Джейн Остин

Ватсоны

Первая зимняя ассамблея в городке Д., что в Суррее, должна была состояться во вторник 13 октября, и все надеялись, что она будет весьма успешна; просматривали длинный список окрестных семей, чтобы убедиться, что никого не забыли и питали оптимистичные надежды на прибытие самих Осборнов.

Ватсонам последовало ожидаемое приглашение от Эдвардсов. Эдвардсы были людьми с состоянием, проживали в городке и держали свою карету, Ватсоны обитали в деревушке в трех милях от городка, были бедными и не имели закрытой кареты, и всегда, когда в местечке устраивались балы, первые имели привычку приглашать последних переодеться, пообедать и переночевать в их доме, что в течение зимы повторялось ежемесячно.

Так как в этом случае дома были только двое детей мистера Ватсона, и один из них требовался ему самому в качестве компаньона, ибо он был болен и потерял жену, то другой мог получить удовольствие от ассамблеи, только пользуясь добротой их друзей; мисс Эмма Ватсон, недавно вернувшаяся к своей семье от заботливой тетушки, вырастившей ее, должна была впервые показаться в местном обществе, а ее старшая сестра, чья радость от балов не уменьшилась за десять лет получаемого от них удовольствия, заслуживала похвалы, с готовностью собираясь отвезти ее вместе с нарядами в старой коляске в Д. в это знаменательное утро.

Пока они разбрызгивали дорожную грязь, мисс Ватсон следующим образом инструктировала и предостерегала свою неопытную сестру.

— «Надеюсь, это будет замечательный бал, и среди стольких офицеров у тебя едва ли будет недостаток в кавалерах. Горничная миссис Эдвардс будет гореть желанием помочь тебе, а если ты совсем растеряешься, я бы посоветовала тебе обратиться к Мери Эдвардс — у нее отменный вкус. Если мистер Эдвардс не проиграется в карты, то ты сможешь оставаться там сколько захочешь, а если проиграется, то, возможно, поторопит тебя домой, но на достаточное количество супа ты можешь точно рассчитывать. Я надеюсь, что ты произведешь благоприятное впечатление. Я бы не удивилась, если бы все решили, что ты самая хорошенькая девушка, новизна очень много значит. Возможно, Том Масгрейв обратит на тебя внимание, но я бы посоветовала тебе никоим образом не поощрять его. Он обычно обращает внимание на каждую новую девушку, но он большой повеса и никогда не подразумевает ничего серьезного».

— «Мне кажется, я слышала, как ты говорила о нем раньше», — сказала Эмма. — «Кто он такой?»

— «Молодой человек с очень хорошим состоянием, совершенно независимый и замечательно приятный, нравится везде, где только появляется. Большинство девушек в округе в него или влюблены, или были влюблены. Я думаю, что только я одна из всех ускользнула с неразбитым сердцем, и, кроме того, я была первой, на кого он обратил внимание, когда приехал сюда шесть лет назад, и, в самом деле, он оказывал мне очень большое внимание. Некоторые говорят, что с тех пор ему ни одна девушка так не нравилась, хотя он со всеми ведет себя по-особенному».

— «А каким образом твое сердце единственное осталось холодным?» — спросила, улыбаясь, Эмма.

— «На то была причина», — ответила мисс Ватсон, изменяясь в лице. — «Со мной, как и с многими другими, не очень хорошо обошлись, Эмма, я надеюсь, ты окажешься счастливее».

— «Дорогая сестра, я прошу прощения, если необдуманно причинила тебе боль».

— «Когда мы впервые познакомились с Томом Масгрейвом», — продолжала мисс Ватсон, казалось, не слыша ее, — «я была очень увлечена молодым человеком по имени Пёрвис, близким другом Роберта, проводившим с нами много времени. Все думали, что дело идет к свадьбе».

Вздох сопроводил эти слова, которым Эмма внимала с почтительным молчанием, но ее сестра после короткой паузы продолжала:

— «Ты естественно спросишь, почему этого не случилось, и почему он женился на другой женщине, а я осталась одна. Но ты должна спросить его, не меня, ты должна спросить Пенелопу. Да, Эмма, Пенелопа была причиной всего этого. Она думает, что для добывания мужа годится все, я доверяла ей, она настроила его против меня, чтобы самой заполучить его, и это закончилось тем, что он перестал нас посещать и вскоре после этого женился на ком-то еще. Пенелопа созналась в своем поведении, но я думаю о подобном вероломстве очень плохо. Оно разрушило мое счастье, я никогда не полюблю никакого мужчину так, как любила Пёрвиса. Я не думаю, чтобы Том Масгрейв мог когда-нибудь сравниться с ним».

— «Ты совершенно потрясла меня тем, что сообщила о Пенелопе», — сказала Эмма. — «Разве сестра может сделать подобное?»

— «Ты не знаешь Пенелопу. Нет того, что бы она не совершила ради замужества, она бы и сама сказала тебе это. Не доверяй ей никаких своих тайн, помни обо мне, не доверяй ей, у нее есть свои хорошие качества, но ей нельзя верить, у нее нет чести, она не испытает угрызений совести, если это принесет ей выгоду. Я от всего сердца желаю ей удачно выйти замуж. Я считаю: лучше пусть она удачно выйдет замуж, чем я».

— «Чем ты? Могу этому поверить. Сердце, раненое подобное твоему, трудно склонить к браку».

— «В самом деле, не так-то легко, но, ты знаешь, мы должны выйти замуж. Со своей стороны, я могла бы прожить и одна. Небольшое общество, приятный бал время от времени — для меня было бы этого достаточно, если при этом всегда можно было бы оставаться молодой, но наш отец не может обеспечить нас, а хуже нет, чем состариться в бедности и подвергаться насмешкам. Я потеряла Пёрвиса, это так, но очень немногие выходят замуж по первой любви. Я бы не отказала мужчине только потому, что он не Пёрвис. Но это не значит, что я смогу совсем простить Пенелопу».

Эмма кивнула головой в знак согласия.

— «Однако у Пенелопы были свои неприятности», — продолжала мисс Ватсон, — «она жестоко разочаровалась в Томе Масгрейве, который перенес свое внимание с меня на нее, и кем она очень сильно увлеклась, но он никогда не имел серьезных намерений, и достаточно с ней наигравшись, бросил ее ради Маргарет, а бедная Пенелопа была очень несчастна. С тех пор она пытается найти себе мужа в Чичестере, она не говорит нам кто это, но я думаю, что это богатый старый доктор Хардинг, дядя подруги, которую она поехала навестить, у нее было огромное количество неприятностей из-за него, кроме того, она потратила много времени бесцельно. Когда она уезжала на другой день, то говорила, что это будет в последний раз. Я полагаю, ты не знаешь, ни что за особенное дело у нее в Чичестере, ни что могло бы заставить ее уехать из Стэнтона как раз тогда, когда ты вернулась домой после многолетнего отсутствия».

— «Разумеется нет, у меня нет ни малейшего подозрения относительно этого. Я считала, что ее приглашение к миссис Шоу именно в это время было для меня большим несчастьем. Я надеялась найти дома всех своих сестер, чтобы немедленно подружиться со всеми».

— «Я полагаю, у доктора должно быть случился приступ астмы, и поэтому она поспешила уехать, все Шоу были на ее стороне. По крайней мере, я так думаю, но она мне ничего не сказала. Она предпочитает хранить в тайне свои намерения, она говорит, и достаточно верно, что «много кухарок только испортят похлебку» («у семи нянек дитя без глазу»).

— «Мне жаль, что у нее столько неприятностей», — сказала Эмма, — «но мне не нравятся ее планы и ее убеждения. Я боюсь за нее. У нее должно быть такой мужеподобный и жесткий характер. Быть так помешанной на замужестве, ради этого преследовать мужчин — все это меня поражает, я не могу этого понять. Бедность — большое зло, но для женщины с образованием и умеющей чувствовать, она не должна, не может значить слишком много. Лучше я буду преподавать в школе (а хуже я ничего не могу представить), чем выйду замуж за человека, который мне не нравится».

— «Я бы сделала все, что угодно, лишь бы не быть школьной учительницей», — сказала ее сестра. — «Я была в школе, Эмма, и знаю, какую жизнь они ведут, а ты там не была. Мне бы не больше, чем тебе понравилось выйти замуж за неприятного человека, но я не думаю, что очень неприятных мужчин много; мне кажется, я способна примириться с любым добродушным человеком с приличным доходом. Я полагаю, наша тетушка воспитала тебя достаточно утонченной».

— «Этого я, разумеется, не знаю. Мое поведение покажет тебе, как меня воспитали. Сама я не могу об этом судить. Я не могу сравнивать метод моей тети с другими, потому что я другого не знаю».

— «Но я вижу по множеству признаков, что ты очень утонченная. Я увидела это сразу, как только ты приехала домой, и боюсь, что это не принесет тебе счастья. Пенелопа будет сильно над тобой смеяться».

— «Это точно не принесет мне счастья. Если мои убеждения неправильны, я должна их изменить, если они не подходят к моему положению, я должна попытаться скрыть их. Но я сомневаюсь, чтобы это было смешно. Пенелопа очень остроумна?»

— «У нее острый ум, и она никогда не заботится о том, что говорит».

— «Маргарет более вежливая, как мне кажется?»

— «Да, особенно в компании, когда кто-нибудь рядом — она сама воспитанность и кротость. Но с нами она немного капризна и упряма. Бедняжка! Ей владеет мысль, что Том Масгрейв влюблен в нее серьезнее, чем был влюблен в кого-то еще, и постоянно ждет, что он объяснится. Уже второй раз за последний год она уезжает, чтобы провести месяц у Роберта и Джейн и расшевелить его своим отсутствием, но я уверена, она ошибается, и нынче он не больше собирается следовать за ней в Кройдон, чем в прошлом марте. Он никогда не женится иначе, чем на какой-нибудь очень знатной особе, возможно на мисс Осборн, или на ком-то в этом роде».

— «Твое мнение о Томе Масгрейве, Элизабет, оставляет у меня очень мало желания с ним знакомиться».

— «Ты боишься его, я этому не удивляюсь».

— «Вовсе нет, мне он не нравится, и я его презираю».

— «Тебе не нравится Том Масгрейв, и ты его презираешь! Нет, тебе это не удастся. Я уверена, что тебе не будет неприятно, если он обратит на тебя внимание. Я надеюсь, что он будет танцевать с тобой, и, пожалуй, он это сделает, если только Осборны не приедут большой компанией, и тогда он не сможет разговаривать с кем-либо еще».

— «Кажется, у него самые привлекательные манеры», — сказала Эмма. — «Ну, посмотрим, как неотразимый Том Масгрейв и я найдем друг друга. Я полагаю, что узнаю его, как только войду в бальную комнату, у него на лице должно быть написано его обаяние».

— «Могу сказать тебе, что ты не найдешь его в бальной комнате, вы приедете раньше, чтобы миссис Эдвардс смогла занять удобное место у огня, а он всегда опаздывает, а если прибывают Осборны, он будет ждать их в холле и войдет с ними. Мне бы хотелось взглянуть на тебя, Эмма. Если с нашим отцом будет все в порядке, я бы закуталась, а Джеймс отвез бы меня, как только я сделаю для отца чай, и я бы была с тобой в то время, как начнутся танцы».

— «Что?! Ты бы поехала так поздно в этом фаэтоне?»

— «Конечно, поехала бы. Я же говорила, что ты очень утонченная особа, — и вот пример этого».

Эмма на мгновение не нашлась с ответом, наконец, она сказала:

— «Я хочу, Элизабет, чтобы ты не придавала большого значения моей поездке на бал, я хочу, чтобы ты поехала туда вместо меня. Это тебе доставит больше удовольствия, чем мне. Я здесь никому не известна, и не знаю никого, кроме Эдвардсов, поэтому, получу ли я удовольствие — очень сомнительно. Твое же, среди твоих знакомых — не подлежит сомнению. Еще не поздно все изменить. Эдвардсам достаточно принести самые незначительные извинения, они будут рады твоей компании больше, чем моей, а я с готовностью вернусь к отцу, и меня вовсе не пугает править этим одром. Я бы изыскала возможность переправить тебе твое платье».

— «Моя милая Эмма!» — воскликнула Элизабет с теплотой. — «Неужели ты думаешь, что я это сделаю? Ни за что на свете, но я никогда не забуду, как ты была добра, что предложила это. У тебя в самом деле должно быть милый характер. Я никогда не встречала ничего подобного. А ты действительно отказалась бы от бала, чтобы я могла туда поехать! Поверь мне, Эмма, я не настолько глупа, чтобы так поступить. Нет, хотя я на девять лет старше тебя, я бы не стала препятствовать твоему появлению в обществе. Ты очень хорошенькая, и было бы очень бессердечно лишить тебя шанса найти свое счастье, который был у всех нас. Нет, Эмма, если кто и останется дома этой зимой, это будешь не ты. Я уверена, что когда мне было девятнадцать, я никогда не простила бы того, кто помешал бы мне отправиться на бал».

Эмма выразила свою благодарность, и несколько минут они тряслись молча. Элизабет заговорила первой:

— «Обрати внимание, с кем будет танцевать Мери Эдвардс».

— «Если смогу, я запомню ее партнеров, но ты знаешь, что я ведь ни с кем не знакома».

— «Только посмотри, будет ли она танцевать с капитаном Хантером больше одного раза, у меня есть опасения, что тут что-то есть. Не то, чтобы ее отец с матерью предпочитали офицеров, но если она это сделает, то для бедного Сэма это будет чересчур. А я обещала черкануть ему слово, с кем она будет танцевать».

— «Сэм увлечен мисс Эдвардс?»

— «Ты этого не знаешь?»

— «Откуда бы я это узнала? Как мне было узнать в Шропшире, что в этом роде происходит в Суррее? Вряд ли такие деликатные обстоятельства заняли бы часть той скудной переписки, которая существовала между мной и тобой последние четырнадцать лет».

— «Удивляюсь, что я никогда не упоминала об этом, когда писала. С тех пор, как ты дома, я так занята нашим бедным отцом и большой стиркой, что у меня не было досуга рассказать тебе что-либо, но я решила, что ты все знаешь. Он был очень сильно влюблен в нее эти два года, и для него является большим разочарованием невозможность всегда присутствовать на наших балах, но мистер Кёртис не может часто обходиться без него, а как раз сейчас в Гилфорде часто болеют».

— «Ты полагаешь, мисс Эдвардс питает к нему склонность?»

— «Я боюсь, нет. Ты знаешь, она единственный ребенок, и у нее будет по меньшей мере десять тысяч фунтов».

— «Но до сих пор наш брат ей нравился».

— «О, нет! Эдвардсы метят намного выше. Ее отец с матерью никогда не согласятся на это. Ты знаешь, Сэм всего лишь хирург. Иногда мне кажется, что он ей нравится. Но Мэри Эдвардс такая чопорная и скрытная, я не всегда догадываюсь, что с ней».

— «Пока Сэм не будет уверен в чувствах самой этой леди, очень жалко, что его поощряют вообще думать о ней».

— «Молодой человек должен о ком-нибудь думать», — сказала Элизабет, — «и почему бы ему не посчастливилось, как Роберту, который получил хорошую жену и шесть тысяч фунтов?»

— «Мы не должны желать счастья каждый для себя», — ответила Эмма. — «Счастье одного члена семьи это общее счастье».

— «Я уверена, мое все прошло», — сказала Элизабет, еще раз вздыхая при воспоминании о Пёрвисе. — «Я была достаточно несчастна, но не могу сказать тебе многого, так как тетя вышла снова замуж так глупо. Ну, ладно, надеюсь, что тебя ждет чудесный бал. Следующий поворот приведет нас к главной дороге. За изгородью видна церковная башня, она закрывает «Белый Олень». Я жажду узнать, что ты подумаешь о Томе Масгрейве».

Таковы были последние слова, произнесенные мисс Ватсон перед тем, как они миновали Главные ворота и въехали на мостовую городка, тряска и шум которой сделали дальнейшую беседу совершенно невозможной. Старая кобыла резво рысила дальше, не нуждаясь в поводьях, чтобы не сбиться с правильного пути, и допустила только один промах, попытавшись остановиться у лавки модисток перед тем как подъехать к двери м-ра Эдвардса.

М-р Эдвардс жил в лучшем на этой улице доме, и, возможно, лучшем в этой местности, если бы м-ра Томлинсона, банкира, можно было бы порадовать, называя его нововозведенный в конце городка дом с кустарниковой аллеей и подъездной дорогой лучшим в графстве. Дом м-ра Эдвардса был выше, чем все соседние, с двумя окнами с каждой стороны от дверей, окна были защищены цепью, протянутой между столбами, к двери вел ряд каменных ступеней.

— «Ну, вот», — сказала Элизабет, когда их повозка перестала двигаться, — «мы добрались без приключений, и по рыночным часам, мы ехали только тридцать пять минут, которые, я думаю, прошли достаточно приятно, хотя и не для Пенелопы. Разве это не красивый город? Ты видишь, что Эдвардсы владеют внушительным домом, и их образ жизни отличается пышностью. Я могу тебе заранее сказать, что дверь откроет человек в ливрее и с напудренной головой».

Эмма видела Эдвардсов только однажды утром в Стэнтоне, поэтому они были ей совсем незнакомы, и хотя ее дух не был невосприимчив к ожидаемым удовольствиям вечера, она ощущала небольшое беспокойство, думая о том, что им будет предшествовать. Ее беседа с Элизабет, также добавив несколько очень неприятных ощущений, вместе с уважением к собственной семье, сделала ее более восприимчивой к неприятным впечатлениям, происходящим от других источников, и увеличила чувство неловкости от вторжения в частную жизнь чужих людей после очень короткого знакомства.

В манерах миссис и мисс Эдвардс не было ничего, чтобы такое настроение сразу поменялось, мать, хотя и очень добропорядочная женщина, была крайне сдержана, а ее чрезмерная любезность носила официальный характер, что касается ее дочери, вежливой девушки двадцати двух лет, с волосами, накрученными на бумажки, то естественно, что в ней было что-то от матери, которая ее вырастила.

Эмму скоро оставили одну узнавать, что они собой представляют, так как Элизабет должна была спешить назад, и очень, очень скупые замечания относительно ожидаемого великолепия бала были единственным, что нарушало периоды молчания в течение получаса, перед тем как к ним перед обедом присоединился хозяин дома. М-р Эдвардс имел намного более легкий и общительный характер, чем дамы его семьи, он пришел с улицы бодрый, и был готов рассказать что-нибудь, что могло даже показаться интересным. После сердечного приветствия Эммы, он обернулся к дочери со словами:

— Ну, Мери, я принес тебе хорошие новости. Сегодня вечером Осборны совершенно точно будут на бале. В «Белом Олене» заказаны лошади для двух карет, которые должны быть у Осборн Кастла к девяти».

— «Я этому рада», — заметила миссис Эдвардс, — «потому что их приезд придаст вес нашей ассамблее. Зная, что Осборны будут на первом балу, многие пожелают посетить и второй. Но их превозносят больше, чем они заслуживают, ибо они ничего не делают, чтобы увеличить удовольствие, получаемое от вечера, приезжают слишком поздно, а уезжают слишком рано. Но в знатных особах всегда есть свое обаяние».

М-р Эдвардс продолжил рассказывать все мелкие подробности новостей, которыми снабдила его утренняя прогулка, и они болтали с большим оживлением, пока не пришло время миссис Эдвардс одеваться, и молодым леди очень заботливо порекомендовали не терять времени. Эмму проводили в очень удобные апартаменты, и как только любезности миссис Эдвардс позволили ей остаться одной, началось первое блаженное счастье предвкушения бала. Девушки, одеваясь до некоторой степени вместе, неизбежно знакомятся ближе, Эмма обнаружила в мисс Эдвардс проявления разумности, скромный непритязательный ум, и большое желание быть полезной, и когда они вернулись в гостиную, где сидела миссис Эдвардс прилично наряженная в одно из атласных платьев, которые были приобретены для зимы, и новую шляпку от модистки, их сердца и улыбки были более естественными, чем когда они уходили. Их наряды немедленно были подвергнуты тщательному исследованию, и хотя миссис Эдвардс считала себя слишком старомодной, чтобы поощрять все эти новомодные причуды, но их одобрила, и самодовольно отметив, что ее дочь хорошо выглядит, выразила, тем не менее, заслуженное восхищение Эммой, а м-р Эдвардс не менее довольный Мери, сделал ей комплименты, полные добродушной галантности, оценив ее усилия.

В ходе этого обсуждения перешли к более откровенным замечаниям, и мисс Эдвардс вежливо спросила Эмму, действительно ее считают очень похожей на младшего брата.

Эмма подумала, что ей понятен слабый румянец, сопровождающий этот вопрос, а тон, с которым м-р Эдвардс продолжил эту тему, был очень подозрителен.

— «Я думаю, Мери, это неудачный комплимент Эмме», — сказал он поспешно. — «М-р Сэм Ватсон очень хороший молодой человек, и, могу смело сказать, очень умный хирург, но его наружность так сильно подверглась воздействию всяческой непогоды, что сравнение с ним вряд ли польстит».

Мери извинилась в некотором смущении. «Она не думала, что большое сходство вовсе несовместимо с очень разной степенью красоты. Может быть сходство в лице, а внешний вид и даже черты очень отличаться».

— «Я ничего не знаю о красоте моего брата», — сказала Эмма, — «так как я не видела его с тех пор, как ему исполнилось семь лет, но мой отец находит нас похожими».

— «М-р Ватсон!» — вскричал м-р Эдвардс. — «Ну, вы меня и удивили. Во всем свете не найти меньшего сходства, глаза вашего брата серые, а ваши — коричневые, у него удлиненное лицо и широкий рот. Моя дорогая, разве тут есть хоть какое-то сходство?»

— «Ни малейшего. Мисс Эмма приводит мне на ум ее старшую сестру, иногда я вижу выражение лица мисс Пенелопы, а один или два раза я заметила взгляд м-ра Роберта, но не нахожу никакого сходства с м-ром Сэмюэлем».

— «Я вижу очень сильное сходство между ней и мисс Ватсон», — ответил м-р Эдвардс, — «но не чувствую его с другими. Я не знаю, похожа ли она на кого-нибудь еще из своей семьи, кроме мисс Ватсон, но я совершенно уверен в отсутствии сходства между ней и Сэмом».

Это обстоятельство было установлено, и они отправились обедать.

— «Ваш отец, мисс Эмма, один из моих самых старых друзей», — сказал м-р Эдвардс, наливая ей вино, когда они расселись вокруг огня, чтобы отдать должное десерту, — «мы должны выпить за то, чтобы он поправился. Меня очень беспокоит, уверяю вас, что он так нездоров. Я никого не знаю, кто бы любил играть в карты в обществе больше него, и очень немногие способны сыграть более замечательный роббер. Тысяча сожалений, что он лишен этого удовольствия. Ибо теперь у нас создался тихий маленький вист-клуб, который собирается три раза в неделю в «Белом Олене», и если бы не его здоровье, сколько бы удовольствия он получил».

— «Смею сказать, сэр, что, наверное, получил бы, и я всем сердцем желаю, чтобы у него была такая возможность».

— «Ваш клуб лучше бы подходил для больных», — сказала миссис Эдвардс, — «если бы вы не задерживались так поздно».

Это была привычная жалоба.

— «Так поздно, моя дорогая, о чем это ты говоришь?» — шутливо вскричал м-р Эдвардс. — «Мы всегда попадаем домой до полуночи. В Осборн Кастле посмеялись бы, услышав, что ты называешь это поздно, они в полночь только поднимаются из-за стола».

— «Это не имеет значения», — невозмутимо отпарировала леди. — «Осборны нам не указ. Вы бы лучше встречались каждый вечер, а заканчивали на два часа раньше».

Эта тема уже очень часто затрагивалась, но м-р и миссис Эдвардс были так благоразумны, что никогда не упускали возможность коснуться ее вновь, но сейчас м-р Эдвардс решил поговорить о чем-либо еще. Он уже достаточно жил в праздности в этом городке и поэтому слегка увлекался сплетнями, и любопытствуя узнать об обстоятельствах, касающихся их молодой гостьи и уже дошедших до него, он начал так:

— «Я думаю, мисс Эмма, что я около тридцати лет назад очень хорошо знал вашу тетю, я совершенно уверен, что танцевал с ней в Бате в старых залах за год до того, как женился. Она была прекрасной женщина в то время, но, полагаю, что подобно другим, она несколько постарела за это время. Я надеюсь, что она, насколько это можно ожидать, должно быть счастлива своим вторым выбором».

— «Я надеюсь на это, я верю, что это так, сэр», — сказала Эмма в некотором волнении.

— «М-р Тёрнер не так давно умер, я думаю?»

— «Около двух лет назад, сэр».

— «Я забыл, как теперь ее фамилия?»

— «О’Брайен».

— «Ирландская! Ах! Я вспоминаю, она собиралась обосноваться в Ирландии. Я не удивляюсь, что вы не пожелали поехать с ней в эту страну, мисс Эмма, но это должно быть для нее огромная потеря, бедная леди! После того, как она воспитывала вас как собственное дитя».

— «Я не была такой неблагодарной, сэр», — сказала Эмма с теплотой, — «чтобы желать быть где-нибудь еще, а не с ней. Это им было неудобно, капитана О’Брайена не устраивало, что я жила с ними».

— «Капитана!», — повторила миссис Эдвардс, — «Значит, джентльмен служит в армии?»

— «Да, мэм».

— «А, нет ничего невероятного в том, что эти офицеры очаровывают дам, молодых или старых. Кокарде, моя дорогая, невозможно сопротивляться».

— «Наверное это так», — со значением сказала миссис Эдвардс, бросив взгляд на свою дочь, и Эмма пришла в себя от волнения как раз вовремя, чтобы заметить румянец на щеках мисс Эдвардс, и, вспомнив, что Элизабет сказала о капитане Хантере, пожелать узнать и предаться сомнениям: чье влияние сильнее — капитана или ее брата?

— «Немолодые леди должны быть осмотрительны, выбирая мужа во второй раз», — заметил м-р Эдвардс.

— «Обстоятельность и осторожность не должны быть привилегией только пожилых леди, или вторых замужеств», — добавила его жена. — «Это совершенно необходимо молодым леди при их первом выборе».

— «Намного больше, моя дорогая», — ответил он, — «так как молодые леди пожинают плоды этого дольше. Когда немолодая леди совершает глупость, природа не позволяет ей страдать от нее много лет».

Эмма закрыла глаза руками, и миссис Эдвардс, заметив это, сменила тему на менее всех беспокоящую. За неимением других занятий, кроме ожидания выезда, вторая половина дня для двух молодых леди тянулась медленно, и хотя мисс Эдвардс сильно расстраивалась из-за того, что ее мать всегда выезжала очень рано, этот ранний час ожидался с некоторым нетерпением.

Появление чайных принадлежностей в семь часов принесло небольшое облегчение, и, к счастью, м-р и миссис Эдвардс имели обыкновение пить чаю больше обычного и есть дополнительные кексы, если они собирались засиживаться допоздна, что растянуло эту церемонию почти до желанного момента.

Незадолго до восьми послышался звук кареты Томлисонов, что служило для миссис Эдвардс обычным сигналом приказать подать к дверям свою, и в течение нескольких минут компания была перемещена из спокойной теплоты уютной гостиной в суматоху, шум и сквозняк гостиничного холла. Миссис Эдвардс, тщательно оберегая свое платье и с еще большим беспокойством следя за тем, чтобы плечи и горло ее юных подопечных были надежно защищены, прокладывала путь вверх по широкой лестнице, когда первый скрежещущий звук единственной скрипки осчастливил слух ее сопровождающих, и на беспокойный вопрос мисс Эдвардс много ли людей уже приехало, официант ответил, как она и ожидала, что «семья мистера Томлисона уже в зале». Когда они проходили короткой галереей к сияющей перед ними огнями ассамблейной зале, их приветствовал молодой человек, в утренней одежде и обуви, появившийся, очевидно, чтобы их увидеть в дверном проеме комнаты для постояльцев.

— «А! Миссис Эдвардс, как поживаете? Как поживаете, мисс Эдвардс?» — вскричал он весьма оживленно. — «Я вижу, вы определенно появились весьма вовремя, как всегда. Именно сейчас зажигают свечи».

— «Вы знаете, м-р Масгрейв, что я предпочитаю заполучить удобное место у огня», — ответила миссис Эдвардс.

— «Сию секунду собираюсь переодеться», — сказал он. — «Жду только своего глупого парня. У нас будет грандиозный бал, Осборны будут определенно, на это вы можете положиться: я видел лорда Осборна этим утром».

Компания проследовала дальше. Атласное платье миссис Осборн подмело чистый пол бальной залы по направлению к огню в верхнем ее конце, где сидела только одна компания, а три или четыре офицера в это время слонялись вместе, входя и выходя из соседней карточной комнаты. Между ближайшими соседями произошла натянутая встреча, и, как только они должным образом снова разместились, Эмма тихим шепотом, который соответствовал торжественности момента, сказала мисс Эдвардс:

— «Джентльмен, которого мы миновали в переходе, был м-р Масгрейв, верно? Я поняла, его считают чрезвычайно приятным».

Мисс Эдвардс ответила уклончиво:

— «Да, он многим весьма нравится. Но мы не очень близко знакомы».

— «Он богат, не так ли?»

— «Я полагаю, у него около 800–900 в год. Он вступил в наследство, когда был еще очень молодым, и мои отец с матерью считают, что это сбило его с пути. Он у них не в фаворе».

Вид холодной и пустой залы со скромной небольшой группой женщин в одном ее конце вскоре начал изменяться, послышались вдохновляющие звуки других карет, непрерывно входили пожилые важные дамы, прибывали вереницы изящно одетых девушек, время от времени их догонял отставший свежий джентльмен, который, если его не удерживала влюбленность в какое-либо прекрасное создание, был рад скрыться в карточной комнате. Среди увеличивающегося числа военных один с примечательной внешностью направился к мисс Эдвардс, решительно сказал ее компаньонке: «Я капитан Хантер», и Эмма, которая не следила за ней именно в этот момент, увидела, что она очень смущена, но никоим образом не испытывает неудовольствия, и услышала официальное приглашение на первых два танца, что заставило ее подумать о несчастной любви своего брата Сэма.

Тем временем Эмма сама не осталась незамеченной и не испытывала недостатка в восхищении окружающих. Новое лицо, да еще такое хорошенькое, не могло остаться в небрежении, ее имя шепотом передавалось от одной группы к другой, и как только был подан знак оркестром, заигравшем известную мелодию, казалось, призвавший молодых людей к их обязанностям, а людей в центр залы, она обнаружила, что ее приглашает танцевать коллега-офицер, представленный капитаном Хантером.

Эмма Ватсон была не выше среднего роста, хорошо сложена и пухленькая, ее внешность говорила о несокрушимом здоровье. Ее кожа была очень смуглой, но чистой, гладкой и блестящей, которая в сочетании с живыми глазами, милой улыбкой и открытым выражением лица придавала ее красоте привлекательность, и выразительность, и усиливала эту красоту при знакомстве. Так как она не имела причины быть недовольной своим партнером, то вечер начался для нее приятно. Еще не закончились два первых танца, как раздавшийся после долгого перерыва звук кареты привлек всеобщее внимание, и по всей зале прокатилось: «Осборны приехали, Осборны приехали». После нескольких минут чрезвычайного беспорядка снаружи и настороженного любопытства внутри, важная компания, предваряемая предупредительным хозяином гостиницы, поспешившим открыть никогда не запиравшуюся дверь, наконец, появилась. Она состояла из леди Осборн, ее сына лорда Осборна, ее дочери мисс Осборн, мисс Карр, подруги ее дочери, м-ра Ховарда, некогда учителя лорда Осборна, а теперь священника прихода, в котором был расположен их замок, миссис Блэйк, его вдовеющей сестры, живущей с ним, ее сына, прекрасного мальчика десяти лет от роду, и м-ра Тома Масгрейва, который, будучи заключен в своей комнате, последние полчаса, возможно, с мучительным нетерпением прислушивался к звукам музыки. Проходя по комнате, они задержались совсем недалеко от Эммы, чтобы ответить на любезности некоторых знакомых, и она услышала замечание леди Осборн о том, что они решили прибыть рано, чтобы доставить удовольствие маленькому сыну миссис Блейк, который чрезвычайно любит танцевать.

Эмма оглядела их всех, когда они проходили, но главным образом и с интересом, Тома Масгрейва, который, несомненно, выглядел приятным светским молодым человеком. Из женщин леди Осборн была самой замечательной, хотя она и достигла пятидесяти лет, но была очень красива и обладала всеми достоинствами своего ранга.

Лорд Осборн был прекрасный молодой человек, но в его внешности сквозила холодность, небрежность, даже неловкость, которые как будто подчеркивали, что он не принимает участия в бале. В действительности он приехал только потому, что для него представилась возможность доставить удовольствие городку Д., он не находил удовольствие в женской компании и никогда не танцевал.

М-р Ховард был приятным человеком, немного за тридцать. По окончании двух танцев Эмма незаметно для себя оказалась среди Осборнов, и была сразу же поражена прекрасной наружностью и живостью маленького мальчика, он стоял перед своей матерью, спрашивая, когда они будут танцевать.

— «Вы не будете удивляться нетерпению Чарльза», — говорила миссис Блейк, живая приятная маленькая женщина тридцати пяти — тридцати шести лет, леди, стоявшей рядом с ней, — «если узнаете, кто его партнерша. Мисс Осборн была так добра, что обещала танцевать с ним первые два танца».

— «О, да! Мы договорились на этой неделе», — воскликнул мальчик, — «и мы должны танцевать самыми последними».

С другой стороны от Эммы стояли мисс Осборн, мисс Карр и компания молодых людей, занятых оживленной беседой, и вскоре вслед за этим она увидела, как самый щегольский офицер из их группы подошел к оркестру, чтобы заказать танец, в это время мисс Осборн, проходя мимо нее, торопливо сказала ожидающему ее маленькому кавалеру:

— «Чарльз, прошу прощения, что нарушаю обещание, но я собираюсь танцевать эти два танца с полковником Бересфордом. Я знаю, вы простите меня, а я совершенно точно буду танцевать с вами после чая».

И не задержавшись, чтобы дождаться ответа, она снова повернулась к мисс Карр, в следующую минуту полковник Бересфорд уже вел ее к линии танцующих. Если лицо бедного мальчика, даже имея счастливое выражение, так заинтересовало Эмму, то внезапная перемена в его облике привлекла ее намного сильнее, он олицетворял собой само разочарование, с пылающими щеками, дрожащими губами и опущенными к полу глазами. Его мать, подавляя собственную досаду, пыталась его успокаивать, говоря о повторном обещании мисс Осборн, но, хотя он сумел произнести с мальчишеской бравадой «О! Мне до этого нет дела», было слишком очевидно по его непрерывному беспокойству, что он только об этом и думает.

Эмма не думала и не рассуждала, она чувствовала и действовала.

— «Я буду весьма счастлива танцевать с вами, сэр, если вы не против», — сказала она, протягивая руку с непринужденной добротой.

Мальчик в момент вернулся к своему первоначальному счастливому состоянию, довольно посмотрел на свою мать и, выступив вперед с искренним и простодушным «спасибо, мэм», был готов немедленно сопровождать свою новую знакомую. Благодарность миссис Блейк была более многословна, со взором, выражающим самое неизъяснимое удовольствие и живую благодарность, она повернулась к своей соседке, несколько раз горячо благодаря за огромную доброту и снисходительность к ее мальчику. Эмма могла ответить ей совершенно правдиво, что сама получает от этого не меньшее удовольствие, чем дает, и Чарльз, получив перчатки с наказом не терять их, почти удовлетворенный, присоединился со своей партнершей к быстро формирующейся линии танцующих.

Эта пара не могла не вызвать любопытства. Мисс Осборн и мисс Карр откровенно разглядывали ее, когда проходили мимо в танце. «Честное слово, Чарльз, вы счастливчик (сказала первая, когда повернулась к нему), у вас партнерша лучше, чем я», на что счастливый Чарльз ответил: «Да». Том Масгрейв, танцующий с мисс Карр, бросал на нее много любопытных взглядов, и через какое-то время подошел сам лорд Осборн и под предлогом разговора с Чарльзом остановился, разглядывая его партнершу. Эмма хотя и испытывала сильную неловкость от такого внимания, не могла раскаиваться в том, что сделала, так были счастливы мальчик и его мать, последняя постоянно изыскивала возможность обратиться к ней с самыми теплыми вежливыми словами. Она заметила, что ее маленький партнер, хотя и был занят в основном танцем, не был нерасположен поговорить, когда ее вопросы или замечания давали ему такую возможность, и она узнала из неизбежных в подобном случае расспросов, что у него есть два брата и сестра, что они с матерью живут с дядей в Викстеде, что его дядя учит его латыни, что ему нравиться ездить верхом, и у него есть собственная лошадь, которую ему дал лорд Осборн, и что он однажды уже охотился с гончими лорда Осборна. По окончании этих двух танцев Эмма нашла, что им надо выпить чаю. Мисс Эдвардс предупреждала ее, чтобы она была под рукой, поэтому она поняла, что миссис Эдвардс считала важным иметь их рядом, когда она отправится в чайную комнату, и Эмма поэтому волновалась, удастся ли ей найти подходящее место. Очевидно компаниям доставляет удовольствие поднять небольшой переполох и собраться толпой перед тем, как отправиться отдохнуть; чайная комната была небольшой и расположена за карточной комнатой, следуя через последнюю, где проход был затруднен столами, миссис Эдвардс и ее сопровождающих на несколько мгновений окружили. Это случилось возле стола для казино леди Осборн, м-р Ховард, который сидел за ним, заговорил со своим племянником, и Эмма, ощущая себя объектом внимания его и леди Осборн, отвела глаза, чтобы не казалось, будто она прислушивается к громкому счастливому шепоту ее юного компаньона: «О, дядя! Посмотри на мою партнершу. Она такая хорошенькая!» Они двинулись дальше, и увели Чарльза, не дав ему услышать ответа от дяди. Войдя в чайную комнату, где были приготовлены два длинных стола, они увидели лорда Осборна, одиноко сидящего в конце одного из них, как будто он старался держаться как можно дальше от бала, чтобы предаваться собственным мыслям и зевать без стеснения.

Чарльз тут же указал на него Эмме:

— «Вон лорд Осборн. Давайте мы с вами пойдем и сядем рядом с ним».

— «Нет, нет», — смеясь, сказала Эмма, — «вы должны сесть с моими друзьями».

К этому времени Чарльз достаточно осмелел, чтобы в свою очередь спросить:

— «Который час?»

— «Одиннадцать».

— «Одиннадцать! А я еще не сплю. Мама говорит, что я должен ложиться спать до десяти. Как вы думаете, мисс Осборн сдержит свое обещание, после чая?»

— «О, да! Я так полагаю», — хотя она чувствовала, что у нее было не больше причины это утверждать, чем у мисс Осборн нарушить прежнее обещание.

— «Когда вы приедете в Осборн Кастл?»

— «Никогда, вероятно. Я не знакома с этой семьей».

— «Но вы можете приехать в Викстед, чтобы навестить маму, а она может взять вас в замок. Там есть совершенно потрясающие чучела лисицы и барсука, все думают, что они живые. Так жалко, что вы их не увидите».

Встав из-за чайного стола, они снова вступили в борьбу за удовольствие оказаться в зале первыми, которая оказалась непростой, так как одна или две карточные партии, только что вставшие из-за стола, собирались двигаться в прямо противоположном направлении.

Среди них был м-р Ховард, его сестра опиралась на его руку, и как только они оказались рядом с Эммой, миссис Блейк, дружески коснувшись ее, сказала:

— «Вся наша семья, моя дорогая мисс Ватсон, обязана вам за вашу доброту к Чарльзу. Разрешите мне представить вам моего брата, м-ра Ховарда».

Эмма присела, джентльмен поклонился, поспешно испросив чести пригласить ее на следующие два танца. Эмма была очень довольна этим обстоятельством: во внешности м-ра Ховарда было столько сдержанной оживленности и светскости, привлекавших ее, а через несколько минут ценность этого приглашения увеличилась, так как, когда она сидела в карточной комнате и была слегка скрыта дверью, она услышала голос лорда Осборна, который, небрежно опираясь на свободный карточный столик рядом с ней, подозвал Тома Масгрейва и сказал:

— «Почему вы не танцуете с этой красавицей Эммой Ватсон? Я хочу, чтобы вы потанцевали с ней, а я подойду и посмотрю на вас».

— «Милорд, я только что решил прямо сейчас представиться и танцевать с ней».

— «Ну, давайте, и если вы найдете, что она не любит много говорить, вы вскоре можете меня представить».

— «Очень хорошо, милорд. Если она похожа на своих сестер, ей нравится лишь, когда ее слушают. Сейчас же отправляюсь. Я поищу ее в чайной комнате. Эта упрямая старая миссис Эдвардс никак не закончит пить чай».

Он ушел, лорд Осборн за ним, и Эмма, не теряя времени, поспешила покинуть свой угол прямо в противоположном направлении, упустив в спешке, что она опередила миссис Эдвардс.

— «Мы совсем вас потеряли», — сказала миссис Эдвардс, которая нагнала ее вместе с Мери меньше чем через пять минут. — «Если вы предпочитаете эту комнату другим, то почему бы вам здесь не находиться, но лучше, если мы будем все вместе».

От необходимости извиняться Эмму спасло появление в этот момент Тома Масгрейва, который громко попросил миссис Эдвардс оказать ему честь и представить его мисс Эмме Ватсон, не оставив этой доброй леди другого выбора, как холодностью манер показать, что она делает это неохотно. Честь танцевать с ней была испрошена безотлагательно, и Эмма, хотя ей и нравилось, что ее считают красавицей и знатные лорды и прочие смертные, была так мало расположена быть благосклонной к Тому Масгрейву, что испытала немалое удовлетворение, сознаваясь в более раннем приглашении.

Он был явно удивлен и расстроен. Ее последний партнер возможно навел его на мысль, что она не устоит перед приглашением.

— «Мой маленький друг Чарльз Блейк», — воскликнул он, — «не должен ожидать, что будет владеть вами весь вечер. Мы не можем страдать из-за этого. Это против правил ассамблеи, и я уверен, что наш добрый друг миссис Эдвардс никогда не одобрит этого, она, по мнению многих, такого строго мнения о приличиях, что не даст разрешения на такое опасное поведение».

— «Я не собираюсь танцевать с мастером Блейком, сэр».

Джентльмен слегка смутился, ему оставалось надеяться, что в будущем ему повезет больше, но, казалось, он не был расположен их покинуть, хотя его друг лорд Осборн ожидал результата, стоя в дверях, что Эмму немного позабавило, и начал вежливо расспрашивать ее о семье.

— «Как случилось, что мы лишены удовольствия видеть сегодня вечером ваших сестер? Наша ассамблея предназначена для их веселья, и мы не знаем, как пережить подобное пренебрежение».

— «Дома сейчас только моя старшая сестра, а она не может покинуть нашего отца».

— «Дома только мисс Ватсон? Вы меня удивили! Кажется, позавчера я видел в городе всех трех. Но, вероятно, в последнее время я стал слишком плохим соседом. Куда ни приду, я везде слышу нешуточные жалобы на мою невнимательность, и, сознаюсь, уже позорно давно я не был в Стэнтоне. Но теперь я попытаюсь исправить прошлое».

Спокойный легкий реверанс Эммы был совершенно не похож на ту приветливую сердечность, которую он привык встречать у ее сестер, и, возможно, он впервые почувствовал сомнение в своих чарах и желание добиться большего внимания, чем ему было даровано.

В это время возобновились танцы, мисс Карр не терпелось быть приглашенной, всех призвали встать, и любопытство Тома Масгрейва было удовлетворено видом м-ра Ховарда, подошедшего, чтобы предъявить права на руку Эммы.

— «Для меня это тоже подойдет», — таково было замечание лорда Осборна, когда его друг принес ему эту новость, и он в течение этих двух танцев постоянно толкался возле Ховарда. Его частые появления были единственным неприятным моментом этого партнерства, единственный упрек, который она могла сделать м-ру Ховарду. Его самого она нашла таким же приятным, как он и выглядел, хотя он и говорил на самые общепринятые темы, но это было разумно, просто, от души, что придавало ценность всему сказанному, и она сожалела только о том, что он не имеет возможности сделать манеры своих учеников такими же безупречными, как его собственные. Эти два танца показались слишком короткими: так она считала под влиянием своего партнера. По их завершении Осборны и их сопровождающие собрались уезжать.

— «Наконец-то мы уезжаем», — сказал его светлость Тому. — «Сколько ты еще будешь оставаться в этом благословенном месте? До рассвета?»

— «Ни боже мой! Милорд, мне и этого совершенно достаточно. Я уверяю вас, что не покажусь здесь опять после того, как буду иметь честь сопроводить леди Осборн до ее кареты. Я самым незаметным образом удалюсь в самый удаленный уголок этого дома, куда прикажу подать бочонок устриц и замечательно проведу время».

— «Надеюсь скоро увидеть тебя у нас в замке, расскажешь, как она выглядит при дневном свете».

Эмма и миссис Блейк расстались, как старые знакомые, а Чарльз тряс ее руку и шептал ей «до свидания» не меньше двенадцати раз. Мисс Осборн и мисс Карр удостоили ее чем-то вроде короткого приседания, когда проходили мимо, даже леди Осборн свысока посмотрела на нее, и его светлость действительно отбыл, после того, как остальные уже вышли, чтобы попросить прощения у ее светлости и заглянуть в окно кареты позади нее в поисках перчаток, которые сжимал в своей руке.

Так как Тома Масгрейва больше не было видно, мы можем полагать, что его план успешно осуществился, и представить его умерщвляющим плоть с бочонком устриц в угрюмом одиночестве или с удовольствием помогающим домохозяйке в ее баре готовить свежий негус для счастливых танцоров наверху.

Эмма не могла не пожалеть об отсутствии компании, в которой она была раньше, хотя в некоторых отношениях и неприятной, но все же уточненной, и два танца, последовавшие затем и завершившие бал, были по сравнению с другими очень скучными.

М-р Эдвардс играл очень счастливо, и они оставались в зале одними из самых последних.

— «Вот мы и вернулись сюда снова», — сказала Эмма печально, входя в обеденную залу, где были накрыты столы, и аккуратная служанка зажигала свечи. — «Моя дорогая мисс Эдвардс, как быстро все закончилось! Мне бы хотелось, чтобы все повторилось снова!».

Было выражено большое удовлетворение тем, что вечер принес ей так много удовольствия, и м-р Эдвардс был так же доволен, как и она, выражая удовлетворение насыщенностью, блеском и воодушевлением вечера, хотя он и провел все время за одним столом в одной и той же комнате, лишь сменив один раз стул, так что вряд ли мог об этом судить.

Но он выиграл четыре роббера из пяти, так что все шло хорошо. Его дочь почувствовала преимущество такого удовлетворенного состояния духа во время замечаний и напоминаний, которые теперь последовали за долгожданным супом.

— «Как это ты не пошла танцевать ни с одним из Томлинсонов, Мери?» — спросила ее мать.

— «Когда они меня приглашали, я была уже ангажирована».

— «Я думала, что последние два танца ты должна была танцевать с м-ром Джемсом, миссис Томлинсон сказала мне, что он пошел пригласить тебя, а за две минуты до этого я услышала, что ты еще не приглашена».

— «Да, но я ошиблась, я неправильно поняла, я не знала еще, что ангажирована. Я думала, что если мы стоим так долго, то это будет только через два танца, но капитан Хантер уверил меня, что приглашал именно на эти два».

— «Таким образом, ты закончила бал с капитаном Хантером, не так ли?» — сказал ее отец. — «А с кем ты его начинала?»

— «С капитаном Хантером», — было повторено робким голосом.

— «Хм, какое постоянство. Но с кем ты еще танцевала?»

— «С м-ром Нортоном и м-ром Стайлзом».

— «А кто это?»

— «М-р Нортон — кузен капитана Хантера».

— «А м-р Стайлз?»

— «Один из его ближайших друзей».

— «Все из одного полка», — добавила миссис Эдвардс. — «Мери весь вечер была окружена красными мундирами. Признаюсь, мне бы доставило больше удовольствия видеть ее с кем-нибудь из наших давних соседей».

— «Да, да, мы не должны пренебрегать нашими старыми соседями. Но если эти солдаты проворнее прочих в бальной зале, то что остается делать молодым леди?»

— «Я не думаю, что это дает им повод заблаговременно ангажировать на такое количество танцев, м-р Эдвардс».

— «Возможно и нет, но я помню, моя дорогая, когда-то и мы с тобой поступали так же».

Миссис Эдвардс больше ничего не сказала, и Мери облегченно вздохнула. Последовало большое количество добродушных шуток, и Эмма отправилась спать в очарованном состоянии, ее голова была полна Осборнами, Блейками и Ховардами.

Следующее утро принесло огромное количество посетителей. В местном обычае было посещать миссис Эдвардс наутро после бала, а в настоящем случае намерения соседей подогревались большим любопытством относительно Эммы, так как каждый хотел снова взглянуть на девушку, которая очаровала накануне вечером лорда Осборна.

Ее оглядело множество глаз, и ее рассматривали с разной степенью одобрения. Некоторые не видели в ней недостатков, а некоторые — красоты. Некоторые считали смуглую кожу несовместимой с какой либо красотой, а другие были убеждены, что десять лет назад Элизабет Ватсон была в два раза красивее.

Утро пролетело в обсуждении достоинств бала и успехов каждого из их компании, и Эмма, очнувшись, обнаружила, что уже два часа, а она еще ничего не слышала об отцовской коляске. После этого открытия она дважды подходила к окну, чтобы оглядеть улицу, и уже была готова попросить разрешения позвонить в колокольчик и навести справки, как легкий звук экипажа, подъехавшего к дверям, наполнил ее сердце радостью. Она снова направилась к окну, но вместо привычного, но неэлегантного домашнего экипажа обнаружила аккуратную парную одноколку.

Вскоре затем объявили о м-ре Масгрейве, и миссис Эдвардс отреагировала на сообщение крайне холодным взглядом. Однако ее чопорность его не испугала, он с непринужденной раскованностью обратился с приветствиями ко всем леди, и, обращаясь к Эмме, отдал ей записку, которую имел честь привезти от ее сестры, и заметил, что ему кое-что необходимо добавить устно.

Записка, которую Эмма начала читать, лишь миссис Эдвардс упросила ее быть без церемоний, содержала несколько строк от Элизабет, сообщавшие, что их отец, чувствуя себя необычно хорошо, принял внезапное решение нанести сегодня визиты, а так как его путь лежит совершенно в другую сторону от R., то ей совершенно невозможно вернуться домой нынче утром, если только Эдвардсы не отвезут ее, на что едва ли можно надеяться, или ей представится какой-нибудь другой способ добраться, или она не побоится пройти пешком такое большое расстояние. Едва она все прочла, она почувствовала необходимость выслушать дальнейшие пояснения Тома Масгрейва.

— «Я получил это записку из прекрасных рук мисс Ватсон всего десять минут назад», — сказал он. — «Я встретил ее в деревушке Стэнтон, куда моя счастливая звезда внушила мне направить моих лошадей, она в тот момент искала кого-нибудь, чтобы отправить с поручением, и я был счастлив убедить ее, что она не найдет никого, кто выполнит роль посланника охотнее и быстрее, чем я. Помните, я ничего не говорю о своем бескорыстии. Служить средством доставки вас в Стэнтон в моей одноколке — будет моей наградой. Хотя об этом не написано, я передаю вам наказ вашей сестры устно».

Эмма была расстроена, ей не понравилось это предложение, ей не улыбалось быть накоротке с тем, кто это предложил, но она также боялась обременить Эдвардсов и идти домой пешком, и была слишком растеряна, чтобы сразу отказаться от его предложения. Миссис Эдвардс продолжала молчать, либо, не поняв в чем дело, либо желая уяснить к чему склонна сама молодая леди. Эмма поблагодарила его, но призналась, что ей не хочется доставить ему столько неудобств.

— «Неудобства это конечно честь, развлечение и удовольствие. Что еще ему и его лошадям делать?»

Эмма все еще колебалась. «Она думает, что будет вынуждена отклонить его помощь, она очень боится этого вида экипажей. Такое расстояние можно пройти пешком».

Миссис Эдвардс не могла молчать дольше. Она расспросила о подробностях и затем сказала:

— «Мы будем чрезвычайно рады, если вы, мисс Эмма, доставите нам удовольствие своей компанией до завтрашнего утра, но если вас это не устраивает, наша карета совершенно к вашим услугам, а Мери будет рада возможности навестить вашу сестру».

Это было то, что Эмме хотелось больше всего, и она приняла это предложение с горячей благодарностью, узнав, что Элизабет осталась совершенно одна, она захотела вернуться домой до обеда. Этот план вызвал горячие возражения их посетителя.

— «Я не могу этого допустить. Нельзя лишать меня счастья сопровождать вас. Уверяю, что нет никаких причин бояться моих лошадей. Вы сможете сами ими управлять. Все ваши сестры знают, какие они спокойные, никто их них не имеет ни малейшего сомнения, что на меня можно положиться даже на скачках. Поверьте мне», — добавил он, понижая голос, — «вы в совершенной безопасности. Опасность грозит лишь мне».

Однако из-за этого у Эммы не появилось больше расположения его обязывать.

— «А что касается использования кареты миссис Эдвардс на следующий же день после бала, то это совершенно из ряда вон, я уверяю вас, что никогда о таком не слышал, старый кучер выглядит таким же мрачным, как и его лошади. Не будет же мисс Эдвардс кучером?»

Никакого замечания не последовало. Леди хранили упорное молчание, и джентльмен был вынужден покориться.

— «Какой прекрасный бал был вчера вечером», — воскликнул он после короткой паузы. — «Как долго вы оставались там, после того как Осборны и я ушли?»

— «Мы танцевали еще два танца».

— «Я думаю, оставаясь так долго, сильно устаешь. Я полагаю, ваша компания была не очень большой».

— «Да нет, была все той же, кроме Осборнов. Казалось, нигде не было свободного места, и все танцевали с необыкновенным воодушевлением, после того, как они ушли», — сказала Эмма, слегка покривив душой.

«В самом деле! Я мог бы поглядеть на вас снова, если бы знал это, ибо я скорее люблю танцы, чем нет. Мисс Осборн прелестная девушка, не так ли?»

— «Я не нахожу ее красивой», — ответила Эмма, к кому это все главным образом обращалось.

— «Возможно, она и не очень красива, но ее манеры восхитительны. А Фанни Карр самое интересное маленькое создание. Невозможно представить себе что-то более простодушное и обворожительное, а что вы думаете о лорде Осборне, мисс Ватсон?»

— «Если бы не был лордом, он все равно был бы красивым, но возможно, более воспитанным, а также желающим получать удовольствие и дарить его в свою очередь».

— «Честное слово, вы суровы к моему другу! Я вас уверяю, лорд Осборн очень хороший малый».

— «Я не оспариваю его достоинства, но мне не нравится его небрежный вид».

— «Если бы это не было нарушением конфиденциальности», — ответил Том с многозначительным взглядом, — «возможно, я добился бы более благоприятного мнения о бедном Осборне».

Эмма его никак не поощрила, и ему пришлось сохранить секрет своего друга. Миссис Эдвардс приказала подать карету, и он был вынужден положить конец визиту, а Эмме нельзя было терять время, чтобы успеть собраться. Мисс Эдвардс проводила ее домой, но так как в Стэнтоне это было время обеда, оставалась у них только несколько минут.

— «Ну, моя дорогая Эмма», — сказала мисс Ватсон, как только они остались одни, — «ты должна рассказать мне все остальное о вчерашнем дне, ничего не пропуская, иное меня не удовлетворит. Но вначале Нэнни принесет еду. Ужасно! Ты, как и вчера, останешься без обеда, так как у нас кроме жареного мяса ничего нет. Как хорошо выглядит Мэри Эдвардс в своей новой ротонде! А теперь расскажи, как они тебе все понравились, и что мне говорить Сэму. Я уже начала писать письмо, Джек Стоукс заедет за ним завтра, так как его дядя послезавтра будет проезжать в миле от Гилфорда».

Нэнни внесла обед.

— «Все будет зависеть от нас самих», — продолжала Элизабет, — «и поэтому, не будем терять времени. Итак, ты не захотела приехать домой с Томом Масгрейвом?»

— «Нет, ты столько наговорила о нем, что я не могла захотеть ни быть должной ему, ни оказаться с ним наедине, что произошло бы, используй я его коляску. Мне не понравилась даже мысль об этом».

— «Ты поступила совершенно правильно, хотя я удивляюсь твоему терпению, и не думаю, что сама сделала бы это. Он, казалось, так страстно хотел привезти тебя, что я не смогла сказать «нет», хотя мне не улыбалась мысль оставить вас наедине, так хорошо я знаю его уловки, но я очень хотела увидеть тебя, и не могла сделать это сама, а это был разумный способ доставить тебя домой, кроме того, ничего лучше нельзя было придумать. Нельзя же было подумать, что Эдвардсы одолжат тебе карету после того, как их лошади так поздно вернулись. Но что мне сказать Сэму?».

— «По моему мнению, ты не должна поощрять его думать о мисс Эдвардс. Отец решительно против него, мать его не одобряет, и я сомневаюсь, что он хоть как-то интересует Мэри. Она дважды танцевала с капитаном Хантером, и, я думаю, поощряла его настолько, насколько это допускали ее натура и обстоятельства, в которых она находилась. Она только однажды упомянула Сэма, и точно слегка при этом смутилась, но это, возможно, главным образом было связано с тем, что ей известно о его склонности».

— «О, дорогая! Да, она достаточно слышала об этом от нас. Бедный Сэм! Он несчастен так же, как и большинство других людей. Что касается меня, Эмма, то я не способна помочь чувствам тех, кому не повезло в любви. Ну, а теперь начинай, и дай мне отчет обо всем, что произошло».

Эмма повиновалась, и Элизабет слушала, лишь ненадолго прервав ее, когда услышала, что та танцевала с м-ром Ховардом.

— «Танцевала с м-ром Ховардом! Боже правый! Не может быть! Он один из самых известных и знатных! Те не нашла его очень высокомерным?

— «Его манеры своей любезностью внушили мне большее доверие, чем манеры Тома Масгрейва, я чувствовала с ним гораздо непринужденнее».

— «Ну, продолжай. Я буду вынуждена научиться делать с кружком Осборнов еще что-нибудь, кроме как острить на их счет».

Эмма закончила свое повествование.

— «И, таким образом, ты действительно вовсе не танцевала с Томом Масгрейвом? Но он должен был тебе понравиться, он должен был совершенно тебя поразить».

— «Мне он не нравится, Элизабет. Я допускаю, что его внешность и выражение лица могут быть привлекательными, и что его манеры, вернее его обращение, в известном смысле приятны. Но больше я не увидела ничего, чтобы им восхищаться. Напротив, он кажется очень пустым, очень тщеславным, глупо стремится выделиться, и некоторые способы, к которым он для этого прибегает, достойны совершенного презрения. Возможность посмеяться над ним меня несколько позабавила, но его компания не доставила мне другого приятного чувства».

— «Милочка моя, Эмма! Ты не похожа ни на кого на свете. Хорошо, что рядом нет Маргарет. Ты не обижайся на меня, я, хотя и с трудом, могу тебе поверить. Но Маргарет никогда бы не простила таких слов».

— «Хорошо бы, чтобы Маргарет не могла услышать, как он признавался в своем безразличии к тому, что она уехала, он заявил это спустя, кажется, всего два дня, как виделся с ней».

— «А! Это так похоже на него. И это человек, который, как она хочет думать, отчаянно влюблен в нее. У меня он не в фаворе, как ты хорошо знаешь, Эмма, но ты должна думать о нем благосклонно. Можешь ты, положа руку на сердце, сказать, что это не так?»

— «Конечно, могу, даже две руки, и распахнуть их как можно шире».

— «Мне бы хотелось знать, о каком человеке ты думаешь благосклонно».

— «Его зовут Ховард».

— «Ховард! Боже мой. Я не могу думать о нем иначе, как о карточном партнере леди Осборн, который выглядит гордым. Я должна признаться, однако, что это дает мне надежду, что ты думаешь о Томе Масгрейве то, что говоришь, мое сердце было полно дурных предчувствий, что ты увлечешься им, как и другие. Ты так решительно говорила накануне, и я боялась, что твое хвастовство будет наказано. Я надеялась только, что это будет единственный раз, и он не будет больше уделять тебе много внимания, женщине очень тяжело устоять против льстящего ей мужчины, когда он стремится доставить ей удовольствие».

Когда их небольшой дружеский обед закончился, мисс Ватсон не могла удержаться, чтобы не отметить, как уютно он прошел.

— «Мне так приятно», — сказала она, — «когда что-то проходит мирно и добросердечно. Невозможно сказать, до чего я ненавижу ссоры. Сейчас, хотя у нас не было ничего, кроме жареной говядины, какой вкусной она показалась. Мне бы хотелось, чтобы всех было так же легко удовлетворить, как тебя, но бедная Маргарет такая капризная, и Пенелопа считает, что она предпочитает ссору всему остальному».

М-р Ватсон вернулся к вечеру, от дневных упражнений ему не стало хуже, и соответственно он был доволен тем, что сделал, и не прочь поговорить об этом, сидя на своем месте у камина.

Эмма не ожидала ничего интересного для себя в подробностях визитов, но когда она услышала, что упомянули о м-ре Ховарде как о проповеднике, прочитавшем прекрасную проповедь, она навострила уши.

— «Я не помню, когда я в последний раз слышал более умную лекцию», — продолжал м-р Ватсон, — «или лучше произнесенную. Он читает удивительно хорошо, очень уместно и в очень выразительной манере, и в то же время без театральных ужимок и надрыва. Признаюсь, мне не нравится, когда на кафедре ведут себя слишком активно, не нравятся напускные манеры и вычурные модуляции голоса, которые присущи очень многим этим популярным проповедникам, вызывающим восхищение. Простая манера говорить намного лучше возбуждает религиозное чувство, и говорит о хорошем вкусе. М-р Ховард читает как знаток и как джентльмен».

— «А что вы ели на обед, сэр?» — спросила его старшая дочь.

Он описал блюда и рассказал, что ел сам.

— «В целом», — добавил он, — «у меня получился очень приятный день, мои старые друзья чрезвычайно удивились, увидев меня у себя, и я должен признаться, что каждый стремился оказать мне большое внимание, и, казалось, сочувствовал мне, как инвалиду. Они заставляли меня садиться рядом с камином, а так как куропатки сильно пахли, д-р Ричардс отослал их на другой конец стола, чтобы они не раздражали м-ра Ватсона, что, я полагаю, было очень мило с его стороны. Но что мне понравилось больше всего, так это внимание м-ра Ховарда. В комнату, где мы обедали, вел крутой лестничный пролет, который не совсем согласуется с моими подагрическими ногами, и м-р Ховард поднялся ко мне снизу и заставил принять его руку. Подобное поведение очень подобает такому молодому человеку, но я не притязал на это, так как никогда раньше его не видел. Кроме этого, он потом осведомлялся об одной их моих дочерей, но я не помню о которой. Я полагаю, вы сами знаете».

На третий день после бала, когда Ненни без пяти три начала суетиться в гостиной с подносом и подставкой для ножей, внезапный звук резких ударов, производимых концом кучерского хлыста, заставил ее подойти к входной двери, и хотя мисс Ватсон приказала никого не впускать, она вернулась через полминуты в испуганном смятении, чтобы открыть дверь гостиной для лорда Осборна и Тома Масгрейва.

Можно представить изумление обеих молодых леди. Никакой визитер в этот момент не мог быть желанным, но эти визитеры, по крайней мере, лорд Осборн, знатный человек и незнакомый с ними, действительно причинял неудобство. Он сам выглядел немного смущенным: будучи представленным его непринужденным говорливым другом, пробормотал что-то невнятное о чести видеть м-ра Ватсона. Хотя Эмма не могла не приписать честь этого визита себе, она была далека от того, чтобы ему радоваться. Она чувствовала несовместимость этого знакомства со скромным образом жизни, который они вынуждены были вести, и приученная в семье своей тети к более утонченной жизни, была очень чувствительна к тому, что в ее нынешнем доме могло вызвать насмешку у богатых людей. О боли, которую вызывали подобные чувства, Элизабет знала очень мало, ее менее изощренный разум или более верное суждение уберегли ее от подобного чувства унижения, и хотя она чувствовала свое низкое положение, она практически не ощущала стыда.

М-р Ватсон, как уже слышали джентльмены от Нэнни, недостаточно хорошо себя чувствовал, чтобы сойти вниз. Со многими предосторожностями они сели, лорд Осборн около Эммы, а незаменимый м-р Масгрейв в приподнятом настроении от осознания собственной важности, с другой стороны камина около Элизабет. У лорда Осборна не было недостатка в словах, но когда он выразил надежду, что Эмма не подхватила простуду на бале, то некоторое время больше не находил, что сказать, и только позволял себе изредка бросать короткие взгляды на свою прекрасную соседку. Эмма не собиралась сильно беспокоиться о том, чтобы его занимать, и, после тяжкого раздумья, он произвел на свет замечание о том, что нынче прекрасный день и продолжил его спросив,

— «Вы гуляли нынче утром?»

— «Нет, милорд. Мы подумали, что для этого слишком грязно».

— «Вы бы одели полуботинки». — После следующей паузы, — «ничто так не обрисовывает изящную щиколотку, как полуботинки, желтоватые галоши с черным смотрятся очень хорошо. Вам не нравятся полуботинки?»

— «Нравятся, но если они не настолько крепкие, чтобы это повредило их красоте, они не годятся для деревенских прогулок».

— «Леди следовало бы кататься верхом в грязную погоду. Вы катаетесь верхом?»

— «Нет, милорд».

— «Я удивляюсь, почему все женщины этого не делают. Женщина нигде так хорошо не смотрится, как на спине лошади».

— «Но не каждая имеет к этому склонность или средства»,

— «Если бы они знали, как им это идет, то все имели бы склонность, и, я думаю, мисс Ватсон, когда у кого-то есть желание, средства вскоре найдутся».

— «Ваша светлость думает, что все зависит от нас самих. Это пункт, по которому леди и джентльмены сильно расходятся. Но, не претендуя на истину, могу сказать, что некоторые обстоятельства вне их власти. Женская бережливость может многое, милорд, но не может превратить маленький доход в большой».

Лорд Осборн промолчал. Ее манера не была нравоучительная или саркастичная, но было что-то в ее мягкой серьезности, что, наряду с самими словами, заставило его светлость задуматься, а когда он обратился к ней снова, он сделал это с почтительным уважением, совершенно непохожим на тот наполовину скованный, наполовину нахальный тон его первых замечаний. Для него было внове желать сделать приятное женщине, он даже впервые почувствовал, как следует вести себя с женщиной, находящейся в положении Эммы. Но так у него не было недостатка в разуме и хороших манерах, то его чувства не пропали втуне.

— «Вы недавно сюда приехали, как я понял», — сказал он вежливым тоном, — «Я надеюсь, вам понравится здесь».

Он был вознагражден любезным ответом и более длительным взглядом на ее лицо, чем она ранее даровала. Непривыкший делать усилия, и счастливый тем, что может глядеть на нее, он затем сидел молча несколько минут, пока Том Масгрейв болтал с Элизабет, до тех пор, пока их не прервало появление Нэнни, которая, приоткрыв дверь и просунув голову, сказала:

— «Будьте добры, мэм, хозяин хочет знать, почему ему не подают обед».

Джентльмены, которые до сих пор игнорировали все признаки подготовки к обеду, какими бы они не были явными, сейчас вскочили с извинениями, пока Элизабет торопливо велела Нэнни передать Бетти, чтобы та отнесла наверх птицу.

— «Я прошу прощения, что так получилось», — добавила она, поворачиваясь дружелюбно к Масгрейву, — «но вы знаете, что мы рано обедаем».

Тому нечего было сказать, он знал это очень хорошо, и такая очевидная скромность и неприкрытая истина сильно смутили его. Любезности лорда Осборна заняли некоторое время, его желание говорить, казалось, увеличивалось вместе с укорочением срока, в течение которого он мог рассчитывать на снисхождение. Он рекомендовал прогулки, невзирая на грязь, снова превознес полуботинки, умолял позволить его сестре послать Эмме имя ее сапожника, и в заключение сказал:

— «Я буду охотиться с гончими в этих местах на будущей неделе. Я надеюсь, что они будут пробегать через стэнтонский лес в среду в девять часов. Я говорю это в надежде, что вы найдете возможность посмотреть, как это будет происходить. Если утро будет сносным, умоляю, окажите нам честь лично пожелать нам удачи».

Сестры поглядели друг на друга в изумлении, когда их визитеры ретировались.

— «Это неслыханная честь!», — воскликнула, наконец, Элизабет. — «Кто бы мог подумать, что лорд Осборн посетит Стэнтон. Он очень красив, но Том Масгрейв выглядит тоже ничего, из них — самый остроумный и светский. Я рада, что милорд ничего мне не сказал, я бы ни за что на свете не нашлась, что сказать такой важной персоне. Том был очень мил, не правда ли? Но ты слышала, как он спрашивал, где сейчас мисс Пенелопа и мисс Маргарет, когда вошел? Это выводит меня из себя. Я рада, что Нэнни не успела постелить скатерть, это было бы так неловко, один только поднос еще ничего не означает».

Говорить, что Эмма осталась нечувствительна к визиту лорда Осборна, значит заявлять невероятную вещь и описывать очень странную молодую леди, но ее удовольствие никоим образом нельзя было назвать полным. Его посещение было такого рода знаком внимания, который мог польстить ее тщеславию, но не удовлетворял ее гордости, она бы даже предпочла узнать, что он не планировал зайти к ним, пока не оказался в Стэнтоне. Среди других неприятных мыслей было удивление: почему м-р Ховард не воспользовался такой же привилегией сопровождать его светлость и нанести им визит, но она сочла за лучшее предположить, что он либо ничего о нем не знал, либо не захотел принимать участие в мероприятии, которое могло быть расценено и как дерзость, и как признак уважения.

М-р Ватсон был далеко не обрадован, когда услышал о произошедшем, слегка раздражительный из-за постоянной боли и не расположенный радоваться, он только обронил:

— «Фу-ты, ну-ты! Как это случилось, что лорд Осборн навестил нас? Я прожил здесь четырнадцать лет, и никто из этой семьи не почтил меня вниманием. Это какая-то выходка этого бездельника Тома Масгрейва. Я не могу нанести ответный визит. Я не стал бы этого делать, даже если б мог».

При следующей встрече с Томом Масгрейвом ему было поручено передать извинения в Осборн Кастл под благовидным предлогом плохого состояния здоровья м-ра Ватсона.

Неделя или даже десять дней умчались прочь после этого визита, когда новая суматоха прервала на половину дня спокойное и нежное общение двух сестер, чье взаимное уважение возрастало по мере их близкого знакомства друг с другом, неизбежного при тесном общении. Первое обстоятельство, которое нарушило эту безмятежность, было получение письма из Кройдона, возвещающего о скором возвращении Маргарет, и приезде на два — три дня м-ра и миссис Роберт Ватсон, которая обещала навестить своих домочадцев и хотела увидеть их сестру Эмму. Ожидание этих событий наполняло мысли сестер в Стэнтоне, и занимало часы, по крайней мере, одной из них, ибо Джейн была женщиной с состоянием, подготовка к ее приему была делом нешуточным, а так как у Элизабет всегда было больше желания, чем умения вести домашнее хозяйство, то она ничего не могла сделать без суматохи. Четырнадцатилетнее отсутствие сделало всех братьев и сестер чужими для Эммы, но в ее ожидании Маргарет было нечто большее, чем неловкость такого отчуждения, она слышала такое, что заставляло ее страшиться ее возвращения, и день, когда вся компания приехала в Стэнтон, казался ей возможно последним днем покоя в доме.

Роберт Ватсон был стряпчим в Кройдоне, его дела шли успешно, и он был доволен этим обстоятельством, а также женитьбой на единственной дочери стряпчего, у которого он был клерком, с шестью тысячами приданного. Миссис Роберт была не менее довольна обладанием шестью тысячами фунтов и очень модного дома в Кройдоне, где она устраивала светские вечера и красиво одевалась. В ее внешности не было ничего примечательного, ее манеры были развязными и самоуверенными. Маргарет не была обделена красотой, обладала стройной привлекательной фигурой, и чего-то не хватало скорее выражению ее лица, чем ее чертам, но резкое и хмурое выражение ее лица сильно мешало чувствовать ее красоту. Как при каждом шансе показать себя, при встрече со своей долго отсутствовавшей сестрой, она была полна любви, и ее голос был сама вежливость, она постоянно улыбалась и медленно произносила слова, когда хотела выказать удовольствие.

Она была так «рада видеть дорогую, дорогую Эмму», что в течение минуты едва могла произнести хоть слово.

— «Я уверена, что мы будем лучшими друзьями», — заметила она с большим чувством, как только они вместе сели. Эмма не нашлась, что ответить на такое заявление: она не могла отвечать в такой же манере, в какой оно было сделано. Миссис Роберт Ватсон разглядывала ее с весьма фамильярным любопытством, в момент встречи ей прежде всего пришла на ум потеря тетушкиного состояния, и она не могла не почувствовать насколько лучше быть дочерью джентльмена с собственностью в Кройдоне, чем племянницей немолодой женщины, променявшей ее на ирландского капитана. Роберт был беззаботно добродушен, как положено процветающему человеку и брату, и больше был расположен заниматься с посыльным, нещадно ругая беспримерное повышение стоимости почты, и обсуждая сомнительную полукрону, чем приветствовать сестру, которая не обещала для него выгоды.

— «Ваша деревенская дорога просто мерзость, Элизабет», — сказал он, — «даже хуже, чем была. О, небо! Если бы жил рядом с вами, я бы потребовал с ней что-нибудь сделать. Кто нынче инспектор?»

В Кройдоне осталась маленькая племянница, о которой затем осведомилась добросердечная Элизабет, очень сожалевшая, что ее не было со всеми.

— «Ты очень добра», — ответила ее мать, — «и я тебя уверяю, было очень трудно уехать без Августы. Я была вынуждена сказать, что мы собираемся только в церковь, и обещала сразу же вернуться к ней. Но ты знаешь, ее нельзя было бы привезти без ее няни, а я особенно слежу за тем, чтобы за ней как следует присматривали».

— «Милая маленькая крошка!», — воскликнула Маргарет, — «разлука с ней разбила мое сердце».

— «Почему же ты тогда так спешила уехать от нее?» — воскликнула миссис Роберт. — «Ты просто нечестная. Я ссорилась с тобой всю дорогу, разве не так? О таком визите я никогда не слыхала! Ты знаешь, как мы рады видеть любую из вас, если визит продолжается месяцами. И я прошу прощения (с саркастической улыбкой), что мы не смогли сделать Кройдон приятным этой осенью».

— «Моя дражайшая Джейн, не одолевай меня своими насмешками. Ты знаешь, что привело меня домой, пожалей меня, умоляю тебя. Я не подходящий объект для твоих острот».

— «Хорошо, я только прошу тебя не настраивать своих соседок против Кройдона. Если ты попридержишь свой язык, возможно, удастся уговорить Эмму вернуться вместе с нами и остаться до Рождества».

Эмма горячо поблагодарила.

— «Я уверяю, что у нас в Кройдоне очень хорошее общество. Я не часто посещаю балы, на них чрезвычайно смешанное общество, но на наши вечера собираются только избранные. На прошлой неделе в моей гостиной было семь столов. Вы любите сельскую местность? Как вам нравится в Стэнтоне?»

— «Очень», — ответила Эмма, подозревая, что развернутый ответ был бы уместнее. Она видела, что невестка сразу же стала ее презирать. Миссис Роберт Ватсон просто не знала, в каком доме Эмма жила в Шропшире, и была уверена, что у тетушки никогда не могло быть шести тысячи фунтов.

— «Как очаровательна Эмма», — с самым томным видом сказала Маргарет миссис Роберт шепотом.

Эмма была совершенно подавлена подобными манерами, и они не стали нравится ей больше, когда она услышала, как пять минут спустя Маргарет сказала Элизабет резким отрывистым тоном, совершенно не похожим на первоначальный:

— «Ты слышала о Пенелопе, с тех пор как она уехала в Чичестер? Я получила письмо на другой день. Я не подозревала, что она способна на такое. Я думаю, что она вернется назад «мисс Пенелопой», как и уезжала».

Таким, как она опасалась, станет обычный голос Маргарет, когда новизна ее появления сотрется, тогда тон поддельной чувствительности будет уже не нужен.

Леди были приглашены наверх, чтобы переодеться к обеду.

— «Я надеюсь, Джейн, что ты найдешь все достаточно удобным», — сказала Элизабет, открывая дверь в отдельную спальню.

— Доброе создание», — ответила Джейн, — «я умоляю, не надо церемоний. Я из тех, кто принимает вещи такими, какие они есть. В течение двух или трех ночей я надеюсь без особых сложностей обойтись небольшой комнатой. Мне всегда хотелось, чтобы меня принимали «en famile» (по-семейному), когда я к вам приезжаю, и сейчас надеюсь, вы не приготовили для нас грандиозный обед. Ты помнишь, что мы никогда не ужинаем».

— «Я полагаю», — быстро сказала Маргарет Эмме, — «нам с тобой придется жить в одной комнате, Элизабет всегда предпочитает распоряжаться комнатой в одиночку».

— «Нет, Элизабет предоставила мне половину своей».

— «О, я», — (смягчившимся голосом, и несколько оскорбленным, что выдавало ее обиду), — «я прошу прощения, что не имею удовольствия разделить твою компанию, особенно из-за того, что я нервничаю, когда остаюсь совершенно одна».

Эмма снова появилась в гостиной первой из женщин, войдя туда, она застала брата одного.

— «Ну, Эмма», — сказал он, — «тебе в доме все совершенно незнакомо. Тебе должно быть странно здесь находится. Хорошенькое дельце сотворила твоя тетушка Тернер! Боги! Женщинам никогда нельзя доверять деньги. Я всегда говорил, что она как-то должна была обеспечить тебя, как только ее муж умер».

— «Но это значило бы доверить деньги мне», — ответила Эмма, — «а я тоже женщина».

— «Можно было бы обеспечить тебе возможность использовать их в будущем, не предоставляя права распоряжаться ими сейчас. Какой удар это должно быть был для тебя. Оказаться вместо наследницы 8 или 9 тысяч, отосланным обратно бременем нашей семьи, без единого гроша. Я надеюсь, старуха пожалеет об этом».

— «Не говори о ней неуважительно. Она была очень добра ко мне, и если она сделала опрометчивый выбор, то будет страдать от этого больше, чем я».

— «Я не хотел расстраивать тебя, но ведь любой посчитает ее старой дурой. По-моему, Тернера все считали чрезвычайно здравомыслящим умным человеком. Какого черта он оставил такое завещание?»

— «Я не могу сомневаться в разуме дяди из-за его привязанности к моей тете. Она была для него прекрасной женой. Самые свободные и просвещенные умы всегда самые доверчивые. Ход событий получился прискорбным, но такое доказательство нежного уважения к моей тете внушает мне любовь к памяти дяди».

— «Что за странные речи! Он мог бы обеспечить прилично свою вдову без того, чтобы оставлять все чем он владел, или какую-либо часть этого, в ее распоряжение».

— «Моя тетя допустила ошибку», — тепло сказала Эмма, — «она ошиблась, но поведение моего дяди было безупречным. Я была ее племянницей, и он оставил ей возможность и удовольствие обеспечить меня».

— «Но, к несчастью, она предоставила твоему отцу удовольствие обеспечивать тебя, но не предоставила возможности для этого. В этом все дело. После того, как она держала тебя далеко от семьи так долго, что между нами исчезли все родственные чувства, и воспитывала тебя (я полагаю) в более утонченной обстановке, ты вернулась от нее без гроша».

— «Ты знаешь», — ответила Эмма, борясь со слезами, — «о печальном состоянии здоровья моего дяди. Он был еще большим инвалидом, чем наш отец. Он не мог выходить из дома».

— «Я не хотел доводить тебя до слез», — сказал Роберт, несколько смягчаясь, и после короткого молчания, что сменить тему, он добавил, — «Я только что из комнаты отца, он чувствует себя неважно. Будет очень печально, если он умрет. Жалко, что ни одна из вас не может выйти замуж! Ты должна приехать в Кройдон с остальными, и там мы посмотреть, что можно сделать. Я полагаю, имей Маргарет тысячу или полторы фунтов, то там нашелся бы молодой человек, который подумал бы о ней».

Эмма была рада, когда к ним присоединились остальные, лучше было разглядывать пышный наряд своей невестки, чем слушать Роберта, который равным образом возмущал и печалил ее. Миссис Роберт в точности такая же нарядная, как в своем собственном кружке, вошла с извинениями относительно своего одеяния.

— «Я не захотела, чтобы вы меня ждали», — сказала она, — «поэтому взяла первое, что подвернулось мне под руку. Я боюсь, что выгляжу плохо. Мой дорогой м-р Ватсон (своему мужу), вы не освежили пудру на своих волосах».

— «Нет, и не собирался. Я полагаю, что для моей жены и сестер пудры на моих волосах достаточно».

— «Но, когда вы в гостях, вы должны внести некоторые изменения в свою одежду перед обедом, хотя дома вы этого и не делаете».

— «Чепуха».

— «Очень странно, что вам не нравится делать то, что делают все другие джентльмены. М-р Маршалл и м-р Хеммингз меняют одежду перед едой каждый день. И зачем я упаковывала ваш новый сюртук, если вы его никогда не надеваете».

— «Удовлетворитесь тем, что сами хорошо выглядите, и оставьте своего мужа в покое».

Чтобы положить конец этой перебранке, и смягчить явное раздражение своей невестки, Эмма (хотя и не была расположена относиться к подобной чепухе снисходительно) начала восхищаться ее платьем. Это немедленно внесло успокоение.

— «Вам нравится?» — сказала она». — «Я очень счастлива. Им чрезвычайно восхищались, но я иногда думаю, что узор слишком крупный. Я завтра утром одену другое, которое, думаю, вам понравится больше этого. Вы видели платье, которое я отдала Маргарет?»

Обед начался, и за исключением моментов, когда она глядела на голову своего мужа, миссис Роберт была весела и беспечна, журя Элизабет за изобилие на столе, и решительно протестуя против появления жареной индейки, которая единственная не наличествовала на столе.

— «Я прошу и умоляю, чтобы индейка сегодня не появлялась. Я действительно безумно напугана количеством блюд, которое мы уже съели. Пусть у нас не будет индейки, я тебя заклинаю».

— «Моя дорогая», — ответила Элизабет, — «индейка жарится, и может быть принесена с тем же успехом, что и остаться на кухне. Кроме того, если она разрезана, я надеюсь, что отец, может быть, соблазнится съесть немного, так как это его самое любимое блюдо».

— «Можешь принести ее, моя дорогая, но уверяю, что я не дотронусь до нее».

М-р Ватсон не чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы присоединиться к компании за обедом, но его уговорили спуститься вниз и выпить чай со всеми».

— «Я хочу, чтобы мы поиграли в карты нынче вечером», — сказала Элизабет миссис Роберт, после того как увидела ее чрезвычайно удобно устроившейся в его кресле.

— «Только без меня, моя дорогая, я прошу. Ты знаешь, я не играю в карты. Я думаю приятный разговор намного лучше. Я всегда говорю, что карты хороши иногда, чтобы разрушить чопорность, но они не нужны в кругу друзей».

— «Я подумала, что иногда они способны развлечь отца», — ответила Элизабет, — «если тебе это не было бы неприятно. Он говорит, что его голова не вынесет виста, но возможно, если мы составим партию, он, может быть, соблазнится посидеть с нами».

— «Все что угодно, моя дорогая. Я вся к твоим услугам. Только не заставляй меня выбирать игру, вот и все. В Кройдоне из таких игр в ходу нынче только спекуляция, но я могу поиграть во что-нибудь еще. Когда дома только одна и две из вас, вы, должно быть, испытываете трудности, чтобы развлечь его — почему бы вам не уговорить его сыграть в криббедж? Мы с Маргарет играли в криббедж все вечера напролет, если не были приглашены».

В этот момент послышался отдаленный звук кареты, его было слышно всем, он стал явственнее, карета определенно приближалась. Для Стэнтона этот звук был необычным в любое время дня, так как деревенька не лежала на большой дороге, и не имела других благородных семейств, кроме ректорской. Колеса быстро приближались, через две минуты нетерпеливого ожидания был получен ответ: они без сомнения остановились у садовых ворот пастората.

— «Кто бы это мог быть? Это определенно почтовая карета. Это может быть только Пенелопа. Возможно, ей представилась какая-то неожиданная возможность вернуться».

Некоторое время все оставались в неопределенности. Послышались шаги, вначале по мощеной дорожке, которая проходила под окнами дома к входной двери, и затем в прихожей. Это были шаги мужчины. Это не могла быть Пенелопа. Это должно быть был Сэмюэль. Дверь открылась и обнаружила Тома Масгрейва в дорожной одежде. Он был в Лондоне и сейчас ехал домой, сделав полмили крюку, чтобы провести десять минут в Стэнтоне. Он любил преподносить людям сюрпризы, нанося неожиданные визиты в самое неподходящее время, а в настоящем случае у него был дополнительный мотив: получить возможность рассказать мисс Ватсон, которая, как он знал, должна была быть очень занята после чая, что он едет домой к 8-ми часовому обеду. Однако то что произошло, не могло удивить других больше, чем был удивлен он сам, когда вместо обычной маленькой гостиной распахнулись двери лучшей комнаты, стены которой были на фут больше любой другой комнаты, и он увидел кружок нарядных людей, рассевшихся согласно своему рангу около огня, и мисс Ватсон, сидящую за лучшим пембруком с лучшим чайным сервизом. Он постоял несколько секунд в молчаливом изумлении.

— «Масгрейв!»- воскликнула Маргарет с нежностью в голосе.

Он опомнился и прошел вперед, выражая радость, что нашел такую компанию друзей, и благословляя свою фортуну за нежданную милость. Он пожал руку Роберту, поклонился и улыбнулся всем леди, все это проделал очень мило, но что касается особенного обращения или чувства, направленного на Маргарет, Эмма, которая тайком наблюдала за ним, не заметила ничего, что бы не оправдывало мнения Элизабет, хотя сдержанные улыбки Маргарет выдавали, что она принимает этот визит на свой счет. Его без больших усилий уговорили снять свое пальто и выпить с ними чаю. «Ибо», — заметил он, — «будет ли он обедать в 8 или в 9 не имеет большого значения», и небрежно опустился рядом с Маргарет на стул, заботливо для него приготовленный. Таким образом она спрятала его от своих сестер, но немедленно защитить его от притязаний брата было не в ее власти, ибо так как он приехал непосредственно из Лондона, покинув его всего четыре часа назад, то должен был сделать подробный отчет о последних новостях и злободневных суждениях, перед тем как Роберт смог допустить, чтобы его вниманием завладели женщины, со своими не государственными и менее важными расспросами. Наконец, однако, он освободился настолько, чтобы услышать мягкое обращение Маргарет, она выражала свои опасения о его самом ужасном, чудовищном путешествии в потемках и по холоду.

— «Решительно вы не должны были выезжать так поздно».

— «Я не мог сделать этого раньше», — ответил он. — «В Бедфорде друг меня задержал разговорами. Для меня все часы равны. Как давно вы в деревне, мисс Маргарет?»

— «Мы приехали только нынче утром. Мои добрые брат с сестрой привезли меня домой именно этим утром».

— «Это необычно, не так ли? Вы уезжали надолго, не правда ли? На две недели, я полагаю?»

— «Вы можете называть две недели длительным сроком, м-р Масгрэйв», — сказала едко миссис Роберт, — «но мы считаем, месяц — очень коротким. Я уверяю, мы привезли ее домой через месяц совершенно против своей воли».

— «Месяц! Вас действительно не было дома целый месяц! Как быстро бежит время».

— «Вы можете представить», — шепотом сказала Маргарет, — «что я чувствую, снова очутившись в Стэнтоне. Вы знаете, каким печальным визитером я была. Мне так не терпелось увидеть Эмму, я страшилась встречи и одновременно желала ее. Вы можете представить себе подобное чувство?»

— «Конечно нет», — воскликнул он громко. — «Я никогда не страшился встречи с мисс Эммой Ватсон или с кем-либо из ее сестер».

Он очень удачно ввернул эту фразу.

— «Вы что-то мне сказали?» — спросила Эмма, которая уловила свое имя.

— «Нет, ничего», — ответил он, — «но я думал о вас, как и многие, находящиеся в настоящий момент на большем расстоянии. Прекрасная ясная погода, мисс Эмма. Прекрасный сезон для охоты».

— «Эмма очаровательна, не так ли?» — прошептала Маргарет. — «Я нашла, что она более чем отвечает моим сокровенным надеждам. Видели ли вы более совершенную красоту? Я думаю, даже вы должны стать поклонником смуглого цвета лица».

Он колебался, Маргарет была светлой, а он очень не хотел делать ей комплимент, но мисс Осборн и мисс Карр также были светлокожими, и его приверженность к ним взяла вверх.

— «Цвет лица вашей сестры», — сказал он наконец, — «хорош так, как может быть хорош смуглый цвет, но я до сих пор признаюсь в своей приверженности к белой коже. Вы видели мисс Осборн? Она для меня образец истинно женского облика, а она очень светлая».

— «Ее кожа белее моей?»

Том не ответил.

— «Мои благородные леди», — сказал он, бросив взгляд на собственную персону, — «я чрезвычайно обязан вам за снисходительность, с которой вы приняли меня в подобном наряде в вашей гостиной. Я действительно не мог предположить насколько я здесь окажусь не вовремя, иначе, я надеюсь, держался бы подальше. Если бы леди Осборн видела меня сейчас, то сказала бы, что я становлюсь таким же легкомысленным, как и ее сын».

У леди не было недостатка в вежливых возражениях, а Роберт Ватсон, бросив украдкой в зеркало напротив взгляд на собственную голову, сказал с равной вежливостью:

— «Вы не можете быть одеты более небрежно, чем я. Мы прибыли сюда так поздно, что у меня не было времени даже освежить пудру на волосах».

Эмма не могла даже представить себе чувства своей невестки в этот момент.

Когда унесли чайные принадлежности, Том начал говорить о своей карете, но установили старый карточный стол, мисс Ватсон вынесла фишки с соответствующей свежей колодой карт, общий глас был так настойчив, уговаривая его присоединиться к ним, что он позволил себе еще четверть часа. Даже Эмма была рада, что он остался, так как начинала чувствовать, что семейный вечер мог бы стать худшим из всех вечеров, и все другие также были довольны.

— «Во что вы играете?» — воскликнул он, когда все столпились вокруг стола.

— «В спекуляцию, я полагаю», — сказала Элизабет. — «Моя сестра ее рекомендовала, и я думаю, что нам всем она нравится. Я знаю и вам тоже, Том».

— «О, я!», — воскликнут Том. — «Я с радостью соглашусь на все, что вы выберете. В свое время я провел немало приятных часов за спекуляцией, но сейчас долгое время этим не занимался. В Осборн Кастле играют в 21, последнее время я не играл ни во что, кроме 21. Вы бы удивились, какой шум мы там поднимаем. Прекрасная старая величественная гостиная постоянно гудит. Леди Осборн иногда заявляет, что не слышит себя саму. Лорд Осборн наслаждается ею чрезвычайно, он раздает карты лучше всех, кого я встречал — такая быстрота и ум! — он не позволяет никому задуматься над своими картами. Хотел бы я, чтобы вы увидели, как он сам задумывается над своими двумя картами — это стоит любой вещи на свете!»

— «Моя дорогая», — воскликнула Маргарет, — «почему мы не играем в 21? Я думаю, она намного лучше спекуляции. Я не могу сказать, что очень сильно увлекаюсь спекуляцией».

Миссис Роберт не высказалась больше в поддержку последней. Она была совершенно побеждена, и мода Осборн Кастла заменила моды Кройдона.

— «Вы многих из семьи пастора видели в замке, м-р Магрейв?» — спросила Эмма, когда они занимали свои места.

— «О, да! Они почти всегда там. Миссис Блейк — красивая маленькая добродушная женщина, мы с ней верные друзья, а Ховард — добрый малый, совершенный джентльмен! Я уверяю вас, что никто из этой компании вас не забыл. Мне кажется, ваши щеки время от времени должны были пылать, мисс Эмма. Вам не было слишком жарко в прошлую субботу от 9 до 10-ти вечера? Я расскажу вам, как это было. Я вижу, вы страстно хотите узнать. Говорит Ховард лорду Осборну …».

В этот интересный момент его позвали другие, чтобы наладить игру и разрешить некоторые спорные моменты, и его внимание было всецело поглощено этим делом, а впоследствии ходом игры, чтобы вернуться к тому, о чем он прежде говорил, а Эмма, хотя и сильно страдала от любопытства, не осмелилась напомнить ему. Он был очень полезным прибавлением к их столу, без него это был бы просто кружок очень близких родственников, которые испытывали друг к другу очень небольшой интерес, и вероятно сохраняли бы лишь незначительную обходительность, но его присутствие вносило разнообразие и поддерживало хорошие манеры. Он обладал действительным мастерством, чтобы украсить общую игру, и некоторые моменты показали его в более выигрышном свете. Он играл умно, и был неистощим на разговоры, и хотя сам не блистал остроумием, иногда пользовался остротами отсутствующих друзей, оживленно пересказывал общепринятое или говорил совершенные пустяки, что производило огромный эффект за карточным столом. Он добавил сейчас к обычным средствам, которыми развлекал окружающих, привычки и смешные стороны жизни Осборн Кастла, повторял едкое высказывание одной леди, подробно описывал промахи другой, и даже развлекал их передразниванием, как лорд Осборн мучается над своими двумя картами. Во время этих приятных занятий, часы пробили девять, и когда вошла Нэнни с миской жидкой каши для своего хозяина, он имел удовольствие заметить м-ру Ватсону, что покидает его за ужином, ибо сам должен ехать домой обедать. Приказали подать карету к дверям, и никакие просьбы остаться дольше не могли иметь успеха, ибо он хорошо знал, что если останется, то должен будет поужинать меньше чем за десять минут, что для человека, чье сердце давно уже предвкушало поглощение своего очередного обеда, было совершенно невыносимо.

Увидев, что он решительно собрался уходить, Маргарет начала подмигивать и кивать Элизабет, чтобы та пригласила его пообедать на следующий день, и Элизабет, наконец, не в силах сопротивляться намекам, поддерживаемых ее гостеприимством и дружелюбным характером, сделала приглашение. «Если бы он навестил Роберта, они были бы очень счастливы».

— «С огромным удовольствием», — был его первый ответ. Мгновение спустя: — «Это если я смогу быть здесь вовремя, но я охочусь с лордом Осборном и поэтому не могу себя связывать. Вы не будете на меня рассчитывать, пока меня не увидите».

На этом он откланялся, радуясь, что оставил их в неопределенности.

Маргарет в глубине сердца в восторге от обстоятельств, которые она почла особо благоприятными, была готова сделать Эмму своей наперсницей, и, когда они на следующее утро ненадолго остались вдвоем, зашла так далеко, что сказала: — «Молодой человек, который был здесь прошлым вечером, моя дорогая Эмма, и вернется нынче, интересует меня больше, чем ты можешь себе вообразить…», но Эмма, притворяясь, что не видит ничего необычного в этих словах, ответила нечто невразумительное, и, вскочив, убежала от темы, которая была отвратительна для ее чувств.

Так как Маргарет никому не позволила повторять сомнения относительно появления Масгрейва на обеде, то приготовления для его приема были намного грандиознее тех, которые считались необходимыми днем раньше, и совершенно отобрав обязанности распорядителя у своей сестры, она провела половину утра на кухне, самолично руководя и ругаясь. После посредственной стряпни и тревожной неопределенности, они были вынуждены сесть за стол без гостя. Том Масгрейв так и не пришел, и Маргарет не подумала скрыть свою досаду от разочарования, и подавить свою раздражительность. Мир среди компании в течение остатка этого дня и всего следующего, которые заключили визит Роберта и Джейн, постоянно нарушался ее раздраженными капризами и ворчливыми нападками. Обычным объектом для этого была Элизабет. Маргарет достаточно уважала мнение своего брата и его жены, чтобы вести себя с ними подобным образом, но Элизабет и горничные никогда не могли ничего сделать правильно, и Эмма, о которой та, казалось, больше не вспоминала, нашла, что вежливости ее голоса хватило на еще меньшее время, чем она рассчитывала.

Стараясь проводить среди них как можно меньше времени, Эмма была рада оставаться наверху с отцом, и сердечно упрашивала его позволить быть его постоянной компаньонкой каждый вечер, и так как Элизабет слишком любила компании всех видов, предпочитая оставаться внизу и несмотря на все опасности, разговаривать о Кройдоне с Джейн, постоянно прерываемая капризами Маргарет, чтобы сидеть только со своим отцом, который часто вовсе не был расположен разговаривать, и, как только она смогла убедиться, что со стороны ее сестры это не было жертвой, дело было, таким образом, урегулировано. Для Эммы такое изменение было самым желанным и приятным. Ее отец, даже будучи больным, почти ничего не требовал, кроме доброты и молчания, и, так как он был человеком умным и образованным, то был приятным компаньоном, когда был способен беседовать. В его комнате Эмма была в безопасности от ужасных огорчений неподходящего общества и от семейных раздоров, от продолжения бездушного процветания, скудоумного тщеславия и заблуждающейся глупости, защищенная от неблагоприятных обстоятельств. Ей до сих пор причиняло страдание созерцание их существования в прошлом и будущем, но в настоящем она была избавлена от пытки ими. У нее был досуг, она могла читать и думать, поэтому ее ситуация едва ли была такова, чтобы внести успокоение в ее размышления.

Неприятности, увеличившиеся от потери дяди, были нешуточными и не похоже, что собирались уменьшаться, и когда мыслям давалась свобода сравнивать прошлое и настоящее, и только чтение было способно занять ум и рассеять неприятные мысли, то она, к счастью, обращалась к книге. Изменение ее домашнего круга, образа жизни вследствие смерти одного друга и опрометчивости другого было разительным. Будучи первым объектом надежд и попечений дяди, который сформировал ее разум с заботливостью родителя, и нежности тети, чей милый нрав был готов потакать ей во всем, будучи жизнью и душой дома, полном удобств и гармонии, предполагаемая наследница небольшого независимого состояния, она теперь не имела значения ни для кого, стала обузой для тех, чьей привязанности не могла ожидать, прибавлением в доме, уже переполненном, жила в окружении неразвитых умов, с небольшим шансом на домашний уют и небольшой надеждой на поддержку в будущем. Хорошо еще, что она была от природы жизнерадостна, ибо это перемена была такова, что могла привести в отчаяние слабых духом.

Роберт и Джейн сильно приставали к ней, чтобы она поехала с ними в Кройдон, и с трудом примирились с отказом, так как слишком высоко ценили свою доброту и положение, чтобы допустить, что их предложение может для кого-то предстать в невыгодном свете. Элизабет поддержала их, хотя и совершенно против своих интересов, сама убеждая Эмму поехать:

— «Ты не знаешь, ни от чего отказываешься, Эмма», — сказала она, — «ни что ты должна будешь выносить дома. Я бы советовала тебе обязательно принять предложение, в поездке в Кройдон есть что-то оживляющее, ты почти каждый день будешь в компании, и Роберт и Джейн будут с тобой очень добры. Что касается меня, то мне без тебя не будет хуже, чем обычно, но неприятные повадки бедной Маргарет для тебя внове, и они будут расстраивать тебя больше, чем ты думаешь, если останешься дома».

Подобные заявления не оказали влияния на Эмму, за исключением большего уважения к Элизабет, и визитеры отбыли без нее.

Content

Джейн Остин
Ватсоны