – наблюдать. У его болтающихся конечностей вид неживых. Мне знакомо. Когда час спустя, перед уходом, она опять стреноживает его, мальчик более оживлен, цветущие пятна на его челе видны даже отсюда. Она сует ему в лицо бутылочку. Его охватывает оторопь молочного кормления, и мамаша снова защелкивает все пряжки и затягивает ремешки.

Низ спины вжимается в кору и начинает побаливать: травма напоминает о себе. Старая болячка. Уходя, мамаша шагает по траве на север. Малыш вполне подрос, чтобы ходить. Он должен ходить своими ножками. Ситуации вроде этой становятся все более нетерпимыми. Мальчику, следует заметить, три года, даром что бутылочку сосет. Талант манипуляции способен проявить себя уже с восьми месяцев. Пассивность как стратегия.

На третий день в обычное время они не являются.

Идет дождь. Бреду на Главную улицу за пончо и сэндвичем в интернет-лавке, который не могу есть. Возвращаюсь и вижу, как мамаша натужно толкает прогулочную коляску через грязь в дальнем конце парка. Ее зонтик никак ей не дается. Ветер знай себе дергает большой купол из красного нейлона из стороны в сторону. Она же – стареющий матадор: отваги меньше, чем надрыва. По лицу мальчика жгуче хлещут капли дождя (уж по моему-то, они точно бьют), и его жалобы уносятся через поле, чистые, как звон ключей на стекле. Почему они еще не дома? Извинение ее невнятно, но это извинение, и, чтобы донести его, она склоняется – позвоночник ее вдруг изгибается вдовьим горбом. И в то же время зонтик рвется вверх, будто росток из земли. Маков цвет поля брани, вскормленный ранами. Судя по моим наблюдениям, многое в материнстве связано с искривлением.

На четвертый день меня там нет. Предлагаю свой первоначальный отчет, который не завершен.

Когда снова вижу их, кое-что изменилось. У мамаши новая прическа – немалых денег стоит. Мальчик (дольше обычного остававшийся с сиделкой, бабушкой или у подруги) все еще злится. Спина у нее не без кокетства проложена накладками. Шея открыта. Кто-то убедил ее пойти на это, видимо, ссылаясь на легкость. Мальчик требует времени. Разумеется, она частично должна отрешиться от себя, чтобы высвободить такое время: материнство это еще и ограничение. Как часто она моется? Какой бы ни была частота, она более викторианская, нежели прежнее ее обыкновение. Дома́ карапузиков навсегда сохраняют тлетворный налет от спрятанной пищи и кислых женских запахов.

Месяц позади. Мое дерево уже не так приветливо, каким было поначалу, но я свою вахту еще не отстояла. Мы – часовые, это дерево и я. Ничто не должно нарушаться из плана Господа для каждой вещи. Иногда это означает, что нас просят услужить друг другу. Обиходить, подрезать. Я взбираюсь на его ветви, чтобы наблюдать. Клен. Красное его свечение – это почки. Весенняя кровь распирает их, ревниво сковывающих ее в бесполезном удержании от бурного излияния.

Когда они наконец возвращаются на площадку для игр, мальчик испытывает боль. Он этого не говорит, зато заметно прихрамывает. Его левая нога менее устойчиво соединяется с гимнастическим бревном, нежели правая. Мамаша держит его за руку, не обращая внимания на эту новую асимметрию. Походка мальчика – это его первый экзамен для нее, и она его проваливает.

Она явно гордится собой за внимание к мелочам: об этом говорит ее неестественно выгнутая бровь. Мальчик пятку отбил, но то мог бы быть и рак кости. После первоначальной лихорадки так может выглядеть и полиомиелит – у иных мальчиков. В иные времена, в иных странах.

Рассеянность расписана повсюду. Голубое небо все в каракулях самолетных следов, червяки ощупывают бутылочные пробки и окурки возле выбившихся наружу корней у моих ног, упрятанных в ботинки. Мою книгу, днями напролет мокшую насквозь, невозможно читать: на каждой странице отпечаталась следующая, все они покоробились, слиплись, рвутся, когда переворачиваешь. Из сумочки мамаши доносится жужжание. Она смотрит туда, улыбается и снимает мальчика на землю. Ее уже нет рядом с ним. Она где-то еще.

На следующей неделе она высвобождает мальчика от своего присмотра. Он и расстроен, и свободен. Любопытствующий, скованный, он подбирается ближе. У него легкие веснушки, то, чего я прежде не замечала. Применяла ли она защитный крем от них? Сейчас март, но мальчик поистине светлый, да и атмосфера нынче не та, что была. Пытаюсь в клубящемся за ним дыхании различить кокосовый орех или какао, но не получается. Заменители смешиваются в единый химический туман.

– Гибб, не приставай к милой барышне.

Мать увидела, что он смотрит на меня. И приписала мне пол. Спешит к нам, чтобы увести его от опасности, хотя сама же пытается обрисовать меня существом безвредным.

Мальчик смотрит в упор. В первый раз позволяет он себе подобную прямоту. Они способны сохранять некоторое ощущение того, кто мы такие, в особенности те, к кому мы приставлены.

– Дай мне это.

То есть испорченную книгу. Выговорил он очень четко, чувствую в себе желание вознаградить его за отсутствие страха. Протягиваю книгу, но не очень далеко. Мать уже близко, она видит мое лицо и понимает, что оно, на деле, совсем не милое.

Она берет его за руку, протянутую ко мне. Мальчик все еще в движении, кренится маленьким тельцем к книге: положение неустойчивое. Мать берет его на буксир. Тот издает неприятный, но впечатляющий звук. Она тут же уводит его. Устыдившись своей способности даже так мелко вредить, она, непрестанно воркуя, вздергивает его вверх и тащит прочь, не обращая больше внимания на меня. Разве что спиной.

Меня всегда интересовали различия и перемены в матерях: насколько отличаются они по дисциплине, обучению, устремлениям. В одинаковостях же их мистики еще больше: сила прочности на разрыв обнимающих рук, выносливость, необходимая, чтобы перебрасывать боль ребенка с бедра на бедро, год за годом – и любить это.

Скукота.

Я больше этого тела не ношу.

У нее роды. Мальчик там, в коридоре, с ее мамашей (его бабушкой). Здесь нет отцов. Ни ее, ни его, ни его сестры (вскоре). Одни медсестры. Даже врач, и та женщина. В последний раз, когда я видела мальчика, он был зверьком: все маленькие мальчики зверьки. Нынче он вор. Вытащил доллар и три четвертака из бабушкиного кошелька. Стоит у торгового автомата.

Мой голос долетает сзади:

– Чем травишься?

Он оборачивается, поднимая на меня взгляд. Улавливаю проблеск узнавания, но он гасит его.

– Шоколад не отрава, – бубнит, извлекая пакетик шоколадных драже.

– То были не твои деньги.

Ему еще семи нет. Краснеет. Украсть он мастер, а вот врать – нет; нет, когда он не ведает, что придется.

– Бабка всегда дает мне деньги.

– Бабушкам нравятся, когда их просят: «пожалуйста». Им нравится, когда их благодарят: «спасибо». Им нравится, когда их спрашивают.

Авторитет – это пусковой механизм, а мой велик. Он несется мимо меня по коридору в зал ожидания к бабушке. Бежевое плиточное покрытие зала преобразует все, что от него отскакивает, в глухие щелчки и шепот.

Я сажусь напротив них, и мальчик притворяется, будто не замечает меня.

– Ваш внук? – спрашиваю бабушку. Она миниатюрнее своей дочери, хрупкая за драгоценностями, предназначенными для более царственного телосложения и осанки, чем у нее. Должно быть, ей это известно. Взгляд ее, не обращенный в эту сторону, остер.

– Да. – Улыбка трогает ее тонкие губы, неестественно мокрые, она рассеянно ерошит мальчику волосы, не сводя глаз с двойных дверей.

Родильное отделение. Я прихожу сюда – или в места вроде этого – часто.

– Роды?

– Дочь рожает второго ребенка. Этот вот, – она впивается в руку мальчика ногтями, похожими на полированные когти, – вот-вот станет старшим братом.

На меня Гибб не смотрел. Вместо этого он засунул глубоко за каждую щеку (сначала за одну, потом за другую) по шоколадному драже. Совсем никуда не спешит. Рассасывает оболочку конфеток. Запах американского шоколада во рту ребенка похож на рвоту.

Время от времени мне позволена полуправда:

– Как же повезет сестре, которая скоро у тебя появится.

В разговорах о еще неродившихся пол зачастую предполагать преждевременно. Взгляд бабушки сверкнул в эту сторону. Она решает, что моя оплошность невинна – или недостойна упоминания.

Мальчик знает, что к чему.

– Я хочу брата.

– Девочка доставит твоей маме больше утешения, – говорю я и встаю. Это известно. Бабушка хмурится. Я – самоуверенный и бестактный человек. Ухожу.

Проходя мимо, глажу ее руку своей рукой. У меня получается проделывать такое весьма нежно. Пожилая женщина вздрагивает, словно девица. Похитить я могу не хуже любого другого, хотя мы это так не зовем. Мы называем это вызовом домой. Недели две – и бабушка будет мертва. Мальчик знает, что к чему. Он не хочет завидовать мне, моей власти. Он хочет ненавидеть меня. И никому об этом не говорит.

Люси два года. Гиббу – девять.

Мать готовится выйти замуж за отца Люси, музыканта. Во всем готовится. Он моложе – почти во всем. Семья живет в бабушкином особняке из песчаника. Мать унаследовала все. Гиббу отец Люси не нравится. Гиббу не нравится Люси.

Гибб стал хромать.

Мой пост в переулке напротив примыкает к мусорному баку. Суждения органов обоняния неприличны, по понятиям земной жизни. Поправки вносятся.

Тело это и болезненно неудобно, и воняет. Сочленения его уже не исправить: мне необходимо беспрестанно потягиваться. Мальчик шагает с приятелями мимо по пути в школу. Отец Люси оказался настойчив. Никаких нежностей. Всякий раз днем, на пути домой, хромота Гибба более выразительна. Как и его ненависть к этому кулю мяса, которого ему велят звать папой.

Мать с вольных хлебов перебралась в фирму.

У Люси есть нянька. Они часами гуляют в парке, когда Гибб уходит, так что отец Люси может поспать. Спать днем трудно. В ожидании мальчика я изображаю потерю сознания, противясь нападкам на органы чувств. Сворачиваюсь в клубочек среди газет, глаза плотно сощурены – одни щелки. Тишина полезна для отца Люси. Мешки, которые он швыряет через меня и в которых громко звякает стекло, да только ему присущий запах кислятины подсказывают мне: виски тоже пользу несет.

Мое пребывание на углу кратковременно. Убиваю еще одну кошку.

Подобные малые нарушения не одобряются, но не запрещаются. Мы наделены определенными клапанами для своей энергии, которые (если пустить в ход) избавляют нас от нестерпимых желаний, которые нам не дано обуздать. Вдоль моего шишковатого хребта теснились щелки, исходившие жгучей болью.

Отец Люси уходит от матери за неделю до свадьбы. Она велела ему проваливать. Однако в бесконечной череде бросаний любая утрата воспринимается как бегство. Она твердит себе самой, что это она велела ему проваливать. Она твердит себе самой, конечно же, что это она сделала и что была права. Ей нужно было это, твердит она самой себе, – уважение. Мать зарывается лицом в животик Люси. Он бросил меня.

В последующие несколько месяцев она будет находить небольшое, зато постоянное утешение в смехе Люси, ее нуждах и визгах. Нас с мальчиком это утешать не будет. Я снимаю третий этаж.

Гибб – мальчик, к труду не способный. Это трудно понять, но он накручивает в этом самого себя. «Кривым милям кривых путей надобен любитель», – этот стишок неверно понимает причинно-следственную связь. Его приятели один за другим убеждают своих родителей отказываться от приглашений матери. В некоторые игры он играет слишком жестко. Его одиночество походит на пистолет в тумбочке у кровати матери. Он там побывал – нет никакого пистолета. Меня, женщину сверху, он спросил, есть ли у меня оружие.

Мать ведет себя как мать. Обо мне она беспокоится больше, чем о Гиббе. Я не столуюсь у них, хотя и приглашали. Каждый день я ухожу ненадолго, но она не знает, куда я иду. Работаю ли я? Ей хочется спросить. У нее работа есть, однако нянька стоит дорого. Отец Люси вдоволь наигрался с бабушкиным семенем.

Мое дело наблюдать, а теперь еще и слушать. Я появляюсь – на этот раз, – будто сама время выбрала. Мы не выбираем. На вид я бесполая, хотя мать считает меня лесбиянкой. Превратное представление позволяет мне в упор разглядывать ее и мальчика, невзирая на приличия. Посторонним жутко много позволяется, на них смотрят как на ниспровергателей всего, от чего истово верующие втайне отреклись.

Люси, непросыхающая булочка, тянет больше, чем хлебу положено. Пухлая. Сама я ее на руки брать не вызываюсь, но иногда должна. Мы с ее матерью приятельницы. Этим словом женщины величают тех, кто посидит с ними больше одного раза.

Несчастье подтачивает весь мир Гибба, иначе он перенес бы все свои дурные чувства на меня, в особенности поскольку уже приладил к этому телу свои первые волнения. Он подглядывает из-за угла. У прямой юбки, что я ношу, из-под подола выбиваются кружева, словно бы по недосмотру. Я наблюдала, как он смотрел. Для него это – ноги.

Когда отец Люси ушел, мальчик думал, что теперь все будет как надо. Этого не случилось. Боль его усилилась. Он под моей опекой: от меня зависит сгладить в нем перегибы.

Иду к нему. Нам рекомендовано в такие моменты сохранять телесность. Иначе не миновать умопомрачения.

Мы с матерью распиваем на двоих бутылку вина, она не замечает, что я не в доле. Я удаляюсь. После того как она спускается вниз к своему включенному телевизору, я возвращаюсь на второй этаж и захожу в комнату Гибба.

Горит ночник. Гелиевый светильник. Стены плавают в розовом.

На мне шелковые белые одежды, в каких всегда являются ночные видения.

Я посланник. Опускаюсь на кровать рядом с ним. В постели он маленький.

– Узнаешь меня? – спрашиваю.

– Да. – Поразительно отчетливо, у мальчика дар оратора. Даже во сне.

– Хотел бы ты чувствовать себя лучше, Гибб? Потому как я могу дать тебе почувствовать себя лучше. – Выдерживаю паузу. – Даже хорошо.

Он уже пробудился, притворяется, что еще нет, смотрит, прищурившись, сквозь густые ресницы, едва дышит.

– Да.

Это – шепотом. Сказанное мне «да» есть тайна, как и наставления, что я передаю. Тайну посерьезнее я не сообщила.

Склонилась я так низко, что моя губа задевает его красную ушную раковину. Я чувствую, как в завитках бьется его пульс, отвечая посланным мною словам. Я говорю, что он станет делать. Сведения эти я передаю ему в мельчайших деталях. В дымке и филиграни. Мальчик едва дышит. Он вслушивается всем своим напряженным маленьким телом. Будь он, как я, то, может, я оставила бы его там, на матрасе. Позади себя.

А потом, как у нас принято, я целую его. Склоняюсь над мальчиком. Глаза его распахнуты. Я целую его в отметину, такую незаметную, что только мать помнит о ней. В самом центре лба. Родинка (та самая, которой я одарила его девятью годами раньше), полыхая, трепещет под моими губами.

– Порой нам приходится забирать обратно то, что было даровано, – говорю я ему. – Порой Бог просит нас отменить сделанное Богом, и мы должны просить у вас помощи.

Дети считают передачу невесть чьих наказов глубоко несправедливой. Почему должны они стать рабами тех, кто знает, как лучше? Тем не менее они умирают от желания быть послушными. Особенно самые ужасные из них жаждут примкнуть к чему-то большему, неизъяснимо переполненные благоговением.

Именно этот внутренний конфликт делает из них таких необыкновенных, ломких пешек.

Гибб поднимает на меня взгляд. Просьба моя чересчур велика. Да и не просьба это вовсе, и осознанию этого я даю свернуться у него на груди горячим клубком уличной кошки. Запускаю свои пальцы ему в грудную клетку, чтобы напомнить о его бабушке. О том, что я сделала с нею.

О том, что я еще могла бы сделать.

Вижу, что он думает о ней. О матери. Это потрясает меня – его любовь. Как проявляется она даже в таком ребенке. Даже к такой матери. У скул расслабило, туго сжатые мышцы вокруг глаз отпустило. Накал любви Гибба понемногу омрачает комнату.

Становится сумрачнее. Темнее. Отворачиваюсь от мальчика. Гелий в лампе застыл. Застывший слой почернел и – под присмотром – отпадает от аморфной массы, заключенной в стеклянную трубку.

Вещество вновь обретает текучесть, только теперь свет пробивается через струпья. Смотрю на мальчика.

На этот раз сил сказать «да» у него нет. Он кивает.

Завидую этому: тому, что он способен сделать в такой момент, – то, что сам даже не осознает как выбор.

Шестидюймовый[62] мясницкий резак был бабушкиной гордостью и забавой. Маленькой женщине требуются точные орудия. Никаких иных рычагов у нее нет.

Гибб уходит в школу, когда уходит мать. Он встречается с остающимся приятелем на углу и вышагивает два квартала, прежде чем бегом рвануть обратно за забытой тетрадкой. Приятель идет дальше. Внутри каменного особняка нянька на плите разогревает бутылочку в миске. Я ожидаю у себя в комнате, сложив руки на коленях.

Когда слышу ее крик, делаюсь бестелесной. Он молод. Возможно, ему понадобится некоторое время, а я так и не сумела привыкнуть к этим звукам, знакомым в общем-то на предприятии моей работы.

Я ценю Моцарта, а еще «Мотаун»[63]. Кое-что из грегорианских песнопений. Ив Мандес[64]. Телониус Монк[65].

Подробности у меня есть, как то и следует. Я читаю досье.

Вначале он рубанул ее чуть выше талии. Врезался в позвоночник, но не рассек его. Лезвие уходит ей в бедра глубже, нежели могли бы ожидать судмедэксперты, учитывая рост и вес мальчика. Она хватает кипящую воду, но кипяток плещет на нее. Волдыри. Кровь лужей разливается по плиточному полу. Видимо, на крови она и поскользнулась. Поскользнувшись, плюхается. Брызги. Едва она распростерлась, как он добирается до ее горла, и опять же глубина пореза впечатляет специалистов. Оборонительные раны – минимальны. Ухватить лезвие она не успела. Ему удается быстро перерубить сонную артерию. По мнению спецов, это либо случайно, либо заученно.

В это время Люси сидела перевязанная на своем высоком стульчике.

После.

Мальчик он смышленый, с развитой памятью, а потому жгут из перекрученного школьного галстука выдерживает, и Люси выживает.

Перерубив – не без труда – колено, он берет все еще обтянутую чулочком ножку и врубает резак в подъем между третьей и четвертой плюсневыми костями, раздвигая их. Потом медленно, церемонным шагом обходит столовую и гостиные, оставляя за собой кровавый след. Вскоре, полагаю, на свадьбах цветы будут носить мальчики. Кладет ножку на подоконник, а сам открывает окно. Вышвыривает сраженную розу вместе с торчащим в ней резаком. Невероятно, но ножка Люси перелетает через чугунную ограду с плющом и падает на тротуар.

По первоначальным указаниям (до нашей игры в телефон), Гибб ударом резака приканчивает Люси.

Мне позволены кое-какие клапаны, полуправды, импровизации. Хотя они и незначительны, меня всегда наказывают. Для няньки ничего нельзя было поделать.

В свой восемнадцатый день рождения Гибб переводится в частное заведение. Мать платит из остатков бабушкиного семени, но никогда не навещает. Мать и Люси неразлучны, а Люси и в голову никогда не придет наведаться. Обзаведясь протезами на грани искусства, Люси становится известной теннисисткой, глашатаем интересов людей с ограниченными возможностями, инотелесной моделью. В интервью они с матерью не упоминают Гибба. Если интервьюеры настойчивы, обе уходят.

Думают они самое худшее. Считают его бездушным. Но душа его без изменений. Она скручивается в нем, как посудное полотенце при отжиме.

Примерно раз в год наезжает повидать его отец Люси. От жизни Люси он, кого так или иначе считают виновным, отрешен. Мальчика он не любил никогда, но знает, каково быть поверженным. Он говорит сам с собой, а мальчик сидит поблизости, будто слушает. С годами коктейли в парафиновых стаканчиках во многом, и все ж не совсем, лишили Гибба речи. Виски отца Люси развязывает ему язык и сглаживает острые углы четырехчасового улета.

Этот мужик присылает Люси букет из одиночных носочков на каждый день рождения с тех пор, как ей исполнилось три годика. Ему нравится покупать их, невзирая на косые взгляды продавцов. Теперь у нее, должно быть, они всех существующих цветов и рисунков. Косичками, в полоску, в горошек, в радугах, черепах и бабочках, в цветах и колючей проволоке, варенки, вязаные ромбиком и с ангелочками. И она их хранит. Он видел ее в них на матчах. Он их посещает, когда может: садится куда подальше и уходит пораньше. «Никогда красный, Гибб, – говорит он мальчику. – Никогда не видел, чтоб она натягивала на ногу красный. – А потом смеется: – Уверен, это из-за тебя». Отец Люси по-прежнему музыкант. Все еще играет в джазе на скрипке. Прелестно.

И он сохранил все половинки пар. Под конец этого самого посещения (его последнего), едва ворочая языком на исходе часа, он тычет пальцем Гиббу в грудь.

– Тебе. Они утьбя длжныбыть. Я тьбе вот што скжу: я тебе их прышлю.

Гибб все предоставляемое ему свободное время проводит на воле. Однажды, в один из редких моментов просветления, он спрашивает меня о книге в парке – той, что я почти вручила ему.

Говорю ему правду. Что, как и в случае с телами, то была подпорка. Костыль.

И что я все равно ее читала.

В последнее время мальчик ходит медленно, шаркая ногами, но он вовсе не калека и не испытывает ненависти ко мне за то, что я есть: санитар, врач, пациентка или дрозд на заборе – или за то, что Богом мне велено велеть ему сделать.

Он не знает, что был величайшим моим неповиновением.

Милосердие, выказанное им по моей указке, никогда не было Божьим.

Гибб был отдан мне для опеки и любви – доступными для нас способами – как кара.

Как еще одна, более суровая, постигнет меня в осуждение того, как вела я это дело.

И так далее.

Каждой весной владельцы набирают бригаду садовых рабочих подровнять живые изгороди. Все они скоро узнают Гибба. Он работает с увлечением.

До самой смерти мальчика (он умер в сорок семь лет, почти забытый) я собираю носки. Выхватываю их, пакет за пакетом, из толстой плесени почтового зала. Отец Люси не желал быть жестоким. Нет. Жестоким он быть не намеревался.

Примечания

1

Аналог английского выражения kthxbai (OK+thanks+bye), мутанта общения на интернет-форумах: ОКСПАсибопоКа. – Здесь и везде далее примечания переводчика.

2

Примерно 10×15 см.

3

Около 4 см.

4

Игра фирмы «Майнкрафт» в виртуальное «строительство», которая позволяет игрокам (или игроку) создавать и разрушать различные блоки и использовать предметы в трехмерной окружающей среде, создавая фантастические структуры, существа и художественные работы.

5

Гаррисон Кейллор – американский писатель, блогер, сценарист и радиоведущий. Особенным успехом пользовалось его юмористическое шоу на Радио Миннесоты: его слушали даже в Великобритании, Ирландии, Австралии и Новой Зеландии.

6

Ночь Гая Фокса, известная также как Ночь костров, – традиционное британское празднование провала Порохового заговора, когда группа католиков-заговорщиков в ночь на 5 ноября 1605 года попыталась взорвать парламент Великобритании во время тронной речи протестантского короля Якова I. Гай Фокс пытался поджечь в подвале Вестминстерского дворца бочки с порохом. Заговор не удался, Гай был арестован и отвезен в Тауэр, позже казнен.

В Великобритании в эту ночь жгут фейерверки и костры, на которых сжигают чучело Гая Фокса. А накануне дети выпрашивают монетки «для отличного парня Гая», чтобы накупить петард.

7

Где Карлин? Где мой сын? (нем.)

8

Лесли Поулз Хартли (1895–1972) – английский писатель, автор нескольких сборников рассказов и романов, по самому известному из которых, «Посредник», снят фильм (2015); признанный мастер жанра «историй с привидениями».

9

Клаус Филипп Мария Шенк граф фон Штауффенберг (1907–1944) – полковник вермахта, один из основных участников группы военных заговорщиков, спланировавших и осуществивших покушение на Гитлера 20 июля 1944 года.

10

«Не значится!», «ПЕРЕНАПРАВЛЕНО», «УБЫЛ ЗА ГРАНИЦУ» (нем.).

11

Американские кинозвезды первой величины 1930–1940-х годов.

12

Профессор Куотермасс – герой телесериала и приключенческого фильма «Враг из космоса», причисленного к наиболее значимым фильмам ужасов 1950–1980-х годов.

13

30,48 сантиметра.

14

Удаление матки.

15

1 дюйм равен 2,54 см.

16

Созданное в 1926 г. Коко Шанель черное платье стало символом ее стиля и брендом мировой моды.

17

Утвердившаяся в английском языке польская поговорка: «Это не мой цирк и не мои обезьянки» – означает полное безучастие к какой-либо затее.

18

Примерно 6,3 на 11,3 см.

19

Уильям Майлз Маллесон (1888–1969) – английский актер и драматург, который ближе к концу своей карьеры снялся в нескольких фильмах ужасов, выпущенных киностудией «Хаммер филм продакшнз».

20

Монета в полкроны (2 шиллинга и 6 пенсов) выпускалась в Англии с 1526 г. золотой, а с 1551 г. серебряной. В 1751–1816 гг. монету полкроны не выпускали, после чего стали чеканить регулярно, с 1947 г. – медно-никелевой. Шутка в том, что в английском языке полкроны и половина короны – омонимы: принц «носит» половину королевской короны.

21

Mallus Maleficаrum – трактат по демонологии и о надлежащих методах преследования ведьм. Полное латинское название (Malleus Maleficarum, Maleficas, & earum hжresim, ut phramea potentissima conterens) переводится как «Молот Ведьм, уничтожающий Ведьм и их ереси, подобно могущественнейшему мечу». Слово «малефика», переведенное как «ведьма», широко распространенный средневековый термин, обозначавший именно зловредную колдунью, вредящую людям по наущению Сатаны.

22

Названа масть гадальных карт Таро, где «жезлы» соответствуют трефам, а «кубки» червам.

23

«Пенни-Аркейд» – популярный у миллионов пользователей Интернета комикс, основной тематикой которого являются культура и мир компьютерных игр.

24

Имеется в виду остров Мэн в Ирландском море, коронное владение Британской короны, не входящее ни в состав Великобритании, ни в Европейский союз. В многовековой истории острова был период (скандинавский, примерно VIII–XIII вв.), когда он был центром «Королевства Мэн и островов».

25

В кельтском фольклоре Линнан-сида (сказочная хозяйка) – фея, которая ищет любви смертных. Если они отказываются, то она должна быть их рабом; если соглашаются – попадают к ней в рабство, избежать которого можно, только найдя других людей на свое место. Фея живет, питаясь жизнью попавших в рабство, и им суждена смерть. Она же наделяет вдохновением тех, кого преследует, этим объясняли короткую жизнь натур поэтических, которым злосчастное видение не давало долго наслаждаться земной жизнью.

26

Колесо Лакси – большое водяное колесо, построенное на острове Мэн в деревне Лакси в 1854 г., которое до сих пор считается самым большим в мире.

27

Говард Филлипс Лавкрафт (1890–1934) – американский писатель, поэт и журналист, писавший в жанрах ужасов, мистики и фэнтези,совмещая их в оригинальном стиле. Родоначальник «Мифов Ктулху».

28

Одно из значений английского слова «abase»– жить в скудости и смирении.

29

Whitchurch – церковь Святого Духа (англ.).

30

Около 258 километров.

31

Британский исследователь, д-р Ричард Бичинг, подготовил два доклада: об изменении британских железных дорог (1963) и о развитии крупных железнодорожных магистральных линий (1965), на основании которых подверглись «реструктуризации и модернизации» большие участки железнодорожной сети Великобритании.

32

То есть предположительно к VII–IX вв. Древнегерманские племена англов и саксов и некоторые другие стали перебираться с территории Европы на Британские острова в V в.

33

Около 3 метров.

34

Джон Рональд Руэл Толкин (1892–1973), известный английский писатель и лингвист. Наиболее известен как автор классических произведений «высокого фэнтези»: «Хоббит, или Туда и обратно», «Властелин колец» и «Сильмариллион». Кроме того, являлся создателем искусственных языков, подходивших его вымышленным мирам.

35

Сэр Теренс Дэвид Джон Пратчетт (1948–2015) – английский писатель, публиковавшийся под именем Терри Пратчетт. Наибольшую популярность ему принес цикл фантастической сатиры про Плоский мир.

36

«Текст Р’лье́ха» – вымышленный манускрипт из вселенной мифологии Ктулху. Впервые упоминается в рассказе Августа Дерлета «Дом на Кервен-Стрит» (1944). Другие названия книг (и их авторы, как Лабан Шрюсбери) «почерпнуты» из произведений А. Дерлета и Г. Лавкрафта.

37

Алистер Боннетт – профессор социальной географии в университете Ньюкастла (Великобритания). Он является автором таких книг, как «Что такое география?», «Оставшиеся в прошлом: радикализм и политика ностальгии» и др. Книга «Нет на карте» издана в 2014 г.

38

Мейв Бинчи (1940–2012) – ирландская писательница, бывшая учительницей, журналистом, а позднее ставшая автором романов и рассказов, многие из которых переведены на русский язык.

39

Пнакотические манускрипты (фрагменты) – вымышленные текстовые документы из города Пнакотус, столицы державы Великой Расы Йит. Упоминаются во многих произведениях Г. Лавкрафта и его последователей.

40

Répondez S’il Vous Plaît (франц.) – вежливая просьба дать ответ на формальное приглашение (особенно на официальный прием, обед или важное протокольное мероприятие).

41

Вполне возможно, что этот адрес шутливо навеян популярной сказкой Беатрикс Поттер о двух вредных мышах (которых автор назвала Ханка-Манка) и Мальчике-с-пальчик – в честь героев сатирической пьесы Генри Филдинга «Трагедия трагедий, или Жизнь и смерть великого Мальчика-с-пальчик».

42

Кафе, довольно известное в Лондоне как место отдыха и развлечения для родителей с детьми, в котором частенько оказываются реальные три сестры Уилкинсон.

43

Широко распространенный универсальный каталог почтовых марок всего мира, издаваемый с 1865 года в Лондоне.

44

Такое место, Тайтрингтон, существует в Англии, в графстве Чешир, родине Чеширского кота, от кого видна была одна улыбка.

45

Двухгодичная программа подготовки собирающихся поступать в университеты Великобритании по окончании 9-го класса местной школы. По результатам экзаменов, сданных в рамках программы, приемные комиссии вузов выносят решение о зачислении абитуриента на учебный курс.

46

Инспектор Эндэвор Морс – герой 13 детективных романов британского писателя Колина Декстера, а также телевизионного сериала.

47

Термин «заоградье» (по-латыни трансепт) явно заимствован из церковно-архитектурного словаря, где он обозначает поперечный неф в храмах, пересекающий под прямым углом неф основной. Трансепты возникли в раннехристианских храмах, когда с усложнением обрядов возникла потребность в увеличении пространства перед алтарем и апсидой.

48

Точное слово (франц.).

49

Оксфорд и Кембридж, два самых престижных университета Англии.

50

25,4 х 20,3 сантиметра.

51

«Стрэй кэтс» – американская рок-группа.

52

Букв.: «помещение в бездну» (франц.) – принцип матрешки, рекурсивная художественная техника, известная в просторечии как «сон во сне», «рассказ в рассказе», «спектакль в спектакле», «фильм в фильме» или «картина в картине».

53

Мэри Олив Вудс (1871–1956) – известная в США благотворительница, оставившая часть своего наследства Западному Иллинойсскому университету. Большая часть наследства предназначалась правительству США, «если оно когда-либо станет теократическим под знаком протестантского Бога». После 29-летних судебных разбирательств университету досталась четверть завещанного, остальное получила протестантская церковь в Литлтоне.

54

Название компании в рассказе передает латиницей русское слово «география».

55

Праздношатающийся, бродяга (франц.).

56

Около 13–18 метров.

57

Раймонд Карвер (1938–1988) – американский поэт и новеллист, крупнейший мастер англоязычной короткой прозы второй половины XX века.

58

Гордон Лиш – американский писатель, редактор многих крупных писателей, в том числе и Карвера, который написал Лишу: «Если в этом мире у меня есть какое-то положение, репутация или кредит доверия, то я обязан этим вам».

59

Внезапное кровотечение в пространство между головным мозгом и паутинной оболочкой.

60

Кенсал Грин – официальное название «Кладбища всех душ», расположенного в предместье Лондона, рядом с Портобелло. Входит в состав кладбищ, известных как Магическая (Колдовская) семерка.

61

Около 0,2 га, 20 соток.

62

Пятнадцатисантиметровый.

63

Motown Records – американская звукозаписывающая компания.

64

Ив Мандес – бразильская певица, живущая в Англии.

65

Телониус Сфир Монк – джазовый пианист и композитор, наиболее известен как один из родоначальников бибопа.

Content

Неприкаянные письма
(Сборник под ред. Конрада Уильямса)

Конрад Уильямс Предисловие

О редакторе

Стивен Холл

Стивен Холл Зеленое письмо

Майкл Маршалл Смит

Майкл Маршалл Смит Ваш черед

Джоанн Харрис

Джоанн Харрис В память

Элисон Мур

Элисон Мур Заграница

Кристофер Фаулер

Кристофер Фаулер Грядущие чудеса

Пэт Кэдиган

Пэт Кэдиган Онкотанго

Рэмси Кэмпбелл

Рэмси Кэмпбелл Не та игра

Клэр Дин

Клэр Дин Ос_ров

Эндрю Лэйн

Эндрю Лэйн Раскаяние покупателя

Мюриэл Грей

Мюриэл Грей Адресат выбыл

Нина Аллан

Нина Аллан Сбившиеся с пути

Адам Нэвилл

Адам Нэвилл Дни наших жизней

Лиза Татл

Лиза Татл Гостиница Голодная

Николас Ройл

Николас Ройл Л0нд0н

Анджела Слэттер

Анджела Слэттер Как управлять переменами

Мария Дахвана Хэдли, Чайна Мьевиль

Чайна Мьевиль и Мария Дахвана Хэдли Лега жжет

Кирстен Кэсчок

Кирстен Кэсчок И мы, всегдашние зрители, повсюду

Примечания