Анна Экберг

Загадочная женщина

© Anna Ekberg and Politikens forlag, J/P Politikens Hus A/S, 2016

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2017

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2017

* * *

1

«Я должна как-то выпутаться из этой истории». Елена заторможенно рассматривает темное пятно от чашки с кофе на белой ламинированной поверхности стола. «Я должна как-то выпутаться из этой истории». Весь ее мир рушится, поэтому вот сейчас, в этот момент, она останавливает взгляд на чем-то таком маленьком и незначительном. Заставляет себя поднять глаза, осматривает полицейский участок, пытаясь сосредоточиться на бумажке, которую вручил полицейский. «Права арестованных» — вот что это. Она может воспользоваться услугами адвоката, может не рассказывать все полиции, может получить еду и питье. А также имеет право на 800 крон компенсации, если была неправомерно задержана более чем на десять минут. Как долго она уже сидит здесь? Во всяком случае больше десяти минут.

— Вы прочитали? — заглядывает ей в глаза полицейский, сидящий напротив: молодой сухощавый парень не старше тридцати лет в мундире явно не своего размера.

Рядом с ним сидит его коллега, чуть постарше, в сером костюме, из-под которого виднеется белая рубашка. Пока он не проронил еще ни единого слова.

— Да.

— И все-таки вы отказываетесь от адвоката?

— Отказываюсь.

Полицейский в мундире бросает взгляд на коллегу. Тот откашливается:

— Фру Сёдерберг, вы понимаете, почему вы здесь находитесь?

Ответить Елена не успевает: все помещение участка вдруг освещается вспышкой фотоаппарата, слепящей и ее, и полицейских. Сердитый крик вскочившего со стула старшего:

— Можно убрать этих фотографов от окон?!

Елена оборачивается — и ее лицо еще раз освещает вспышка. Она на мгновение поднимает обе руки, будто капитулирует. Они получили то, за чем пришли: фото знаменитой Елены Сёдерберг, находящейся под арестом, в наручниках, униженной, подавленной.

— Уберите их оттуда! — снова командует старший.

Несколько молодых полицейских бросаются на улицу, оставшиеся опускают жалюзи. Но ей сейчас это безразлично. Пусть фотографируют что хотят.

— Фру Сёдерберг, — обращается к ней полицейский, делая глубокий вздох и поправляя рубашку, — нам с вами придется пройти еще некоторые процедуры. Мы сделаем анализ ДНК, возьмем отпечатки пальцев… и тому подобное. Возможно, это займет около часа. Вам понятно?

— Да. Хорошо.

— После этого вас поместят в камеру до тех пор, пока не отведут к судье. — Он внимательно смотрит на нее.

Чего он ожидает? Чтоб она что-нибудь сказала?

— Но сначала я обязан зачитать вам обвинение.

Она снова не произносит ни слова.

Старший медлит, будто думает, что ему делать, но все-таки решается и лезет за своими очками в карман пиджака. Создается впечатление, что ему не хочется этим заниматься. Читает он медленно, чисто механически, словно в его руках инструкция к новой кухонной плите:

— Елена Сёдерберг, вы обвиняетесь в преднамеренном убийстве Луизы Андерсен согласно статье 237.

Елена смотрит ему в глаза. И это все? Это звучит как какая-то неважная ерунда. Преднамеренное убийство. Статья 237. Луиза Андерсен.

Остальные сотрудники участка, находящиеся вокруг нее, сидящие за столами, а также две женщины-полицейские с короткими стрижками, стоящие возле кофеварки, стараются делать вид, что они не слушают все это. Но в помещении стоит гробовая тишина. Все напряжены и внимательны. Зазвонил телефон, но никто не берет трубку — никто не хочет пропустить ни малейшего эпизода этого действа. Сейчас прямо перед ними создается история. Люди будут вспоминать об этом дне годами. Вечером, когда полицейские придут домой к своим семьям и сядут ужинать, они станут рассказывать о том, что здесь происходило. Дети будут слушать их с раскрытыми ртами, тараща глаза. Историю о падении могущественной семьи Сёдерберг. Об убийстве некой невинной Луизы Андерсен.

Елена смотрит в глаза молодому полицейскому, потом старшему. Она может сама закончить за них. Они это заслужили.

— Я признаю свою вину, — шепчет она, замечая, как из помещения выходит воздух, как время словно останавливается на месте. — Я убила Луизу Андерсен.

За две недели до этого

2

Луиза просыпается. Каждое утро она открывает глаза, чтобы увидеть одно и то же. Она все еще не может привыкнуть к этому, но не представляет, что могла бы теперь жить иначе. Море. Прямо рукой подать. Окно как иллюминатор — создается впечатление, что она на борту катера. Больше всего на свете она хотела бы жить на катере. Йоахим часто дразнит ее такой перспективой, но она только улыбается. Было бы странно, если бы она, страдающая от морской болезни, даже плывя на катере из Кристиансё в Борнхольм, — и вдруг решила бы жить среди волн. Кровать стоит так, чтобы первым, на что падает взгляд, когда утром открываешь глаза, было море. У Луизы всегда было ощущение, что по морю к ней придет кто-то, кто изменит ее жизнь. Это наверняка глупость, всего лишь ощущение. Но все же она нередко чувствует что-то такое.

Море сегодня спокойное, оно такого темно-синего цвета, каким бывает только в самый разгар лета. В небе нет ни облачка, на улице слышен шум голосов. Туристы уже встали и отправились гулять. Луиза видит женщину с детской коляской и пожилую пару, сидящую на скамейке. Она часто наблюдает за ними, они всегда там сидят. Двое из девяноста трех постоянных жителей этих островов. Будут ли они с Йоахимом когда-нибудь так же сидеть здесь? Эта романтическая мысль задерживается в голове Луизы лишь на несколько секунд. Пока ее не прогоняет какой-то высокий мужчина среднего возраста в костюме. Он наверняка не живет постоянно на острове — один из тысяч туристов, приезжающих сюда каждое лето. Мужчина стоит перед террасой кафе. Беспокойный, раздерганный, какой-то неуравновешенный, как будто что-то ищет. Или, может, он пьян? Луиза закрывает глаза, как вдруг ее внимание привлекает какой-то звук. Неужели это тот же звук, что разбудил ее? Тот, которого ей так не хватало?

Женщина отбрасывает одеяло в сторону и становится на пол. Ощущает нагретое солнцем дерево паркета под ногами. Выходит на цыпочках из спальни и направляется по коридору к закрытой двери. Некоторое время стоит не двигаясь и чувствует, как ее лицо расплывается в широкой улыбке. Вообще-то ее лицо уже отвыкло улыбаться. Он пишет. Йоахим пишет по-настоящему. И не так, с перебоями и разочарованием, как она часто замечала в последнее время. В такие дни отсюда, из-за двери, казалось, будто он сражается с клавиатурой, и когда он затем выходил, то был похож на человека, вернувшегося с войны: раскрасневшийся, вспотевший, с опухшим лицом. Сегодня звук был совершенно другим. Это был гармоничный стук пальцев, барабанящих по клавиатуре, — он ясно говорил о свободе и жажде творчества.

Луиза вспоминает, как они впервые встретились. Это одно из ее любимых воспоминаний. Когда еще Йоахим писал, когда весь мир был в его власти и когда он ворвался в ее жизнь. Он приходил почитать в переполненном кафе. Ей было почти сорок, а он был на десять лет старше и на десять сантиметров выше. Она помнит ту уверенность в себе, которая чувствовалась в нем, его густые седые волосы, то, как он смотрел на слушателей поверх своих дешевых очков, читая при этом книгу. Она увлеклась им, он захотел ее — в этом она нисколько не сомневалась. Ей казалось, он был слишком поспешным, и ей снова и снова так кажется, хотя она уже давно знает, что это скрывает совсем другие его стороны: уязвимость и неуверенность.

Она нажимает на ручку двери настолько беззвучно, насколько получается, и проскальзывает в кабинет. Он даже не оборачивается — продолжает писать. Чудесно, его нельзя останавливать. Так долго ему это давалось с трудом! Сначала он принялся было писать новый роман, но потом забуксовал. Раньше с ним такого не случалось: до этого он писал постоянно. Но здесь, на острове, так уже было несколько раз, и Луиза замечала его обеспокоенность. Это можно сравнить с импотенцией, объяснял он. Нет, это даже хуже. Тогда Луиза думала о том, что он, по крайней мере, не стал импотентом. Но она еще не знала, насколько это хуже.

Пока он боролся с этим, у Луизы начались проблемы в кафе. Она недооценила, сколько хлопот оно ей доставит. Ведь она уже стала там не нанятой сотрудницей, обязанной просто вписаться в устоявшуюся, созданную кем-то систему. Нет, теперь ей пришлось учиться всему с самого начала и даже научиться быть чьим-то начальником, хотя ей казалось совершенно естественным быть тем, кем ее назначили.

Но вот наконец-то ее жизнь стала более спокойной. В немалой степени этому способствовало появление в кафе Лины. Она была бесценным сокровищем: старательная, амбициозная и ответственная. Именно благодаря ей Луиза могла позволить себе этот выходной день. Сегодня она будет наслаждаться тем, что Йоахим снова с ней.

Он прекращает печатать, поворачивается и смотрит на нее поверх очков, как он всегда делает во время перерыва.

— Я помешала? — улыбается Луиза. — Я не нарочно.

Йоахим встает. Два шага, и вот он уже рядом с ней. Какой-то миг он стоит и смотрит на нее, потом его руки легко обнимают ее бедра. Он целует ее. Одна рука скользит по ней от бедра до шеи, а затем уже не просто касается, а прижимает ее к себе. Вот он прислоняет ее к стене и стаскивает через голову ее ночнушку. Она спускает трусики и остается голой. Одной рукой он расстегивает пуговицы на брюках, а другой по-прежнему обнимает ее за шею и целует. Он входит в нее. Ее тело чувствует его желание, как и взгляд, прикованный к ее лицу, — кожа принимает все это и впитывает в себя. Этот взгляд вселяет в нее жизнь.

На какое-то мгновение она существует только в этом взгляде. В том, что он видит. Она зажмуривает глаза и слышит, как его стоны становятся все более громкими и хриплыми, — до конца. Она держит его за ягодицы и чувствует, как они напрягаются, а потом расслабляются.

Она слышит, видит и ощущает его. Но из какого-то далекого места, находящегося где-то в глубине, внутри нее. Места, из которого трудно вернуться.

Вернуться. Он обнимает ее.

— Я пойду в уборную, — шепчет она.

Он усмехается, быстро целует ее в лоб. Она его хорошо знает: теперь ему хочется только продолжить работать.

Луиза снова выходит в прихожую и слышит крик Лины из кухни: нет ли у них сегодня новой сезонной работницы по имени Елена?

— А что там?

— Бьёрк не пришла. А там, на улице, какой-то человек спрашивает Елену.

* * *

Переодеваясь, Луиза ругает саму себя. Нужно уволить Бьёрк: она не справляется со своими обязанностями, а теперь еще и испортит Луизе выходной. Можно посочувствовать и Лине, которая с удовольствием сходила бы в коптильню за селедкой да пофлиртовала бы с сезонными рабочими, приехавшими с материка, или просто зависла бы в «Фейсбуке», попивая кофе, — все это невозможно делать, когда шеф на месте.

Но Луизу выводит из себя не только мысль о неудавшемся выходном. Она просто не в состоянии идти в это душное кафе, накрывать столики, ставить новые стеариновые свечи в светильники, в общем, выполнять всю ту нудную рутинную работу, которую они каждый раз делают перед открытием.

На улице уже совсем тепло. Луиза стоит на маленькой, хорошо обустроенной кухне и перемешивает рыбный фарш. Свежий мелко нарезанный фенхель лежит рядом. Не хватает только пряностей — их надо взять из банок на террасе. Эстрагон, укроп, кервель и петрушка. Этим рецептом она пользуется уже давно и довела его до совершенства, он стал одним из фирменных блюд кафе. Пожалуй, свой выходной она окончательно испортила. И все же следует признать, она любит работать здесь, на кухне. Ей действительно нравится ходить в коптильню и стоять перед плитой до появления туристов. Ленивая муха жужжит у приоткрытого окна над мойкой. Луиза вытирает пот со лба и руки о передник и идет прогонять муху. Мимоходом смотрит на свое отражение в оконном стекле. Ее светлые волосы туго собраны вверху: она требует этого ото всех девушек на своей кухне. Легкий ветерок овевает Луизу, когда она стоит перед открытым окном и наблюдает за мухой, переставшей жужжать, как только открылось окно: та садится на подоконник, взмахивает крыльями вверх-вниз, но не улетает.

Когда-то она тоже стояла здесь, у выхода. Перед ней в то время были открыты все двери. Она могла сделать что угодно, поехать куда угодно. Могла все то, о чем теперь думает. Было ли это совпадением, или просто судьба решила так, чтобы она осталась здесь? Луиза не знает, почему так сложилось, но не перестает удивляться тому, что все произошло именно так. Это было объявление в порту Рённе. Она только что приехала, и ей просто хотелось попробовать чего-нибудь совершенно нового, что было бы не слишком обременительным. «В маленькое, уютное и раскрученное кафе на Кристиансё приглашаются сезонные работники: исполнительные и надежные, с хорошим чувством юмора, настроенные тепло обслуживать клиента и не страдающие повышенной раздражительностью после долгого нахождения в замкнутом пространстве». Так было написано в том объявлении. Луиза до сих пор помнит этот текст и пишет то же самое, когда дает собственные объявления для поиска сотрудников. Тогда она искала подработку и не сильно задумывалась над этим. Думала лишь о том, что это будет неплохая кратковременная работа, до тех пор, пока она не найдет то, что ей по душе. Но задержалась здесь, и временная работа незаметно для нее стала постоянной. If it works, why fix it? Это сказал Том Джонс в интервью одному журналисту, когда тот спросил его, как он может петь одни и те же песни снова и снова. Зачем что-то чинить, если оно и так работает?

— Я уже накрыла столы. Открывать кафе?

Луиза смотрит на часы. Лина справилась немного раньше.

— Через десять минут. Пока нарежь салаты.

Они работают молча. Так бывает, когда люди хорошо притерлись друг к другу — как она привыкла работать с Беатой, бывшей хозяйкой. Луиза ничего не знала о том, как вести дела в кафе. Она чувствовала себя полной неумехой вначале и задавала кучу вопросов обо всем. К счастью, Беата всегда была готова отвечать на них, и вскоре у Луизы стало появляться все больше обязанностей. Она не планировала становиться владелицей кафе, но Беата рассмотрела в помощнице нечто такое, чего та сама в себе не замечала. Способности руководителя? Талант к предпринимательству? Беата жила недалеко от Гудйема на Борнхольме, в доме, где провела детство. Ее квартира над кафе оставалась пустой. В течение всего лета Луиза жила у Беаты и платила за комнату довольно много. По окончании туристического сезона та предложила переехать в квартиру над кафе и стать постоянным сотрудником. Так единственная из четырех летних работников кафе она стала работать круглый год. И осталась здесь. Хотя квартира была маленькой, Луизе она сразу понравилась. И плата за проживание оказалась умеренной.

В первый год ей непросто было привыкнуть к осени и зиме. Темнота, стужа, иное течение времени… даже море пахло иначе. Да и постоянные жители острова Кристиансё и его меньшего собрата Фредериксё совершенно не были похожи на тех, кого она обслуживала летом. Теперь у них было больше свободного времени, и они проводили его по-другому. Некоторые посетители только тем и занимались, что сидели да медитировали над чашечкой кофе или газетой. Островитяне не платят почти никаких налогов — Луиза поняла это, когда впервые взяла в руки расчетный листок своей зарплаты: ей выдали почти все. Привычный для всех 30 %-ный коммунальный налог, оказывается, не применяется к жителям островов, поскольку они не относятся ни к какой коммуне.

К тому времени Луиза узнала, что эти острова как историческая часть системы обороны Дании подчиняются непосредственно Министерству обороны. И они должны быть заселены, иначе возникает опасность, что их захватят русские, — таковы международные правила. Так что требовалось привлечь сюда как можно больше своих, чтобы держать русских подальше. Поэтому по датскому закону те, кто хотел иметь здесь участок земли, должны были здесь жить. И поэтому же население на маленьких чудесных островках Луизы освободили от налогов.

— Он стучится в дверь. — Голос Лины нарушил ход мыслей Луизы.

— Кто?

— Тот человек, который спрашивал о Елене. Впустить его? Мы можем открывать кафе?

3

Белые столы блестят на солнце до тех пор, пока Луиза не накрывает их скатертями. Ей нравятся эти греческие цвета — темно-синий и белый — в сочетании с большими красными глиняными горшками для пряностей местного производства, которые стоят как забор, ограждающий кафе от улицы. Как раз сейчас цветет майоран, и от него исходит аромат Италии — она ставит маленькие отростки в рюмки на всех столиках. Никаких цветов, только пряности. Летом терраса становится главной частью кафе. Улица переполнена обгоревшими туристами, постоянно недооценивающими силу солнечных лучей на маленьких островах. Это как-то связано с морем и отражением от него солнечного света, но Луиза толком не может этого понять. Самой ей достаточно немного масла для загара с невысоким УФ-индексом, иногда даже и осенью. Она смотрит вверх, а в это время мужчина кричит:

— Елена!

Крик раздается совсем рядом с террасой.

Луиза окидывает его поспешным взглядом. Только сейчас она его по-настоящему рассмотрела. Это интересный темноволосый мужчина в дорогом светлом, отлично сидящем на нем костюме.

Она возвращается, идет внутрь и улыбается Йоахиму. Тот уже спустился и теперь сидит за столом и завтракает, а перед ним лежит ворох бумаг.

— Я хочу тебе кое-что рассказать, — говорит он. — У тебя есть время? Ты уже открываешь?

— Через пять минут.

— Так вот. Новый роман будет называться «Выход». И начинается он так…

Йоахим принимается рыться в своем ворохе, который кажется необъятным, — но это хорошая примета. Когда Йоахим пишет, он пишет быстро и много. Он откашливается и начинает читать:

— «Она вспоминает большую собаку, которая стояла в самом начале крутого подъема, ведущего к школе. Каждое утро она боялась, что собака ждала именно ее. Другие дети не так боялись пса, как она: он ведь только лаял на них. И в возрасте всего лишь шести лет она уже придумала первую в своей жизни стратегию выживания. Стратегию, которая впоследствии ей пригодится…» — Йоахим посмотрел поверх очков.

— Что дальше? Что она стала делать?

— «Она нагнулась очень медленно, ни на миг не отводя взгляда от собаки. Потом подняла камень, самый большой, какой только смогла найти, и двинулась вперед, навстречу зверю. Уверенно подняла руку с камнем над головой, по-прежнему не отводя взгляда от собаки…» — Йоахим остановился. — Это самое начало книги.

— О чем она?

— О женщине и ее любви к мужчине, который так и не стал ее.

— Но у этого романа хоть хороший конец?

— Нет, конечно, — улыбается он. — Большая любовь добром не заканчивается. — Он перехватывает ее взгляд и поспешно добавляет: — В литературе.

Он еще что-то говорит, но она снова слышит, как тот странный мужчина зовет и громко стучит в оконное стекло.

— Елена!

Снова и снова. Она с любопытством выглядывает на улицу: он стоит там, у двери, и стучит в окошко.

— Это какой-то швед?

— Да не похоже.

Луиза пытается представить себе этого мужчину. Он не похож на тех, что имеют обыкновение устраивать беспорядки на улице: на пьяного не смахивает, умыт, побрит, прилично выглядит. А в окно стучит все сильнее и сильнее.

— Пойду поговорю с ним. — Йоахим поднимается, проходит через безлюдное кафе и отпирает дверь.

— Елена, — повторяет мужчина и проходит мимо него.

— Эй! — Йоахим пытается задержать его, но тот идет слишком быстро.

До Луизы доходит, что он идет именно в ее сторону, смотрит прямо на нее и зовет:

— Елена! Это же я!

Он высокий и широкоплечий, настоящий красавец, оценивает Луиза. У него густые блестящие волосы, а челка падает прямо на глаза, не закрывая, а, наоборот, оттеняя их. Зеленые глаза. Светло-зеленые глаза, которые смотрят прямо на нее.

— Елена! — Голос мужчины становится тише.

Тяжело дыша и явно волнуясь, он останавливается прямо перед Луизой.

Йоахим все-таки догоняет его:

— Боюсь, друг мой, вы обознались.

Йоахим говорит своим обычным уверенным, даже авторитарным голосом. Его трудно не заметить: как правило, все слушают, когда он вступает в разговор. Но мужчина совершенно игнорирует его и делает еще шаг к ней.

— Елена, это же я!

Йоахим становится между ними, и теперь мужчина должен оттолкнуть его, чтобы идти дальше. Толчок не сильный — просто легкое движение руки, — но Йоахим чуть не теряет равновесие. Стул переворачивается, кофейная чашка падает на пол — звон, разлетающиеся осколки.

Лина подбегает к Йоахиму и пытается поддержать его. Луиза в смятении — она не понимает, что происходит.

— Елена.

Луиза отступает. И тут мужчина бросается к ней и хватает ее за левую руку.

— Не трогайте меня.

— Ты что, не узнаешь меня? Это же я, Эдмунд. Что с тобой?

— Да отпустите же! — Луиза повышает голос.

Йоахим подходит вплотную и крепко хватает человека, назвавшего себя Эдмундом:

— Ну, довольно! Отпустите ее.

Но тот только принимается кричать еще громче, и в его голосе появляется что-то новое, чего Луиза вначале не слышала. Отчаяние? Возмущение?

Не видно, чтобы мужчина сердился, был опасным, — он скорее жалок. Не отводит взгляда от Луизы и смотрит только на нее. И глаза полны слез.

— Елена! — Он раз за разом повторяет это имя. — Ты же моя жена, Елена. Моя жена!

— Ты совсем свихнулся. — Йоахим тащит мужчину к двери, пытаясь вытолкать на улицу. — Лина, беги в табачную лавку за подмогой!

— Это же я, твой муж. Ты меня так и не узнала? Елена…

Его последние слова поразили ее: они летят, словно какой-то реальный предмет, от которого ей приходится уворачиваться. И она начинает терять равновесие.

4

Йоахим до сих пор не видел Луизу настолько потрясенной. Он пытается удержать ее на ногах.

— С тобой все в порядке?

Она никак не реагирует.

За их спинами один из крепких парней из табачной лавки кричит:

— Успокойся! Ты же видишь, она не узнает тебя!

На острове нет полиции, поэтому, когда назревает скандал, все находящиеся рядом должны помогать.

Йоахим оборачивается и смотрит на эту сумятицу, на этого вспотевшего парня, который, по его мнению, вопит слишком громко.

Однако резкий окрик действует. Мужчина будто бы совершенно успокаивается, но взгляд его нервно блуждает: такое впечатление, что он только сейчас заметил, какой кавардак устроил. Вокруг собираются глазеющие туристы, а его самого крепко держат четверо мужчин.

— Не следует его отпускать, — заявляет один из старших, исходя из своего опыта. — Раз человек напился, то надо держать его, пока не приедет полиция из Рённе.

Внимание Йоахима снова обращено к Луизе. Совсем ненадолго… Непросто это признать, но это длилось совсем недолго, когда Йоахим смотрел, как мужчина заходит в кафе, как он раздумывал, узнает ли она его. Йоахим пытается поддержать Луизу.

— Ситуация под контролем. Все уже нормально. — Он подхватывает Луизу под руку.

— Что ему нужно?

— Он нездоров. Скоро успокоится.

— Я не хочу, чтобы он был здесь…

— Мы выведем его на улицу, он постепенно образумится и уйдет отсюда.

— Я только хочу, чтобы его здесь не было… Сейчас же…

Отчего ее голос стал таким пронзительным? Отчего она так дрожит? Он никогда раньше ее такой не видел — и ошеломлен ее реакцией.

Луиза. Его прекрасная дама. Она ведь всегда хотела быть частью его — частью, которая даже не понимает, как она его выбрала. Он знает, что многие женщины без ума от него, но не может воспринимать их всерьез, как, впрочем, и самого себя. Даже мысль о том, что ему следует быть особенно глубокой и чувственной натурой, чтобы писать, кажется смешной. Люди воспринимают его как какого-то оракула. Луиза не такая: она не воспринимает его так серьезно. Не робеет перед ним. Но вот только она испугалась того человека, которого сейчас крепко держат соседи, или, по меньшей мере, утратила уверенность в себе — это хорошо заметно.

Мужчина сопротивляется все сильнее. Он не согласен, чтобы его так держали, и прилагает все силы, чтобы вырваться. Начинает кричать. Если бы только они могли сделать так, чтобы он заткнулся! Он явно силен, у него хорошая физическая подготовка. Один из мужчин, державших его, навалился всем своим весом ему на спину, чтобы он не высвободил руки. Он стягивает с себя ремень и связывает им запястья пленника.

— Я уже позвонила, — говорит Лина, стоя за барной стойкой. Судя по позе и выражению лица, она готова забаррикадироваться на кухне и держать оборону, если это понадобится.

Полиция скоро будет здесь. Йоахим вздыхает. Может быть, это слишком крутая мера. А с другой стороны, вероятно, они знают, к кому направить этого человека, кто может ему помочь. Он теперь не вырывается, и его глаза уже не так широко раскрыты — они просто грустные, отрешенные. Но он не отводит взгляда от Луизы, а это ей очень неприятно. Да и Йоахиму тоже. Полиция уже должна быть на пути из Рённе. У них быстрый катер, быстрее, чем паром. Но все же придется подождать. Соседи должны пока удержать буяна, попытаться вернуть его к здравому смыслу. Но Луизе больше не следует терпеть все это.

— Лина, ты побудешь здесь и подождешь, пока приедет полиция? Я отведу Луизу на кухню, ей нужно немного успокоиться.

Луиза вздрагивает так, будто его слова разбудили ее.

— Нет! Здесь я за все несу ответственность, и я никуда не пойду, пока здесь все не выяснится.

— Луиза, пойдем. — Йоахим пытается потихоньку отвести ее на кухню, но она противится.

— Это мое кафе, и я должна быть здесь. — Она уже внешне спокойна.

Йоахим понимает, что происходит внутри нее. Она пытается оценить обстановку, определить, что требуется от нее. Вот справляется со ступором, освобождается от его рук, выпрямляется, делает глубокий вдох и снова становится сама собой. Спокойная, решительная, начинает наводить порядок:

— Проведите его, пожалуйста, на кухню. Дайте ему что-нибудь попить. У вас есть время побыть здесь с ним?

— Разумеется, — отвечает самый старший из табачной лавки, выпрямляясь.

Йоахим замечает, как он сияет от гордости: ему удалось вовремя вмешаться, он спас фру Луизу от нападения этого психопата. Тот вроде уже смирился совершенно со всем: с восхищением смотрит на Луизу, совершенно не сопротивляется ее приказам и позволяет вывести себя отсюда. А Луиза теперь не обращает на него внимания и занимается посетителями кафе. Посетители прибывают: на острове больше некуда пойти, если хочешь утолить голод. Йоахим восхищается своей женщиной. Теперь он любит ее еще сильнее.

— Я очень сожалею о том, что произошло. — Ее голос излучает гостеприимство. — Пока вы посидите, мы быстренько наведем порядок.

Йоахим прохаживается между кафе и кухней не в состоянии найти себе ни места, ни дела. Наконец появляются двое полицейских. Один из них, парень спортивного вида, сразу не понравился Йоахиму: он наголо обрит, имеет татуировки и похож на человека, который может легко оказаться не в ладах с законом. Второй полицейский оказался более симпатичным. Они подают руки и представляются. Йоахим не разобрал имени старшего. Что-то вроде Кофоэд? Таких имен на острове немало.

— Это здесь, — говорит Йоахим и жестом приглашает их идти за собой.

Полисмены немного удивлены спокойствию в кафе: пока работы для полиции здесь не видно.

— Это не совсем то впечатление об обстановке, которое у нас сложилось, когда нам позвонили, — говорит младший.

— Я понимаю. Нам помогли справиться соседи, — отвечает Йоахим, виновато жестикулируя и глядя на женщину, которая им позвонила. — Это Лина. Возможно, она немного преувеличила, вызывая вас.

— И как теперь?

— Теперь этот человек успокоился. Но все же он немного не в себе. Должно быть, пьяный или больной.

— Что ему было нужно? Может, он был чем-то недоволен? Счетом или обслуживанием?

— Нет. Он только зашел в кафе и перепутал мою любимую со своей женой: звал ее, кричал, хватал за руку…

Йоахим приглашает полицейских на кухню, показывает в сторону сидящего на табурете мужчины и осматривается в поисках Луизы.

— А где она?

Лина кивает на дверь, ведущую к запасной лестнице:

— Вероятно, поднялась на минутку за чем-нибудь наверх.

Йоахим поспешно поворачивается к полицейским:

— Пойду скажу ей, что вы уже приехали.

* * *

Луиза сидит на кровати, согнув ноги в коленях и обхватив их руками. Уткнувшись подбородком в колени, она выглядывает в свой любимый иллюминатор. И ее опять всю трясет. Йоахим садится рядом, обнимает ее за плечи. Она кладет голову ему на грудь, по ее щекам текут слезы.

— Я так испугалась…

— Я тебя понимаю, но все уже позади.

— Все, что он сказал, было так неожиданно…

— Он уже успокоился, да и полиция приехала. Они заберут его с собой и окажут ему помощь.

— Должно быть, у него не все в порядке с головой.

— Может быть, что-то не так с препаратом, который он принимает? Я слышал, что такое может произойти, если больные забывают принять свое лекарство или принимают не то, что им прописано. Пойдем-ка вниз, полицейским хотелось бы поговорить с тобой, прежде чем увезти его с собой.

Луиза кивает, вытирает слезы и поднимается с кровати. По ней едва заметно, что она недавно плакала. Все-таки она чертовски красивая и такая элегантная… особенно по сравнению с ним. Может быть, именно из-за нее он не мог взять себя по-настоящему в руки и начать работать. Мысль об этом часто появлялась у Йоахима в голове: писатель не должен жить в тепличных условиях. Да, это всего лишь клише, но, вполне возможно, оно правильное. Хемингуэй, Бликсен… все великие. Неразделенная любовь — единственное, что дает силы писателю. Когда ему было очень плохо, когда он был не в состоянии написать ни единой строчки, он даже задумывался над тем, чтобы отказаться от своего счастья с Луизой… Йоахим гонит прочь эту мысль. Это какой-то вздор. Само собой разумеется, человек может писать, даже если он живет с любимой женщиной.

На кухне по-прежнему спокойно. Один из полицейских разговаривает по телефону, держа что-то в руке. Фотографию? Второй тихо о чем-то спрашивает задержанного, а тот спокойно и понимающе отвечает на его вопросы. Трудно разобрать, о чем они говорят, но все происходит далеко не так, как Йоахим представлял. Луиза тоже стоит рядом и настороженно смотрит на них.

— Что здесь происходит?

— Мы все же должны попросить вас поехать с нами в наш участок в Рённе. Есть еще кое-что, что мы должны выяснить.

— Что значит выяснить? — Йоахим делает шаг вперед.

— Мы просто должны обсудить все подробно и спокойно.

— Что обсудить?

— На всякий случай. Мы должны сесть и разложить по порядку все детали этой истории.

Йоахим смотрит на Луизу, угрюмо стоящую рядом: она отрицательно качает головой. Но достаточно лишь взглянуть на полицейских, чтобы понять, что они настроены серьезно и возражать им бесполезно. Йоахим вздыхает и снова смотрит на Луизу. Отводит ее в угол кухни, а в это время мужчина все глядит на нее тоскливым взглядом. Все это раздражает. Независимо от того, что у него за заболевание.

— Мы обязаны поехать с ними, — шепчет ей Йоахим.

— Но почему?

— Я и сам не знаю. — Он пожимает плечами. — Это неважно. Возможно, нужно лишь составить протокол.

— Да почему этого обознавшегося человека нужно воспринимать серьезно? Почему я должна потерять из-за него еще больше времени?

— Пойдем же, Луиза. Никакие возражения не помогут. Это не окажется слишком долго. Потом мы вернемся, а пока Лина с помощницей будут работать здесь.

— Мария.

— Что?

— Ее зовут Мария. Черт возьми, Йоахим, ты никогда не слушаешь того, что тебе говорят?

— Прости. Ну, разумеется, Мария.

Луиза пожимает плечами и устало осматривается, но кивает и надевает жакет. И в этот момент он чувствует. Как раз тогда, когда она уже направляется к двери. В ней что-то меняется. Вот только он не может понять, что именно.

5

Чего она так испугалась? Луиза рассматривает нарушителя своего спокойствия, наблюдает, как ему помогают выйти из полицейского катера. Теперь она видит в нем всего лишь смущенного беднягу, окруженного толпой радостных туристов в порту Гудйема.

Автомобиль Йоахима стоит недалеко от порта, в арендуемом ими гараже. Йоахим распахивает двери, и слышно, как визжат петли. Луиза ждет снаружи, пока он выезжает оттуда задним ходом. Старенький оранжевый «вольво», который он никогда не моет и не чистит внутри. Луизе безразлично. Она редко ездит в Борнхольм: необходимые товары она заказывает по вечерам, и их привозят на следующее утро одиннадцатичасовым катером. Это у Йоахима время от времени возникает необходимость съездить на Борнхольм или на континент, на чтения. Тогда он отправляется в Рённе паромом, а потом разъезжает на своем «вольво» проселочными дорогами. Небольшие городки, библиотеки, читательские клубы, объединения любителей книги. Но она не может припомнить точно, когда это было — он давно не уезжал.

Йоахим открывает Луизе дверцу, и она садится в автомобиль. Ей приходится буквально заставлять свое тело совершать каждое движение — это сегодня так трудно! При дневном свете на окнах особенно заметна пыль. Йоахим пытается счистить ее специальной жидкостью для мытья окон, но ее осталось в бутылке лишь несколько капель. Пыль только размазалась по стеклам, и они выглядят еще хуже, чем раньше. Луиза замечает его раздражение. В этом он весь: никакой практической жилки. Ни в ведении хозяйства, ни в уборке, ни в приготовлении пищи… у него даже заканчивается жидкость для мытья окон.

— Это действительно необходимо? — резко спрашивает Луиза, не ожидая никакого ответа.

— Это чертовски неприятно, но… — Он что-то мямлит о том, что никогда еще не бывал в полицейском участке и, возможно, это будет полезно для его книги.

— А ты не мог найти картинку с участком в интернете, и мы бы тогда смогли обойтись без этого визита?

— Интернет для писателя не годится. — И он начинает рассуждать о каких-то характерных черточках, о том, что рассказ, как и дьявол, должен раскрываться в деталях.

Но она его не слышит и рассматривает пейзаж: ничего другого кроме движущихся красок. Как долго она, собственно говоря, не была на Борнхольме? Спокойная жизнь на Кристиансё ей полностью подходит. Это для нее — мини-вселенная, в которой есть все. Она делает глубокий вдох и пытается расслабиться. Пусть все пройдет. Все ее тело напряжено с того самого момента, когда этот странный мужчина ворвался к ней в кафе. Почему это оказывает на нее такое сильное воздействие?

Когда они подъезжают к полицейскому участку, Йоахим паркуется перед этим мрачным двухэтажным домом. Самое безобразное место на Борнхольме, по мнению Луизы. Здание почти полностью скрывают вьющиеся растения, напоминающие плющ. Но они только пытаются скрыть правду: в этом месте живет не красота, а, наоборот, уродство, насилие, пьянство, несчастные случаи и проблемы. Полицейский автомобиль уже стоит на парковке. Луиза с Йоахимом продолжают сидеть в своем «вольво», пока полицейские заходят в участок с задержанным мужчиной. Йоахим кладет руку ей на бедро и слегка сжимает:

— Это ненадолго.

* * *

Зайдя внутрь, они оказываются перед длинной неудобной стойкой, за которой стоит молодой человек, почти мальчик, явно перестаравшийся с гелем для волос. Он вопросительно смотрит, но, прежде чем они успевают что-то сказать, навстречу им выходят двое полицейских. Один из них — молодой, приезжавший за задержанным, — представляется снова, будто они страдают старческой забывчивостью. Но Йоахим помнит: его зовут Мортен Раск. Второй полицейский — низенькая женщина с совершенно гладкими коричневыми волосами, связанными в пучок, и таким кривым носом, что не пялиться на него просто невозможно. Она протягивает руку и сначала приветствует Йоахима, а затем Луизу.

— Ибен, — представляется она и продолжает: — Для начала мы бы хотели поговорить с каждым из вас отдельно. Поэтому прошу вас следовать за мной.

Йоахим быстро глянул на Луизу.

— Я останусь с ней.

— Мой коллега займется фру, пока мы будем беседовать.

— Иди, — вздыхает Луиза. — Давай уже потерпим, чтобы скорее вернуться домой.

Женщина-полицейский стоит в коридоре и ждет, открыв дверь и ожидающе поглядывая на него. Йоахим пожимает плечами, поглаживает Луизу по руке и улыбается ей. Потом поворачивается и уходит. Дверь за ними закрывается, и перед Луизой остается пустой коридор. Шесть дверей, по три с каждой стороны, сосчитала она. Интересно знать, за которой из них окажется она сама. Вот энергичной, пружинистой походкой идет Мортен. Останавливается перед одной из дверей, где крупными яркими буквами написано: «Кабинет для допросов № 2». Для допросов. Такое жесткое слово. Но наверняка это всего лишь свободное помещение. А тот странный мужчина, вероятно, сидит в «Кабинете для допросов № 1»?

Она заходит за Мортеном в помещение — оно просторнее, чем она предполагала. В нем два больших окна с широкими подоконниками. Видимо, помещение выходит на северную сторону, и поэтому там не очень-то светло. Посреди кабинета стоит стол с двумя стульями с каждой стороны. А больше здесь ничего нет. Мортен Раск отставляет стул с одной стороны стола и приглашает ее сесть, а сам он располагается с противоположной стороны стола прямо перед ней.

Он кладет на стол перед Луизой фотографию. Лето. На террасе перед роскошным белым домом собралась семья. На столе стоят флажки: похоже, это чей-то день рождения. Посредине сидит пожилая элегантная женщина с маленькой светловолосой девочкой на коленях. Обе они улыбаются фотографу. Рядом сидит темноволосый мальчик чуть постарше, отвернувшийся в другую сторону. Сзади к ним подходит женщина с подносом, на котором стоят фарфоровые чашки, составленные одна на одну, серебристый кофейник и молочник. Рисунок на фарфоре виден четко, до мельчайших деталей: и волнистые бороздки, и нежно-голубой цветочный орнамент. Заметны ухоженные руки женщины. Взгляд Луизы задержался на кольце с большим камнем (бирюза?) и еще одном узком золотом кольце под ним. Она рассматривает всю женщину целиком. У нее уложены волосы, на ней летнее платье цвета слоновой кости, прошитое золотыми нитками. На платье тонкие ремешки, опоясывающие, но не стягивающие фигуру.

— Вы можете рассказать, кто изображен на этом снимке?

— Я не знаю этих людей.

— А эту женщину вы тоже не узнаете? — Полицейский ведет указательным пальцем над фотографией, останавливаясь на даме с подносом.

Стройная женщина с красивыми формами, светловолосая, голубоглазая с полными губами? Смотреть на нее Луизе тяжело. Трудно сосредоточиться. Она пытается понять: почему же ей так сложно на нее смотреть?

— Я раньше никого из них не видела.

— Вы же прекрасно замечаете сходство?

— Возможно.

— Это вы?

— Нет, я раньше никого из них не видела, я же говорила вам. Мне не знакомо это место, и я никогда прежде не видела этот дом.

— Но ведь вы же похожи друг на друга?

— Да, вполне возможно.

— Откуда такое сходство?

— Понятия не имею.

— У вас есть сестра-близнец?

— У меня нет ни братьев, ни сестер.

— Хорошо. Единокровная сестра?

— Никаких братьев и сестер, я же вам уже сказала.

— Вы уверены?

— Что вы хотите этим сказать? Конечно, я уверена.

Полицейский откидывается на спинку стула, закладывает руки за голову и внимательно смотрит на нее. От его пристального взгляда Луизе становится не по себе.

— Сколько вам лет, фру Луиза?

— Сорок один.

— Значит, вы родились в…

— Семьдесят четвертом.

Он распрямляется, закидывает ногу на ногу:

— Расскажите мне что-нибудь о своей семье.

— Зачем?

Он опять указывает на женщину на фотографии, и на этот раз его палец не зависает, а тыкает прямо в нее. От этого Луизе становится не по себе, и она не может понять, что же, собственно, с ней происходит.

— Женщину зовут Елена Сёдерберг. Это вы?

— Нет, я же уже говорила.

— Тогда расскажите мне, кто вы.

— Я — Луиза Андерсен, вы ведь это уже знаете. А в чем дело?

— Кто ваш отец, Луиза? Почему вы так уверены, что у вас нет сестры? Единокровной сестры, с которой вы не знакомы, — откуда вы это знаете?

— В чем, собственно, дело? Почему вы говорите со мной так, словно в чем-то меня подозреваете?

— Почему вы не хотите рассказать мне о своей семье?

Луиза хватает ртом воздух, все завертелось у нее перед глазами, ей становится тошно. Проклятая головная боль. Когда это началось? Сегодня утром? Или со вчерашнего дня?

— Хорошо, давайте зайдем с другой стороны. Вы приехали на остров три года тому назад. Расскажите мне, что вы делали до этого?

— Ничего особенного. Я путешествовала, — отвечает Луиза.

Снова у нее болит голова, теперь где-то спереди. Возможно, она заболевает?

— Путешествовали?

— Да, путешествовала, — говорит она раздраженно.

— Чем вы занимались?

— Я… да ничем особенным. Работала в различных кафе, переезжала из города в город, — повторяет Луиза. — Я не слишком хорошо помню свои путешествия, да и детский дом тоже.

Ей пришлось забыть все это, когда она приехала на остров, — чтобы жить настоящим. Это ведь не запрещено.

— Луиза?

— Да?

— Вы можете назвать мне какое-нибудь место, где вы раньше работали? Тогда, возможно, я смогу связаться с ними…

Полицейский роется в своих бумагах, его голос куда-то пропадает; Луиза уже не в состоянии воспринимать этот голос. Как и сухие звуки листаемых документов, которые шелестят друг о друга, переворачиваемые шершавой кожей на его указательном пальце. Она смотрит на этот палец, как загипнотизированная, ей становится тошно, глаза закрываются. Все помещение раскачивается, двигается, как при поездке из Кристиансё в Гудйем, она все еще чувствует, как катер качается у нее под ногами. Темнота. Она снова поспешно открывает глаза. Ей не хочется, чтобы ее затянуло туда. А Мортен все листает, на лбу у него появилась морщина. Что он там выискивает? По крайней мере, он больше не глядит на нее обвиняюще. Она снова пристально рассматривает женщину в светлом летнем платье, дом, пожилую женщину, детей. И опять ничего не узнает.

6

Сначала в свой кабинет заходит полицейская. Это вытянутое помещение с письменным столом и креслом на колесиках, расположенными в самом его конце. У стены, напротив двери, стоит маленький круглый журнальный столик и два деревянных стула с красной обивкой. На столе виднеется большая табличка с надписью. Ибен Х. Хансен. Йоахим садится на один из стульев. Что может означать эта «Х»? Еще раз Хансен? Йоахим представляет себе это имя так: Ибен Хансен Хансен. Воображение уже работает дальше, как обычно: он представляет себе, что у обоих родителей была фамилия Хансен, но они не смогли прийти к согласию, чью фамилию должна взять их дочь Ибен. Смешная история. Он пытается сосредоточиться на событиях, происходящих в настоящий момент. Стул, на котором он сейчас сидит, жесткий, хотя и обит тканью, и неудобный. Ибен Хансен Хансен поворачивает свое кресло на колесиках и усаживается в него. Она сидит, широко расставив ноги, упираясь локтями в колени и нагнувшись к нему с дружелюбным выражением лица.

— У нас есть к вам несколько вопросов относительно вас и Луизы.

Йоахим выжидающе кивает.

— Эдмунд Сёдерберг.

— Кто?

— Человека, пришедшего к вашей любимой, зовут Эдмунд Сёдерберг. Он директор «Сёдерберг Шиппинг», крупной судоходной компании в Силькеборге. Вы наверняка слышали о ней?

— Разумеется. — Йоахим откидывается назад и ощущает жесткую спинку стула.

Он удивлен и не может этого скрыть. Семья Сёдерберг — одна из известнейших и богатейших семей в стране.

— Мне нужно знать, где вы познакомились с фру Луизой.

— А какое отношение она имеет к «Сёдерберг Шиппинг»?

— Давайте сначала займемся моими вопросами, — решительно заявляет полицейская. — Итак, как долго вы знакомы с Луизой?

Йоахим делает глубокий вдох, хочет было снова запротестовать, но осознает, что это бесполезно.

— Я познакомился с ней примерно два с половиной года назад, — отвечает он, поднимая руки в знак согласия, и все же не выдерживает: — Это совершенно смехотворно. Это что, допрос?

— Так вы не можете вспомнить, когда вы встретились с ней? — спрашивает раздраженная женщина.

— Подождите, черт побери! Я как раз вспоминаю, когда я с ней встретился… Это было сразу после… дайте подумать; да, это было в марте, а сейчас у нас что, июль?

Ну вот, два года и четыре месяца?

Ибен все время кивает, не проявляя никаких эмоций. Йоахим терпеть не может разговаривать с такими людьми. Людьми, которые совершенно не эмоциональны. Он садится так же, как она, широко расставив ноги и упираясь локтями в колени, и копирует ее интонации.

— Я встретился с Луизой во время своих чтений, в том самом кафе, которое ей сейчас принадлежит. Я уже тогда понял, что в ней есть что-то особенное, и да… с того дня мы больше не расставались друг с другом. Я переехал к ней практически сразу. Это все?

— Где вы жили в то время?

— В пансионе, если вам это нужно знать.

— В пансионе?

— Да, я как раз развелся.

Йоахим внимательно рассматривает Ибен Хансен Хансен, ее толстое обручальное кольцо: оно такого размера, что больше похоже на гайку. Может, ей тоже нужно поскорее развестись?

— Вы, наверное, знаете, как это бывает… Когда человеку нужно просто уехать? — говорит Йоахим, понимая, что ведет себя несколько по-детски. Но именно такую реакцию полиция или вообще любая власть часто провоцирует в нем: он становится строптивым, он не любит, когда ему отдают приказания. — Мне следовало убраться из Копенгагена, и я бежал как можно дальше на восток, — слышит он свои собственные слова.

Зачем так много рассказывать этой Ибен? Чтобы вдохновить ее. Вдохновить на то, чтобы она занималась дальше не им, а этим больным человеком, который крепко подцепил ее на крючок.

— Семья моей бывшей жены с запада, поэтому восток был очевидным выбором. Мне надо было просто бежать. У меня никогда не получалось обустроиться по-настоящему, и тогда, да, тогда я принял решение, что мы будем вместе. Такое бывает, когда человек встречает самую большую любовь своей жизни, Ибен, — продолжает он, подняв брови и стараясь выглядеть назидательно.

— Луиза была замужем до этого?

— Нет.

— Вы уверены?

— Да. Она бы об этом рассказала.

— А что она рассказывала? Например, о своей семье?

— Она не поддерживает отношений с семьей.

— Где живет ее семья?

— Понятия не имею.

— А есть ли у нее братья, сестры?

— Нет… не думаю.

— Вы не думаете?

— Нет. Она бы упомянула о них.

Ибен выпрямилась:

— Чем занималась Луиза до того, как вы с ней встретились?

— Она много путешествовала.

— Где?

— О-о, да просто, по-видимому, рюкзак на плечи и вперед.

Тишина. Ибен не сводит с него глаз. Йоахим хмурит брови. Он и сам понимает, как нелогично звучит то, что он говорит.

Неожиданно пришел его черед сомневаться. Как это, собственно говоря, произошло? Он жил в пансионе, в маленькой комнатке. Он был настолько измотан этой борьбой, продолжавшейся несколько лет до его развода с Эллен. Сложнее и быть не могло. Она саботировала любую его попытку переехать. И еще дети. Дети, которых у них никогда не было, и от которых, как утверждала Эллен, она отказалась из-за него. Она пожертвовала собой, только чтобы он мог спокойно писать. Он был ошеломлен: никогда не думал, что она хотела иметь детей. А теперь она уже была слишком стара для этого. Она бесилась от злости, обвиняла его в том, что он отнял у нее лучшие годы, что уничтожил ее, требовал слишком многого, был настоящим тираном. Мысль о том, что он мог уйти от нее, найти себе женщину помоложе и создать семью, от которой она сама отказалась, привела ее к полному душевному расстройству.

Когда он уходил от нее, было такое чувство, словно он уходил от ребенка: не от взрослой женщины, а от маленькой пятилетней девочки. Малышка, преподающая в Академии изящных искусств. Йоахим попросту не приехал в аэропорт на встречу, о которой они договорились. Они должны были отправиться в Сан-Себастьян на несколько дней. Эту поездку организовала Эллен после грандиозной ссоры. Это должно было быть очередным путешествием, в котором они снова обрели бы друг друга. Таких встреч у них было много. Но на этот раз он не поехал. Заставил ее стоять во втором терминале, не сказав ни слова. Это было жестоко, но он все же выбрал этот вариант. Если бы он появился, чтобы попрощаться с ней, она бы разрыдалась, и тогда он не смог бы оставить ее одну. Поэтому он без предупреждения бросил маленькую девочку.

Он убегал, путешествовал, ездил и ходил под парусом столько, сколько возможно было в пределах Королевства Дания, пока не нашел себе место на Кристиансё. Единственное, что держало его в тонусе, — это возможность писать. Несмотря на всю скромность быта, он обрел невероятную свободу. Он стал писать, как одержимый, как маньяк. Возможно, он несколько злоупотреблял спиртным, полностью изолировал себя, никуда не выходил из пансиона и ни о чем не думал, кроме как о следующей странице.

Но в тот вечер, когда он встретил Луизу, все изменилось. Эта женщина сияла. Он ясно помнил, как стоял посреди кафе и читал вслух то, что написал в тот день, иногда поднимал взгляд и видел ее лицо. Она стояла далеко, возле самой двери в кухню. Ее полностью захватило то, что он читал, и, когда он встретился с ней взглядом, она не отвела от него глаз. Не стала смотреть в сторону. Она была вся совершенно открытая, подумал он тогда. Будто у нее не было никаких шор, будто она смотрела на мир по-новому.

— Итак, вы встретились с Луизой два с половиной года тому назад, и вы не знаете, чем она занималась до этого, и вам ничего не известно о ее отношениях с семьей?

Голос Ибен словно оторвал его от мыслей. Он посмотрел мимо нее, на опущенные жалюзи, надежно защищавшие комнату от солнечного света.

— Да, это можно рассматривать и так, — ответил он. — У меня было такое ощущение, что нам, двоим, дан новый шанс.

— И вы ни о чем ее не расспрашивали? — Вопросы Ибен были так разумны и естественны, что начинали раздражать его.

— Конечно же, я интересовался ее прошлым.

— Но вас не удивляло то, что вы не получали никакого ответа?

Удивляло ли это его? Он действительно расспрашивал ее, будучи любопытным и желая знать все о женщине, которая теперь принадлежала ему. Они лежали совершенно голыми, прижимаясь друг к другу, в его постели. Он отчетливо помнит: Луиза была такой оживленной. Из-за нее у него перехватывало дыхание. После разрыва с Эллен он считал, что уже никогда больше не сможет быть близким с другим человеком. Интимные отношения были связаны для него с долгом и тяжким бременем. Но именно это с Луизой складывалось совершенно по-другому. Она никогда не расспрашивала его о прошлом. Единственное, к чему она стремилась, была близость, близость с ним.

Нет, он не задавал ей много вопросов. Он знал лишь одно: это его женщина. Он задавал вопросы, потому что полагал, что следует это делать. Так бывает. Но когда она сказала, что не поддерживает отношений с семьей, он ощутил облегчение. Облегчение — потому, что она не была ничем связана, потому что она оказалась полной противоположностью Эллен.

Он смотрит на Ибен, и теперь на ее лице есть какой-то намек. Сочувствие? Она откашливается.

— Вы хотите узнать о Луизе еще что-нибудь?

Йоахим покорно кивает, при этом ему больше всего хочется крикнуть «нет». Он не хочет копаться в старом белье: мужчине не нужно ничего знать кроме того, что его женщина любит его.

— Луиза Андерсен выросла в детском доме под Раннерсом. Ее мать была наркоманкой, и Луизу отняли у нее, когда она еще была совсем ребенком. Мать умерла, когда девочке было примерно шесть лет, но они никогда не встречались. По-видимому, она об этом так ничего и не узнала. Кто ее отец, неизвестно. Она жила в однокомнатной квартире в Раннерсе до девятнадцати лет. С этого момента у нас очень мало информации о ней в архивах.

— Например?

— Один арест, после которого ее довольно быстро отпустили.

— Арестовали за что?

— На улице Скельбек в Копенгагене, — отвечает ему Ибен, и ей больше ничего не нужно добавлять.

Все копенгагенцы знают, что на улице Скельбек ошиваются проститутки самого низкого пошиба, стоящие на самой низкой ступеньке в своей иерархии, иностранки или наркоманки, сидящие на игле.

— О ней совершенно ничего не известно за эти последние пять лет.

Йоахим опустил взгляд на пол. Такое ощущение, что все в нем налилось свинцом. Луиза? Его Луиза?

— Ничего? — спрашивает он, почти не узнавая свой собственный хриплый голос.

— Да, больше мы ничего не знаем о том, что она все это время делала.

— Но разве можно так просто исчезнуть?

Ибен пожимает плечами:

— Она могла поехать в Гамбург на заработки. Так многие поступают, там больше клиентов. Или в Швецию, но нам об этом ничего не известно.

— Но ведь в наши дни всегда остаются какие-нибудь следы? — возражает Йоахим.

— Вы считаете? — спросила Ибен уже совершенно по-человечески. — Только в две тысячи тринадцатом году в Дании семьсот десять человек исчезли из всех систем. Сорок из них так и не были найдены.

Йоахим встретился с ней взглядом, но тут же был вынужден опустить голову снова. Когда смотришь полицейскому в глаза, от этого правда, которую ты узнал, становится в той или иной степени еще хуже. Луиза. Все то, чего он о ней не знает. Почему она ему об этом ничего не рассказывала? Что она скрывает? Нет, он должен собраться с мыслями.

— Послушайте, я видел удостоверение личности Луизы… ее медицинскую страховку. Такие документы, — лепечет он.

— Вы еще что-нибудь видели? Какой-нибудь документ с фотографией?

— У нее есть водительское удостоверение, черт побери, — выходит из себя Йоахим. Это уже становится просто смешно.

— Мы видим, что она получила новое водительское удостоверение здесь, в Рённе. — Ибен перелистывает свои бумаги, довольно театрально, как это показалось Йоахиму. — Предоставив свое свидетельство о рождении.

— И?

— Должно быть, она выкрала удостоверение личности… Луизы Андерсен. Ее сумочку.

— Я вас не понимаю. Что, какая-то другая Луиза Андерсен заявила в полицию о том, что у нее что-то украли?

Ибен резко поворачивается на стуле:

— Вот что в действительности делает этот случай таким сложным, так это утверждение Эдмунда Сёдерберга, что эта женщина — никакая не Луиза, а его жена Елена, пропавшая три года тому назад.

Йоахим ошеломленно уставился на Ибен.

— Я понимаю, что это трудно сразу воспринять, — соглашается она.

Потрескивание лампы дневного света на потолке еще сильнее раздражает Йоахима. Он пытается осмыслить всю эту новую информацию и ничего не может понять.

— Мы ничего точно не знаем, — настойчиво продолжает Ибен.

Йоахим пытается набрать в легкие как можно больше воздуха. Пытается понять то, что он слышит.

— Я выйду ненадолго, хочу узнать, как далеко они продвинулись.

Йоахим остается один слушать потрескивание лампы. Он не имеет совершенно никакого представления, как долго ему пришлось ждать, пока дверь снова открылась.

Ибен снова усаживается в свое кресло.

— Мы бы очень хотели, чтобы вы побеседовали с ней, — говорит она.

— Да, а где она? — поинтересовался Йоахим, поднимаясь.

— Я хочу, чтобы вы понимали, для чего я вас сейчас отведу к ней. Нам нужно, чтобы вы попытались убедить ее рассказать то, что она знает. Сделаете это?

Йоахим продолжает стоять как вкопанный.

— Что вы имеете в виду?

— Мы несколько сомневаемся насчет ее нынешнего состояния.

Йоахим непонимающе смотрит на нее.

— Вполне возможно, что она больна, — поясняет свои слова хозяйка кабинета.

— Больна?

— Мы еще не знаем. Мы вызвали врача из местной больницы, но надеемся, что все может проясниться, когда вы поговорите с ней. Вполне вероятно, она расскажет вам то, что пока скрывает.

— Больна? — не верит своим ушам Йоахим.

— Например, шизофренией, — заявляет Ибен таким тоном, словно это самое обычное заболевание в мире. — Она сейчас немного не в себе, но, возможно, ей пойдет на пользу, если вы с ней поговорите. Не исключено, что вам удастся успокоить ее и уговорить рассказать немного больше.

Больна. Йоахим поднялся, но ему приходится опираться рукой на стул. Кажется, кровь сейчас вырвется наружу из него, как и все остальное, что в нем есть.

— С вами все в порядке?

Внезапно он чувствует себя изнуренным. Абсолютно изнуренным. Неужели все это правда? Он зажмуривается, и на мгновение перед ним предстает Эллен в своей худшей поре, бегущая к нему, словно умалишенная, пытающаяся задушить его, кричащая и рвущая на себе волосы, угрожающая при этом совершить с собой нечто ужасное. Только не Луиза. Йоахим не сможет этого выдержать.

Ибен выводит его из своего кабинета, и они выходят в коридор. «Кабинет для допросов № 2». Она сидит там. Йоахим не знает, чего ему ожидать. Да и вообще, больше не знает ничего.

7

Луиза не пошевельнулась с тех пор, как Мортен Раск вышел. И вот наконец дверь открывается, и в кабинет входит полицейская Ибен, а за ней Йоахим. Он заходит как-то странно, неуверенно садится на стул, стоящий рядом с Луизой, и берет ее ладони в свои. Она хочет выйти, и больше ничего.

— Мы можем остаться наедине?

Ибен задумалась на некоторое время над его просьбой, но потом утвердительно кивнула:

— Я буду прямо за дверью. Позовите меня, если что-нибудь понадобится.

— Мы уже можем уезжать? — спрашивает Луиза, когда они остаются одни.

Она смотрит на него: что это он ее так разглядывает, словно исследует?

— Почему ты так на меня смотришь? Что они там обо мне наговорили?

— Луиза, они просто хотят знать все по этому делу… и я тоже хочу. Ты что-нибудь знаешь? Ты мне что-то не рассказала?

Луиза смотрит в сторону. Ее разбирает злость. Но по большому счету она не имеет права злиться. Ему следует знать это. И она должна была рассказать ему об этом в самом начале. Но как сказать, что ей нечего рассказывать? Как описать словами эту сплошную пустоту? Вот эту кричащую пустоту? Надо ли объяснять, что она осталась совсем одна в этом мире? Никому нет до нее дела, никто не скучает по ней и не нуждается в ней. Она потеряла сознание на пароме по пути на Борнхольм. Пришла в себя. И никому не было до нее дела. Как это можно объяснить?

— Я выросла в детском доме, — говорит она тихо.

— Почему ты мне об этом никогда не рассказывала? — Йоахим выглядит подавленным, задавая ей этот вопрос.

— А зачем я должна была рассказывать? Тогда бы я выглядела такой несчастной в твоих глазах. А мне бы этого не хотелось.

— Ну а что было потом? — продолжает расспрашивать Йоахим.

Голос у него такой добродушный, он разговаривает с ней так, как говорил бы с маленьким ребенком. Это вызывает у нее беспокойство.

— Они говорят, что ты исчезла. Что о тебе ничего не известно с тех пор, как тебе исполнилось девятнадцать лет, и до того момента, когда ты появилась здесь, на Борнхольме. Где ты жила все это время?

Луиза только пожимает плечами и качает головой, крепко стискивает зубы. Видно, как она вся напряглась от подбородка до затылка. Заметно, как у нее замирают спина и руки. И это хорошо, что она заставляет свое тело реагировать. Она может прогнать прочь чувства и мысли, отправить их подальше.

Она ощущает его пристальный взгляд на своем лице. Словно он что-то ищет. Она совсем этого не выносит. Он не должен смотреть на нее таким взглядом. Как будто бы она ему совсем чужая.

— Это я, — тихо говорит Луиза, берет его за руку и шепчет на ухо: — Давай уйдем отсюда.

Она наклоняется к нему и почти касается его лица. Йоахим закрывает глаза, своей кожей она чувствует его дыхание. Она замечает, как они оба успокаиваются. Их тела так хорошо знают друг друга. Словно так было всегда. С тех пор как они встретились, так это и было, и Луиза знает, что так и должно быть. Так и должно быть, чтобы они оставались вместе.

— Это я, ты же меня знаешь, — снова повторяет она. — Я никогда тебе не лгала, Йоахим. Никогда.

Она целует его, и он не отталкивает ее. На мгновение этот поцелуй показался им таким же, как их первый, хотя тогда все было наоборот: тогда он поцеловал ее, и она ему это позволила. Она уклоняется от него и отодвигается чуть-чуть назад. Их лица все еще находятся так близко, что они ощущают тепло друг друга, но она хочет смотреть ему в лицо. Ей бы хотелось, чтобы и он мог ее видеть.

— Ты должен мне верить, Йоахим, очень важно, чтобы ты мне сейчас верил. Все самое важное в моей жизни случилось, когда мы с тобой уже были вместе. И только это заслуживает внимания. Все то, что произошло раньше, это как туман, как сумерки и… мне безразлично. Мне это совершенно безразлично, ты понимаешь?

Луиза чувствует, что Йоахим сомневается. Теперь он чуть отодвигается назад. Она наклоняется вперед, чтобы приблизиться к нему, но он кладет руку ей на плечо и мягко, но решительно отодвигает назад.

— Но, Луиза, нельзя так просто решить для себя, что прошлое не имеет значения, — возражает он с грустью в голосе. — Ты должна рассказать мне обо всем этом. Я должен знать, что с тобой произошло.

— Зачем?

— Зачем… Да затем, что откуда-то взялся человек, который говорит, что ты вовсе не Луиза. Затем, что полиция заявляет, что ты бесследно исчезла на пятнадцать лет из своей жизни. — Он долго и настойчиво смотрит на нее. — Это кое-что значит. Это кое-что значит для меня, чтобы именно ты рассказала мне, что произошло за это время в твоей жизни. Чтобы ты мне рассказала правду.

— Ты должен мне верить, — говорит она умоляюще. — Ничего кроме тебя и меня не имеет значения.

Она замечает сомнения на его лице. Словно тень упала на его глаза и окутала все его черты. Он берет ее руки в свои, с удивлением смотрит на нее, будто бы совершенно ее не узнает.

— Забери меня отсюда, — просит она, и в ее голосе чувствуется отчаяние.

Он должен ей верить. Она поднимается. Они не имеют права задерживать ее здесь. Она ничего плохого не совершила.

— Пойдем! — Луиза берется за ручку двери.

Но дверь заперта снаружи.

— Мы хотим уйти! — кричит она и трижды стучит в дверь.

Полицейская, эта маленькая женщина с кривым носом, появляется в дверях и заходит. Почему она заходит? Потому что Луиза кричала?

— Давайте немножко успокоимся, — говорит она и приближается, широко расставив руки.

Луиза не обращает на нее внимания и пытается проскользнуть мимо. Но Ибен Хансен хватает ее без особой суеты.

— Пустите меня. Вы не имеете никакого права…

Женщина прерывает ее:

— Послушайте, Луиза, здесь нет никого, кто бы желал вам зла.

Луиза смотрит на Йоахима. Шепотом произносит его имя, настойчиво умоляя о помощи. Он ей не верит. Теперь ей это стало заметно: он верит… им. При осознании этого в глазах у Луизы все почернело. Она осталась одна. Теперь они все против нее. Все рушится.

Входит еще один полицейский, тот с неприятными, грубыми пальцами. Луиза осознает, что она снова начинает кричать. Она ничего другого не может сделать. Как будто в ней появилось что-то извивающееся и пытается вылезти наружу.

— Йоахим!

Ее внимание привлекает что-то в лице одного из полицейских. Красноватое пятно прямо у него над ртом. И она понимает, что она его ударила или толкнула. Полицейские хватают ее за руки и крепко держат.

— Успокойтесь, — приказывает один из них.

Луиза пытается освободиться от них, но у нее не получается. Они не имеют никакого права так обращаться с ней. Тогда она начинает вырываться с усилием. Это против ее желания, ей меньше всего на свете этого хочется, но она брыкается изо всех сил обеими ногами. Брыкается в сторону Йоахима, чтобы он ее увидел, брыкается в сторону полицейских, потому что они ее не отпускают.

— Ты должен верить мне, Йоахим! — Она видит, как в дверях появляется еще один полицейский.

Он старше тех двоих, их голоса сливаются. Луиза улавливает лишь одно слово: доктор.

8

Нескончаемый поток. Течет совершенно прозрачная вода, вот маленькие камни — это ручеек. Вокруг нее темнота, и все же она видит хвойные деревья, лес и узенькую тропинку. Луиза несколько раз открывает и закрывает глаза, пока сон медленно рассеивается. Где она? Здесь светло, над ней белый потолок. Она поворачивает голову в сторону и видит прямо перед собой широкий подоконник. Тонкие белые гардины наполовину раздвинуты, за окном светит солнце. На подоконнике в белом горшке стоит папоротник с пожелтевшими краями. Она слышит шаги и поворачивается в сторону этого звука. В комнату входит женщина в светло-зеленом халате с короткими рукавами поверх белых брюк.

— Вы уже проснулись? — Женщина улыбается.

Она присаживается на краю кровати возле Луизы, нажимает на какие-то кнопки, и изголовье кровати начинает медленно подниматься. Луиза снова пытается сдвинуться с места, но, против обыкновения, тело не слушается ее. Женщина видит ее потуги.

— Это снотворное, оно еще не отошло до конца. Скоро вам будет лучше, — говорит она и слегка сжимает руку Луизы.

— Где я? — спрашивает Луиза: во рту у нее настолько пересохло, что она с трудом выговаривает слова.

Женщина наливает сок в пластиковый стакан, протягивает его Луизе и не отводит глаз, пока стакан не становится пустым. Малиновый сок, напоминающий вкус детства.

— Вы в больнице. Это психиатрическое отделение в Рённе. Меня зовут Санне.

Она смотрит пристально. Санне. Луиза знакома с одной Санне, но это не та. Или та? Она снова осматривает эту белую комнату. Такое впечатление, что внутри нее все перевернулось. Она видит, она понимает, но опять же не до конца. Как будто бы она — калейдоскоп, который все время крутится, в котором все фрагменты постоянно меняют свой узор.

— Какой сегодня день? — осторожно интересуется Луиза.

— Все еще вторник. Вы были без памяти всего лишь пару часов. Ваш муж только что ушел. Он сидел все время здесь и держал вас за руку, но доктор полагает, что было бы лучше, если бы вы оставались одна, когда придете в себя.

Луиза смотрит куда-то вверх и думает. Вернее, пытается думать. Ее муж. Что-то постоянно преследует ее и грозит морально уничтожить. Она с трудом прячет руки под пуховое одеяло, пододеяльник на котором такой накрахмаленный и белый.

— Мне так холодно, — жалуется она.

— Это просто из-за лекарства, — успокаивает ее Санне и натягивает ей одеяло под самый подбородок, укутывая плотнее. — Он оставил вам записку.

Она берет ее с тумбочки, что стоит у самого изголовья, и протягивает Луизе.

— Положите ее, — еле слышный шепот. — Я прочитаю позже.

Когда она приходит в себя в следующий раз, в проеме двери стоит высокая крупная женщина с темными волосами. Она подходит к кровати и протягивает Луизе руку, но та не в силах даже пошевелиться. Женщина невозмутимо присаживается.

— Я — главврач. Меня зовут Анна Понтоппидан, — представляется женщина, внимательно разглядывая Луизу. И выжидает. Чего выжидает? — Вы знаете, где вы находитесь? — наконец спрашивает она после долгой паузы.

— Медсестра сообщила мне, что я в больнице Рённе, — поспешно отвечает Луиза.

— Вы можете сказать, как вас зовут?

— Луиза Андерсен.

— А знаете ли вы, почему здесь находитесь?

— Нет. Впрочем, я помню, что мне сделали инъекцию успокоительного, но я не понимаю для чего. Я вообще не понимаю, что происходит сегодня.

— Из истории болезни мы узнали о потере вами сознания на пароме, которое произошло три года тому назад. Вы тогда очень сильно ударились головой. Несколько дней вы оставались под наблюдением врачей, но скоро поправились. Тогда ваше состояние не вызывало беспокойства. Тогда ничего не вызывало подозрения в серьезности травмы. Вначале у вас было небольшое помутнение рассудка, и пришлось вам напомнить, кто вы и где вы. Но как видно по истории болезни, вы быстро пришли в себя. Поэтому ничто не препятствовало вашей выписке. В тот раз.

Анна смотрит на нее серьезным взглядом. Словно подчеркивает то, что Луиза уже поняла. Сейчас все иначе.

Мысли Луизы полетели в прошлое, в тот период, когда она оказалась на больничной койке. Та же самая больница, такая же белая накрахмаленная постель, те же неприятные ощущения. Она вспоминает свое состояние, когда до нее дошло, что она осталась одна-одинешенька. Вспоминает ощущение отрыва от остального мира, пустоту. Она в основном могла все делать сама. Могла принимать пищу, не роняя ее по пути, самостоятельно ходить в туалет, могла читать газету и делать вид, что в ней идет речь о том, что ее касалось. Рассуждать с ними о погоде. Отвечать на интересующие их вопросы. Но внутри нее была настоящая пропасть, в которой она билась, будучи не в состоянии найти выход. Тогда ее выписали через два-три дня.

Но сейчас… Ей достаточно было лишь взглянуть на доктора. Теперь Луиза не могла притворяться, что пустоты не существует. Даже перед самой собой. Она вздыхает; должно быть, доктор воспринимает это как признак того, что Луиза снова в состоянии слушать, и опять начинает говорить:

— Мы проводим обследование на наличие у вас заболевания, которое мы называем психогенной амнезией или ретроградной амнезией. Это утрата памяти, спровоцированная психическими причинами. Это могли быть травмы, экстремально эмоциональное состояние. Вовсе необязательно, чтобы проявлялись какие-либо физические симптомы, поэтому такое состояние трудно выявить. Как правило, оно сопровождается тяжелой депрессией, но не всегда. Это такая утрата памяти, которая направлена на личность. Человек забывает все, что до этого с ним происходило. В большинстве случаев такое состояние длится лишь несколько часов или дней, и, как правило, это замечают родственники, и они сообщают о таком состоянии в медицинские учреждения. Но в некоторых случаях бывает так, что рядом с этим человеком нет того, кто бы заметил, что с ним происходит. Есть множество примеров таких «бродяг». Вероятно, вы о них знаете из средств массовой информации?

Доктор вопросительно смотрит на Луизу, но та лишь качает головой.

— Я могу привести один пример, — продолжает Анна Понтоппидан и слегка отклоняется на спинку стула. — Однажды к сотруднику станции лондонского метро подошла женщина и обратилась за помощью. Она не имела ни малейшего понятия, кто она и куда ей нужно ехать. Попытались выяснить ее личность, показав ее фотографию по общенациональному телеканалу, но никто не откликнулся. Ее тщательно обследовали. Не обнаружили никаких физических проблем… И с психиатрической стороны тоже ничего не определили. Попытались даже расспросить ее саму под определенным видом наркоза или под гипнозом. Это очень спорный метод, но иногда он может приносить результаты. Но она все равно не смогла ничего вспомнить. В остальном у нее не было никаких проблем, и в конце концов ее выписали. Но все же год спустя ее семья в США сделала заявление в британскую полицию о ее пропаже. Оказалось, что ни с того ни с сего она ушла из дома и села на самолет, летевший в Англию. Это оказалось связано с серьезным кризисом в ее браке. Когда семья нашла ее и она получила всю информацию о себе, большая часть ее памяти восстановилась.

Доктор Понтоппидан смотрит на нее. Луиза пытается понять, какое отношение она может иметь к этой невероятной истории.

— А если она бежала от своих проблем… — Луиза запинается, пытаясь подыскать подходящие слова. — Не могло ли быть так, что она вовсе не хотела, чтобы ее нашли? Может быть, она просто притворялась, что ничего не помнила?

— Ну, не исключена и такая вероятность. Наверняка существуют примеры, когда люди прикидываются, что ничего не помнят, только для того, чтобы убежать от неприятностей. Но существуют тесты, которые могут это выявить. Тщательные обследования… и мы хотим, чтобы вы прошли их.

— Мне снова сделают наркоз? — спрашивает Луиза и чувствует, как все в ней цепенеет.

— Нет, вы только успокойтесь. Как уже было сказано, это очень спорный метод — что-то вроде гипноза. Но мы в Дании его не применяем. Проблема с гипнозом… Видите ли, есть большой риск, что сами вопросы могут порождать новые воспоминания, а это совершенно не та истина, до которой желательно докопаться.

Доктор ненадолго замолкает, но потом продолжает:

— В обследовании, которое вы пройдете, нет ничего необычного. Это всего лишь беседы и тесты, которые покажут нам, какая часть вашей памяти пострадала. Это тестирование вашей опорно-двигательной системы и сканирование. Мы просто определим, как сейчас работает ваш мозг. Это позволит нам лучше понять, что же с вами произошло. Да и вам самой это станет понятнее.

Луиза закрывает глаза, все перед ней погружается в темноту, у нее начинается головокружение, и она снова открывает их. Понять саму себя? Она посматривает в окно, на гардины, на папоротник. Кому-нибудь следовало бы его полить. Она опять закрывает глаза и видит перед собой фотографию, которую ей показали в отделении полиции. Женщина в светлом платье с тщательно уложенными волосами. С кольцами на пальцах. Большой камень бирюзы, узкое золотое кольцо. Это было обручальное кольцо. Все крутится перед ней, ее затягивает куда-то вниз, и она крепко сжимает кулаками пуховое одеяло.

— А есть другие? — чуть слышно спрашивает Луиза.

— Что другие?

— Другие примеры.

Анна задумчиво кивает и, немного помедлив, начинает рассказывать:

— Могут быть и физические причины, нарушающие память. Один пожилой мужчина упал и повредил правую сторону тела. Когда он очнулся, вся его правая сторона почти не двигалась и он полностью забыл всю свою биографию. Его родственники были убеждены, что речь идет о физической патологии, и долго отказывались поверить в то, что это была реакция на психическое расстройство. Мужчина учился узнавать свою жену и детей, но память так и не возвращалась к нему. Лишь спустя несколько недель врачам удалось убедить его жену, что на его состояние могло повлиять какое-то событие в прошлом. И тогда она вспомнила, что в детстве у него было много проблем, и рассказала о серьезных неприятностях на работе, незадолго перед утратой им памяти. Когда мужчина узнал о том, что с ним произошло, память вернулась к нему, — заканчивает Анна.

* * *

Луиза уставилась на дверь, которую доктор бросила открытой, когда выходила из палаты. Закрытая дверь. Она не знала, что можно так сильно тосковать по закрытой двери. По месту, где можно побыть в полном одиночестве. Она снова укладывается на подушку и тут же вспоминает о записке. Он оставил ей свой привет. Она очень сильно скучает по Йоахиму. Он нужен ей сейчас больше, чем когда-либо. Сейчас ее тело стало чуть легче подчиняться командам мозга — она протягивает руку к маленькой тумбочке у изголовья ее кровати и берет бумажку. Обессиленная, она снова ложится и начинает читать: «Я думаю о тебе днем и ночью. Ты постоянно со мной. Ты не одна. Я люблю тебя». Луиза перечитывает ее несколько раз и ощущает, как тепло растекается у нее по телу. Как ей нужны эти слова! Но буквы… Эти продолговатые арки. Большие буквы «Т», которые тянутся над другими буквами. Это Йоахим так пишет? Она снова смотрит на подпись. Вензель под словами. Привычный росчерк пера сделан с таким автоматизмом, что прочитать его невозможно. Она не узнает его подпись. Как бы долго она ни рассматривала, она не находит буквы «Й» в этих каракулях. И она бросает листок. Резко швыряет, словно он обжег ее. Там есть «Э». Большая закрученная «Э». «Твой муж». Как сказала медсестра: «Ваш муж оставил записку».

Луиза поспешно делает вдох. Он написал эту записку. Тот мужчина. Эдмунд. Она вспоминает его. «Елена, Елена!» — кричал он несколько раз. Это он был здесь… Сидел рядом в то время, как она лежала совсем без сознания. Держал ее за руку? Луиза садится, во всяком случае, пытается сесть.

У нее возникло сильное желание закричать, позвать Йоахима, чтобы он забрал ее отсюда. Левой рукой она скатывает записку в шарик и швыряет в сторону двери.

9

Йоахим ходит кругами по кухне. Возвращение из Рённе на Кристиансё без Луизы было ужасным. Во время поездки по острову он не мог думать ни о чем другом, кроме как о ней. Как это было невыносимо — присутствовать при ее нервном срыве в полицейском участке и при ее госпитализации. Йоахим ехал за автомобилем скорой помощи в своем «вольво», но Луизе уже дали успокоительное, когда его впустили в маленькое психиатрическое отделение в больнице Рённе. Главный врач, Анна Понтоппидан, рекомендовала Йоахиму съездить на пару часов домой, чтобы привезти кое-какие вещи Луизы. Какую-нибудь одежду. Та, что была на ней, порвалась во время драки с полицейскими.

Йоахим садится на Луизин стул, смотрит на кухонный шкаф бирюзового цвета, один из предметов старой деревянной мебели, который она покрасила еще до того, как он переехал к ней жить. Она привела в порядок всю квартиру. Стены выкрасила в белый цвет, подобрала легкие светлые гардины, тряпичные коврики приглушенного синего и зеленого оттенков. Одни и те же краски повсюду: цвета неба, моря и водорослей. Когда Йоахим поселился здесь, у него не было никакого желания что-либо менять. Он привез свой компьютер и свои книги — и больше ничего. Маленький кабинет — единственное место, где ощущается его присутствие в доме. Комната, полная разочарований, в которой он боролся… и проигрывал. Домом он называет остальную часть квартиры: кухню, спальню, маленькую гостиную. Никогда он не чувствовал себя так уютно, как здесь. Вместе с Луизой. Он был здесь счастлив.

Елена?

Йоахим встает. Елена. Его Луиза, такая живая и сияющая, неужели в действительности она является другим человеком? Доктор пока еще ничего не говорит, но вот полиция, похоже, совершенно уверена, что Эдмунд Сёдерберг прав, когда утверждает, что Луиза — это его пропавшая жена Елена.

Он снова заходит в спальню. Зачем это он здесь стоит? Ах да, зашел взять какую-нибудь одежду для нее. Его терзает само имя Елена. Оно взято из греческой мифологии, вот пусть оно там и остается, ему нечего делать на Кристиансё. Прекрасная Елена. Бог Зевс принял обличие лебедя, от него-то и забеременела Леда. После чего Елена появилась из яйца, прекрасная и белая, словно лебедь. Самая красивая из всех женщин. Она была столь замечательной, что все мужчины сходили от нее с ума, все они хотели обладать ею: и Одиссей, и Йоахим, и этот Эдмунд. Нет, он что-то путает.

Садится. Почесывает затылок и думает о греческом мифе: сейчас проще думать о нем, чем о реальности. Для того чтобы все претенденты на ее руку не поубивали друг друга, там договорились о том, что отец Елены — нет, не бог, а простой смертный, который выступал в роли ее отца и должен был ее воспитывать (боги таким не занимались), — он-то и должен был решить, кому она достанется. Как только такое решение было принято, все остальные претенденты обязались уважать право избранного взять ее себе в жены. Все до одного. Одиссей был одним из претендентов. Он тоже согласился с этим условием, но позже попытался уклониться от его соблюдения. Прикинулся помешанным, но его разоблачили. Волей-неволей ему пришлось подтвердить Менелаю, царю Спарты, что тот может жениться на Елене. И тут бы это все могло закончиться миром и согласием, ведь Одиссей женился на другой. На Пенелопе. Но скандал из-за Елены вовсе не утих. Ее красота стала причиной войны. Три прекраснейшие богини — Афродита, Гера и Афина — не смогли решить, кто из них троих самая красивая. Они пригласили сына царя Трои, Париса, в качестве судьи. Каждая из них предложила ему награду за разрешение этого спора: Гера пообещала власть, Афина — мудрость, а Афродита — любовь. Парис отдал первенство Афродите, и в качестве награды та влюбила в него Елену. Это положило начало многолетней войне между Спартой и Троей. Троянская война потом вынудила Одиссея отправиться в долгое путешествие. Его путь домой длился десять долгих лет, полных опасностей.

Йоахим глубоко вздыхает: короткое мысленное путешествие в греческую мифологию не улучшило его настроения. Он оглядывается вокруг себя, пытаясь что-то найти. Какой-нибудь знак, след. Что-либо, что могло бы пролить свет на женщину, которую, как он считал, он знает. Была ли она действительно замужем, была ли женой другого мужчины? Эдмунда Сёдерберга? В это невозможно поверить. Но таким человеком должен был быть именно он, настолько близкий к образу Менелая, насколько это возможно в современной Дании. Богатый и могущественный, словно царь. Кем же тогда является сам Йоахим? Парисом, похитившим ее у царя? Нет. Он скорее похож на Одиссея, уставшего, бегущего от войны, которой он никогда не хотел, пребывающего в долгом и мучительном путешествии, которому не видно конца и края. Где же тогда его дом, если этот дом не его?

Он вновь заходит в спальню. Этого не может быть. Что-то здесь не так… Он опять идет по кругу. Осматривает каждую вещицу, всю мебель. Все вещи в квартире выбирала она, решая, что где должно находиться. Он почти ничего о ней не знает, это действительно так. Но сейчас все перед ним. Если она является другой женщиной, то этому должно быть свидетельство, и оно должно находиться здесь.

— Ну, вперед, Йоахим, — шепчет он сам себе.

Он начинает со спальни. Вытаскивает все ящики из комода, открывает все дверцы, переворачивает все на полках. Одежда, парфюмерия, украшения, кремы. Это все он видел. Одежда самая обычная. Мягкая ткань, те же цвета, что и у мебели в их квартире: синий, зеленый и нечто среднее между ними. А вот с украшениями все совсем по-другому. Они крупные, и многие из них золотые. Бряцающие браслеты, длинные цепочки, роскошные сережки. Он зажмуривает глаза и представляет себе ее. Она так не похожа на всех этих благоразумных женщин с практичными прическами, которые ходят в брюках! Он знает, что она никогда не тратит слишком много денег на одежду. Ей это не по карману: кафе приносит сейчас слишком мало денег. Она покупает вещи только в секонд-хендах, и все это ничего особенного собой не представляет. Но когда она все это надевает вместе…

В спальне он так ничего и не находит. Ничего из того, о чем бы он не знал ранее. Его разбирает досада, что ему пришлось сидеть в отделении полиции, и особенно в этом неприятном кабинете Ибен Хансен Хансен, до того как он осознал, что он так мало знает о женщине, с которой живет более двух лет. Как он мог ничего не замечать? Этого он и сам теперь не может понять. Подумать только, ему действительно настолько хотелось забыть все, что было в прошлом. Развод с Эллен. Война с ней, от которой он бежал. Вероятно, он пострадал больше, чем ему казалось. А Луиза-Елена? Она-то от чего бежала? Доктор говорила, что утрата памяти такого рода может случаться, если происходит что-то такое ужасное, чего нельзя осмыслить. Такое, о чем не хочется знать, что не хочется воспринимать. Что она пережила? Что скрывается в ее прошлом?

Йоахим продолжает поиски. Он уже осмотрел все ящики и шкафы в кухне, в комнате. Перевернул все вверх дном, но ничего не нашел. Не в силах успокоиться, он ходит из комнаты в комнату. Долго стоит, опустив руки. В голове роится множество мыслей, которые он не может привести в порядок. Она ведь была здесь. Они же жили вместе. Неужели бы он не заметил, если бы она что-нибудь от него скрывала? Показывала ли ему Луиза что-либо из своего прошлого? Какую-нибудь фотографию, письмо, дневник? Нет… Да, как же! Он вспоминает старый рюкзак, о котором как-то высказался с насмешкой. Она сказала, что это тот самый, с которым она приехала на остров Борнхольм. Чего он тогда над ним насмехался? Потому что он абсолютно не соответствовал ее стилю. Это был изношенный холщовый рюкзак, немного напоминавший армейский ранец. Какого он был цвета? Серого?

Йоахим открывает люк, ведущий на чердак. Его нога никогда не ступала по этому старому чердаку. Откидная лестница оказалась в плохом состоянии, петли — ржавыми, но все же ему удалось подняться на несколько ступенек. Под старой шиферной крышей было душно, как в сауне. Там были старые стулья, наверное, еще семидесятых годов. Оранжевые и коричневые. Интересно, о чем тогда думали? Йоахим вытряхивает содержимое двух коробок на пол. Одежда. Это ее вещи? Он просматривает карманы. Во второй коробке находит этот рюкзак, но в нем пусто, за исключением старой подставки для бокалов, какие бармены ставят под рюмку или пивную кружку.

— Двойная неудача, — сам себе шепчет Йоахим, когда уже спустился по лестнице. — Ничего не нашел и ничего не понял.

Начинает исследовать рюкзак. Дно практически… что? Проржавело? Материя ни в коем случае не проржавеет? Тем не менее, после того как он дотронулся до нее, на руке появился тонкий слой металлической пыли. Должно быть, эта сумка оказалась в… ну, скажем, в воде с ржавчиной.

Йоахим рассматривает выцветшую рекламу на подставке для бокалов. «Кампари». Картонная поверхность забрызгана какими-то пятнами. Возможно, это от «Кампари» с содовой. Неужели такое пили год назад? На обратной стороне записан чей-то номер телефона. 91880119. Может быть, это что-то другое? Дата… нет. Код… тоже нет… Это какой-то телефонный номер, написанный черной шариковой ручкой поспешно и немного неряшливо, но, без сомнения, это цифры телефонного номера. Йоахим достает свой мобильный телефон и гуглит номер по «Желтым страницам». «К сожалению, нет результатов по заданному вами поиску телефонного номера». И далее следует: «Возможно, это сим-карточка, или телефонный номер засекречен, или номер не обслуживается».

— Вот черт!

Йоахим поспешно набирает номер на своем мобильнике и с нетерпением ждет соединения с абонентом.

— Петер слушает, — говорит чей-то голос на другом конце провода. Голос молодой, его обладателю, вероятно, чуть больше двадцати. В трубке также слышится шум нескольких голосов.

— С кем… с кем я разговариваю?

— Вы дозвонились в подвал. Кто, собственно, вам нужен?

Йоахим задумался. Подвал. Что, черт возьми, это может значить?

— Луиза Андерсен, — выпалил он поспешно.

— Луиза… Не думаю, что у нас здесь есть какая-нибудь Луиза. Вы из новой группы ревизоров? — задает вопрос Петер.

Назвать свое имя? А если притвориться?

— Послушайте, Петер, — говорит Йоахим. — Меня зовут Йоахим. Я веду расследование по делу о пропавшей женщине. Луизе Андерсен. Ваш номер я нашел среди прочих ее записей.

— Что? Я понятия об этом не имею, — слишком торопливо, как показалось Йоахиму, отзывается Петер.

— Я сейчас даю вам шанс помочь мне, прежде чем информация дойдет до полиции, — заявляет ему Йоахим.

— Полиции? О чем вы говорите? Кто вы такой?

— Я же уже сказал. Меня зовут Йоахим. Ваш номер найден в ее записях.

— Я ее не знаю. Как вы сказали? Луиза? Не та ли это с этажа начальства, которую уволили?

— Возможно, — подыгрывает Йоахим и думает, как бы ему выудить побольше сведений из Петера. — Вы ее знали?

— Нет, — отвечает Петер с сомнением в голосе. — Мы с ней ушли вместе в прошлом году, после того, как утвердили государственный бюджет. — Но таких же была половина министерства, — продолжает Петер и добавляет: — Это же просто смехотворно.

— И она тоже работала в… Министерстве финансов? — изумляется Йоахим, пытаясь выиграть время и подыскивая вопрос, который помог бы пролить свет на все это.

— В Министерстве финансов? Нет. В Министерстве социального развития. Скажите, пожалуйста, вы вообще уверены, что набрали правильный номер? Я о ней ничего не знаю. Не звоните сюда больше, — говорит Петер, но не кладет трубку.

— А как насчет Елены Сёдерберг? Это имя вам о чем-нибудь говорит? — спрашивает Йоахим.

До него доносится звук. Звук из пустоты. Петер все-таки выключил телефон. Йоахим стоит с мобильным в одной руке и с подставкой для бокалов в другой. Смешно. Дурацкая подставка с номером телефона какого-то Петера из Министерства социального развития. Что это может означать? Неблагополучные дети, идентификационные коды, этими ведь вопросами занимаются в Министерстве социального развития? И, вероятно, статистикой.

Он прекращает об этом думать и идет в спальню, садится на кровать и выглядывает в окно. Море спокойное. Почти недвижимое. Послеобеденное небо насыщенно-синего цвета. Лето властвует здесь надо всем. Йоахим соскучился по ветру, по непогоде. Шторм. Гроза. Все что угодно, только не то, что так далеко от его состояния души. Он один, без Луизы. Без какого-либо понятия о том, что сейчас происходит с ней. Вернее с ними.

10

В самолете, летящем в Копенгаген, Луиза сидит возле Йоахима. Они направляются в Королевский госпиталь, где она должна пройти все обследования, какие только могут быть. Эдмунду очень хотелось бы поехать вместе с ней — он сказал об этом, когда снова приходил проведать ее в больницу. Но Луиза была уже в сознании и отказала ему.

Прямо за ними сидит офицер полиции Мортен Раск. Луиза очень устала, но она не облокачивается о спинку кресла. Ей не хочется приближаться к полицейскому. Она и так все время видит его руки перед собой, как он нервно барабанит пальцами по столу во время допроса. Его грубую кожу на толстых пальцах. Она испытывает к нему чувство отвращения. А он, со своей стороны, и не пытается скрыть своей убежденности в том, что она лжет. Пропала женщина, может быть даже две, теперь этим делом занимается полиция; так они сказали Йоахиму, когда тот протестовал против ее поездки в Копенгаген. Йоахим держит ее за руку. Она ощущает тепло, исходящее от него и растекающееся по ее слишком тонкой коже. Это ощущение у нее появилось с того момента, когда ей давали успокоительное? Или это из-за шока она стала постоянно чувствовать, что ее морозит?

Они приземляются в Каструпе[1]. Полицейский идет рядом с ними, указывая дорогу к парковке такси, подходит к машине и открывает для них заднюю дверцу. Сам он садится на место пассажира возле водителя и просит таксиста отвезти их в Королевский госпиталь.

* * *

Лаборатория, в которой берут кровь для анализа, находится на первом этаже. Эдмунд, к сожалению, тоже здесь, заметила Луиза, посмотрев мельком в сторону коридора. Он разговаривает с одним из работников госпиталя. Возможно, это психиатр. Луизе видно, с каким уважением здешние врачи разговаривают с Эдмундом. Как, впрочем, и полицейские на Борнхольме. Йоахим крепко сжимает ее руку.

— Елена, — обращается к ней Эдмунд, нежно глядя на нее.

Луиза отворачивается.

— Может быть, сначала посмотрим на результаты обследования? — говорит Йоахим Эдмунду.

— Естественно. — Эдмунд невозмутим. — Я как раз привез пробы крови наших детей.

Детей. Луиза снова задумывается о той фотографии. На снимке двое детей: пухленькая маленькая девочка и мальчик постарше, отвернувшийся в сторону. Кровь бьет в виски, она прикладывает руку к голове, пытаясь остановить это пульсирование.

— С тобой все в порядке? — слышится ей голос Йоахима.

Луиза замечает, что все вокруг смотрят на нее. Она закрывает рот — оказывается, она даже не заметила, что стоит с раскрытым ртом. Появился еще один доктор.

— Дети? — спрашивает она, заикаясь.

— София и Кристиан, — настойчиво заявляет Эдмунд. — Ты разве не помнишь…

Доктор по-дружески берет Эдмунда за руку и останавливает его, чтобы тот не продолжал.

— Я сожалею. Мне казалось, что вас проинформировали. Да, есть двое детей, мы должны также исследовать их ДНК. А пока ничего окончательно не установлено, — это уже Луизе и Йоахиму.

— Вот именно, ничто не установлено, — повторяет за ним Йоахим. — И полагаю, было бы правильным, если бы вы это приняли во внимание. Этот человек обязательно должен здесь находиться? Неужели мы не можем немного поберечь нервы Луизы? Думаю, за последние дни было и так много неподтвержденных слов.

Эдмунд снова делает шаг вперед и протягивает руки. На нем новый темно-синий костюм, подчеркивающий его солидность.

Луиза пытается успокоить дыхание. Двое детей. Темноволосый солидный муж и двое детей.

— Сейчас мы перейдем к обследованию, — спокойным голосом сообщает доктор.

Должно быть, он уже привык к подобному. Дела по установлению родственных связей, незаконнорожденные дети, предъявляющие свои права на имущество умершего родителя, — именно здесь все становится окончательно ясно, здесь делают анализы крови, пока не приходят к какому-либо заключению, пока не выяснят, кто чей ребенок.

Доктор успокаивающе поднимает руку, но ему не удается скрыть тревогу. Он любезно предлагает Эдмунду пройти с женщиной в белом халате, которая все это время стояла, как безмолвный свидетель, и широко раскрытыми глазами наблюдала за происходящим. Луиза терпеть не может этих анонимных свидетелей. Почему случайные люди должны ее здесь видеть, в такой одежде и в таком расстроенном состоянии?

* * *

Луизу сканируют. Она лежит в узкой белой трубе, освещенная яркими лампами, а врачи пытаются обнаружить какое-нибудь старое увечье после удара. Того самого удара, о котором рассказывала главный врач из Рённе?

Да, такое может быть. Она допускает. Доктора не могут сказать, откуда взялся удар. Эдмунд рассказывал им, как она уходила кататься верхом в тот последний вечер, когда исчезла. И как он нашел лошадь и защитный шлем Елены, но не ее саму. Доктора не могут сказать, связана ли травма с тем, что она упала с лошади. Говорят только, что она была серьезной.

— Серьезной? — переспрашивает Луиза, ожидая дальнейших пояснений.

— Потенциально фатальной, — следует мрачный ответ.

Ей предоставляют в госпитале одноместную палату. Она принимает таблетку и получает разрешение отдохнуть, пока консилиум будет анализировать результаты всех обследований, которые она прошла. И пока врачей нет, как утверждает Йоахим, ему позволили ждать результаты вместе с ней. Он сидит на стуле возле ее кровати. Луиза просит его задернуть шторы и выключить свет. Она очень быстро устает, даже после лекарства. И у нее такое ощущение, словно она живет в колоколе, набат которого отзывается в ее голове, и скрыться от него невозможно. У нее нет сил ни на вопросы, ни на ответы. Она тут же засыпает. А когда просыпается, на улице уже начинает смеркаться. Йоахим сидит рядом, на стуле, и спит со слегка приоткрытым ртом, уронив голову на грудь.

Она поворачивается на бок, чтобы лучше его видеть, и лежит не шевелясь, опасаясь потревожить его сон. Кожа на его лице вся в морщинах — она огрубела от непогоды. Он прожил непростую жизнь, и это не прошло бесследно. В то же время в его морщинках есть нечто обезоруживающее. Интересно, как он выглядел, когда был маленьким мальчиком? Этот вопрос пронзает Луизу, словно жало. Они выясняют, есть ли у нее дети. Но… разве женщина может забыть, что у нее есть дети? Да нет же. А значит, она вовсе не эта… не Елена. Женщина не может забыть своих детей.

Когда наконец-то за ними послали, Луизе кажется, что все-таки время летит слишком быстро. Ей и хочется, и не хочется узнать результат. Их приводят в кабинет главного врача. У него угловой кабинет, где есть овальный стол для совещаний, письменный стол в самом конце и, кроме того, мягкий уголок. Полицейский садится с того края овального стола, на котором лежит стопка бумаг. Луиза пристраивается с противоположного края, спиной к письменному столу и при этом лицом к двери и окнам. Йоахим — рядом с ней.

Появляется Эдмунд. Его персона занимает много места, он очень важный, важнее, чем доктор. Неужели важнее, чем Йоахим?

Наконец доктор откашливается и смотрит прямо на Луизу.

— У нас нет сомнений относительно результатов анализов, — тихо говорит он, словно ему стыдно за полученный результат.

Луиза тоже смотрит на него все время, пока он рассказывает об анализах ДНК и минимальной статистической вероятности их ошибки.

Луиза всего этого не слушает: ее интересует только заключение.

Она — Елена Сёдерберг.

Женщина, пропавшая три года тому назад.

Луиза. Елена. Она сидит на стуле и чувствует свои ступни, упирающиеся в пол, бедра на сиденье, плечи, вдавившиеся в спинку стула, руку, лежащую в ладони Йоахима. И тем не менее такое впечатление, что она исчезла. Где-то парит. Просто растворилась. Елена. Луиза. То, что они ей рассказывают, означает, что она ничего о себе не знает.

Она сидит не двигаясь. Молчит. Она не убирает руки из ладони Йоахима, но, даже присутствуя там, она исчезает. Перестает существовать. Луиза. Елена. Йоахим. Эдмунд. Йоахим и Луиза. Елена и Эдмунд. София и Кристиан. Дети. Ее дети.

Она не одинока в этом мире. Не все так, как ей казалось. Она не оторвана от мира. Не воспитывалась в детском доме. Кто-то по ней скучал, тосковал, искал ее. Она их просто забыла. Забыла. А они ее помнят.

11

Место выбирал именно Йоахим, но теперь он жалеет об этом. Смотрит на Луизу… нет, на Елену. Она сидит перед ним бледная и измученная. Ресторан называется «The Real Chinese»[2], и они чувствуют себя совершенно не в своей тарелке, молча сидя среди людей, сделавших самую головокружительную карьеру в этом мегаполисе. Йоахим просматривает меню, его взгляд задерживается на слове «Real». Настоящий. Настоящее имя Луизы — Елена. Последние несколько дней они только об этом и думали. Лечение Луизы, нет, опять неправильно, Елены у самых лучших психиатров страны. Они настойчиво пытались вытянуть какие-либо отрывки воспоминаний о темной стороне ее жизни. Безуспешно. Но картины, фотографии, а также видеозаписи с ней самой переубедили ее. И переубедили Йоахима. Они проходили обследование в специализированной клинике при Королевском госпитале, в старом сером здании, прямо возле Института Нильса Бора, в одном из немногих красивых отделений этой громадной больницы. Йоахиму все-таки хотелось, чтобы она была жертвой какого угодно недуга, возможного в данной ситуации, но только не ретроградной или психогенной амнезии.

Но больше не остается никаких сомнений. Хотя доктор из Королевского госпиталя сказал это еще пару дней назад, истину было трудно принять. Особенно Елене — ей хотелось бежать, она умоляла Йоахима забрать ее отсюда. Но он противился: все же следует придерживаться здравого смысла. Снова и снова он уговаривал ее, что они должны быть благоразумными.

Именно она и предложила сходить куда-либо вечером. Поговорить в тихом и спокойном местечке. Но сейчас она молчит и избегает его взгляда. Йоахим нервно теребит палочки для еды, лежащие на столе, и нетерпеливо выискивает взглядом официанта. Ни один из них не знает, как начать разговор, ради которого они пришли. Что им теперь делать? У нее есть дети — и это все меняет. Йоахим так и не может себе представить, что это должно для нее означать. Для Елены. Интересно, она теперь будет пользоваться этим именем? Он вполне может привыкнуть к тому, чтобы называть ее так, он уже убедил себя в этом. Он может также привыкнуть к мысли о детях. Эти вопросы все время крутились у него в голове, пока она проходила обследование и ее осматривали психиатры и невропатологи.

Он представлял себе все это по-другому. Рассчитывал, что вечером наконец-то закончится тот кошмар, в котором она оказалась. Вернее они оказались. Наступит вечер, когда они смогут вырваться из всего этого. Практически как будто бы они уехали отсюда вместе. Это бы помогло. На какой-то миг он смотрит на них со стороны, как они выглядят в глазах других гостей. Бледные, подавленные, молчаливые. Он должен что-нибудь сказать. Нельзя же сидеть так, не говоря ни слова друг другу. Он должен, черт побери, придумать, как поговорить с женщиной, которую так сильно любит. Задать какой-нибудь вопрос. Обыкновенный вопрос, разве это может быть тяжело? Возможно, что-нибудь о другой женщине… о той, которую теперь разыскивает полиция. О настоящей Луизе Андерсен.

— Я нашел в твоем рюкзаке подставку для бокалов, — начинает разговор Йоахим.

— Подставку для бокалов?

— На ней был какой-то номер, — продолжает он и рассказывает о Петере из Министерства социального развития. Об их телефонном разговоре.

Он пристально смотрит на нее, пока перечисляет все то, чем там занимаются: социально неблагополучными гражданами, статистикой практически всего того, что есть в Дании. Но ни одно произнесенное им слово не пробуждает в ней каких бы то ни было эмоций, воспоминаний. Следует сказать, что он уже сообщил полиции о Петере из этого министерства, но они не установили какой-либо связи между этой подставкой для бокалов, Еленой и Луизой.

— Тебя сегодня допрашивали? — задает он ей очередной вопрос, почти не узнавая своего голоса.

Он кладет ладонь ей на руку, но она резко выдергивает ее и вообще убирает руки со стола, кладет их на колени. Йоахим понимает: с ней что-то не так. Что-то совершенно не так.

— О чем они тебя спрашивали? — настойчиво интересуется он после того, как она не ответила на первый вопрос.

— Они снова и снова расспрашивали меня о Луизе Андерсен, — вздыхает она. — Они совершенно уверены в том, что я все-таки должна что-нибудь помнить. Врачи утверждают, что память еще может ко мне вернуться. Но полицейские допрашивают так, словно полностью уверены, что я им все еще лгу.

— А они сами узнали еще что-нибудь о ней?

— Нет. Любые ее следы исчезли, когда она убежала из той квартиры в Раннерсе. За исключением одного обыкновенного, короткого ареста, а потом — ничего до того самого момента, когда я сошла с парома в Рённе с ее рюкзаком.

— Рюкзак весь в ржавчине.

— Что?

— Ничего, — говорит ей Йоахим и пожимает плечами. — У него все дно было в ржавчине.

Она улыбается и качает головой:

— Вечно ты со своими подробностями.

— Рассказ и заключается в подробностях.

— Как и дьявол.

На мгновение кажется, что они все те же Луиза и Йоахим. Как это было до всего того, что произошло. Должно быть, она тоже это замечает? И поэтому она немножко откидывается назад?

— И тогда тебя положили в больницу? Там, в Рённе?

— Да.

— Ты можешь вспомнить, как это было?

— Я могу вспомнить, как я очнулась. И что у меня были головные боли.

— Это от удара, — подсказывает Йоахим, пытаясь вспомнить все то, что ему рассказали в полиции.

Как Елена сошла с парома в Рённе, как ее нашли без сознания на набережной, потом отвезли на машине скорой помощи в больницу. Там уже она пришла в себя, и у нее был рюкзак Луизы Андерсен. Врачи стали называть ее Луизой, и она откликалась на это имя, словно ее действительно так звали.

— Вы готовы сделать заказ? — прерывает их беседу подошедший официант.

Йоахим заказывает, словно на целый полк, слишком много блюд. Он догадывается, что они оба будут сидеть и тыкать вилками в пищу без всякого аппетита.

Когда официант ушел, она надолго погрузилась в свои мысли. Ему бы следовало окликнуть ее, чтобы привлечь к себе внимание, но он молчит. Каким именем ее назвать? Следует спросить об этом у нее. Но ему не хочется делать этого. Ему не нравится все, что произошло.

— Луиза? — обращается он к ней с опаской, и она отзывается. Она отзывается как ни в чем не бывало, но выражение ее лица какое-то непривычное. — Может, мне не называть тебя больше Луизой?

— Это так непривычно… Я… я не знаю. — Она закрывает ладонями лицо и сидит так некоторое время, а потом опускает их снова. — Я провела целый день, отвечая на вопросы о женщине с этим именем.

— Может быть, пусть тебя называют Еленой? Может, и мне так тебя называть?

Йоахим слышит свой собственный голос, и он также кажется далеко не привычным.

— Знаешь, есть кое-что, что я должна тебе сказать.

Она наклоняется вперед и тянется к его руке. Теперь уже он отдергивает руку. Она сидит с опущенной головой, волосы свисают вперед, так что ему не видно ее лицо. Это совершенно неправильно. Связь, которая все время существовала между ними, пропала.

— Йоахим… Я не могу больше продолжать жить с тобой. Теперь у меня целая жизнь, которая ждет меня в Силькеборге. Муж, двое детей. Я не могу так жить дальше.

— Разумеется, мы дальше не можем жить так, словно ничего не произошло, — отвечает он поспешно и с горячностью. — Конечно, это все меняет, но мы же найдем выход. Мы можем переехать и жить недалеко от них. Дети, разумеется, станут частью нашей жизни. Разумеется, я…

Она выпускает его руку, и он замолкает.

— Нет. Нет, ты не понимаешь. Я не могу так продолжать дальше. У меня появилась моя жизнь. Другая работа… У меня множество подчиненных, большая фирма. У меня есть муж. Эдмунд — мой муж. Ты и я… Мы не должны больше видеться.

— Да, я тебя понимаю, — соглашается Йоахим.

Но это все не так на самом деле. Она говорит, как полумертвая. Ясно, что она сама в шоке.

— Луиза… Ой, прости, я хотел сказать Елена…

Йоахим снова хватает ее за руку. Она испугалась. Конечно же, она испугалась, но теперь уже ничего плохого не должно произойти. Не нужно принимать никаких решений прямо сейчас.

— Елена, сейчас никто не ожидает от тебя, чтобы ты сказала, чего ты хочешь. Ты шокирована: все происходило настолько стремительно. Давай уйдем отсюда, это было большой ошибкой, что мы пришли сюда. Давай вернемся назад, в гостиницу.

Она качает головой, и Йоахим замечает, что он весь разгорячился, вспотел и что у него появилась боль в груди.

— Это из-за денег? Потому что он богат?

— Как ты можешь такое говорить? — сразу же резко отвечает она с искренним негодованием.

Разумеется, она не та, кто будет думать только о деньгах. Йоахим теперь сам себе противен за то, что сорвалось у него с языка.

— Прости, я не хотел этого сказать.

Он может попросить прощения, но вернуть сказанное уже нельзя. Она долго молча сидит перед ним. Потом снова начинает говорить, но уже другим голосом. На этот раз она говорит так, чтобы было понятно, что она действительно тщательно обдумала то, о чем сейчас пойдет речь:

— Если я этого не сделаю, если я не вернусь всем своим существом в свою прежнюю жизнь, я никогда себе этого не прощу. Мне становится страшно от мысли о том, что я уже упустила. Я ненавижу себя за то, что бросила своих собственных детей. Сколько лет прошло впустую! Три года жизни моих детей — тебе этого не понять… Они думали, что мать умерла.

Она наклоняется вперед, закрывает лицо ладонями и плачет. Йоахим поднимается. Его тело сделалось каким-то оцепенелым, будто оно стало чьим угодно, но только не его — ему видно это словно со стороны. Он садится на корточки и обнимает ее. Потом поднимается, тянет ее за собой, держа за руку, пока они выходят из ресторана подальше от посторонних взглядов.

На улице он снова обнимает ее. Замечает, что она не сопротивляется, доверяясь ему. Они долго так стоят — пока оба уже не в состоянии плакать. Он вдыхает сладкий нежный запах, исходящий от нее. Он прекрасно ее понимает. И это самое страшное. Он понимает, что она должна это сделать.

— Неужели это нужно сделать так поспешно, неужели ты уже все решила? — все-таки спрашивает он.

— Для нас это единственный вариант.

Он кивает. Это невыносимо. Он не хочет ее отпускать.

— А теперь я должна идти, — шепчет она, потихоньку высвобождаясь из его объятий, и что-то говорит о том, что ей еще предстоит пройти несколько тестов завтра.

Но Йоахим уже не слушает, у него слишком тяжко на душе. Она заправляет прядь волос за ухо, а он старается запомнить этот жест. Неужели он действительно больше никогда не увидит, как она это делает? Он больше не будет видеть ее мирно спящей рядом, просыпаясь каждое утро.

— Они ждут меня. Машина ждет…

Она смущенно потупила взгляд, а он понимает, что она имеет в виду Эдмунда. Значит, она об этом уже договорилась с ним. С Эдмундом.

Человек три года разыскивал свою пропавшую Елену. Во вторник утром он получил сообщение от бизнес-партнера: тот видел женщину, похожую на его супругу. Эдмунд не стал терять времени и в тот же вечер отправился на остров на своем самолете. Ночь он провел на скамейке перед кафе в костюме, сшитом по индивидуальному заказу и стоящем несколько тысяч крон. Проснулся с первыми лучами солнца и не отводил глаз от кафе, спрашивал о своей Елене, звал ее, пока не встретился с ней.

Йоахим покачал головой.

— А то время, которое мы провели вместе… Ты ведь не забудешь его? — шепчет он.

— Нет, я никогда не смогу забыть тебя… Конечно же, не смогу, — отвечает она так же тихо и нежно.

Ее взгляд наполнен любовью, и ему приходится взять себя в руки, чтобы снова не обнять ее. Он засовывает руки в карманы. Стоит возле нее с опущенными плечами и говорит — она слышит в его голосе горе:

— Я понимаю, что ты должна так поступить, я действительно это осознаю… Но я отдал бы все на свете, чтобы этого не случилось. Я буду всегда думать о том, как бы сложилась наша совместная жизнь. Ты должна об этом знать. Каждое утро, когда ты будешь просыпаться, я буду сидеть и думать о том, что ты уже проснулась. Мне будет не хватать тебя. — Он ненадолго замолкает. — Я не останусь на Кристиансё. — Произнесенные слова изумляют его самого: это решение он принял вот только что; но так и должно было быть, он уверен в этом на все сто процентов. — Я перееду в Копенгаген, я больше не смогу жить там, без тебя не смогу. Но ты всегда сможешь найти меня. Если только…

Он так и не закончил фразу. Луиза ничего не говорит, лишь начинает с беспокойством переминаться с ноги на ногу. Пришло время расставания, они должны расстаться. Ему хочется снова обнять ее, но она упреждает его, отступая на шаг. Она силится улыбнуться, но вместо этого получается какая-то гримаса.

— Может быть, ты сможешь мне написать как-нибудь… со временем, — отвечает она, пытаясь говорить бодрым голосом.

Йоахим смотрит на нее. Затем его осеняет. Она тоже подумала о том, что он будет сидеть там, в своем кабинете, расстроенный, злой. И это будет по ее вине.

— Да плевать я хотел на эту писанину! Я просто хочу, чтобы ты была моей, — шепчет он.

Его голос недостаточно силен, чтобы были слышны все слова, и они теряются на полпути. И она отступает еще на один шаг.

— Луиза…

Она качает головой. Это уже ничего не даст. Она поворачивается и уходит. Йоахим продолжает стоять, хотя ему тоже следовало бы уйти, вместо того чтобы провожать ее взглядом: это почти мазохизм — смотреть, как она идет вдаль по улице, не оборачиваясь, как садится в огромный автомобиль. Она знала еще в ресторане, что уедет сейчас. Автомобиль ждал ее, а теперь он разворачивается и проезжает мимо Йоахима. Луиза сидит на заднем сиденье, а впереди сидит мужчина, которого он раньше не видел.

В это время на светофоре загорается зеленый. Наконец-то Йоахим снова может двигаться. Он проходит несколько метров вслед за автомобилем по направлению к Ратушной площади, его взгляд прикован к красным точкам его задних огоньков. Может быть, есть такие слова, которые смогли бы вернуть ее к нему, только вот он пока их не нашел?

Йоахим останавливается. Красные огоньки смешались с огоньками прочих автомобилей. Луиза уехала.

12

В этот день солнце сияет в безоблачном небе. В такой день она должна возвращаться домой. Елена сидит в автомобиле и не может решить, в какое окно выглядывать, ведь она даже не знает, где находится ее дом, и тем более, как он выглядит. Но ее не покидает мысль: а что, если она опознает его? Что, если они приедут, и она поймет, что видит это все не в первый раз, а это и есть ее родной дом? Поместье Силькеборг. Она шепчет это слово самой себе и замечает, как водитель поглядывает на нее в зеркале. На нем костюм, в котором, как ей кажется, он больше похож на банкира. Но это личный водитель Эдмунда, который уехал заранее, чтобы подготовить детей к ее приезду. Последние дни без Йоахима были самыми ужасными. Она совершенно не знала, что ее ждет. И психиатры не оставляли попыток восстановить ее память.

Врачи надеются, что возвращение к детям поможет в этом. Такие примеры известны за границей, пояснял Ханс Петер Росенберг, один из самых известных психиатров Дании, к которому обратился Эдмунд. Росенберг принимал участие в научных конференциях за рубежом по самым различным формам утраты памяти, связанными со стрессом, с травмами, как физическими, так и психологическими. В отношении Елены он был убежден, что это случилось из-за травмы головы. Должно быть, это двойной удар, двойная травма. Вполне вероятно, что это случилось после того, как она упала с лошади, утверждал Росенберг. Эдмунд нашел ее защитный шлем. Это первый удар. Может быть, второй был во время падения на пароме по пути на Борнхольм?

Она качает головой. Она больше не в состоянии думать об этом, обо всем, чего она не знает, что ее так утомляет. Она рассматривала возможность пообщаться с кем-нибудь, кто пережил нечто подобное. С человеком, который потерял самого себя, забыл, кто он такой. Она чувствует себя самым необычным человеком в мире и считает, что оставить Йоахима было огромной ошибкой. Но все было ошибкой — ей приходится выбирать между ошибками. Нет, она должна думать о детях и ни о чем другом.

Это было решение Елены: приехать утром, а не заявиться после обеда или вечером. Так было совершенно правильно. Следует приехать с первыми лучами солнца — новое начало. Это означает, что ей придется выехать из Копенгагена среди ночи, но она в любом случае не могла бы нормально поспать. Она все время смотрит в окно и пытается понять: почувствует ли она что-нибудь, узнает ли?

Они едут по длинной аллее, и она видит высокую ограду, окружающую дом. Утреннее солнце отражается в больших окнах этой огромной виллы или, лучше сказать, дворца? Она точно не знает, где проходит граница между этими двумя понятиями. Единственное, что она понимает точно: этот дом она не узнаёт. В полном разочаровании она еще крепче сжимает ручку сумочки. Учащенно вдыхает и выдыхает, глядя на белоснежные стены, три этажа, два балкона с тонкими изогнутыми перилами из кованого черного чугуна, широкую каменную лестницу, ведущую ко входу с высокими распашными дверями. Перед домом разбит ухоженный парк с подъездной дорожкой и маленьким фонтаном в центре. Пока автомобиль проезжает последние метры пути, Елена напряженно вглядывается в изящную мраморную рыбку, из которой вырываются небольшие струйки воды, искрящиеся на утреннем солнце. Пробуждаются ли в ней хоть какие-нибудь воспоминания об этом? Это она выбирала эту скульптуру? Совсем не похоже, чтобы она могла такое выбрать: это абсолютно не в ее вкусе. Да и Йоахиму такое бы совсем не понравилось. Нет, об этом ей сейчас совершенно не стоит думать.

Она не успевает открыть дверцу автомобиля самостоятельно — здесь уже стоит Эдмунд. Она даже не видела, как он вышел из дома.

— Добро пожаловать домой, — говорит он, выжидающе улыбаясь.

Он протягивает ей руку, и она ее принимает после некоторого колебания. Они впервые прикасаются друг к другу. Точнее, она впервые прикасается к нему добровольно. В кафе Эдмунд хватал ее за запястье. Кафе сейчас закрыто, но Лина получила зарплату за три месяца вперед, договор аренды не расторгнут: его приняла на себя компания «Сёдерберг Шиппинг», — Эдмунд позаботился обо всем этом.

— У тебя была тяжелая поездка?

Она лишь пожимает плечами. Да. Тяжелая. С каждым километром она отдалялась от Йоахима, и от этого становилось все тяжелее на душе. Но не настолько тяжело, как это должно было быть детям, когда она пропала. Она снова и снова повторяет это самой себе, пока поднимается за ним по лестнице. На полдороге он останавливается.

— Дети еще спят… Может быть, ты осмотришь территорию вокруг дома, или тебе хотелось бы сначала войти в дом? — спокойно и располагающе задает он ей вопрос.

— Я бы с удовольствием осмотрела территорию, я не устала, — отвечает она с некоторым чувством разочарования: ей не удастся сейчас же встретиться с детьми.

Эдмунд показывает ей всю территорию за домом. Елена с удивлением смотрит на озеро за лужайками сада: они совсем недавно здесь появились? Она знала, что есть люди, которые так живут. Богатые люди. Но когда она сейчас стоит и осознает, что это ее собственный сад, озеро… Это представляется чем-то неправдоподобным.

Чуть выше дома расположена терраса, окруженная оградой из натурального камня. Елена вздрагивает. Она узнает террасу. Узнает двустворчатую входную стеклянную дверь, ведущую в дом. Вспоминает фотографию, которую ей показывали в полицейском участке. Фотография с дня рождения, на которой она идет с подносом в руках. Ей приходит в голову мысль, что она так и не помнит, чей день рождения они праздновали тогда. Может быть, одного из детей? Кристиана или Софии. Она повторяет их имена, и ей страшно, что она может их снова забыть. Бред какой-то. Она же сама выбирала им имена.

— Когда дети обычно просыпаются?

— Бывает по-разному. Вчера они с трудом заснули, и я думаю, следует дать им поспать. Но вполне может быть, что они проснутся рано: им так не терпится увидеть тебя. — Эдмунд пожимает плечами, как бы извиняясь за свой неопределенный ответ.

Они спускаются к озеру, шагая плечом к плечу, и Елена удивляется, насколько естественно это у них происходит, в то время как сама ситуация кажется ей такой нелепой.

— Ты что-нибудь узнаешь?

Она оборачивается к дому, смотрит на яркую черепицу, побеленные стены, фонтан, который ей не нравится. Узнает ли она все это? Она опять поворачивается к Эдмунду, ожидающему ее ответа.

— Быть может, общий вид, — с осторожностью отвечает она, хотя это и не так. Ей очень хотелось бы дать ему положительный ответ.

— Общий вид?

— Ну да. Вода. Может быть, именно поэтому я выбрала себе точно такой же вид на Кристиансё.

Они идут дальше все так же рядом, спускаясь все ближе к озеру. На другом берегу озера, чуть повыше, ей видно стадо пасущихся коров. Она украдкой поглядывает на Эдмунда. Она ведь о нем ничего не знает. Следовало бы кое о чем у него спросить. Но о чем? Как начать? Времени у них достаточно. Сейчас ей предстоит еще осмотреть дом и окрестности. Вот причал, но не видно ни одной лодки. На поверхности озера все время появляются круги, расширяются и пропадают.

После этого Эдмунд водит ее по дому. Одно помещение с высоким потолком следует за другим, в каждом стоит массивная, обитая бархатом мебель, фарфоровые вазы и висит люстра. Елене так и не удается признать в этом стиле что-либо свое — дом какой-то обезличенный. Он совершенно не похож на место, в котором кто-то живет. Скорее на музей… Нет, даже не на музей, а на дом, где основная цель — продемонстрировать такой стиль жизни. На Кристиансё у нее было все совершенно по-другому. Там была квартира, которая никогда не выставлялась напоказ, а была просто местом, где они жили с Йоахимом.

Если квартира над кафе была ее и его норой, то что же тогда это? Елене в голову приходит мысль об усыпальницах египетских фараонов. Все то, что они должны были взять с собой после смерти, невиданные богатства. Неужели этот дом — усыпальница? Ей не стоит сейчас так думать. Не стоит вспоминать о Йоахиме. И мысль о том, что она — единственная наследница всего здесь, кажется ей невозможной. Она должна принимать реальность маленькими кусочками. Сейчас речь идет только о детях. Когда же они проснутся? Когда она сможет их увидеть? Услышав шаги на лестнице, она вздрагивает. Эдмунд кладет ей на плечо руку, и она прилагает старания, чтобы не сбросить ее.

— Это всего лишь Каролина, она присматривает за детьми, — успокаивает он.

В гостиную входит женщина. С виду ей около семидесяти. На ней розовый костюм с юбкой до колен. Распущенные длинные волосы, что необычно для женщины ее возраста. Но это ей идет. Женщина пожимает руку Елене и представляется.

— Мы встречались с вами ранее? — с сомнением в голосе спрашивает Елена.

— Нет, меня взяли на работу уже после вашего исчезновения, фру Сёдерберг, — вежливо, но дружелюбно отвечает Каролина.

Елена смотрит на Эдмунда. Похоже, он подобрал отличную замену на время ее отсутствия. Конечно, это не новая мама, но женщина, полная любви к детям.

— Дети уже проснулись. Они готовы к встрече с вами, если вам угодно, — сообщает Каролина, от чего Елена вздрагивает.

Итак, сейчас это произойдет. Наконец-то. Эдмунд опять кладет руку ей на плечо, чтобы успокоить, и на этот раз она благодарна ему за это.

— Тогда приведите их к нам, Каролина, — просит Эдмунд.

И когда пожилая дама ушла, добавляет:

— Она хотела уехать еще вчера.

— Чего это вдруг?

Он пожимает плечами.

— Она совершенно не хотела присутствовать при встрече детей с мамой. Но я упросил ее еще ненадолго остаться, — говорит он, осторожно улыбаясь.

Елена опускает глаза. Ну, разумеется, она должна задержаться еще на некоторое время, если вдруг мать снова не найдет саму себя или снова пропадет.

Слышно, как они спускаются по лестнице. Мягкие неспешные шаги Каролины и еще двоих человек. У одного шаркающие шаги, а у другого подпрыгивающие. И вот они заспанные, в пижамах, появляются в дверном проеме. Елена затаила дыхание. Она не знает, как они отреагируют, когда увидят ее. В ней борются противоречивые чувства: радость и разочарование. Она их не узнаёт, будто никогда раньше не видела. И тем не менее…

Девочка похожа на нее, в этом невозможно ошибиться. Мальчик, Кристиан, высокий. Он хорошо сложен и в свои восемь лет выглядит выше детей своего возраста. Это папин сын. Такие же темные волосы, такой же прямой довольно крупный нос, такие же густые брови. Красивый мальчик, и совершенно ясно, что он станет привлекательным мужчиной. А девочка…

Ошеломленная, Елена не сводит с нее глаз, пытаясь рассмотреть каждую черту ее лица. Светлые взъерошенные волосы, а глаза — они точно такие же, как и у Елены, неопределенного серовато-зеленого цвета. Она стоит, приподняв плечи до самых ушей, держит за руку Каролину и застенчиво косится на Елену.

Кристиан так и стоит в дверном проеме, угрюмый, нерешительный. Ему, без сомнения, хотелось бы снова уйти отсюда.

Она должна что-нибудь сделать, что-нибудь сказать. Она же их мать. При этом слове у нее голова кругом идет, и только сейчас она осознает, насколько это серьезно. Она приходится матерью двум живым, мыслящим, совершенно независимым людям. И ее здесь с ними не было. Она осторожно подходит и присаживается на корточки перед Софией.

— Здравствуй, София. Ты наверняка меня не помнишь, ты ведь была совсем маленькой, когда я… — Она смутилась. Какое бы слово подобрать? Быстро поворачивается к Эдмунду, но, судя по выражению его лица, ждать помощи от него не приходится. — Я ударилась головой, возможно, тебе об этом рассказывали, и все забыла. Я потерялась, но, к счастью, ваш папа нашел меня. И вот теперь я дома, и у нас будет достаточно времени, чтобы снова познакомиться друг с другом. Много-много времени.

Елена берет девочку за руку, слегка пожимает ее, поднимается и поворачивается к Кристиану, который внимательно слушал все, что она говорила.

— А ты помнишь меня? — спрашивает она с нежностью в голосе.

Мальчик в замешательстве, не смотрит на нее, а лишь бормочет:

— Я думал, что ты умерла.

Такие серьезные слова не очень соответствуют тонкому голоску ребенка. Они причиняют Елене боль, настоящую физическую боль. Он всего лишь маленький мальчик. Его внешность обманчива, она должна помнить, что ему всего лишь восемь лет. Маленький мальчик, который потерял маму.

— Можно мне посмотреть ваши комнаты? — Она меняет тему разговора.

Никто из них ничего не ответил. Елена не знает, что ей делать.

— Пойдемте. Давайте покажем маме ваши комнаты, — вступает в разговор Эдмунд.

У Елены отлегло от сердца, когда он выходит из гостиной и дети следуют за ним. Она поднимается по лестнице позади всех и смотрит на эту троицу, идущую перед ней: на свою семью. Это ее семья.

* * *

Вот уже два часа Елена сидит на полу в комнате Софии. Кристиан после короткой экскурсии по его убранной и хорошо обустроенной комнате заявил, что ему нужно делать уроки. Эдмунд запротестовал, но Елена поспешила согласиться: он, разумеется, имеет право, чтобы ему не мешали, и она не собирается этого делать. Он старший ребенок, в тот период ему было пять лет, и он переживал ее исчезновение по-своему. Нужно время, чтобы он осознал, что она на самом деле вернулась. К счастью, Эдмунд поддержал ее, когда София ответила согласием на предложение Елены немного поиграть с куклами в ее комнате. Это красиво обставленная комната принцессы. Мечта любой девочки. Елена на секунду задумалась: приходилось ли ей самой что-нибудь подбирать для этой комнаты или здесь все появилось уже после ее исчезновения? Пока они переодевают кукол и обсуждают, кто с кем дружит, малышка время от времени поглядывает на Елену.

— А ты хочешь увидеть Лаки? — вдруг задает она вопрос.

— Лаки?

— Мою лошадку, она совершенно белая.

При этих словах лицо Софии засияло. Она уже совсем не стесняется. А когда они спускаются вместе по лестнице, она берет Елену за руку.

* * *

Они заходят на конюшню. Длинный коридор, наполняемый светом через большие окна в потолке. По обе стороны находятся просторные стойла, и когда они проходят мимо них, некоторые лошади высовывают головы. Маленькие треугольные ушки с любопытством повернуты в их сторону, умные глаза и широкие ноздри на тонко очерченных мордах. Лошади арабской породы. Насколько Елена может заметить, все лошади на конюшне одной породы.

У Елены появляется непривычное ощущение: здесь есть то, что ей хорошо знакомо, — это ощущение пробуждается впервые именно здесь, на конюшне. Запахи соломы, травы, лошадей. Она жадно вдыхает их, пытаясь впитать в себя все новые впечатления. В конце коридора молодая девушка принимается за уборку помещения. Красивая темноволосая девушка лет двадцати, ухоженная, с округлыми бедрами и полной грудью, которую подчеркивает костюм наездницы. Она приветливо здоровается с Софией, а с Еленой — довольно прохладно и сдержанно. Елена очень рада, что Эдмунд не выбрал эту девушку присматривать за детьми на время ее отсутствия. И все-таки Елена представляется и протягивает ей руку. Девушка неохотно протягивает руку в ответ, едва прикасаясь, пожимает ее и тут же отдергивает.

— Меня зовут Катинка, фру Сёдерберг, — говорит она.

Фру. Елена не ожидала, что ее так будут называть дома. Она это поменяет, ее не будут здесь называть фру. Как это смешно!

Пока Елена размышляет над этим, София уже тянет ее дальше. Белоснежная арабская лошадь уже смотрит на них в ожидании, высунув голову из стойла. София открывает дверцы стойла и забегает туда, как к себе в комнату.

— Мам, вот Лаки!

Елена улыбается. Она чувствует, как у нее на глазах появляются слезы, но сдерживает их. Мам.

* * *

После обеда Каролина забирает детей наверх, в их комнаты. Эдмунд говорит, что ему нужно поработать. «Всего лишь часок», — объясняет он извиняющимся голосом.

Елена остается одна. В первый раз за несколько дней она совершенно одна — здесь, в своей спальне. Она подходит к двойной стеклянной двери и видит, что та выходит на один из красивых балконов дома. Отсюда открывается восхитительный вид. Газоны со множеством клумб, озеро с белыми лодками, покачивающимися на нем, лес, окружающий его, красивые здания конюшен. Трудно поверить, что это ее дом. Она поворачивается и смотрит на кровать. Огромная двойная кровать. У нее захватывает дух. Подходит поближе и проводит руками по покрывалу из толстой ткани. Ложится для пробы, лежит на спине и смотрит в потолок. Потом снова поднимается с кровати, становится перед окном и прислоняется лбом к прохладному оконному стеклу. Ее прошибает пот; интересно, когда ее температура тела снова придет в норму? Эдмунд идет по газону к лодочному причалу, разговаривая по мобильному телефону и спокойно жестикулируя свободной рукой. Ее муж. Дети отдыхают в своих комнатах. Она в своей спальне. Дома.

13

За ужином Кристиан наконец-то оживился. От угрюмого, замкнутого мальчика не осталось и следа: он пересказывает услышанный в школе анекдот. Очень длинный анекдот об утке, которая приходит в цех по разделке птицы и просит попкорн. То, как он рассказывает, смешнее, чем сам анекдот, и София, которой сейчас веселее всех, чуть ли не падает со смеху.

Потом заходит Каролина и отводит детей наверх: им пора принимать душ, а потом ложиться спать. Странно, но Елене хочется еще посидеть. Однако она замечает, что дети вымотались. Будет лучше не нарушать их ежедневный распорядок. Ведь, в конце концов, это ее первый вечер дома. Дети подходят к Эдмунду пожелать спокойной ночи. София садится ему на колени и обнимает его, а Кристиан просто говорит «Спокойной ночи». На мгновение София останавливается в нерешительности, но потом подходит к Елене. Та раскрывает объятия, и девочка быстренько забирается к ней на колени, обхватывая ее руками. София крепко стискивает ее, и Елена закрывает глаза, наслаждаясь ароматом, исходящим от этого маленького теплого тела. Она снова открывает глаза и видит, что перед ней стоит Кристиан. Он тоже в замешательстве, не знает, что делать, но стоит и ждет. Она обхватывает его одной рукой и притягивает к себе. Он прижимается к ней, и его серьезные голубые глаза смотрят прямо в ее глаза. Они впервые посмотрели прямо друг на друга. Это ее сын.

— Спокойной ночи, мам, — произносит мальчик.

Елена крепко прижимает его к себе и долго не отпускает. Мам. Ей приятно, что ее так называют. Что ее вообще как-то называют. А может быть, она — это не она, а самая мимолетная и обезличенная персона в мире. Но, по крайней мере, она может быть чем-то для тех, кто ее как-то называет. Мамой, женой, наследницей. Что касается последнего, то пройдет еще много времени, прежде чем она к этому привыкнет. Всякий раз, когда Эдмунд пытался завязать с ней разговор о фирме, она тут же останавливала его. Это для нее пока слишком. Нужно все делать постепенно и начинать с самого важного.

— Спокойной ночи, мое сокровище, — эмоционально говорит она.

Некоторое время они сидят молча, Эдмунд теребит салфетку.

— Как тебе ужин?

Елена смотрит на свою тарелку. Она почти не притронулась к еде. Только попробовала свиное жаркое с картофелем и соусом из белой спаржи.

— Это было одним из твоих любимых блюд.

— Неужели? — Она с удивлением смотрит на мужа.

На глазах у нее слезы, и она сама не понимает, отчего они появились. Возможно, от этого любимого блюда, которое ей не нравится. На острове она никогда не готовила такую тяжелую пищу.

— Тебе не хотелось бы посмотреть фотографии? — спрашивает Эдмунд, поднимаясь из-за стола.

Он не видел ее слез, ему это совершенно не нужно. Елена кивает и следует за ним в комнату, выходящую на террасу. Створки большой стеклянной двери открыты, и вечернее солнце освещает помещение. Снаружи, в самом конце парка, видна вода: может, это море, а не озеро? Два больших дивана, обитые зеленоватым плюшем, стоят посреди комнаты, между ними журнальный столик. Вдоль стен расставлены узкие белые столы со свежими цветами в античных вазах, а сверху над ними висят картины. Это обычные пейзажи, и в таких же мрачных красках, как те, что висят в спальне. Захотелось выяснить: неужели это она сама выбрала художника?

— Мы разместили их по порядку в альбоме после того, как ты исчезла, — сообщает Эдмунд.

Елена внимательно смотрит на него, а потом на фотоальбом в переплете, лежащий на журнальном столике.

— Так нам было удобнее сидеть за столиком и рассматривать твои фотографии по вечерам. — Добавляет: — Мне и детям.

Елена опускает глаза. Эта картинка стоит у нее перед глазами. Эдмунд и дети вечер за вечером сидят и рассматривают старые фотографии своей пропавшей мамы, в то время как она накрывала столики в кафе в Гудйеме и занималась любовью с Йоахимом. Что она за человек? Наверное, было бы лучше, если бы она умерла.

Она устраивается на диване, а он открывает первый альбом с фотографиями, подвигаясь ближе к ней, и кладет ей на колени. Показывает первую фотографию, на которой изображена она, радостно улыбающаяся, сидящая в синих вельветовых брюках на гнедом коне арабской породы.

— Тебе приходилось ездить верхом после того, как… того несчастного случая?

Елена качает головой, вспоминая, как сегодня днем ходила с Софией на конюшню. Она не боялась лошадей, но и горячего желания подойти к ним поближе у нее не появлялось.

— Ты ездила верхом каждый день. Лошади твои, — продолжает он.

— Это племенные лошади? — с любопытством спрашивает она.

— Не совсем. Главным образом это лошади для занятий спортом, для конных пробегов… всего лишь хобби. — Эдмунд равнодушно пожимает плечами, ему хотелось бы рассказать о чем-то другом.

Он показывает Елене следующую фотографию, где она стоит возле коня более темной масти.

— Это твой любимый конь. Самир. Именно на нем ты ехала верхом в тот последний день.

Несчастный случай. Она ударилась головой. Об этом-то он и хочет рассказать ей. Елена рассматривает фотографию и себя на ней. И она, и конь выглядят совершенно расслабленными и спокойными.

— Ты отрабатывала езду на большие расстояния, и не было ничего необычного в том, что ты долго отсутствовала, даже несмотря на то, что уже стемнело. Но потом Самир примчался из лесу один. Работавшие на конюшне пришли за мной, и мы поскакали искать тебя. Я прочесал все тропинки, по которым ты имела обыкновение ездить. Всю ночь я провел на лошади, окликая тебя.

Сейчас голос у Эдмунда спокойный, но руки, держащие альбом, слегка дрожат. Елена пытается представить себе, как он верхом скачет по лесу с фонарем в руках, ищет ее повсюду, зовет и боится найти всю в синяках, а может быть, даже мертвой.

— Твой шлем лежал совсем рядом с ручьем, в зарослях травы.

Больше он ничего не говорит. В гостиной царит тишина. Солнце садится все ниже, и свет в комнате становится оранжевым, легкий ветерок приносит едва ощутимый аромат. Чем это может пахнуть? Конечно же, озером. Это запах пресной воды, такой непохожий на тот запах моря, который прежде окружал ее и к которому она привыкла. Этот запах скорее напоминает… что? Может быть, перегной? Эдмунд поднимается и идет закрыть дверь. Елена открывает следующую страницу. Там тоже полно фотографий с ней, сидящей верхом на различных лошадях. То же самое и на следующей странице, и во всем альбоме. На большинстве фотографий она с этим конем темной масти. С Самиром. Эдмунд включает люстру, отрегулировав интенсивность света, возвращается к дивану и садится рядом с ней. На этот раз на несколько большем расстоянии.

— Полиция тоже прочесала все окрестности, но не нашла никакого следа. Мы искали тебя в течение нескольких дней по всей округе с собаками и вертолетами. Даже в озере. Полиция предполагала, что это самоубийство, но… — тут Эдмунд вздыхает, — тебя объявили в розыск по Дании и даже за границей. Никакой информации не поступало, не было никаких зацепок. Ты просто исчезла. В полном смысле слова исчезла.

Елена слушает. Он рассказывает сейчас историю, произошедшую с ней.

— А чем я еще занималась? Если лошади были моим хобби, то какая у меня была работа? — с нетерпением задает вопрос Елена, которой теперь захотелось узнать все.

— Ты помогала вести дела на фирме. Это была фирма твоего отца. Он создал компанию «Сёдерберг Шиппинг», был основателем всего. Мы просто продолжаем его дело.

— Мой отец, — повторяет она и чувствует, как это слово пробуждает внутри нее ощущение тепла.

Это слово снова потрясает ее. Значит, она не детдомовская, не сирота, у нее есть своя биография.

— Расскажи о моей семье. Кто были мои отец и мать?

— Ты родом из хорошо известной семьи. Твой прадед был одним из основателей Химмельбьергских собраний…

Елена замечает, что Эдмунд все время что-то ищет, какую-нибудь искорку прозрения в ее глазах. И всякий раз остается немного разочарованным. Он продолжает:

— Химмельбьергские народные собрания… в целях установления демократии в Дании…

Она кивает: кое-что из того, о чем рассказывает Эдмунд, она знает. Те факты и события, что известны всем. Она также знает, что Монтевидео находится в Уругвае, что Дания стала демократическим государством в 1849 году, что жасминовый рис более клейкий, чем прочие сорта риса. И ему отдают предпочтение, когда едят палочками. Она знает много чего и может месяцами рассказывать обо всем, что знает. Только лишь информация о ней самой и о том, что с ней случилось, стерлась из памяти.

— А мой отец? Он тоже этим занимался?

Эдмунд улыбается:

— Твой прадед жил в сороковых годах девятнадцатого столетия. Твоего отца звали Аксель. До своей смерти он был одним из наиболее влиятельных предпринимателей в Дании.

Он говорит так, словно читает по книге, размеренным и лишенным всяких эмоций голосом. О фирме, о том, как ее отец курсировал по озерам, перевозя главным образом лес и туристов. О том, как он вовремя понял, что будущее за перевозками не по озерам, а по морям, и стал расширять свою деятельность, начал строить собственные корабли в Фредериксхавне. Но он обосновался в Силькеборге, где они всегда находились, хотя многие на фирме годами пытались уговорить его перевести главный офис в Копенгаген, Орхус или даже на Филиппины.

— Есть фотографии с ним? А моя мать? У меня есть братья или сестры?

Эдмунд берет альбом, переворачивает в нем несколько страниц то вперед, то назад и вручает его Елене открытым на странице со старыми черно-белыми фотографиями.

— Вот твои родители. Ты была их единственным ребенком, — отвечает он довольно формальным, обезличенным тоном.

Она рассматривает фотографии. Вот старый свадебный снимок: на нем молодая девушка, сидящая на стуле в простом белом платье и фате, спускающейся ей на плечи, со смущенным, несколько застенчивым выражением лица.

Эдмунд осторожно пододвигается к ней и кладет свою ладонь ей на руку, но быстро убирает ее назад.

Елена опять сосредоточивается на фотографиях с отцом. На свадебной фотографии он возвышается над всеми, стройный и властный. Он был гораздо старше своей невесты. Ему где-то за пятьдесят, — оценивающе думает она. Она узнает в нем свой подбородок и глаза, густые брови. Пересматривает все фотографии, одну за другой, перелистывает весь альбом, видит, как протекала жизнь ее родителей. Сначала ее мама совсем молодая, потом она становится серьезнее. Затем родилась Елена, у ее родителей появляются животики. Фотографии меняются, становятся цветными, меняется и стиль одежды, а у родителей появляются морщины. Елена продолжает листать альбом. Ее пальцы замечают прежде, чем глаза, что внутри фотоальбома, где склеены страницы, чувствуются зазубрины.

— Здесь не хватает одной страницы.

— Неужели?

Эдмунд проводит по этому месту пальцами:

— Да. Это старый альбом.

Он перелистывает дальше. Следующая страница. На ней Елена видит новорожденную — это она сама. Видит, с каким теплым и полным любви выражением лица глядит на нее мать. Смотрит, как подрастает, учится ходить, как сидит верхом на первом пони в своей жизни.

Она долго рассматривает каждую фотографию, Эдмунд, сидящий рядом, молча дает ей возможность листать не спеша. Она ощущает тепло, исходящее от его ноги, слышит его дыхание. Досматривает альбом до конца, закрывает его и глядит на кипу других, лежащих перед ними. Их так много, и так много в них фотографий за все эти долгие годы! Все то, что она забыла, начинает возвращаться к ней.

— Мои родители умерли? — спрашивает Елена, хотя и сама знает ответ: если бы они были живы, они бы тоже сейчас были здесь. Они бы тоже тосковали по ней.

— Да, они уже умерли. Хочешь посмотреть фотографии детей, когда они были маленькими?

— А как насчет… двоюродных братьев и сестер… в этом плане.

Эдмунд засомневался:

— Да. Разумеется. Но…

— Но?

— Ты же знаешь, как бывает, когда речь идет о деньгах.

— Нет.

— Родственники… все деньги, заработанные твоим отцом, — отвечает Эдмунд, слегка пожимая плечами. — Полагаю, твои родственники рассчитывали на значительно большую сумму, чем он был готов дать.

Елена молча кивает. Чувства переполняют ее, когда она открывает следующий альбом.

— Кристиан? — шепчет она.

Эдмунд утвердительно кивает. Сейчас уже слезы выступили на глазах у них обоих.

Елена медленно перелистывает этот альбом. При этом она переворачивает страницы своей собственной жизни, которая не должна была исчезнуть таким образом. Снова и снова она пытается напрячь мозг: она хочет вспомнить. Ей не хочется просто сидеть и смотреть: хочется знать, как она себя чувствовала, когда делались эти фотографии.

— Ты что-нибудь вспоминаешь? — спрашивает Эдмунд, очевидно, думая о том же самом.

Елена с сожалением качает головой.

— Может быть, мне поможет, если я снова начну лечиться, — отвечает она, но сама мысль об этом приводит ее в ужас.

Эдмунд обратился к лучшим психиатрам и терапевтам страны, чтобы они вернули ей память. Но врачи в Королевском госпитале уже пытались это сделать. И это действовало на нее так угнетающе, словно каждая такая попытка угрожала ее жизни.

Неожиданно Эдмунд берет ее руку и прижимает к своему лицу. Елена в испуге пытается забрать руку назад, но он держит крепко.

— Елена, мне тебя очень не хватало, — говорит он и прижимается к ней.

Она чувствует его мягкие губы на своих губах, гладко выбритые щеки. Он — ее муж, красивый мужчина. Она кладет ладонь ему на грудь и, ощущая твердые мускулы на ней, останавливает его.

— Пока еще слишком рано, я не могу…

Он отпускает ее и встает.

— Прости.

— Ты не должен просить прощения, это я должна. Просто я так измучена. — Елена тоже поднимается и стоит в смущении перед ним.

* * *

Они молча готовятся ко сну — лежат друг возле друга. На широченной двухместной кровати между ними остается еще много места. У каждого из них свое пуховое одеяло.

— Спокойной ночи, — говорит Эдмунд и ложится на бок, повернувшись спиной к ней.

Его дыхание становится спокойным, но у Елены нет уверенности: возможно, он только делает вид, что спит. Сама она еще долго не засыпает. Прислушивается к новым звукам. Это слабое гудение может исходить из дымохода через открытый камин. За домом шумят деревья. Но прежде всего она слышит дыхание Эдмунда. С этой ночи она будет слушать, как он спит — каждую ночь. Каждую божью ночь. Он ведь ее муж. Когда-нибудь она будет готова к нему. Она должна быть готова. И все-таки она скучает за Йоахимом. Интересно, он уже снова пишет?

14

Йоахим просыпается с резкой болью и привкусом скумбрии во рту. Скумбрия? Он еще долго продолжает лежать на матрасе, не раскрывая глаз, у него нет сил смотреть на то, что его окружает. Жалкая однокомнатная квартира в Нёрребро[3] с отклеившимися обоями на стенах и линолеумом на полу. В комнате стоит затхлый запах, а из углов тянет чем-то кислым — наверное, здесь держали кота. Перед окном щит с надписью «Продается» тихонько качается от утреннего бриза. «Ах, черт», — шепчет Йоахим. Ему бы следовало быть признательным и за такое жилье. Это Гудрун из издательства предложила свою помощь: пожить здесь, пока квартира не будет продана. Она купила ее для своего сына, но он поедет в Нью-Йорк, чтобы учиться дальше. Йоахим продолжает лежать, не открывая глаз. Как же это далеко от его собственной жизни! Жизнь с детьми, которые учатся в американском университете. Жизнь для людей с настоящей работой, с настоящими отношениями.

Он поворачивается на бок и все-таки открывает глаза. Смотрит на не распакованные ящики с вещами, стоящие вдоль стен один на одном. Единственное, что он сделал, — устроил себе ложе из матраса, положив его прямо на пол, и поставил ноутбук на красном журнальном столике, оставленном сыном Гудрун. Возле ноутбука стоят две пустые бутылки и стакан с недопитым вином. Так закончилась его вчерашняя попытка что-нибудь написать.

Шатаясь, он поднимается на ноги и идет в крошечный санузел: туда следует заходить почти боком, и кажется невероятным, что там есть место еще и для душа. Он старается не смотреть на себя в зеркало, поскольку и так знает, какой у него вид после этой ночи. Одутловатое и красное лицо — он выглядит старше своих пятидесяти двух лет.

Несколько минут он ищет таблетки от головной боли, но так и не находит их. Он не сам упаковывал свои вещи: попросил об этом Лину.

У него не было сил оставаться на Кристиансё одному, без Елены. Его старенький «вольво» так и стоит на Борнхольме. Грузчики доставили его вещи на следующий день. Старую одежду и старые рукописи.

Что ему теперь делать? Что с ним теперь будет? Оставаться одному в этой квартире в Копенгагене и каждое утро просыпаться вот так? Ждать и надеяться, что любимая женщина передумает и вернется к нему назад? Но у нее же теперь есть семья. Она получила предложение, которому он не мог ничего противопоставить. Муж, дети и дом. Что он мог ей предложить взамен?

Он должен попытаться начать писать. Сейчас он чувствует себя несчастным. Нужно только начать писать. А может быть, такой поворот жизни это Божье благословение.

Йоахим сидит перед включенным компьютером, тупо в него уставившись. Потом поднимается, прохаживается по комнате и выглядывает из каждого окна. Ему не хватает Луизы. Елены. Ему не хватает ее физически, словно у него отняли часть его самого, и теперь у него постоянная ноющая боль. Он хочет позвонить ей. Ведь можно же позвонить? Просто сказать, как ему не хватает ее, и спросить, как у нее дела. Он думает о том, как она выглядела, когда они стояли друг перед другом возле ресторана. Она заплакала и попросила оставить ее в покое.

Он снова идет к ноутбуку. Сеть «Free-wifi-fuck» не появляется в списке доступных, как это было вчера вечером. Вместо этого есть сеть соседки, Ребекки Фискнет, с хорошим доступом. Йоахим раздумывает, натягивая рубашку через голову и вставляя ноги в изношенные туфли, затем спускается по лестнице на девять ступенек вниз и стучится в дверь к Ребекке. Через некоторое время дверь открывается. Ей лет двадцать, она — студентка, хорошенькая… И что дальше? Она не такая красивая, как Елена.

— Добрый день…

— Привет, Ребекка, — здоровается Йоахим, слегка покраснев и растерявшись от этого. Может быть, она его узнает? — Я живу здесь, немного выше. Просто проходил мимо и хотел поздороваться.

— Окей, привет, — улыбается девушка.

Красивые зубы, ярко-красный лак на ногтях, который начинает шелушиться, тушь для ресниц, нанесенная еще вчера… всякие дурацкие подробности. Зачем они ему нужны?

— Ты… Можно я немного попользуюсь твоим вай-фаем? Мне должны дать доступ на следующей неделе.

* * *

Вернувшись в квартиру, он залогинивается в сети Ребекки и какое-то время сидит, уставившись на логотип «Гугла».

— Ну, давай же, — шепчет Йоахим.

Он должен написать о своем несчастье. Он больше не пойдет к Елене, не станет тратить время на нее… Он вводит «Елена Сёдерберг» в поле поиска. Выскакивает целый ворох ссылок о ее фирме, о ее прадеде, который был одним из организаторов собраний национального возрождения в Химмельбьерге, одним из тех, кто боролся за демократию в Дании. Эта информация не радует. Он чувствует себя ничтожеством, и эта микроскопическая однокомнатная квартирка кажется ему подходящей для него. Семья Йоахима едва ли может называться родом, сравнимым с Сёдербергами.

Он читает дальше. Информации о ней на удивление мало. Находится одно интервью пятилетней давности в каком-то женском журнале. Там есть и фотография. У нее совсем другая прическа, гладкие волосы более светлого цвета. Стопроцентная блондинка — должно быть, это парикмахер постарался. Она красивая и… настоящая леди. Стиль одежды тоже совершенно другой: более строгое платье темно-синего цвета и простая тонкая цепочка на шее. Есть также фотографии ее дома внутри и снаружи. Все такое помпезное, кричаще роскошное. Такое далекое от той жизни, которую она вела с ним на острове. Он читает статью. Елена рассказывает журналисту о своих глубоких, романтических и прежде всего датских корнях… как будто Дания появилась на свет в этом долбаном Химмельбьерге. Йоахим продолжает терзать себя и читает дальше. Елена несколько раз упоминает об Эдмунде, называя его мой муж. Она приводит его в качестве примера мужа, понимающего, насколько важно делить с женщиной домашнюю работу: это современный мужчина, который не только утверждает, что он за равноправие, но и подтверждает это своими поступками.

Звонок в дверь. Йоахим бросается открывать, неужели это она? Уже? Перед дверью стоит мужчина в костюме с портфелем в руке.

— Добрый день! Моя фамилия Шмидт, я адвокат семьи Сёдерберг. Вы позволите мне войти? Я ненадолго.

Сбитый с толку Йоахим пожимает руку адвокату и приглашает его войти. Шмидт заходит и осматривается в комнате: матрас на полу, бутылки из-под вина на журнальном столике, ящики с вещами, часть которых валяется на них после того, как Йоахим там лихорадочно рылся в очередной раз. Ему становится стыдно, и он поспешно выносит на кухню бутылки и закрывает ноутбук.

— Простите, я совсем недавно переехал, здесь небольшой беспорядок… — Он не знает, что сказать.

Адвокат вопросительно смотрит на стул. Йоахим кивает. Шмидт садится, кладет на столик портфель и раскрывает его.

— В чем, собственно, дело?

— Я должен поговорить с вами об этом деле. Давайте попытаемся найти решение, которое устроило бы обе стороны. Может быть, вы тоже присядете? Здесь у меня кое-какие документы, которые я бы хотел вам показать.

У Йоахима снова наступает похмельный синдром. Вероятно, он все еще немного пьян. Адвокат семьи Сёдерберг? Он кивает головой, словно обращаясь к самому себе, подвигает один из ящиков к столику и усаживается. Оказывается слишком низко по отношению к столику. Встает и кладет еще один ящик сверху — и теперь уже слишком возвышается над столиком и адвокатом. Но лучше уж так. Семейный адвокат… Ну, разумеется, у семьи Сёдерберг есть свой адвокат.

— Не понимаю… Решение, вы говорите?

Адвокат откашливается и с некоторой нервозностью достает из портфеля листы бумаги.

— Вы ведь знаете семью Сёдерберг? Эту историю… деликатную. То, что Елена исчезла, утрата памяти, это все ужасно, но…

Адвокат передвигает бумагу по столику, и Йоахим начинает ее рассматривать. Название «Договор о конфиденциальности» написано вверху заглавными буквами. Он читает дальше. Становится ясна причина прихода адвоката. «Договор заключается между сторонами», а дальше следует его собственное имя и имя господина Сёдерберга.

— Для семьи Сёдерберг было бы очень неприятно, если бы эта история со всеми подробностями о том, как фру Сёдерберг жила с другим мужчиной в период своего исчезновения, стала достоянием гласности… Нам следует подумать о Елене, пощадить ее чувства.

Адвокат выжидающе смотрит на Йоахима, пока тот читает договор.

Он должен подписаться под тем, что не расскажет о своих отношениях с ней никому, не только прессе, но и никому другому, ни своей семье, ни друзьям. И что он не имеет права писать о Елене. Все это перечислено отдельно: ни в виде книги, рассказа, статьи, обзора, интервью и т. д. Это хорошо проработанный договор. Он смотрит на сумму, указанную на последней странице, и изумляется. Пятьсот тысяч крон. Полмиллиона.

— Нам понятно, что это неприятно для вас, и мы охотно это компенсируем, — резюмирует адвокат.

Компенсируют? У Йоахима возникают сомнения, за что, собственно, ему предлагают такие деньги. За молчание? Идет ли речь о том, чтобы не было неприятных интимных подробностей об исчезновении и жизни Елены на острове… Или же они хотят быть уверенными, что он не упомянет о ней вообще и больше не появится в ее жизни? Они ему платят, чтобы он совсем забыл о ней?

— А если Елена решит уйти от Эдмунда? Я буду ждать ее.

Йоахим кладет договор о конфиденциальности на столик. Его рука немного дрожит.

Адвокат хмурит брови и сам выглядит сбитым с толку.

— В договоре речь идет о том, что вы отказываетесь от права рассказывать о чем-либо, что происходило в течение последних трех лет. Вы подписываетесь под тем, что вы не будете никому ничего рассказывать о Елене…

— Я хочу быть уверенным, что это не означает моего полного отказа от Елены. Я люблю ее и знаю, что она любит меня. Понимаю, что она должна была вернуться в семью. Безусловно. Но ведь она может передумать.

— Совершенно не понимаю, о чем вы говорите. Елена Сёдерберг вернулась в свою семью, и теперь семья хочет быть уверенной, что все кончено и что эти неприятные истории не станут достоянием гласности.

Неприятные истории. Ощущение, как при болях в животе. Йоахима свели до уровня неприятных историй. Каких-то семейных страхов. Досадные обстоятельства, которые могут нарушить их спокойную жизнь. Будут ли у Елены снова брать интервью для женских журналов? Станет ли она рассказывать, какой была несчастной без своей семьи… но ее муж с современными взглядами, к счастью, в конце концов нашел ее? Вот такую историю будут рассказывать для публики? Йоахим чувствует, как у него что-то переворачивается в животе, и опять этот вкус скумбрии во рту. Скумбрия? Он терпеть ее не может. Или он ел ее ночью?

— Я не могу это подписать. — Он решительно отодвигает бумаги от себя.

— Но… — Адвокат явно в недоумении.

Йоахим поднимается.

— Сожалею. Мне очень досадно, что это неприятно для семьи, но я не могу. — Он замолчал, а потом продолжил чуть тише: — Я не желаю создавать проблемы для Елены, не собираюсь говорить что-либо, что могло бы создать ей проблемы. Но также не могу торговать тем, что пережил вместе с ней. Время, которое мы провели вместе, — это часть моей жизни тоже. И это не то, о чем я хотел бы забыть. Писатель не может торговать событиями своей жизни: это единственное, что у него есть.

Йоахим чувствует свою правоту. Воспоминания о жизни с этой женщиной — единственное, что у него есть.

Адвокат встает, но продолжает стоять перед ним в нерешительности. Йоахим протягивает ему документы, но адвокат поднимает руку в знак отказа.

— Оставьте их у себя, подумайте немного. Может быть, вы передумаете. Тут есть еще дело о Луизе, — добавляет адвокат и пристально смотрит на Йоахима.

— Что еще за дело?

— Вообще-то полиция также подозревает фру Сёдерберг… в деле об исчезновении Луизы Андерсен. А в этом случае было бы лучше, если бы не слишком много подробностей попало в прессу.

Йоахим рассматривает адвоката и пытается понять, что эта бумажная душа говорит. Ну да, Луиза Андерсен, давно пропавшая без следа… Елену подозревают? Но неужели для нее будет меньше риска попасть в тюрьму, если Йоахим подпишет договор?

— Я не передумаю, — в конце концов произносит он и настойчиво протягивает бумаги назад.

Но адвокат закрывает портфель и поспешно проходит мимо него прямо к двери, повторяя:

— Подумайте все-таки об этом. Номер моего телефона и мой адрес есть в договоре. Позвоните мне, когда передумаете. Не пройдет и часа после того, как вы подпишите договор, и деньги окажутся у вас на счету.

Йоахим решительно рвет договор пополам. Звук разрываемой бумаги заставляет адвоката повернуться. Он с изумлением смотрит на половинки листов формата А4, падающие на пол. Качает головой и выходит из квартиры, громко хлопая за собой дверью.

Йоахим снова в одиночестве. Совсем один.

Это правда: Елена не выбрала его — у нее есть дети. Но он сделал для себя выбор: ждать ее. Даже если ему придется ждать ее всю оставшуюся жизнь.

Кроме того, он уверен, что в этом деле что-то не так. Как появилась Елена на Борнхольме с рюкзаком Луизы Андерсен? Что же тогда произошло с настоящей Луизой? Как пересеклись пути этих двух женщин: воспитанницы детдома и представительницы высшего общества? Нужно выяснить это. Выяснить истину.

Йоахим роется в своей сумке для ноутбука и находит то, что ищет, вместе с парой старых леденцов: подставку для бокалов. Это единственный след Луизы Андерсен. Кусок загаженной картонки, который когда-то стоял под спиртным, с телефонным номером какого-то Петера из Министерства социального развития. 91880119. Йоахим уже давно передал информацию о Петере в полицию, но они так ничего и не нашли по этой наводке. Номер телефона, нацарапанный на подставке для кружек, не похож на подсказку к разгадке, сказали они, и Йоахим в принципе согласен. Но следует попытаться еще раз. Он кидает подставку на столик.

«Черт-черт-черт!» — шепчет он и наливает горячую воду из-под крана на гранулы кофе в чашке. Снова возвращается в комнату, это всего лишь в двух шагах. Он опять смотрит на эту подставку. «Нет…» — скорее думает, чем произносит, и качает головой. Неужели так просто? Телефонный номер. Подставка шлепнулась на столик, и цифры оказались перевернутыми вверх ногами. Но вновь получился телефонный номер: 61108816. Теперь почерк кажется более естественным, хотя все равно его трудно разобрать. Неряшливая надпись. Единицы написаны как черточки. Йоахим хватает свой телефон: нужно попробовать этот номер.

— Альгаде. Горм у телефона, — слышен усталый от жизни мужской голос.

— Луиза Андерсен, — говорит Йоахим.

В ответ молчание, длящееся три секунды.

— С кем я разговариваю? — Голос становится резким.

— Где она? — спрашивает Йоахим.

— Понятия не имею, о чем вы говорите. Какого черта вы сюда звоните?

— Луиза исчезла. Я пытаюсь разыскать ее. Ваш номер был на одной ее вещице.

— Я никогда о ней не слышал, — отвечают на том конце и вешают трубку.

Йоахим знает, что этот Горм из Альгаде лжет. И его трехсекундное молчание подтверждает это.

15

Елена ворочается в кровати, смотрит на Эдмунда: он все еще спит. Она встает, стараясь не шуметь. Берет с кресла возле кровати домашний халат. Надевает его и выходит в ванную комнату, примыкающую к спальне. Здесь же огромный шкаф-купе, который практически является гардеробной.

Ей не хватает Йоахима. Все ее тело тоскует по нему, по его рукам, обвивающим ее, его губам, его глазам. Она включает душ — настоящий стремительный водопад, — намыливается, моет волосы и при этом надеется, что Эдмунд не проснется и не войдет в ванную. Как только на ней снова оказывается халат, вздыхает с облегчением. Муж по-прежнему спит. Елена заходит в гардеробную и рассматривает длинные ряды вешалок с платьями и костюмами. Начинает нерешительно перебирать висящую одежду в поисках того, что ей было бы приятно надеть, примеряет шелковую блузку с синим жакетом. Глядит на себя в зеркало. Ноги у нее голые, на ней только блузка и жакет. Может быть, это подойдет? Засовывает руки в карманы жакета и снова смотрит в зеркало. Настоящая бизнес-леди. В кармане что-то лежит. Она рассматривает маленькую бумажку: это какая-то квитанция из паркомата.

— Что это?

Она оглядывается. В дверях стоит Эдмунд и смотрит на нее.

— Понятия не имею. Какая-то квитанция из паркомата на пять крон.

— Ты сохраняла все квитанции. — Эдмунд направляется в ванную.

— Зачем?

— Зачем? — недовольно кричит он, высовывая голову из ванной. — Ты же все экономила. Ты очень бережливая.

— Неужели?

— Очень. Из всех доходов могут вычитаться налоги. Квитанция на пять крон — это экономия одной кроны и двадцати пяти эре при уплате корпоративного налога. Какого года квитанция? Ты наверняка можешь еще использовать ее. Я имею в виду, ты можешь включить это в свои расходы за пятилетний период! — кричит он из ванной.

Елена рассматривает бумажку. Первая маленькая черта ее прежнего характера. Она скряга. Супер. Дата… двадцать третье марта. Бумажная фабрика. Двадцать третье марта. Выходит, это было за три дня до ее исчезновения. Она бросает квитанцию в ящик своей ночной тумбочки. Возможно, к ней вернется ее прежний характер, и она будет досадовать, что не удалось сэкономить одну крону двадцать пять эре на корпоративном налоге. Она возвращается к вопросу, что надеть. Одежда для езды верхом. Она достает брюки и держит их перед собой. Интересно, быстро ли удастся вспомнить, как садиться на лошадь?

— Думаю, они тебе пока не понадобятся, — говорит Эдмунд из-за ее спины.

— Я только посмотрю. — Елена вешает брюки обратно на вешалку.

Удивительно: она ответила так, словно говорила в магазине одежды со слишком навязчивым продавцом.

— Мне кажется, мы должны немного пообщаться с детьми, — говорит Елена.

— Каролина уже отвела их в школу. Мы с тобой остались вдвоем. Строгий распорядок пойдет им на пользу. Как можно строже, — спокойно отвечает Эдмунд, будто это самая обычная вещь и словно он говорит об этом гувернантке, а не жене.

Елена разочарована. Она была бы очень рада побыть вместе с ними.

— Я подумал, что мы могли бы провести этот день вместе. Только ты и я. Чтобы наверстать… — Эдмунд смущенно запинается.

Елена понимает, хотя он и не говорит открыто. Секс — вот что он имеет в виду. Эта мысль тревожит ее и злит. На что он рассчитывает? Чего он, собственно, от нее ожидает?

Но она берет себя в руки. Он тосковал по ней, это понятно. Он ведь ничего не забыл, и тосковал по ней все то время, пока ее не было. Три года.

— Думаю, я бы все-таки попробовала немного проехаться верхом. — Она виновато пожимает плечами. — Мне нужно заниматься тем, чем я занималась раньше, до этого несчастного случая. Может быть, это вернет мне память.

Эдмунд заметно разочарован, но не возражает:

— Хорошо, я прикажу оседлать Самира.

* * *

Во дворе перед конюшней уже ждет Катинка с оседланной лошадью. Она такая же неприветливая, как и вчера. Елена подходит спереди к Самиру, и конь тихо пофыркивает. Несомненно, он ее узнает. Она осторожно кладет руку на его шею и чувствует, как тепло исходит от короткой шелковистой мягкой шерстки. Она не боится этого коня. Но вот сможет ли она на нем ехать? Должно быть, это как на велосипеде: навык остается у человека навсегда, если он когда-нибудь этому научился. Елена берется обеими руками за седло и ощущает гладкую, хорошо смазанную кожу, осторожно прислоняется к боку лошади и закрывает глаза. Знает ли она, что делать дальше? Вспоминает ли что-нибудь? Она открывает глаза. Тут никакой науки не нужно. Следует вставить одну ногу в стремя и изо всех сил оттолкнуться другой ногой, чтобы оказаться на спине лошади. Лениво подходит Эдмунд, тоже в костюме для езды верхом.

— Тебя подсадить? — спрашивает он, взяв у Катинки поводья.

От внимания Елены не ускользает, каким взглядом та на него смотрит. Восторженным, взволнованным. Это, пожалуй, вполне естественно. Девушка как раз в том возрасте, когда мечтают о таких мужчинах, как он. Именно поэтому она настроена настолько недружелюбно по отношению к Елене. Эдмунд протягивает руки, чтобы поднять ее. Но не успела она вообще о чем-то подумать, как вставила ногу в стремя и взлетела на спину лошади — и вот уже сидит верхом и готова ехать. Если она что-то и умеет делать, так это ездить верхом.

— Я бы хотела в первый раз проехаться одна. — Женщина уверенно наклонилась и взяла поводья.

Эдмунд отпускает поводья:

— Хорошо.

Елена слегка прижимает шенкеля. Она легко держится в седле и чувствует, что оно сделано специально для нее. Она в последний раз окидывает взглядом стоящих рядом Эдмунда и Катинку. Интересно, лежали ли они так же рядом друг с другом? Может быть. Эдмунд — мужчина в расцвете лет, а девушка явно ревнует его к Елене.

Самир выбегает со двора и держит курс к лесу.

Буки, вереск, сосны и ели, а между ними разветвленная сеть широких тропинок для прогулок верхом. Озеро остается слева. Его большая синяя гладь все время неподалеку, как постоянное напоминание о том, чего она не может осознать, о том, чего не видит, что находится под этой поверхностью.

Елена ошеломлена тем, как ей комфортно скакать верхом. Она подсознательно понимает, что команды лошади следует отдавать осторожно и мягко. Она вполне уверенно распределяет вес при движениях коня. Словно они с ним нашли общий язык, и можно полностью довериться животному. Приходит облегчение. Она дышит полной грудью и постепенно избавляется от напряжения, не покидавшего ее все последние дни.

Через некоторое время Елена начинает догадываться, что Самир пытается скакать в определенном направлении: на восток, подальше от озера. Он становится все азартнее, набирает темп и переходит от рыси к галопу. Елена, хотя и сомневается, но не останавливает его. Она немного приподнимается в стременах, крепче прижимается коленями и наклоняется вперед. Конь ускоряет ход, и она наклоняется еще больше, сжимая колени сильнее. Появляется новое ощущение: свобода. У нее нет страха даже на поворотах, где бег лошади заставляет ее отклоняться в сторону.

Еще один поворот и еще один — и тут конь резко останавливается. Еще мгновение — и Елена вылетела бы из седла, но она быстро восстанавливает равновесие. Лошадь стоит, как столб, учащенно дыша. Да она и сама запыхалась.

Они на поляне, и перед ними журчит ручеек. Елена спешивается, отпускает поводья, Самир принимается щипать траву. Она присаживается на корточки возле ручейка, складывает ладони чашечкой, набирает воду и подносит ко рту. С удовольствием выпивает эту ледяную воду. И внезапно замечает еще кое-что. Такое ощущение, что она узнает это место. Она была здесь раньше, в этом нет никаких сомнений. Ей это снилось. Ручеек. Лес. И она одна, как и сейчас. Во сне это было ночью. Так может быть, это был не сон, а воспоминание? Ее взгляд переносится на другую сторону ручья, где лес становится гуще.

— Дорога, — шепчет она.

Дорога должна проходить там, в лесу. Елена осторожно ступает в ручей, Самир тревожно смотрит на нее.

— Спокойно, — говорит она то ли коню, то ли себе.

Еще пару шагов вперед — и вот она уже на другом берегу. Слышится взволнованное ржание Самира: он встревожен и окликает ее. Может быть, так это и случилось? Значит, здесь она исчезла, и животное об этом вспоминает?

Хвойные деревья стоят все гуще, так близко друг к другу, что некоторые из них засохли, и их ветки трещат при малейшем прикосновении, сухие, как крылья стрекозы. Елена продирается сквозь эти заросли, и в воздухе начинает пахнуть хвоей. И вот она добралась до самой дороги. Мимо проезжает грузовик. Водитель сигналит, чтобы она отошла от обочины.

Здесь… Она стояла здесь в тот день, когда исчезла. Или убежала? Ей хочется привести сюда Эдмунда и рассказать ему о том, что она вспоминает. Вспоминает этот ручеек, лес, дорогу. Но, пожалуй, как раз этим ей трудно поделиться с Эдмундом. Возникает странное ощущение, что она именно убежала.

Елена идет назад в лес и переходит через ручеек обратно, а все это время ее мучают вопросы. Почему она оставила коня? Правда ли то, что они говорят, будто она упала с него? Ударилась головой. Зачем ей было идти к дороге и… что было потом? Ее подвезли? До самого Копенгагена? Здесь что-то не так. И прежде всего в истории о том, как она ударилась головой.

Самир поднимает голову и всматривается в лес. Слышен цокот копыт, и на поляне появляется Эдмунд. Он спешивается, но не отпускает поводья, ведет своего гнедого коня за собой по мягкому лесному ковру прямо к ней.

— Я начал за тебя переживать. Мне показалось, что прошло много времени.

Его лицо словно потемнело. У Елены появляется ощущение, будто он что-то скрывает, — таким она его еще не видела. В этом месте он явно чувствует себя как-то неловко.

— Все в порядке… Но я на самом деле тоже не уверена, смогу ли сама вернуться назад.

Елена старается выглядеть такой же спокойной, как всегда. Эдмунд стоит прямо возле нее, но она проскальзывает мимо него к Самиру и поспешно вскакивает в седло.

— Домой? — спрашивает она, пришпоривая лошадь.

16

Каким должно быть отчаяние, чтобы возвращаться в свой старый мир за старой долей признания!

Йоахим поднимается по лестнице крупного издательства, проходит мимо загруженных работой редакторов и молодых низкооплачиваемых студентов-стажеров, готовых сделать и сказать что угодно, лишь бы добиться в будущем работы в издательстве. Все то, от чего он бежал. Мир Эллен. Мир со своим собственным языком и сигналами — вселенная, где людей разделяют на тех, кто сидит в тепле и кого выбросили на улицу.

Йоахим улыбается одному из пожилых редакторов, но редактор не улыбается ему в ответ, а только сухо кивает. Это, несомненно, сигнал. Йоахим здесь не самое важное лицо, он никогда не чувствовал себя частью… чего бы то ни было.

Эллен в этом разбиралась гораздо лучше. Она была мастером. Она знала эти сигналы. Воспоминания возвращаются к Йоахиму по мере того, как он идет по издательству. Как он разрабатывал технологию распознавания искренности Эллен. Было совершенно невозможно определить, когда она говорит правду, а когда лжет. Но через несколько лет совместной жизни Йоахим узнал один маленький секрет: когда Эллен лгала, она говорила медленнее. Обычно она говорила быстро, чрезвычайно уместно, отвечала коротко, зачастую агрессивно. Лишь когда она начинала говорить неправду, темп ее речи сразу замедлялся — не сильно, на каких-нибудь несколько процентов, но этого было достаточно, чтобы Йоахим искал совершенно другой путь к истине.

Йоахим видит много знакомых лиц, но никто не здоровается, и он чувствует, как у него в животе все сжимается. Он не распознает сигналов. В этом бизнесе главное не то, сколько продают, а скорее наоборот. Книги, которые продаются тиражом в несколько сотен, может быть, даже пару тысяч экземпляров, считаются по определению чем-то интересным. Это одно из того немногого, что постиг Йоахим. Все заключается в одной совершенно простой формуле: если ты считаешь себя одним из самых умных людей в стране с единственно правильным вкусом, тебе не может нравиться то, что нравится толпе. Это означало бы, что у тебя такой же вкус, как и у большинства, и выходит, ты уже больше не один из избранных. Довольно просто, но все-таки чертовски сложно, из-за скрытого подтекста. Ну и остальное. Кто с кем здоровается, кого не удостаивают взглядом, о ком плохо отзываются, кто с кем может стоять рядом во время приема, как человек проводит отпуск — короче говоря, все.

Он входит в кабинет. Гудрун стоит посредине с кипой бумаг в одной руке: это его рукописи. Она такая же, как и была: широкие бедра, уверенная в себе, темные волосы.

— Мой любимый автор! — расплывается она в улыбке.

Долго и крепко обнимаются — они знают друг друга целую вечность, — и она спрашивает, как он там обустроился. Гудрун помогала ему с самого начала. Тогда он считался молодым и многообещающим, был на подъеме. А сейчас? Каким они его считают сейчас? Гудрун все еще верит в него, но ей интересно, что означает его фраза в электронке: «Наконец-то произошел прорыв!»

Когда он стоит перед ней, его мучает стыд. Он — несчастный, растерянный бедолага, который лишился любимой женщины и не написал ни единого стоящего слова за всю неделю.

Единственное, чем он занимался в своем ноутбуке, так это гуглил фотографии Елены Сёдерберг, а также нашел адрес по тому телефонному номеру, что был написан на подставке под бокалы. Нашелся какой-то примитивный веб-сайт, предлагающий подержанное фотооборудование прошлого тысячелетия. Фотомагазин на Альгаде. И он сообщил об этом в полицию Ибен Хансен Хансен. Рассказал, что это был не Петер из Министерства социального развития, а Горм из фотомагазина на Альгаде. Ибен сказала, что передаст эту информацию кому следует, но Йоахим по ее голосу понял, что вряд ли. Ей это не интересно, они считают его помешанным. Они нашли эту прекрасную Елену Сёдерберг. А о Луизе Андерсен никто не тоскует. Никто, кроме Йоахима, — он единственный, кто скучает по ней.

Гудрун выпускает его из своих объятий:

— Ну как дела? Расскажи о книге. Мне так не терпится узнать!

Гудрун усаживается поудобнее в одно из двух бордовых кресел, стоящих в самом углу комнаты, прямо перед окном. Йоахим располагается напротив нее, кладет руки себе на колени и чувствует, как его охватывает отчаяние. Он пытается спастись рассматриванием полки с книгами, которые Гудрун выпустила за этот год. Пока она наливает кофе, он немного задерживает взгляд на новой книге: «Система», 500-страничный шведский бестселлер о выдающемся ботанике Карле Линнее.

Йоахим раскрывает книгу и начинает читать о том, как Линней отправился в 1735 году в Харлем (Нидерланды), где написал книгу «Systema Naturae» («Система природы») на тринадцати страницах — и она изменила человеческое восприятие мира. Книга, которую листает Йоахим, — образец мастерства повествования и эрудиции. Действие романа начинается в 1666 году в Ставангере, когда прабабка Линнея была сожжена на костре по обвинению в колдовстве, и продолжается в европейских городах века Просвещения — идет постепенный упадок влияния религии и зарождение новой эры. Йоахим на некоторое время засомневался: может, все звезды на книге — это попытка изобразить ночное небо, или же они действительно означают столько хороших рецензий?

Йоахим снова поднимает глаза к Гудрун. Она улыбается. Но у него ничего нет. Ему нечего рассказать — нет и тринадцати страниц, не говоря уже о пятистах или о чем-то среднем между этими цифрами. Да, рассказать он может только о том, что он несчастный и брошенный, — а больше ни о чем. И теперь, когда он сидит здесь, следует признаться самому себе: была небольшая надежда, что она ему что-нибудь предложит. Да, было время, когда Гудрун была в нем заинтересована. Но на вечеринке в издательстве несколько лет назад он отказал ей, мягко и корректно, и после этого они делали вид, словно ничего не произошло. К счастью, она была замужем и, насколько он знал, до сих пор живет с тем же мужчиной. Но тогда она готова была все бросить ради него.

Йоахим смотрит на себя со стороны. Все время, каждый день он с болью осознает свое положение. Он без Елены ничто.

Взгляд Гудрун начинает блуждать по кипам бумаг, лежащих на столе. Он должен принести что-нибудь новенькое. В этом мире он может на что-либо рассчитывать, только если приносит что-нибудь новенькое.

— Это романтично. Представь себе: большая несчастная любовь… Я писал без всякого стыда крупными кусками, — говорит он, и Гудрун улыбается. — Есть интрига исчезновения и таинственность, — продолжает он. — Женщина, Луиза, исчезает и снова появляется, но оказывается совершенно другим человеком…

Йоахим останавливается. Как глупо все то, что он здесь рассказывает!

Гудрун проявляет неподдельный интерес:

— Рассказывай дальше! Те страницы, что ты прислал, и правда неплохие. Насколько я сейчас могу оценить, у тебя выходит очень интересно.

— Да…

Йоахим пытается вспомнить, что же было на этих страницах. Он отправил ей все, что ему удалось написать до того утра, когда Эдмунд ворвался в кафе. Страницы, которые он не почеркал. Он не может отчетливо вспомнить, о каком количестве страниц идет речь. Единственное, что он помнит, так это лицо Елены, когда она прощалась с ним перед рестораном.

Гудрун перелистывает эти страницы и с жаром заявляет:

— Эта книга очень подходит для летнего выпуска, — и продолжает: — Скажем, в июне? Если, конечно, мы все хорошо поработаем, у нас может все получиться.

Гудрун заговорщицки ему подмигивает. Они оба давно занимаются этим и знают свое дело. Выпуск летом означает, что нужно написать что-нибудь легкое, такое, чтобы захотелось взять с собой на пляж, где можно пропускать целые страницы, не теряя нити повествования.

— Да, но я не уверен, что книга будет готова так быстро. Мне бы очень хотелось, чтобы она получилась хорошей, — робко замечает он.

— Йоахим, все, к чему ты прикасаешься, получается хорошо. Ты просто должен писать. Пиши, пиши, пиши! Если хочешь знать мое мнение, твоя проблема в том, что ты слишком долго думаешь и слишком мало пишешь.

* * *

Йоахим уже стоит на улице. Встреча была пустой тратой времени для них обоих. До расставания с Еленой он и не подозревал, что был таким одиноким. Ни семьи, ни друзей. Конечно, можно было бы найти какого-нибудь двоюродного братца или старую тетушку, и каких-нибудь друзей из прошлого. Какого-нибудь старого, жирного, облысевшего, полностью разочарованного человека, с которым они могли бы сидеть вместе и напиваться, и скулить о том, что ничего не произошло так, как они себе представляли. Что у них ужасные жены, да и работа у обоих в печенках сидит. Но у Йоахима нет на это сил. Единственное, что ему хочется, это поговорить с Еленой. Он пытается убедить самого себя, что напишет ей — о том, как тоскует. Но было бы лучше, если б она к нему вернулась.

Он начинает бесцельно идти по улице в том направлении, о котором вчера и сегодня думал. В сторону фотомагазина. Йоахим совершенно не представляет, что он скажет. Может быть, ему заявить, что он из полиции?

Он не может потерять Елену. А Елена связана с пропавшей Луизой Андерсен. У него из головы не выходит мысль: для того чтобы вернуть Елену, ему нужно разыскать Луизу Андерсен, понять, почему Елена появилась в ее облике. И телефонный номер, написанный на подставке для бокалов, — его единственная зацепка.

Йоахим ускоряет шаг. Ему хочется бежать, он слышит свой учащенный пульс, порывистое дыхание, чувствует, как потеет. Но это будет выглядеть глупо, если он побежит по тротуару в центре Копенгагена, где полно людей в летней одежде. Все направляются в парки с корзинами для пикника. Вокруг него проходит жизнь, в которой он не принимает участия.

Фотомагазин на Альгаде. Йоахим останавливается. Он и представить себе не мог, что здесь существуют еще магазины такого рода. Витрина с фотооборудованием: проектор «Супер-8», маленькие серые бобины, сменные объективы, — вещи из того мира, в котором все можно было потрогать рукой. Йоахим в нерешительности стоит перед витриной, пытаясь собрать волю в кулак, хотя с большим удовольствием постоял бы еще, размышляя о старом мире и философствуя о том, что, когда он был молод, мир был объяснимым. Если перенестись на тысячу или две тысячи лет назад, можно было бы объяснить Цезарю все вплоть до 1985 года: двигатели внутреннего сгорания, которые толкают автомобили вперед, камера, которая направляет свет на полоску пленки, локомотив… Но сегодня? Сегодня ничего объяснить нельзя. «Фейсбук» и «Твиттер». И женщины, которые через три года оказываются совершенно другими. Нет. Такого Юлий Цезарь никогда бы не понял.

Вперед, шепчет он и заходит в магазин. Какой-то пожилой мужчина стоит, согнувшись над разобранным фотоаппаратом, лежащим на прилавке. Он поднимает голову:

— Чем могу быть полезным?

Йоахим показывает ему фотографию Елены на своем айфоне, протягивая его прямо к лицу. Ему хочется видеть реакцию. Пока мужчина рассматривает снимок, Йоахим вспоминает тот день, когда он его сделал. Там у рифа, на северной стороне острова, после длительного заплыва.

— Я не смогу распечатать этот снимок с достаточно высоким качеством, — говорит мужчина.

В его голосе совершенно не чувствуется то, что он ее узнает.

— Вы ее знаете?

Мужчина качает головой:

— Знаю ли я ее… А, так это вы звонили? Можете проваливать отсюда.

— Вам о чем-нибудь говорит имя Елена Сёдерберг?

Мужчина подозрительно прищуривает глаза:

— Вам помочь выйти?

Йоахим замечает легкое покраснение на шее, как у маленького мальчика, который сделал что-то такое, чего не следовало.

— Я расследую дело об исчезновении человека. Это женщина, которую я люблю, — продолжает он и чувствует, что «поймал волну».

Впервые он говорит правду. Целый день он словно подкрадывался, даже там, у Гудрун в издательстве, не смея сказать, о чем речь. Теперь — точно: речь идет о любви и ни о чем другом.

Йоахим перехватывает взгляд старика. Пробудится ли в нем сочувствие?

— Мне нужно знать о двух женщинах, — объясняет он. — О Елене Сёдерберг, которая на этом снимке, и о другой женщине, Луизе Андерсен, которую мне нужно найти. Вы их знаете? Хотя бы одну из них?

— Нет, и я вам уже об этом говорил. — Он снова отворачивается к фотоаппарату.

Йоахим стоит не двигаясь. Что ему делать?

— Вы недавно открыли этот магазин? Может быть, прежний владелец знал ее?

— Нет. Вот уже тридцать лет я являюсь владельцем этого магазина и собираюсь быть им еще тридцать лет.

Старик отвечает, не отрывая глаз от прилавка. Йоахим подходит к полке с сумками для фотоаппаратов и штативами, идет дальше к стеклянному шкафу со сверкающими новенькими камерами. Он поворачивается, и его глаза встречаются с парой глаз долговязого молодого парня, глядящего на него из подсобки. Йоахим делает шаг вперед в сторону парня, но тот испуганно отводит глаза и качает головой. Йоахим не знает, что делать. Старик полностью поглощен своим занятием за прилавком, а молодой продолжает смотреть настолько пристально, что не остается никаких сомнений: он что-то знает. Он хочет о чем-то рассказать, но не может, пока старик слышит. Йоахим направляется к выходу.

— Ну что ж, прошу простить за беспокойство.

— Да-да, надеюсь, вы найдете то, что ищете, — отвечает ему старик, быстро поднимает взгляд, и Йоахим замечает в нем какую-то вспышку: агрессии или просто неприязни.

* * *

Йоахим заходит в кафе, садится за столик у окна так, чтобы видеть дверь фотомагазина. В течение следующих нескольких часов в магазин заходит не слишком много посетителей.

Старик и парень выходят одновременно. Парень сразу же уходит вверх по улице, а хозяин лавки стоит и запирает дверь на замок. Решетка опускается перед дверью бесконечно медленно. Йоахим следит взглядом за парнем, пока это возможно. Наконец старик справляется с замком и, к счастью, удаляется в другом направлении. Йоахим бежит по тротуару за парнем и метров через сто замечает его на соседней улице. Догоняет его и кладет ладонь на плечо.

— Ты что-то знаешь? — спрашивает он запыхавшись.

— Нет, собственно, ничего, — отвечает парень в замешательстве.

У него развязался шнурок на левом кроссовке, вымок и запачкался, попав в лужу и грязь.

— Насколько я понял, ты хотел мне что-то рассказать… Что тебе известно?

— Просто дело в том, что Луиза, о которой вы спрашивали…

— Ну?

— Время от времени нам звонят разные женщины, — начинает парень, потупив взгляд.

— Звонят? И что говорят?

— Я этого не знаю. Они разговаривают с Гормом.

— О чем они разговаривают? — Теперь Йоахим проявляет нетерпение, ему хочется нажать на нерешительного собеседника, чтобы выдавить из него ответы на свои вопросы, как выдавливают сок из фруктов, до последней капли.

Парень пожимает плечами:

— Он всегда держит дверь закрытой. Очень часто звонит некая Мисс Дейзи.

Йоахим смотрит, ничего не понимая:

— Кто такая Мисс Дейзи?

— Просто она часто звонит. Они разговаривают вдвоем: она и Горм, — снова неуверенное движение плечами.

— Расскажи-ка мне все, что знаешь, — приказывает Йоахим. — Никто не узнает о том, что ты разговаривал со мной, это я тебе обещаю.

Парень поднимает плечи чуть ли не до самых ушей.

— А больше я ничего не знаю. Я только подумал, может быть, они как-то связаны между собой: та, которую вы ищете, и Мисс Дейзи.

Йоахим вздыхает. Он больше ничего из парня не вытянет, это ясно. Но все-таки кое-что ему удалось разузнать. Имя: Мисс Дейзи. Теперь он сможет ее искать. Если это действительно женщина… Кроме того, он теперь знает точно, что старик лгал. Значит, вероятно, можно еще что-нибудь разузнать. Да, точно, появилась новая зацепка. Он ощутил непривычное чувство спокойствия. У него все-таки есть шанс. Если он найдет Луизу. Если он выяснит, почему Елена называла себя ее именем. Этому должно быть пояснение. Есть надежда.

17

Психиатр Ханс Петер Росенберг приезжает раз в неделю согласно договору. Раз в неделю Эдмунд высылает за ним самолет, и Росенберг находится у них столько, сколько необходимо. Елена сидит прямо напротив него в гостиной, окна которой выходят на озеро. Она охотнее провела бы время с детьми, так как совершенно не уверена, что разговоры с этим доктором что-то дадут.

— Ничего? — снова спрашивает Росенберг с беспокойством.

Елена заколебалась, она пытается заставить себя выпить немного чаю.

— Мы можем доверять друг другу?

— Разумеется, — с возмущением отвечает он.

— И в отношении моего мужа?

Ему хочется что-то сказать, но он останавливает себя. Елена смотрит на него. Он улыбается.

— Вы что-нибудь слышали о клятве Гиппократа? Нет?

Его улыбка настолько заразительна, что Елена невольно улыбается и сама.

— Это такая клятва, такое обещание, которое должен дать доктор. Мы это делали еще за триста лет до Рождества Христова. И я не собираюсь нарушать ее. Договорились?

Елена кивает. Раздумывает.

— У меня была… — она подыскивает слово, — …вспышка пробуждения памяти.

— И что это было?

Елена рассказывает о ручейке, лесе и о том, что она знала о дороге на другой стороне. О том, что ручеек и лес помогли ей поверить: да, она — Елена, она — та женщина, которая жила здесь когда-то и потом пропала. Но это ее еще и обеспокоило.

— Что это значит?

— Это значит, что все это где-то там, — объясняет он, улыбаясь.

— Я не могу вспомнить ничего другого. Только то, как я бегу через лес. — Елена в отчаянии пожимает плечами. — У меня было какое-то странное ощущение, когда я стояла у дороги. Как будто бы я… убегала.

— Убегали?

Елена кивает. Она убегала, подходящее слово.

— Как вы живете с мужем? — задает он вопрос.

— Хорошо. Столько нового!

— Конечно. Вы его спрашивали?

— О чем?

— Были ли вы счастливы? Может быть, какое-то событие в вашей совместной жизни стало решающим фактором вашей амнезии, — объясняет Росенберг и продолжает: — Для того чтобы человек убегал, должна быть какая-то причина.

— Он говорит, что мы жили счастливо.

Росенберг на некоторое время останавливает на ней взгляд:

— Елена… Может быть, вы вспомните то, что произошло в те дни, когда вы исчезли. В те дни. Забудьте о значительных событиях. Вы понимаете?

— Не уверена…

— Такое впечатление, что ваша память хочет впустить вас в себя. Но только в какую-то определенную дверь. — Он наклоняется немного вперед, сидя на стуле, складывает руки и продолжает говорить тише: — Рассматривание старых фотографий, где вы с детьми, ничего не дает. Так не удается заставить память вернуться. Хватайтесь за то, что память вам показала: как вы бежите через лес. Продолжайте с этого момента. С того, что произошло перед тем, как вы бросились бежать. Или чуть позже.

* * *

Эдмунд выходит из дома вместе с Росенбергом. Это раздражает Елену — она чувствует себя ребенком, которому сказали: «А сейчас дай поговорить взрослым без тебя». В этом есть что-то такое, думает она, к чему она не может привыкнуть, связанное с ее полом. Эдмунд окружает себя в доме женщинами: пожилая дама в одежде гувернантки, девочка на конюшне… А Елена не подходит на роль жены, которая будет стоять и мило улыбаться, пока он по-взрослому будет разговаривать со взрослыми.

В ней слишком много от Луизы — от женщины, которая управляла кафе, каждое утро рано вставала, ходила за рыбой в коптильню, выпекала хлеб своей собственной закваски на пахте, купленной в общине Святого Клеменса, и на меду, собранном в окрестностях. Она договорилась с «Карлсбергом» о бесплатных навесах за то, что будет у себя продавать только особое пиво из старой пивоварни. Она очищала угрей от кишок, пузырей и крови, солила их месяцами, чтобы они были готовы к осеннему столу, — божественное блюдо с маринованной свеклой. Этому рецепту следуют на острове почти сто лет, и в нем нельзя ничего менять ни на йоту, если вы не хотите допустить местного народного восстания. Она составляла финансовые отчеты и драила «Родалоном» морозильники, чтобы устранить запахи мяса, рыбы и лимонного шербета. Об этом она должна как-нибудь рассказать Эдмунду. Интересно, а знает ли он, что такое «Родалон»?

На лужайке гуляют дети, она подходит и пытается общаться с ними. Это непросто. Воспоминания по-прежнему мучают ее. Ручеек, ледяная вода, лес. Впервые почти за три года ее воспоминания ненадолго появляются, чтобы показать ей прошлое, о котором она может поговорить только с Росенбергом. Он полагает, что причина блокирования памяти кроется в этом. Почему она убегала? Встретила ли она другого мужчину, с которым хотела сбежать? Ей трудно это себе представить. И если это так, то где же он? Йоахима она встретила гораздо позже. Выяснила ли она, что у Эдмунда была другая? Боже правый, такое случается каждый день, каждую секунду, здесь или где-нибудь в другом месте. Конечно, это не может быть причиной утраты памяти: максимум — хорошего настроения. Но тогда что же это?

Она старается быть в курсе дел детей. Ей не хочется что-либо упустить, сейчас, когда она наконец-то вместе с ними. София не выпускает ее руки ни на секунду, и Кристиан старается сделать так, чтобы она улыбнулась, и по его лицу она видит, что это ему тоже нравится. У них есть чувство юмора, и это хорошо. Мальчику нужно больше находиться с ней рядом физически, тогда он снова станет доверять ей. Каждый раз, когда они садятся, дочь вскарабкивается ей на колени. Елене нравится ощущать вес детского тела. Всякий раз она думает, что Кристиан наверняка был примерно такого роста, как София, когда она исчезла.

После ужина и после того, как она уложила детей, Елена заходит к Эдмунду в кабинет.

— Дети уснули? — Он отрывает взгляд от своих бумаг.

— Да, уснули.

Елена осматривается в его кабинете. Вернее, в библиотеке — это название подходит больше всего. Классически обустроенное помещение с солидными книжными полками от пола до потолка. На всех лампах установлены зеленые стеклянные абажуры. Посреди комнаты стоят диваны из красивой темно-красной кожи.

— Твое рабочее место там. — Эдмунд указывает на письменный стол, такой же, как у него, только чуть поменьше.

Она с любопытством подходит. Стол стоит напротив окна с видом на сад и озеро. У нее будет свой вид на воду.

— Здесь мы обычно работали по вечерам. Но у тебя есть и свой собственный кабинет.

Эдмунд поднялся и стоит возле диванов. Он смотрит на нее с нескрываемым вожделением. Она подходит к дивану, осознавая, что платье кремового цвета сидит на ней чуть более облегающе, чем хотелось бы. Похоже, он все это видит. Все изгибы ее груди, ее бедер. Она присаживается на диван, он садится рядом и кладет ей руку на бедро.

— Елена… — Его голос становится хриплым.

— Каким было наше супружество? — перебивает она.

Он медлит с ответом, но все же:

— Хорошим.

Его ладонь по-прежнему лежит у нее на ноге, но без движения. Он ожидает знака от нее. У него золотистая кожа, а глаза живые и красивые. Говоря объективно, Эдмунд — настоящий красавец. Замечательный отец. Почему же она… убежала тогда?

— Расскажи мне еще что-нибудь о нас. Мы были счастливы? Часто ли у нас был секс?

Елене надо задать эти вопросы, хотя она совершенно уверена, что ему не хочется на них отвечать. Он отлично контролирует себя. Наступает долгая пауза. Он обнимает ее, прижимает к себе и не отпускает.

— В каждом браке бывает кризис, — говорит она. — В чем заключался наш?

— В том, чтобы найти время побыть вместе, — молниеносно отвечает он. — Поглощение отнимало столько…

Елена перебивает:

— Поглощение?

Эдмунд медлит с ответом.

— Я решил, что тебе пока не следует забивать этим голову.

— Чем?

— В течение нескольких лет мы собирались осуществить поглощение голландской судоходной компании. Эта покупка сделала бы нас одной из крупнейших судоходных компаний в мире. Это было твоим проектом, твоей мечтой, Елена, — сообщает он убедительно. — Тебя долго не было, — пожимает плечами.

— Но… мы были счастливы?

— Мы были очень-очень счастливы. Мы были лучшими друзьями друг для друга, делились всем друг с другом, вместе работали, вместе проводили досуг, воспитывали детей. И мы вместе спали… — Он смущенно опускает глаза. — У нас был секс, часто.

Он наклоняется вперед — естественное неизбежное движение. Они целуются. Их губы встречаются в открытом поцелуе, словно изучают друг друга.

Сердце Елены усиленно бьется. Не стоит и надеяться ощутить что бы то ни было, раз ей все время приходится настолько тщательно следить за своей реакцией. Она просто должна позволить ему действовать. У Эдмунда явно такой проблемы нет — об этом говорит его дыхание. Он снова целует ее, держа ее лицо руками, и в его поцелуе все правильно. Он не слишком влажный и не слишком сухой, рот не слишком раскрытый и не слишком закрытый, он продвигается своим теплым и приятным языком между ее губами. Тем не менее Елена борется сама с собой. И хочется, и ощущается внутренний стопор.

Вдруг он ее отпускает и поднимается с дивана. Елена смотрит на него в недоумении. Он протягивает руку, она берет ее, и он уводит ее с собой. Такой долгий путь, через весь дом, вверх по лестнице, в их спальню, прямо к кровати. Эдмунд не настолько раскрепощен, чтобы наброситься на свою жену в библиотеке. Неужели она разочарована? Это и так было непросто, а после прерывания становится еще тяжелее.

Он начинает раздеваться, без спешки, обстоятельно. Складывает одежду на стул. Она стоит не двигаясь, только смотрит, как он становится совсем голым. На груди и животе у него растут темные волосы. Мускулы рельефно выделяются. Они не разговаривают, он не смотрит на нее. Полностью раздевшись, подходит к ней. Ни минуты не колеблясь, начинает раздевать ее так же целеустремленно и сосредоточенно, как только что раздевался сам. Она не препятствует ему. Поднимает руки над головой, чтобы он мог снять с нее платье. Потом поднимает ноги одну за другой, чтобы стянуть трусики. Теперь они оба голые. Два человека. Муж и жена. Он снова берет ее за руку и ведет к кровати.

— Ты такая красивая. Ты всегда была такой красивой, — говорит он хрипло.

Он ложится сверху, прижимая ее к матрасу, все его тело оказывается на ней. Упирается локтями в матрас, снова берет руками ее лицо и начинает целовать. Такие же насыщенные, доведенные до совершенства поцелуи. Елена отвечает — ей некуда деваться. Осторожно скользит ладонями по его торсу. Ощущает его твердый член у себя между ногами. Он лежит чуть боком, продвигая ближе свои бедра.

— Нет, — шепчет она.

— Что? — спрашивает он и скатывается с нее.

Они лежат друг к другу боком и успокаивают дыхание. Ей слышно, как ветер шумит в деревьях и где-то далеко, на озере, сигнал корабля.

— Прости, — снова шепчет Елена.

— Все в порядке. — Он кладет руку ей на плечо. — У нас достаточно времени. У нас столько времени, сколько нужно.

Его прерывает звонок телефона.

— Подождет.

— Нет, возьми трубку, — просит Елена немного настойчиво.

— Это наверняка звонят по работе. Я скоро вернусь.

Он встает, одевается точно так же обстоятельно, как и раздевался, и, выходя из спальни, смотрит на свой мобильник.

Елена лежит на кровати одна. Первый раз был самым худшим — говорит она сама себе. Открывает ящик тумбочки. Она уже туда заглядывала и знает, что внутри. Таблетки аспирина, несколько носовых платков и очень старая Библия. Разобрать надпись на форзаце непросто, но в конце концов удается. Это посвящение от Блихера, священника и писателя, проводившего Химмельбьергские собрания, прадеду Елены. Она также смотрит на квитанцию паркомата. Дата: 23 марта. Без указания года, но Елена знает, что она пропала 26 марта. За три дня до ее исчезновения у нее было… что? Встреча в этом месте. Фабрика по производству бумаги? Елена не знает, что это. Означает ли это что-нибудь? Психиатр сказал, что ей следует начать с дней, соседствующих с датой исчезновения. Что она делала на этой фабрике?

Шаги на лестнице — это идет Эдмунд. Она поспешно бросает квитанцию в ящик. Ложится на бок, спиной к его половине кровати. Думает о «Галантерейщике», единственном из рассказов Блихера, который она прочитала… даже не помнит когда. Ее память — ее враг. Елена ненавидит ее. Она может вспомнить английский язык, вкус похлебки из ржаного хлеба и безалкогольного пива, может вспомнить Касабланку и может вспомнить «Галантерейщика». Самое большое горе в мире — это потерять того, кого любишь. Йоахим. Она его потеряла. Она закрывает глаза и притворяется спящей. Представляет себе Йоахима — как он сидит за своим ноутбуком. Возможно, он сейчас счастлив, раз снова может писать.

18

Йоахим просыпается рано. Ему не дает спать мысль о Елене. О том, что она теперь счастлива. Лежит рядом со своим мужем, Эдмундом, и совсем забыла его — так он, брошенный всеми, себе это представляет.

Он садится на кровати спиной к холодной стене с желтоватыми обоями. Во всей этой истории что-то не так. Он вспоминает то, что ему рассказал парень из фотомагазина: вероятно, старик что-то знает, и время от времени он разговаривает по телефону с разными женщинами, среди которых часто бывает некая Мисс Дейзи.

Мисс Дейзи.

Йоахим встает с кровати, включает ноутбук и заходит на сайт фотомагазина. Полное имя Горма написано на его личной страничке. Есть домашний адрес, и найти его легко: живет он в квартале вилл. Йоахим разбирается, как туда проехать, на сайте движения общественного транспорта. Сначала автобус от улицы Нёрребро, потом нужно пересесть на метро и в конце пройтись с четверть часа. Он внимательно изучает карту и запоминает названия улиц на финальном отрезке пути. Он может отправиться туда прямо сейчас.

* * *

Дом он находит легко, но его не покидает сомнение: действительно ли это здесь? Может ли человек, держащий такой маленький фотомагазин, быть владельцем такой большой белоснежной виллы? Может быть, у него жена хорошо зарабатывает? Или он получил дом в наследство? Вилла расположена не у самой дороги, к ней ведет дорожка, выложенная плитами, вдоль которой красуются метровые мальвы. Йоахим звонит в дверь, и буквально сразу же ему открывает длинноногая девочка-тинейджер с брекетами на зубах.

— Здравствуй! Твой отец дома? — спрашивает Йоахим и думает: поздний ребенок. Или же у Горма родилась дочь в браке с новой молодой женой?

— Один момент, — говорит девочка и исчезает за порогом.

В проеме двери появляется Горм. Всего на секунду останавливается, а потом выходит к Йоахиму, закрывая за собой дверь.

— Какого черта вы решили заявиться сюда? — шипит он.

— Вы что-то знаете. Вы должны мне рассказать все, что знаете о Луизе Андерсен. — Йоахим не сходит с места, пересиливая страх.

— Я ничего не знаю, и вы должны убраться отсюда, сейчас же, — шепчет он агрессивно.

— Вы имели какое-то отношение к Луизе Андерсен. Поэтому вам стоит рассказать мне об этом. Вы разговаривали о ней с Мисс Дейзи.

Когда Йоахим произносит это имя, старик приходит в состояние шока. Он нервно оглядывается на дом и делает шаг к Йоахиму.

— Мы можем поговорить в другом месте? — Это звучит тихо и без агрессии.

Йоахим кивает, в нем все кипит. Он действительно что-то нащупал. Теперь он хоть что-нибудь выведает.

— Давайте встретимся в другом месте. Если вы пойдете по соседней улице, сюда влево, я догоню вас на машине и заберу с собой, согласны? — Горм смотрит на свои часы. — Улица длинная, но вы просто идите вперед, я буду там через пятнадцать, максимум двадцать минут.

Йоахим быстро размышляет. Может быть, он так говорит, только чтобы отправить его подальше?

— Если вы не появитесь, я вернусь назад.

Горм угрюмо кивает и скрывается на своей вилле.

Йоахим отправляется в путь и сворачивает на соседнюю улицу. Это одна из улочек, которая проходит мимо вилл и превращается в широкую дорогу с многоквартирными домами по обеим сторонам. Минут через пятнадцать возле него останавливается красный «пассат». Йоахим открывает дверцу и садится на место для пассажира возле Горма. Тот не удостаивает его даже взглядом — стартует и едет дальше.

— Куда мы едем?

— Вы же хотите встретиться с Мисс Дейзи, не так ли?

— Я хочу найти Луизу.

— Я ее не знаю. Но, возможно, Дейзи что-нибудь знает, — отвечает Горм, не глядя на Йоахима.

Они совсем выезжают из города. Сначала идет множество больших многоквартирных домов, постепенно застройка редеет и становится пониже. Они едут через промышленный квартал на окраине Багсверда[4], и тут Горм сворачивает в сторону.

— Где живет Мисс Дейзи? — спрашивает Йоахим, но не получает никакого ответа. — Эй!

Горм тормозит. Сзади них сигналит какой-то автомобиль, затем он объезжает «пассат», и водители озлобленно показывают друг другу средние пальцы.

— Вы хотите с ней встретиться?

Йоахим внимательно смотрит на него. Во взгляде старика чувствуется ненависть. Они молча едут дальше. Йоахим смотрит в окно: они приближаются к лесу. Может быть, это Заячий лес[5]. Он теперь всматривается в дорожные указатели. Старается запомнить дорогу, которой его везет Горм. Становится страшно, и он сожалеет, что не взял с собой никакого оружия. Горм сворачивает на узкую лесную просеку, наконец останавливает автомобиль и поворачивается к Йоахиму:

— Не лезь в это дело! Не лезь, тебе понятно?

Йоахим не в состоянии ответить. Он лишь видит, как Горм достает что-то продолговатое темно-серое из внутреннего кармана, замахивается перед лицом Йоахима и наносит удар ему в висок.

— Что вы делаете?

Горм снова бьет так, будто ему нечего терять. Йоахим пытается выскочить из автомобиля — зачем он только сюда сел! Горм бьет его в затылок. В глазах темнеет, рука невыносимо болит. Если бы он смог выйти! Но он двигается медленно, как в кошмарном сне, когда человек борется изо всех сил и не достигает никакого результата. Горм выбрался из автомобиля и тащит Йоахима по лесу.

— Я… я рассказал о вас… — шепчет Йоахим.

Горм стоит с занесенной для удара рукой. Неужели старик собирался его убить?

— Я рассказал о вас своему брату. Вам это даром не пройдет.

— Никогда больше возле меня не появляйся. И ничего не рассказывай полиции. Я не один, понимаешь? — Он держит Йоахима за ворот куртки, встряхивает его, словно хочет вытрясти ответ.

— Я тоже не один.

Но Йоахим и сам чувствует, что это звучит неубедительно. Горм улыбается и качает головой.

— В следующий раз будет хуже, — и снова бьет.

* * *

Йоахим очнулся, ничего не соображая. Он притрагивается рукой к виску: там большая шишка. Больно. Он долго сидит на земле, прежде чем вспоминает лицо Горма и как тот избил его до потери сознания. Чем он дрался? Точилом, которым затачивают кухонные ножи? Да, Йоахим почти в этом уверен.

Он лезет в карман за своим телефоном в надежде, что Горм его не забрал. На душе становится легче, когда нащупывает гладкий пластмассовый прямоугольник. Сначала Йоахим намеревается звонить в полицию — ничего другого в голову не приходит. Но он даже не в состоянии будет ответить на их вопросы. Где он? Что с ним случилось? Они наверняка захотят это знать. В конце концов нажимает отбой. Думает позвонить Ибен Хансен Хансен. И что ей скажет? Нет, информации у него недостаточно, он здесь совсем один. Кроме того, возможно, Елену действительно подозревают в деле об исчезновении Луизы. Ведь у нее была сумка этой женщины. Может быть, ему вообще не следовало начинать поиски? Этим он точно не поможет Елене.

Йоахим с трудом поднимается на ноги и идет назад, к асфальтированной дороге. Такое ощущение, что его поле зрения разбилось вдребезги, все перед ним разделено на фрагменты, как в калейдоскопе. И он качается, будто пьяный. Он идет дальше, пока не выходит к дому с номером, который отчетливо виден. На мобильный падает капля крови, когда он гуглит службу такси. Баллеруп, Верлёсе… что-нибудь в этом роде. Он звонит, объясняет, где находится, и куда нужно ехать: в ближайшую травматологию.

* * *

В травматологическом пункте он рассказывает даме в регистратуре, что упал с велосипеда, что у него болит голова и произошло нарушение зрительного восприятия. Ему предлагают сесть и подождать. Он чувствует, как его переполняет ярая ненависть к Горму. Но через некоторое время она сменяется чем-то другим. Чувством признательности. За определенность: он теперь на правильном пути. А иначе чего бы Горму реагировать так бурно? Йоахим достает свой телефон и вводит в поиск «Мисс Дейзи». На экране появляется всякая всячина, начиная от фильма «Шофер мисс Дейзи»: американская оскароносная комедия 1989 года с Морганом Фрименом и Джессикой Тэнди в главных ролях, режиссер-постановщик Брюс Бересфорд, поставленная по пьесе Альфреда Ури. И заканчивая фирмой, которая занимается предоставлением точно таких же услуг: к клиенту приезжает не просто шофер, который доставит его из пункта А в пункт Б, а друг. Йоахим улыбается, но от этого резко начинает болеть голова, и он сразу перестает улыбаться. Читает дальше. Автошкола с инструкторами исключительно женского пола, ресторан во Флориде, еще один ресторан.

Его осматривает медсестра, ее руки быстро и профессионально двигаются по его голове. Когда она прикасается к шишке, у него вырывается стон. Она светит ему в глаза фонариком, проверяя рефлексы, и задает множество вопросов. После этого дает пару таблеток и говорит, что ему следует принять их и отдохнуть до конца дня и что он не должен ложиться спать в течение ближайших шести часов. Она также сообщает, что у него небольшое сотрясение мозга, но ничего серьезного нет. Однако если начнется рвота или станет хуже, он должен немедленно позвонить.

— Было бы лучше всего, если бы с вами был кто-нибудь ночью, — советует медсестра. — У вас дома есть кто-нибудь?

— Да, — отвечает Йоахим и чувствует, как на глазах появляются слезы.

На обратном пути через зал ожидания он замечает газеты, разложенные повсюду на столиках. «Экстра Бладет»[6] лежит первой страницей вверх, и внезапно к нему приходит прозрение.

Стыдливый взгляд Горма на свой дом. Дочка, жена. Стыд. За… Так, может быть, Мисс Дейзи это проститутка? Женщины, которые звонят ему по телефону, то, как Горм испугался, что его разоблачат. Он берет газету, опускается на стул и начинает листать ее с конца. Просматривает все имена с фантазией и закодированную информацию, которую легко расшифровать: «Сорё. Эксклюзив, потрясающе бесстыдный, с ролевыми играми». Или «Эсбьерг. Новинка: предлагаем французский люкс[7] и массаж простаты». Мир движется вперед, в то время как Йоахим стареет. Он листает дальше.

А вот и оно. Вот и искомое имя: «Мисс Дейзи. Ждет тебя. Открыто 24 часа». Йоахим поспешно достает телефон, косится по сторонам. Он понимает, что могут подумать: немолодой мужчина, которому понадобился номер телефона шлюхи, слишком скаредный, чтобы купить газету, — ничего более мерзкого быть не может. Он записывает Мисс Дейзи в память, закрывает газету и поспешно выходит прочь. Неясно, из-за чего у него головокружение: из-за травмы или из-за возбуждения оттого, что он наконец-то вышел на истинный след. Вот так история! Йоахим понимает, что это — настоящая история. И ему следует двигаться дальше.

19

Когда Елена впервые села за руль собственного авто, Эдмунд, оказавшийся на пассажирском месте, сильно нервничал. Она попыталась успокоить его, рассказывая, что все время водила машину на Борнхольме. И чуть было не упомянула старый «вольво» Йоахима, но вовремя сдержалась.

Как это странно! Она не должна говорить о том, что помнит. Зато все время следует обсуждать то, чего не помнит: как росли дети, как она встретилась с Эдмундом на конференции фирмы «Сёдерберг» в Сингапуре. Постоянно… о том, чего для нее не существует. И Эдмунд ясно дал ей понять, что он категорически не желает, чтобы она сама водила автомобиль в ближайшие шесть месяцев. Это совершенно не понравилось Елене: она не может ходить и чувствовать себя хрупкой фарфоровой вазой. Но переубедить Эдмунда не удалось. К счастью, он уехал по делам. Она поцеловала его и стояла до тех пор, пока его машина не скрылась из виду. А потом взяла ключи от маленького «мерседеса» из шкафчика возле входной двери.

И вот наконец она едет в автомобиле сама. Он совсем новый, чистый, ничей, не такой, как у Йоахима. «Вольво» был почти продолжением Йоахима и ее самой. Они забили эту старую машину всем, чем только можно: его книгами, кофейными чашками, посудой для кафе, которую оттуда никогда не доставали.

Елена медленно едет через безмолвный город, пытается восстановить или хотя бы заново запечатлеть его в своей памяти: центр города, «Йейлен»[8], пришвартованный бок о бок с другими туристическими судами, старые дома, мосты над лодками.

Парковка бумажной фабрики расположена напротив большого фитнес-центра. Много лет назад здесь делали бумагу, думает Елена. Теперь делают мускулы — она может это констатировать по двум мужчинам, выходящим оттуда. Она бросает пятикроновую монетку в паркомат и получает билет. Нажимает кнопку для получения квитанции: это точная копия той, которую Елена нашла у себя в пиджаке, только дата другая. Она была здесь за три дня до своего исчезновения. За три дня до того, как села верхом на Самира, поскакала через лес, спешилась у ручейка, побежала через густой ельник, продираясь сквозь тысячу маленьких сухих веточек. И вышла на другую сторону. Другой женщиной, изменившейся, без жесткого диска.

И вот… Росенберг сказал, что память Елены указала ей дверь, через которую готова впустить. Она осматривается. Совсем рядом ресторан стейков с ковбойскими шляпами в окне, где все по 139 крон. Что ей там могло быть нужно? Пообедать? Нет, ей это не по вкусу, ни в то время, ни теперь. Кроме того, она же бросила только пять крон в паркомат, то есть планировала стоянку не более чем на пятнадцать минут. А этого недостаточно ни для фитнес-тренировки, ни для стейка, ни для латте в кафе. Что же тогда? Это могла быть встреча на парковке? Нет, она бы не потратила на это деньги. Если Елена такая… вернее, если она была такой скрягой, как утверждает Эдмунд, она смотрела бы в оба, чтобы не появился инспектор по парковке, пока проходила бы встреча.

Елена идет дальше. Хорошо, что Эдмунд ее не видит. Он бы… огорчился? Возможно, переживал бы. А сама она нервничает? Думает ли Елена о том, что могла бы снова все забыть и исчезнуть? Она себе этого не представляет, как не представляет, кто она на самом деле. Сейчас она смотрит на людей, находящихся вокруг нее: две женщины ее возраста заходят в фитнес-центр. Они-то знают, кто они. Все вокруг нее: таксист, садовник, расхаживающий по территории и собирающий брошенный мусор, инспектор по парковке, выписывающий штраф, — все знают, кто они. Все за исключением Елены. Ради этого-то она сюда и приехала, улизнув из дома.

Отсюда можно идти только в одном направлении: вверх вдоль реки. Второе ведет в сторону дороги с интенсивным движением. Елена заходит в кафе. Там за стойкой стоит женщина и делает сердечки на молочной пене в двух чашках с латте. Елена дожидается, пока обе посетительницы уходят со своими чашками.

— Что я могу вам предложить? — Барменша даже не поднимает глаз.

— Я хочу задать вам несколько странный вопрос… Э-э… Вы меня видели раньше?

Барменша наконец с удивлением поднимает взгляд и улыбается:

— Только на страницах газет.

— Это ваше кафе?

— Да.

— Как давно оно стало вашим?

— А в чем, собственно, дело?

— Я… это трудно объяснить, — теряется Елена, благодарит женщину за то время, что она ей уделила, и выходит.

Так ничего не получится. Наверняка так действуют полицейские. Ходят по квартирам, расспрашивают людей. Но их много, а Елена одна.

Она уже возвращается назад к своему автомобилю, как вдруг замечает двоих сотрудников в форме «Скандинавских авиалиний», проходящих мимо нее к гостинице, расположенной чуть в стороне. Перед гостиницей есть только два парковочных места, и оба они заняты темно-синими гостиничными минивэнами. Некоторое время она раздумывает, потом кивает сама себе. Да, в этом что-то есть. Возможно, тогда у нее было какое-то дело в гостинице, но автостоянка была занята. Поэтому она припарковалась немного дальше и заплатила за пятнадцать минут стоянки, чтобы встретиться с кем-то в гостинице. Стеклянные двери разъезжаются перед ней в стороны, и она заходит в холл.

— Фру Сёдерберг?

Елена оборачивается. Навстречу нерешительно идет какой-то мужчина в костюме и при этом пристально смотрит ей в лицо. Мужчина зрелых лет, выглядящий, возможно, несколько женственно, седой, с ухоженной короткой стрижкой. По-видимому, директор гостиницы.

— Вы даже не представляете, как я рад вас видеть… сегодня, — поспешно начинает он.

Елена догадывается, что он хотел добавить «живой».

— Очень мило с твоей… вашей стороны, — отвечает Елена.

— А чем я могу быть вам полезен? — спрашивает ее директор гостиницы, отмахиваясь от своего подчиненного, подошедшего с какими-то бумагами.

— Я проходила мимо, да… ты… Вы, вероятно, знаете, что со мной произошло?

Выражение лица директора гостиницы не меняется: участливое, открытое, озабоченное.

— Амнезия, — шепчет Елена, не понимая, почему ей так мучительно выговаривать это слово.

Директор поспешно оборачивается. Группа бизнесменов стоит чуть поодаль от них, а их багаж все еще в минивэне. Он, несомненно, занялся бы другим делом, но все-таки приглашает Елену пройти к себе в кабинет и усаживается напротив нее. Серьезный и участливый.

— Я просто хотела спросить, бывала ли я здесь ранее? — интересуется Елена напрямую и с напряжением ожидает, что он ответит.

— Мы предоставляли нашу гостиницу для многих конференций группы «Сёдерберг». Да. Разумеется, фру Сёдерберг. Ваши сотрудники всегда были нашими уважаемыми гостями, — говорит он, кивая головой и откашливаясь.

— Но… была ли я здесь? Сама? Незадолго до того, как я исчезла? Двадцать третьего марта три года тому назад. Вы тогда здесь работали?

— Тогда я был заместителем директора, фру Сёдерберг. Но я не помню, был ли я на работе именно в тот день. Все-таки это было несколько лет тому назад.

— У вас есть видеонаблюдение?

— Да, фру Сёдерберг. — Он смотрит на нее слегка испуганно.

— А пленки сохраняются?

— Это не пленки, а файлы. Да. Мы их сохраняем. Но вы же не собираетесь… — говорит он и резко замолкает.

Елена замечает, что он не сказал ей фру Сёдерберг.

Она откашливается, встает.

— Я бы хотела их посмотреть, — заявляет она и кладет маленькую помятую квитанцию из паркомата на стол, добавляя: — Это не отнимет много времени. Нам нужно будет посмотреть лишь пятнадцатиминутный фрагмент того дня.

* * *

Записи видеонаблюдения черно-белые, кадры не совсем четкие. Особенно когда сотрудник охраны ускоряет просмотр кадров того утра 23 марта. При такой скорости кажется, что люди запрыгивают и выпрыгивают из холла в совершенно неестественном темпе.

— Пятнадцать сорок три, — уточняет Елена для него.

Она видит цифры, показывающие время внизу экрана. Охранник останавливается на времени пятнадцать сорок одна и включает нормальную скорость воспроизведения. Директор стоит чуть позади Елены и тоже смотрит запись. Он видит, как заходит какая-то пожилая супружеская пара, берет свою карточку-ключ от номера, потом идет к лифту. Затем наступает пятнадцать сорок три. Горничная вывозит тележку с постельным бельем. Пятнадцать сорок четыре. Елена вздыхает. Директор откашливается. Вот уже пятнадцать сорок семь. По-прежнему ничего. Сколько нужно времени, чтобы дойти от парковки до гостиницы? Меньше минуты.

— Я сожалею, — говорит директор, когда наступает пятнадцать пятьдесят.

— Спасибо за то, что уделили мне время. — Елена поднимается.

— Позвольте проводить вас.

Они уже идут по коридору к выходу, как вдруг слышат слова сотрудника охраны:

— Подождите минутку!

Елена с директором быстро возвращаются к экрану и видят на записи, как она заходит в холл. Елена снова садится у компьютера. На записи видно, как она целенаправленно и решительно подходит к администратору. На ней тот самый синий жакет, в котором она нашла квитанцию, брюки в тон к нему и темные лакированные туфли. Ей непросто узнать саму себя в жесткой и бескомпромиссной женщине, вошедшей в холл. Дальше Елена видит, как она что-то достает из своей сумочки и протягивает администратору. Какую-то фотографию, карточку? Рассмотреть невозможно. Администратор качает головой, лица его не видно, так как камера видеозаписи расположена за его спиной. Елена настойчиво протягивает бумажку вперед, ближе к администратору, но он пожимает плечами и с сожалением разводит руками. Она еще некоторое время продолжает стоять на месте, потом прячет бумажку назад в сумочку и выходит. Вот и все. Больше на записи ничего нет.

— Можно мне просмотреть это еще раз? — спрашивает Елена.

Охранник перемещает запись назад. Она просматривает тот же самый короткий фрагмент еще три раза. Но от этого ясности не прибавляется. Наоборот. Понятно только, что в кадре именно она и что она пытается что-то выяснить.

— Нельзя ли поговорить с тем администратором?

— Давайте подойдем к стойке и посмотрим график смен за тот период.

Они возвращаются в холл. Директор просматривает графики смен в компьютере, выбирает дату двадцать третье марта.

— Это Мартин. Это вы с ним говорили тогда. Его можно пригласить. — И девушке за стойкой: — Где Мартин?

— Он больше у нас не работает.

Директор с сожалением смотрит на Елену.

— Он жив?

— Да… Надеюсь, что да, — улыбается директор.

Тут вмешивается администратор.

— Он работает в «Маленьких рыбках», — уточняет она на ужасном диалекте, сияя от радости.

— В «Маленьких рыбках»? — переспрашивает Елена.

Девушка не в силах скрыть удивление:

— Ну да, это возле одного из озер.

Она достает карту для туристов, кладет ее перед Еленой и отмечает на карте крестиком. Елена терпеть не может карты. Определением местоположения и маршрутом всегда занимался Йоахим. Где же он теперь, когда он ей так нужен? Сидит и пишет, снова счастливый, наверняка с одной из своих бывших обожательниц.

— «Маленькие рыбки» здесь, — говорит администратор. — Это школа дайвинга. Я больше чем уверена, что вы сможете его там найти. Мартин — инструктор по дайвингу.

Инструктор по дайвингу. Елена задумывается: помнит ли Мартин, инструктор по дайвингу, о ком или о чем она его спрашивала три года назад?

20

В поезде сидит пожилой мужчина в красивом бежевом пиджаке и демонстративно укоризненно смотрит на него. Йоахим знает, что у него жуткий вид с этими громадными синяками и раной на губе. Он еще сильнее вжимается в кресло и прислоняется лбом к холодному оконному стеклу. Нужно забрать автомобиль, который он оставил на Борнхольме по самым разным практическим и эмоциональным причинам. Все произошло так стремительно: они улетели оттуда, потому что этого хотела полиция, потому что все должно было пройти быстро. Или не стоит заниматься самообманом? Дело просто в том, что люди оставляют вещи в надежде вернуться за ними назад. Чем важнее вещь, тем больше надежда. Так, что ли?

Найти бордель оказалось действительно достаточно просто, как уверяла по телефону некая Фанни. Он спускается на три ступеньки вниз к дверям, ведущим в цокольный этаж. «Открыто» — написано большими буквами женским почерком. Гардины плотно сдвинуты на окнах, гирлянда из сердечек мигает с внешней стороны. Здесь ничего не перепутаешь. Он заходит в хорошо освещенное помещение. Молодая худощавая девушка сидит за чем-то вроде стойки из стекла, запачканного жиром и залитого стеарином.

— Добро пожаловать к нам.

Йоахим узнает этот хрипловатый голос. Это Фанни, та женщина, с которой он разговаривал по телефону. Он рассматривает все вокруг себя: побеленные стены, на потолке огоньки подсветки, маленькие, но яркие; вдоль стены стоят четыре плетеных стула. На одном из них сидит мужчина со стрижкой ежиком и читает журнал для автолюбителей. Это вышибала: майка без рукавов, позволяющая видеть его татуировку и крепкие мускулы, не оставляет никаких сомнений на этот счет.

— Как… как дела? — спрашивает Йоахим.

— Вы у нас впервые? — отвечает ему Фанни вопросом на вопрос и улыбается.

Ничто в ее взгляде не говорит о том, что она заметила его избитое лицо. Здесь привыкли не задавать лишних вопросов. Никто не хочет быть узнанным, никто не хочет, чтобы ему задавали ненужные вопросы и комментировали его внешность или действия.

Как ни странно, это срабатывает. Йоахим чувствует себя в надежных руках и немного расслабляется в этой неловкой ситуации.

— У меня для вас есть хорошенькая девочка с округлыми формами, отличной фигурой и обворожительной улыбкой. Или если вы предпочитаете ярко-рыжую, то у нас есть и такая. Вам какую? Есть у нас и шаловливая блондинка.

Фанни и сама весело посматривает на него, и он не может не улыбнуться.

— Блондинку, — заявляет он без всяких колебаний.

— Тогда мы остановимся на Минди, я думаю. — Она чуть наклоняется вперед и шепчет: — Может быть, вы желаете что-нибудь… особенное?

— Э-э…

Йоахим краснеет: он даже не догадывается, как отвечать на такой вопрос.

— Тогда, полагаю, мы остановимся на обычном варианте, — заключает Фанни.

Он кивает.

— Окей, вы будете платить наличными? Мы принимаем карточки и MobilePay[9], на чеке будет написано «Услуги спа-салона». Все совершенно анонимно.

Йоахим смущенно мямлит, что у него карточка Visa-Dankort. Фанни улыбается и указывает ему на место рядом с вышибалой. Йоахим пытается подавить волнение. Он напоминает самому себе причину своего визита: найти Луизу Андерсен.

Наконец Фанни возвращается назад.

— Ну что ж, Минди готова. Заходите, пожалуйста, в комнату с открытой дверью.

Он идет по коридору — те же самые побеленные стены, слабый запах аммиака. Заходит в открытую дверь и оказывается в комнате: черная металлическая кровать с латунными ручками, такого же типа тумбочка с дверцами и ничего более. За спиной слышатся чьи-то шаги. Он резко поворачивается и встречается лицом к лицу с Минди. У нее очень светлые, почти белые, волосы и немного раскосые, широко расставленные глаза. Они настолько подведены черным, что выглядят, как кошачьи. Кожа покрыта белой пудрой, только верхняя часть скул остается розовой. Зато губы аж пылают красным. Минди закрывает за собой дверь, не отводя от него глаз, прижимается к нему, проводит одной рукой у него между бедер и проходит мимо. Он оборачивается и смотрит. Она стоит возле кровати и выжидающе глядит на него. На ней трусики-стринги и чулки на поясе. На ногах туфли на высоченных остроконечных шпильках. Груди восхитительной округлой формы. Он приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, задать свои вопросы… Но девушка уже стоит прямо перед ним, приставляет указательный палец к его губам, а второй рукой лезет к нему в брюки. Он ощущает прохладу на своей коже, которая вдруг становится горячей.

Йоахим до сих пор никогда не посещал проституток. Ему никогда не представлялось такой возможности. Когда он был молод, он был слишком не уверен в себе. А позже встретился с Эллен и стал писать. И тут на него посыпались предложения, о которых он поначалу мог только мечтать. Ему писали красивые женщины, звонили, навещали после публичных чтений. И предложений не стало меньше, даже когда продажи его книг снизились и он стал загадочным писателем, тихо обосновавшимся на Кристиансё. Но Йоахим в основном отвечал отказом. Время, проведенное с Эллен, научило его предохраняться. Внебрачные отношения у него случались тогда, когда он был женат. А потом в них больше не было необходимости. С Луизой-Еленой он мог чувствовать себя спокойно, как никогда не было с Эллен.

Он пытается напомнить самому себе, зачем он сюда пришел. Стал ли он наконец целеустремленым, развил ли те качества, за отсутствие которых его укоряла Эллен? Подобен ли он теперь тем художникам, которыми она так восхищалась? Как, например, англичанин Тёрнер, приказавший матросам привязать себя к корабельной мачте и таким образом простоявший четырехчасовой шторм, чтобы получить непосредственные впечатления о том, каким он бывает. Он тоже такой? Стал ли он теперь таким решительным, привязался ли к мачте на судне с именем «Елена»? Что бы сказала Эллен, если бы увидела его? Стал бы он для нее тем художником, которым она хотела его видеть?

И вот он уже лежит и чувствует опытные руки Минди, которая, зная, что нужно мужчине, не делает лишних движений. Но ни в ее взгляде, ни в прикосновении не чувствуется тепла. Так вот почему он позволяет ей это делать… Неужели потому, что он не считает это изменой Елене? Но можно ли вообще говорить о неверности, если Елена фактически оставила его? Йоахим не знает ответа, он просто об этом думает, снимая рубашку и спуская брюки. Эрекция не обманывает его, она говорит правду о его теле и желаниях.

И все-таки он начинает разговор с каким-то странным ощущением, что это его последний шанс:

— Я ищу одну женщину, которая работала здесь три года назад. Луизу Андерсен. Ты ее знаешь?

Минди вздыхает, осторожно перелезает через него, спускает ноги на пол, усаживаясь на кровати спиной к нему. Она потягивается, как обычно делают, когда болят мышцы. Йоахим тоже садится и старается одеться как можно скорее. Надевает трусы задом наперед и чувствует, как они давят на его эрегированный член.

— Я сразу поняла, что ты сюда не трахаться пришел, — сухо говорит девушка.

Йоахим достает свой мобильник из кармана, находит в нем снимок Елены, обходит вокруг кровати, останавливается перед Минди и протягивает ей телефон:

— Ты ее знаешь?

Мгновенное замешательство. Брови хмурятся. Проходит какая-то доля секунды, и ее лицо снова становится совершенно безразличным.

— Я никогда ее раньше не видела, окей?

Йоахим уверен, что ее смятение было явным. Фото Елены ни о чем ей не говорит. Значит, она может связывать имя Луизы с каким-то другим лицом. Если бы у него была фотография настоящей Луизы, он смог бы заставить ее говорить.

— Ты знала Луизу? Знаешь ли ты, где она сейчас?

Минди медленно встает.

— Ты имеешь в виду Стеллу? Она завязала, я думаю.

Йоахим повторяет это имя, оно ему нравится: Стелла. Разумеется. Нет ни одной проститутки, которая бы называлась своим настоящим именем. У всех у них имена типа Ванессы, Минди, Памелы и тому подобных.

— Если ты не будешь трахаться, проваливай тогда домой.

— Погоди, — настаивает Йоахим. — Значит, Луиза Андерсен называла себя Стеллой? Я должен найти ее. Это очень важно для меня.

Он кладет свою ладонь ей на плечо. Она смотрит на него, словно он нанес ей самое страшное оскорбление, но Йоахим возбужденно продолжает:

— Ты можешь мне помочь. Мне нужно узнать, что произошло с Луизой, Стеллой, и той женщиной, которая на фотографии. Она считала, что она — Луиза. Три года она жила под этим именем, а теперь мне нужно узнать, что же, собственно, произошло. Ты можешь помочь. Просто расскажи то, что знаешь, независимо от того, каким бы незначащим это тебе не казалось. Возможно, это позволит мне продвинуться вперед.

Минди глядит в одну точку. Такое впечатление, будто она раздумывает.

— Я хорошо тебе заплачу, если ты мне что-нибудь расскажешь.

Она медленно отводит плечо и отодвигается.

— Подожди секундочку, — говорит она и исчезает за дверью.

Может быть, она расскажет. Нет, скорее она выскочила, чтобы позвать вышибалу, который выдворит отсюда Йоахима. Но она что-то знает. Йоахим в этом уверен. Как огорчительно быть так близко к развязке и все-таки не дойти до нее! Он осматривается, теперь ему нужно действовать быстро. Тумбочка с дверцами. Мгновение, и он возле нее, открывает дверцу, там лежит ее сумочка. Дорогая кожаная сумочка. Он хватает ее и начинает рыться внутри, прислушиваясь к шагам в коридоре. Сразу же его рука нащупывает подставку под бокалы — для него это явная улика. Он достает подставку: точно такая же, как была у Елены, а сейчас у него. Только эта поновее, не засаленная, но с такой же рекламой «Кампари». Вместо номера телефона на обратной стороне шариковой ручкой написаны дата и время. Это сегодняшняя дата. Вечер. Но где? Он слышит шум в коридоре и сразу же бросает сумочку обратно в тумбочку, закрывает ее и отходит на три шага в сторону.

Дверь открывается как раз тогда, когда он прячет подставку в карман. Сначала входит мужчина, сидевший на плетеном стуле, и угрожающе двигается прямо на Йоахима. Минди заходит за ним.

— Какого черта ты здесь делаешь?! — кричит охранник, но его реплика не предполагает ответа.

Йоахим подбирает свою рубашку и туфли, а охранник хватает его за правое плечо и толкает назад — он теряет равновесие и чуть не падает. Вспоминает слова медсестры, которая рекомендовала ему отдохнуть. Он выставляет руки вперед, как бы защищая себя.

— Простите, простите, я сейчас уйду.

— Хочу видеть.

— У меня сотрясение мозга, — словно извиняясь, говорит Йоахим.

Ему не хочется, чтобы его снова избили.

Охранник не уходит, а стоит, нависая над ним. Сердце у Йоахима бешено колотится. Наконец-то охранник отодвигается и дает ему возможность выйти из комнаты. Минди стоит скрестив руки с тем же безразличным выражением лица. Какая она все-таки красивая, успевает он подумать, хотя сейчас это некстати. Он внимательно следит за охранником все время, пока идет по коридору и выходит в приемную. Уже поднимаясь по трем ступенькам на выходе, он получает такой жесткий удар в спину, что спотыкается и роняет рубашку вместе с туфлями. Он стоит на тротуаре и возится со шнурками и пуговицами, болезненно осознавая всю нелепость своего положения. Как это выглядит со стороны? Если бы Елена могла его видеть сейчас, что бы она подумала? Йоахим старается не думать об этом. Тем более что Елена не может его видеть и никогда больше не увидит. Она теперь счастлива в своей новой беззаботной жизни. А иначе она позвонила бы ему.

21

Елена едет прямо в школу дайвинга. Ей нечего выжидать. Ей хочется разыскать этого Мартина и расспросить о том, что она показывала ему тогда у стойки администратора гостиницы. Она едет медленно. Ей приходится несколько раз останавливаться, чтобы свериться с картой. В автомобиле есть GPS-навигатор, но она не знает, как его включить. Она только знает, что он совершенно новый. Эдмунд говорил ей, что полиция забрала старый тогда, когда ее разыскивали. Они пытались отыскать ее по тем адресам, которые она чаще всего вводила в навигатор. Если бы сейчас он у нее был! Она смогла бы объехать с его помощью все те места, и, может быть, что-нибудь всплыло бы. Елена думает о женщине, которую она видела на записях видеонаблюдения. Та же самая женщина, которая сейчас ведет этот автомобиль, но все же совершенно другая. Такая сильная, такая настойчивая, которой невозможно было сказать нет. Взять хотя бы ее походку: она заходила в гостиницу, будто та была ее собственностью. Настоящая королева.

Елена смотрит в зеркало заднего вида. Темно-зеленый универсал… В последний раз, когда она заглядывала туда, он также ехал прямо за ней. Она включает сигнал поворота и начинает двигаться направо. Автомобиль, едущий за ней, продолжает ехать прямо. Она уже становится параноиком. Елена снова смотрит на карту. Она давно должна была свернуть, эта дорога ведет к Химмельбьергу[10]. Дорога слишком узкая, чтобы развернуться, и в обе стороны уходит круто вниз. Елена продолжает ехать прямо. Здесь несколько указателей на Химмельбьерг, главную достопримечательность этой округи. Она тормозит прямо перед развилкой. Может быть, ей удастся развернуться здесь? Она осматривается. Тот автомобиль снова оказывается сзади. Все-таки слежка? Вероятно, это Эдмунд, который за нее переживает. А если он нервничает из-за того, что Елена сумеет найти? Она поворачивает налево и жмет на газ. Тысячи мыслей проносятся так же стремительно в ее голове, как и буки за окошком. Она на ощупь ищет солнцезащитные очки и чуть было не заводит машину в кювет, но вовремя выравнивает ход. Кто же это едет за ней?

* * *

Она оставляет свой «мерседес» на большой асфальтированной парковке Химмельбьерга. Ей представляется, что лучший способ ускользнуть от преследователя — это затеряться в толпе людей. Ларьки с едой и сувенирами, повсюду вокруг нее крутятся люди: семьи на прогулке, школьники, группы пенсионеров на автобусах с гидами. Елена снова чувствует, как она вся напряглась. Она не звонила Йоахиму с тех пор, как они расстались возле ресторана. Может быть, следует позвонить? Нет, не стоит. Она знает, к чему это приведет: к разговору, который ей ничего не даст; к внутренней опустошенности, которая будет только расти. И в этот момент в ее телефоне раздается звонок.

— Елена, ты где? — слышен разъяренный голос Эдмунда.

— Прости, я не позвонила, — оправдывается Елена. — Тут отыскалась моя старая подруга. Мне было так приятно встретиться с человеком, с которым я раньше общалась… Мы так заболтались, что я забыла о времени.

Ложь так плавно и непринужденно льется из ее уст, что она сама себе удивляется. Она поспешно оборачивается и видит, что этот темно-зеленый универсал припарковался невдалеке от нее.

— Ты же не должна была выезжать!

— Эдмунд, так не пойдет. Я не могу сидеть взаперти.

— Ты не взаперти, — отвечает он с раздражением. — Просто мы… переживаем за тебя.

Елена делает глубокий вдох. С одной стороны, она понимает справедливость его слов, но с другой… ей нужно кое-что узнать.

— С кем это ты встречаешься? — спрашивает он примирительным тоном.

— С Вибеке, — поспешно дает ответ Елена. — Не думаю, что ты ее знаешь. Она сказала, что мы не приглашали ее на свадьбу. Я училась с ней в школе.

— Ты скоро вернешься? Дети ждут.

— Да, конечно…

Потом следует долгая пауза, достаточно долгая, чтобы она подумала: он знает, что я лгу, знает, где я нахожусь. Может быть, человек в зеленом автомобиле сообщил ему об этом? Вполне логично, Эдмунд испугался, что меня нет дома… Или же испугался того, что я ищу?

— Но…

Елена слышит, как Эдмунд тяжело вздыхает, как возле него играют дети. Ей следует сейчас же возвращаться домой. Но ей еще нужно кое-что выяснить.

— Я понимаю, но это единственная возможность поболтать с ней, — сопротивляется она.

Объяснения явно шиты белыми нитками, но особо выбирать Елене не приходится.

— Окей. Только смотри, я все-таки беспокоюсь, что ты ездишь сама за рулем. Ты уверена, что у тебя нет проблем с вождением?

— Все хорошо. И я, конечно же, больше одного бокала пить не буду.

— Завтра ты встречаешься с правлением компании, ты помнишь?

Правление. Вот об этом она совсем позабыла. Там будут только мужчины. Они все знают ее еще с тех пор, а она не знает никого. Елена спрашивала у Эдмунда, действительно ли это необходимо. Но ведь она же единственная наследница всей фирмы, и есть договоры, где должна стоять ее подпись, решения, которые откладывались в течение последних трех лет. Это повлияло на их конкурентоспособность, как ей много раз объяснял Эдмунд.

Закончив разговор, Елена снова озирается. Преследователя не видно. Она вливается в поток пожилых туристов, которые как раз вышли из автобуса. С парковки они идут по обычному подъему к вершине. Она потихоньку движется вместе с группой, постоянно оглядываясь.

— Химмельбьерг является седьмой по высоте точкой Дании, но при этом считается самой красивой, — вещает дама-гид, идущая лишь в нескольких шагах от Елены. — И вы наверняка часто слышали, что Химмельбьерг это никакая не гора, а всего лишь холм. Но знали ли вы, что ко всему прочему это и не холм в полном смысле слова?

Гид резко оборачивается, с удивлением встречается взглядом с Еленой, но ничего ей не говорит.

— Это не холм, — продолжает она тем же непререкаемым тоном, — поскольку края его размывались массами воды тающих ледников в период потепления, которые хлынули по этой местности. Юльсё[11], озеро, которое вы сможете увидеть, когда мы поднимемся наверх, образовалось в долине, из которой потоки тающей воды вымыли землю.

Елена обратилась в слух. Юльсё. Это то самое озеро, что подходит к задней части их сада. Интересно, сможет ли она увидеть их дом отсюда? Пока они поднимаются на гору, Елена пытается определить место, где они живут. У них на террасе вечером светит солнце. Значит, ей следует смотреть к востоку от холма?

Пенсионеры идут медленно, но не останавливаются передохнуть. Елене импонирует их выдержка. Некоторые из них явно находятся в лучшей форме, чем она сама, поскольку постепенно у нее появляется одышка. Когда они наконец доходят до вершины, она уже мокра от пота и жадно хватает ртом воздух. Она оглядывается по сторонам, присматривается ко всем, стоящим здесь. Старики, семейные пары, дети — никто из них не интересуется ею, она в этом уверена. Со временем одышка начинает проходить. Вид восхитительный: склоны, идущие к озеру, покрыты лесом и вереском, и одна зигзагообразная тропинка, словно змея, сползает к воде среди зарослей вереска. Рассказ гида об этой местности захватывает ее, возможно, потому, что речь в нем идет и о ней самой, ее семье, прадеде, который был одним из организаторов собраний. Их поддержали тысячи участников этих народных собраний, посвященных защите прав человека. Стен Стенсен Блихер, боровшийся за принятие конституции, сделал гору символом этой борьбы. Тут есть несколько камней в память о писателе-священнике. Акт принятия в 1915 году закона, предоставившего женщинам право голоса, тоже имеет свой памятный знак. Дуб, посаженный в том году, стоит теперь солидный, с корнями, расползшимися по земле, и с густой зеленой кроной над ее головой.

Елена задирает голову и видит, как небо светится тонкими сияющими отблесками. На мгновение она закрывает глаза. Ей нужно понять, преследуют ли ее, и кто этот преследователь? Она подходит к большой металлической подзорной трубе, установленной на Химмельбьерге, роется в своей сумочке и достает монету. Подзорная труба направлена в сторону озер и окружающих их лесов. Елена направляет ее на парковку: машин не видно, но зато хорошо видна большая часть извилистой тропинки. А там, недалеко от сувенирного ларька с химмельбьергскими альпенштоками и прочей дребеденью, стоит он. Он тоже смотрит в подзорную трубу — в ее сторону. Он отворачивается в тот самый момент, когда она обнаруживает его.

Елена делает два шага назад. Сердце бешено колотится. Значит, это ей не почудилось. Кто-то выслеживает ее. Для чего? Она пытается рассуждать рационально. Как он выглядит? Ты сможешь его узнать, Елена. Но уже слишком поздно. Когда она снова подходит к подзорной трубе, он наполовину спрятался, надел большие очки от солнца, бейсболку — в общем, всю экипировку, которую используют звезды кино, когда хотят прогуляться неузнанными. Да, одна деталь: у него армейские ботинки. Черные, жесткие, в каких немногие ходят летом.

Она должна убраться отсюда. Но как это сделать, чтобы он ее не заметил и не стал преследовать дальше? Она торопится за группой стариков, с которой шла наверх, идет около гида, пытаясь затеряться среди туристов. Они спускаются по Змеиной тропе вниз к озеру. Елена быстро оборачивается и видит, что он поднялся на смотровую площадку и глядит в ее сторону.

— Эй! — кричит гид у нее за спиной.

Елена бежит: ей нужно оторваться от слежки. Слышит, как что-то рассказывают о змеях: две старушки беседуют о гадюках, живущих в вереске. Видимо, поэтому место называется Змеиная тропа? Она снова оборачивается, но преследователя не видит. Многие из стариков уже сильно утомились, и им становится тяжело спускаться. Елена улыбается пожилой паре и предлагает старшему из них опереться на ее руку. Тем временем она все оглядывается, не идет ли за ней тот человек, в особенности когда они подходят к набережной перед гостиницей «Юльсё». Возле набережной покачиваются три старых суденышка. В одном из них — пароходике — стоит женщина и отвязывает его от причала. Елена оглядывается: ее преследователь спустился вниз и проходит мимо стариков. Она идет быстро. Десять шагов — и она уже на набережной, как раз в тот момент, когда кораблик отчаливает. Такое впечатление, что женщина на пароходике прочитала ее мысли. Во всяком случае, она кричит:

— Я сожалею, но вам придется дождаться следующего рейса!

Однако Елена запрыгивает: расстояние небольшое, судно только отчалило. Приходится выслушать выговор.

— Простите, я вас не слышала, — говорит она и отходит от женщины.

Здесь старые лакированные сиденья из красного дерева, блестящие на солнце.

Он остался на набережной, стоит перед старой гостиницей и не сводит с нее глаз все то время, как пароходик отплывает от берега. Одет он совершенно обычно: легкие летние брюки и тонкая рубашка, на голове бейсболка и очки.

Елена откидывается на спинку сиденья, измотанная, но с чувством облегчения. Все никак не может успокоиться. Кто же он? Почему следит за ней? Имеет ли к этому отношение Эдмунд?

22

Одиннадцать часов вечера. Такое время указано на подставке под бокал, лежащей в кармане у Йоахима. Эта сине-бело-красная реклама «Кампари» навевает мысли об Амальфитанском побережье, Софи Лорен, «феррари» и прохладном бризе Средиземного моря. Йоахим ждет уже несколько часов напротив входа в бордель. Что же должно случиться в одиннадцать? Что будет с Минди в одиннадцать? С кем она будет встречаться? Что произойдет? И где?

Йоахим снова смотрит на подставку. Она выглядит точно так же как и та, что он нашел в вещах Елены, которую тогда звали Луизой. Йоахиму уже давно хочется в туалет, но он не может покинуть свой наблюдательный пост. Если Минди выйдет из борделя, пока его не будет, он потеряет свою единственную зацепку, останется только одна мелочь: имя Стелла. Но он все-таки не выдерживает, отходит от подъезда и идет по улице, останавливаясь перед калитками задних дворов, но они все заперты. Каждую минуту он оборачивается, чтобы посмотреть, не происходит ли что-нибудь возле входа в подвал, но все по-прежнему тихо. Йоахим отказывается от поиска заднего двора и вместо этого переступает какой-то низенький заборчик, отделяющий тротуар от участка, прилегающего к жилому комплексу. Он стоит на узкой полоске травы и отливает на стену дома, все время косясь в сторону двери борделя. Оранжевые лучи заката лежат широкой полосой на крышах домов, над ними нависает темно-синее небо. Ровно через час Минди должна быть в определенном месте, и что-то определенное должно произойти. Йоахим устал, но голова уже не болит и перед глазами больше нет мерцающих пятнышек. Должно быть, это хороший знак.

Через какое-то время дверь борделя открывается и появляется она. Наконец-то! Она идет по улице тем же путем, что и он, прямо к остановке. Йоахим следует за ней на приличном расстоянии. На остановке она подходит к обочине, останавливает такси и садится в него. Йоахим остается еще далеко, когда она оказывается уже в машине. Он бежит изо всех сил и подбегает к дороге как раз тогда, когда ее такси отъезжает. В отчаянии он осматривает улицу. В это время показывается еще одно такси с зеленым огоньком. Он машет рукой, и, к счастью, машина подъезжает.

— Я знаю, что это может показаться смешным… Но не могли бы вы поехать вон за тем такси, — просит Йоахим и указывает на удаляющуюся машину.

К его изумлению, таксист не задает никаких вопросов, а только пристраивается вслед за предыдущим авто. Йоахим наклоняется вперед, нервно смотрит и на какое-то мгновение ощущает себя героем фильма. «Следуйте за этой машиной!» В районе Новой Королевской площади объект их преследования подъезжает к тротуару. Одна из узких улочек, забитая кафе, ресторанами и дискотеками. Празднично одетые молодые люди ходят группами, мужчины сами по себе, женщины отдельно, несколько парочек. Из самых разных мест доносится музыка и смешивается с разговорами и смехом. Такое впечатление, что попал в какую-то другую, южную экзотическую страну. Йоахим расплачивается с таксистом и смотрит, как Минди заходит по лестнице в ночной клуб «Рокси». Перед ним простой черный фасад с очень элегантной вывеской. Йоахим знает, что у него нет приглашения, но ему необходимо все-таки попытаться. У входа широкоплечий швейцар спортивного вида, как тот в борделе, но одет в черное. Он даже не смотрит на Йоахима, ничего ему не говорит, а только качает головой. Йоахим невозмутимо идет дальше, но уже у самого порога слышит голос охранника:

— Ты дурак или как?

— Не понял? — смотрит на него Йоахим.

— Оденься поприличнее и найди себе даму в компанию, а иначе нечего сюда соваться, — сообщает ему швейцар.

Йоахим осматривает себя. На нем кроссовки, ковбойские джинсы, сильно помятая рубашка, не говоря уже о шишке и подбитом глазе. Трудно представить себя в более дурацком положении.

Он в полном отчаянии. Минди уже вошла, и до одиннадцати осталось совсем мало времени. Он так и не узнает, что она будет делать, с кем встречаться. Он ничего не знает о ее целях. Он чувствует, что сейчас утратит такую важную зацепку. Этого не должно произойти. С этой фразой, повторяющейся несколько раз в его ушах, он сбегает вниз по лестнице. Его такси все еще стоит. Он открывает дверцу.

23

Только с наступлением сумерек Елена осмеливается вернуться на такси в Химмельбьерг. Парковка совершенно пуста, если не считать ее автомобиля, одиноко стоящего посреди площадки. Она расплачивается с таксистом, и тот поспешно уезжает прочь. А что, если этот преследователь все еще где-то здесь, поджидает ее? За ней установлена слежка? Какое-то мгновение она стоит и смотрит, как ветер раскачивает деревья, а потом торопливо направляется к автомобилю.

Паранойя не отпускает ее. Это становится ясно, когда она едет прямо к школе дайвинга. По пути она посматривает в зеркало заднего вида, но ничего не замечает. Она паркуется под кронами деревьев, некоторое время остается в автомобиле и наконец выходит. Сегодня школа уже закрыта. И что теперь? Плюнуть и поехать домой?

— Елена Сёдерберг?

Чуть впереди Елена видит фонарь. Она подходит ближе. Там, на скамейке, сидит молодая девушка и приводит в порядок снаряжение для дайвинга. Она с улыбкой смотрит на Елену.

— Я тут читала, что вы вернулись…

Елена смотрит на нее. К такому повороту она не готова.

— К сожалению, я вас не припоминаю. Мы с вами знакомы?

Девушка откладывает свое снаряжение, поднимается и подходит ближе. Елена непроизвольно отступает на два шага. Девушка выглядит смущенной.

— Так, значит, то, что они писали, — правда. Я имею в виду утрату памяти, — говорит она, с любопытством глядя на Елену. — С вами все в порядке?

— Да, я… Я ищу Мартина. Инструктора школы дайвинга, — объясняет она.

Девушка хмурит брови.

— Я знаю, кто такой Мартин. Вы уверены, что с вами все в порядке? Вам не нужна помощь?

— Мне только нужно поговорить с Мартином, — успокаивает ее Елена, стараясь говорить непринужденным тоном.

— Он появится с минуты на минуту. Он сейчас там ныряет с вечерней группой. — Девушка показывает в сторону помоста.

— Спасибо.

Она проходит по помосту. Ждет. И вскоре уже видит свет под водой, становящийся все ярче и ближе. Длинная цепочка огней извивается перед ней, словно светящееся подводное чудовище. Первый дайвер хватается за лестницу, карабкается вверх и выходит на помост в черном плотно облегающем костюме. Сразу за ним появляется второй, третий, четвертый. В своем снаряжении они все похожи друг на друга. Здесь, на поверхности, им совсем не просто двигаться. Последний ныряльщик из этой цепочки останавливается и задирает маску на лоб. У него веснушчатое лицо, рыжая щетина и дружелюбный взгляд.

— Здравствуйте, фру Сёдерберг, — приветствует он ее.

— Вы Мартин? У вас найдется несколько минут?

— Мартин, ты подойдешь открыть? — зовет один из дайверов, стоящий у входа.

— Я вас кое о чем спрошу, это не займет много времени, — поспешно оправдывается Елена. — Вы ведь знаете, что я исчезла и меня не было три года?

Мартин кивает.

— Только то, что я мог прочитать в газетах.

— Незадолго до своего исчезновения я заходила в гостиницу, в которой вы работали. Я вам что-то показала, о чем-то спрашивала. Что это было?

Мартин раздумывает:

— Точно не помню… Возможно, вы расспрашивали о каком-нибудь другом человеке, проживавшем в гостинице.

— А о ком я расспрашивала?

— Этого я не помню. — Он пожимает плечами.

— О мужчине или женщине? Вы действительно не помните? Это очень важно для меня.

— Ты скоро, Мартин?! — кричит ему другой дайвер. — Здесь становится холодно!

— Один момент, — раздраженно отвечает Мартин, глядя на нее.

Елена с напряжением ждет. И тут взгляд Мартина переносится на кого-то за ее спиной.

— Елена! — раздается мужской голос.

Она чувствует, как ей на плечо ложится чья-то ладонь, и оборачивается. Это Эдмунд. У него дикий взгляд, на шее красные пятна, раздраженный голос. Она его совершенно не узнает.

— Что ты здесь делаешь? — с изумлением спрашивает Елена.

— Что значит, что я здесь делаю?! Что здесь делаешь ты?! — Эдмунд почти кричит, она его таким раньше не видела.

Елена не имеет ни малейшего понятия, что ему отвечать.

— Откуда ты узнал, что я здесь? — отвечает она вопросом на вопрос.

— Позвонила Анна-Луиза. — Эдмунд показывает рукой в сторону.

Там, на дорожке — девушка, узнавшая ее, когда она пришла. Она стоит скрестив руки и с любопытством смотрит на них.

— Она тебе позвонила? — спрашивает Елена в недоумении.

Лицо Эдмунда перекашивается от злости.

— Что с тобой происходит, Елена? Ты вообще понимаешь, что ты творишь?! Ты не можешь так исчезать из дома! Никогда больше!

Его слова звучат, как удары.

— Но я же сказала, что вернусь домой поздно, — возражает она нерешительно.

— Ты говорила, что уезжала с приятельницей, но это было несколько часов назад. К тому же где эта приятельница? Ты мне лгала! Что ты вообще здесь делаешь? Анна-Луиза позвонила и сказала, что ты ходишь здесь, у озера, совершенно дезориентированная. Я переживаю за тебя. Не говоря уже о детях. Ты что, этого не понимаешь?!

Елена кивает. Все это так. Все, что он говорит, — правда. Она не знает, что делать, смотрит на Мартина, который выглядит более чем смущенным.

— Прости, — выдавливает из себя Елена, обращаясь к Мартину и Эдмунду. — Прости, я об этом не подумала.

Эдмунд обнимает ее, слегка прижимает к себе, и теперь уже говорит более мягким голосом.

— Я, безусловно, знаю, что ты это сделала не намеренно. Я понимаю, что ты совсем запуталась. Все наладится, — шепчет он ей на ухо. — Врачи помогут тебе.

Он оборачивается, тянет ее за собой и уходит от помоста. Его большой автомобиль стоит с другой стороны площадки. Водитель сразу же заводит двигатель, как только видит, что они подходят, выскакивает из авто и открывает им дверцу. Когда они проходят мимо Анны-Луизы, девушка улыбается Эдмунду.

— Огромное спасибо, что позвонили. Вы очень нам помогли, — благодарит ее Эдмунд.

Он выпускает из объятий Елену, чтобы пожать ладонь Анны-Луизы обеими руками. Та краснеет и выглядит, как девчонка, встретившая кумира поп-музыки или президента.

У Эдмунда какие-то особые отношения с женщинами? На него все так смотрят! Все, за исключением Елены. Эдмунд снова обнимает жену. Она уловила зависть во взгляде Анны-Луизы, прежде чем они поворачиваются спиной к ней.

Эдмунд помогает Елене сесть в машину. Она садится на заднее сиденье и смотрит на собравшихся: пловцы так и стоят в своих гидрокостюмах и не сводят с них любопытных глаз. Мартин подходит вплотную к автомобилю с ее стороны. Он смотрит на свою дайвинг-маску, держит ее прямо перед своим лицом, дышит на стекло и притрагивается к нему. Сначала Елена подумала, что он ее протирает, но в это время он перехватывает ее взгляд и поднимает очки к свету. Глядя на запотевшие стекла, она понимает причину его внимания: там написано слово Kirsch. Елена косится в его сторону. Это не видение, не плод ее воображения. Самые настоящие буквы, слово Kirsch. Что это значит? Автомобиль трогается с места, Эдмунд убирает руки с ее плеч, сидит, молча прижавшись к ней.

— Откуда мы знаем Анну-Луизу? — осторожно спрашивает Елена.

— Она работала у нас на конюшне некоторое время. Это было давно, она тогда еще училась в гимназии.

Эдмунд вздыхает и проводит ладонью по своим волосам. Смотрит на Елену, как на чужую.

— Но у нее был номер твоего телефона?

— Зачем тебе об этом думать? — утомленно отвечает он. — Вот что значит быть публичным лицом. И хорошо, и плохо. Но сегодня это было хорошо. Я действительно был обеспокоен.

Он берет ее за руку, крепко сжимает. Она чувствует, что его рука дрожит.

— Окей, — говорит Елена.

Она не забирает руку назад, откидывается на спинку сиденья. Она действительно хочет не думать об этом, обо всем этом. Но мысли имеют собственные желания, они бешено крутятся в ее голове. Все то, что не находит ответа: человек, выслеживавший ее, ответ Мартина. Kirsch.

24

Соседка снизу, Ребекка, открывает дверь и встречает запыхавшегося Йоахима с улыбкой. Внизу их ждет такси с включенным счетчиком. Он переоделся: на нем синий костюм в тонкую полоску, купленный еще в то время, когда мода на этот фасон ненадолго возродилась. Последний раз он его надевал как раз в кафе, где должен был читать свои произведения.

— Привет! — Голос Ребекки возвращает Йоахима к действительности.

— Привет, Ребекка. Ты свободна?

— Что ты имеешь в виду?

— Как ты смотришь на то, чтобы покрасоваться в своем самом лучшем платье? Я все объясню в такси.

* * *

Таксист едет очень быстро, подгоняемый неугомонным Йоахимом. Ребекка напряженно смотрит в окно, на ней далеко не самое дорогое, но несколько вызывающее платье.

Все же понадобилось кое-что ей объяснить, чтобы вытащить с собой. Пять минут — ровно столько времени потребовалось, чтобы посвятить в свои истинные намерения, а также рассказать о Луизе и ее исчезновении. Но Ребекка прервала его и спросила, не является ли это своего рода исследованием для его очередной книги. Йоахим с удивлением уставился на нее: неужели девушка вообще ничего не слушала из его объяснений? Потом его осенило. Провести вечер с известным писателем, когда тот проводит исследование, — это ей было понятно. Все прочее: потерянная любовь, исчезнувшая воспитанница приюта, проституция… Всего этого не было в ее жизни. В конце концов он соглашается. Да, черт побери, речь идет об исследовании. Жизнь на скоростных шоссе, в ночных клубах, в декадентском Копенгагене. И тут она согласилась.

Йоахим оплачивает астрономически дорогие входные билеты в «Рокси», что является своего рода подтверждением того, что посетитель действительно достоин этого заведения. Он рассматривает себя в огромном зеркале, занимающем большую часть задней стены холла. Теперь, когда на нем соответствующая одежда и рядом дама, его побитая физиономия действительно подходит для этого заведения. Ни дать ни взять консильери[12] какого-нибудь мафиозного клана — думает он о самом себе, заходя в зал. Распрямляет спину. Пристально осматривает помещение и проверяет время: десять минут двенадцатого. Минди и след простыл.

— Черт.

— Что случилось?

— Мы приехали слишком поздно… Я ее не вижу.

— Так что, мы поедем назад? Разве тут нет других женщин, с которыми ты бы смог поговорить?

Ребекка берет его под руку и стоит, наклонив голову с обеспокоенным видом. Йоахим сомневается.

— Раз мы уже здесь, может быть, ты что-нибудь выпьешь?

Они занимают места у барной стойки. Приглушенное освещение, все в черно-белом цвете и в металле. На полу лежит толстый мягкий черный ковролин, с потолка свисают круглые металлические лампы, излучающие слабый золотистый свет. Повсюду на стенах развешены шкуры зебр и коз — черное и белое. По углам расставлены узкие диванчики, разнородная мебель от шезлонгов и до пуфов, где вальяжно расположились красивые, ухоженные женщины. Большинство мужчин преклонного возраста, единственные относительно молодые — это бармен и диджей, которые в отличие от остальных напоминают греческих богов. Музыка непривычная для уха Йоахима, а вот Ребекка пританцовывает так, словно оказалась в своей естественной среде. Она на миг закрывает глаза и забывает обо всем. Это дорогой клуб, а Ребекка не привыкла к таким заведениям. Да и у Йоахима на это нет денег. Весь день прошел по-дурацки: поездки в такси, а перед этим его еще и избили в лесу и вышвырнули из борделя. Он смотрит в озорные глаза Ребекки и разводит руками:

— Что ты будешь пить?

— Клубничный дайкири.

Йоахим делает заказ у барной стойки. Бармен — долговязый рыжий парень с мраморной кожей. Ребекка слишком навязчиво рассматривает его, а потом поворачивается к Йоахиму с сияющими глазами.

— Подумать только, я расскажу подружкам, что была здесь!

— А что тут, собственно, такого особенного?

— Как ты можешь так говорить! Ты что не видишь, что за люди здесь находятся?

И Йоахим внимательно рассматривает остальных посетителей. Помимо требуемой приличной одежды хорошо заметно, что разница в возрасте между мужчинами и их спутницами не меньше двадцати пяти лет. Они с Ребеккой также органично вписываются в этот интерьер, за исключением того, что Йоахим не такой навязчивый. Явно видно, что для других мужчин это всего лишь прелюдия. Некоторые женщины позволяют мужчинам лапать себя безо всякого стеснения. В целом зрелище довольно печальное. Но Ребекка совсем не придает значения тому, на что смотрит он. Она начинает с жаром рассказывать, кого она здесь знает и что это за люди. Йоахиму ни о чем не говорят ни эти имена, ни лица. Он понимает: большинство посетителей ей известны только потому, что они уже где-то засветились. Он поворачивается спиной к танцполу и сосредоточивается на своем виски. Его снова охватывает чувство разочарования. Он не достиг своей цели. И все, что у него остается, — это две подставки с рекламой «Кампари», одна с телефонным номером, который ему больше не пригодится, а вторая со временем рандеву, которое он пропустил.

Он залпом опорожняет бокал и знаком показывает бармену, чтобы тот повторил. Нужно напиться до потери сознания, тогда он сможет попытаться немного приударить за Ребеккой. Бармен, разговаривая по телефону, кивает ему в знак того, что заметил. Он берет ручку и что-то записывает, а потом откладывает телефон. Йоахим с нетерпением просматривает винную карту. Следующий напиток должен быть больше, как в саге о боге Торе, когда тот пил из рога Утгарда-Локи, соединенного с морем. Бесконечное возлияние.

Одну секунду — Йоахим поднимает взгляд над винной картой. Что это вот сейчас было? Бармен что-то писал на подставке для «Кампари», такой же, как и те, что у него в кармане. Йоахим переводит взгляд на него. Наблюдает, как молодой бармен готовит коктейль и подходит к женщине, одиноко сидящей у стойки, всего лишь в трех шагах от Йоахима. Бармен ставит напиток на подставку. Она начинает потихоньку пить коктейль, поднимает подставку, быстро прочитывает написанное и кладет ее в свою сумочку. Йоахим не отводит глаз от бармена, идущего прямо к нему, и от женщины, сидящей невдалеке. Затем она уходит. Бокал остается почти нетронутым.

— Вы что-то хотели?

Йоахим смотрит на бармена, спокойно стоящего рядом и готового принять заказ. Так вот что это значит! «Рокси» поставляет девочек, и бармен договаривается с клиентом об услуге шлюхи класса люкс? Клиенты звонят бармену, делают заказ, а барышни уже сидят наготове, и он знает, которая из них свободна. Номер телефона или время рандеву, а может быть, и место встречи — вот что он пишет на маленькой картонной подставке. Невозможно доказать, что кто-то занимается сводничеством: никаких документов, никаких эсэмэсок, никаких имейлов, — а бармен и ночной клуб берут комиссионные за посредничество.

— Вы будете что-нибудь пить?

Йоахим осматривается. Бармен не ждет и идет дальше. Рядом сидят две одинокие женщины с бокалами в руках. Видно, что они в ожидании. Звонков клиентов? Йоахим решительно достает свой мобильный и находит телефон клуба на обратной стороне винной карты.

— Мы еще что-нибудь будем пить? — спрашивает Ребекка.

— Где здесь туалет?

Ребекка показывает, потом переключается на рассматривание бармена. Йоахим быстро выходит в мужской туалет. Там черный кафель, стальные писсуары, стальные двери. Он убеждается, что в туалете находится один, берет телефон и звонит. Отвечает тот же бармен. Йоахим набирает полные легкие воздуха и, выдохнув, задает вопрос, из-за которого у него уже было столько неприятностей:

— Луиза есть?

— Луиза? Вы имеете в виду Луис? — Голос бармена звучит удивленно, но вовсе не агрессивно.

— Нет…

Йоахим выдерживает паузу. Вспоминает о том, что ему сказала Минди, когда он назвал ей это имя впервые. «Ты имеешь в виду Стеллу».

— Алло, — снова слышится голос бармена.

— Стелла, — говорит он.

Теперь в ответ молчание. Черт! Это его последний шанс. Ему нужно сказать правильное имя, если он хочет достичь цели.

— У Стеллы сегодня выходной.

Это явная ложь. Но ложь, которую клиентам приятнее слышать. Они не должны знать, что она занята, что ее сегодня ночью трахают другие.

— А как насчет завтра?

— Окей.

Йоахим пытается говорить непринужденным и равнодушным тоном, насколько ему это удается. Его голос не должен звучать напряженно или огорченно, чтобы не вызвать подозрений.

— Куда ей прийти?

— Отель «Англетерр». В четырнадцать часов. Но это должна быть Стелла. Только она.

— А кого ей спросить?

— Йоахима. Пусть спросит Йоахима.

25

За завтраком Елена понимает, что она натворила и как ее исчезновение отразилось на детях. София засыпает над тарелкой, глаза у нее стеклянные. Она явно не выспалась, если вообще спала этой ночью. Елена проводит время с детьми, объясняет им, что она просто ездила по делам и больше никогда не будет исчезать.

Когда дети уезжают в школу с Каролиной, Елена так и не может успокоиться. Мысли о Химмельбьерге не покидают ее. За ней следили. Если только это не результат ее паранойи? Ее мозг… мысли… Может ли она вообще полагаться на саму себя? Она ходит по спальне, пытаясь выкинуть воспоминания о вчерашних приключениях в подвал памяти. Ей необходимо быть на месте ради себя и своей семьи.

Елена оценивающе рассматривает комплект одежды, подобранный для нее Эдмундом. Она попросила его об этом, поскольку не имеет ни малейшего представления, как должна одеться на встречу с правлением. Эдмунд выбрал темно-синий костюм, больше подходящий для мужчины, чем для женщины. Она проводит ладонями по плотной и жесткой ткани, потом выходит в ванную, расчесывается и укладывает волосы. Делает легкий макияж, не броский, но заметный. Теперь смотрит в зеркало. Более или менее удовлетворительно. Ей вспоминается взгляд Эдмунда в ее сторону: как он смотрел на нее за завтраком. Полный разочарования и вожделения. Похоти. Она должна что-нибудь сделать, чтобы семья стала семьей. А брак — браком. Она сбрасывает халат, поспешно снимает с себя белоснежное нижнее белье и снова надевает халат.

* * *

В кабинет Эдмунда Елена входит без стука. Эдмунд поднимает голову, но ненадолго, и снова направляет взгляд на бумаги, лежащие перед ним. Елена плотнее запахивает на себе халат, закрывает за собой дверь и идет к своему письменному столу. Эдмунд продолжает все так же сидеть, сутулясь и не отвлекаясь. Она все-таки ожидала, что он поднимется и подойдет к ней, что все будет проще. Она приближается к его столу и останавливается у него за спиной. Он спокойно закрывает ноутбук, но не поворачивается к ней. На затылке волосы у него мягкие. Она протягивает руку и поглаживает их, потом ее пальцы скользят по его коже на шее и дальше вниз под воротник рубашки. А ей кажется, что она поглаживает волосы Йоахима, взлохмаченные, местами седые… Нет. Она не должна об этом сейчас думать.

— Эдмунд? — шепчет Елена.

Он не спеша поворачивается на стуле и молча поднимает взгляд в ее сторону. Елена медленно садится ему на колени и устраивается так, что их глаза оказываются друг напротив друга, кладет свои руки ему на грудь, наклоняется и целует его. Он неохотно целует ее в ответ. Ее руки скользят дальше у него под рубашкой. Она расстегивает ему две верхние пуговицы, он не протестует, тогда она расстегивает еще две пуговицы. Его поцелуй становится более мягким и глубоким. Одной рукой он проводит ей по талии, другая пробирается под халат, проходится по ее упругим грудям, поглаживает ей соски. Из уст Елены вырывается стон, когда ощущение этого прикосновения растекается по всему телу. Так просто. Достаточно одного прикосновения к этому месту, и все тело пылает. Эдмунд тоже начинает учащенно дышать, отпускает ее, чтобы подняться. Но Елена не дает ему оторваться от спинки стула. Она боится, что опять будет пауза, когда они пойдут через весь дом в спальню. Она быстро расстегивает ему брюки, Эдмунд откидывает голову. На мгновение ее взгляд останавливается на его члене, потом она берет его пальцами, оттягивает крайнюю плоть назад и начинает двигать рукой взад и вперед ровно и спокойно, слушая при этом его нетерпеливые постанывания. Она рассматривает сеточку вен под тонкой, нежной кожей. А под ней его воля.

Его воля в моей руке! Елена наклоняется еще сильнее вперед и проводит кончиком языка ему по всей длине члена, от корня до конца, потом облизывает головку и видит, как у него выступает маленькая капелька прозрачной жидкости. Она ощущает почти болезненный прилив желания. Хочет добиться своего. Поднимается. И опять он думает, что они должны пойти наверх… Снова она мягко, но решительно возвращает его на стул. Стягивает с него брюки еще ниже, до самых лодыжек, потом обхватывает его руками за шею, разводит ноги и садится ему на колени. Медленно опускается вниз, опять слышит его стоны, выгибает спину, целует его, закрыв глаза, опускается все ниже, насаживается все сильнее. Его руки блуждают по ее ляжкам. Он дышит ей в ухо. Она чувствует, как его пальцы впиваются ей в ягодицы, чувствует, как он начинает дышать в такт с ней. Его стоны становятся более хриплыми и громкими. Она открывает глаза и смотрит на него, на его опущенные веки, как он улетел в свою нирвану. Она это ощущает. Ощущает толчок, оргазм, чувствует, как в нем все сжимается и расслабляется, и то же самое происходит в ней. Это случается у них одновременно.

Она с удивлением смотрит на мужчину, который так далек от нее, хотя и находится прямо под ней, в ней. Ее муж.

После этого они сидят не двигаясь. Она сидит выгнув спину, прижавшись щекой к его щеке. Никто из них ничего не говорит. Первым начинает ерзать Эдмунд, двигает ногами, пытается вытянуть хотя бы одну. Елена выпрямляется. У нее тяжело на душе? Из-за Йоахима?

— У меня нога затекла, — извиняющимся голосом говорит он.

Они идут наверх, по-прежнему не говоря ни слова, только немного смущенно посматривая друг на друга. Эдмунд идет прямо в ванную. Елена присаживается на кровать, возле той одежды, которую она должна надеть на встречу с правлением. Все хорошо. Ей просто нужно быть здесь. Она виновата перед детьми после всего того, что произошло. Да и перед Эдмундом. Все-таки она чувствует себя очень виноватой.

Елена поднимается и идет вниз к своему письменному столу. Включает компьютер, логинится, заходит в интернет и гуглит слово Kirsch. Это гардины и вишневый ликер из Шварцвальда[13] Она просматривает множество вариантов, но безрезультатно.

Снова возвращается наверх. Эдмунд принял ванну и уже наполовину одет. Он выбрал костюм в тон ее наряду: та же темная расцветка, та же ткань.

— Скоро ты будешь готова? Машина выезжает через час. Я только схожу быстро позвонить.

Он идет к двери. Неожиданно резко останавливается, поворачивается, подходит к ней и целует. Она не готова к этому. Это был какой-то странный, неуклюжий поцелуй. Елене хочется поцеловать его снова, но он уже пошел дальше. Она одевается, костюм сидит на ней как влитой.

Она видит себя в зеркале и вспоминает, как ей нравилось смотреть на себя глазами Йоахима, как она оставалась в мире этого взгляда, как ощущала себя реальной лишь тогда, когда он глядел на нее. Нет, это никуда не годится. Она имеет право наслаждаться тем, что у нее есть. Да, но все это также и странно. С одной стороны, правильно и в то же время неправильно.

— Черт, — шепчет она.

Смотрит на часы, в последний раз оглядывает себя в зеркале и спускается по лестнице. На полпути встречается с Каролиной, идущей наверх.

— Дети уже в школе. Все в полном порядке, — сообщает гувернантка.

Пожилая женщина выглядит несколько уставшей. Эдмунд вроде бы рассказывал, что она хотела бы вскоре уйти на пенсию, но может немного задержаться, если в этом есть необходимость.

— Спасибо, Каролина.

— Я, наверное, пойду вздремну, пока они не вернутся домой.

— Хорошая мысль. Вы должны прямо сказать, если вам тяжело.

— Нет, нет, — улыбается Каролина и пожимает руку Елены.

Внезапный предлог для Елены немного задержаться на лестнице.

— Кстати… Я тут размышляла над одним словом… Кирш. Вам это о чем-нибудь говорит? — спрашивает Елена как бы между прочим.

Женщина ненадолго задумывается.

— Я никогда не пью крепких напитков, — отвечает она. — Но позже буду в городе и могу поискать там его для вас.

Елена качает головой.

— Нет, все это пустяки, я просто подумала… Может быть, нам перейти на ты?

Каролина осторожно соглашается.

Елена в сомнении: может, ей пора оставить свое смехотворное расследование, прекратить играть в детектива? Надо бы уделять больше внимания другим людям, которых она обидела или бросила… Либо тем, кто работает на нее: например, этой несчастной пожилой женщине, которая с удовольствием ушла бы на пенсию. И больше внимания детям. И наконец, самой себе.

26

Луиза Андерсен. Сегодня Йоахим должен с ней встретиться. Сегодня эта история может завершиться. С этими мыслями он отправляется в отель «Англетерр». Луиза Андерсен. На что он рассчитывает от этой встречи с настоящей Луизой? Что она займет место Елены? И поедет с ним на Кристиансё? Что он наконец-то приступит к написанию новой книги — о том, что потерял, о своих несчастьях? Нет, он этого не знает. Просто уверен, что в этой истории нужно поставить точку. Он — писатель. Истории должны быть досказаны до развязки. Его страдания должны закончиться.

Он поднимается решительным шагом по эскалатору метрополитена, останавливается на Новой Королевской площади, наслаждаясь порывом ветра, бьющим в лицо. Он рискует столкнуться здесь с Эллен. Она почти всегда приходит сюда позавтракать, чтобы потом пойти в свою Академию изящных искусств, расположенную на другой стороне площади. А что, если она все еще там работает?

На пути в гостиницу он вспоминает об одном «приключении» Эллен с каким-то преподавателем то ли из Канады, то ли из Франции. Во всяком случае, он говорил по-французски. Очень неприятный тип. Когда Йоахим спросил Эллен, трахалась ли она с ним, она долго смотрела на него, улыбаясь, потом покачала головой и произнесла свое растянутое не-е-ет. Так он об этом узнал: когда Эллен лгала, она говорила медленно. Правда была для нее ничем, она выдавала ее без раздумий. А вот ложь… К ней Эллен относилась бережно.

Йоахим уже подходит к гостинице. Для чего он назвал именно «Англетерр», когда они договаривались о рандеву? Это ведь слишком дорогая гостиница для его финансовых возможностей. Йоахим злится сам на себя, но у него есть простое оправдание: это было единственное название гостиницы, пришедшее ему в голову сразу, а в тот момент нельзя было раздумывать.

И вот Йоахим уже в холле гостиницы. Он поражен изысканностью интерьера. Останавливается на миг и чувствует себя маленьким человечком, попавшим в чуждый ему мир. Именно с этим чувством он подходит к стойке администратора, называет свое имя, получает карточку-ключ от номера и платит за сутки, хотя так долго ему комната и не понадобится. Но здесь не то место, где идет почасовая оплата. Он смотрит на квитанцию и не может сдержать эмоций при виде суммы.

— Ко мне должна прийти женщина, — говорит он, чувствуя, как у него начинают гореть щеки. — Пожалуйста, направьте ее в мой номер.

Угодливый администратор остается невозмутимым и лишь едва заметно кивает головой. Йоахим может подниматься. Он весь на нервах. Сейчас перед ним предстанет женщина по имени Стелла. В самом ли деле она — Луиза Андерсен?

* * *

— Йоахим?

Он оборачивается. Прямо перед ним, посреди фойе гостиницы стоит Шарлотта Лунд, одна из старших редакторов издательства. Худощавая ухоженная женщина приветствует его легким рукопожатием.

— Вот уж не думала встретить тебя здесь. Да, я этого действительно не ожидала, — говорит она, выгибая брови дугой.

Йоахим мгновенно подмечает это. Сигналы. Это тот специфический язык, которого он терпеть не может. Что же это она сейчас сказала? Что отель «Англетерр» не для него.

— Гудрун мне говорила, что ты вернулся в Копенгаген, но чтобы встретить тебя здесь…

Она жестикулирует и ухмыляется. До чего она себя довела: почти одна кожа да кости! Он вспоминает отрывки разговора за обедом много лет назад. Тогда она только вернулась из Азии… должно быть, из Вьетнама. Больше всего ее удивляло то, что там нет толстых людей.

— Между прочим, я здесь с Йорном Шнайдером. Мы сейчас обедаем. Ты не хочешь пойти поздороваться с ним? Ему было бы забавно встретить здесь датского писателя, — тараторит она.

Забавно? Снова сигналы. Забавно — клоун бывает забавным. Йоахим должен стать маленьким датским клоуном Шарлотты?

— К сожалению, у меня нет времени. У меня здесь прямо сейчас назначена встреча.

Шарлотта Лунд с удивлением смотрит на Йоахима. Ее взгляд останавливается на карточке-ключе в его руке.

— Ты здесь остановился?

— Н-нет, вернее да, но лишь на одну ночь. В моей квартире поломался водопровод, у соседа сверху прорвало трубу, и тут… Квартира застрахована, и я решил этим воспользоваться по максимуму. — Йоахим пытается улыбнуться.

— Да ну? Скажешь мне потом название твоей страховой компании? — говорит она и тоже улыбается.

Она ему не верит. Йоахим понимает, какие мысли засели у нее в голове. Она думает, что он — толстоватый, староватый и не самый лучший писателишка — встречается здесь с проституткой. По правде говоря, это так и есть. Уже подходя к лифту, он вспоминает, как там же, за обедом, Шарлотта Лунд демонстрировала свое отвращение к пище, как она высовывала язык, рассказывая о своем презрении к людям, которые только и делают, что жрут. Сама она ест не чаще чем через день, по ее словам. Вместо этого каждый день ходит на велотренажер.

Зайдя в гостиничный номер, Йоахим усаживается в кресло. Его прошибает пот. Сейчас сюда войдет Стелла — настоящая Луиза. Тогда станет ясно, удастся ли ему что-нибудь вытащить из нее. Он снова встает и расхаживает взад-вперед по оформленному со вкусом номеру, как лев в клетке. Звонит его мобильный, он поспешно хватает его. Возможно, это она, стоит у стойки администратора. Он думал, что она поднимется прямо сюда.

— Это Йоахим?

— Да. А с кем я разговариваю? — спрашивает он, не узнавая этот сухой голос.

— Это Эдмунд. Эдмунд Сёдерберг.

Йоахим каменеет, крепко стискивает зубы, железной хваткой сжимает телефон, который ему сейчас хочется закинуть подальше.

— Что вы хотите? — еле выдавливает он из себя.

— Вы отказались подписать договор.

— Да, — подтверждает Йоахим.

Он уже совершенно забыл о визите адвоката: такое впечатление, что прошла целая вечность с тех пор, как тот стоял в его квартире и размахивал договором на полмиллиона крон.

— Почему? — с неподдельным изумлением спрашивает Эдмунд.

— Я не собираюсь ничего писать о Елене. Но в этом договоре есть положения, которые меня не устраивают.

— Какие именно? — спрашивает Эдмунд с еще большим изумлением.

Йоахим колеблется.

— Все, пережитое мной с Еленой, было искренним. Я не хочу подписывать документ, который перечеркнет все то, что у нас было за эти два с половиной года.

Теперь наступил черед Эдмунда колебаться, пока Йоахим ждет.

— Если вы в самом деле не собираетесь описывать пережитое с ней в своих книгах, тогда вам тем более стоит подписать договор, — настаивает Эдмунд.

— Я не подпишу его. Все, что у нас было, принадлежит только мне и Елене. Я никогда не продам это таким образом, — решительно заявляет Йоахим.

— Я готов удвоить вознаграждение.

— Что? — спрашивает Йоахим; сначала его охватывает недоумение, а потом злость. — Неужели вы не поняли того, что я только что вам сказал? Вопрос не в деньгах. Это пережитое мной и Еленой, пережитое нами. Вы не сможете разрушить это своим вознаграждением.

— Послушайте то, что я вам скажу. По-моему, вы можете и дальше пребывать в своих романтических иллюзиях о жизни, но на Елене лежит большая ответственность, и не только по отношению к нашей семье. У «Сёдерберг Шиппинг» есть тысячи сотрудников по всему миру. Тысячи семей зависят от того, будут ли хорошо идти дела у фирмы: тогда у них будет работа, они смогут выплачивать ипотеку, им будет что поставить на стол. Дела у фирмы не будут идти хорошо, если поползут слухи о том, что ее владелица потеряла память и жила два с половиной года на каком-то острове с каким-то писателем не самых юных лет. Вы понимаете, насколько это серьезно?

Йоахим остолбенел и от довольно агрессивного тона, которым заговорил Эдмунд, и от самих слов, сказанных им. Это было правдой.

— Этим начала интересоваться пресса. Мы должны что-нибудь сделать, чтобы остановить ее интерес. Все предельно просто: вы подписываете договор, получаете миллион, а я больше никогда не буду вас беспокоить, — заканчивает Эдмунд уже спокойным, уравновешенным тоном.

— Я не подпишу, — устало говорит Йоахим и откидывается на спинку кресла.

На другом конце слышен тяжелый вздох. Потом Эдмунд снова начинает говорить так же настойчиво, но все же спокойно:

— Йоахим, у вас есть деньги, чтобы сказать нет? Вы живете в «Англетерре», и со временем напитки, которые вы любите, не станут дешевле. Сможет ли вялая продажа ваших книжиц покрывать расходы, необходимые для такого образа жизни? Изысканные вина, дорогие виски, шлюхи… Хотелось бы надеяться, что Елена об этом не узнает.

Йоахим вскакивает со стула.

— Вы что, следите за мной? Что вы замышляете?

Никакого ответа, Эдмунд прервал разговор. Сердце Йоахима бешено бьется, пот льется градом. С диким выражением лица он осматривает все вокруг в поисках системы видеонаблюдения. И, разумеется, ничего не находит. Но Эдмунд же знает, где он. Они что, следят за ним? Он подходит к окну, отодвигает гардину и смотрит вниз на сад. Ничего. В это время раздается стук в дверь. Йоахим резко поворачивается кругом, несколько смущенный. И тут вспоминает, ради чего он здесь.

— Это Стелла, — слышится за дверью женский голос.

27

Елена паркует «мерседес» перед главным зданием компании «Сёдерберг Шиппинг». Она не захотела ехать с водителем, несмотря на все попытки Эдмунда не дать ей сесть за руль. Если она хочет найти саму себя, то не следует позволять обращаться с собой, как с ребенком. Найти саму себя. Елена задумывается над словами, которые произносят люди, когда бывают в стрессовой ситуации. Так однажды сказала Лина в кафе: ей нужен отпуск, чтобы найти саму себя. Для Лины и всех остальных людей, кроме Елены, фраза «найти саму себя» означает поваляться пару дней на пляже или поехать на курорт. Для нее же такие поиски означают иное. Да и скорее НАСА найдет жизнь в космосе, чем она поймет, кем является. Может быть, в ней самой нет никакого «я»… Может быть, ее «я» в ее фирме?

Она рассматривает здание. Каменная лестница ведет к главному входу. Это старое здание с желтой штукатуркой, богатое деньгами и историей. В Ютландии люди делают деньги, а в Копенгагене тратят… Это она прочитала во вчерашней газете. В статье говорилось о старых капиталах Ютландии, глубоких традициях и кланах предпринимателей. Была упомянута и семья Сёдерберг, но она не дочитала об этом до конца. Просто уже была не в состоянии — буквы утомляют ее более чем что-либо другое. Буквы Йоахима. Все те, какие он не мог написать, потому что был тогда с ней. Теперь он снова может писать. Елена знает, что она к нему несправедлива, что это не так, но все равно чувствует себя брошенной.

Звонит мобильный. Она вздрагивает: еще не привыкла к новому рингтону, он кажется резковатым. Это Эдмунд: он хочет знать, где она. Она посылает в ответ эсэмэску: «Уже приехала, скоро увидимся». Еще ненадолго задерживается в машине. Снова в голову лезут мысли о вчерашних приключениях в Химмельбьерге, о мужчине, преследовавшем ее… Вернее, о мужчине, вероятно, преследовавшем ее. Может ли она полагаться на Эдмунда? Батарея в телефоне почти разрядилась, поэтому она ставит его на подзарядку и оставляет в автомобиле.

* * *

— Добрый день, фру Сёдерберг. Я Карен, — представляется женщина, поправляя голубую юбку и протягивая руку.

Но едва касается руки Елены, как тут же отдергивает ее и стоит, скрестив руки.

— Так это вы будете меня сопровождать? — Елена безуспешно пытается заглянуть ей в глаза.

— Я… я — ваш секретарь, — отвечает Карен, немного нервничая.

Елена видит, что она чего-то ждет. Чего? Что она ее узнает?

— Вы были моим секретарем… до?

— Вот уже скоро семнадцать лет, — быстро говорит она обиженно и добавляет: — А вообще двадцать, если считать и последние три года.

Елена внимательно смотрит на нее. Приветливые и вместе с тем настороженные глаза прячутся за маленькими очками. Круглое лицо.

И тут до Елены доходит то, что ей только что сказала Карен. Перед ней стоит живой человек, который ее знает так долго. Помимо всех ее двоюродных братьев и сестер, дядюшек и тетушек, которых отец послал подальше из-за своей скупости. Но у Елены возникает подозрение, что, должно быть, ее отец поступил правильно. Что они ничего не заслуживали. Что человек не должен приходить и клянчить деньги. Так ей кажется. Такой была прежняя Елена?

— Простите меня, Карен.

— Вам не за что просить прощения. Позвольте мне проводить вас в ваш кабинет, — отвечает Карен и торопливо идет вглубь здания.

В фойе слышно, как их каблуки цокают по блестящему мраморному полу. Елена поднимает голову и видит приглушенный свет, льющийся из массивных люстр, свисающих со сводчатого потолка с белой штукатуркой. Она кивает сотрудникам в форме, сидящим за длинной выгнутой дугой стойкой из красного дерева, идущей вдоль стены. С обеих сторон от стойки поднимается вверх лестница. Здание построено в начале пятидесятых годов прошлого столетия, и Эдмунд рассказывал ей, что именно здесь подбирают и обучают людей, которые потом руководят отделениями фирмы «Сёдерберг» по всему миру.

— Давайте пойдем по лестнице, — предлагает Елена, вероятно, из-за того, что ей хочется увидеть как можно больше.

Как только они начинают подниматься, она чувствует спазмы в животе. Елена очень нервничает перед встречей с правлением. Она много читала и основательно подготовилась, но еще не готова слышать шелест крыльев истории. В том числе и ее истории. Это ее наследие, ее ответственность. Руководство компании располагается на самом верху. Елена заглядывает в открытые двери на этажах, по которым они проходят. Просторные кабинеты, красивая мебель, ненавязчивый морской стиль во многих деталях: например, перила лестницы представляют собой толстый витой канат темного оттенка. Многие сотрудники поднимают головы при звуках шагов Елены и Карен и тут же поспешно опускают глаза, погружаются в лежащие перед ними документы или пялятся в мониторы. В этом есть что-то странное: так резко отворачиваются. Неужели на нее неприятно смотреть? Елена гонит эту мысль прочь — у нее действительно паранойя. И вот они уже на этаже дирекции. Карен в нерешительности останавливается в дверном проеме.

— Вот ваш кабинет.

— Мы были на вы… тогда?

— Всегда, — поспешно отвечает Карен.

Она обиделась? Елена совершенно себя не узнает в этих закостенелых формах вежливости. Вы, вам, ваш. Она медленно заходит в свой кабинет. В нем доминирует огромный письменный стол из палисандрового дерева. Она садится на элегантный антикварный кожаный стул и откидывается на спинку. Она на пятом этаже. Куда ни глянь, видно только небо.

— Может быть, вам что-нибудь принести, фру Сёдерберг?

— Что я обычно пила?

— До девяти кофе, а после только воду.

— Как до девяти? А когда же я приезжала?

— В семь тридцать. Вы приезжали на фирму первой, как и ваш отец.

Елена качает головой от удивления. В семь тридцать? Каждое утро? Это еще хуже, чем в кафе.

— У меня к вам есть вопрос. Вероятно, он покажется странным… — Елена краснеет.

— Вы можете меня спрашивать о чем угодно. Дальше меня это не пойдет, — успокаивает ее Карен.

— Я о своей работе здесь… А чем, собственно, я занималась?

— Вы были руководителем управления экономики.

Руководитель управления экономики. Елена испытывает наслаждение от этих слов. Елена Сёдерберг, руководитель управления экономики в «Сёдерберг Шиппинг», в гиганте датской, да и скандинавской экономики. Ну да, это действительно странно. А в общем-то и не странно.

Это было практически тем же, чем она занималась в кафе. Беата назвала ее прирожденным экономистом, когда она начала копаться в бухгалтерии. А когда она приняла кафе на себя, то внесла много изменений, благодаря которым заведение стало работать лучше. Это было необходимо. Она взяла кафе без первоначального взноса, договорившись с Беатой, что будет выплачивать его стоимость постепенно, в течение пяти лет. Поэтому приходилось жестко экономить, но Елена держала руку на пульсе. Теперь она знает, откуда это у нее.

Карен продолжает стоять перед ней. Такая же приветливая и предупредительная. Елена не решается спросить, но все же без этого нельзя. Ей необходимо знать: то ли у нее паранойя, то ли тут действительно что-то не так.

— Какие у меня были отношения с… остальными работниками фирмы?

— В правлении царит дух сотрудничества, — сразу же отвечает Карен.

— Нет, я имею в виду подчиненных.

Карен блуждает взглядом по Елене, потом опускает глаза на пол. Теперь наступает ее черед помолчать.

— Немногие понимают, какая большая ответственность лежит на таких людях, как вы, — дипломатично уходит она от прямого ответа.

— Над чем я работала в последнее время? Непосредственно перед тем, как я…

Карен откашливается и сразу же начинает говорить. Так, что Елене нет необходимости заканчивать предложение и не нужно произносить это ужасное слово: исчезла.

— Это было… Дайте вспомнить, — напрягает память Карен. — В последнее время было… Мы искали договор, в котором предусматривались ежегодные платежи «Таверне Юльсё». Он был подписан еще вашим отцом, и мы не могли понять, на основании чего.

— Окей. — Елена пожимает плечами, улыбается и не знает, что ей теперь сказать. — Там речь идет о больших деньгах? — спрашивает она, только чтобы не молчать.

— Для вас не существует разницы между пятью кронами и пятью миллионами, — улыбается Карен.

Елена пристально смотрит на секретаря и не узнает ни ее, ни саму себя.

* * *

Оставшись одна, Елена осматривается вокруг. Она уже знает, что является руководителем управления экономики, от чего ее подчиненные далеко не в восторге. Ничего страшного. Она выпивает чашечку кофе, надкусывает печенье и снова смотрит на небо. Облака стали маленькими и вот-вот рассеются совсем.

Она думает о Йоахиме. Впервые за столь долгое время позволяет себе подумать о нем. Интересно, что он сейчас поделывает? Она вспоминает, как он напрягал спину, когда писал, его торчащие в разные стороны волосы, его постоянно жестикулирующие руки, глаза, полные желания работать. Она вздыхает. А он о ней тоже думает?

Ей следовало бы забыть о нем. Он был исключением в ее жизни, чем-то, стоящим за скобками. Его не было в ее планах. Фактически жизнь начинается для нее сейчас. Со временем все это — Эдмунд, дети, фирма — будет заполнять ее жизнь больше, вытесняя Йоахима. Она не может по-другому.

Елена стряхивает с себя эти мысли и допивает кофе. На стене висят фотографии в простых, но изящных деревянных рамках. Она встает и подходит ближе к снимкам. На одном из них изображено строительство фонтана перед их домом. Наверное, это еще шестидесятые годы, судя по одежде. Хорошо, что не она выбирала этот безвкусный фонтан: рыбки с дельфинами. Она понимает, что тогда их фирма начинала плавания по океанам и что ее отцу хотелось отметить это чем-то специфическим, бросающимся в глаза.

Елена переходит к следующим фотографиям: корабли у пристани. Это что, Фредериксхавн? Не там ли ее отец построил свою первую настоящую верфь? Корабли, о которые разбивают традиционные бутылки с шампанским. Открытие первого филиала в Сингапуре: Елена, тогда еще ребенок, сидит на плечах у отца. Вот еще они — где-то на Востоке. Елена садится на стул. Здесь столько истории, что трудно все переварить.

Нет, постойте-ка — она поднимается. Она кое-что заметила. Какие-то буквы. Елена снова изучает фотографии. Она в этом уверена, она что-то видела — то, что привлекло ее внимание среди самых старых, довоенных фотографий, тех, где все выглядят такими серьезными в красивой одежде. Так она это видит. Фотография с ее отцом: он позирует на набережной в Силькеборге. Совсем молодой. За ним виден корабль. Но это не то, что ее заинтересовало. Крайняя слева, на которой пять-шесть парней собираются разгружать баржу с лесом… а название баржи… Оно написано на борту, нижняя часть букв как раз касается темной воды, отражается в ней… «ирш». Мартин из школы дайверов написал слово «Кирш». Елена снимает фотографию, пытается рассмотреть ее. Первую букву не видно, но только внизу. Это не «К», это «Х» — и получается «Хирш». Елена снова задумывается над надписью на дайверской маске. Мартин писал быстро, все тогда происходило быстро. Может, она неправильно прочитала? Букву «Х» можно легко принять за «К». Может быть, там в действительности было «Хирш»?

— Елена?

Она вздрагивает, поворачивается и видит перед собой глаза Эдмунда. Он смотрит на нее, потом на фотографию. Она торопится повесить фотографию обратно на стену.

— Все в порядке? Я пытался позвонить.

— Все окей, — успокаивает она его и объясняет, что оставила телефон в автомобиле.

Эдмунд перебивает ее:

— Ты готова? Правление ждет.

28

Йоахим открывает дверь не сразу. Все его расследование может сейчас завершиться. Если Луиза Андерсен, которая сейчас войдет в снятый им гостиничный номер, захочет рассказать все. Все о том, как она встретилась с Еленой. Как эти две женщины познакомились. А они вообще знакомы друг с другом? Йоахиму так и не удается довести эту мысль до конца, потому что он как раз торопливо открывает дверь.

Женщина чуть моложе, чем он ожидал. Когда она заходит в номер, в ее карих глазах не видно никаких эмоций. По всему понятно, что он для нее всего лишь очередной клиент. Она пришла быстро потрахаться, чтобы потом поспешить к следующему. На голове у нее черный гладкий парик. Светлый пиджак, пошитый по ее худощавой фигуре, сидит просто идеально. На ногах светло-коричневые сапоги на высоких каблуках, из сумки торчит верхняя часть велосипедного насоса. Такое бывает только в Дании, думает Йоахим: даже проститутки приезжают к своим клиентам на велосипедах. Под легким макияжем видна ровная тонкая кожа. Неужели это и есть Луиза Андерсен?

— Вы не возражаете, если мы сначала решим вопрос с деньгами? — спрашивает она совершенно невинным голосом.

— Да, разумеется, — соглашается Йоахим.

Он достает кошелек, раскрывает его, роется и пересчитывает банкноты, которых там не так-то уж и много. Почему он не додумался снять деньги с карточки?

— А сколько я должен?

— Восемь тысяч.

У него опускаются руки. Он в жизни не мог себе представить, что такое удовольствие может стоить так умопомрачительно дорого. Вчера это стоило гораздо дешевле. При виде того, что он так и стоит, не достав деньги, она разворачивается и направляется к двери.

— Подождите, я сниму деньги с карточки. Мне нужно с вами только поговорить.

— Забудьте об этом.

— Вы — Луиза? — спрашивает он.

Но она уже открыла дверь. У Йоахима нет времени на размышления, он стремглав хватает ее и захлопывает дверь. Одной рукой обхватывает ее за плечи, а другой затыкает рот, чтобы не было слышно криков. Она извивается, как ящерица, пытаясь ударить его острым каблуком. Он уворачивается, но не выпускает ее из объятий. Видел бы он себя сейчас со стороны! Нет, это вовсе не он, он не такой. Он стиснул зубы: у него нет другого выхода.

— Луиза… Мне очень жаль, что так все получилось, — говорит он низким грубым голосом, который и сам не узнает. — Я вам ничего плохого не сделаю. Мне нужно, чтобы вы меня просто выслушали. Вы должны понять, насколько для меня важно, чтобы вы рассказали мне все, что знаете. Договорились, Луиза? Я не сделаю вам ничего плохого. Я отпускаю вас.

Она перестает дергаться и успокаивается. Он чувствует, как у него под рукой бешено колотится ее сердце. Он убирает руку с ее рта. Наконец она начинает говорить еле слышным голосом.

— Луиза? А почему вы меня так называете?

Йоахим не отвечает. Он еще не осознает, насколько разочарован.

— Вы меня с кем-то путаете. Отпустите меня, черт возьми.

— Докажите это.

Эти слова вылетают автоматически, но тут же приобретают для него смысл. А с чего вдруг она станет говорить ему правду? Женщина, которая три года скрывалась. Зачем ей раскрывать свое истинное лицо перед каким-то случайным клиентом? Клиентом-насильником?

Медленным нервозным движением она засовывает руку в карман и достает оттуда кошелек из такой же светлой кожи, что и ее сапоги.

— Смотрите сами.

Йоахим берет ее согнутую карточку медицинской страховки. Там написано ее имя: Рикке Соммер, тысяча девятьсот восемьдесят пятого года рождения. Разочарование приходит к нему только теперь. Чувство, что он был близок к цели, а теперь снова вернулся к нулевой отметке. Опять неудача. Он не продвинулся ни на шаг.

— Три года назад на остров Борнхольм приехала женщина с документами Луизы Андерсен, — говорит Йоахим и при этом следит, чтобы женщина, сидящая перед ним, не выбежала из номера.

Он рассказывает так, как может, со всеми эмоциями по этому поводу. О Елене, о Луизе Андерсен, которая пропала.

— Я нашел вот эту подставку для бокалов с телефонным номером среди ее вещей, и она привела меня в фотомагазин, — заканчивает он свой рассказ. — А теперь я пытаюсь разгадать, что это все значит.

Рикке-Стелла выпрямляется. Отходит от него на шаг, но по ней не видно, что она хочет сбежать.

— Вы действительно должны простить меня за то, что я вас тут удерживаю, но…

Она кивает и выглядит задумчивой. Йоахим продолжает:

— Я отправился к Мисс Дейзи, тоже в бордель. Встретил там женщину по имени… Минди? Да, Минди. Когда я произнес при ней имя Луизы, она назвала ваше имя, Стелла. Потом я поехал за Минди в ночной клуб и спросил вас.

— И вы решили, что я Луиза Андерсен…

Это не вопрос, а лишь простая констатация факта. Женщина чуть качает головой, оставаясь по-прежнему начеку.

— А вы что-нибудь знаете? — с надеждой спрашивает Йоахим.

— Я ничего не слышала об этой вашей… Луизе, — отвечает она.

Но Йоахим понимает, что это не все. Он ждет. Наконец она продолжает тихим голосом, словно боится, что кто-нибудь услышит их, хотя они и находятся за запертой дверью в гостиничном номере.

— Но если вы нашли у нее подставку с телефонным номером, значит, она была одной из нас.

— Из кого?

— Из тех, с кем обращаются таким образом.

— Разве это у вас не добровольно?

Стелла задумывается. Пожимает плечами.

— Многие из нас должны крупные суммы. Знаете… — Она стыдливо смотрит на Йоахима. — Многие из нас в «Рокси» должны деньги, — замолкает, задумывается. — А вы знаете Deep Web?

Йоахим качает головой. Эти слова ему ни о чем не говорят.

— Тайный интернет. Там есть все, чего нельзя найти в обычной сети. То, что не оставляет следов. Человек находит то, что он ищет. Они используют его, он где-то вне обычной сети. Я ничего об этом не знаю.

Голос Стеллы становится грубее. Она пристально смотрит на него. Похоже, для нее по-настоящему важно, чтобы он ей верил.

— Что вы имеете в виду?

— Всякое дерьмо, не только садо-мазо, но и другие извращения. Выходящие за рамки нормального: типа полиэтиленовые мешки на голову — почти до удушья. Избиение. Некоторым мужчинам нравится так сильно мучить или избивать, что после этого девочки еле выживают. Есть мужчины, страстно желающие душить женщину в то время, когда они находятся на ней. Бывает, все печально заканчивается. Некоторым нравится просто бить. Одни муки.

Она смотрит на Йоахима.

— Но здесь бывают большие деньги. Некоторые девочки из «Рокси» принимали в этом участие. Во всяком случае, раньше. Это опасные психи. Я боюсь даже приближаться к таким. — Стелла возмущенно фыркает.

— И поэтому это должно держаться в тайне, — перебивает ее Йоахим. — Номера телефонов на подставках для бокалов…

Стелла поддакивает:

— Точно. Никаких эсэмэсок, имейлов, ничего того, что может оставить следы. Там бывают политики, богатые бизнесмены. Не должно быть и тени улики.

Йоахим и раньше слышал о вещах такого рода. О том, что есть люди, готовые платить за это деньги. Неужели пропавшая Луиза Андерсен — одна из их жертв?

— Как установить контакт с этими людьми?

— Вы не можете этого сделать.

— Я хотел бы знать больше, — настойчиво выпытывает Йоахим.

— Это люди, к которым и подходить не захочешь ни за что на свете.

— Мне нужно это знать… Понять, как у Елены оказались документы Луизы. Это то, что не дает мне покоя… — Йоахим замолкает и глубоко вздыхает. — Может быть, в этой среде есть кто-нибудь, кто знает, кто мог бы объяснить, что, собственно, произошло.

Стелла молчит.

— Нужно, чтобы вас пригласили, — все-таки сообщает она.

— Каким образом? — спрашивает Йоахим с горячностью.

Теперь ее глаза стали совершенно другими. Не такими расширенными от ужаса, как тогда, когда он ее схватил. В них снова появилась уверенность. Теперь она смотрит на Йоахима с жалостью, с явным сочувствием.

— Может быть, мне удастся раздобыть один номер, — медленно произносит она.

29

Для Елены настоящее облегчение — пойти в туалет, запереть за собой дверь и побыть там в полном одиночестве. Она должна встретиться с правлением, с совершенно незнакомыми людьми. Эдмунд уже заходил за ней. Елена сказала ему, что ей просто необходимо привести себя в порядок. Ее тошнит, и она чувствует, как ее переполняет чувство неприязни. Она не хочет здесь находиться, считает, что ей здесь нечего делать, но назад дороги нет. Она поднимается и уже притрагивается к дверной ручке, но как раз в этот момент в помещение с рукомойниками заходят две оживленно беседующие женщины.

— Ты обратила внимание? — спрашивает одна из них, устало вздыхая.

Елена сидит беззвучно.

— Обратила ли я внимание? У меня живот схватило. Я только привыкла к жизни без нее, — отвечает вторая.

Угрюмый женский голос; должно быть, из Копенгагена, судя по акценту. Вторая говорит на диалекте:

— Я надеялась, что она слишком плохо себя чувствует, чтобы вернуться на работу.

— И так скоро, — поддакивает ей собеседница, но уже более тихим и спокойным голосом. — Кое-кто говорит, что она ударилась головой.

— Хочется надеяться, что это вправило ей мозги, — подсмеивается жительница столицы.

— Она такая же, как и была, — сожалеет провинциалка. — Добро пожаловать обратно в ад.

* * *

В ад. Елена пытается стряхнуть с себя услышанное при входе в зал заседания правления. Люди ненавидят ее. Для подчиненных она была стервой. Может ли она вообще узнать себя в той начальнице, о которой болтали женщины перед уборной?

Она смотрит на этот бесконечно длинный стол, слышит шум стульев, елозящих по паркетному полу, когда все встают. Невозможно пересчитать все лица, которые сейчас внимательно смотрят на нее. Одни мужчины — всех мастей и типов. Елена в замешательстве поворачивается к Эдмунду. Он пододвигает ей стул. Она садится, и тогда рассаживаются остальные. Эдмунд успокаивающе кладет ладонь ей на плечо.

— Ну что же, я счастлив сказать, что мы рады возвращению Елены к нам, — начинает он. — Как вы знаете, все это было большим потрясением для нас, и нам понадобится какое-то время, чтобы мы снова вошли в привычную колею. Вначале Елена будет лишь слушателем, а затем постепенно вернется к своим обязанностям.

* * *

После заседания Эдмунд организовал так называемый неформальный прием. У Елены гудит голова: заседание длилось несколько часов, и большая часть того, о чем говорилось, пролетела мимо ее ушей. Она не смогла узнать никого из присутствующих и в основном сидела, уткнувшись в бумаги, лежавшие перед ней, и делая вид, что внимательно слушает, как Эдмунд с остальными обсуждал приобретение голландской судоходной компании, как раз и планировавшееся тогда, когда Елена исчезла. Она прилагала усилия, чтобы вникнуть в детали: все-таки в ней был инстинкт, проснувшийся еще на Борнхольме, до того, как она взяла кафе, — жажда собственности. Более того: он в ней живет. Так она уже нашла себя? Елена Сёдерберг — жадная, скаредная женщина, желающая прибрать все к своим рукам, чтобы окружающие боялись ее. И вот она стоит с бокалом белого вина и улыбается мужчине, пожимающему ей руку.

— Как приятно видеть вас снова целой и невредимой! Мы так переживали за вас.

Улыбка Елены натягивается на лицо, словно маска, которая ей слишком мала. Это уже двенадцатый человек, подошедший сказать ей те же самые слова.

Члены правления являются руководителями или владельцами крупных фирм в западной части Дании. Елена уже приметила у них некоторые общие черты: они гораздо более уверены в себе, чем люди на Борнхольме, и неколебимы в своем мировоззрении. Вообще-то, это подтверждает мысль о том, что датская демократия зарождалась именно здесь. Эти люди не позволяют никому командовать собой.

И прежде всего человек, который сейчас схватил Елену за руку и слишком сильно пожимает ее, выражая таким образом свою сердечность. Он вспоминает о том, как она с мужем в последний раз приезжала на обед к нему на ранчо. Улыбается, подмигивает и шепчет:

— Я напоминаю вам об этом на тот случай, если вы забыли.

Елену зажали в углу огромной террасы на крыше… Она даже не знает, как здесь очутилась. Широкие половицы, белесые от ветра и солнца, как на корабельной палубе. Сюда пришло много людей. Эдмунд стоит посреди террасы и по-дружески беседует с каким-то стариком и его… кем? Помощницей, медсестрой или, может быть, дочерью? Во всяком случае, женщина постоянно держит старика под руку. Эдмунд берет его под руку с другой стороны. Они вместе помогают ему подойти к… о нет. Она этого не перенесет. Слишком много незнакомцев. Люди, о которых она ничего не знает, но которые знают все о ней.

— Елена, это Карл Гудмунсон. Он был с твоим отцом с самого начала, — громко сообщает ей Эдмунд и немного натянуто улыбается. — С незапамятных времен.

— Сейчас у папы фактически все в порядке со слухом. Только вот память подводит, — говорит его дочь и протягивает Елене руку.

Рот у старика постоянно двигается, но при этом остается закрытым: такое впечатление, будто он никак не может что-то разжевать. Поток вежливых фраз о том, что Гудмунсон — почетный член различных структур на фирме. Похоже, старик смущен не меньше Елены.

А ведь к ней относятся точно так же, как к нему. Как к инвалиду, как к женщине с поврежденной головой, но у которой полно денег. Иначе ее бы и взглядом не удостоили. Противно. Елена просит ее простить, но ей необходимо выйти.

По пути к лестнице она роняет сумочку. Наклоняется за ней и недалеко от себя видит среди лакированных туфель и женских шпилек тяжелые черные армейские ботинки, в которых можно маршировать и воевать. Обувь того мужчины, что шел за ней по пятам там, на горе? А чья же еще? Елена подхватывает сумочку. Поднимается. И смотрит в ту сторону. Там много людей, но нет ни одного в бейсболке и солнцезащитных очках: только мужчины с прическами одинакового цвета, одинакового стиля.

И тут она чувствует, как кровь начинает стучать ей в виски, словно два дятла, пытающиеся вырваться наружу. Она сбегает вниз по лестнице. Ей нужно вернуться к себе в кабинет, успокоиться, все обдумать. Ее снова преследуют, или же она психически нездорова. Она приходит в ярость. Какие-то две девушки с испугом смотрят на нее.

— Простите, где мой кабинет?

— Сюда и налево, — отвечает младшая из них.

— Огромное спасибо.

Зайдя в свой кабинет, Елена тут же закрывает за собой дверь. Ей уже хочется домой. Она знает, что ей следует вернуться на прием, посмотреть подчиненным в глаза, показать им, кто она такая, приняться за исполнение своих обязанностей. Но она не может. Не может после подслушанной беседы в туалете. Она была ведьмой. Она и теперь ведьма. Эта мысль порождает новую мысль: о ней ли идет речь? А что происходило в то время? А если у нее был любовник? Была ли она мерзкой ведьмой, нарушившей супружескую верность и инсценировавшей свое исчезновение? Может быть, Эдмунд нашел человека, чтобы тот следил за ней — того в армейских ботинках, — из-за того, что Елена была ему неверна?

Елена садится на свой стул, утопает в его мягкой коже и чувствует, как все в ней разрушается. Ее личность ускользает, мерцает, становится все менее и менее отчетливой, чем больше она пытается за что-то ухватиться. Все то, что, как ей казалось, она знала о себе, — неправда. Была ли она, по крайней мере, хорошей матерью? На мгновение Елена ощущает, как у нее свистит в ушах. Она витает над бездной, под ней простирается тьма, пропасть, ледяной холод, пустота. Все то, чего она не знает о себе, — это и есть черная бездна.

— Что с тобой происходит? — спрашивает Эдмунд, едва переступив порог.

Она не в состоянии ответить. С большим трудом пытается сосредоточить взгляд на нем, то открывает, то закрывает рот, но не произносит ни единого звука. Он торопится подойти, садится перед ней на корточки, озабоченно прикладывает ладонь к ее лбу.

— Ты вся горишь.

От его прикосновения холод улетучивается. Его кожа прикасается к ее коже. Она отстраняется от него и, по-прежнему сидя на стуле, смотрит на Эдмунда. Он выглядит встревоженным.

— Вероятно, я ужасный человек? — шепотом.

— Да нет. С чего ты это взяла? — в тоне и глазах Эдмунда удивление.

— Они все ненавидят меня, — еле слышно.

— Кто они?

— Все эти люди! — Она показывает рукой в сторону двери.

— Вовсе они тебя не ненавидят. Тебя три года не было, и вот ты снова здесь. Им придется привыкать к тебе, но они тебя не ненавидят. Кто ты для них? Всего лишь работодатель, и больше никто, — успокаивает ее Эдмунд.

— Почему же тогда так мало людей звонили после того, как я вернулась? Здесь никто терпеть не может Елену. А ведь у меня было так много друзей на Кристиансё.

Последняя фраза только ранит ее, хотя и рассчитана была на другой эффект. Эдмунд тяжело вздыхает.

— Ты была… вернее, ты есть часть этой семьи, — поспешно поправляется он. — Ты посвящала всю себя работе и нам. И вовсе не следует думать, что кто-то тебя ненавидит. Кроме того, мы ходили в гости к некоторым из этих людей, например к Ульрику и его жене Майбритт, — добавляет он, но Елена не помнит никакого Ульрика с Майбритт. — Просто, я думаю, следует подождать. Ты как?

Его слова доходят до ее сознания и вытесняют оттуда часть негатива. Елена начинает дышать спокойнее.

— Ну, тебе уже лучше? — шепчет ей на ухо Эдмунд.

— Да.

— Ты уже в состоянии пойти пожать людям руку на прощание? Давай не будем драматизировать. Чем меньше станут болтать по углам, тем лучше. Мы постараемся вернуть тебя к руководству фирмой как можно скорее, хорошо?

У него такой оптимистичный вид. Он верит в нее. Елена просто не может его подвести. Она встает, готовая к последнему рукопожатию. Только бы выдержать, не раскиснуть.

— Но ты же будешь рядом со мной? — переживает она.

— Само собой разумеется. Я все время буду рядом.

Они направляются к двери. К Елене и правда возвращаются силы. Она чувствует себя более уверенно, когда Эдмунд рядом. Она должна справиться. Ей следует просто улыбаться, пожимать руки, благодарить, и после всего этого она поедет домой. Все будет хорошо, все снова будет в порядке. Вполне естественно, что она теряется и смущается. Но дело пойдет на поправку. Все это она мысленно говорит сама себе, двигаясь дальше.

Ее взгляд непроизвольно ищет фотографию, висевшую на стене, ту, со старой баржей с названием «Хирш». Все-таки странно: совпадение слишком явное. Ну да бог с ним, не стоит обращать внимания, уговаривает она саму себя. Но все же она внезапно останавливается. Фотографии нет на месте.

— А где корабль? — невольно вырывается у нее.

— Какой корабль? — непонимающе смотрит Эдмунд.

Елена отпускает его руку и идет по направлению к рамке, которая все еще висит на своем месте, — но фотография в ней совсем другая. На этом снимке изображен фасад главного здания фирмы, это тоже черно-белая фотография. Ее здесь раньше не было. Она поспешно просматривает все фотографии на стене. Может быть, у нее что-то перепуталось в памяти? Может быть, фотография с кораблем висит где-то в другом месте? Нет…

— Здесь была фотография с кораблем или баржей. Я видела ее перед тем, как идти на совещание, а сейчас ее нет.

Эдмунд смотрит на фотографии и пожимает плечами.

— Не знаю, о каком корабле ты говоришь. Здесь те же самые фото, что висели всегда. Это еще твой отец их здесь вешал.

Елена снова смотрит на стену. Корабль был здесь. «Хирш». Она в этом абсолютно уверена. Она уже открывает рот, чтобы сказать об этом Эдмунду… он должен поверить ей: тут что-то не так. Химмельбьерг… Человек, преследовавший ее… Или же… В ней что-то словно обваливается, ей трудно сосредоточиться. Лишь видятся какие-то неприятные, черные тени, которые подходят все ближе, окружают ее.

Эдмунд прижимает ее к себе, шепчет что-то на ухо. Она хочет ему объяснить, во всяком случае, пытается. Об этих ботинках, о том, что ее преследуют, что здесь что-то не так.

— Елена, никто тебя не преследует. Я люблю тебя, — говорит он и повторяет: — Я люблю тебя, Елена.

Она молча кивает, слезы катятся у нее по щекам, она охвачена страхом. Что с ней происходит?

— Ты плохо себя чувствуешь. Прости, что я это не предусмотрел, — произносит Эдмунд расстроенным голосом.

В дверях уже стоит Карен, вид у нее тоже озабоченный.

— Я могу быть чем-нибудь полезной?

— Вызовите нашего врача, пожалуйста. И свяжитесь с Росенбергом.

* * *

Доктор колет ей успокоительное. Елена не сопротивляется, напротив, она же попросила об этом, она доверяет ему. Ей становится легче от того, что она ничего не замечает: что скучает по Йоахиму, не знает, кто она, кого любит. Наступает передышка, краткая пауза.

Врач тщательно осматривает ее, осторожно задает ей вопросы, не много и не трудные. Потом поворачивается к Эдмунду:

— Ей нужен покой.

Заостряет внимание на том, что все развивается слишком быстро. Эдмунд извиняется то ли перед ней, то ли перед доктором.

— Следует понаблюдать за ней несколько дней, — заключает врач.

Его голос звучит рассерженно. Он сердится на Эдмунда.

Елена все слышит. Но эти слова ничего для нее не значат. Она пребывает в убаюканном состоянии, хотя все слышит и понимает. И при этом остается полностью равнодушной. Они могут делать с ней все, что им угодно, она даже рада, что отключается. В это время появляется Карен и сообщает, что доктор Росенберг в США на какой-то конференции.

— Это ненадолго, — шепчет Елена.

Эдмунд сжимает ее руку, поглаживает по щеке, словно ребенка.

— Это ненадолго, — вторит он.

30

Вечером в восемь часов. Ждать еще так долго. Йоахим идет по улице Бредгаде, пытается понять, во что он ввязывается. Может, заключенный им договор был громадной ошибкой?

Стелла выглядела очень испуганной, когда звонила со своего телефона. Ей дала номер какая-то подруга или коллега, и она записала его черным карандашом для губ на листочке для писем в отеле «Англетерр». Настояла на включении в телефоне режима «засекреченный номер»: так абонент не сможет определить, с какого телефона сделан звонок. И когда она протягивала Йоахиму листок с номером и шепнула ему, чтобы он сказал «без ограничений», ее голос дрогнул.

Но все получилось. Йоахим смог договориться: с ним должны встретиться в бассейне «Фредериксберг» вечером в восемь часов, где он получит дальнейшие инструкции. Больше ему ничего не сообщили.

Стелла, по-прежнему нервничая, сожгла записку с номером и сказала, что не хочет в это впутываться. Йоахим попросил прощения и вручил ей две тысячи крон уже на Бредгаде и смотрел, как она удалялась от него, пока совершенно не растворилась в толпе.

* * *

Бассейн «Фредериксберг». Это кирпичное здание кажется просто громадным. На часах без четверти восемь. Он заходит в помещение и останавливается в огромном холле, перед первой же круглой колонной, тянущейся от пола до самого потолка. Видит вход и две лестницы, одна из которых ведет в женскую, а другая в мужскую раздевалку. За спиной у него небольшая застекленная билетная касса. Он внимательно рассматривает всех, кто входит в холл. Значительная часть посетителей бассейна — женщины, они заходят маленькими группками. Вероятно, для плавания нужны подруги. Приходят и мужчины пожилого возраста.

— Сауна, — шепотом говорит какой-то мужчина.

Йоахим смущенно поворачивается и видит, как мужчина исчезает из холла. Сначала думает пойти вслед за ним, но тут же отказывается от этой идеи: уж слишком опасно. Он должен поступать так, как ему говорят, играть по правилам этой игры. Сауна. Может быть, там уже кто-то сидит и ждет его? Йоахим подходит к кассе и покупает билет в сауну.

— Вас не смущает, что придется находиться там голым? — интересуется у него билетерша, поясняя, что ему не следует заходить туда в плавках, но он может купить себе полотенце и обвязать бедра.

Он заходит в раздевалку, снимает с себя одежду в одной из узких запирающихся кабинок и оставляет в ящичке всю одежду, за исключением набедренной повязки. Потом заходит в душевую и моется быстрыми нетерпеливыми движениями, затем открывает дверь в сауну. Стены и пол покрыты белой плиткой, у стен мраморные лавки трех уровней. Больше ничего не видно из-за густого пара. Йоахим прищуривается, пытаясь осмотреться. Интересно, сколько здесь народу? Лица ему не видны, только лишь неясные силуэты, слышны отрывки разговоров на датском и арабском. Сауна — неплохая идея, думает он. Здесь совершенно невозможно понять, кто с кем разговаривает.

Йоахим так и стоит посреди сауны в нерешительности. Один из молчащих мужчин поджидает его. Кто это? Йоахим усаживается на незанятое место, где рядом есть свободное пространство, и ждет. Вскоре чей-то силуэт пристраивается на лавку за ним, наклоняется чуть вперед, так что головой почти касается Йоахима.

— Что ты здесь ищешь? — шепотом спрашивает силуэт.

Этот голос… Йоахима пробирает дрожь. Возникает желание повернуться, но он все равно не рассмотрит этого человека из-за густого пара. Он не может начинать с вопроса о Луизе, это ясно. Он может только осторожно прощупать ситуацию, сначала осмотреться в этой среде, прозондировать почву, пока не найдет что-либо конкретное, что удастся использовать как отправную точку.

— Мне нужна женщина «без ограничений», — Йоахим повторяет фразу, которая сработала во время первого телефонного разговора.

Наступает длинная пауза.

— Для чего? — опять шепчет силуэт.

Вокруг них идут оживленные беседы, и, пока они разговаривают приглушенно, никто не слышит ни единого слова. Йоахим должен сказать что-то такое, что звучало бы убедительно для его собеседника.

— Я хочу провести ночь с женщиной, чтобы я сам решал, что с ней делать.

— Кто тебе дал этот номер телефона?

— Одна шлюха, — отвечает Йоахим и тут же сожалеет о сказанном. — Она не хотела заходить дальше и поэтому дала этот номер. Она говорила, что вы можете мне привести такую. Можете? — теперь уже Йоахим спрашивает шепотом. У него внутри все дрожит, но он старается не подавать виду.

— Как ее звали?

Йоахим поспешно раздумывает над ответом: вполне возможно, что это будет небезопасно для Стеллы, если он сообщит о ней.

— Понятия не имею… Они для меня все на одно лицо.

— Это стоит немало, но ты ведь это знаешь? — шепчет силуэт.

— Да, понимаю. Но если оно стоит этих денег, то мне плевать.

— Мы рискуем из-за тебя, за это ты и должен платить. То, что ты сможешь получить, это уже твои подробности, а мы уже к этому не имеем отношения. А то иногда люди считают себя такими крутыми, хвастаются, как вот ты сейчас, а как доходит до дела, оказываются хуже маленьких детей. Годится? Ты понимаешь, о чем я говорю? Мне потом твои слезы не нужны. Если у тебя что-то там не получится, когда ты уже заплатишь деньги, то претензии не к нам!

— А ты гарантируешь, что это будет «без ограничений»? — Йоахим продолжает говорить с ним грубым тоном, хотя слова собеседника заставляют его чувствовать себя ребенком, пойманным на горячем.

— Если ты платишь, она твоя. Деньги-то у тебя есть?

— Сколько?

— Двести пятьдесят тысяч, наличными, и деньги вперед.

Йоахим подавляет в себе чувство протеста. Четверть миллиона? Он что, совсем спятил? И все-таки кивает утвердительно.

— Деньги у меня есть, я готов. Когда?

— Парковка под площадью Израиля. Завтра вечером в девять. Приходи с деньгами, со всей суммой, понятно?

Йоахим снова кивает. Силуэт наклоняется еще ближе, кладет ладонь ему на плечо — от этого прикосновения все внутри Йоахима леденеет.

— Это будет самым ярким приключением в твоей жизни, — шепот в ухо. — Только подожди: она будет твоей на все сто процентов. Ты сможешь хоть до смерти забить ее, если захочешь этого. Посиди еще минут пять… Если уйдешь раньше, считай, что договор расторгнут.

Он поднимается и бесшумно выходит из сауны. Йоахим смотрит на очертания своего собеседника. Самый обычный рост, самое обычное телосложение. Спина такая же, как у тысяч других. Он мог бы пойти следом, попытаться рассмотреть его лучше. Ну, нет. Возможно, там еще кто-то снаружи, его пособники — выдают себя за обычных пловцов в бассейне и следят за ним. Они, без сомнения, очень осторожны. В их руках человеческая жизнь. Жизнь женщины. Теперь это тот путь, который он сам себе выбрал, но их правила игры. Нужно пройти весь путь, прежде чем он сможет задать свои вопросы. Но он все еще может передумать. Черт подери, откуда он вообще достанет двести пятьдесят тысяч крон? Тем более наличными. Что это был за человек? — спрашивает сам себя Йоахим, но ответ ему уже известен. Должно быть, это такой же отчаянный человек, как и он сам.

31

Солнце низко висит над ней, как сияющая сфера. Елена поднимает голову и чувствует, как его теплые ослепляющие лучи проникают сквозь кожу на лице. Под ней еле покачивается корабль, и она слышит, как в парусах свистит ветер, а канат ритмично постукивает по мачте. Чьи-то голоса. Может, ее родителей? Это ей снится, и просыпаться не хочется. Не хочется, но ее веки выражают другое желание, они подергиваются и открываются.

— Ты проснулась? — Эдмунд нависает над ее кроватью, словно зловещая тень.

Елена садится, а Эдмунд с испугом шарахается от нее.

— Где я? — Она с удивлением осматривается.

— В клинике, — отвечает Эдмунд, словно это должно быть очевидно.

Приятный интерьер палаты напоминает ей квартиру на Кристиансё. На окне с широким подоконником висят воздушные светлые гардины. На улице видны зеленые деревья, широко раскинувшие свои ветви. Солнечные лучи пробиваются сквозь листья крон, принося в палату тени, которые ложатся на цветастые обои. Елена вспоминает доктора, делавшего ей инъекцию. Вспоминает жар, как будто ее голова варилась в котле, срыв. А может быть, то же самое случилось и тогда… когда она исчезла? Может, у нее мозги заклинило?

— Карен передала мне твои вещи, — говорит Эдмунд, осторожно пододвигая на тумбочке сумочку.

— Меня что, госпитализировали? — смущенно задает вопрос Елена.

— Да… — несмело подтверждает Эдмунд.

Разве на ней была такая одежда? Елена осматривает себя: на ней розовый спортивный костюм из мягкого велюра.

— Я хочу домой. Мне уже гораздо лучше, — спокойно заявляет она.

— Мы сейчас поговорим с врачами, а потом посмотрим, — отвечает Эдмунд.

— Что значит «а потом посмотрим»? — настораживается Елена и сама замечает, как раздраженно звучит ее голос.

— Послушай меня, Елена, — возражает Эдмунд. — Ты не в себе. Ты говорила о каком-то преследовании, о каких-то ботинках… Елена, у тебя был нервный срыв, тебе нужно обследоваться. На это может потребоваться время.

Что это он такое говорит? Елене снова кажется, что все вокруг нее качается.

— Я просто хочу домой, — тихо говорит она. — Я уверена, что дома мне станет лучше, вместе с детьми, где я уже все знаю.

Эдмунд молчит. Воцаряется продолжительная тишина. Неужели он действительно не хочет, чтобы она вернулась домой?

— Послушай меня, Эдмунд. Я не могу здесь оставаться.

— Мне очень жаль, Елена. Ты должна меня правильно понять. Но не ты это решаешь. — Эдмунд нервно разглаживает свои брюки.

— Если я хочу домой, ты не можешь заставить меня оставаться здесь.

— Ты представляешь опасность для самой себя, — заявляет ей Эдмунд. — Для детей тоже не очень хорошо, если ты будешь в таком состоянии дома, понимаешь? Я лишь хочу сказать: давай сначала послушаем, что посоветуют медики.

Он поднимается, подходит к окну и становится спиной к ней. Елена снова ложится. Что это здесь происходит? Что происходит с ним? С ней? Почему она не может поверить ему, когда он говорит, что для детей будет лучше, если она останется здесь и придет в себя? Что же она за мать такая? Неужели она настолько больна, чтобы заточить ее в клинике? Чтобы не допускать ее к собственным детям? Или же… Это ловушка?

Последняя мысль медленно, но основательно укореняется в ее сознании, несмотря на то, что все в ней силится прогнать ее. Неужели Эдмунд все это инсценировал? Неужели он постепенно давил на нее все сильнее и сильнее, пока не довел до крайности? Пока у нее не наступил срыв и он смог засунуть ее в клинику? Неужели это он довел ее до того, что она стала чувствовать себя сумасшедшей? Так она от этого убегала?

Ей хочется кричать. Она чувствует, что это единственное, что ей следует делать. Кричать от отчаяния, страха, неуверенности. Но она лежит не шелохнувшись. Ощущает, как силы покидают ее, потому что она не может также прогнать другую мысль о том, что она помешана. Что Эдмунд поступает единственно правильным образом.

Эдмунд снова подсаживается к ней и достает какие-то документы из портфеля.

— Что это такое? — спрашивает Елена, не в силах больше хранить молчание.

— По правде говоря, сомневался, стоит ли тебе это показывать…

— Что это такое?

Она тянется за документами, но Эдмунд отодвигает их от нее. Видимо, это что-то очень важное, раз у него такой вид, сжатые губы.

— Мне кажется, ты должна знать, что можешь полагаться на меня. Все, что я делаю, я делаю для твоей пользы. — В конце концов он отдает ей бумаги.

Она смотрит на них и видит его имя: Йоахим. Сердце начинает учащенно биться в ее груди. Она чуть прищуривает глаза, пытаясь сосредоточиться. Но буквы словно отказываются стать на место, чтобы она могла прочитать напечатанное.

— Он стал шантажировать нас, как только ты вернулась домой. Хотел получить деньги за то, что не расскажет твоей истории журналистам, — объясняет Эдмунд. — Мне действительно жаль, что я должен показать тебе это.

Такое впечатление, что его слова доносятся откуда-то издалека. Все ее внимание направлено на содержание документов, договора. Йоахим подписал договор, насколько она понимает. Йоахим подписался под массой слов, глубочайшая суть которых заключается в том, что все, что было между ними, никогда не происходило. Она смотрит на эту астрономическую сумму договора: один миллион крон. Он получил деньги от фирмы, являющейся ее собственностью, чтобы стереть ее из своей памяти.

Она чувствует, как Эдмунд поглаживает ладонью ее руку. Как он мог? Тот Йоахим, которого она знала, который бы никогда не стал продавать их историю, шантажировать?

— Мне правда жаль, Елена, но ты должна понять, что я единственный, на кого ты сейчас можешь положиться.

Единственный, на кого она может положиться. Елена медленно поворачивается к нему, своему мужу. Ей очень хочется признать его правоту. И тем не менее она не в состоянии это сделать. Почему? Почему она не может полагаться на него? Она чувствует, как холодные слезы текут у нее по щекам. Чувствует, как он вытирает их своими руками. Она не препятствует ему в этом, спокойно сидит и вздыхает.

Постепенно ее дыхание становится размеренным, уходит чувство, что мир вокруг нее какой-то размытый. Реальность возвращается. Она сидит на кровати, на кровати в клинике. Ее госпитализировали. Йоахим предал ее, предал их любовь. Такова ее действительность. Но… А фотография в кабинете? Это же было не наваждение. Она ясно помнит, что она видела.

— А фотография… — говорит она с сомнением.

— Какая? — Голос Эдмунда звучит раздраженно.

— В кабинете. Кто-то заменил одну из фотографий, пока меня там не было, — тихо, но решительно говорит она.

— Елена, послушай меня. — Эдмунд берет ее руку в свои ладони и пристально смотрит на нее. — Такой фотографии не существует, корабля с названием «Хирш» никогда не было. Это лишь плод твоего воображения. Ты ничего не можешь с этим поделать, и это вполне понятно, учитывая, что с тобой произошло. Именно поэтому мы тебя и госпитализировали. Мы уже позвонили доктору Росенбергу. Он приедет завтра. Он был в США. Он приедет, Елена, приедет и поможет тебе. Это частная клиника, и все ведущие сотрудники всегда лечились здесь. Я член правления, и, насколько я знаю, мы владеем большинством акций. — Он успокаивающе улыбается. — Здесь для тебя сделают все. Никаких журналистов, никаких неприятностей. Окей? Все наладится, Елена. Ты снова станешь самой собой, правда же? Дети смогут навещать тебя.

Он похлопывает ее по руке.

«Хирш».

Он сказал «Хирш». Но она же тогда не упоминала при нем название корабля? Ни здесь, ни в кабинете? Это точно. У нее все время было ощущение, что здесь что-то не так. И теперь она в этом уверена.

32

Йоахим приготовился и стоит на подземной парковке, как они и договаривались, сжимая сумку в руке. Обычная черная спортивная сумка, которую ему передал адвокат Сёдерберга всего лишь несколько часов назад. Им не пришлось обмениваться длинными речами: Йоахим подписал договор и взамен получил деньги. Он ненавидит себя за то, что пошел на это, но пытается оправдаться тем, что у него не было другого выхода. Нельзя писать историю, не зная ее. Хотя он теперь подписал договор о том, что никогда не напишет ее. Невероятная дилемма.

Он делает несколько поспешных шагов, звуки от которых эхом отдаются на пустой бетонной парковке. Он прислушивается. Не едет ли какой-нибудь автомобиль? Нет, он сейчас ничего не может слышать, кроме снисходительного ответа Эдмунда, когда Йоахим позвонил ему и сказал, что принимает предложение, если будет выполнено одно требование: двести пятьдесят тысяч крон он должен получить наличными, а остальное будет перечислено на его счет.

Йоахим слышит, как хлопает дверца машины. Приехали? Самый обычный красный автомобиль медленно проезжает мимо. За рулем сидит женщина, и она на него не смотрит. Он ждет всего лишь десять минут, но они кажутся ему вечностью. У него пересохло в горле и под мышками выступили пятна от пота, несмотря на то что воздух здесь сырой, прохладный, а не такой теплый летний, как снаружи. Он слышит шум двигателя очередной машины, она уже побольше. Авто выворачивает из-за угла: белый фургон с тонированными стеклами. Фургон останавливается невдалеке и включается дальний свет, который полностью ослепляет Йоахима.

Он едва может разглядеть двоих мужчин на передних сиденьях. С одной стороны медленно опускается оконное стекло.

— Отвернись! Отключи телефон и стой не двигаясь лицом к стене! — кричат ему.

Судя по акценту, это житель Копенгагена. Йоахим осознает, что они все хорошо продумали. Он не должен видеть их, пока они здесь. Он даже не смог прочитать номер автомобиля.

Йоахим подчиняется. Отворачивается, прижимая сумку еще крепче. Слышит, как открывается передняя дверца, и чьи-то шаги за своей спиной. Открывается и вторая, теперь уже много шагов, а двигатель по-прежнему работает. Потом звук, означающий, что отодвигается боковая дверца, и две пары ног быстро приближаются к нему. Йоахим чуть заметно поворачивает голову, пытаясь рассмотреть, что происходит.

— Стой смирно, — приказывает злой голос теперь уже совсем за его спиной. — Ты отключил телефон?

Нащупывает телефон Йоахима в кармане и проверяет его.

— Да.

Ему на голову быстро надевают какой-то мешок из грубой ткани, который царапает лоб и нос, все погружается во тьму. Инстинктивно он поднимает руки, чтобы стащить с себя этот мешок, но в это время чувствует сильный удар в правое предплечье, именно в этой руке у него была сумка. Он выпускает сумку и вскрикивает от боли.

— Ты ведь не заинтересован в том, чтобы нас тут накрыли! — говорит грубый мужской голос.

Йоахим чувствует, как ему заламывают руки за спину и прижимают одну к другой. Он ощущает, как холодная острая металлическая полоска туго обхватывает оба его запястья. Наручники. На него надели наручники.

— Окей, — рявкает тот же голос, и за этим следует сильный удар в спину.

Йоахим пошатывается вперед, ударяется голенями о край фургона, получает еще один удар в спину, теряет равновесие и падает в автомобиль. Стоящий сзади грубо запихивает его ноги в салон и захлопывает за ним дверцу. Фургон трогается с места и выезжает из подземной парковки.

Сначала Йоахим долго лежит не двигаясь. Он ведь сам пошел на это, да еще и заплатил, говорит он сам себе. Он извивается, пока не устраивается более-менее удобно на боку, положив голову на какой-то предмет. Руки так и остались заломленными назад, и время от времени ему приходится двигать ими, чтобы восстанавливать кровообращение. Он все время прислушивается. Пытается хоть что-нибудь разобрать из доносящихся до него звуков. Долго ничего не слышит, кроме шума двигателя: они едут прямо, быстро, обгоняют другие автомобили. Это шоссе? Мужчины не разговаривают между собой, или же его так хорошо изолировали от переднего салона, что он совсем не может их слышать?

— Эй, долго нам еще ехать? — кричит Йоахим.

По-прежнему никакого ответа. Толчки автомобиля больно отдаются ему в спину. Вот фургон едет медленнее. Может быть, они поворачивают? Такое впечатление, что они едут по кругу. Теперь они снова едут по прямой и увеличили скорость. Опять на шоссе. Снижают скорость, опять едут по кругу. Это уже в третий раз, и Йоахиму приходит мысль: а что, если они ездят взад и вперед по одному и тому же участку шоссе? Они ездят туда и обратно и поворачивают только для того, чтобы он подумал, что они уехали гораздо дальше, чем на самом деле?

— Эй! — снова кричит Йоахим. — Вы здесь? Еще долго ехать?

И снова никакого ответа. Он открывает и закрывает глаза, но в темноте мешка в таком влажном спертом воздухе это ничего не дает. Что он делает, зачем пошел на это? И сам себе отвечает: потому что это его единственный шанс. Иначе он никогда не добьется правды о Луизе Андерсен, правды о Елене, о той женщине, которую он потерял, о женщине, чье лицо постоянно у него перед глазами. Нежная кожа на закрытых веках, расходящиеся артерии, судорожные движения находящихся под ними глаз — как сигналы азбуки Морзе. Он должен выяснить, что же произошло с Луизой. Как только он узнает, сразу прекратит свои поиски. Это он обещает сам себе.

* * *

Он что, спал? Дверца открывается, и чьи-то грубые руки хватают его, практически выволакивая из салона. Ноги гнутся под ним после такой долгой дороги. Его уводят от фургона. Он идет шатаясь. Земля под ним мягкая и неровная, его спутники вынуждены поддерживать его под руки, чтобы он шел ровно. Йоахим принюхивается. Свежий воздух просачивается сквозь ткань, но сразу же становится влажным от его собственного дыхания. Он ощущает какой-то приятный, насыщенный специями запах. Хвоя? И соль? Они возле моря или в лесу? В лесу у моря? Его нога становится на что-то твердое.

— Поднимай ноги, — приказывает один из сопровождающих.

— Сейчас будет лестница, ведущая вниз, — сообщает ему другой.

Йоахим высоко поднимает ногу и ступает на твердую поверхность, осторожно нащупывает второй ногой ступеньку ниже. Это подвал: здесь затхлый запах цементного пола. С него снимают наручники и мешок. Он слышит, как у него за спиной закрывают дверь и запирают ее на замок. Он все-таки поворачивается. Они уже вышли и оставили его одного.

Стены, потолок и пол в этом помещении из цемента, поэтому здесь влажно и холодно. Вдоль стен стоят большие железные подсвечники с мерцающими стеариновыми свечами. В потолок вставлены толстые крюки — такие, по мнению Йоахима, раньше использовались на бойнях. Сбоку стоит стальной стол, словно подготовленный для операции, на котором лежит множество самых разных инструментов. Йоахим поспешно отворачивается, но успевает заметить засохшую кровь. Пятна на столе, на полу. Кровь засохла давно. Кровь давно засохла… Как же много ее здесь было! Они что, специально не убрали ее? Неужели клиентам это нравится? Торцевая стенка оштукатурена и выглядит более готической, чем все остальные. Крюки не современные — видно, что сделаны давно: это железо обработано еще на заре человечества, когда Господь выковал мизогинию[14] в кузнице сотворения мира. Он выковал ее такой крепкой и прочной, что она никогда не испортится и никогда не исчезнет.

Йоахим замечал это в последнее время у Горма, клиентов ночных клубов и в борделе Мисс Дейзи: такое сильное врожденное и необъяснимое презрение к женщинам во многих мужчинах. Эллен. И эта из издательства… Шарлотта Лунд. А чего это он сейчас о них думает? Да потому что они кое-что в нем пробуждают. То, что ему не нравится, но что он не хочет признать.

Возле торцевой стенки стоит узкий стол, накрытый темно-красной скатертью, которая доходит до самого пола. Над столом висит большое широкое выпуклое зеркало в виде человеческого глаза. Йоахим уже видел такое зеркало. Это венецианская работа, просто он не встречал его таких размеров. Гигантский глаз. Йоахим подходит ближе к нему, стараясь не смотреть на собственное отражение. Его внимание приковано к каким-то металлическим коробкам на столе, украшенным сверху странным узором. Он открывает одну. Там щипцы. В другой лежат длинные иглы различной толщины. У края стола, в самом углу, стоит ширма в человеческий рост. Ширма из такого же железа, что и подсвечники, в виде плотной сетки. Он оборачивается и замечает вешалку с костюмами. На ней плащи, полумаски — все темного цвета из плотной блестящей ткани. Йоахим проводит пальцами по одному из костюмов, черного цвета: костюм облегающий, судя по всему, женский.

И тут он слышит, как открывается дверь, и оборачивается.

Она совсем молоденькая. Такая юная и стройная. У нее такой же макияж, что и у той в борделе, у Минди: припудренная, глаза накрашены черным, а губы красным. Но в ней нет и близко красоты Минди. На девушке крошечный бюстгальтер и трусики, которые выглядят, как тоненькие веревочки на ее выпирающих бедрах. Чулки-сеточки держатся на немного широковатом для нее поясе… Возможно, нет такого размера для ее очень худенького тела. Его взгляд останавливается на ее пупке, слегка выступающем наружу.

Она подходит ближе, раскачиваясь на слишком высоких каблуках. В ее движениях есть что-то странное, словно она не попадает в такт с самой собой. Йоахим стискивает зубы, распрямляется: сейчас или никогда. Если он хочет что-нибудь узнать, то момент наступил.

Он идет к ней. Девушка останавливается, у нее расширенные зрачки. Что он тут себе нафантазировал? Что сейчас из-за двери появится женщина, которая сможет рассказать все, что ему необходимо узнать? Он пялится на стоящую перед ним накачанную наркотиками девушку. Обнимает ее, прижимая к себе, и целует в лоб. Она стоит перед ним с опущенными руками, не сопротивляясь. И тут он замечает кое-что еще. Нечто новое, необычное. Его наполняет чувство, заставляющее попятиться назад. Он видит, как девушка смущенно мотает головой, повторяя с запаздыванием его движения. Йоахим видит в ней злость, горечь, бессилие. Она может стать его, если он захочет. Она будет делать все, что он скажет. Она обязана.

Йоахим поворачивается и быстро втягивает в себя воздух: он тоже смущен. Он уже не понимает самого себя. Он подходит к углу, где стоит вешалка с одеждой. Берет черный костюм. Закрывает глаза и не может избавиться от картины: хрупкое женское тело, крепко привязанное и прибитое к стене, разведенные ноги, перекошенное лицо, открытый рот и стенания от боли… А он сам… Где же он на этой картине, в этой фантазии? Что делает он? Йоахим раскрывает глаза и заставляет себя посмотреть на собственное отражение в этом большом выпуклом глазу. Весь в морщинках, со щетиной, кожа все еще загорелая после долгого лета. Темные мешки под глазами. Торчащие волосы. И глаза. Его взгляд.

33

Елена ждет, когда наступит ночь, чтобы претворить в жизнь свой план. План, быть может, слишком громкое слово, но, по крайней мере, у нее есть идея, как улизнуть отсюда и доискаться правды. В ее сумочке лежит ключ от автомобиля — она, по счастью, его там оставила. Скоро она отсюда уйдет… Но не сразу. Не раньше, чем добудет нужную информацию. Эдмунд привез ее в клинику, заточил ее здесь, наговорил врачам, что она представляет опасность для самой себя, выдумывает какие-то вещи, имена. Но он и еще кое-что сказал: в этой клинике проходили лечение сотрудники фирмы с незапамятных времен. Это навело ее на мысль. Хирш. Подсказало план.

Целый день вокруг нее крутились приветливые доктора и медсестры, произносящие участливые фразы. Не слишком ли их много? Они присматривают за ней. Именно поэтому все время находятся в ее палате: чтобы быть уверенными, что она не исчезла. Многие лица сливаются. Но есть одно, которое она запомнила: Йохан Иверсен, молодой врач с вытянутым лицом и залысинами. Снова и снова он расспрашивал о ее физических симптомах перед срывом. Добивался, чтобы она как можно точнее рассказала ему о своих ощущениях. Состоялась пара долгих, нудных разговоров. Елене трудно было сконцентрироваться, а у доктора возникали проблемы с компьютером при наборе ее ответов. Экран постоянно выключался.

— Простите. Мне и правда очень жаль, — сказал он, густо краснея, когда это случилось в четвертый раз.

Он вызвал санитарку и попросил помочь ему поменять настройки, чтобы монитор не отрывал их от дела так часто.

Санитарка заговорщически улыбнулась Елене, видимо, желая сказать, что мужчины и техника — понятия несовместимые. Елена рассеянно улыбнулась в ответ. И так постепенно план начал вырисовываться. Эта частная клиника принимала представителей семьи Сёдерберг на протяжении многих лет. Первая частная клиника страны. Это не удивляет Елену: она уяснила для себя, что здесь, в западной части страны, не слишком прислушиваются к тому, что решают в ее восточной части, например, в отношении государственных больниц. Когда-то здесь был санаторий для нервнобольных, а сейчас клиника принадлежит компании «Сёдерберг Шиппинг», и во главе правления стоит Эдмунд.

В больницах все регистрируется в карточках и отчетах, ничего не стирается. Все, что ее возбужденный мозг, находящийся в полном хаосе, пытался связать в упорядоченные цепочки. Ну и что она знает? Что была в гостинице незадолго до своего исчезновения, где спрашивала о Хирше — об этом ей сообщил Мартин. И теперь знает, что «Хирш» — одно из судов их фирмы. Но корабли не живут в гостинице — там живут люди. Похоже, что это судно было названо именем какого-то человека, — человека, которого Эдмунд пытается скрыть от нее. Елена не должна была увидеть эту старую фотографию, или же те, кто ее там повесил, не думали, что она прочитает почти неразборчивые буквы на левом борту баржи, полускрытые под водой. Нет, эта фотография была отобрана из-за ее отца: он запечатлен на ней молодым, полным жизненной энергии. Может быть, этот Хирш лечился в этой клинике, когда лечение в ней стало доступно для всех сотрудников компании? Рано или поздно все люди заболевают, и тогда сотрудник приходит сюда. В таком случае здесь должна быть его карточка.

Не зашла ли она слишком далеко в своих рассуждениях? Может быть. Но именно в тот момент, когда они начинали выстраиваться в ее затуманенном мозгу, они уже имели для нее смысл. И поэтому она немедленно приступила к осуществлению первой части плана: узнать пароль врача, чтобы получить доступ к карточкам больных и начать поиски Хирша.

Санитарка стояла, наклонившись над доктором, и они вместе были полностью заняты компьютером. Прошло много времени. Казалось, что техника их дразнит. Елена медленно отодвинулась в сторону. Имя пользователя она увидела сразу: это были первые две буквы имени и фамилии доктора. Йохан Иверсен, ЙОИВ — это она легко запомнила. А вот с пятизначным цифровым кодом пришлось сложнее: лишь когда она сильно наклонилась вперед, невероятно при этом рискуя, ей удалось увидеть пароль: пять, пять, ноль, три, девять.

* * *

Наступила ночь. На улице темнота, а в клинике тишина. Елена лежит и ждет, когда же дежурная пойдет на ночной обход. И вот она слышит шаги в коридоре — это шаркают белые туфли санитарки. Дверь открывается, и показывается ее голова. Елена закрывает глаза, дышит глубоко и размеренно. Дверь снова закрывается, шаги удаляются. Она мгновенно поднимается и направляется к двери, осторожно ее открывает и крадется по коридору, освещенному бледным лунным светом. Она делает несколько шагов к кабинету, дверь в который приоткрыта. Здесь такой же приглушенный свет. Компьютер стоит посреди стола.

Она нажимает одну из кнопок, и моментально открывается окно для логина и пароля. У нее слегка трясутся руки, но это проходит. Имя пользователя: ЙОИВ, пароль: пять, пять, ноль, три, девять. Это она помнит. Разумеется, она это помнит, она же целый день только об этом и думала. А получится ли? Появляется маленький голубой кружочек на окошке для логина и пароля. Он все крутится и крутится. Совершенно неосознанно Елена поднимает руку и туго накручивает на палец прядь волос, натягивает ее и понимает, что делает, лишь когда становится больно. Наконец-то кружок останавливается. Она почти перестает дышать, и тут появляется новое изображение на экране: на белом фоне множество линий, входы, карточки. Система поиска.

На мгновение Елена обращает внимание на коридор. Какие-то звуки? Шаги, голоса? Пальцы у нее сейчас дрожат так, что она с трудом может найти буквы, которые стали для нее такими важными: Хирш. Она впервые пишет это имя. Потом нажимает кнопку поиска, и снова на экране появляется голубой кружочек. Опять он вращается, пока в конце концов не останавливается. Время тоже останавливается, погружая ее в вакуум, отчего становится совсем невыносимо.

Она по-прежнему сидит перед компьютером, сосредоточившись на экране в ожидании ответа, который, возможно, даст ей внятную информацию. Наконец-то что-то появляется. Это ответ компьютера: «Нет результатов, соответствующих вашему запросу». Ее охватывает страшное разочарование. Может быть, она написала неправильное имя? Снова у нее перед глазами дайверская маска Мартина, слово, которое тот пальцем написал на запотевшем стекле, — и она опять смотрит на экран. Трудно поверить, что это был всего лишь плод ее воображения.

Снова слышатся шаги в коридоре. Это идет санитарка: обход закончился. Елена должна поторопиться назад, в свою палату. Она поднимается и направляется к двери. Но вдруг останавливается. Что там стояло в самом конце запроса? Что-то связанное с карточками больных за 1980 год? Елена должна к этому вернуться. Она слышит шаги, но все-таки садится, опять нажимает на кнопку, и появляется окошко для логина и пароля. Она молниеносно вводит логин с паролем и кусает себе губы, пока в очередной раз крутится голубой кружочек. В это время открывается дверь.

— Что вы здесь делаете? — слышит она рассерженный голос.

Появляется поле поиска. Елена не сводит глаз с экрана — ей нужно еще раз это увидеть.

— Это просто неслыханно, я сейчас вызову охрану! — возмущенно визжит санитарка и нажимает красную тревожную кнопку на стене.

Елена обнаруживает то, что ей нужно, читая последнюю фразу в ответе на свой запрос: «Карточки до 1980 года не введены в эту поисковую систему. Найти их можно в архиве документов на бумажных носителях».

Она делает глубокий вдох и быстро поворачивается к санитарке, которая продолжает еще что-то говорить. Но Елена этого не слышит. Она прислушивается только к своим собственным мыслям. Это еще не конец. Необходимо найти архив — у нее все еще есть шанс.

34

Йоахим пристально смотрит в зеркало, отчаянно пытаясь узнать себя в опустошенном мужчине, отразившемся в нем. Неужели именно таким становится человек, если у него забрать все хорошее? Или он, Йоахим, всегда был таким, как сейчас?

Он снова думает о Луизе, о своей Луизе. Обо всем том светлом и живом, что является ее сущностью. Что бы было, если бы она его сейчас увидела? Она бы его испугалась? Как эта молодая девушка? Бедняжка стоит и шатается, ей едва удается держаться прямо. На предплечьях у нее отчетливо видны рубцы шрамов, наверняка оставшиеся после хлыста, висящего на стене. Если, конечно, это у нее не порезы. У него есть только этот единственный шанс, и он это знает. Каким бы безнадежным это ни казалось, но он должен попытаться. Йоахим берет ее за руку и шепчет ей на ухо:

— Ты что-нибудь слышала о девушке по имени Луиза? Она исчезла. Ты не знаешь, что с ней случилось?

Выражение крайнего удивления в глазах девушки говорит ему о том, что она ничегошеньки не поняла из его вопроса. Она смотрит куда-то ему за спину. Йоахим оборачивается. На что это она смотрит? Он видит то же самое, что заметил там раньше: цементная стена, ширма и костюмы за ней, стол, покрытый красной скатертью, делающей его похожим на алтарь, зеркало. Он поворачивается обратно к девушке.

— Луиза Андерсен? — опять задает он этот же вопрос, но теперь чуть громче. — Ты знаешь ее? Ты знаешь, где она?

Глаза девушки снова начинают блуждать.

И у него появляется ощущение, что за ним кто-то наблюдает. Через зеркало. Он медленно поворачивается и смотрит на зеркало. Там, по ту сторону, кто-то есть. И они это видели. Видели, что он не делал того, что должен был. И что теперь? Схватить хлыст и начинать хлестать эту несчастную девочку? Крепко связать ее и резать до крови?

Он тащит ее к торцевой стене и срывает с нее трусики. Потом хватает тонкую черную веревку и крепко связывает одно запястье. Связывает жестко, но она не сопротивляется. Тогда Йоахим берется за толстый крюк — нечто среднее между теми, какие встречаются на морских причалах и в загонах для скота, рассчитанные для швартовки кораблей или для привязи крупных животных, а не для тщедушных девочек. На металле выгравировано наименование фирмы-производителя: «Фабрика металлических изделий Амагера». Он протягивает веревку через металлическое кольцо и крепко ее привязывает. То же самое он проделывает со второй рукой. И вот она стоит, словно Христос на распятии, готовая принести себя в жертву греховным желаниям Йоахима. Он смотрит на ее выбритый пах. Ни единого волоска, только мягкая прорезь. Еще один быстрый взгляд на зеркало. Они там, за ним, он это знает. Вероятно, сидят и мастурбируют? Рассчитывают увидеть, как девчонку будут избивать до полусмерти или вообще, пока концы не отдаст?

— Луиза Андерсен, — снова шепчет Йоахим, снимая хлыст со стены.

Может, ему хлестнуть ее? Хотя бы один раз для видимости, для того, чтобы его требование «без ограничений» выглядело правдоподобно. За это он заплатил двести пятьдесят тысяч крон.

— У меня есть имя, — опять шепчет он, отводя руку назад.

Он не понимает, как это происходит, но, как раз когда он рассекает влажный воздух подвала хлыстом, перед его глазами возникает лицо Эллен. Хлыст ударяет девушку, и она вскрикивает. Именно Эллен говорила ему, что нужно быть бескомпромиссным, если хочешь достичь поставленной цели.

Он снова хлестнул ее — еще жестче. В ее криках он наконец-то слышит эхо своего собственного желания. Это сделал он. И он это делает, потому что ему так хочется.

Йоахим тянет к себе хлыст, но он впился в кожу девушки на внутренней стороне бедра. Тянет сильнее — и она кричит еще громче. И тут он замечает, что к самому концу хлыста привязан крючок, да еще и тройной. Такими крючками люди ловят щук и других больших рыб. Йоахим видит кровь, стекающую по ее бедру. Он останавливается и отчаянно пытается вытащить крючок из уродливой дырки в ее коже. У него не получается.

— Проклятье, — шепчет он.

Вытаскивает крюк и приходит в шок от самого себя. Он словно парализован, настолько расстроен из-за судьбы девушки. Из-за того, что ее избивают до полусмерти раз в неделю.

В этот самый момент дверь открывается и заходят те двое мужчин, что привезли его. У обоих лица закрыты черными капюшонами так, что видны только глаза.

— Это была не я, — громко говорит девушка.

— Не обращай внимания, это притворство, — успокаивает один из пришедших, развязывая на ней веревку.

Йоахим стоит на месте и делает глубокий вдох. Может быть, это с ними нужно поговорить?

— Послушайте. Я ищу одну женщину, — выдавливает он из себя.

Заходит третий мужчина и ведет девушку к двери. Он берет ее своей крупной рукой и скрывается в коридоре. Он кажется огромным, у него здоровенные ноги, бычий затылок и тяжелые шаги. Двое оставшихся быстро идут к Йоахиму.

— Какого черта тебе надо? — спрашивают они угрожающим тоном.

От них не улизнуть. Они стоят перед ним с такими суровыми глазами, что ему становится не по себе.

— Я просто ищу Луизу, — жалобно мямлит он, пытаясь держать их обоих в поле зрения, пока один из них становится сзади. — Для меня это важно, — продолжает Йоахим, пытаясь подыскать слова о любви, которые смогли бы их разжалобить. — Речь идет вовсе не о вас, это касается другой женщины, — бормочет он, пытаясь рассказать им свою историю.

Если бы только ему удалось уговорить их выслушать его, ведь именно поэтому он стал писателем… Он объяснил бы, рассказал бы всему миру, почему он стал тем, кто он есть.

В школе учителя все время шпыняли его. Вечно недовольный папаша ругал его за то, что он был мечтателем. Старик был прав, Йоахим действительно был мечтателем. Он ничего не доводил до конца, чем бы ни занимался: математикой или физикой, или помогал отцу складывать дрова, — результат был один и тот же. Он стоял с поленом в руке и рассматривал кольца на спиле, размышляя при этом, сколько лет было дереву, когда его спилили, и чего оно только не насмотрелось за свой век. Так он начал писать… Такая у него была форма защиты. Защита мечтателя.

И вот он пытается рассказать этим двоим в капюшонах нечто в том духе, что он любит Елену, что она является воплощением всех его мечтаний, и вот теперь он не знает, что ему дальше делать.

— Вы меня понимаете? — шепотом спрашивает он. — И ищу я именно ее, Луизу.

Один из них стоит сзади него, а второй спереди.

— Прошу вас, — умоляет он.

Резкий удар профессионала по коленям. Йоахим падает на согнувшихся ногах. Ему становится так больно, что он вскрикивает, впивается ногтями в пол, пытаясь приглушить боль.

— Нечего тебе было приходить сюда с твоими розысками, — бурчит один из них, заламывая ему руки за спину и надевая наручники, на этот раз еще жестче.

Ему снова нахлобучивают мешок на голову, ткань которого по-прежнему влажна от его собственного отчаянного дыхания. Он чувствует, как на плечо ложится чья-то рука, его ставят на ноги и выводят из комнаты, потом вверх по лестнице. Он поднимает ноги, стараясь нащупать ими ступеньки, и тут его настигает тяжелый удар рукой в спину.

— Ну, давай, иди.

Йоахим спотыкается, сильно ударяется ногой о ступеньку. Брюки за что-то цепляются. Он чувствует, как по ноге потекла кровь. Его грубо хватают за предплечье и практически переносят над последней ступенькой. Они опять вышли наружу. Ощущается запах елей, слышно, как ветер шумит в кронах деревьев. Они нетерпеливо подгоняют его вперед. Снова слышится звук раскрывающейся двери, и Йоахима забрасывают в салон.

Теперь он точно знает, что, вероятнее всего, умрет. Этим людям плевать на его жизнь. Возможно, теперь она и закончится. Единственное, чего бы ему хотелось, это увидеть Елену, хотя бы разок.

35

Теперь она может полагаться только на саму себя. Ни на Эдмунда, ни на Йоахима, который продал ее и пережитое ими за миллион. Теперь ей нужно быть сильной, думает она и смотрит на сотрудников клиники. Доктор пришел самым последним, и, судя по выражению его лица, ему меньше всего хотелось бы здесь присутствовать. Он смотрит куда-то в сторону практически все то время, пока санитарка рассказывает о том, как она застала пациентку за компьютером и как та не хотела ее слушаться. Елена сидит на стуле, слегка раскачиваясь взад и вперед.

— Я только хотела посмотреть, получится ли у меня зайти в интернет и проверить свою почту, — утверждает она.

Санитарка смотрит на врача, который представляет здесь руководство клиники. Слово за ним.

— Конечно же, это недопустимо, — в конце концов заявляет доктор. — Карточки пациентов не для всеобщего чтения.

Елена кивает. Все ее мысли сейчас заняты архивом. Она должна выяснить, есть ли в нем больничная карточка Хирша. Вернее, существует ли Хирш на самом деле, а не только в ее воображении.

— Вам следует вернуться в палату, — продолжает медик. — Мы должны завтра поговорить с вашим мужем. Разве это не лучшее решение?

До нее доходит, что это не риторический вопрос, а настоящий.

Доктор смотрит на санитарку.

— Не сопроводите ли вы фру Сёдерберг в ее палату? — Затем обращается к охраннику: — А вы, конечно же, идите к себе на проходную, вы больше здесь не нужны.

Елена поднимается. Она видит, как все в комнате зашевелились и расходятся восвояси. Охранник идет к двери, санитарка подходит к Елене и со строгим выражением лица указывает ей на выход. И тут Елена смотрит на врача. Видит, как тот подходит к телефону, стоящему на столе. Медленно, невероятно медленно доктор вытаскивает руку из кармана и протягивает ее к телефону. Эдмунд. Он хочет позвонить Эдмунду.

— Нет! — приказывает она таким грозным и властным голосом, что и сама его не узнает.

Все трое смотрят на нее. У нее стиснуты зубы, а виски ноют от боли.

— Вы не будете говорить с моим мужем!

Доктор стоит, положив ладонь на телефон. Неожиданно для Елены он выглядит виноватым, словно его застали на месте преступления.

— Ой, — вздрагивает он и больше ничего сказать не может, а по шее у него снова расползаются красные пятна.

Да и выражение лица санитарки тоже меняется. Или, может быть, оно было таким всегда? Нет, оно изменилось, как изменилось выражение лиц и у врача, и у охранника… Они ее боятся, в этом Елена уже полностью уверена. В их глазах виден страх, а в голосах чувствуется нервозность.

Она видит себя со стороны. Фру Сёдерберг. Елена Сёдерберг, единственная наследница всей этой империи, одной из крупнейших в стране. Одна из самых могущественных женщин в Дании. Она имеет здесь контрольный пакет акций. Они в ее подчинении. У нее есть власть над ними, над их работой, над их будущим. Одним росчерком пера она может испортить их карьеру. Вот откуда берется неприязнь. Вот из-за чего ее боятся.

— Вы что, не знаете, кто я? — тихо говорит она.

И тут она чувствует в себе ту Елену, которая заходила решительным шагом в гостиницу, которую запечатлели записи видеонаблюдения: Елену, сошедшую с тех кадров, энергичную, с холодным рассудком, жесткую. Елену, которой не нужно повышать голос. Ей достаточно говорить шепотом, и все равно ее будут слышать.

— Вы что, не знаете, что я могу вас поувольнять как ни в чем не бывало? Если вы хоть что-нибудь расскажете о случившемся, я буду все отрицать. Я могу сказать, что мне стало плохо от передозировки лекарств, и еще могу пожаловаться на ваш метод лечения. Если я скажу, что вы вели себя неподобающим образом, то послушают меня.

Елена выдерживает непродолжительную паузу, которой достаточно, чтобы она посмотрела в глаза каждому из них троих по очереди. И почувствовать ее — свою власть. Как приятно осознавать, что другие выполняют то, что она говорит.

— Мы с вами идем в архив, — спокойно произносит она.

* * *

Доктор идет впереди всех, указывая дорогу по лестнице. Они должны спуститься в подвал. Он включает освещение в пустом коридоре. Яркий белый свет освещает их бледные силуэты, медленно двигающиеся в противоположный конец коридора. Перед дверью врач останавливается.

— У вас при себе карточка-ключ? — спрашивает он санитарку.

Санитарка проводит карточкой по картридеру и набирает цифровой код. Индикатор на картридере начинает мигать зеленым светом, и слышится короткий щелчок. Елена отталкивает ее в сторону и с нетерпением открывает дверь, распахивает ее настежь и входит в архив. Наконец-то. В ее груди нарастает напряжение, и оно почти заглушает резкую боль в висках. Если бы только она могла не напрягать так челюсти… Но это невозможно, ее зубы прочно сомкнуты. За ней безмолвно стоят санитарка и охранник, прижавшись к стене, как заложники, как будто Елена вооружена. Она поворачивается к доктору, наиболее адекватному из этой троицы.

— Мне нужно найти медицинскую карточку человека по фамилии Хирш, — говорит Елена и повторяет фамилию по буквам.

— Какого года? — спрашивает медик.

— Этого я не знаю, — отвечает Елена.

— Это мужчина или женщина?

Вместо ответа Елена только пожимает плечами и смотрит на бесконечные ряды стальных полок, которые выстроились перед ними. От пола до потолка сплошные папки. Хорошо, что она не сказала, что даже не уверена в существовании карточки пациента с такой фамилией, что, возможно, этот человек существует только в ее голове. Она стискивает зубы еще сильнее.

Хирш найдется. Хирш должен найтись, а иначе… а что иначе? Этот вопрос оставляет после себя оглушающую пустоту в сознании. Иначе она должна признаться сама себе, что сошла с ума. Доктор целенаправленно идет по проходу между полками. Елена следует за ним, потом оборачивается, убеждаясь в том, что те двое так и стоят на месте, возле стены. Беглого взгляда достаточно, чтобы понять, что они не собираются ничего предпринимать, смирившись с происходящим.

Доктор так же уверенно останавливается перед одной из полок и начинает просматривать стоящие на ней папки из конца в конец. Поиски идут медленно, врачу приходится доставать из каждого ящика папки с карточками и перелистывать их. Елена тоже достает ящик и занимается тем же: перелистывает карточки с фамилиями, начинающимися на «Хи».

Записи, сделанные как курица лапой, содержат в себе массу историй. Некоторые состоят лишь из одного листика, а другие толстые, в которых страница за страницей рассказывается о лечении сифилиса или туберкулеза, болезни прошедшего столетия, другого времени.

Елена нетерпеливо перебирает карточки и, боясь что-либо пропустить, перелистывает их по несколько раз заново. Хикс Арне. К этой карточке она возвращается, сомневаясь в том, что правильно прочитала фамилию: может быть, она перепутала, может, там было написано «Хирш»? Опять возвращается к этой карточке. Но нет, у Арне Хикса была лейкемия, это было еще в сороковые годы. Он умер, все произошло быстро. Бедняга.

Елена листает дальше, ее пальцы скользят по тонким листам карточек. Она даже порезалась и слизывает языком капельки крови, появляющиеся из ранки. Она готова расплакаться от разочарования. Она так близка к развязке. Так близка — а может быть, ничего и не найдет. Из-за того, что ни в одной карточке, которую она пролистала, не встречается фамилия Хирш, ее сердце начинает биться медленнее. Шансов остается все меньше и меньше.

— Вот, — говорит доктор, усталый, раздраженный, униженный.

И протягивает ей папку. Тонкую.

Елена роняет карточку, которая была у нее в руках, и бумаги разлетаются по полу перед ней. Она вырывает папку из рук врача и читает надпись на обложке. Хирш, Уильям. Она чувствует, как сердце начинает биться быстрее, открывает карточку и с жадностью читает все, что там написано. Наконец-то она получит эту информацию, узнает, кто такой Хирш. Вверху написана дата рождения: одна тысяча девятьсот восемнадцатый год. Еврей. Неужели тогда такое писали? Госпитализирован в 1937 году с приступом аппендицита, прооперирован — все прошло хорошо — и выписан из клиники. Вот и все. Елена перелистывает взад и вперед эти несколько страничек. Прочитывает его персональные данные. Он был женат на Розе Хирш. Уильям и Роза? Ей что-нибудь говорят эти имена? Пробуждают ли что-нибудь в ее памяти? И внезапно она замечает то, что ей нужно, в самом низу страницы: директор компании «Сёдерберг-Хирш Шиппинг». Сёдерберг-Хирш Шиппинг? Недоверчиво перечитывает.

— Найдите карточку Розы Хирш, — резким тоном приказывает она доктору, присевшему на корточки собрать бумаги, которые она выронила.

Она не отрывает глаз от записей, но слышит, что врач подчинился ей. Через некоторое время он протягивает ей еще одну карточку. Елена торопливо пролистывает сведения о Розе Хирш. Рождение ребенка, девочки. Дочка Розы и Уильяма. Далее следует запись о воспалении легких. И больше ничего.

Елена стоит с двумя этими карточками в руках и словно загипнотизированная смотрит на одно и то же: «Сёдерберг-Хирш Шиппинг». Как такое может быть? Почему она об этом ничего не слышала? Все рассказы Эдмунда, восхваления семейной фирме, истории об отце, Акселе, который создавал это все с нуля сразу же после войны. Вот и все, что она слышала. Никогда не упоминалось имя совладельца, Уильяма Хирша. Почему? Почему имя Уильяма Хирша должно оставаться в секрете?

Доктор ожидающе стоит перед ней. Елена поворачивается к остальным двум, молча стоящим возле стенки. Сейчас они делают то, что она говорит, но это не будет продолжаться долго — вопрос лишь времени. Они позвонят Эдмунду. Усыпят ее.

Елена размышляет, и ей быстро становится понятно, что нужно уходить. Нужно убраться отсюда, и вообще отовсюду, где Эдмунд имеет власть. Подальше от его лжи, от всего того, что он скрывает. И тогда ей надо найти кого-нибудь, кто больше не работает в этой фирме, но кое-что о ней знает. И тут она вспоминает этого старичка. Как его фамилия? Какая-то шведская или… Гудмунсон! Почетный член правления, который плохо слышит… нет, у него плохая память. Великолепно — оба без памяти. Но разве минус на минус не дает плюс?

— Я должна уйти, — говорит она врачу и напоминает самой себе, что надо не забыть свою сумочку с ключами от автомобиля, а также ту одежду, в которой приехала.

Взгляд на лошадином лице доктора изменился. Улетучилась нервозность и исчезли пятна. Он смотрит ей прямо в глаза, немного прищурившись, — возможно, пытается оценить происходящее.

— Как я смогу выйти из здания клиники самым коротким путем, чтобы меня никто не заметил?

36

Он приходит в себя от боли. Однако боль уже стала попутчиком, без которого он больше не представляет своей жизни. Ему снова хотелось бы что-нибудь видеть. Йоахим пытается подняться. Сколько же времени прошло? Час? День? Год? Он лежал в фургоне и думал, что его собираются убить. И вот после долгой поездки они все-таки останавливаются. Им не понадобилось возить его по кругу и все время менять курс. Йоахим был и так уже достаточно дезориентирован. Его вытащили из фургона, и один из них шепнул: «Мы знаем, кто ты такой, Йоахим». И его бросили на землю, как выбрасывают в окошко банановую кожуру, когда едут по трассе, без всякого сожаления, совершенно не задумываясь над этим. А чего, собственно: он ведь тоже биоразлагающееся вещество, как они, вероятно, подумали. Когда-нибудь он станет пищей для дождевых червей, которые дают питание пшенице и овсу, поэтому мы просто можем выкинуть его здесь и как следует дать ему по башке. И дали.

— Черт!

Йоахим вспоминает этот удар. Самый первый, а не тот, от которого он выключился, как это рисуют в комиксах. Он кричал, боролся за жизнь первые несколько секунд. Потом, вероятно, был еще удар, потому что он оказался без сознания — до этого момента.

— Черт.

Он стягивает мешок с головы и видит, что вокруг ночь и он один в лесу. Замечает, что крови на нем нет. Только одна шишка, на том месте, где ранее ее посадил Горм. Его череп с этим справился. А вот с сердцем дела обстоят куда хуже: оно уже почти ни с чем не может справляться. У него были две женщины: первая его слишком любила, а вторая его любила не настолько сильно, чтобы остаться с ним. Боже милостивый! Можно было подумать, что он отошел от этого. Но нет, сердце мало с чем может справиться — это по черепу можно бить и стучать. Как бы Йоахиму хотелось, чтобы все было наоборот! Крепкое сердце при слабом черепе. Это бы его устроило.

Он выбирается из леса. Кирке Хюллинге. Достаточно одной перестановки букв в этих словах, и получается смешное название города. Почему ему это пришло в голову? Получается: Хирке Кюллинге. Наверное, его здорово ударили.

И тут он осознает, что он ничего не добился, ни к чему не приблизился. Все это были хождения вокруг да около. Он так никогда и не найдет ни Луизы Андерсен, ни темы для новой книги, ни любви.

* * *

Вокзал в Роскилле. Йоахим включает свой телефон, держит его обеими руками, выжимая из него последнюю энергию, как египетские женщины выкручивали нильскую воду из постиранного белья. В батарее осталось лишь пять процентов. Неважно. Ему бы только добраться домой. Домой? Дома у него нет, но ему нужно дойти до матраса в квартире сына Гудрун. Завтра он, возможно, что-нибудь найдет. Уедет отсюда. В Африку. Ну, конечно. Спуститься по Нилу от Суэца до Кении. Интересно, Нил заканчивается в Кении? Он не уверен. Ему хочется искупаться в этой грязной воде, попутешествовать по саванне и предложить свое мясо гиенам и львам, подставить свои лодыжки под змеиные жала и напоить кровью малярийных комаров. Может быть, этим тварям удастся сделать то, что не получилось ни у Горма, ни у этих психопатов-женоненавистников.

Подходит поезд, Йоахим садится в вагон, и немногочисленные пассажиры тут же начинают таращиться на него. «Простите», — шепотом говорит он и ищет купе для курящих, но их, как он вспоминает, уже не существует. В конце концов он садится и прокручивает в голове все картины этого жуткого события. Девушки, с которыми плохо обращаются и в детском возрасте, и во взрослом. Мужчины, с которыми тоже плохо обращаются, но которым трудно посочувствовать. Мужчины, крепко связывающие женщин веревками и цепями…

«Амагера», — шепчет Йоахим и приходит в замешательство. Это слово было выгравировано на толстом железном крюке, на железных кольцах, на том, что в свое время было предназначено совершенно для другого: для крупного рогатого скота или подвешивания тяжестей, а не для женщин. «Фабрика металлических изделий Амагера» — так там было написано. Единственная информация, которую он оттуда вынес. Он не запомнил ни одного лица тех, кто там был, за исключением той девочки. Понятия не имеет, где он находился. Во всяком случае, не в Кирке Хюллинге. Но изделия из металла, которые он там видел, были сделаны на фабрике Амагера. И что с этого? Что это может означать? Ничего. Это только его писательские мозги все время ищут подробности — подсказать сюжет для книги…

«Постой-ка», — спохватывается он, прерывая ход мыслей. О чем он с Еленой говорил в самом конце их пребывания в ресторане? «Сюжет книги берется из подробностей», — были его слова. На что Елена сказала: «И дьявол тоже». О чем же это они говорили тогда?.. Ах да. О ее рюкзаке. То есть о рюкзаке Луизы, единственном реальном подтверждении существования Луизы Андерсен, которое у них было. Йоахим обнаружил его на чердаке, обшарил и нашел там какую-то смехотворную подставку под бокалы, которая повела его по тупиковому следу.

«Железо», — снова шепчет себе под нос Йоахим. Железо на дне сумки. Ткань была почти полностью покрыта ржавчиной. Возможно, эта сумка была в воде со старыми кусочками руды, подумал он. Фабрика металлических изделий.

Йоахим использует последние три процента заряда батареи, чтобы загуглить «Фабрику металлических изделий Амагера». Она уже давно заброшена. На фотографиях, любезно выложенных каким-то любителем приключений, виднеются развалины фабрики, которые там до сих пор и остались. Огромные помещения, гигантские печи, архитектура времен сотворения мира, как нам сегодня кажется. Но развалины есть. Он поднимается. А где они? Он смотрит на расписание движения поезда. Осталось двадцать минут до приезда на вокзал. Йоахим нетерпеливо направляется к выходу из вагона.

37

На парковке перед «Сёдерберг Шиппинг», кроме Елены, никого нет. Там стоит парочка автомобилей, один из которых принадлежит ей. Она вышла из клиники как раз, когда начало светать. Что ей сказала ее секретарь? Что Елена всегда была первой, кого она встречала утром. Это значит, что она никогда не завтракала вместе со своими детьми. Она всегда уже была на рабочем месте, пока другие еще только просыпались дома. Дрожала над каждой кроной фирмы. Пока не случилось то, что случилось.

Елена использует шанс и спокойно идет по парковке. Открывает дверцу своего авто и садится в него. Телефон так и лежит на подзарядке, где был оставлен. Она включает его и просматривает пропущенные звонки. Их совсем немного: Эдмунд, ее секретарь Карен, Каролина, Кристиан. У Софии еще нет телефона. Эдмунд полагает, что ей еще слишком рано. Елена звонит.

— Да, фру Сёдерберг, — испуганно говорит Карен.

— Простите, если я вас разбудила.

— Нет. Вы меня не разбудили. Я и не спала, — продолжает Карен, но Елена понимает, что та ей лжет.

Зачем лгать? Какой начальник рассчитывает, что его сотрудники не будут спать в половине шестого утра?

— Карен, на приеме я встречалась с одним человеком. Гудмунсоном.

— Карл Гудмунсон, — поспешно подтверждает Карен.

— Мне нужен его адрес.

* * *

Виде-Сане, что в переводе означает «Белые Пески». Как романтично: такое название города заставляет думать о мужчинах и женщинах на пляже, о даме в платье, фривольных и осторожных взглядах из-под полей летней шляпы.

В это раннее утро Елена едет на запад, и сейчас в ее голове роятся разные мысли, начиная от картин Крёйера с женщинами на пляже и до Йоахима. Мысли о том времени, которое они прожили вместе. Вспоминает его тело, голос, глаза, смотревшие на нее. Теперь у нее уже всего этого нет.

Указатель: до Виде-Сане 10 километров. Она съезжает на обочину, выходит из автомобиля и чувствует, как на глазах появляются слезы. Утраченная любовь. Неужели все это из-за названия города? Какое-то дурацкое название. Виде-Сане. Неужели со всеми такое бывает? Разве все бродят по улицам Виде-Сане, оплакивая какую-нибудь свою утраченную любовь? Она осматривает эту продуваемую ветром местность. Саженцы елок, многие из которых совсем невысокие, как пенечки — пройдет еще много лет, прежде чем вокруг них соберутся семьи, чтобы отпраздновать Рождество.

Неожиданно она вскрикивает. Это крик злости, отчаяния в это утро в западной Ютландии, когда еще нет и восьми часов. Ей становится легче, когда она кричит снова:

— Йоахим!

Как же он мог перечеркнуть все прожитое ими? Неужели же она для него больше ничего не значит? Йоахим продал ее — вот как Иуда, — предал ее. Продал память о ней и то время, когда они были вместе, за миллион крон. И снова она кричит. За деньги можно сделать все.

Ну все. Крики среди елок помогли. Всю оставшуюся часть пути Елена смотрит в зеркало заднего вида. Она уверена: никто не заметил, как она уезжала с парковки. И все-таки за ней следует чей-то автомобиль на таком расстоянии, что она может рассмотреть лишь свет фар. И сам остается невидимым независимо от того, едет ли Елена быстро или медленно. Значит, это он. Неужели это тот же самый человек, который преследовал ее в Химмельбьерге? Неужели ее выдала Карен? Или это Эдмунд следит за ней по ее телефону?

Чтобы добраться до Гудмунсона, надо проехать через центр города и припарковаться возле дома престарелых. Здесь открывается вид на море, на вечность. Другой автомобиль не появляется, а она остается на месте некоторое время. Неожиданно ей очень захотелось закурить. Странно. Разве она когда-нибудь курила?

* * *

Здесь невозможно не почувствовать затхлый запах. От пожилых людей пахнет совсем не так, как от молодых, тут ничего не поделаешь. Это немного напоминает Елене запахи, доносившиеся из шкафа для фруктов в ее кафе от перезревших персиков. У Елены и Лины персики были всегда. Они использовали их для приготовления сорбета: это был любимый десерт Йоахима, практически единственный, который он ел.

— Простите, я ищу Карла, — обращается Елена к одной из санитарок: она хочет выдать себя за его знакомую и поэтому называет только по имени.

— У нас не один человек с таким именем.

— Гудмунсон.

— Последняя комната по коридору. Она здесь единственная с балконом, — отвечает санитарка, указывая рукой в конец коридора.

Елена идет по стрелкам, нарисованным на линолеумном полу, до самого конца. Стучится в дверь, но никто не отвечает. Она быстро смотрит через плечо и заходит в комнату. Он лежит на кровати. Может быть, он при смерти, думает Елена, приближаясь к нему, и заглядывает в его раскрытый рот. Из этой темноты доносится низкий звук. В этом звуке чувствуется невероятная усталость. Его дыхание со слабым присвистом из бронхов напоминает старую проржавевшую гармонь.

— Господин Гудмунсон? — Елена осторожно берет его за руку.

В это время открывается дверь за ее спиной.

— Простите?

Елена оборачивается. В дверном проеме стоит какой-то мужчина. Судя по его внешнему виду, он на самом деле не намеревается извиняться. Скорее наоборот. У него агрессивный взгляд.

— Что здесь происходит?

— Что происходит? — переспрашивает Елена.

Она встает и протягивает руку, как, наверное, приветствовали друг друга незнакомые люди тысячу лет тому назад. Но его это не впечатляет. Он чуть качает головой.

— Елена Сёдерберг. Я только что зашла…

Он перебивает:

— Я знаю, кто вы. Но то, что ваш отец заплатил за комнату с балконом для Карла, не дает вам права врываться сюда. Здесь я все решаю.

— Я…

Елена поворачивается в сторону балкона, который не так уж и красив. Стальные перила, от которых веет холодом. Неужели это ее отец подарил их Карлу? За долгие годы преданной службы?

А вот и он, там, на стоянке. Автомобиль. Внутри за рулем сидит какой-то мужчина. Елена почти уверена, что это тот самый человек, который преследовал ее в Химмельбьерге. Люди такого рода совершенно неприметны, в ветровке, с пробором сбоку, себе на уме. Таких можно нанимать для выполнения любой работы: сделать годовой отчет, водить автобус, устанавливать программное обеспечение, следить за другими.

— Вам следует договориться с семьей, если вы хотите посетить Карла.

— Разговор займет не так уж много времени.

— Но сейчас я попрошу вас уйти. Вот и все, — говорит он с копенгагенским акцентом.

Может быть, Сёдерберги пользуются большим уважением у ютландцев? Во всяком случае, ему не очень-то импонирует ее фамилия. А может быть, уже позвонили Эдмунду.

— Но у меня действительно есть договоренность с дочерью Карла, — говорит Елена, улыбаясь.

— Но… но… Мне об этом ничего не сообщали.

— Так вы можете позвонить ей, — советует Елена. — А сейчас, если позволите, мы с Карлом побеседуем наедине.

И она властно идет прямо на него, выгнув брови. Директор выходит в коридор, мямля при этом, что он сейчас же свяжется с дочерью Гудмунсона, но Елена его уже не слушает. Дверь за ним закрывается. Замка нет. Елена подставляет стул под ручку, сомневаясь, что это что-то даст, и возвращается к кровати, на которой лежит человек, работавший с отцом начиная с основания фирмы и теперь являющийся единственным живым свидетелем того времени. Гудмунсон был правой рукой отца. Ей что-то в этом духе сказал Эдмунд.

— Карл, — говорит она громким голосом прямо ему в ухо.

Старик открывает глаза и смотрит на нее.

— Карл, вы меня помните? — осторожно спрашивает она.

Старик не отвечает. Он смотрит на нее мутными выцветшими глазами. Рот тут же начинает двигаться со сжатыми губами, точно так же, как и тогда на террасе при первой встрече. Движения его рта можно понимать по-разному. Голод, который так и не был утолен? Грудь матери, от которой его слишком рано отняли?

Елена смотрит на стены, на которых нет свободного места: пожелтевшие фотографии в темных рамках, старая чеканка по меди с видами дальних стран, пустыня с верблюдами и городишки с арабскими торговцами, выложившими свои пряности, орехи и фрукты на тканях с великолепными узорами. На подоконниках тоже полно вещей. Масляные лампы, старинные подсвечники. Пол покрыт настоящими коврами, лежащими один на другом, что напоминает мозаику узоров. Может быть, в молодости он много ходил по морям для фирмы «Сёдерберг» и кое-что притащил из Благословенной Аравии[15] на свою холодную родину.

— Карл? — предпринимает она очередную попытку начать разговор.

Он все так же смотрит на нее, двигая ртом. Интересно, что будет, если в него что-нибудь вставить?

Елена осматривается в комнате. Может быть, здесь есть то, что могло бы ей помочь? Реликвии его трудовой деятельности в той фирме, где он проработал всю свою жизнь? Она подходит к книжной полке и начинает листать книги, стоящие на ней. Энциклопедии, справочники, словари. И в самом конце стоят три книги без названий на обложке.

Елена опускается на корточки и достает их с полки. Открывает первую и быстро листает. Она полностью посвящена фирме «Сёдерберг Шиппинг». Газетные вырезки, фотографии — они все аккуратно вклеены, и во всем этом центральное место занимает сам Гудмунсон. Это напоминает альбом, который для себя делают родители, когда их дети уезжают из дома. Под каждой вырезкой синими чернилами написана дата и место. Почерк наклонный и легко читаемый. Под фотографиями написаны фамилии изображенных на них людей. Елена полностью перелистывает книгу. Во второй половине книги ничего нет, одни пустые страницы. На этом заканчивается история Карла Гудмунсона. Елена берет следующую книгу, перелистывает ее. Там фотографии шестидесятых и семидесятых годов, но нет никого из людей, стоявших у истоков фирмы. Тогда она открывает третью книгу и поспешно перелистывает ее, пристально рассматривая страницы и фотографии. Тоже ничего. Она вздыхает. Как это тяжело. Это дело полиции, а не обыкновенного человека.

Нет! И начинает заново. Теперь она основательно всматривается в фотографии. Довоенный период. Именно в то время они все начинали с баржи. Тогда был только отец Елены и еще один молодой человек. Может, Уильям Хирш? И она видит парня, который стоит чуть позади. Это Гудмунсон? Тут есть еще маленькая пожелтевшая газетная вырезка, готовая вот-вот распасться. Елена разворачивает ее. Это объявление об учреждении фирмы. «Сёдерберг-Хирш Шиппинг». Сёдерберг и Хирш — теперь уже не остается никаких сомнений, она не сумасшедшая.

Она внимательно рассматривает фото Уильяма Хирша. Его лицо, как ни странно, кажется ей знакомым. Елена читает об экипаже баржи, о фабриках по выработке торфа и производству черепицы, стоявших вдоль реки Гудено, о том, как расширялись водные пути главных транспортных артерий для перевозки товаров и пассажиров. Елена видит фотографию бечевника[16] вдоль речки. Напряженные испачканные лица, которые со временем становятся более спокойными, возможно, даже немного улыбающимися, — но не на первых снимках.

На следующей странице вклеена фотография: двое мужчин стоят перед скромным зданием. Не перед сегодняшней штаб-квартирой, а перед первым зданием фирмы. Мужчины — это основатели фирмы. Вон он, Аксель Сёдерберг, ее отец. Суровое выражение лица, широкий нос, совсем не соответствующий тонко очерченным бровям. А возле него стоит Уильям Хирш. Их имена написаны под снимком. Похоже, Хирш несколько старше ее отца. Оба выглядят самоуверенно, почти надменно. Елена листает дальше. Теперь вырезка из «Силькеборгской газеты» на пожелтевшей бумаге: непонятно по какой причине Гудмунсон вставил сюда маленькую заметку о том, как американский самолет зацепил высоковольтную линию электропередач в Нью-Йорке. Все погибли. Возможно, в самолете был какой-то знакомый Гудмунсона? На следующей странице на фотографиях изображен сам Карл, и его имя упоминается в статье, посвященной молодой, стремительно растущей фирме. Елена перелистывает и эту страницу. Она замечает, как учащается ее дыхание. Почему же Эдмунд скрыл от нее второго учредителя фирмы? Почему имя Уильяма Хирша не должно упоминаться? Статья за статьей рассказывают о новой амбициозной фирме, о ее двух целеустремленных учредителях. Но вот на следующих страницах уже нет Уильяма. Фамилия Хирш испаряется из названия фирмы. Теперь только ее отец и Карл Гудмунсон. «Сёдерберг Шиппинг». Елена листает альбом то вперед, то назад. Тут Уильям есть, а здесь его уже нет. Что же случилось? Насколько Елена видит, это было во время войны.

Она возвращается к кровати и держит альбом так, чтобы он мог его увидеть.

— Карл, — говорит она настойчиво. — Что произошло с Уильямом Хиршем?

Карл смотрит на книгу, глядит по сторонам, морщина на его переносице становится глубже. Елена листает альбом, пытаясь достучаться до его расстроенной памяти. На одной фотографии есть Уильям, а на другой нет.

Старик приветливо смотрит на Елену, но понятия не имеет, что это за женщина. Все должно произойти именно сейчас: утрата памяти Елены и старческое слабоумие Гудмунсона — минус на минус дает плюс.

Елена слышит, как кто-то толкает дверь, но не оборачивается. Стул удерживает дверь, но это ненадолго.

— Откройте! — кричат из-за двери.

Это директор. Елена поднимается.

— Каролина? — спрашивает Карл.

Он протягивает руку вперед и дотрагивается указательным пальцем до ее щеки. Так неожиданно, так нежно.

— Каролина? — резко переспрашивает Елена.

Берет его руку и пожимает ее.

— Уильям… — Голос Карла совсем слаб. Он замолкает, хлопает веками и шепчет чуть тверже: — Он же был евреем.

— Если вы не откроете, мы вызовем полицию!

Гудмунсон снова смотрит на фотографию. Елена слегка сжимает его руку, чтобы привлечь к себе внимание.

— Уильям Хирш был евреем, — повторяет Елена. — Так это немцы его забрали?

Карл утвердительно кивает, но у Елены появляется ощущение, что он готов согласиться с чем угодно, только бы его оставили в покое. Елена поспешно перелистывает страницы назад к, возможно, единственному снимку сороковых годов. Похоже, на нем сфотографированы все сотрудники фирмы. Тогда их было всего лишь пятнадцать человек. Возле Уильяма стоит какая-то женщина с прямой осанкой, явно осознающая свое величие. Элегантно одетая, волосы завязаны хвостом, рука на выступающем животике.

— Это Роза? Жена Уильяма?

Карл кивает. Елена снова не уверена в том, что он ее понимает. Он со всем, что ли, будет соглашаться?

— Карл, мы сейчас в Китае?

Он с удивлением смотрит на Елену. Слава богу, у него осталось хоть немного здравого рассудка. Правда, совсем немного.

— Не в Китай, в Америку, — отвечает он. — Они бежали…

— В Америку?

Он снова смотрит на нее, чуть наклоняет голову:

— Роза?

Елена вздыхает. Ей понятно, что его мысли сейчас далеки от нее. Он снова смотрит на альбом и бормочет себе под нос что-то неразборчивое. Она осторожно выпускает его руку. Поднимается. Карл устремляет свой взгляд куда-то вверх.

Елена берет альбом и смотрит на фотографию фирмы. Она узнает своего отца, и в его взгляде узнает себя. Снова смотрит на Уильяма, на Розу в положении. И что же они? Бежали в Америку во время войны. Здесь есть что-то неясное, что кажется Елене знакомым. Но что именно?

Елена задумывается. Она абсолютно уверена, что впервые в жизни видит на фотографиях семью Хирш. Во всех фотоальбомах — и дома, и на работе — нет и следа этих людей. Там была вырванная страница. Кто-то, возможно, сам Эдмунд, тщательно уничтожил все следы. Так откуда же у нее чувство, что ей знакомы их лица? Уильяма, а особенно Розы? Лицо. Манера держаться. Самоуверенность. И Каролина. Отчего он назвал это имя? С бухты-барахты…

Гудмунсон ушел в себя. Елена кладет ему руку на плечо, и он дружелюбно ей улыбается.

— Откройте!

Елена идет к двери и убирает стул, который оказался достаточно прочным. Верхняя часть подлокотника сломана ручкой двери… или, вернее, истерическими попытками директора ворваться внутрь. Как только она открывает дверь, директор испепеляет ее взглядом.

— Все в порядке, — говорит она. — Просто что-то случилось с дверью.

Ему хотелось бы схватить ее, но он не осмеливается.

Все в порядке. Нет, не в порядке. Теперь она понимает, откуда знает Розу — женщину, которая умерла уже давным-давно. Она узнает эти еврейские черты лица, скулы, волосы. Все это она видела у женщины, которая присматривает за Кристианом и Софией. Имя. Лицо. Осанка. Каролина Хирш, бежавшая в Соединенные Штаты со своей матерью. Так она что, живет в ее собственном доме?

38

Табличка скособочилась. Ворота завязаны толстой цепью, обвитой несколько раз вокруг крайних столбиков створок и болтающейся вместе с навесным замком невероятных размеров. Забор вокруг здания весь в дырах и во многих местах повален на землю. Должно быть, фабрика давно уже не работает. Проходя в один из таких проемов в заборе, Йоахим застонал от боли в спине, когда ему пришлось нагнуться вперед.

На Ратушной площади не оказалось ни одного автобуса, который бы сюда ехал, и ему, насквозь промокшему и трясущемуся от холода, пришлось идти пешком с воротником, поднятым до ушей, через весь Кристиансхавн до Амагера. Потом он пошел по старой железной дороге, мимо Клёвермаркта[17], шагая по шпалам, пока в конце концов не добрался до места, где когда-то размещалась «Фабрика металлических изделий Амагера». Теперь здание ветшало в ожидании, когда его снесут или переделают в жилое.

Йоахим стоит не двигаясь и вслушивается. Сейчас утро, и, кроме шума дождя, он ничего не слышит. На всякий случай он сначала обходит вокруг всей постройки. Все здесь заросло, повсюду валяются проржавевшие плиты и строительный мусор. Он пробирается через задний вход и попадает в грязную лужу. Холодные капли падают на волосы и стекают по шее. Йоахим делает еще пару шагов вперед. Он с трудом может рассмотреть лестницу, поднимающуюся наверх, и дверь, ведущую в большое пустое помещение. Дальше коридор со множеством открытых дверных проемов.

Он осторожно идет по коридору, заглядывая в каждую дверь. Пустые прямоугольные комнаты с зияющими дырами в тех местах, где должны быть окна. Нигде ничего нет, и невозможно догадаться, какое у них было предназначение. Цеха или кабинеты? Он останавливается. Ему что, послышался какой-то звук? Что-то глухо брякнуло, словно железо упало на бетонный пол. Йоахим выжидает. Снова тишина, и он идет дальше. Заглядывает в еще одно помещение: здесь оконный проем закрыт. Вероятно, кто-то живет. В углу валяется матрас. Йоахим заходит, осторожно ступает по грудам мусора, пустым бутылкам, окуркам, картонным ящикам, коробкам из-под пиццы, скомканным газетам, пачкам рекламных буклетов, остаткам костра. Садится на корточки, проводит ладонью по матрасу и резко отдергивает ее. Затхлый, покрытый слизью. Но кто-то здесь был совсем недавно. Бездомные. Все-таки лучше спать здесь, чем на улице или в парке под открытым небом. Луиза живет или жила здесь? Неужели это так? С Еленой вместе, может быть, после того, как та исчезла из Силькеборга? Йоахиму трудно представить себе здесь свою Луизу. Но ведь не исключено, что три года назад для нее это было лучшим местом.

Он доходит до конца коридора и поворачивается, чтобы подняться на верхний этаж. Внезапно перед ним появляется пара темных глаз. Какой-то мужчина стоит неподалеку, его силуэт едва различим. Йоахим отступает на несколько шагов, замечает у своих ног какой-то предмет, быстро нагибается и обеими руками хватается за железяку, которая крепко засела в наваленном хламе. Изо всех сил дергает ее на себя и чуть было не падает на спину, когда ему удается ее выдернуть. Что-то острое, какой-то гвоздь или винт, прокалывает ему ладонь. Он поднимает эту железяку над головой и ревет во весь голос. Человек, стоящий перед ним, поспешно отшатывается, задирая обе руки вверх, словно защищаясь от удара.

— Что… что вы делаете? — спрашивает он, заикаясь.

Йоахим опускает руки. Теперь на него падает слабый свет из забитого оконного проема. Это какой-то долговязый бродяга, испугавшийся еще больше, чем Йоахим. Он стоит с открытым ртом без двух передних зубов. От его ноздрей вниз, мимо уголков рта, проходят глубокие морщины, в которые въелась черная грязь. Засаленные волосы торчат из-под синей шапки, туго натянутой на голову.

— Какого черта тут делаешь ты? Чего ты сюда подкрался? — задает вопрос Йоахим.

Потом смотрит на свои пальцы. С них течет кровь, но не сильно.

Человек опускает руки, потом одну прижимает к уголку рта. Йоахим не может понять, что означает эта гримаса.

— Ты ведь не здешний…

— Я здесь кое-кого ищу. Луизу Андерсен. Ты ее знаешь?

— Здесь за все время столько дам перебывало.

— Вас тут много?

— Наверное. Здесь же нет проходной, чтоб записывать всех, кто входит и выходит.

В этом человеке есть что-то дерзкое: его мальчишеское поведение не очень-то соответствует внешнему виду. Интересно знать, сколько ему лет.

— А что там наверху? — продолжает допрос Йоахим.

— Там печи. Тебе не стоит идти наверх.

— Почему?

— Из-за вони.

— Из-за вони?

— Мы выбрасываем мусор в печи.

Йоахим озирается по сторонам. Судя по увиденному, трудно поверить, что они выбрасывают мусор после себя в печи.

— У тебя есть немного денег? Сигареты?

Йоахим шарит по карманам, достает кошелек, но не отводит глаз от бездомного, который жадно смотрит на его купюры и кредитные карточки. Может быть, ему не следовало выбрасывать кусок железной арматуры и показывать содержимое кошелька. Черт побери. Деньги-то у него есть, он ведь даже подарил четверть миллиона крон людям, которые до смерти избивают женщин. Он протягивает бездомному всю свою наличность: стокроновую купюру и несколько монеток.

— Я не курю, — добавляет он.

Бездомный забирает деньги и прячет их в карман, при этом достает оттуда скомканную пачку сигарет и прикуривает от позолоченной зажигалки. Затем беспечной походкой удаляется в соседнюю комнату.

Йоахим делает глубокий вдох, хватается за грудь, пытаясь успокоить сердцебиение. Он возвращается назад, к лестнице, и направляется наверх. Лучи утреннего солнца пытаются пробиться сквозь узенькие трещины в фанерных щитах, которыми забиты окна. Йоахим осторожно делает несколько шагов вперед и подходит к краю какой-то дыры, похожей на кратер. Бездомный был прав: вонь тут невыносимая. Дальше идет последний этаж: большое помещение, которое разделено лишь толстыми бетонными опорами, торчащими повсюду вокруг.

Здесь есть решетчатая дверь. Йоахим не может разглядеть, что за ней. Он тянет за ручку, упираясь ногами, но дверь держится крепко. Ему бы взять что-нибудь, чтобы поддеть ее, какой-нибудь рычаг. Тяжело дыша, он ходит по залу, ковыряясь ногами в грудах мусора. В конечном итоге его нога натыкается на что-то жесткое. Он нагибается и берется руками за полутораметровую стальную трубу. На этот раз он действует осторожнее, аккуратно прощупывает ее, избегая острых краев. Смотрит на дверь. Она должна открыться. Это его последний шанс. Ему нужно увидеть, что там внутри. Йоахим возвращается к двери, вставляет трубу в узкий промежуток между дверью и дверной коробкой, наваливается всем весом, надавливает. Слышится скрежет металла. Он чувствует, как дверь не поддается поначалу, но в конце концов медленно со страшным скрипом открывается. В лицо Йоахиму — вонь, как только он наклоняется вперед. Какой-то сладковато тошнотворный запах, выдержать который невозможно. Йоахим заглядывает внутрь, вернее, вниз. Это оказалась всего лишь шахта лифта. Утренний свет падает на дно шахты. Там внизу должна быть дверь. Ничего, кроме большой стаи голубей.

Йоахим отходит от шахты лифта и жадно вдыхает несколько более свежий воздух. Теперь он чувствует облегчение и подавленность. Это знаменует окончание его безумного путешествия. Луиза Андерсен — это призрак, вымышленный образ в голове Йоахима, теперь он это признает.

Наверное, так бывает у всех нас, думает он. Любовь — это скорее вымысел, идеал, за которым мы все гонимся и которого не существует в реальном мире, то, чего мы не можем найти в другом человеке. Йоахим полагал, что нашел любовь, но она зиждилась на недоговорках, на том, что они не слишком много говорили ни о прошлом, ни о будущем. Так обычно и бывает. Следует избегать реальности. Ты переключишься на другого человека, если у тебя к нему возникнет тяга? Будешь ли ты по-прежнему любить меня, если я заболею? На все эти вопросы мы не можем ответить честно, если будем верить в этот дурацкий вымысел об истинной любви.

Обо всем этом думает Йоахим, возвращаясь в город. Ему стало легче. Он готов уже бросить эту затею. Да, у него же куча денег на счету в банке, и почти три года у него была большая любовь, а такое случается далеко не у всех. Теперь он должен начать путешествовать… Йоахим останавливается. Оборачивается назад, в сторону фабрики: она, как черная туча, которая закрывает собой утреннее солнце.

«Да брось ты это», — бормочет он сам себе, но возникает впечатление, что его тело и разум перестали говорить на одном языке. Он ведь не заглянул в печь как следует. В этот гигантский плавильный котел, в котором были сделаны эти железки, висящие теперь в отвратительной подземной камере пыток.

Йоахим поднимается по уже знакомой ему лестнице, разыскивает бездомного, который преспокойно валяется на своем матрасе, покуривая сигарету, и дружелюбно поглядывает на Йоахима, когда тот заходит в его угол.

— Ты что это, решил переехать сюда? Это моя комната, — заявляет он.

— Я только хотел попросить у тебя зажигалку. С возвратом, — нетерпеливо выпаливает Йоахим.

Бездомный достает ее из кармана.

— Я у тебя ее потом заберу.

Йоахим снова идет к лестнице, подхватывает по пути кипу бесплатных газет, лежащих кучами на полу. Он останавливается перед печью. Вонь стоит невыносимая — не как от обычного мусора. Он берет четыре листа, скручивает их и поджигает. Теперь он держит горящий комок из газет над зияющей черной дырой. Бумага сгорает быстро, и он вынужден бросить ее. Комок распадается, превращаясь в маленькие искорки, медленно опускающиеся на все то, что лежит на самом дне. То, что когда-то было живым и дышащим человеком, с бьющимся сердцем и видящими глазами. Руки раскинуты в стороны, спина выгнута, ноги заброшены назад в каком-то неестественном положении, лицо повернуто вверх, и на нем нет ни кожи, ни глаз — только черные дыры, почти один лишь череп. Если бы не длинные черные волосы, Йоахим бы не догадался, что это была женщина.

39

Каролина — дочь Уильяма Хирша? Эта мысль не выходит из головы Елены всю дорогу от Виде-Сане до Силькеборга. Почему она об этом ничего не сказала? Почему она обосновалась в ее семье? Такая милая, мягкая женщина, преданная чуть ли не до самоотречения.

Елена паркует авто на дороге, не подъезжая к дому, и некоторое время сидит на месте, словно чего-то ждет. Она не видит машин ни Эдмунда, ни Каролины. Из конюшен доносятся какие-то звуки.

Елена поднимается по лестнице в холл. Здесь царит полная тишина. Она поспешно направляется в гостиную, открывает дверь и проходит по длинному коридору, останавливаясь перед дверью в комнату Каролины. Елена знает, где та живет: она несколько раз приходила к ней дать поручения. В саму комнату ее никогда не приглашали, Каролина лишь приоткрывала дверь. Что это она прячет? Дверь заперта. Запертая дверь в собственном доме Елены. Какие-то тайны, недомолвки. Нет, пора с этим кончать.

Елена давит плечом на дверь, пытаясь открыть ее. Дверь не поддается. Замок тут такой же, как и на остальных дверях в доме, поэтому Елене не приходится тратить много времени для того, чтобы взять ключ от одной из уборных. Ключ подходит, она поворачивает его, и дверь легко открывается. Она оказывается в помещении, напоминающем изолированную квартиру. Две комнаты, одна следует за другой: сначала спальня, а потом ванная с длинной ванной. Каролина Хирш — таково ее имя? Елена решительно подходит к комоду, выдвигает ящик за ящиком и тщательно обшаривает их. Но ничего не находит. Тогда она открывает дверцы шкафа и, пораженная, разглядывает длинные ряды костюмов, висящих на вешалках и сложенных на полках. Ей что, это тоже все пересмотреть? Да. Это ее право. Так думает Елена, бросая одежду на пол. Блузки, шарфики — одежда пожилых женщин, которую надевают, когда уже не нужно выглядеть привлекательной или же когда красоту сменяют на практичность.

Елена слышит, как что-то упало, потом видит, что это грохнулась на пол шкатулка для украшений. Елена поднимает ее и слегка встряхивает. Внутри что-то есть. Но нет ключа. Елена спускается по лестнице на кухню. Сначала пробует открыть ножом, засовывая лезвие под крышку. Нож начинает гнуться. От этого становится больно пальцам. Тогда она пытается всунуть туда напильник для заточки ножей. Ничего не получается, и она принимается колотить краем шкатулки по кухонному столу, чтобы сбить крышку или вообще разбить. Она имеет моральное право знать, что там.

— Простите, что вы делаете с моей шкатулкой?

Елена оборачивается. Перед ней стоит Каролина с испуганным видом.

— У вас есть ключ?

— Я вообще не собираюсь…

Но Елена перебивает:

— Дайте сюда ключ!

Каролина никак не реагирует.

Елена продолжает свое: один за другим следуют еще три удара. Щель уже достаточно большая, чтобы вставить туда напильник. Замок так и не поддается, но Елена, не отрывая глаз от шкатулки, пытается вытрясти наружу ее содержимое. Ей удается взяться за цепочку.

— Это моя цепочка, — всхлипывает Каролина, стоя в дверях.

Елена тянет ее на себя, но на другом конце цепочки есть кулон, который не позволяет ее вытащить. Она слышит шум мотора автомобиля, подъезжающего к дому. Выглядывает в окно: это Эдмунд. Ничего страшного, Елена должна получить ответ на свой вопрос.

— Эта цепочка досталась мне от матери.

— От Розы? — сурово спрашивает Елена, глядя прямо в глаза пожилой женщине.

Каролина медлит с ответом:

— Да. От Розы.

— Что вы делаете в моем доме, с моими детьми? Кто вы такая?

— Похоже, вы уже знаете, кто я такая, — отвечает она и поворачивается, услыхав шаги.

Подходит Эдмунд и смотрит то на одну, то на другую.

— Елена, ты здесь, мы искали… Что здесь происходит? — спрашивает он, разглядывая шкатулку и изуродованную кухонную столешницу.

У него под глазами черные мешки, волосы растрепаны, одежда помята. Это явные признаки бессонной ночи. Елена начинает испытывать угрызения совести и новое чувство нежности к этому высокому, красивому мужчине, стоящему перед ней. Она его подозревала совершенно безосновательно. Дело было не в нем, а в Каролине.

— Эдмунд! Каролина совершенно не та, за кого себя выдает.

Он делает шаг вперед.

— Я не понимаю… О чем ты говоришь?

Он удивлен. Но какая-то интонация в его голосе смущает Елену. Вместо удивления в нем появилась суровость, колкость, глаза сощурились.

— Каролина — дочь Уильяма Хирша, который был вторым основателем нашей фирмы вместе с моим отцом. Он был евреем, и его убили немцы. Его жена, Роза, будучи беременной Каролиной, бежала в Америку… И вот теперь Каролина здесь. В нашем доме. Я не знаю точно, какие у нее намерения, но более чем уверена, что она нацелена на деньги и будет шантажировать нас тем или иным способом.

Голос Елены даже дрожит от возбуждения.

— Елена, — тихо останавливает ее Эдмунд.

Он подходит прямо к ней. Ему приходится контролировать каждое свое движение, но Елена видит, как в нем все кипит. Он вне себя от злости. Почему? Неужели он не слышит, что она говорит? Или, может быть, он ей не верит?

— Елена, ты не в себе. Ты все это себе придумала, — успокаивает ее Эдмунд, обнимая ее за плечи.

— Оставь меня! — возмущается она. — Я не сумасшедшая! Ты послушай, что я тебе говорю: она обманывает нас.

Эдмунд открыл было рот, чтобы что-то сказать, но его перебивает резкий голос Каролины:

— Не стоит, Эдмунд. Она этого так не оставит.

Эдмунд отпускает Елену и смотрит вниз, опираясь при этом на кухонный стол.

— Каролина… — Он пытается остановить ее.

Она лишь качает головой.

— Рано или поздно она об этом узнает, — продолжает она таким же спокойным голосом, каким разговаривает и с детьми. — Будем надеяться, что в этот раз она это воспримет лучше, — говорит она, улыбаясь.

В этот раз? Что она этим хочет сказать? Елена так и стоит возле мойки с напильником в руке.

— С чего бы мне начать… — раздумывает Каролина, мельком бросая взгляд на Елену и останавливая его потом на зеленом газоне под окнами. — Ваш отец, Елена…

— Каролина… — Эдмунд снова пытается остановить ее.

— То, что вы сказали, — правда. Моего отца убили немцы. На него донес Аксель. Смерть моего отца, Елена, на совести вашего отца.

Елена не хочет в это верить. Она чувствует, что это ложь.

— Ваш отец стремился сотрудничать с немцами. Он мог заработать неплохие деньги. Нацистам нужны были торговые корабли, которые перевозили бы стратегические материалы из Германии и обратно. Они были еще очень молодыми людьми, лет по двадцать каждому, купившими до войны баржу и износившийся паром.

Каролина на некоторое время приостанавливает свой рассказ, колеблется. Елена пристально на нее смотрит. Потом продолжает:

— Договор с немцами дал бы им массу возможностей. Другие не хотели заниматься этим. Мой отец тоже не хотел, он был против. Он отказывался от сотрудничества с врагами. Но Акселя было не остановить. Аксель был дальновидным, — рассказывает Каролина и находит в себе силы улыбнуться.

Она утомлена. Елена замечает, как она поддерживает спину рукой, становясь возле кухонного стола. Но говорит дальше:

— Аксель понимал, что когда-нибудь война закончится и немцы снова станут важнейшими партнерами по бизнесу. Это было уже в конце войны. В то время мой отец был в подполье, он скрывался. Вам понятно?

— Да, — еле слышится голос Елены.

— Иначе его бы отправили в концлагерь. Ваш отец выдал его немцам.

— Я вам не верю, — шипит Елена.

— Был свидетель, Елена. Человек, видевший, как Уильяма схватили и расстреляли. Там был и Аксель — когда тело отца бросили в одно из озер.

Елена пытается осмыслить это. Может ли такое быть, чтобы ее отец был убийцей?

— Все ваше имущество, Елена, все, что вы получили… — Каролина останавливается, переходит почти на шепот. — Это неслыханное богатство создано благодаря неслыханному преступлению, Елена. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Я вам не верю.

Недослушав Елену, Каролина рассказывает дальше:

— После войны мы вернулись. Я родилась в тысяча девятьсот сорок пятом году. Моя мать попыталась заставить Акселя отдать ей ее долю в фирме. Фирма, которую мой отец создавал вместе с Акселем и которая стала крупной и богатой благодаря сотрудничеству с нацистской Германией. Но фамилию Хирш уже давно изъяли из названия фирмы. Он хотел вычеркнуть нас из истории. Он угрожал моей матери.

Елена перебивает:

— Чем?

— Он угрожал оклеветать и опорочить ее, если она кому-нибудь расскажет, что она узнала о смерти моего отца от того свидетеля, который в ту ночь все это видел и мог дать показания против Акселя как соучастника преступления. И тогда он предложил ей немного денег, чтобы она уехала. Билет на корабль, отправлявшийся в Кейптаун, — уточняет она, пожимая плечами. — Он открыл там филиал. Моя мать смогла получить работу. — Каролина недовольно фыркнула: — Кейптаун в пятидесятые не самое лучшее место для вдовы с ребенком. Она ожесточилась. И эта ожесточенность передалась мне по наследству. Нас лишили всего: денег и справедливости.

Елена присаживается к столу. На некоторое время в ней пробуждается чувство сострадания к этой пожилой женщине. Эдмунд не в состоянии стоять спокойно — что это с ним?

— Когда я получила образование, то вернулась назад, в Данию. Я приехала к вашему отцу. Я была тогда совсем молодой девушкой. Он влюбился в меня, не зная, кто я. У меня был план. Единственным способом, которым мы могли получить свое, было замужество. Так было всегда. Главным оружием женщины была беременность.

— Беременность? — Елена с недоверием качает головой. — Вы забеременели от моего отца?

— Деньги были не самым главным, — резко отвечает Каролина, поворачивается к Елене и повторяет: — Деньги не были важны! Мой отец был основателем предприятия, а ваш отец начисто вычеркнул его имя из истории фирмы. Словно его никогда и не существовало. Я полагала, что если я смогу заставить его влюбиться в меня, если я буду достаточно очаровательной, то… — и тут она замолкает.

— И что же тогда произошло?

— В один прекрасный момент он об этом узнал. Ваш отец не был дураком, Елена. Он был хитрым. Что-то пробудило в нем подозрение. Может быть, он увидел, насколько я похожа на Розу, и узнал, что я ее дочь. Или, может быть, он рылся в моих вещах и нашел письма, которые мне писала мать.

Каролина опять останавливается и тяжело вздыхает.

Елена ошеломлена. Она фактически верит в то, что ей сейчас рассказывает Каролина. Или Каролина очень умело лжет, или же все это правда.

— Продолжайте.

Лицо пожилой женщины переполняется горечью.

— После этого он полностью изменился. Он пришел в бешенство и отправил меня прочь, назад в Кейптаун, заставил подписать документ, что ребенок был не от него, и угрожал превратить мою жизнь в ад, если я снова осмелюсь приблизиться к нему.

Елене становится не по себе. Она все больше и больше верит, что Каролина говорит правду.

— Вскоре ваш отец женился на женщине, которая вела его бухгалтерию. И два года спустя родились вы.

И снова лицо Каролины излучает ненависть.

— Такое впечатление, что он не мог быстро вычеркнуть из своей памяти меня, Уильяма и Розу. Мы навсегда оставались клеймом позора на его безупречном имидже бизнесмена. Ваш отец был человеком непреклонным, и, если он хотел, чтобы у его империи был наследник, он этого добился.

— Но вы же были беременны, — ошеломленно говорит Елена. — У вас родился ребенок? Аксель стал отцом?

Каролина кивает, она выглядит невероятно усталой.

— Так, а ребенок… Так значит, у меня… кто у меня? Сестра или брат? — допытывается Елена.

— У меня родился мальчик.

За ее спиной Эдмунд нетерпеливо делает шаг вперед и снова отступает.

— Он жив? — проявляет интерес Елена.

Подумать только, у нее есть брат!

Каролина вздыхает и как-то странно выдавливает из себя улыбку. И кивает назад. Елена не понимает. Эдмунд издает какой-то звук. Он становится маленьким, его почти невозможно узнать.

— Любопытно взглянуть, ты снова потеряешь память или нет, — выпаливает Каролина, глядя Елене прямо в глаза.

— Прекратите! — кричит Эдмунд.

Елена уставилась на него.

— Так это ты?.. — шепчет она.

Эдмунд ничего не говорит, а только смотрит вниз на черно-белый кухонный пол, избегая взглянуть ей в глаза.

Елена поднимается, но резкий приступ тошноты заставляет ее сесть. Она хватается за рот.

— Но, но… — лепечет она, глядя на них обоих.

Неожиданно она замечает сходство между Каролиной и Эдмундом. А между ней и Эдмундом есть сходство? Высокий, стройный. Нос? У него ее нос?

— Но это же кровосмешение… — теряется она. — А дети? Если Эдмунд — мой брат…

Елена поднимается и начинает идти, как будто это ноги вместо нее приняли такое решение.

— Сейчас она снова сбежит и все забудет, — бросает через плечо презрительную фразу Каролина.

Елена слышит, как Эдмунд кричит на свою мать. Это последнее, что она услышала перед тем, как выбежала в туалет.

Закрыв за собой дверь, она становится на колени, открывает рот, и ее рвет. Она родила детей от своего собственного брата. Это же инбридинг, кровосмешение.

Она кричит не своим голосом, закрывая ладонями уши. Она ничего не хочет слышать, видеть. Она сожалеет, что узнала об этом.

Эдмунд стоит, склонившись над ней, и обнимает ее. Глаза у него налились кровью.

— Елена, я люблю тебя. Я люблю тебя, Елена, — все время повторяет он еле слышно.

Елена прислоняется к унитазу — ей безразлично, где она находится. Чем хуже, тем лучше. Ее уже не пугает никакое место. Она была в таком же состоянии, когда нашла Луизу…

Вспышка — она вспоминает, что тогда произошло. Она была в шоке и поскакала в лес…

— Елена, — говорит Эдмунд, — я люблю тебя.

…У ручейка она спрыгнула с лошади и оставшийся путь бежала мимо засохших еловых веток, пока не выбралась на другую сторону, к дороге. Она не знала, что будет делать дальше. Ей только нужно было остаться наедине со своими мыслями. Хотя бы ненадолго.

Это было не из-за того, что она хотела бросить своих детей… Нет, просто ее мозг закрылся, память погасла.

И потом она жила заново. Пока Эдмунд не нашел ее.

— Я действительно больна, — шепчет она.

— Так все и началось. То, что говорит Каролина… моя мать, — правда.

Эдмунд бросает нервный взгляд на Каролину, стоящую за дверью.

Теперь она выглядит такой спокойной: ей легко, словно камень с души упал, как будто все в порядке и все позади.

— Оставь нас, пожалуйста, вдвоем, мама, — тихим голосом просит ее Эдмунд.

Каролина медлит, чуть поправляет свою одежду и неторопливо выходит.

— Моя мать ненавидела твоего отца, и я вырос в этой ненависти, — говорит Эдмунд, поглаживая руку Елены.

От этого прикосновения у нее печет кожу, и боль проникает до самых костей.

— Твой отец не хотел меня признавать, когда я родился, — рассказывает ей Эдмунд. — Он заявил, что не мог быть моим отцом. Это еще больше укрепило ненависть в душе матери. Именно тогда к ней пришла эта идея. Я должен был стать сотрудником фирмы, много и усердно работать, завоевать доверие Акселя, выдавая себя за другого. Таким образом я должен был приблизиться к тебе. Ты была истинной дочерью своего отца, слушалась его во всем. Мужчина, захотевший завоевать твое сердце, должен был сначала завоевать его расположение. Я пошел работать на фирму, когда мне было двадцать лет: начал с филиала в Южной Африке, а спустя годы стал его помощником, которому он доверял во всем. Я восхищался твоим отцом, Елена, ты должна это знать. Хотя я и был в курсе всей этой истории, которую мне поведала мать, и был воспитан на той ненависти, которую питала она к нему, все равно… Все равно я восхищался им. Твой отец был фантастическим, харизматичным гением предпринимательства.

— Твой отец, — тихо поправляет его Елена.

— Что?

— Он был и твоим отцом тоже.

Эдмунд колеблется.

— Я знаю это, но я никогда не считал его своим отцом. Он также не знал, кем был я. Я стал его зятем и считал себя таковым. И я по-настоящему влюбился в тебя, Елена! Это не было притворством. Месть была задумана моей матерью, а не мной, когда до этого дошло дело.

— Какой же именно план был у твоей матери? — спрашивает Елена, поднимаясь и собираясь выходить.

Эдмунд хватает ее за руку:

— Восстановить честь нашей семьи. Чтобы мы поженились, и у нас появились дети… Тогда бы семья Хирш опять получила причитающуюся ей долю в нашей фирме.

— Честь? — недоверчиво повторяет Елена.

— Но я люблю тебя, Елена, и у нас здоровые, нормальные дети. Никто никогда ничего не должен узнать. Эта тайна останется между нами: между мной и тобой. Ты ведь тоже любила меня… и в дальнейшем будешь меня любить — я сделаю все для этого.

Елена высвобождает свою руку и выходит из туалета. Куда ей бежать на этот раз?

Пока она поднимается по лестнице в спальню, Эдмунд неотступно следует за ней и продолжает говорить — рот его не закрывается ни на миг.

О том, что он ее отыскал, хотя знал, что она уже в курсе этой истории. Тогда, незадолго до ее исчезновения, Каролина явилась на похороны Акселя: она не смогла это пропустить. Это и было исполнением ее мести.

Елена тогда заметила, как они переглядываются, и сразу же поняла, что у них есть что-то общее — какая-то тайна. И не только это. Елена узнала Каролину, но не могла вспомнить, где она ее видела раньше, как бы настойчиво она ни копалась в своей памяти. Но воспоминание вернулось к ней точно так же, как к ней возвращаются богатство, мужчины, любовь и проклятие.

Она узнала Каролину благодаря фотоальбому, в котором были старые довоенные фотографии молодого Акселя. Разыскала черно-белый снимок спуска на воду судна в Силькеборге. Там на заднем плане была красивая женщина, похожая на Каролину. Елена спросила Эдмунда, кто была та пожилая дама на похоронах и почему она так похожа на эту — со старой фотографии другого времени?

И когда Эдмунд сказал, что не знает ее, Елена начала проводить собственное расследование. Она задала вопрос в гостинице, где останавливались многие из приехавших на похороны. Узнала фамилию Хирш и, как и в этот раз, не остановилась, пока не узнала правды, которую не смогла вынести.

— Ну и что в этом, собственно, такого невыносимого? — спрашивает Эдмунд. — Мы можем и дальше жить вместе. Никто ничего не будет знать. Я удалил страницы из фотоальбома, убрал фамилию Хирш. Все эти несчастья произошли еще до нашего рождения. Теперь мы вместе, и все будет в порядке, Елена!

— Никогда, — шепчет Елена и останавливается, уже зайдя в свою спальню.

Там она стоит и рассматривает свою одежду.

— Я сожалею, что причиняю вам беспокойство…

Каролина стоит в дверях. Елена совершенно не слышала, как она вошла.

— Полиция здесь.

— Полиция? — переспрашивает пораженный Эдмунд.

За спиной у Каролины появляются двое полицейских в форме.

— Что-то случилось с детьми? — задает вопрос Елена.

— Нет, — отвечает старший.

— Тогда в чем дело?

— Кто здесь Елена Сёдерберг? — вступает в разговор младший.

Елена делает шаг вперед. Первой мыслью, пришедшей ей в голову, была: что-то случилось с Йоахимом.

— Повторяю вопрос, — снова говорит младший полицейский. — Вы Елена Сёдерберг?

— Вы же прекрасно знаете, черт побери, кто здесь моя жена! — рассерженно отвечает ему Эдмунд.

— Мы обязаны это спросить, — берет на себя инициативу старший.

— Кто вас обязал спрашивать?

— Полицейское управление предварительного следствия. Фру Сёдерберг, вы арестованы.

Эдмунд стремительно делает шаг к полицейскому:

— Арестована? За что?

— За убийство Луизы Андерсен.

40

Арест кажется Елене освобождением. Подальше от Эдмунда, от этой ужасной правды, от прессы, которая стоит перед полицейским участком в Орхусе и ждет, когда ее можно будет сфотографировать. Сколько они еще будут снимать ее в наручниках, прежде чем оставят в покое?

Елена осматривается в маленькой камере. Голые стены, слишком много освещения. Она слышит, как они идут по коридору. Снова идут за ней, будут задавать множество вопросов, от которых ей уже тошно. Она ведь уже сказала, что виновна. Ей все равно, пусть ее запрут в камере и выбросят ключ. Как долго она уже здесь? Два дня, что ли? Она точно не знает. Большую часть этого времени она проспала. Проспала? Нет, она ушла из реальности, просто погрузилась в свои мысли. Если бы она могла остановить биение своего сердца, она бы это сделала.

Эдмунд попытался добиться встречи с ней, когда ее доставили на предварительный допрос — после того, как полиция получила результаты анализа крови. Но Елена отказалась от встречи с ним, отвергла предложение защиты адвокатов компании «Сёдерберг».

Она не очень-то слушала, о чем говорили полицейские в управлении предварительного следствия и судья. Она лишь поняла, что был найден труп Луизы Андерсен. Полиция все еще ожидала окончательной идентификации по отпечаткам зубов Луизы, но они были на девяносто девять процентов уверены. И немалое значение в их уверенности сыграл медальон, найденный на шее мертвого тела, с детской фотографией Луизы.

Для полиции было важно взять Елену под арест как можно скорее. Елена присвоила себе имя Луизы, документы, подтверждающие ее личность. Все это делало ее главной подозреваемой, и так как семья Сёдерберг имела достаточно средств и возможностей воздействовать на следствие, для прокурора было крайне важно упрятать ее за решетку на время расследования. Полиция также обыскала дом — Елена так и не поняла для чего.

Дверь открывается.

— Следуйте за мной, — приказывает полицейский и берет ее за руку.

Другой полицейский ждет за дверью.

Елена подчиняется. У нее больше нет сил сопротивляться. И теперь с ней можно делать все что угодно, можно позволить тем, у кого есть сила, решать ее судьбу.

Ее вполне устраивают эти руки, которые ее ведут. Сейчас это руки закона, которые поведут ее из здания суда в тюрьму. Потом, когда она состарится, ее примут руки сиделки, и они будут водить ее от кровати к ванной и обратно. В конце концов чьи-то руки положат ее в гроб. И вот тогда она станет свободной.

Пока она идет по коридору, она думает о себе, об Эдмунде и о Каролине, о детях. Обо всем, что произошло, об этой ужасной правде, которую она узнала только сейчас. Не это ли стало причиной утраты памяти? Вероятнее всего, подсознание пыталось защитить ее от ужасного факта: она родила своих детей от собственного брата.

— Прошу садиться, фру Сёдерберг.

Елена усаживается, напротив нее располагается полицейский. На нем костюм такого же серого цвета, как и его усы.

— Мы можем перейти на ты?

Елена пожимает плечами. Странный вопрос. На данный момент форма общения с ним интересует ее меньше всего.

— Елена, меня зовут Грегерс Сперлинг, — устало сообщает он ей. — Ты же отказалась от адвоката?

— Да.

Грегерс оценивающе смотрит на нее, барабаня при этом пальцами по столу, и эти звуки отдаются эхом от голых стен помещения. Елена ничего не говорит, а лишь тупо следит за движениями его пальцев. Полицейский наклоняется над столом так, что между их лицами остается лишь несколько сантиметров:

— Ты говоришь, что убила ее… Расскажи мне о себе и Луизе. Где ты с ней встретилась? Какие у вас были взаимоотношения? За что ты ее убила? Как ты появилась с ее сумкой и личными вещами на Борнхольме?

Елена задумывается. Напрягает память. В ее голове кое-что всплывает. Запах. Вроде пахло ванилью?

— Луиза пользовалась духами со сладким запахом.

Да, она вспоминает это. Неужели она ее помнит? Елена медлит. Ну да. Она помнит Луизу. Она знала Луизу. Она вспоминает ее хриплый голос, ее смех.

— Я там жила, в том месте, — медленно говорит она, колеблясь.

Елена вспоминает запах. Все остальное там имело затхлый запах. Ей стало холодно, и она подползла ближе к Луизе: та позволила Елене залезть к ней под одеяло.

— Она взяла мои деньги, — говорит Елена каким-то чужим, отстраненным голосом. — У меня были только эти деньги, и они мне действительно были нужны. Но она их у меня украла. Она называла меня изнеженной барышней из высшего общества…

Елена ошеломленно останавливается. Откуда у нее берутся слова? Она все это выдумывает или это все реальные воспоминания? Она и сама не знает. Она знает лишь то, что ее милые невинные дети появились в результате кровосмешения. Что ее брак, ее жизнь с мужем основываются на лжи и недомолвках.

И она вспоминает, как она мерзла с Луизой. Пропавшие деньги. Те, которые Луиза украла и которые должны были обеспечить ее бегство оттуда. Бегство с детьми? Так ли это было? Да, она искала способ забрать своих детей, защитить их, начать новую жизнь в том месте, где их никто не знает.

— Я убила Луизу, — тихо говорит она.

Она закрывает глаза и шепотом повторяет эти слова:

— Я убила Луизу.

Она — убийца. Лгунья, обманщица, дочь изверга, жена больного человека. Она и сама изверг, потому что произвела на свет два невинных существа таким противоестественным способом. И еще она убила человека. У нее больше нет сомнений. Она смотрит на свои ладони, словно по их вспотевшей поверхности можно прочитать книгу ее жизни. Пересечение линий. Которая же из них говорит о том, что она должна была избрать путь убийцы?

— Это ты говорила. А не могла бы ты теперь рассказать чуть подробнее о том, как это произошло? — просит ее Сперлинг.

Елена снова закрывает глаза. Роется в своей памяти, выкапывает оттуда кадры, многочисленные кадры, которые теперь прокручиваются в бешеном темпе. Было темно, холодно, и она была зла на Луизу. Они ссорились из-за денег. Да, они поссорились, и Луиза ушла. Елена вспоминает это совершенно отчетливо.

— Луиза забрала деньги, которые мне были нужны, чтобы уехать. Мою последнюю наличность. Я не могла воспользоваться кредитной картой, потому что в таком случае меня бы обнаружили. Мне было важно исчезнуть, не оставляя следов. Мы ссорились. Луиза считала, что я могу заработать деньги, занимаясь проституцией, как она. Но я этого не хотела, и это ее разозлило. Она считала, что я смотрю на нее свысока, и… Мы поругались, было темно, и она ушла. Я осталась одна и не знала, что мне делать.

Елена медлит, подыскивая нужное воспоминание из тех, которые у нее теперь появлялись… Темнота, отчаяние. Неистовство. Луиза пообещала помочь ей, а теперь…

— Тогда я достала нож из-под матраса, — продолжает Елена, — и стала ждать ее. Я все спланировала. Я знала, что она вернется назад с большим количеством наличных: она хорошо зарабатывала. И когда она зайдет, я ударю ее ножом…

Елена ищет, ищет тот кадр. Где же он? Она ждала в темной комнате. Она стояла прямо перед дверью, готовая вонзить нож в спину Луизы, где-нибудь между лопаткой и ребрами, прямо в сердце, — рассказывает Елена дальше.

Этот кадр такой отчетливый. Но что же случилось потом? Как долго она ждала?

— Итак, Луиза вернулась, и я вонзила в нее нож изо всей силы. Жестко. Я попала ей между ребрами, — говорит Елена, словно видит это перед собой: как нож заходит и выходит, стальное лезвие в человеческое тело, снова и снова. — Мне нужно было стать ею и взять ее деньги, именно поэтому я… так.

Елена замолкает. Она совсем запыхалась, потрясенная этим рассказом, словами, которые становятся образами по мере того, как исходят из ее уст. Теперь она все это вспомнила.

— Что же ты сделала после этого? — спокойно спрашивает ее Сперлинг.

Елена уже не теряет самообладания. Впервые с того рокового дня, как Эдмунд узнал ее в кафе на Кристиансё, она спокойна. Она — убийца. Она должна находиться в тюрьме. Она знает правду о том, что она сделала.

— Я спрятала труп. Я его хорошо спрятала.

— Где?

Елена ищет, ищет в лабиринтах своей памяти, в самой темной ее части. Ужасное зрелище: мертвое тело, кровь, очень много крови, очень много ударов ножа. Где же она спрятала труп?

Елена начинает плакать. Она не понимает, откуда у нее берутся слезы.

— Дело в том, — говорит полицейский, — что Луиза Андерсен умерла не таким образом, как ты это описываешь.

— Но, но… — Елена непонимающе смотрит на него.

— Ей не наносили ударов ножом. Ни единого. Ее до смерти избили, а впоследствии с нее сняли кожу.

— Да! — кричит Елена. — Теперь я вспоминаю. Именно так и было. Я избила ее и сделала так, как ты сказал. Я сняла с нее кожу.

Она чувствует, как ее начинает тошнить.

— Ты это сделала, чтобы ее было не узнать?

Елена не понимает его вопроса, но утвердительно кивает:

— Да.

— Чтобы ты могла выдавать себя за нее?

— Да.

Сперлинг качает головой.

— Елена, что ты сделала с трупом? После того, как ты сняла с нее кожу?

— Я знаю! Просто не могу вспомнить все полностью, у меня все это… как в тумане, но я вспомню. Я это вспомню, только дай мне немного времени, — просит Елена в отчаянии.

— Ты вот тут сидишь и умоляешь меня, чтобы я поверил, что это ты убила Луизу? — с неподдельным удивлением спрашивает полицейский.

— Это сделала я. Я убила Луизу, — заявляет Елена твердым голосом.

Но взгляд полицейского говорит о том, что он ей не верит.

41

Наконец-то в камере выключают свет и она остается одна. Без Йоахима. Он — единственное светлое пятно в ее жизни. А она его бросила. Теперь наступил один лишь мрак. Как и тогда. Мрак — ее друг. Никто не понимает, как человек себя чувствует, когда его единственным другом является мрак.

— Фру Сёдерберг? — слышится голос.

Откуда-то снаружи. Имя Сёдерберг. Она больше не хочет отзываться на это имя.

— Пришел ваш муж, он хочет вас видеть.

— Я хочу побыть одна. Я не хочу, чтобы меня больше беспокоили этим вечером, — говорит она, разозлившись. Потом кричит: — Убирайтесь!

Сначала никакой реакции. Слышатся звуки удаляющихся шагов. Наконец-то она осталась одна. Она больше никогда никого не увидит.

* * *

Елену ведут в комнату для свиданий с родственниками.

Сперлинг настоял на этом: он сказал, что если Елена не хочет встречаться с членами своей семьи, то он отправит ее на освидетельствование в закрытое психиатрическое отделение.

Этого она не хочет. Пусть ее осудят, как любого другого, и упекут в тюрьму до конца ее дней. Она утратила чувство времени. Не отличает утро от вечера. Она смотрит в окно и видит, как слабый свет, разделенный решеткой, падает полосками в камеру. Интересно, как долго уже длится ее предварительное заключение? Два-три раза ей предлагали еду, она точно не помнит. Ничего из принесенного она не съела.

В помещении беспорядочно расставлены маленькие прямоугольные столы и стулья со стальными ножками. На полу лежит светло-серый линолеум. Если б не было зарешеченных окон и двери с системой сигнализации, можно было бы подумать, что это аудитория в какой-нибудь средней школе.

— Присаживайтесь сюда, — приглашает женщина-полицейский.

Сразу же после этого открывается дверь и заходит Эдмунд. За ним стоит Каролина. Она осторожно улыбается Елене, почти любяще. Зачем Эдмунд привел ее сюда? Или, может быть, наоборот? Может, это Каролина управляет всем тем, что говорит и делает Эдмунд?

— Елена, мы вытащим тебя отсюда, — говорит Эдмунд.

Он усаживается на стул и кладет руки на стол.

— Тебе не нужно беспокоиться. Мы подали жалобу в суд по поводу твоего предварительного заключения. Адвокат говорит, что у полиции слишком слабая позиция.

— Адвокат?

Елена с недоумением смотрит на бледное лицо Эдмунда и снова поспешно опускает взгляд вниз. Ее тошнит, все время тошнит. Я родила детей от своего брата.

— Только спокойно. Это лучший адвокат в стране, она уже занимается этим делом. Она сейчас разговаривает с полицейскими и придет к тебе чуть позже. Это неслыханно: они допрашивали тебя без адвоката, и это больше не повторится. — Эдмунд говорит громко, он возмущен. — Это совершенно безнадежное дело. Нет никаких свидетелей, у полиции нет никаких улик, кроме того, что у тебя была ее сумка. И потом, в тот момент ты была не в себе, и они не имеют права наказывать тебя за то, что ты была больна. Самое худшее, что может быть, — это принудительное лечение, но адвокат считает, что это неприменимо в данном случае.

— Эдмунд, — спокойно говорит Елена, — я не психически больная. Я не была психически больной. Я все это помню, и это я убила Луизу. Я не буду пользоваться услугами адвоката. Я останусь в тюрьме. А теперь уходи.

— Елена, это неправильно, — говорит он торопливо и настойчиво. — Ты не в себе, ты находишься в состоянии шока. О тюрьме не может быть и речи. Подумай о детях: им тебя не хватает.

Его руки все так же лежат на столе, стоящем между ними. Совсем рядом с ней. Она вспоминает… Совершенно четко вспоминает один летний день. Теплый ветерок ласкает ее кожу, она лежит на спине в залитой солнцем траве. Это было ранним утром, роса еще не высохла, вокруг нее поднимается пар. Это воспоминание ее детства. Первое, что Елена может вспомнить. С чего это она сейчас об этом вспоминает?

Эдмунд встает, что-то говорит об адвокате и немного отступает. Дверь открывается и закрывается, Елена остается наедине со своими мыслями. Она глядит в окно. Еще не скоро стемнеет.

— Елена?

Она смотрит вверх. Как долго она здесь уже находится? Ее окликнула Каролина.

— У нас не слишком много времени до того, как вернется Эдмунд. Он сейчас разговаривает с адвокатом, — сообщает ей Каролина.

Она сидит выпрямив спину и обеими руками держит на коленях свою сумочку.

— Что ты хочешь?

— Я думаю, что знаю, как ты сейчас себя чувствуешь.

— Нет.

— Да, Елена, — настаивает пожилая женщина, сочувственно глядя на Елену. — Когда я была беременна, я забеременела от чудовища. От человека, убившего моего отца.

— Ты сделала это по своей воле.

— Ты тоже. Ты была очень влюблена в моего сына.

— Это не одно и то же.

— Да, — соглашается Каролина. — Это не одно и то же. Моим отцом был Уильям Хирш, учредитель фирмы. Твой отец повел себя так, словно это сделал он один. Мой сын, Эдмунд, занимает свое место на фирме по праву, а ваши дети являются счастливым символом примирения между двумя семьями. Все в порядке, Елена. Теперь все так, как и должно было быть, если не считать тебя.

Пораженная, Елена все так же сидит на стуле. Время летит, а она так и не знает, что ответить.

— Послушай меня, Елена… — Голос Каролины возвращает ее к действительности.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ты не должна была родиться. Тогда все было бы в порядке. Эдмунд — первородный наследник. Это причитается нам, семье Хирш. Это наше, ты понимаешь?

— И что же теперь? — шепчет Елена, не выходя из ступора.

Сейчас взгляд Каролины кажется Елене почти любящим.

— Есть то, что только ты можешь сделать, — тихим голосом уверяет Каролина и оглядывается в сторону двери.

Она наклоняется над столом и кладет руку на замочек сумочки.

— Елена, я сама была в том состоянии, в каком сейчас находишься ты, — шепчет она. — Я сама была в страшной растерянности и полагала, что решение проблемы заключается в том, чтобы я исчезла. Считала, что исчезнуть должна была именно я.

Она раскрывает свою сумочку, быстро засовывает туда руку, потом достает ее и кладет на стол, сжимая что-то в кулаке.

— Елена, у меня тогда был друг, врач, он… Он вошел в мое положение точно так же, как я сейчас вхожу в твое.

Как ни странно, голос Каролины становится тихим. Наступает тишина. Ее выражение лица меняется, становится более напряженным, внимательным. Рука, сжатая в кулак, лежит на столе между ними. Кожа на руке у пожилой женщины морщинистая и тонкая. Каролина откашливается и продолжает:

— Он мне кое-что дал… Он понимал меня… Долгие годы я прятала это, в этом была моя уверенность. Мне придавало уверенность то, что это было при мне. Но я пришла к выводу, что то было неправильное решение. Проблема была не во мне. Именно об этом я догадалась, Елена. Ты меня понимаешь? Это решение было не для меня. Не я должна была им воспользоваться.

Каролина поворачивает руку и разжимает кулак. Елена пристально смотрит на маленькую бесцветную пилюлю на ее ладони. Каролина раскрывает ладонь, и пилюля падает на стол. Она поспешно отдергивает руку и закрывает сумочку.

— Он был врачом и знал, о чем идет речь, это точно. Никакой боли — он уверял меня в этом. Он был хорошим человеком, которому можно было доверить свою жизнь. Ты понимаешь, Елена?

Елена кивает и одновременно качает головой. Как загипнотизированная, смотрит на пилюлю, лежащую перед ней на столе. Она слышит, как Каролина подходит к двери, поворачивается.

— Тебе решать, — говорит в заключение Каролина. — Но именно сейчас у тебя есть шанс. Адвокат освободит тебя под залог, она — хороший специалист. Лучший адвокат в стране. Теперь, когда ты одна, принимай решение, что тебе делать.

Каролина нажимает на кнопку, и вскоре после этого дверь раскрывается. Елена видит, как ее ладонь скользит по краю стола, потом двигается по столу, к таблетке, и накрывает ее.

42

Полицейский неодобрительно смотрит из-за стойки на Йоахима.

— Елена Сёдерберг не хочет больше ни с кем видеться, — заявляет он.

— Но это важно, — настаивает Йоахим. — Мне нужно встретиться с ней.

— Вы ведь даже не член ее семьи, и я не вижу, чтобы ваша фамилия значилась в списке лиц, которые могут получить свидание с ней, — возражает полицейский.

— Но он же сам мне звонил и сказал, чтобы я сюда приехал, — возмущается Йоахим.

Как его зовут, Грегор… что-то вроде этого. Этот следователь по делу об убийстве.

— Вы должны знать, кто он. Он же находится в Орхусе только из-за этого дела.

У полицейского никакой реакции. По его взгляду Йоахим понимает, что он привык держать людей на дистанции, что готов стоять здесь хоть три дня, чтобы не пропустить Йоахима.

— Я должен встретиться с Еленой, — повторяет Йоахим.

На этот раз он не может себе позволить повысить голос. С тех пор как он нашел труп, у него были жуткие дни. Было трудно избавиться от вида этой обезображенной женщины, который стоял перед его глазами. Когда он наконец смог заснуть, у него начались кошмары: мертвое тело являлось к нему во сне.

Когда он бодрствовал, его допрашивали в полиции. Он снова и снова рассказывал об одном и том же. Картонная подставка под бокалы с рекламой «Кампари» с телефонным номером, Горм, две встречи с проститутками, сауна, камера пыток в подвале, полная всяких железяк и пятен крови… И вот теперь она. Но нет, опять начинать сначала: с «Кампари»? Вы уверены, что встречались с ним именно в сауне? Откуда вы знаете Горма? Они задавали одни и те же вопросы тысячу раз. Он был уже близок к сумасшествию. В какой-то момент ему стало казаться, что он и сам является подозреваемым.

Когда его в конце концов отпустили, Йоахим узнал, что Елену арестовали. Из-за этого ему стало еще хуже.

Он лежал в своей маленькой квартире, а у него перед глазами все время находился труп, лежащий на дне той печи. И он испытывал к ней что-то вроде… печали. Да, печали. Он ее совершенно не знал, эту Луизу Андерсен. Но по мере того как он сидел в своей маленькой квартире, попивая дешевое винишко, он терял способность отличить одну Луизу Андерсен от другой. Елена и Луиза. Для него это была одна и та же женщина. Точно, как и женщина, которую он нашел мертвой, могла оказаться Еленой.

Может быть, поэтому он сейчас кричит? Поэтому он так настаивает на встрече с Еленой. Поскольку хочет быть уверенным, что она жива. Что его Елена все так же дышит, ее кожа и запах остались невредимы.

— Мне звонили утром, — говорит Йоахим, стараясь сохранять спокойствие. — Сперлинг или как его зовут. Он сказал, чтобы я сразу же пришел.

Он снова думает о Елене, представляет себе, как она сидит одна, несчастная, запуганная, как она обрадуется, когда увидит его. Он хочет помочь ей. Он знает, что она этого не делала. Он сейчас нужен ей.

Но полицейский за стойкой не поддается на уговоры. Он даже не смотрит на Йоахима: полностью поглощен монитором, стоящим перед ним. Дает понять, что разговор закончен, и старается игнорировать посетителя.

Йоахим по-прежнему стоит на месте. Внезапно он начинает орать. Вся его печаль, злость, страх и вина выливаются в этом вопле. Все вокруг испуганно смотрят на него. Охранник в форме, стоявший у двери, бежит к нему.

— Нет!!!

Охранник заламывает ему обе руки за спину, укладывает на пол. Но ему уже все безразлично, у него появился новый план. Он тоже должен сесть за решетку — это единственный шанс оказаться поближе к ней. Может быть, его камера будет рядом с той, где сидит она? Тогда они смогут разговаривать через стену, как это показывают в американских фильмах о тюрьмах.

— Отпустите его.

Йоахим поднимает голову. Властный мужчина с серыми усами… этот цвет говорит о серьезности. Это один из тех, кто допрашивал Йоахима в Копенгагене.

— Это я позвонил ему, чтобы он приехал, — говорит Сперлинг и кладет руку на плечо одного из полицейских.

* * *

Сперлинг идет поспешным шагом по коридору, Йоахим следует за ним. Они переходят из одного коридора в другой, проходят через несколько бронированных дверей, пока в конце концов не оказываются в месте ее заключения. Сперлинг поворачивается к нему.

— Сейчас я дам вам несколько минут побыть с ней наедине, окей? Но после этого я бы хотел снова поговорить с вами. Что-то в этом не так, и я надеюсь, что вы найдете к ней подход, чтобы заставить ее говорить.

Йоахим кивает. Он видит, как открывается дверь. Его нетерпение возрастает. Наконец-то. Эта утрата, которая разбила его сердце… Наконец-то он ее увидит снова. Дверь уже открылась. Он заходит и тут же останавливается как вкопанный.

Елена лежит на полу. Ее лицо повернуто вниз, длинные светлые волосы спадают на пол по обе стороны шеи, пряча лицо под собой. Одна рука завернута за голову, другая согнута и лежит под ее телом, ноги поджаты, как у зародыша.

— Елена?

Он становится на колени, кладет руку ей на плечо, осторожно поворачивает, чтобы увидеть ее лицо. Оно бледное до холодности. Он приподнимает и кладет ее голову себе на колени. В ее поникшем, тяжелом теле нет признаков жизни.

— Елена… Помогите! — кричит он и слышит, как Сперлинг заходит в камеру.

— Что здесь происходит?

— Она не дышит! — вопит Йоахим надломленным голосом.

Он склоняется над ее лицом, приставляет ухо ко рту. Ничего: движения воздуха нет. Сперлинг спокоен. Он прикладывает два пальца к ее запястью, сидит какое-то время, пытаясь нащупать пульс. Потом быстро поднимается и выбегает в коридор, зовя на помощь.

Йоахим кладет безжизненное тело Елены на пол и становится на колени возле нее. Она не может умереть, не должна. Эта фраза звенит, повторяясь, в его мозгу. Он наклоняется к ней снова, припадает ко рту и пытается сделать ей искусственное дыхание. Потом выпрямляется, находит нужное место на ее грудной клетке, равномерно сильно нажимает пять раз (он считает), снова пытается вдохнуть в нее воздух, нажимает, вдыхает, нажимает, вдыхает. Безрезультатно. Тело так и лежит перед ним.

Его любимая сияющая Луиза. Елена. Луиза. Елена. Она не должна умереть. Та настоящая Луиза умерла, этого достаточно. Елена не должна умереть, не должна исчезнуть! Он вдыхает в нее воздух. Вдыхает всю жизнь, которая в нем есть, свою надежду, свою любовь…

Сзади его хватают сильные руки и оттаскивают в сторону, еще чьи-то руки тянутся над ним к Елене. Руки в белом халате, носилки. Йоахима отталкивают подальше.

Он кричит, сопротивляется. Во всем этом виноват он. Он нашел труп Луизы, и он же убил Елену. Это все его вина, он должен был отпустить Елену, оставить в покое.

Он видит, как вялое, безжизненное тело дергается неестественным образом вверх-вниз всякий раз, как они пропускают через него разряд тока. Ее кладут на носилки. Два санитара скорой помощи молча бегут мимо него с серьезными лицами. Носилки скрываются где-то в конце коридора. Йоахим опускается на пол, ноги его уже не держат. Елены больше нет.

43

Йоахиму не разрешают ехать в машине скорой помощи. Дверца захлопывается, а сирена еще долго звучит в его ушах даже после того, как скорая уехала.

Он снова в такси, держится за ручку дверцы на протяжении всей поездки в госпиталь, а приехав, нетерпеливо протягивает таксисту карту «Виза» для оплаты.

Выйдя из такси, он бросается к главному входу и останавливается перед первым же попавшимся ему на глаза человеком в белом халате. Где приемное отделение скорой помощи? Как это называется, травмпункт?

Медсестра пытается успокоить Йоахима, кладет ему руку на плечо: она уже привыкла к тому, что сюда врываются мужья и жены, родители, братья и сестры — все те, кто может потерять своего близкого. Этот госпиталь является святилищем для тех, кто теряет близких.

Если человеку повезло, думает Йоахим, забегая в лифт и изо всех сил давя на кнопку, он не теряет здесь ничего существенного. Аппендикс, опухоль. Так же должно быть и с Еленой. Вероятно, у нее просто приостановилось сердцебиение, вероятно, задержка дыхания, но ненадолго. Ненадолго, шепчет он и снова давит на кнопку. Он понимает, что быстрее не будет, но ждать не в состоянии, опять давит еще и еще раз, пока створки дверей наконец не начинают сходиться. Йоахим смотрит на свои обкусанные ногти. Он снова вспоминает увиденное, к нему возвращаются ужасные сцены. Следы крови, пол в камере пыток.

— Подождите.

Чья-то нога просовывается между створками дверей, останавливая их ход. В отчаянии Йоахим бьет рукой в стену. И тут он видит, как в лифт входит мужчина с сероватой кожей, тяжелыми веками, красными глазами, похожий на человека, который не спал несколько ночей подряд. В помятой рубашке, застегнутой не на ту пуговицу. Если бы не реакция этого мужчины, когда тот посмотрел на него, Йоахим, вероятно, не узнал бы его. Это был Эдмунд.

— Заходите же, черт побери, а то двери никогда не закроются, — хрипит Йоахим и снова резко давит на кнопку.

Эдмунд не мог не приехать сюда. Никто не вправе запретить ему здесь находиться. Нравится это Йоахиму или не нравится, но Елена — его жена. Поэтому он сжимает кулаки, сдерживая себя, и смотрит на светящиеся цифры над дверью лифта, которые меняются по мере того, как кабина проезжает этаж за этажом вверх.

Наконец-то Йоахим выскакивает из лифта и бросается к стеклянной двери, стараясь не замечать шаги Эдмунда, идущего за ним. Дальше, впереди, возле операционной, видит полицейского. Они что, выставили пост?

— Что вам? — приветливо спрашивает его медсестра.

— Елена Сёдерберг! — почти кричит Йоахим. — Ее только что привезли.

У него за спиной откашливается Эдмунд, но не произносит ни слова. Медсестра поворачивается к своему компьютеру и выгибает брови, что-то там сосредоточенно вычитывая. Что они могли там написать за эти десять-двадцать минут? — недоумевает Йоахим.

— А вы ее муж? — спрашивает она Йоахима, даже не поднимая на него глаз.

Йоахим чувствует, как в нем что-то сжимается. В это время Эдмунд делает шаг вперед, отталкивает его.

— Я — Эдмунд Сёдерберг, муж Елены, — говорит он почти спокойным голосом.

Медсестра чуть отклоняется в сторону и встречается взглядом с Йоахимом.

— А вы кто?

— Это я ее обнаружил в таком состоянии, — отвечает Йоахим.

Ему хочется рассказать еще и о том, как он нашел Елену несколько лет тому назад, как увидел в переполненном кафе, как ловил ее взгляд, как полюбил ее.

Йоахим не знает, что ему делать. Он отказывается сесть возле Эдмунда и прислоняется к стене в двух метрах от него. Нужно ждать — долгие, мучительные, тяжелые минуты.

В конце концов дверь открывается и появляется врач. Щуплый мужчина с серьезным выражением лица, в зеленом халате и висящей на шее полумаске. Он представляется: главврач Расмусен. Пожимает руку Эдмунду и кивает Йоахиму, который так и стоит, прислонившись к стене.

— Елена выкарабкивается. Она сильная. Она будет жить.

К Йоахиму приходит облегчение, словно гора упала с плеч. Он опускает лицо на ладони и слушает рассказ доктора о том, как они ее откачивали после отравления, сколько адреналина они впрыснули ей в сердце и насколько редки бывают повреждения мозга после того, как человек переживает такое в течение нескольких минут. Врачи скорой помощи обнаружили у нее пульс еще в машине…

Йоахим больше его не слушает. Он сидит и пытается осознать то, что Елена будет жить.

— Я могу ее увидеть? — спрашивает Эдмунд.

— С ней еще работают медики. Мы должны взять кое-какие анализы. Но ее жизнь уже вне опасности. Пока что это самая важная информация, которую я могу сообщить.

— Что с ней произошло? — спрашивает хриплым голосом Йоахим.

Он замечает, как реагирует Эдмунд на звук его голоса. Он словно позабыл о присутствии здесь Йоахима. Доктор смотрит то на одного, то на другого и, немного поколебавшись, отвечает:

— Взятые у нее анализы крови еще изучаются, но, судя по всему, она приняла какой-то яд. Это видно по ее зрачкам. Может быть, это была передозировка парацетамола. Но об этом говорить еще преждевременно.

— Самоубийство? — поражается Йоахим.

— Я точно не знаю, — отрывисто отвечает врач.

— Но откуда она взяла яд, находясь в камере? — недоумевает Йоахим. — Кто ей дал?

Эдмунд оборачивается к нему с лицом, переполненным злостью, и рявкает:

— Чего ты вмешиваешься не в свое дело? Что ты вообще здесь делаешь?

Потом снова поворачивается к доктору:

— Простите. Когда у вас будет больше информации и когда я смогу увидеть свою жену?

— Полагаю, скоро. Ее состояние стабилизируется, и мы сделаем последние анализы. Подождите здесь, кто-нибудь выйдет и позовет вас.

Доктор пожимает Эдмунду руку, удостаивает коротким кивком Йоахима, и возвращается туда, откуда вышел.

Йоахим замечает, как его охватывает новое чувство — медленно, но неумолимо. Чувство, которое он сдерживал последнее время своими переживаниями о Елене. Но сейчас в нем пробуждается злость, и он больше не может ее сдерживать.

— Что все-таки произошло? Как у Елены появилась отрава, откуда она у нее? — почти хрипит Йоахим.

Эдмунд резко поворачивается к нему, они теперь стоят лицом к лицу. Эдмунд сохраняет спокойствие, и это только добавляет Йоахиму злости.

— Что ты сделал с Еленой? — наступает Йоахим, борясь с желанием наброситься на человека, стоящего перед ним, сделать то, что соперник делал сопернику со времен каменного века: размозжить голову.

— Это ты откопал труп Луизы! Если бы тебя не было, этого бы никогда не произошло. Почему ты не оставил Елену в покое?

Йоахим смотрит на высокого темноволосого мужчину. Слушает его спокойный, размеренный голос. Отступает на шаг, останавливается и ощущает тяжесть поражения. Эдмунд прав. Во всяком случае, в некотором роде.

Но теперь уже Йоахим не владеет собой, не может остановиться — и изо всех сил наносит Эдмунду удар в висок, почти беззвучно. Этот удар готовился давно, еще со драки с Гормом в Заячьем лесу, а может быть, еще и до этого, с того дня, когда Эдмунд ворвался в кафе и сломал их жизнь. Следующий удар, который сейчас настиг Эдмунда, готовился почти так же долго. С момента его посещения той сырой комнаты у Мисс Дейзи и до последних дней этой бесконечной боли и унижения.

— Остановись, — просит Эдмунд.

Но Йоахим не может остановиться, сейчас не может, и ничто не может его остановить.

Он молотит Эдмунда обеими руками, бьет изо всех сил по голове и лицу, по челюсти, слышит хруст его зубов.

Но тут удар наносит Эдмунд. Наконец-то Йоахим пробудил в нем зверя. Вот и хорошо, все в порядке, здесь все и решится.

Эдмунд бьет Йоахима в ухо. И вот уже ему слышится лишь гул, напоминающий сигнал телевизора после того, как заканчивается последняя передача, чтобы зритель не забыл его выключить, как это бывало раньше, перед тем как идти спать: оставалась пробная картинка и гудок. Йоахим пытается сосредоточиться на этой пробной картинке, но видит Эдмунда, кровь. Так и должно быть.

Он чувствует, как его кто-то резко хватает за предплечье и ставит на ноги.

— Что здесь происходит?! — кричит человек, держащий его за руку.

Какой-то врач, а может быть, тот Расмусен? Тишина. Йоахим смотрит на Эдмунда: у него из губы течет кровь.

— Займитесь им, — приказывает доктор одной из медсестер, кивая в сторону окровавленного Эдмунда.

Подходят двое санитаров, высокие сильные мужчины, готовые схватить его.

— Совсем с катушек съехали? — Невозможно не заметить озлобленности в голосе медика. — Это клиника. В двадцати метрах отсюда лежат дети, умирающие от рака.

Эти слова так и остаются висеть в воздухе. Йоахим опускает глаза вниз, тянется долгая минута позора.

— Елена очнулась, — сообщает врач, когда все уже немного отдышались. — Она хочет поговорить с вами.

И он кивает в сторону Йоахима.

— Но я — ее муж.

— Да. Но она ясно сказала, чего хочет.

Доктор подходит к двери и держит ее открытой.

44

Такое впечатление, что он пришел с войны. Это была первая мысль Елены, когда она увидела в дверях Йоахима. Кровь на одежде и немного на лице. Его волосы никогда не были такими засаленными и растрепанными. Неужели это Йоахим? Она смотрит, как он осторожно проходит вперед, становится у кровати и проводит рукой по одеялу. Почти прикосновение, от которого становится так приятно.

— Ты начал писать? — шепотом спрашивает она.

Он улыбается. Вот теперь она его узнает. Его улыбку.

— Ты жива, — говорит он и опускается на стул у кровати.

— Я хотела, чтобы ты меня больше никогда не увидел.

— Не говори так, — шепчет Йоахим.

— Жаль, что я не умерла.

Йоахим встает, бросается к ней, обнимает ладонями ее лицо и целует ее. От этого поцелуя на глазах выступают слезы. Он снова садится. Воцарившееся молчание заполняется всевозможными звуками госпиталя от аппаратуры, поддерживающей жизнь пациентов. Интересно, многие ли из них хотели бы бежать отсюда, как и она?

— Ты продал пережитое нами.

Она и сама не знает, почему сейчас об этом думает, но она об этом думает и чувствует, как появляются слезы. Только это в ее жизни было чистым и прекрасным.

— Что?

— Эдмунд показывал мне договор…

Йоахим перебивает ее.

— Постой. Это не так, — говорит он и начинает рассказывать о своих злоключениях, пододвигаясь к ней все ближе и ближе.

Он говорит настолько сбивчиво, что трудно уследить за нитью его повествования о том, как он нашел Луизу, о несчастных проститутках, которых забивают до полусмерти или даже до смерти, о подвале, о том, зачем ему понадобились деньги, о крюке в стене и ржавчине в сумке, о печи, о Луизе.

— А зачем? — спрашивает его Елена.

— Что «зачем»?

— Зачем ты все это делал?

— Потому что я тебя люблю.

Он отвечает так, словно это является самым очевидным фактом в мире, а она спросила его, сколько будет два плюс два.

— И я знаю, что ты ее не убивала, — заявляет Йоахим. — Ты ведь и мухи не обидишь. А вот зачем ты себя оговорила?

Он смотрит на нее в ожидании ответа.

Она долго ничего не отвечает. Но он ждет.

А может быть, единственно правильным было бы рассказать правду, какой бы отвратительной она ни была? Елена делает глубокий вдох, прежде чем приступает к рассказу.

Сначала слова выходят медленно и вымученно, и время от времени она замолкает. Но потом речь начинает литься свободно, и Елена повествует обо всех чувствах, которые испытывала, об этой ужасной правде, об Эдмунде и Каролине, о детях. О кровосмешении, об омерзительных тайнах семьи Сёдерберг.

Чем ближе к развязке повествования, тем чаще она останавливается. И вот, рассказав обо всем, она замолкает. Сейчас, когда он все это знает, когда он слышит, что женщина, которую он знал и которой верил, — убийца, всему наступит конец.

И все-таки она рассказывает все, как было. Что она помнит Луизу и что она ее убила. Что она еще не может вспомнить все подробности, но это всего лишь вопрос времени.

— Память начинает возвращаться ко мне. Мало-помалу, медленно, но я вспомню, я в этом уверена, — тихо говорит Елена.

Йоахим внимательно смотрит на нее. Пока она рассказывала, его рука пробралась к ней под одеяло, и он теперь держит ее за руку.

Елена запуталась. Почему он не отпускает ее руку? Почему не забирает свою обратно? Почему он не испытывает чувства отвращения, презрения, а задумчиво смотрит на нее? Никакой злости, а только задумчивость. Он качает головой.

— Более двадцати пяти лет я выдумывал истории, я жил выдумыванием этих историй… Никакая выдуманная история не может превзойти ту ложь и недомолвки, которые бывают в реальных семьях. Никакая.

Елена смотрит на Йоахима, совершенно сбитая с толку. Он замолкает, у него потемневшие глаза, он сжимает ее руку.

— Но ты не убийца. Ты не убивала Луизу Андерсен.

Елена пытается высвободить руку.

— Йоахим, я понимаю, что все это звучит ошеломляюще, но Луиза убита, и это сделала я. Я не та, которой ты верил. Ты никогда меня не знал достаточно хорошо. Никто из нас не знал меня, все это было неправдой.

— Единственное, что не было ложью, это ты и я, — возражает Йоахим. — Мы с тобой единственное, что истинно в этой истории. Я знаю тебя и знаю, что ты никого не убивала. Ты просто не могла этого сделать: ты самый добрый человек, которого я знаю. Ты чувствуешь чужую боль, даже боль пауков. Когда ты их видишь, ты пытаешься раздавить их и стараешься убедить саму себя, что это всего лишь паук и что все так поступают. Но ты не можешь. Ты берешь стакан и несешь его нежно и осторожно до самого окна. И даже открыв окно, ты не выбрасываешь паука, а аккуратно кладешь на внешнюю сторону подоконника и не отводишь взгляда, пока не убедишься, что он там удержался. И лишь тогда закрываешь окно. Ты не убийца, Елена. Я знаю тебя и уверен в этом.

— Нет, — не соглашается она.

— Что «нет»?

— Персонал… Все, работающие на фирме.

— И что с ними?

— Они ненавидят меня. Елена Сёдерберг — отвратительная стерва, которую все боятся. Я не та, кем ты меня считаешь.

Йоахим улыбается.

— У людей так же, как и у цветов…

Она больше не в состоянии разговаривать, ей хочется спать, она хочет заткнуть себе уши.

— Выслушай меня, Елена, — настаивает он, хватая ее за руки и заставляя слушать себя. — Человек должен найти такое место, где он мог бы пустить корни, и он должен жить с теми людьми, которые лучше всего к нему относятся, — шепчет он ей в самое ухо.

— Нет. — Она уже плачет.

— Да, — не сдается Йоахим, мягко повторяя, словно это его новый вариант «Отче наш». — Человек должен найти такое место, где он мог бы пустить корни, и он должен находиться с теми людьми, которые лучше всего к нему относятся.

Елена чувствует прикосновение его руки, слышит его слова. Такое впечатление, будто он и сам был подлецом до того, как встретил ее.

— Сами по себе мы ничто, и лишь встречаясь с другими людьми, мы начинаем что-то собой представлять, — убеждает ее Йоахим, утверждая, что такое происходит во всех жизненных процессах.

И он пускается в пространные объяснения, что сам по себе глицерин вреден не более чем спирт, используемый даже для приготовления пищи, но если его соединить с азотной кислотой, то он превращается в динамит. Он рассказывает и при этом произносит «бах!», словно она не понимает, что такое динамит.

Она улыбается. Это первая улыбка за тысячу лет — она уже забыла, как при улыбке двигаются мышцы. Она плачет, не знает почему, но плачет все сильнее и не может остановиться.

Йоахим тоже остановиться не может: он продолжает говорить в своей извечной убежденности, что в состоянии «уболтать» кого угодно.

Но она же помнит Луизу. Помнит, как она разозлилась из-за пропавших денег.

— И все-таки есть то, чего ты не знаешь.

— Нет, есть то, чего не знаешь ты, — стоит на своем Йоахим. — Это я нашел тело Луизы. И фактически это моя вина, что ты попала в тюрьму: я шел по следу, который, по мнению полиции, ведет к тебе. Но я нашел и еще кое-что. Я много чего еще нашел в этой истории. Луиза была частью той среды… ужасной, жестокой среды. И я уверен, что именно кто-то из этой среды убил ее. И это была не ты, Елена. Ты слышишь меня?

Елена слушает. Старается понять, о чем он говорит.

— Но я же помню, — говорит она, сомневаясь.

— Ты помнишь, что ты ее убила или что ты с ней общалась? Это же совершенно разные вещи, не так ли?

Елена медленно кивает. Закрывает глаза и пытается вернуть воспоминания, но у нее ничего не получается: до сих пор они приходили сами, как порыв ветра. Она помнит Луизу, она знала Луизу. А вот убивала ли она ее? Полиция утверждает, что с Луизы содрали кожу. Это свидетельство того, что кто-то хотел скрыть ее личность, убрать все, что могло бы помочь в ее опознании. Кто же еще кроме Елены был заинтересован в этом?

— Это именно я взяла ее сумку и документы.

— Елена, ты ни с кого не сдирала кожу. Это же смехотворно, — не соглашается Йоахим.

Она смотрит на него и что-то замечает: может быть, надежду? Но в душе пусто. Эдмунд. Каролина. Ее собственный отец. Все это настолько грязно, что очистить уже невозможно.

Йоахим слегка встряхивает ее.

— Послушай меня, Елена. Ты не убийца Луизы.

— Но… — шепчет Елена в отчаянии. — Есть еще много другого. Все это так запутано. Мои дети… Мой отец был чудовищем, я не должна была родиться.

Произнося последнее слово, она расплакалась.

— Ты в этом ничего не решаешь. Тебя оболгали, ты была лишь пешкой в игре больных людей.

Он выпрямляется, чуть отдаляется от нее и внимательно смотрит ей в лицо.

— Ты самый замечательный человек, какого я когда-либо встречал. Ничто из того, что ты мне рассказала, не изменит моего мнения. Твоя семья… твой муж, его мать — они специально это тебе подстроили. Но все не так, и в этом нет твоей вины. Ты понимаешь? Это не ты.

Йоахим замолкает и снова выглядит задумчивым.

— Ты получила их версию случившегося. Это их рассказ. Но кто тебе сказал, что он правдивый?

— А зачем бы им было придумывать такую ужасную историю? Люди лгут, чтобы приукрасить правду, а не для того, чтобы сделать хуже самим себе.

Йоахим только пожимает плечами.

— Даже сейчас мы ничего не знаем. Мы видели какие-нибудь доказательства?

— Йоахим…

— Нет! — говорит он. — Теперь у тебя есть право распоряжаться своей судьбой. Ты решила вернуться…

— У меня же дети.

Она помнит, что они у нее есть, что она их любит. Но сможет ли она еще когда-нибудь их увидеть? Именно поэтому для нее тогда самым лучшим было исчезнуть. Чтобы пощадить их? Всякий может пережить потерю родственника, даже двух. Но нельзя пережить кровосмешение, во всяком случае, в эмоциональном плане, думает она. Ее мысли прерывает Йоахим, гладя ее по лицу.

— Мы можем заключить договор?

— Что?

— Умереть всегда можно, так ведь?

— Что ты имеешь в виду?

— Сейчас мы должны все выяснить. Всю правду, не полуправду, не догадки. А потом ты в любой момент сможешь принять решение умереть, — уговаривает он.

Она понимает, к чему он клонит. К тому, что ее не интересует. Дать ей надежду, заставить думать позитивно.

— Когда мы разберем доказательства…

Елена смотрит на Йоахима. Он замолкает. Сидит и внимательно разглядывает свои ногти, как будто только сейчас заметил, какие они у него грязные.

— Доказательства, — тихо повторяет он.

45

Ранним утром Йоахим выходит на улицу. Через день после того, как Елена попыталась лишить себя жизни. Через день после того, как жизнь снова приобрела для него смысл.

Он стоит один на парковке перед гостиницей «Блихер». Блихер. Местный оракул — в каждом крае есть своя историческая знаменитость. Блихер, между прочим, был автором первого в мире произведения криминального жанра и участвовал в установлении демократии в Дании. Йоахим вспоминает две свои робкие попытки познакомиться в детстве с «Пастором из Вейльбю»[18]. Но тогда ему не хватило терпения: он не осилил и четырех строчек, как придумал пять идей того, что сам должен написать. Лишь когда жил на Кристиансё, он заставил себя прочитать книгу до конца. «Это старая история, — рассказывал он Елене ночью лежа на кровати. — Еще тысяча восемьсот двадцать девятого года».

Елену выписали из госпиталя, и полицейский из Копенгагена, Грегерс Сперлинг, согласился выпустить ее под залог.

Эдмунд, присутствовавший в это время в суде, полагал, что деньги, выложенные семьей Сёдерберг в качестве залога, дают ему право забрать Елену к себе назад.

Но Йоахим прошел за ней по коридору суда, обнял за плечи и вывел через черный ход, чтобы избежать встречи с прессой. И он почувствовал… наконец-то он одержал победу в этой давней борьбе за свою женщину. Печальные глаза Эдмунда, его грустное состояние духа — все это говорило Йоахиму, что он победил. По крайней мере, на данном этапе.

«Пойдем», — шепчет Йоахим самому себе. Видит, как его дыхание смешивается с прохладным утренним воздухом, когда он садится во взятый напрокат автомобиль. Это еще не закончилось, еще ничего не закончилось — он понимает. Пока что они лишь выиграли немного времени. Как и пастор из криминального рассказа Блихера, которого обвиняли в убийстве: он утверждал, что это кто-то другой, что это рука дьявола, но никто ему не верил. И сейчас никто не верит в то, что Елена невиновна.

«Почему я должна слушать рассказ об этой старой книге?» — спросила его Елена в ту ночь. Она была очень утомлена и хотела спать. «Ты должна послушать об этой первой в мире криминальной новелле, потому что в его повествовании есть правда, — он чувствовал себя при этом старым школьным учителем. — Здесь та мораль, то назидание, которое Блихер хотел оставить нам. То, что нам кажется, не всегда истина. Бывает — истина в другом. Будь внимательна, чтобы не дать себя обмануть историями, которые рассказывают другие люди». Зачастую нельзя верить прежде всего рассказчику.

* * *

Двигатель взятого напрокат автомобиля работает почти беззвучно, и Йоахим мчится на всех парах. Чувствует, что это необходимо: он должен выехать на скоростное шоссе — в противном случае он боится, что раскается и поедет назад. Назад к Елене. Он все еще помнит ночь, которую они провели вместе, запах ее тела остался у него на щетине. Но они поступают правильно, Йоахим убежден. Он выяснит всю правду о ее отце и докопается до всех подробностей убийства Луизы Андерсен, снимет подозрение с Елены и наведет порядок в том хаосе, который сам же устроил.

Но с чего начать? Что ему известно? Да ничего, абсолютно ничего. Расстроенный, он кладет ладонь на руль и попадает на кнопку сигнала. Автомобиль, едущий перед ним, испуганно дергается и сдвигается в сторону. Йоахим поспешно обгоняет его и, извиняясь, машет рукой.

Грегерс Сперлинг, следователь, ведущий это дело, все еще не убежден в том, что Елена невиновна. Йоахиму было непросто уговорить его взять на анализ кровь, которая осталась у него под ногтями. Засохшая кровь из подвала пыток. Йоахим рассказал об этом, о рандеву с этими ужасными людьми, о несчастных девушках. Но он понятия не имеет, где находится этот подвал. Он мог сказать лишь то, что у Стеллы, одной из проституток, был номер, по которому он договаривался о встрече в сауне бассейна «Фредериксберг», — все то, что он уже рассказывал тысячу раз. Сперлинг отнесся к этому, мягко говоря, недоверчиво. Но если в этой истории не было ничего такого, аргументировал Йоахим, то как же тогда он смог найти труп Луизы? Сперлинг только улыбнулся Йоахиму, пожал плечами и ответил, что наиболее логичным представляется то, что Елена рассказала ему об этом месте.

«Пастор из Вейльбю»… Эта новелла не выходила из головы у Йоахима, пока он ехал к мосту. Не верь рассказам других людей. Грегерс не верит словам Йоахима, а Йоахим не верит в историю Елены и ее семьи.

— Последнюю точку поставлю я, — бормочет сам себе под нос Йоахим. — Это привилегия автора. Но с чего же начать?

Может быть, ему все-таки начать с начала и снова проведать Стеллу? Его мысли прерывает звонок, который застает его на середине моста:

— Это Йоахим? — Голос Сперлинга звучит несколько устало.

— У вас уже есть результаты анализа крови? — задает вопрос Йоахим затаив дыхание.

— Гм, можно сказать, что да. Только никакая это не кровь у вас под ногтями, а краска, — сухо сообщает Сперлинг.

— Краска? — непонимающе переспрашивает Йоахим.

— Химики проанализировали вещество, взятое у вас из-под ногтей, Йоахим, и оказалось, что это не кровь. Я знаю, что у вас были свои соображения, но это не то, с чем можно двигаться дальше.

Йоахим сигналит и съезжает в карман безопасности, не выключая двигатель автомобиля. Это не имеет значения. У него перед глазами снова предстает подвал для пыток, засохшие пятна, разбрызганные по полу, которые он царапал.

— Нельзя ли сделать повторные анализы? Может быть, там была только примесь краски? Это должна быть кровь. Я не могу понять, зачем там было разбрызгивать краску.

Сперлинг вздыхает.

— Наши специалисты знают свое дело. Это краска, это… — Сперлинг замолкает, а Йоахим слышит шуршание листов бумаги, — кар-мин-но-красная краска на основе кост-но-го клея, — специально читает по слогам полицейский. — У меня сейчас перед глазами лежит отчет, и сомневаться тут не в чем. Это всего лишь краска, и она ни с чем не смешана. А совсем не кровь.

У Йоахима опускаются руки. Невозможно передать его разочарование. Неужели же он ошибался? Значит, больше ничего нет, никакой зацепки. Ему хочется задать еще вопрос, упросить их сделать повторные анализы. Но это ничего не даст. Нет сомнений в том, что они правы. Если они говорят, что это не кровь, значит, это не кровь.

— А как насчет этой Стеллы? Вы пытались разыскать ее?

— Да, пытались, но безуспешно.

— Безуспешно? Есть место, где находится подвал пыток, в котором убивают женщин.

— Это куда вас привозили и откуда увозили с мешком на голове?

— Может быть, там, на подземной парковке, есть камеры видеонаблюдения, — повышает голос Йоахим. — Найдите автомобиль, найдите владельца! Я, что ли, об этом должен думать?

— Йоахим, — снисходительно говорит Сперлинг, — я же вам не рассказываю, что писать в ваших книгах. Вот и вы не указывайте мне, что делать.

— Это я нашел труп. Что бы вы делали без меня?

— Без вас мы не открыли бы дело против Елены, которое сейчас ведем. Но мы нашли кое-что другое. На месте преступления. Я не должен был бы говорить этого… но… вы так действуете… Как это называется на добром старом ютландском диалекте?

— Что? А вы не можете это сказать на датском?

— Вы слишком далеко зашли, Йоахим. Нам известно немало случаев, когда люди начинают самостоятельно вести расследование, но из этого никогда ничего хорошего не выходит. Сейчас так называемое время сделай-все-сам, но следствие оставьте все-таки нам.

— Я вас снова спрашиваю: кто нашел Луизу? — грубо повторяет Йоахим.

Никакого ответа… Может быть, Сперлинг прикуривает трубку? Напыщенный дурак.

— Вы упомянули, что что-то нашли.

— Мы нашли там еще кое-какие волосы. Анализ ДНК говорит, что это волосы госпожи Сёдерберг.

— Это еще ничего не доказывает, — отпирается Йоахим.

Некоторое время они оба сидят молча. Сперлинг у себя в кабинете, а Йоахим в своей машине. Слышны звуки, как Сперлинг выбивает трубку о пепельницу.

Потом Йоахим выключает двигатель. Он так и сидит в этом кармане безопасности, смотрит на море и чувствует, что он сейчас что-то утратил. Утратил шанс доказать, что Елена невиновна. А вместо этого получил карминно-красную краску на основе костного клея.

46

Смерть все еще не выходит из ее тела, преследует ее словно тень в аллеях, ведущих к ее дому. Все то, за что боролся отец: богатство и власть. Она смотрит на белый дворец. Там внутри и находится истина. Она это знает, и сейчас пришло время ее найти. Она смотрит на фонтан с изящно высеченными дельфинами, подтверждение того, что ее отец — покоритель океанов. Солнечный свет освещает белую стену, на кустах роз распустились красные, белые, оранжевые и розовые цветки. Великолепное, роскошное зрелище. Елена вдыхает приятный аромат, заполняя им легкие. Этот запах всегда будет ассоциироваться у нее с этим домом. Тошнотворный, нездоровый, скрытный.

* * *

Елена ненадолго останавливается в пустом холле. Она слышит, как снизу, из одной из комнат, доносятся голоса. Это голос Каролины. Она должна поговорить с ней. Поговорить с глазу на глаз и добиться ответа. Кто был свидетелем смерти Уильяма Хирша? Она хочет это выяснить. Она хочет заставить Каролину рассказать обо всем этом снова и при этом видеть ее, смотреть ей в глаза.

Сегодня рабочий день. Дети должны быть в школе. Дети… А что она им скажет, когда придет время? Нет, сейчас она будет делать то, что пообещала Йоахиму. Сначала доберется до истины. И ничего другого.

Елена идет на звук голоса Каролины, вниз, в комнату, выходящую на террасу. Где стоят три зеленых дивана и есть широкие стеклянные двери в сад. Это любимая комната Елены: когда-то она думала, что все время будет здесь жить. В те немногие дни, когда она ощущала, что с ней что-то не в порядке.

Подходя ближе, она слышит и голос Эдмунда. Они ругаются, доносятся отдельные слова: дети, деньги, убийство, таблетки. «Мы требуем лишь то, что по праву наше», — твердит Каролина и продолжает упрекать Эдмунда за то, что он притащил Елену обратно. Неужели он не понимает, что это значит накликать на себя беду? Почему он не оставил ее там, в другом конце Дании?

Елену охватывает сочувствие, когда она слышит гневный и в то же время неуверенный голос Эдмунда. Она собирается с духом и толкает дверь ногой. Эдмунд и Каролина ошеломленно смотрят на нее.

— Где дети? — спрашивает она сквозь зубы.

Эдмунд делает шаг вперед по направлению к ней. В нем чувствуется какая-то решительность, которая ее пугает. Он такой же, как всегда, на него почти не подействовало происходящее.

— Где дети?

— Они в Лондоне, — невозмутимо отвечает Эдмунд.

— В Лондоне? — непонимающе переспрашивает Елена.

— Мы решили, что будет лучше, если они уедут: они были очень расстроены. Нас осаждала пресса, и они все время спрашивали, где ты. Мы хотели уберечь их от того, чтобы их друзья им что-нибудь сказали в школе.

— Мы решили? — Елена смотрит на Каролину.

Перед ней бабушка ее детей. И все-таки она не может согласиться с тем, что эта пожилая дама считает себя вправе принимать решения в отношении ее детей. Ее собственных детей.

— Но Лондон… А почему в Лондон? И потом… — Елена ошеломленно смотрит то на Эдмунда, то на Каролину. — С кем они там?

— Они с Катинкой, — успокаивающе отвечает Эдмунд.

— С Катинкой? — переспрашивает Елена и лихорадочно роется в памяти: говорит ли ей что-нибудь это имя?

— Да, с Катинкой. Ты ее знаешь, она учит Софию верховой езде, — напоминает Эдмунд.

Елена напряженно вспоминает эту неприветливую молодую учительницу верховой езды, которая даже не хотела с ней здороваться. И вспоминает, как совсем по-другому выглядела эта девушка, когда Елена тайком смотрела на нее из окна. Дети будут с ней в полной безопасности, в этом нет никакого сомнения.

— Она уже бывала с ними в Лондоне раньше на соревнованиях по конному спорту. Она уже несколько лет с ними, и дети любят ее. Они с пользой проведут время, и это хорошо, что они побудут вдали отсюда, пока здесь все не уладится, — оправдывается Эдмунд.

Елена вздыхает. Он прав. Она чувствует, как напряжение в ней постепенно спадает. Один вопрос решен. Дети в хороших руках. Но это не основание, чтобы не сделать то, ради чего она сюда шла. Елена переводит взгляд на Каролину.

— Ты сказала, что мой отец виновен в гибели Уильяма.

— Да, друг мой. Я это говорила, — подтверждает Каролина, кивая головой.

Об этом Елена уже знала. В этом Каролина не лжет.

— Мы должны найти его останки. — Голос Елены спокоен. — Я больше не хочу жить во лжи. Поступки моего отца не должны быть скрыты.

Каролина недоверчиво смотрит на Елену. Она открывает рот, но так и оставляет висеть в воздухе нижнюю челюсть, не произнося ни слова. Но это длится недолго: вскоре Каролина снова берет себя в руки.

— В этом нет необходимости.

— Нет необходимости? Как может не быть необходимости в справедливости?

Каролина смотрит на Эдмунда, качает головой.

— Если ты начнешь рыться в этом старом деле, ты этим только принесешь вред фирме, разве ты не понимаешь? История о том, что благосостояние фирмы зиждется на сотрудничестве с нацистами, а директор фирмы выдал им еврея-соучредителя ради облегчения взаимодействия с ними… Это совсем не то, что благожелательно воспринимается на бирже, — убеждает ее Эдмунд.

Елена снова узнает в нем настоящего бизнесмена.

— Ты говорила, что тело Уильяма было брошено в какое-то озеро и что при этом был свидетель, — по-прежнему настаивает Елена, пристально глядя на пожилую даму. — Кто был там?

На некоторое время взгляд Каролины потускнел. Неужели она испугалась?

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь. Я никогда ничего не говорила ни о каком озере или свидетеле.

Елена хмурит брови: память все время остается ее слабой стороной. Она снова пытается вспомнить тот разговор. Каролина сказала, что был свидетель. Она говорила, что тело Уильяма бросили в одно из озер. Ну да, Елена в этом уверена. К тому же она помнит, каким торжествующим тоном это произносилось. Тогда она окончательно убедила Елену, что Аксель был действительно убийцей. Почему же она сейчас это отрицает?

— Я все равно это выясню, но ты можешь мне просто сказать, кто был свидетелем, — требует Елена.

Каролина захвачена врасплох словами Елены. Она пытается скрыть это, но все очевидно.

— Ты понимаешь, что я не оставлю этого просто так? Ты можешь рассказать мне, кто был свидетелем.

— Зачем тебе нужно все испортить? — спрашивает Эдмунд.

Его голос доносится откуда-то издали. Он сел за письменный стол, за которым сидел в то утро, когда она ему отдалась.

— Почему ты не хочешь оставить это в прошлом? — следует его очередной вопрос.

— Как бы я могла это сделать? — вопросом на вопрос отвечает Елена. — Подумай о детях. О…

— София и Кристиан являются наследниками обоих родов, — прерывает ее Эдмунд. — Если только ты оставишь это все в прошлом и вернешься в дом, мы спокойно сможем жить и дальше. Все снова может наладиться.

Елена остолбенело смотрит на него. Он что, и правда так думает? Он верит в то, что сейчас говорит? Как он вообще может верить, что она сумеет продолжать жить вместе с ним?

Бедный, бедный Эдмунд! Каролина испортила его. Она принесла в жертву мести собственного сына. Как это бесчеловечно. Елена даже не знает, что ей сказать.

Она поворачивается и выходит из комнаты. В холле, в шкафчике, она находит ключи от своего автомобиля и выходит из дома. Есть только один путь, только одна возможность двигаться вперед. Найти труп в озере. Свидетеля. Добраться до правды.

47

Йоахим осматривается в магазине красок. Все здесь ему кажется непривычным и в то же время хорошо знакомым. Все напоминает о его бывшей жене Эллен. Это ее вселенная, ее дом: искусство, Копенгаген, элитарность. Он вспоминает, как несколько раз приходил к ней в Академию изящных искусств. Там пахло точно так же, как здесь: терпентином, краской, клеем.

Йоахим с нетерпением ждет, пока единственный продавец закончит обслуживать предыдущего покупателя. В одной руке у клиента тонкая кисточка, и при этом он жестикулирует обеими руками. Карминно-красная краска на основе костного клея. Йоахим выгуглил эти слова. Это не та краска, которой красят стены домов: ее используют художники.

Наконец-то продавец вырывается на свободу от своего клиента и поворачивает упитанное лицо к Йоахиму, поправляя при этом идеально выутюженную рубашку. Йоахим даже не задумывается над тем, как выглядит он сам.

— Чем я могу быть вам полезен?

— Карминно-красная краска на основе костного клея, — заученно говорит Йоахим, при этом слова плавно вытекают из его уст.

— Вам она нужна срочно?

— Нет-нет, мне она не нужна. Я просто хочу узнать о ней побольше. Вы можете мне рассказать, что это такое и для чего ее используют?

Продавец бегло окидывает Йоахима взглядом сверху донизу, но не высказывает при этом своего мнения о его внешнем виде и невежественности.

— Карминно-красный является особым оттенком красной краски и вырабатывается насекомыми — кокцидами, или иначе кошенилью. Название кармин происходит от кислоты, из которой изготавливается краска. Эти насекомые защищаются от своих врагов, выделяя кислоту. Ацтеки научились собирать ее и использовать в качестве красителя, — рассказывает образованный продавец и достает баночку с краской, ставит ее на стол. — Изначально эти насекомые были только в Южной Америке, где обитали на кактусах, но европейцы привезли в Европу и их, и способ приготовления краски.

Йоахим ободряюще кивает и вставляет при этом «ага» и «да», словно это ему необычайно интересно. Но ничто из того, что сообщает продавец, не делает Йоахима умнее. Зачем нужна была красная краска в подвале для пыток?

— Очень интересно. А костный клей?

— Краска на основе костного клея была создана еще в Средневековье, — продолжает лекцию продавец. — Ее производят из костей, костного мозга и хрящей животных: их вываривают до образования клея. Само собой разумеется, этот процесс достаточно сложный. В нем также применяется соляная кислота для удаления солей кальция. Состав вываривается до получения необходимой консистенции, а потом пропускается через фильтры.

Продавец приостанавливает речь и выжидающе смотрит. Йоахим все продолжает думать.

— Эти краски имеют широкое применение?

— Наоборот. Их вытесняют новые типы смесей, которые достигают той же консистенции без такого нагрева. Температура краски на основе костного клея должна быть шестьдесят градусов — ни холоднее и ни теплее. Лишь тогда ее можно использовать. Поддерживать такую температуру довольно непросто. Требуется определенная точность, краска такого рода более живая, чем другие. Да и потом, она небезопасна.

— Почему?

— Если она будет слишком горячей, может произойти самовозгорание. Такое часто случалось. Например, тряпки, которые используют художники, чтобы протирать кисти. Краска проливается на пол, потом художник напивается и заваливается спать. А тряпки лежат в комнате, на них через окно светит солнце — и они загораются.

— А кто из художников использует в наше время краску на основе костного клея?

Продавец напрягает извилины, раздумывая над этим вопросом.

— Ну-у-у… ммм… Я знаю, что Таль Р[19] использует такую краску, а больше я сейчас никого не припомню… Так навскидку не скажу… Я больше занимаюсь материалами, чем художниками, — отвечает он, как бы извиняясь. — Но, как мне кажется, интерес к этой краске постоянно растет, поскольку мне приходит все больше и больше заявок на нее, словно волна накатывает. — Продавец выжидающе смотрит на Йоахима: — Могу ли я быть еще чем-нибудь вам полезен?

— Нет, я вообще-то не художник, но большое вам спасибо за то, что уделили мне столько времени.

— Не стоит благодарности, — вежливо отвечает продавец и возвращается к прилавку, где его терпеливо ждет следующий клиент.

Те, кто посещают такой магазин, очевидно, знают, что для этого нужно располагать временем.

Йоахим снова осматривается, вдыхая резкий аромат химикалий. Эллен. У него перед глазами возникает образ его бывшей жены. Это человек, которого ему хотелось бы видеть меньше всего на свете. Бесконечное количество вернисажей, по которым она его таскала, показывая там нужных людей. Художники, продавцы картин, коллекционеры. Эллен знала все обо всех, в этом она была необычайно компетентна. Она это называла milieu[20].

Все то, от чего Йоахим старался убежать. Мир со множеством правил игры, для усвоения которых у него не хватало мозгов. А может быть, он был недостаточно талантлив для этого. Йоахим имел обыкновение избегать на приемах и вернисажах этого болезненного поверхностного обмена словесами — некоторые из них были острее бритвы — и напивался как можно быстрее.

И вот теперь ему предстоит вернуться на свою голгофу: если кто-то и может дать информацию, которая помогла бы ему продвинуться в расследовании, так это Эллен. Зачем нужна была в пыточном подвале карминно-красная краска на основе костного клея?

48

Елена ожидает, пока последний ученик не покинет школу дайвинга, прежде чем зайти туда. Там, внутри, она замечает Мартина: он собирается упаковывать свое снаряжение.

Она усаживается на мостике для пловцов и ощущает его шершавое нагретое солнцем дерево. Она смотрит на темную воду, закрывает глаза и принюхивается. Пресная вода. Насыщенный тысячелетний аромат, от которого ее легкие раздуваются все сильнее и сильнее и, кажется, вот-вот разорвут грудную клетку. Она медленно вдыхает снова и смотрит на Мартина, который ее еще не заметил. Она вовсе не уверена, что начинать нужно отсюда, но пока это единственное, что у нее есть.

Елена оборачивается. Она не знает, преследуют ли ее или нет, но надеется, что нет. Она потратила почти час, петляя по дорогам вокруг Силькеборга, чтобы убедиться, что за ней никто не едет. На некоторое время она остановилась возле большого озера с темной, почти черной, как нефть, поверхностью. У нее в ушах снова раздаются слова Каролины, когда она вдруг стала отрицать все то, что рассказывала об останках Уильяма, лежащих в озере. Истина находится на дне.

Мартин идет к ней и распрямляется, видя, что она приближается к нему.

— Здравствуйте, Мартин. — Елена останавливается прямо перед ним.

Она протягивает ему руку. Прежде чем пожать ее, Мартин тщательно вытирает свою руку о белые шорты.

— Вы меня помните? — спрашивает она, хотя ясно видит, что он ее узнает.

— Разумеется.

— Я приехала сюда, потому что мне снова нужна ваша помощь. — На этом Елена останавливается. С чего ей начать, что ему можно рассказать? — Этому сложно научиться?

Мартин ошарашенно смотрит на нее:

— Вы хотите освоить дайвинг?

— Это сложно?

— Не-а. У меня уже набрана группа, начинающая в следующем месяце, — сообщает он.

В следующем месяце, думает Елена. В следующем месяце она уже может оказаться в тюрьме пожизненно.

— Я надеюсь, что можно было бы что-нибудь сделать до этого? — спрашивает она и улыбается, сама не зная почему.

Но ей становится приятно: смех вписывается в ее настроение, воду, солнце, объединяет эти три понятия.

* * *

Наступает ощущение свободы. Елена довольно крепко держится за ручки на резиновой лодке. На ней костюм дайвера, словно на нее сшитый.

Она смотрит на Мартина, сидящего в другом конце. С одной стороны, взрослый человек, а в сущности совсем еще мальчик — люди такого склада никогда не устают от движения и экипировки. Она отмечает, с каким энтузиазмом он посвящает ее в азы дайвинга по меньшей мере два часа на мелководье. Как он объясняет принцип подачи воздуха и что нельзя задерживать дыхание, следует постоянно вдыхать и выдыхать, и тогда все будет в порядке. По его словам, если человек не собирается нырять на большую глубину, то достаточно пройти однодневный курс обучения. А вот если есть желание погружаться на десятки метров или совершать аварийное погружение, тогда нужно получить полноценное удостоверение.

Но прежде чем отправиться на лодке, она должна научиться удалять воду из своей маски прямо под водой. У Елены это получилось лишь с пятой попытки. Следует крепко сдавить двумя пальцами верхнюю часть маски и продуть носом воздух: таким образом вода вытесняется под водой. Чудеса какие-то, думает Елена.

— Вы не страдаете морской болезнью? — кричит Мартин.

— Не думаю! Все хорошо! — кричит она в ответ, гул мотора заглушает ее голос.

Капли пресной воды падают на ее лицо, губы, она впитывает их. Вкус времени.

— Мы могли бы понырять перед моим домом? — снова кричит она.

— Что? — Мартин сбавляет ход.

Елена откашливается. Она еще не рассказывала Мартину о причине своего неожиданного интереса к дайвингу.

— Я просто подумала… Может быть, мы могли бы понырять перед моим домом?

— Там глубоко.

— Но погружаться же можно?

Мартин внимательно смотрит на нее. Он кое о чем начинает догадываться. Естественно, он не знает, что Елена ищет тело отца Каролины, но уже понимает, что она не намеревается рассматривать щук, окуньков или водоросли.

— Мы остановимся по ту сторону мыса, примерно в сотне метров от восточного берега Юльсё. Это недалеко от вашего дома. Там глубина больше двадцати метров. Это район мертвых льдов, еще с ледникового периода, там плохая видимость, — рассказывает он, объясняя при этом, что такое мертвые льды.

Огромные куски льда, которые там когда-то таяли, действовали, как буровые установки, и создали то, что называют бездонной топью.

Подходящее место для того, чтобы спрятать труп, думает Елена.

Мартин выключает мотор и бросает якорь за борт. Елена видит, как якорная цепь все глубже и глубже уходит под воду. При этом небольшой всплеск воды звучит, как музыка. Музыка, которая влечет, буквально тянет за собой.

— А что мы ищем? — не глядя на нее, спрашивает Мартин, заправляя баллоны кислородом.

— Мое прошлое.

— Если бы вы рассказали мне чуть больше, возможно, я мог бы вам помочь. Я погружался во многих местах в этом озере.

Елена задумывается. Признаться ему, что ли? Но если бы он нашел труп, он бы об этом уже сообщил. Нет, сейчас нет оснований рассказывать ему об этом.

— Вы готовы?

— Да.

— Ни в коем случае не отдаляйтесь от меня более чем на метр. Договорились?

* * *

Давит в уши. Она показывает пальцем на них. Мартин понимающе кивает и жестами объясняет, как следует поступить: два пальца на нос и надавить. Она делает это, и они погружаются в темноту. Первые несколько минут Елена смотрит только на Мартина. Она слишком испугана, чтобы обратить внимание на что-то другое. Лишь когда Мартин улыбается и показывает вверх, она осмеливается оторвать взгляд от своего спасательного круга, от человека, который должен вытащить ее отсюда живой.

Она смотрит вверх. Там лучи солнца, заканчивающие свое воздушное путешествие на поверхности воды, вокруг лодки. Красота невероятная, как будто стоишь по другую сторону зеркала, зеркала жизни, и становишься свидетелем сотворения мира, света, который приходит издалека и останавливается прямо здесь, на воде.

Мартин берет ее за руку, и Елена старается выровняться в воде так же, как и он. Руки не нужны. Он показывает ей это жестами, и она вспоминает его инструктаж: у рыб нет рук, так же и человеку они не нужны под водой, она должна ногами регулировать положение тела. Она так и пытается сделать, но поворачивается в другую сторону, головой вверх — да, здесь совсем не так просто, как во время их тренировок на мелководье. Мартин смотрит на нее со снисходительной улыбкой. Должно быть, она похожа на ребенка, думает Елена, ребенка гигантских размеров, который не может понять, как двигаться вверх или вниз.

Наконец-то она выравнивается и следует за Мартином туда, где начинается тьма. Там она замечает косяки рыбок, название которых не знает. Рыбки совершенно не пугливы. Они подплывают совсем близко и заглядывают ей в глаза. Но она должна помнить о своей цели. Ее интересует то, что находится на дне, которого она еще не видит. Но там, внизу, растет целый лес. Значит, это невозможно. План неосуществим для дайвера-любителя. Через некоторое время Мартин берет ее за руку и показывает на подводном компьютере какие-то цифры, которые ей ни о чем не говорят. Большим пальцем он показывает ей, что вскоре они должны будут подниматься на поверхность. Осталось пять минут. Елена кивает. Она следует за ним, но при этом пытается поплыть чуть глубже, вниз, в этот широко разросшийся лес водорослей на дне. Есть там что-нибудь? Там, в этой зелени водорослей, колышущихся в воде так грациозно, как пшеница на ветру. Возможно. Там что-то блестит. Елена подплывает поближе… Внезапно она чувствует жесткий рывок. Это Мартин схватил ее за руку. Похоже, он сердится. Снова показывает наверх большим пальцем. Теперь они уже должны подниматься к лодке. Елена опять оборачивается и смотрит на этот блестящий предмет. На какое-то время водоросли расходятся, и становится видно дно. Это бутылка. Обыкновенная старая бутылка. И ничего больше.

* * *

— Почему вы отдалились от меня? — рассерженно спрашивает Мартин, когда они уже поднялись на поверхность и держались за бортик лодки.

— Простите.

— Держитесь крепко, я сейчас сниму с вас баллоны. Хорошо?

— Хорошо, — говорит Елена, позволяя Мартину заниматься своим делом.

Его движения такие уверенные, профессиональные. И вот он уже в лодке, помогает ей забраться.

— Это было невероятно красиво, — восхищается Елена.

Он показывает ей, чтобы она села. Она усаживается на банку. Крепко держится за бортик лодки и прикусывает губу. Мартин садится к двигателю и заводит его.

— Вы не должны были отплывать от меня.

Теперь они возвращаются обратно. Она осторожно опускает одну руку в воду у самого борта лодки, потом долго сидит так и смотрит, как прохладная вода струится вокруг ее пальцев, и думает, насколько это бесперспективное дело. Она немного перегибается через борт и смотрит вниз. Вода темная и мутная, совершенно непрозрачная, бездонная глубина грязи. Идея совершенно безнадежная и непродуманная: представить, что ей удастся собственными силами найти здесь тело. Ей вспоминается перепуганное лицо Каролины, ее слова. Труп, озеро, свидетель. Она закрывает глаза, и у нее появляется желание отказаться от этого. Даже исчезнуть в этой тьме, которая сейчас под ней… постойте-ка. Она снова открывает глаза. Что это она там увидела?

— Мы не могли бы вернуться назад? Совсем ненадолго?

— Что? — раздраженно спрашивает Мартин.

Совершенно очевидно: он чувствует, что его для чего-то используют.

— Всего лишь на несколько метров, Мартин.

В нем просыпается что-то ребяческое. Он пожимает плечами и поворачивает лодку так резко, что Елена чуть не падает в озеро. Это его позабавило. Она тоже улыбается. Настроение снова улучшается. И вот она видит старое деревянное здание. На табличке белыми буквами написано название. «Таверна Юльсё».

— Вы знаете это место? — спрашивает она, показывая в ту сторону.

Мартин оборачивается и пожимает плечами:

— Это всего лишь таверна. Таких здесь много.

«Таверна Юльсё»? Елена пристально смотрит на это здание с террасой, выходящей на озеро. Отчего это название так знакомо? И тут она вспоминает тот ужасный день, когда она была в головном здании фирмы «Сёдерберг Шиппинг» и разговаривала с секретаршей. Карен была там единственным человеком, кто нормально и по-дружески к ней отнесся. Елена спросила ее, над чем они работали до того, как она исчезла. И та сказала, что Елена как раз занималась «Таверной Юльсё». Ежемесячным платежом таверне. Елена не могла найти соответствующий договор. Что же сказала Карен? Что речь шла о не слишком больших деньгах, но все-таки Елена занималась этим. Скаредность? Или что-то другое?

— Зачем мы здесь, Елена? — спрашивает Мартин, глядя на нее с улыбкой.

Он уже больше не сердится. Хороший парень, отходчивый.

Она смотрит назад, на таверну. Свидетель? — размышляет она. Труп, озеро, свидетель. Деньги. Может, именно за это регулярно производятся выплаты: чтобы держать это в тайне?

49

Эллен как раз завершает лекцию. При виде его она выгибает брови, но в общем выглядит не слишком удивленной. Йоахим стоит, прислонившись к дверному косяку, засунув руки в карманы, надеясь скрыть свою нервозность.

Учащиеся проносятся мимо Йоахима, и наконец-то их в аудитории остается только двое. Они стоят возле ее стола и болтают без остановки, пока она укладывает книги в элегантный портфель, может быть, даже из шкуры зебры, — во всяком случае, на нем сверху донизу чередуются белые и черные полоски. У Эллен загорелая кожа, Йоахиму даже кажется, что она была в Африке. Он никогда не видел, чтобы ее кожа была такой золотистой.

Она старательно отвечает на вопросы учеников, не обращая внимания на их возбуждение и несколько чрезмерную жестикуляцию. Именно здесь, в этой аудитории, она воспитывает молодежь, уча их, что они должны пройти весь путь до конца, если хотят добиться чего-нибудь значительного в жизни. Весь путь? Что значит весь путь? Наконец-то молодые люди выходят из аудитории, и она следует за ними.

— До завтра, — говорит один из учеников почти с чувством нетерпения.

Эллен поспешно улыбается ему и после этого направляет свой проницательный умный взгляд в сторону Йоахима, пронзая его глазами так, как это умеет делать только она.

— Я не брала трубку, — лаконично, но не враждебно говорит она. — Полагала, что, если у тебя что-нибудь серьезное, ты найдешь способ разыскать меня. И я вижу, что так оно и есть.

Йоахим боялся этой встречи. Он потратил целый день на то, чтобы подготовиться к ней, сидел то в одном кафе, то в другом, рассуждая сам с собой. На одной чаше весов были неприятные для него эмоции из-за встречи с ней, а на другой — возможность получить ответ на свой вопрос, который ему сейчас был так нужен.

На протяжении этого дня он несколько раз вспоминал подробности их последнего столкновения. Они стояли друг напротив друга… Вскипая от ярости, Эллен пыталась наброситься на него с кулаками. Ему приходилось крепко держать ее за запястья. Ей удалось поцарапать его своими ухоженными длинными крепкими ногтями. Это был наихудший момент их совместной жизни. После этого Эллен договорилась о поездке в Сан-Себастьян, которая должна была помирить их. Или они собирались в Париж? Она ждала в аэропорту, а он там так и не появился. Это было больше четырех лет назад. Весь их бракоразводный процесс шел через адвоката. Он повел себя трусливо, отказавшись разговаривать с ней.

Теперь он настроился на то, что ему придется выслушать ее гневные речи, перетерпеть ее упреки, признать свою вину и попросить прощения. Он даже приготовился к тому, что, возможно, она его ударит. И вот они стоят рядом, а она только улыбается, прекрасно выглядит и совсем не похожа на ту обиженную женщину, которую он рассчитывал встретить.

— Ну а теперь спрашивается в задаче: почему ты здесь, Йоахим? — Она спокойна.

— Мне нужна твоя помощь, Эллен.

Он удивляется, насколько доверительно чувствует себя, разговаривая с ней, называя ее по имени. За те долгие годы, что они прожили вместе, они постоянно называли друг друга по имени, даже не задумываясь над этим. Йоахим поник, даже расчувствовался. Все идет не так, как он себе представлял. Эллен стоит не двигаясь, внешне безразличная к нему.

— Ты нужна мне, — повторяет он.

* * *

Эллен ведет его в кафе и указывает на один из столиков, стоящих перед входом. Йоахим садится. С другой стороны улицы доносится шум стройки. Звуки города. Эллен приходит с бутылкой Пеллегрино[21] и двумя бокалами красного вина. Они поспешно чокаются, не глядя друг другу в глаза. Йоахим ощущает, как нежное французское вино льется в желудок, где смешивается с литрами кофе, выпитого за этот день. А он вообще сегодня что-нибудь ел?

— Как ты поживаешь? — интересуется он.

— Великолепно. Через месяц еду в Бостон.

Йоахим медлит. Он ожидал, что она скорее будет говорить о том, как жила сразу после развода. Обо всех бедах. Но она с воодушевлением рассказывает о своей работе и выглядит расслабленной и довольной. Годы сказываются? Просто так? Эллен изменилась? Она все такая же маленькая и худенькая. Он вспоминает, что относился к ее телу совсем не так, как к телу Елены. Елена — пышка с выпуклостями повсюду. Тело Эллен — это набросок: груди у нее едва проклевываются, на коже нет ни веснушек, ни родинок, она молочно-белая, как чистый лист бумаги.

А ведь когда-то он ее любил, был влюблен в нее. Или как? Или же на самом деле он любил лишь то, что видел в ее глазах? Ее фантастическую надежду на то, что Йоахим станет великим, даже величайшим писателем. Должно быть, проблемы начались с того момента, когда Эллен перестала на него так смотреть. Когда она начала сомневаться, что он достигнет вершины. В ответ на это он стал встречаться с другими женщинами, чтобы пробудить в ней ревность. Должно быть, именно он довел Эллен до такого состояния, до срыва.

Разве не это он пытался внушить Елене в госпитале: что каждый человек является продуктом того места, где он находится, что человек должен найти такое место, где бы он мог пустить корни, и он должен жить с теми людьми, которые лучше всего к нему относятся? В таком случае Йоахим был ядом для Эллен — теперь это ясно как божий день.

Йоахим осознает, что она уже перестала говорить, а он все еще витает в своих мыслях. Она просто сидит и ждет, когда он расскажет, ради чего они здесь находятся. Но с чего ему начать?

Йоахим подыскивает слова, облизывая губы. Он начинает говорить о трупе Луизы, но видит, что нужно начинать с Елены. Приходится вернуться к самому началу этой истории и рассказать все. К счастью, кое-что Эллен прочла в газете — о том, что пропавшая наследница нашлась.

Во время своего рассказа он нервно посматривает на лицо Эллен. Опасение, что она начнет бурно реагировать — с агрессией или нервным срывом, — по-прежнему не дает ему покоя. Но не похоже, чтобы ее что-нибудь шокировало. Ни то, что он встретил другую, ни вся эта сумасбродная история с утратой памяти, заменой личности и обвинением в убийстве, ни ДНК, найденная этим идиотом Сперлингом… Постепенно в нем спадает напряжение, речь начинает литься свободнее, и в конце концов он подходит к причине, по которой пришел к ней. Карминно-красная краска на основе костного клея из пыточного подвала.

— Краска на основе костного клея, — повторяет Эллен, покачивая головой.

— Да, карминно-красная, — поспешно добавляет Йоахим.

Он допивает остатки вина в своем бокале и жестом просит официанта принести им еще по одному.

— Я больше не буду, — торопится отказаться Эллен, отъезжая на стуле чуть назад.

Йоахим настороженно смотрит на нее. Ну вот, сейчас начнется приступ бешенства. Сцены. Сейчас она станет такой, какой он ее знал. Она допивает вино из своего бокала и тянется за стаканом воды. Тогда она не пила вина, ничего не ела, все время жаловалась на недомогания и боли в самых невероятных местах. Действительно ли сейчас перед ним сидит та самая женщина, с которой он жил раньше?

— Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О чем? Ты хочешь выяснить, знакома ли я с каким-нибудь художником-садистом, который сдирает кожу с женщин и раскрашивает ее красной краской?

Йоахим пожимает плечами.

— Может, это и звучит слишком упрощенно… но да. Что-то в этом роде, — подтверждает он, не сводя глаз с Эллен.

И тут — вот оно. Она улыбается, качает головой и отвечает: «Нет». Но уже так, как это хорошо знакомо Йоахиму. Когда Эллен лжет, она не сразу начинает говорить. Она всегда так делала. У нее острый ум, гораздо острее, чем у Йоахима, и на большинство вопросов она отвечает классически, как пулемет: быстро, обдуманно, ясно. Лишь когда лжет, она выжидает.

— Ты уверена?

— Ну, разумеется. Я твоего убийцу не знаю.

— Эллен, а есть ли кто-нибудь, о ком ты могла бы такое подумать? Вообще?

— Предположим, Тёгер Саксиль, — говорит она совершенно спокойно и так же медленно.

И тут впервые к Йоахиму приходит сомнение. Может быть, это двойная ложь?

— Ты его знаешь? — спрашивает она. — Он рисует красками на основе костного клея. Но дело не только в этом. Он рисует женщин и боль, в его живописи есть кое-что… провокационное. Он изображает страдание, и в его сюжетах всегда есть элемент, взятый из-за пределов допустимого, зачастую сексуального.

Эллен замолкает.

Йоахима мучает сомнение: за очень короткий промежуток времени он забрался в такие дебри, из которых не сможет выбраться. Или же это ложный след? Нет совершенно никакой уверенности в том, что убийца Луизы из среды художников. Но с другой стороны: откуда могла взяться дорогая и редко используемая краска в подвале пыток?

— Само собой разумеется, я не могу быть уверенной. Однако, исходя из того, что ты рассказываешь, это мог быть он… В его работах есть не только физическая боль, но и нечто большее…

Эллен подыскивает слова, Йоахим ожидает.

— Он, например, написал крушение башен Всемирного торгового центра. И вымышленные сцены из концентрационных лагерей. Он и в самом деле стоит на грани, — говорит она и облокачивается на спинку стула.

— Тёгер Саксиль, — повторяет Йоахим. — Спасибо за…

Он машет рукой, зная, что она понимает значение этого жеста: и то, что она поможет ему, и то, что они могут просто так посидеть здесь. После всего того, что было между ними. Эллен оставила на своем стакане красный отпечаток губной помады. Интересно, пользовалась ли она тогда косметикой? Нет, она терпеть не могла никакой косметики и парфюмерии. Да и волосы у нее выглядят совершенно по-другому, стали более крепкими и пышными.

— У меня есть неплохой шанс встретиться с ним вечером, — сообщает она. — Сегодня состоится ужин для членов правления Академии изящных искусств, а он один из них. Он там появляется не каждый раз. Но если он будет, я смогу спросить, не убивал ли он бездомную проститутку в пыточном подвале и не сбрасывал ли после этого ее труп в печь фабрики металлических изделий.

Ее рот растягивается в улыбке, да и Йоахим не может удержаться от смеха.

— А могу я прийти на этот ужин? — воодушевленно спрашивает он, наклоняясь вперед. — Я могу подождать снаружи и встретиться с ним, когда все закончится…

— Нет, не можешь. Что за странная идея, — со вздохом отвечает Эллен, делаясь утомленной.

Она ставит стакан с водой на столик, достает из сумочки свой мобильный телефон и смотрит, который час.

— Похоже, мне пора идти.

Она резко поднимается.

— Но я могу просто поприсутствовать там, — настаивает Йоахим. — Ему совершенно необязательно знать, что мы знакомы.

Эллен качает головой.

— Так не пойдет, Йоахим. Неужели ты сам не понимаешь, что это сумасбродная идея? Мне все-таки не следовало рассказывать тебе об этом ужине, — быстро говорит она в своей обычной манере.

Йоахим тоже поднимается и стоит перед ней. Она резко становится замкнутой и неразговорчивой. Такой она ему и помнится. Меняется в настроении, холодеет. Йоахима охватывает печаль. Он все же любит ее. Желает ей всего хорошего, и ему хочется посидеть с этой новой Эллен, которая ведет себя естественно.

— Было очень приятно пообщаться с тобой снова. Надеюсь, ты выяснишь все это, — говорит она ровным и нейтральным голосом.

— Спасибо тебе за помощь, Эллен. Ты для меня действительно много сделала, — прямодушно благодарит ее Йоахим.

Она поворачивается и уходит. Уверенная походка. Он провожает взглядом ее тщедушное тело в дорогой одежде. Неожиданно она начинает идти медленнее, неувереннее, снижает темп, потом останавливается и возвращается к нему.

— Что-то случилось? — спрашивает он, идя ей навстречу.

— Все-таки ты сможешь прийти на ужин, — сообщает она как-то смущенно.

— Да? — не верит своим ушам Йоахим.

— Туда можно прийти с другом, и ты мог бы сопровождать меня в этом качестве.

Что-то в ее словах заставляет Йоахима отвести взгляд. Он опускает глаза и натыкается на ее маленькие груди. Эллен замечает его бесстыдный взгляд, и он спешит опустить глаза еще ниже, на ее белые сандалии, застегнутые тонким ремешком, который подчеркивает изящество ее ножки и золотистую кожу. Теперь она говорит почти шепотом.

— Но в этом случае мы должны делать вид, что мы снова вместе.

Йоахим раздумывает. Бредовая идея. Но не настолько бредовая, как Елена, сидящая в тюрьме.

— Что ты на это скажешь, ты, истукан? — спрашивает Эллен.

50

Елена не понимает, откуда у нее появилось ощущение, что весь мир качается, а земля колеблется из стороны в сторону, даже когда она едет в автомобиле. То ли это после прогулки на лодке, то ли после подводного плавания. Она все еще сидит в автомобиле и смотрит в зеркало заднего вида. Спрашивает себя, не паранойя ли у нее, и все-таки останавливается чуть выше, на дороге, ведущей в лес, вместо того, чтобы оставить машину на гравиевой парковке, принадлежащей «Таверне Юльсё».

В последний раз осматривается вокруг, прежде чем войти в крытое соломой фахверковое здание. Снаружи уже много автомобилей, а внутри тепло и суетно. Кофейный аромат напоминает Елене о том, что сегодня она еще ничего не ела и не пила. К ней подходит молодой человек в ослепительно белой рубашке и черной жилетке.

— Вы заказывали столик? — приветливо спрашивает он.

Елена подумывает о том, чтобы спросить, нет ли свободного столика, — сначала что-нибудь перекусить. Но замечает любопытные взгляды посетителей. Одна женщина незаметно кивает в ее сторону и что-то шепчет мужу на ухо.

— Я хотела бы пообщаться с хозяином, — торопливо говорит она вместо заказа.

Ей следовало бы надеть какую-нибудь шляпу или хотя бы темные очки. Она по-прежнему забывает, что ее персона многим известна. К счастью, официант тоже замечает, что присутствие этой женщины вызывает ажиотаж. Он чуть заметно кивает и предлагает ей пройти за ним. Они идут по коридору, затем официант останавливается перед одной из дверей и стучит.

— Открыто, — раздается голос изнутри.

Пока официант распахивает дверь, Елена делает глубокий вдох.

— Пришла Елена Сёдерберг. Она хотела бы поговорить с вами.

Сначала тишина, потом Елене слышатся какие-то еле разборчивые слова:

— Сёдерберг… она… — больше ничего не понятно.

Дверь захлопнулась. Проходит меньше минуты, и официант снова появляется перед ней:

— Входите, пожалуйста.

Елена заходит, и официант закрывает дверь. Перед ней стоит какой-то мужчина. Высокий, широкоплечий, с выдающимся орлиным носом, довольно пожилой: ему, вероятно, лет семьдесят. Он выглядит ошеломленным и тем не менее подходит к ней с улыбкой и протягивает руку для приветствия.

— Мариус Флинт, — представляется он.

Елена обращает внимание на все, что разбросано на его столе. Ее бумаги никогда не выглядели так, когда она вела дела в ресторане на острове. От этих воспоминаний у нее щемит в сердце. Как ей не хватает ее кухни, специй, окна, выходящего на старую часть гавани, ее отличных ножей. Всяких мелочей. Ей не хватает этих мелочей.

— Располагайтесь.

Флинт указывает рукой на стул с высокой спинкой, больше похожий на трон, стоящий у противоположного конца стола. На стуле хорошая обивка, вызывающая приятные ощущения в ее уставшей спине.

Мариус Флинт откидывается на спинку своего стула, заводит руки за голову и доброжелательно смотрит на нее.

— Что привело сюда досточтимую фру Сёдерберг? — радушно спрашивает он.

Елена вспоминает, что о ней писали в газетах. Неужели он уже знает о ее расследовании? Елена откашливается и принимает решение перейти сразу же к сути.

— Ежегодно «Сёдерберг Шиппинг» переводит средства «Таверне Юльсё». Вам об этом что-нибудь известно?

Она изо всех сил старается, чтобы ее голос звучал нейтрально, но замечает, что он немного дрожит.

— Это старый договор, — отвечает Мариус.

И ничего больше. Его лицо остается совершенно невозмутимым.

— С какой целью он был заключен?

Он пожимает плечами и продолжает смотреть на нее все так же невозмутимо.

— Это было еще до того, как я сюда пришел. Мой отец работал на вашего отца, а деталей я не знаю, — равнодушно сообщает он.

— Но ведь ваш отец сейчас не работает на «Сёдерберг Шиппинг»?

— Мой отец умер. — Собеседник раздражен.

— Я не считаю нормальным, что эти платежи продолжают осуществляться таким способом, — не успокаивается она.

Мариус пристально смотрит на нее.

Теперь ей это становится заметно: под этой доброжелательностью кроется нечто другое. Теперь он уже наблюдает за ней так же внимательно, как и она наблюдает за ним. Они, как два дуэлянта, каждый из которых выжидает, что противник выстрелит первым. Как ни странно, от этого у Елены спадает напряженность. В ее руках прекращается дрожь, а голос начинает звучать увереннее. Она на верном пути.

— В каких отношениях были ваш отец и Хирш?

— Кто это, собственно говоря?

— Хирш? — спокойно переспрашивает Елена.

Флинт пожимает плечами.

— Никогда о нем не слышал.

— А почему вы говорите «о нем»?

Этот вопрос возымел больший эффект, чем она рассчитывала. Высокий мужчина угрожающе встает перед ней. Елена тоже поднимается и смотрит ему в глаза. Она чувствует, что та стерва, которую боялись и ненавидели сотрудники, снова вернулась, стоит здесь и требует ответа.

Мариус садится на место. Пытается собраться и снова надеть свою прилизанную маску вежливости.

— Я был тогда всего лишь ребенком, но я слышал, что он пропал во время войны. Его схватили немцы, не так ли?

Елена кивает головой.

— Деньги, которые до сих пор поступают, являются платой за ту услугу, которую ваш отец оказал моему… — Слова Елены словно зависают в воздухе.

Она напряженно ждет. Хотя она и уверена в своей правоте, но ей нужно нечто большее: какое-нибудь подтверждение, признание с его стороны. Но этой фразой она уже не застигла его врасплох: он смотрит на нее абсолютно спокойно.

— Послушайте, — обращается он к ней. — Мой отец был удачливым бизнесменом. Он заключил выгодный договор, и я пользуюсь этим по настоящее время. Мне больше нечего сказать по этому делу. Договор и оплата по нему должны действовать, пока я жив. Я не вижу необходимости больше говорить об этом.

Она не продвинулась в своем расследовании, теперь это ясно. И все же она тихо говорит:

— По этому договору нет никаких документов. Я могу остановить платежи в любое время.

Глаза Мариуса превращаются в узенькие щелочки.

— Я полагаю, наша встреча подошла к концу. Было очень приятно видеть вас, фру Сёдерберг.

— Вы знаете, что я могу прекратить платежи, — не унимается Елена, не обращая внимания на попытку хозяина заведения выпроводить ее таким вежливым способом. — Я останавливаю выплаты. Но если вы решите рассказать мне то, что знаете, мы могли бы посмотреть, стоит ли в действтительности услуга вашего отца таких денег, — договаривает она с решительностью в голосе.

— Вы не можете прекратить платежи, поскольку есть договор, существующий на бумаге.

— Тогда я хотела бы на него взглянуть, на этот договор.

— Нет. Поверьте мне, это не доставит вам удовольствия. И вы его не увидите, — тихо произносит он. — Как только вы остановите выплаты моей фирме, договор будет опубликован, и вы сможете прочитать его в газете. Тогда у вас будет масса времени. — На лице Флинта улыбка, хотя по голосу заметно, что он перепуган. — Этот договор похоронит «Сёдерберг Шиппинг». Тысячи людей станут безработными, вы потеряете все. Это было причиной, по которой ваш отец пошел на такую сделку. Он не славился своей благотворительностью.

* * *

Елена отъезжает от таверны и пытается связаться с Йоахимом, хотя бы для того, чтобы услышать его голос, но он не отвечает. Только бы он не изменил свое мнение! Только бы не счел ее жизнь и все, связанное с ней, лживым и порочным.

Скоро наступит вечер, но до сумерек еще далеко. Вдоль извилистой дороги живым частоколом стоят деревья. Время от времени появляются просветы, сквозь которые видно озеро вдали за склоном. Мысли роятся в ее голове.

Договор. Мариус сказал, что договор существует на бумаге. Но Елена помнит: в головном офисе не существует никакого договора — так сказала Карен. Неужели Эдмунд и Каролина изъяли его? Елена должна искать в другом месте, начать все сначала. Отец Мариуса. Он был случайным свидетелем или тут кроется нечто большее?

Позади нее едет черный автомобиль, едет быстро. Сначала Елена чуть увеличивает скорость, но автомобиль по-прежнему не отстает. Тогда она едет медленнее и сигналит, чтобы он ее обгонял. Наконец-то этот идиот проезжает мимо.

Елена хмурит брови и снова возвращается к своим мыслям. Она должна раздобыть больше информации об отце Мариуса. Это первый необходимый шаг в ее расследовании.

Здесь наверняка есть какой-нибудь местный архив наподобие того, что был в Гудйеме, в котором Йоахим как-то просидел целую неделю, роясь в старых статьях. Елена готовила ему по утрам обед с собой: ржаной хлеб и маленькие рыбные фрикадельки, отдельно она клала ему пикантный домашний соус, который он сам мог добавлять по вкусу. Утром он садился в катер и возвращался только поздно вечером. Он был по уши поглощен одной историей, которая затем как-то ускользнула от него, как вода сквозь пальцы. Елена никогда никого не видела таким потерянным и разбитым. Но через некоторое время появилась новая история, которая тоже не стала книгой. Йоахим уверял ее, что работа писателя напоминает действия рыбки, плывущей против течения по горной речке. Каждый раз, когда рыбка выпрыгивает из воды и летит вверх, она верит, что вот уж теперь преодолеет скалистый порог и свободно поплывет дальше. Он говорил это, прижимая Елену к себе, держа руки на ее ягодицах… Тогда она была Луизой. Только мертвые рыбки плывут по течению. Жизнь — это движение к вершине, и каждый раз, когда мы выпрыгиваем вверх, мы должны в это верить.

Зачем она об этом думает? Местный архив. Ее безумная семейка не могла удалить там документы по своему желанию.

Мысли Елены снова прерывает тот же черный автомобиль: теперь он едет перед ней. И движется слишком медленно. Елена объезжает его, но в это время он опять увеличивает скорость. Елена выезжает на встречную полосу. Она сбрасывает скорость, чтобы вернуться на свою полосу, но тот делает то же самое, не пуская ее обратно. Ничего не понимая, она смотрит на черный автомобиль — ей как раз удается разглядеть водителя, — и тут она слышит скрежет металла: это ее машина соприкасается с черной. Это он. Темные очки от солнца, кепка, человек, который прячется.

Она смотрит вперед: навстречу едет грузовик, а водитель черного авто так и не хочет пустить ее на свою полосу, заставляя ехать по встречной. Елена берет еще левее и съезжает на обочину. Грузовик пролетает мимо, долго пронзительно сигналя.

Переднее колесо начинает прокручиваться, попав в мягкий грунт. Елена крутит руль, пытаясь вернуться назад.

Черный автомобиль словно прирос к дороге, и вот даже задние колеса начинают скрипеть. Авто Елены скользит по мягкому ровному лесному грунту, а черный продолжает отжимать ее от дороги. Он все подталкивает ее — и наконец она полностью выезжает с обочины и соскальзывает под откос.

Елена неуверенно давит на тормоз, крутит руль, но авто больше не слушается ее. Сила тяжести делает свое дело, и она на скорости летит вниз, ветки и сучья бьют по стеклам. Машина переворачивается, тело Елены становится невесомым.

Она чувствует, как ремень безопасности сдавливает ей грудь, подушка безопасности выпрыгивает перед глазами. Видит лесной грунт, проносящийся за окном.

На этом все заканчивается.

* * *

Елена вновь открывает глаза. Интересно, как долго они были закрыты: секунду или дольше? Вокруг нее все розовое, это просто цвет. Она начинает двигаться, и подушка безопасности сдувается. Елена отодвигает ее.

И тут она слышит крик. Выглядывает в переднее окно и видит все перед собой вверх ногами. Перед ней обрыв и где-то вверху дорога. Теперь она видит ноги, которые начинают спускаться вниз, по направлению к ней. Черные брюки, темная обувь.

Елена панически нажимает на кнопку, чтобы отстегнуть ремень безопасности и выбраться на свободу. К ней идет мужчина из того черного автомобиля, ей видны его черные армейские ботинки. Он что, хочет убить ее и представить это как дорожное происшествие? Сейчас ей нужно вырваться отсюда, бежать.

Она несколько раз лихорадочно давит на кнопку, фиксирующую ремень. Наконец он отстегивается, и она всем своим весом падает вниз, ударяясь головой о крышу автомобиля. Изо всех сил пытается открыть разбитую дверцу, но оказывается зажатой между розовой подушкой безопасности и сиденьем. Боковое окно открывается на три четверти высоты, а потом блокируется.

Елена хватает свою сумку и лезет в образовавшееся отверстие. Сначала высовывает руки, голову, потом грудь и бедра, крепко хватается за землю, ветки, брыкается и вытаскивает себя наружу. Совершенно запыхавшись, она переваливается через бок, поднимается и бежит так, как никогда раньше не бегала.

Она слышит, как этот мужчина громко кричит у нее за спиной. Какие-то обидные фразы. Ей слышны его тяжелые шаги — он гонится за ней. Она не отваживается даже оглянуться посмотреть, какое осталось между ними расстояние и насколько быстро он бежит. Ноги Елены попадают на неровную лесную почву. Мягкий мох проседает под ее тяжестью. Она вынуждена перепрыгивать корни деревьев, чуть показавшиеся на поверхности. Ветки и сучья хлещут по лицу.

Она уже слышит его. Он совсем близок, ее преследователь. Она готова к тому, что в любой момент его рука схватит ее за шею, повалит на землю, задушит и выкинет подальше. Как Луизу. Елена не знает почему, но мысли о несчастной Луизе придают ей дополнительные силы.

Она пытается делать более широкие шаги, быстрее переставлять ноги, сумка бьет по ногам, каждый вдох буквально разрывает легкие. Но умирать не хочется. В любом случае не сейчас.

За спиной раздается какой-то непонятный звук, вскрик боли. Елена не может себе позволить оглянуться и хорошо рассмотреть его. Пробор на голове, ветровка, перекошенное лицо — больше ничего не успевает заметить. Елена бежит дальше. Она чувствует, что он уже почти наступает ей на пятки, темп возрастает.

Но в его беге что-то изменилось. Может быть, он останавливается? Елена падает и уже на земле понимает почему. Здесь небольшой уклон, на границе между лесом и берегом. Она садится, вся вымазанная темно-желтым песком, и заглядывает в какую-то нору или дыру в этом откосе.

Молниеносно оборачивается и лезет в эту дыру ногами вперед, заметая руками след после себя. Закрывает глаза и ждет затаив дыхание. Ступнями, икрами, бедрами и туловищем она ощущает прохладу этой дыры. Ни внутри, ни снаружи не заметно никакого движения. Елена лежит, вся в земле и песке. Это лисья нора? Ее тело заполняет все впадины в этой норе. Она лежит скрутившись, чуть сместившись в сторону, согнутые руки лежат под ее лицом. Густая сеть корней растений свисает сверху норы, немного колышется взад-вперед посредине, а внизу уже лежит без движения. Тишина.

И тут идет он, прямо на нее, к укрытию. Но он не падает, а прыгает, приземляется и бежит дальше. Елена долго еще слышит его шаги. Потом устанавливается тишина. И вот он возвращается назад. Елена лежит не двигаясь. Только еле дышит. Его тяжелые шаги снова слышатся все ближе и ближе. Он теперь не бежит, а идет, все время останавливаясь, шаги то длинные, то короткие. И вот он уже прямо перед норой. Видны его армейские ботинки. В них есть что-то зловещее. Они кажутся такими тяжелыми, темными, даже жизнененавистническими… Как можно вообще носить такие летом? А сейчас он хочет отобрать ее жизнь.

Она затаила дыхание. Если он ее найдет… Она не хочет умирать. Перед мысленным взором предстает открытое, доверчивое лицо Софии, темные глаза Кристиана, Йоахим, слышится его голос. Елена моргает, сжимает челюсти и бесшумно дышит носом.

51

— Это так неожиданно, — говорит чей-то мрачный женский голос рядом с ним.

Йоахим вздрагивает. Он настолько поглощен фотографиями в вестибюле дворца Шарлоттенборг, что не замечает, как сзади к нему кто-то подошел. Какая-то женщина в платье бутылочного цвета с ярко-рыжими волосами появилась возле него, принеся с собой облако аромата духов, напоминающих ему о Елене.

— Неожиданно? — удивляется Йоахим.

— Неожиданно видеть тебя здесь.

— Мне очень жаль, но что-то я вас не припоминаю.

Женщина начинает громко смеяться.

— А ты, наверное, совершенно не изменился? — со смехом говорит она, отступая на шаг и покачивая головой.

Йоахим краснеет: он понятия не имеет, что ей ответить. Ему было непросто жить с Эллен. Они могли прямо на улице поругаться. Эллен могла с криками улечься на мокрый асфальт. Она угрожала ему нервным срывом и могла довести его до такого же состояния. Поэтому Йоахим не припоминает эту женщину в зеленом платье, утверждающую, что ее зовут Майсе и что она бывала на множестве приемов вместе с ним и Эллен.

Заседание правления Академии изящных искусств все еще продолжается, поэтому Йоахим ожидает в вестибюле с прочими приглашенными на ужин. Это супруги, любимые — та категория, к которой Йоахим якобы должен относиться. Это только на один-единственный вечер. Только ради Елены. Ради Елены он будет притворяться, что он снова вместе с Эллен.

— Сейчас они должны закончить. Я так проголодалась, — шепчет одна из женщин.

Никто ей не отвечает. Йоахим отмечает про себя: она не из этой среды и не знает системы условностей. То, куда сейчас намерен попасть Йохамим, называется обществом небожителей. В средней школе пытаются научить детей двум языкам помимо родного. Им следует ввести обучение третьему языку в целях овладения этими условностями. Половина человеческой жизни уходит на то, чтобы кое-как этому научиться. Речь идет не только о правильных словах, но и о твоих связях в этой жизни, об отношении даже к самым смехотворным вещам. От этого у Йоахима все внутри сжимается.

Дверь открывается, и все, стоящие в вестибюле, оборачиваются. Появляются члены правления и идут к ним. Парочка молоденьких официанток обходят всех с изящными искрящимися бокалами на круглых подносах. Йоахим берет себе бокал и опорожняет его практически одним залпом. Навстречу ему идет Эллен. С аккуратно уложенными волосами и подведенными глазами, она пронизывает его взглядом.

— Надеюсь, время ожидания не было слишком тягостным, — громко говорит она.

Она берет его за руку и осторожно целует. Это одно из условий договора. Привычным движением берет его под локоть, прижимается к нему и шепчет:

— Вон он, там стоит. Мужчина с бородкой разговаривает с женщиной в белом платье.

Йоахим оборачивается. Вот он, художник, рисующий только боль, искореженные женские тела, концлагеря краской на основе костного клея. Тёгер Саксиль.

— А что там за ребенок? — спрашивает Йоахим, указывая в его сторону.

— Это не ребенок. Это просто очень юная японка, — шепчет в ответ Эллен. — Если бы ты хоть немножко интересовался искусством, то узнал бы ее.

Йоахим не может отвести взгляд от любовницы Саксиля — или это его муза? Ей нельзя дать больше восемнадцати, максимум. В любых иных кругах это вызвало бы недовольство, но только не в мире художников. Йоахим не может даже подумать о других мужчинах среднего возраста с приличным животиком, которых бы Эллен стала защищать, если бы они появились на ужине с несовершеннолетней.

Саксилю, должно быть, уже хорошо за сорок. Бритоголовый, с длинной ухоженной бородой, заканчивающейся косичкой, доходящей ему до груди.

Потом Йоахим снова изучает японочку. Похожа ли она на женщину, которая согласилась бы, чтобы над ней издевались? Внешне Саксиль такой же спокойный и уверенный в себе, как и все здесь.

Японка в черном, почти прозрачном платье что-то шепчет ему на ухо. Тёгер Саксиль выслушивает ее нахмурив брови, а потом качает головой, жестикулирует обеими руками и явно с ней в чем-то не соглашается. Что он за человек? Тот, кто пытает проституток?

Так или иначе, но Йоахим должен подойти к нему. Задать ли ему невинный вопрос о краске на костном клее? И посмотреть внимательно на его реакцию: узнает ли он Йоахима? Не как бывшего мужа Эллен, вернувшегося к ней обратно, а как того, кого он видел сквозь зеркало. Такая вероятность есть: Тёгер мог находиться за зеркалом тем вечером, когда Йоахим был в подвале.

* * *

Йоахим уже забыл, как хорошо питается элита датской культуры. Пять блюд, и сейчас подали только лишь второе: ризотто, напоминающее рассыпанный жемчуг, и копченое рыбное карпаччо — тонкие, кисловатые кусочки, передающие вкус моря, с запеченным пармезаном и каперсами. Так принято в этих сферах: чем сильнее капризы женщин, тем изысканнее еда.

Он не сводит глаз с японки: она ест совсем немного. Ему видны ее груди, четко очерченные под платьем. В ней есть нечто особенное: она никогда не закрывает полностью рот, ее губы все время чуть-чуть разжаты. Когда она ловит взгляд Тёгера, то разжимает их чуть сильнее, словно он приказал ей, чтобы верхняя губа никогда не касалась нижней.

Йоахим попытался подсесть к нему, но Эллен одернула его и прошептала на ухо, что здесь строгая система рассадки гостей. Он сидит настолько далеко от Тёгера, что ему совершенно не слышно, о чем тот говорит, — он может только наблюдать за ним. Его мимика, жесты, то, как он жует, сколько он говорит, и выражение лица, с которым он выслушивает собеседника. Йоахим понимает, что таким образом ничего не выяснит.

Эллен сидит возле Йоахима в превосходном расположении духа. Она постоянно активно участвует в игривых элегантно закрученных дискуссиях. Йоахим пытается также принимать участие в беседе, но у него практически ничего не получается.

Непрерывным потоком приносят и уносят закуски, напоминающие небольшие произведения искусства. К каждому блюду тщательно подобрано вино.

Эллен все время пытается втянуть его в разговор. Когда она в определенный момент берет его руку, это не кажется ему ни удивительным, ни неприличным. Йоахим не считает нужным лишать себя этого удовольствия. Он никогда не представлял себе, что окажется в таком положении, что его отчаянная просьба приведет к примирению с женщиной, которая, по его мнению, ненавидела его больше всех на свете. Он знает, что тогда она была настроена бороться за сохранение их отношений.

На какое-то мгновение его мысли возвращаются в прошлое. В то прошлое, которое он уже давно решил засунуть в дальний ящик. Неприятное воспоминание о том, как он когда-то обманул ее, оставив стоять одну в аэропорту, несчастную и брошенную. Они договорились, что он приедет за ней прямо после открытого чтения. Он вспоминает, как кружил в своем стареньком запыленном «вольво», как уже подъезжал к терминалу, как вдруг решил вернуться назад. Сама мысль о том, что придется провести несколько дней с Эллен, когда нельзя будет вырваться из временной тюрьмы, оказалась настолько невыносимой, что он плюнул на все приличия и бежал. Вместо этого он отправился на Борнхольм. Он должен был начать все сначала. В одиночку. Он добрался на пароме в Гудйем, в самую дальнюю точку Дании. Нашел пансион на маленьком островке, стал девяносто вторым жителем на Кристиансё и, улегшись на кровать, уставился в потолок. Йоахиму кажется, что он лежал так до того самого дня, когда в первый раз увиделся в кафе с Еленой. Конечно же, это было не так. Он что-то ел, ходил в туалет, принимал ванну: пусть не слишком часто, но как только сам не мог уже выдерживать дурного запаха. И он писал страничку за страничкой, одну жалостливее другой.

И тут Эллен начинает ему что-то говорить, возвращая к действительности.

— Что? — резко спрашивает он.

— Пойдем, в соседнем зале будет кофе с… — говорит она и поднимается из-за стола.

Йоахим непонимающе смотрит на нее. Кофе с чем?

Когда они идут, ее рука оказывается у него на ягодицах. Это происходит быстро, и сначала ему кажется, что это было случайно. Но что-то она там слишком долго держится для случайного жеста. Или? Но Эллен уже идет дальше, проходя мимо него. Он останавливается, опорожняет стакан воды. Как раз пришло время сдерживать себя.

* * *

Йоахим готовился заранее, и именно поэтому он начинает разговор с Тёгером как-то несуразно.

— Вы работаете с красками на основе костного мозга? — задает он провокационный вопрос.

Художник несколько раздражен. Должно быть, из-за того, что Йоахим вклинился в его разговор с двумя женщинами. Одна в белом платье, а вторая его японка — они смотрят на Йоахима, как на селянина, осмелившегося наступить на тень императора.

— Да, — сухо отвечает Тёгер.

И больше ни слова. Он снова поворачивается к этим двум женщинам, японочка пытается скрыть смешок.

— А позвольте узнать, почему вы используете именно такую краску на основе костного клея? — продолжает допрос Йоахим несмотря ни на что.

Тёгер выдыхает сквозь передние зубы, у него какой-то усталый вид.

— Вы прерываете наш разговор, — делает он замечание Йоахиму, при этом авторитарно кладя руку ему на плечо. — Лучше бы вы выпили чашечку кофе вместо этого.

— Прошу простить. Я, безусловно, понимаю, что прервал разговор. — И тут он осознает, что говорит, как пьяный.

Ему на помощь приходит Эллен, кладет ему руку на спину, прижимается к нему и говорит, улыбаясь:

— Тёгер, я прошу прощения за такое нападение. Это все моя вина. Я заметила, что ему наливали больше чем нужно. Йоахим сейчас собирает материал для новой книжки, и я рассказывала ему, что ты можешь помочь с информацией об использовании в живописи краски на основе костного клея. Сожалею, что не познакомила вас должным образом. Возможно, Йоахим был несколько… навязчив, но это без злого умысла.

Эллен улыбается. Йоахим прижимается к ней и чувствует слабый запах мыла. Но к нему примешивается еще какой-то цветочный аромат, может быть, духи. Она что, стала пользоваться духами? Тёгер начинает рассказывать о красках на основе костного клея, делая это только ради Эллен, а не ради Йоахима.

— А как насчет боли? — спрашивает Йоахим, удивляясь самому себе, и внимательно следит за реакцией художника.

— А что насчет боли?

— Почему вы изображаете боль? Страдающих женщин?

— Вы говорите об этом так, словно это я причиняю им боль.

— А разве это не так? — И он снова ждет реакции Саксиля.

Тот лишь пожимает плечами.

— Это старая дискуссия. Меня это не интересует, — отнекивается он.

— А почему, собственно, нет? — спрашивает Эллен, поддразнивая его.

Она владеет языком условностей, и вот уже Саксиль не выглядит напряженным.

— Я изображаю мир таким, каким его вижу. Передаю те впечатления, которые у меня возникают. Всю агрессию и насилие я сдерживаю в себе до тех пор, пока это у меня получается. И тогда я начинаю рисовать…

Похоже, этот ответ удовлетворяет Эллен. Такое объяснение подойдет для каталога или интервью.

У Йоахима возникает ощущение, что он идет по ложному следу. Он не знает, как должен выглядеть убийца и откуда у него такая уверенность, но теперь он убежден, что Тёгер Саксиль не является убийцей Луизы. Йоахим пытается вникнуть в разговор, но его мысли не дают сосредоточиться на светской болтовне.

Он думает о ДНК. Елена находилась на фабрике, а потом она оказалась на Борнхольме с вещами Луизы. Кошелек, рюкзак. Разве этого недостаточно? Хватает ли у Сперлинга оснований, чтобы упрятать ее за решетку?

Эллен берет его под руку и уводит за собой. Все с любопытством смотрят на них. Йоахим вспоминает другие эпизоды со значительно более драматичной развязкой. Вот Эллен рыдает. А вот она устраивает Йоахиму скандал. Но по той или иной причине это не играет никакой роли в этих кругах. Здесь можно делать самые невероятные вещи: мочиться прямо на пол, испражняться на гардины, трахать жену хозяина дома, перерезать проводку садовыми ножницами. Все это будет расцениваться как победа над мелкобуржуазными предрассудками. Гораздо хуже, если у тебя противоположный вкус.

— Прежде чем уйти отсюда, я хочу тебе кое-что показать, — сообщает Эллен с энтузиазмом.

Они возвращаются в вестибюль, а оттуда направляются в сторону ее кабинета. Но проходят мимо вереницы дверей и двигаются к лестнице.

— Я только захвачу свой пиджак, — говорит Йоахим, когда они проходят мимо двери.

— Мы будем возвращаться этой же дорогой, — отвечает Эллен, не замедляя шага.

Они поднимаются по лестнице, при этом Эллен ему что-то оживленно рассказывает, не выпуская его руки из своей.

— Это было на последней выставке, нечто особенное. Завтра все отправят назад, в Брюссель, поэтому сейчас остался последний шанс. Я не могу от этого оторваться. Если бы я могла, я бы поехала за ней, или в ней, как в фильме Куросавы. — Эллен еще что-то говорит о каком-то человеке, который уходит в живопись и становится ее частью.

Она почти взбегает по ступенькам, а Йоахим следует за ней, любопытствуя против собственной воли. Несмотря на то что Эллен любит искусство, он никогда не слышал, чтобы она отзывалась с такой теплотой о какой-либо картине.

Они поднимаются на самый верхний этаж, и Эллен распахивает дверь. Они стоят перед входом в запасник, и свет с лестничной клетки проскальзывает в это помещение. Пыльный теплый воздух струится между ними. Повсюду находятся картины, вставленные в большие стальные рамы в полках так, что их можно поставить одну на другую, до самого потолка. Между стальными стойками имеются длинные промежутки. Картины стоят на всех полках. Большая часть картин стоит в узких фанерных ящиках.

Йоахим нащупывает выключатель, и постепенно загораются лампы, освещая огромное помещение. Но Эллен выключает свет еще до того, как он доходит до конца зала. Она становится перед ним, поднимается на цыпочки и кладет руки ему на грудь. Ее глаза страстно горят в этом полутемном помещении.

— Йоахим!

Хрипловатый голос. Он звучит словно импульс. Звук ее голоса ощущается почти так же, как и прикосновение ее рук к его телу. Он продолжает стоять неподвижно, а тем временем ее руки скользят вниз, к его поясу, и начинают расстегивать его. Он закрывает глаза. В ушах раздается свист. Он опирается на стену из-за головокружения. Как будто он качается, стоя на корабле, и ни за что не держится.

Внезапно у него перед глазами появляются крюки из пыточного подвала. Словно молния, блеснувшая над головой, или свет, зажженный на мгновение, который чуть посветил, и он что-то успел заметить в этот краткий момент. Так это он видел крюки из подвала? Йоахим становится прямо, отстраняет в сторону руки Эллен и снова нажимает на выключатель.

— Что с тобой? — спрашивает она огорченно.

Ее голос еле слышен. Опять она отвержена. Он чувствует, как в груди нарастает ком. Что он ей такого сделал? Как они могли оказаться в подобной ситуации?

Лампы загораются одна за другой. Йоахим с содроганием осматривается вокруг. Это что, видение, или же он и в самом деле заметил крюк? Да вот же он его видит.

Огромная картина, больше чем он сам. Она стоит самой первой в куче, наваленной на полу, прислоненная к одной из секций полок, вверх ногами. На ней изображено необычайно перекошенное лицо в необычайно перекошенном помещении. И что-то в ней неправильно с перспективой и пропорциями. Но это лицо — лицо какой-то женщины. А вот и крюк. И стена, на стене зеркало, в зеркале отражается чей-то силуэт — все это напоминает времена чумы в Венеции.

Но Йоахим уже видел точно такое же выпуклое зеркало, которое искажает изображение. И он видел этот наряд, стену, стол. Он полностью в этом уверен.

— Что это? — спрашивает он, показывая трясущейся рукой.

Эллен поворачивается к картине.

— Это кое-какие вещи, приготовленные для отправки на выставку в Швецию.

— А вот это чья работа? Вот эта, что стоит спереди? — спрашивает Йоахим таким голосом, что сразу чувствуется его волнение.

Эллен отрицательно качает головой.

— Если ты думаешь, что это каким-то образом связано с убийством, то ошибаешься. — Эллен скрещивает руки на груди. — Это работа Пьера Коллисандера. Он наверняка не может быть убийцей. Он один из величайших живописцев нашей страны.

52

Прошло несколько часов, прежде чем она осмелилась высунуться из этой норы, когда окончательно поверила, что ее преследователя уже нет поблизости. Кто он такой? На этот вопрос она получит ответ, только если будет продолжать расследование. Она должна выяснить, кем был отец Мариуса Флинта. Выяснить, из-за чего он стал настолько важен для Акселя. Они платят деньги даже теперь, по прошествии стольких лет. Должно быть, это не просто так.

Елена идет быстро — к ярким фонарям, светящимся в вечерних сумерках вдоль озера. Сейчас, когда у нее есть план, ей уже дышится легче. Она отправила сообщение Йоахиму: он не сможет ей позвонить, а она перезвонит ему, как только будет возможность, поэтому пусть он не переживает. Сразу же после этого она выбросила свой телефон в озеро, опасаясь, что они ее вычислят.

У них ничего не получится. Она доищется правды. Но прежде ей еще нужно кое-что сделать. Она должна позаботиться о том, чтобы стать неузнаваемой.

* * *

Елена стоит в маленьком магазине кемпинга с корзиной для покупок в руках. Она очистила себя от песка, насколько это было возможно, но одежда все-таки осталась помятой и в пятнах. И тем не менее ей не кажется, что она выглядит намного хуже, чем люди вокруг нее. «Sea Camp» — прекрасное место, с сотнями автомобилей туристов, где можно спрятаться, пока она меняет внешний вид. Сумерки также помогают ей в этом, несмотря на то что летним вечером в Дании свет не так быстро покидает землю. Завтра она отправится в город в поисках архива.

В этом месте у всех ленивое отпускное настроение, повсюду ходят мужчины в шлепанцах и женщины с открытыми, покрасневшими от солнца руками. Почти все немногочисленные покупатели пришли затариться винцом или пивком. Елена рассматривает выставленные краски для волос. Она долго вертит в руках огненно-рыжую краску, но в корзину, где уже лежат ножницы, печенье и несколько яблок, все-таки кладет каштановую. Угрюмое выражение лица молоденькой девушки на кассе напоминает Елене ее бывшую сотрудницу в кафе по имени Бьёрк, которой всегда было на все наплевать.

— Есть еще что-нибудь? — сердито спрашивает девушка.

— Нет, это все, — отвечает Елена, вставляет карту в терминал и набирает код. Оплата не прошла. Сигнал, издаваемый терминалом при отказе платежа, мгновенно вызывает любопытство у мужчины, стоящего за ней в очереди.

— Позвольте, я еще раз попробую. Вероятно, я неправильно набрала код, — вежливо просит Елена.

Девушка выглядывает из-за монитора и смотрит вверх на Елену. Она немного косит, но вдруг словно просыпается.

— Код сорок три. Это значит, что карта украдена, — сообщает она, глядя на Елену.

— Должно быть, это ошибка, — возражает Елена. — Сейчас подойдет мой муж, и мы рассчитаемся его карточкой.

Елена становится снова в очередь. Девушка на какое-то время прерывает работу, по ее взгляду видно, что она в нерешительности: не знает, что ей делать с ворованной картой. Но тут же начинает обслуживать следующих клиентов. В это время заходят очередные покупатели.

Сердце у Елены проваливается в пятки. Она отходит назад, к маленькому киоску с летними товарами для отдыхающих, и стоит, улыбаясь каждый раз, когда кассир поднимает взгляд. Ей нужно выбраться отсюда с «покупками». Елена продвигается к выходу. В момент, когда девушка повернулась спиной, чтоб достать с полки бутылку дешевой водки, Елена решается выйти. Но не успевает она выйти за вертушку, окрашенную в жуткие цвета, как раздается крик кассира:

— Задержите ее!

И снова она бежит, озираясь вокруг. И снова за ней гонится какой-то мужчина. Но на этот раз за ней пустился толстяк в шлепанцах, да и не слишком он старается догнать ее. Елена пробегает к рецепции, мимо автомобилей. Как только ускользает из поля зрения своих преследователей, она сбавляет скорость, идет в таком же темпе, что и окружающие ее люди. Но все-таки паника не покидает ее. Куда идти дальше, как выбраться отсюда незамеченной?

Она направляется по указателям к туалету. Старается идти помедленнее. Туалет находится слишком близко к супермаркету, но ей все равно следует рискнуть. Ее могут узнать по волосам, да и по одежде. Она проходит мимо одного из автомобилей отдыхающих, рядом с которым натянута веревка для сушки белья. Владельцев нет, возможно, они поехали в город, а может быть, пошли купаться. Елена молниеносно протягивает руку к веревке и снимает шорты песочного цвета и белую футболку. После этого идет к туалету, перед которым стоят трое мужчин и что-то оживленно обсуждают. Они указывают в том направлении, откуда ушла Елена, а не туда, где она сейчас находится. Она специально сделала крюк, поэтому им и в голову не приходит мысль заглянуть сюда.

Дверь открывается, Елена дает дорогу облегчившемуся посетителю, идет внутрь и тут же натыкается на чей-то взгляд. Черт! Туалет платный. Пять крон за пять минут — а у нее нет ни эре. Снаружи раздаются голоса, и она быстро заскакивает в узкую туалетную кабинку.

Теперь пришла пора заняться волосами. Она вешает пакет с мелочевкой из супермаркета на ручку двери, решительным движением достает ножницы и поспешно начинает срезать волосы. Пряди падают на пол, вокруг ее ног, собираясь в большую светлую кучу. Она подрезает волосы по кругу: под ушами, челку, сзади. После этого становится перед унитазом на колени. Оттуда воняет мочой, и она невольно отшатывается.

Обеими руками она набирает воду и льет себе на голову, достает краску и начинает поспешными движениями втирать ее в волосы. Пока краска схватывается, она собирает срезанные пряди, сбрасывает их в унитаз и спускает воду. За кабинками слышен разговор двух женщин о том, что вызвали полицию и она скоро приедет.

Елена переодевается — ее одежда еще больше испачкалась, пока она красилась. Проводит пальцами по мокрым волосам, слегка отряхивает их и выходит из кабинки. Тщательно вымывает руки в умывальнике, потом рассматривает себя в зеркале. Кто это перед ней? Какая-то женщина в туалете кемпинга. Беглянка. Воровка, вымывшая волосы водой из унитаза, от которой пахнет мочой.

Она осталась одна. Сейчас ей не хватает Йоахима. Ей необходима его поддержка. В Силькеборге она должна найти телефон и позвонить ему снова, чтобы рассказать, как ей нужна его помощь. Получилось хуже, чем она рассчитывала, и одной ей не выбраться.

* * *

Елена прячется в лесу неподалеку от кемпинга. Через несколько часов она осмеливается осторожно выйти назад. Наступила ночь, все спят. Должно быть, поиски магазинной воровки уже прекращены, полицейские уехали.

В траве, возле одного из автомобилей, она обнаруживает брошенный надувной матрас и тут же его подбирает. По дороге назад подхватывает еще и полотенце с пустого шезлонга. Она делает это настолько автоматически, что сама удивляется. Такое впечатление, что она воровала всю свою жизнь и постоянно скрывалась. Она прокрадывается назад, находит в лесу полянку и там укладывается спать. Ночь была долгой и бессонной. Елена засыпает лишь на короткое время и часто просыпается, вздрагивая.

На рассвете, с первыми лучами солнца, появляются комары. Пора подниматься. Она отмахивается от насекомых руками, вспоминая все, что с ней было вчера. Она знает, что «Сёдерберг Шиппинг» регулярно переводит деньги «Таверне Юльсё». Мариус Флинт утверждает, что существует письменный договор, но если это так, то он тайный. В головном офисе его нет.

Та, прежняя Елена, которая бежала от всего этого и забыла все на свете, безуспешно пыталась найти договор. А новая Елена, которая ничего не забывает, считает, что существует связь между гибелью Хирша и этими проплатами. Она уверена, что платят за молчание. За то, что может похоронить «Сёдерберг Шиппинг». Кажется, он так говорил? Что-то в этом духе… Но требуется узнать еще кое-что. Она должна подойти с другого конца, вернуться назад, в прошлое. Кем был отец Мариуса Флинта? Может ли найтись другая причина для этих платежей, какая-то другая связь?

Солнце поднимается выше, прогревая своими лучами влажный лесной воздух. Елена садится скрестив ноги на надувной матрас, уже практически сдувшийся. Все еще слишком рано, но она уже знает, с чего начинать поиски. Нужно еще немножко подождать, и она отправится в Силькеборг.

53

Пьер Коллисандер — это имя на слуху у Йоахима с тех пор, как он начал писать книги. Гениальный Коллисандер, человек, которым Эллен не переставала восхищаться. Йоахим заходит в галерею «Лундтофт», что находится на Бредгаде[22] вместе с другими крупными галереями. Боль в затылке постоянно напоминает ему о том, что со спиртным он вчера перестарался. Помещение наполнено мягким светом. На стенах висят картины, какие-то жидкие пейзажи. Это далеко не Тёрнер[23], подумалось Йоахиму. Или впрочем? Йоахим подходит ближе. Это что, березовая роща? А на этой картине дуб с раскидистыми ветвями. Тут уже особые краски? Если бы здесь была Эллен! Но после всего вчерашнего вечера это невозможно. Йоахим до сих пор не может понять, как он позволил, чтобы все зашло так далеко, чтобы он так напился. Эллен вела себя, словно между ними ничего не было, но он-то ее хорошо знает. Отказ для нее был хуже смертного греха, который он никогда не замолит.

— Может быть, у вас есть вопросы? В таком случае я к вашим услугам, — отрывает его от своих мыслей сотрудник галереи.

Йоахим оборачивается: перед ним стоит человек довольно небольшого роста, чем-то напоминающий пуделя, хотя и не такой агрессивный и, по крайней мере, улыбающийся.

— Что во всем этом такого особенного? — задает вопрос Йоахим, обводя руками все картины Коллисандера.

Галерист остолбенело смотрит на него, даже, можно сказать, ошарашенно.

— Это… это… А вы вообще хоть что-нибудь знаете о методе Коллисандера?

— Ничего.

— Это же его серия картин о бытии. Каждая его работа, выставленная здесь, является метонимией.

Йоахим силится вспомнить, что это за чертовщина такая. Ему следовало бы знать такой термин. Когда-то он его знал, наверняка это слово ему встречалось — когда в ранней юности он перечитал массу толстенных книг по теории литературы. Но все это позабылось, вылетело из головы.

Все же, к счастью, галерист начинает ему объяснять метод Коллисандера. Так, например, художник для изображения березы использует обугленную березовую древесину, и краски, полученные из ее листьев, а кроме этого — березовый сок и пигмент осенних листьев. Тот же метод применяется при рисовании дуба или роз. Само дерево идет в работу: его спиливают и обжигают для получения древесного угля, которым рисует художник. Таким образом, картина увековечивает изображаемый объект, устраняется различие между предметом и материалом, между формой и содержанием.

— Может быть, вам будет интересна книга с обстоятельными пояснениями метода живописи Коллисандера? — предлагает маленький галерист.

Йоахим тяжело вздыхает. Книги. К черту книги! Верни мне Елену, думает он, спрашивая у собеседника, не мог бы тот помочь ему встретиться с Коллисандером.

На лице галериста сразу же виден отказ.

— Он сейчас не в Дании.

Йоахим улыбается, по его мнению, обезоруживающей улыбкой.

— Сюда наверняка приходят многие с подобными просьбами, но у меня есть серьезный интерес. Я — писатель.

Почему это звучит настолько несуразно в его устах? Вероятно, потому что он уже давно ничего не писал?

— Может быть, я вам оставлю свои контакты и вы сможете передать ему сообщение? Я собираюсь писать книгу, главным героем которой будет художник, и мне бы очень хотелось проинтервьюировать его об этом, — на ходу придумывает Йоахим, краснея.

Он и сам понимает, насколько глупо это все звучит, но поспешно продолжает рассказывать о важности своего исследования.

— Я сожалею, но Коллисандера нет в Дании. Кроме того, он крайне редко дает интервью.

На лице галериста написан окончательный отказ. Ничего сделать нельзя. Йоахим прекращает уговаривать его, выходит на улицу и направляется в сторону Новой Королевской площади.

И что теперь? Что делать дальше? В его активе мало что есть. Даже, пожалуй, ничего. Какое-то смутное предчувствие, даже подозрение и не более того. Он приближается к отелю «Англетерр» и снова думает о Стелле из того гостиничного номера. О выражении ее лица, когда она рассказывала о среде, в которой вращалась Луиза. В ее глазах был неподдельный страх. Где-то разгуливает убийца, сдирающий кожу с женщин, как снимают шкуру с норок и других животных. Елена является единственной, кого подозревает полиция.

Истинного убийцу разыскивает только Йоахим, хотя сегодня утром он и отправил сообщение Сперлингу о крюке, который он видел на полотне Коллисандера. Он осознает, как это все выглядит: какой-то заштатный писателишка обвиняет в убийстве маститого художника.

Йоахим достает из кармана телефон и снова набирает Елену. Но лучше не занимать линию и ждать, когда она сама ему перезвонит.

Он растерянно стоит с телефоном в руке и начинает гуглить адрес Коллисандера. К величайшему удивлению, это ему удается. Кто угодно может найти его. Амалиегаде — более престижного места быть не может. А ведь эта улица совсем недалеко отсюда. Но галерист сказал, что художник уехал за границу. Йоахим решает проверить, так ли это.

* * *

Уже стоя перед самым входом, Йоахим понимает, что у него нет плана действий. О чем он вообще думал? Не может же он заявиться просто так и начать расспрашивать художника-мэтра. Может быть, ему следует продолжать врать так же, как он врал галеристу? Ну, вот он теперь собирается писать роман… Да, тут ничего лучшего не придумаешь. И надо надеяться, что он будет выглядеть более убедительно, чем в галерее. На домофоне лаконично написано: «ПК». Йоахим нажимает пальцем на кнопку. И ничего не происходит. Может быть, он и правда уехал за границу. Тогда он нажимает на другую кнопку и ждет.

— Да, — слышится чей-то шипящий голос.

— Мне нужен Коллисандер.

— Что?

— Пьер Коллисандер! — уже буквально кричит Йоахим.

Никакого ответа, но дверь открывается.

Йоахим поднимается по широкой безупречно чистой лестнице. Изысканно украшенные перила, ухоженные цветы на подоконниках лестничной клетки. Вот как живут богачи, думает он и тут обращает внимание, насколько обтрепанный у него вид. Он проводит ладонью по волосам, хотя и знает, что это ничего не даст. Дверь соседей с нижнего этажа уже открыта, в проеме стоит пожилая женщина. Очки сидят почти на самом кончике ее выпирающего носа, седые волосы зачесаны назад.

— Пьер в отъезде. Я могу взять для него посылку, — сообщает она.

Йоахим только разводит руками.

— Нет, я — писатель. Собираюсь написать книгу о Коллисандере. Вы не знаете, где он?

Лицо женщины тут же меняется, как и у галериста.

— Если у вас нет для него никакой посылки, тогда уходите, пожалуйста, — приказным тоном говорит она.

Йоахим быстро просчитывает свои возможности. Квартира Коллисандера расположена всего лишь этажом выше. В подъезд он уже вошел. Если бы он только мог туда подняться и войти… Влезть в чужое жилище? Это, что ли, у него на уме? Женщина насупливает брови.

— У вас еще что-нибудь? — холодно спрашивает она.

Она и не думает возвращаться к себе, пока он не выйдет из подъезда, это ясно. Кроме того, она прекрасно рассмотрела его. Если впоследствии будет заявлено в полицию о вторжении в частную квартиру, она сможет дать его точное описание. И, должно быть, сможет опознать.

Йоахим качает головой и разворачивается. Он в бешенстве от того, насколько по-идиотски себя повел. Играет в детектива и рвется в чужой дом. Как там Сперлинг тогда сказал? Можно заниматься чем угодно, играя в сделай-все-сам, но расследование преступлений следует поручать полиции.

Он правильно угадал намерение этой женщины: она стояла на лестничной площадке до тех пор, пока он не вышел из подъезда.

Эллен. Йоахим знает: Эллен всегда владеет всеми тайнами в мире искусства. Она может рассказать ему о Коллисандере. Она опять может ему помочь. Если вообще захочет разговаривать с ним снова.

* * *

Что-то в лице Эллен говорит: она знала, что он вернется. Вероятно, она только и делала, что ждала его. Когда она открыла ему дверь, вид у нее был великолепный. Ровные каштановые волосы собраны в хвост на затылке, без чулок, в сером до колен платье. Йоахим уверен, что под платьем у нее ничего нет.

— Доброе утро.

— Здравствуй, и прости за вчерашнее, вернее… — отвечает, заикаясь, Йоахим.

Он протягивает ей руку и чувствует, как признаки похмелья снова возвращаются к нему в виде тошноты и отрыжки. Она качает головой, поднимает глаза к небу, показывая, что ничего страшного не было, и раскрывает объятия.

— Расслабься, Йоахим. Я не обижаюсь, — успокаивает она и весело подмигивает ему. — Во всяком случае, больше не обижаюсь.

Она поворачивается, заходит в квартиру, и он подавленно следует за ней.

Странно, что он входит в свое бывшее жилище. Сначала ему кажется, что все так и осталось. Взгляд Йоахима не заметил ничего нового в этом интерьере: мебель осталась той же, что и в те времена, стоит на тех же местах. У Эллен хороший вкус, это несомненно. Она любит дорогие вещи — датчанка до мозга костей. Чувствовал ли когда-нибудь себя здесь Йоахим как дома? Эллен грациозно усаживается на одном конце дивана, поджимает ноги под себя и выглядит совершенно расслабленной. Йоахим присаживается на самый краешек дивана и кладет руки на колени. Окно во двор приоткрыто, и оттуда слышатся голоса играющих детей, которых у Эллен и Йоахима так и не появилось.

— Ну, истукан, рассказывай, — говорит она.

— Я попытался встретиться с Коллисандером, но он уехал, — начинает он.

— Ну да, у него есть своя мастерская на Сицилии, — сообщает Эллен, слегка качнув головой.

До него доносится сладкий аромат духов. Он внимательно рассматривает ее лицо. Не разочарована ли она? Не рассчитывала ли, что цель его прихода будет другой? Она продолжает:

— Ну, это уж полное сумасбродство, Йоахим. Мне приходилось сотрудничать с ним, и я могу лишь сказать, что это доброжелательный и учтивый человек. Он необычайно образованный и интеллигентный. Действительно великий художник и замечательный человек.

Йоахим чувствует ее выпад. Два качества, которых у него нет: великий художник и замечательный человек.

Эллен замыкается в себе, втягивает воздух сквозь зубы и проводит указательным пальцем по красной коже дивана. Почти незаметное движение, всего лишь жест — и все-таки это не ускользает от Йоахима. Было ли что-нибудь у Эллен с Коллисандером? Мысль о том, что Эллен могла быть с другим мужчиной. Как странно. Хотя, несомненно, у нее были мужчины после него. И почему бы Коллисандеру не быть одним из них?

— Насколько хорошо ты его знаешь? — осторожно спрашивает ее Йоахим.

Она скрещивает руки, понимая, к чему он ведет.

— Это не то, что ты подумал, — защищается она. — Мы просто с ним сотрудничали.

С улицы доносится звук мяча, ударившегося о стену дома, и голос матери, зовущей своего ребенка.

— Эллен. — Йоахим поворачивается к ней и начинает все рассказывать.

О зеркале, выпуклом венецианском зеркале, железках, крюках, подробностях. О крови под ногтями, крови, которая не была кровью, а кислотой, вырабатываемой насекомыми, из которой делают карминно-красную краску.

Эллен внимательно слушает, хотя она уже выслушала большую часть всего этого вчера.

Он поднимается и ходит кругами по тем самым половицам, по которым проходил много раз раньше. Продолжает рассказывать, и понимает, что он говорит об этой загадочной истории, как об одном из своих сюжетов.

Эллен перебивает его.

— Он гений, — спокойно заявляет она. — Он стал одним из величайших художников уже давно, еще в годы своей юности. И, возможно, это качество больше всего заслуживает внимания. Он относился к когорте «молодых и многообещающих», как ты знаешь, — продолжает она свою речь, криво улыбаясь.

Йоахим вздыхает, опуская взгляд.

— Но, в отличие от многих других, он стал великим. В его работах присутствует такая глубина, которой не найдешь в современной живописи. Люди застывают перед его картинами.

— Из-за того, что в них есть… метонимии?

— Кое-что ты усвоил, — улыбается Елена. — Да, потому что его картины спаяны с сюжетом. Уже тогда, когда он учился в Академии изящных искусств… — продолжает Эллен и замолкает.

У нее испуганный вид.

— Что?

— Ничего.

— Ну, ты же собиралась что-то сказать о том, что когда он еще учился в Академии изящных искусств… И что было тогда?

— Все видели его талант, — медленно отвечает Эллен, даже как-то слишком медленно.

— Ты ведь не это хотела сказать.

Эллен улыбается.

— Я хотела сказать, что он затмевал всех остальных.

Она снова улыбается. Йоахим знает, что она лжет, но знает и то, что ничего не добьется, давя на нее.

— У него есть одна серьезная работа, о которой ходят легенды, — сообщает она. — Он рассказывал о ней во многих интервью. Утверждал, что эта вещь превзойдет все пределы, в которых до сих пор находилось создание художественных произведений. Само собой разумеется, все умирают от любопытства, но он поставил конкретное условие: это творение будет открыто для всеобщего обозрения только после его смерти.

Йоахим снова садится. Для него очевидно преклонение Эллен перед этим художником. Также вполне ясно и то, что между ними ничего не было, но она была бы не против.

Йоахим думает о Луизе. О теле, выброшенном, как обыкновенный мусор, в печь. О крюке на картине. О странным образом перекошенном женском лице. Не только о боли, не только об ужасе. О чем-то другом. О преодолении границ. Если бы только ему удалось добраться до Коллисандера. Эллен наверняка знает, где он находится. Может быть, у нее получится организовать им встречу? Если бы она захотела. Она преклоняется перед Коллисандером, и на этом он мог бы сыграть.

— Эллен, этот Сперлинг, он считает, что я дурак.

— По-моему, он прав.

— Они там прицепились к ДНК Елены на трупе Луизы. Мне нужно разыскать Коллисандера. Ты знаешь, где он?

Эллен раздумывает над ответом.

— Я же уже сказала, что он наверняка в своей художественной мастерской на Сицилии, в Сиракузе.

— Но ты ведь его знаешь…

Он наклоняется вперед, кладет свою ладонь ей на колено и с пылом продолжает:

— Я смог бы поехать туда сам, но и ты могла бы отправиться туда со мной. Может быть, мое подозрение и безосновательно, но тебе не повредит встретиться с ним снова. Кто знает, к чему это может привести…

— Йоахим, это слишком притянуто за уши, — прерывает его речь Эллен.

— Ты могла бы ему сказать, что приехала изучать этрусское искусство, не так ли? А я приехал с тобой. Мне главное туда попасть, а остальное я там уже сам разведаю. Я обещаю, что не буду тебя втягивать в мое… в мое расследование.

— Финикийское. Ты имеешь в виду финикийское искусство, — поправляет его Эллен, берет его ладонь, убирает со своего колена и отпускает. — Ты хочешь сказать… чтобы я стояла в аэропорту? Чтобы я там снова тебя ждала?

Йоахим чувствует, как кровь отливает у него от головы. Он ее боится, он всегда ее боялся.

— Прости, Эллен. Это было так ужасно, так бессовестно, то, что я тогда сделал, — оправдывается Йоахим.

Лицо Эллен расплывается улыбкой победителя.

— Когда ты не появился в аэропорту, я сочла, что с тобой произошло несчастье. Я позвонила в полицию, но они не хотели заниматься поисками, пока не пройдет сорок восемь часов с момента твоего исчезновения. Поэтому я обзвонила все больницы. И внезапно меня осенило. — Она щелкнула пальцами. — Я поняла, какой была дурой, что стояла в аэропорту и рыдала в телефонную трубку.

Эллен усмехается и качает головой.

— Тогда я отключила телефон и отправилась в поездку одна. И снова стала самой собой.

Она поднимает брови и вытягивает губы дудочкой. Сейчас она напоминает довольную кошку, которая только что съела жирную мышь. Йоахим смотрит на нее в ожидании бури.

— Я не могу объяснить, почему счел возможным не приехать к тебе. Просто-напросто чтобы убежать от всего плохого. От тебя. От наших ужасных отношений. Но каждое утро, когда я просыпаюсь, меня охватывает чувство признательности судьбе, что все это случилось.

Она сжимает его руку. Где-то рядом упал и заплакал ребенок. Йоахим не сводит с нее глаз, ждет, чем все это закончится.

— Я с удовольствием поеду с тобой в Сиракузу, — говорит она, кивая. — Хотя я и не верю в то, что Коллисандер совершил все то, о чем ты говоришь… Это просто смешно. Но я с удовольствием помогу тебе довести твое расследование до конца. Я даже не могу объяснить почему: у меня есть свои более или менее скрытые причины. В общем, я тебе все сказала, — с улыбкой договаривает она.

54

Какой из нее к черту детектив! Она начинает с городского музея, ходит по старому зданию с туристами, которые с раннего утра уже на ногах: это пенсионеры, старающиеся наполнить свою жизнь содержанием. Елена долго стоит перед телом Толлундского человека[24], найденного в болоте. Она его уже видела раньше, в этом она уверена, поскольку узнает его. Она удивляется утрате памяти и ретроградной амнезии. Люди себя не помнят, забывают, что было с ними, но ясно помнят другое: всякие исторические события, Ватерлоо, Вторую мировую войну, Толлундского человека.

Она всматривается в экспонат: человеку более двух тысяч лет, а лицо такое живое, что Елена бы не удивилась, если бы он прямо сейчас открыл глаза и заговорил с ней. Оно излучает спокойствие. Как и другие посетители музея, она не может от него оторваться. Наверное, его повесили еще в эпоху железного века. Интересно, как у него может быть такое умиротворенное выражение после такой жуткой смерти? Неужели такое ждет и Елену? Неужели она обретет покой лишь после смерти? На ее лице будет написано облегчение или страдание?

Человек из Толлунда был повешен и брошен в одно из болот в этой местности. Как поступали две тысячи лет назад, так поступают и сейчас в этих местах. Отец Елены всего лишь следовал традиции: того, кто тебе не нравится, можно просто убить и бросить в озеро.

В конце концов она отходит от этого стенда и расспрашивает одного из работников музея о новейшей истории: о газетах и прочих экспонатах такого рода времен войны. Она пришла не туда, куда нужно. Ей следует пойти в библиотеку.

* * *

Городской архив расположен с тыльной стороны здания библиотеки. Здесь царят неторопливость и спокойствие. Полки с папками и книгами тянутся от пола и до самого потолка. Архивные шкафы, столы для чтения, компьютеры и какой-то седовласый мужчина, склонившийся над пожелтевшей газетой.

Это самое подходящее место для Йоахима, думает она. Место, которое может вдохновлять на проведение его исследований. Она чувствует себя виноватой. Все его проблемы с написанием книг начались, когда они стали жить вместе. Она не могла не заметить этого. Может быть, это с ней что-то не в порядке, раз она отравляет любовь.

Сотрудник архива, молодой человек, отрывает взгляд от своего рабочего стола в тот момент, когда заходит Елена. У него щеки еще как у мальчика, а вот на макушке уже редколесье.

— Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Я бы хотела кое-что узнать о бывшем владельце «Таверны Юльсё», — отвечает Елена, явно нервничая.

— Вам знакомы наши системы поиска?

Елена напряженно качает головой. Она боялась этого взгляда. Она не знает, что будет делать, если они потребуют показать какое-нибудь удостоверение личности. Единственное, что у нее есть, это ее банковская карта, которую невозможно использовать, так как она заблокирована и, следовательно, считается украденной. Да и к тому же она вовсе не заинтересована называть свое имя. Но молодой человек ведет ее к свободному компьютеру и, к счастью, вовсе не просит назвать себя, а начинает пояснять ей принцип работы систем поиска.

— Многое доступно в режиме онлайн, но тем не менее есть еще кое-что, что можно найти только в нашем архиве на бумажных носителях. Вы можете начать с простого поиска информации по «Таверне Юльсё» и имени владельца. А если вам потребуется помощь, сразу же говорите.

Глубокие ямочки на щеках, появляющиеся во время улыбки, делают его еще моложе. Он настроен дружелюбно и готов помочь, и все-таки Елена косится в его сторону, когда он возвращается к своему столу. А что, если ее узнают! Не исключено, что Эдмунд и Каролина подали на нее в розыск. Нет, она может чувствовать себя спокойно благодаря своей новой внешности.

Она вводит слова «Таверна Юльсё» в поле поиска. Мгновенно вываливается масса информации. Заведению уже больше ста пятидесяти лет. Елена видит фотографии, бегло просматривает документы, читает о времени, когда на открытие этой придорожной таверны было получено королевское разрешение. Ничего из этого не представляет интереса.

У нее уходит еще немного времени на то, чтобы понять, как направить поисковую систему на тот период, который ей нужен, чтобы она нашла имя предыдущего владельца таверны, отца Мариуса Флинта. Наконец-то у нее это получается: Райнхольдт Флинт. Теперь она вводит его имя в поле поиска, и появляются документы совершенно другого рода: отсканированные газетные вырезки. Райнхольдт был явным коллаборационистом в период нацистской оккупации.

Она находит ссылку на более длинную статью и быстро ее прочитывает. Во время войны немцы были желанными гостями в таверне, и ни для кого не было секретом, что он сотрудничал с оккупационными властями. Но также считалось, что он принимал участие и в движении Сопротивления. Это удивляет Елену. Как он мог это совмещать?

Она просматривает следующую статью, в которой упоминается Райнхольдт. В ней идет речь о причинах, по которым люди становились доносчиками. Они зачастую не были известны. Поскольку некоторые занимались этим из-за страха, другие по корыстным соображениям, третьи были убежденными нацистами, действительно хотевшими помочь оккупационным властям. В этой статье Райнхольдта приводили в качестве примера коллаборациониста, мотивы которого не были ясны. Некоторые утверждали, что его сотрудничество с нацистами было всего лишь прикрытием помощи движению Сопротивления. А были и те, кто считал, что у него был карточный долг, но это так и не было доказано.

Елена пытается открыть интересные ей документы. Нетерпеливо щелкает мышкой, пока до нее не доходит, что они должны находиться в архиве для документов на бумажных носителях. В нерешительности она снова поглядывает на сотрудника архива. Она предпочла бы больше не обращаться к нему. В это самое время он тоже поднимает голову, и их взгляды встречаются. Может быть, он все-таки следил за ней?

— Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

— Да, — неохотно соглашается Елена.

Он быстро подходит к ее компьютеру и смотрит на экран.

— Вы должны кликнуть здесь, тогда в мою систему отправится ваш запрос, и я найду документы в архиве, — продолжает объяснять он. — Но для этого вам всего лишь следует залогиниться для начала. Вы здесь зарегистрированы как пользователь?

Елена мгновенно начинает нервничать. Сейчас он потребует от нее назвать имя. А может быть, ему понадобится и идентификация. Узнает ли тогда Эдмунд, что она здесь? А Каролина?

— Нет, — еле слышно отвечает она.

— Ничего страшного. Это не займет много времени. Вы должны только ответить на эти вопросы: ваше имя, адрес электронной почты, персональный идентификационный код, а потом вы сами выберете пароль для входа в эту систему, — договаривает он и нажимает на кнопку.

Елена рассматривает поля, которые следует заполнить. Что произойдет, когда она введет свой персональный идентификационный код? Появится ли эта информация в каком-нибудь другом месте? Нет, она может рискнуть.

Она вводит имя и длинный код, который, как ни странно, отложился в ее памяти. Теперь остался только пароль для входа в систему. Она на минутку задумывается, а потом пишет: «Йоахим». У нее тут же спадает напряжение только оттого, что она написала его имя. Ей следует как можно скорее найти телефон, чтобы позвонить ему и рассказать о том, что произошло.

— Так, ваш заказ быстро обработался, — бодрым голосом сообщает ей архивариус. — И похоже что все это есть в нашем здании.

Елена ставит отметки напротив тех документов, что ее интересуют: некоторые бумаги по строительству таверны, записи из тюрьмы, Государственной тюрьмы в Мёгелькэре, и есть еще кое-какие данные по одному судебному делу, которое рассматривалось вскоре после войны. Эти свидетельства вызывают у нее особое любопытство.

— Ну что ж, пойдемте за этими материалами?

Елена ошеломленно смотрит на него. Он что, имеет в виду, что она тоже должна пойти с ним? Елена спускается по лестнице вслед за архивариусом, а он рассказывает ей по пути, что здание архива когда-то было старым бункером, бомбоубежищем во времена холодной войны.

Он открывает тяжелую бронированную дверь, и они оказываются в помещении с низкими потолками и цементными стенами, вызывающем чувство клаустрофобии. Полки от пола до потолка. Здесь собрано все то, что было сказано, совершено и вообще произошло в истории Силькеборга. Всевозможные газеты, листовки и открытые письма, которые когда-либо издавались в городе, находятся в этих помещениях. Архивариус уверенно здесь ориентируется и быстро указывает ей на маленький столик.

— Большая часть того, что вы хотите увидеть, должна оставаться здесь, — говорит он и объясняет, как искать в компьютере другие документы, если ей понадобится еще что-нибудь.

На Елену произвело глубокое впечатление то, что она здесь является единственным посетителем и что архивариус рад оказаться ей полезным.

— Вы можете позвать меня, как только закончите. Несколько архивов из тюрьмы найти не так-то просто, но я поищу их.

— Благодарю.

Елена принимается за собранную для нее кипу бумаг. Первой из них стала местная газета 1929 года. В ней она не находит ничего, что бы ее заинтересовало, но все-таки рассматривает старые фотографии. На них люди того времени. Вот дом, в котором ее отец провел детство. Статьи о приютах для бедняков, детских домах и исправительных колониях. Так протекала жизнь Акселя. Да и Уильяма. Тяжелые условия жизни, никакой уверенности в завтрашнем дне. Читая эти страницы, Елена понимает, что было почвой для алчности. Все, чему Каролина научилась в борьбе за выживание. Она вздыхает и откладывает газету в сторону.

Быстро просматривает документы по строительству таверны. Разрешения на переделку исторического здания, а также на модернизацию и достройку. Все это не представляет для нее никакого интереса.

Потом она открывает папку с документами судебного дела. На первой странице черно-белая фотография, сколотая с газетными вырезками. Райнхольдт Флинт, мужчина среднего возраста с упрямым выражением лица в профиль и анфас. Вначале идут протоколы допросов. Елена внимательно вчитывается в них, но Райнхольдт не говорит в них ничего, что могло бы объяснить двойственные мотивы его отношений с немецкими оккупантами. Он ни от чего не отказывается. Он даже не пытается выглядеть более симпатичным. Подтверждено содействие Райнхольдта аресту нацистами по меньшей мере тридцати участников Сопротивления и двадцати евреев, многие из которых были убиты. Слухи о том, что он якобы помог некоторым евреям бежать, и о том, что он прятал оружие для бойцов Сопротивления, не помогли ему в деле, рассматривавшемся после войны. Райнхольдт Флинт был приговорен к смертной казни за убийства и измену родине. В 00: 33 восьмого октября 1946 года его расстреляли в Ундальслундской посадке под Виборгом[25].

Елена возвращается к компьютеру и запускает поиск послевоенных казней. Она находит страницу с описанием всех доносчиков и коллаборационистов Дании, осужденных на смертную казнь. Читает, как их расстреливали в Ютландии: под покровом ночи в большом лесу. В Копенгагене для этого построили барак, и расстрелы здесь тоже проходили ночью. Елена останавливается на фотографии этого маленького деревянного барака. Видны большие кожаные ремни с пряжками, которыми осужденных привязывали за руки, ноги и шею.

Пока рассматривалось дело Райнхольдта, он сидел в тюрьме, в Государственной тюрьме Мёгелькэр. Отсутствуют документы о пребывании его в тюрьме — как раз их сейчас и разыскивает архивариус.

Елена посматривает на дверь в архив, которая пока остается закрытой. Она пытается осмыслить эту новую информацию и связать ее с преступлением отца, убийством Уильяма Хирша. Еврея, который был партнером и другом Акселя. Елена не может себе представить, как люди жили тогда, во время войны, когда всякие обычные правила и законы теряли силу. Наконец возвращается архивариус, не принеся с собой ничего. Он с сожалением разводит руками.

— Я просто-напросто не могу понять. Документов нет там, где они должны быть, — сообщает он.

— Они пропали?

— Они в каком-то другом месте. В архиве ничего не пропадает, — отвечает он немного обиженным голосом.

Елена распрямляет спину. Она уже прошла тот период жизни, когда ставила под сомнение свои инстинкты, — никакие идеи больше не отвергаются ею как параноидальные. Тюремные документы есть, это понятно. А сейчас их, очевидно, убрали. Она делает глубокий вдох и приходит к выводу, что это, должно быть, очень важные документы. А иначе, зачем понадобилось бы трудиться убирать их?

— Я охотно поискал бы их еще… Я мог бы послать вам сообщение по электронке, как только они отыщутся, — предлагает архивариус.

Елена поспешно качает головой.

— Это не столь важно, — говорит она, поднимаясь.

— Вы уверены? — Его голос звучит почти разочарованно.

— Огромное вам спасибо за помощь.

Елена поворачивается к нему спиной, прежде чем он успевает ей еще что-нибудь сказать, и поспешно выходит на улицу из этого красного кирпичного здания.

* * *

Елена пересаживается на другой поезд на Сканнерборгском[26] вокзале. В поезде из Силькеборга кондуктора не было; может быть, ей снова повезет. Она сидит возле входа в туалет. Она очень устала: если бы только можно было хотя бы на минуточку закрыть глаза и немного отдохнуть! Она ненадолго открывает глаза, когда какой-то мужчина садится напротив нее. Она смотрит на экран в вагоне с расписанием движения в нижнем углу. И когда уже хочет снова закрыть глаза, на экране появляется ее собственное фото. Она немедленно подскакивает, мужчина с испугом смотрит на нее.

— Вам нужно было выходить в Сканенборге? — спрашивает он.

Елена делает вид, что не замечает его, и выбирается в проход, глядя на экран. Правда, теперь уже рассказывают о погоде. Ожидается дождь. Сообщение о ее пропаже повторяется снова. Елена Сёдерберг, с любой информацией обращаться к…

Елена отворачивается и видит кондуктора. До туалета ей уже не дойти. Если он ее остановит без билета, то должен потребовать удостоверение личности — а его нет. И что тогда? Тогда она должна сообщить идентификационный код. Она знает только свой собственный. Елена обдумывает это, проходя вперед по поезду. Ее разыскивают? Это полиция переживает из-за того, что она исчезла: ее подозревают в совершении убийства. Но если ее сейчас задержат, то она никогда не узнает правды.

В следующем купе разместилась компания женщин ее возраста. Они тут уже сидят давно, и некоторые из них сняли обувь. В купе лежат печенье, крем для рук, журналы и марципан.

— Вы позволите мне посидеть с вами? — спрашивает, улыбаясь, Елена.

— Да, конечно, — отвечает одна из женщин, убирая ноги с сиденья напротив.

Елена садится. Сзади слышится голос кондуктора:

— Есть новые пассажиры?

Она закрывает глаза и снимает туфли, как и другие. Это школьные учителя, посещавшие курсы повышения квалификации. Елена вслушивается в их разговор, и в это время приближается кондуктор:

— Есть новые пассажиры?

Женщины продолжают свою беседу. Елена думает, что новым пассажиром является она сама. Она теперь въезжает в страну лжи и не покинет ее, пока не найдет истину.

55

Пересадка во Франкфурте могла вызвать стресс у кого угодно. Им пришлось стремглав бежать из одного терминала в другой, чтобы успеть к следующему рейсу. Как удобно теперь стало путешествовать, думает Йоахим, пролетая над Апеннинским полуостровом и приближаясь к Сицилии. Когда он убегал от Эллен, то потратил два дня, чтобы добраться до Кристиансё. Ночной паром до Борнхольма. В Гудйеме он не успел на последний паром до Кристиансё во второй половине дня и поэтому смог ехать дальше лишь на следующий день. А до Сицилии можно добраться за несколько часов.

Они приземлились в аэропорту Катании, ближайшем к Сиракузе, расположенном посреди острова. Эллен целеустремленно идет арендовать автомобиль. Она берет в свои руки бразды правления, и Йоахим благодарен ей за это. И все же его терзают сомнения: с чего это она взялась помогать ему? Йоахим ее хорошо знает. В ней есть еще кое-что: в Эллен всегда есть еще кое-что, какой-то новый пласт, новая сторона, которая ему не знакома. Он качает головой и уступает ей инициативу.

После перелета Йоахим включает свой мобильный: никаких сообщений от Елены не поступало.

— Что происходит? — спрашивает Эллен, вернувшись назад от прилавка «Авис»[27].

Йоахим раздумывает, сказать ли ей что-нибудь о Елене, о том, что не может с ней связаться, поделиться ли своими переживаниями.

— Все в порядке.

Эллен улыбается:

— Тогда поехали?

— Да.

Она прижимается к нему и шепчет:

— Расслабься, истукан.

Йоахим замечает маленькие жемчужинки пота на ее верхней губе.

— Это будет наша поездка. Та самая, что у нас не состоялась. Closure[28], — договаривает она по-английски.

Чтобы это завершилось.

К счастью, она выбрала открытый спортивный кабриолет. Она отпирает машину и садится на место водителя, потом наклоняется к дверце пассажира и распахивает ее для него.

— Прыгай! — командует она.

Он удивлен: раньше за руль всегда садился он. Она категорически отказывалась получать водительские права. Была уверена, что никогда не будет ездить. Но теперешняя Эллен считает по-другому.

Йоахим садится на пассажирское сиденье. Она включает зажигание и совершенно спокойно выезжает задним ходом со стоянки.

И вот они уже мчатся на юг по автостраде. Они едут в сторону заходящего солнца. Температура, наверное, не меньше тридцати градусов, несмотря на то что солнце вот-вот спрячется за горизонт — оно здесь быстро заходит. Вскоре наступят сумерки. Им придется ехать с час, прежде чем они доберутся до Сиракузы. Йоахим смотрит на выгоревший запыленный пейзаж, разворачивающийся вокруг них.

Эллен включает музыку на полную громкость, распускает на ветру волосы и мчит во весь дух. Итальянское радио, много болтовни, а потом сплошная музыка восьмидесятых. You’re my heart, you’re my soul…[29]

— Ты созванивалась с Коллисандером? — Йоахим пытается перекричать шум двигателя и ветра.

— Что? — кричит ему в ответ Эллен.

— Созванивалась с ним?

Эллен протягивает руку вперед, уменьшает громкость и достает телефон. Практически не отводя глаз от дороги, набирает номер.

— Алло, Пьер? Это Эллен Люткен. Я понимаю, что уже…

Она замолкает и долго слушает, что ей говорят с другого конца. Потом разражается заливистым смехом, какого Йоахим от нее почти никогда не слышал.

— Ты знаешь, я звоню тебе, потому что уже еду по дороге в Сиракузу. Ты же там обосновался, не так ли? — спрашивает она извиняющимся тоном.

Йоахим чуть наклоняется к ней. Но ему все равно не слышно, о чем говорит собеседник Эллен. Она долго слушает его с восторженным выражением на лице. Это действует на Йоахима раздражающе. Непонятно почему, но раздражающе.

— Боже мой, это звучит так заманчиво, — говорит Эллен, потом бросает взгляд на Йоахима и добавляет: — Но знаешь, я не одна. Со мной тут один коллега. А если говорить точнее, мой бывший муж. Сейчас работа снова свела нас.

Снова пауза, Эллен громко смеется.

— Отлично, тогда до встречи, — говорит она, спокойно кладет свой мобильник Йоахиму на колени и с довольным видом сообщает: — Мы завтра поужинаем с ним вместе вечером.

— Завтра? Ждать до завтрашнего вечера?

Эллен легонько шлепает его по ноге и иронично напевает:

— Так-так! Ты мог бы догадаться сказать: большое спасибо, Эллен, за то, что ты договорилась для меня о встрече с совершенно недоступным всемирно известным художником.

Йоахим соглашается. Она права. Он снова откидывается на спинку, чувствуя, как его охватывает беспокойство. Завтра вечером. Эллен кладет свою ладонь ему на бедро совершенно непринужденно.

— Итак, нас впереди тоже ждет вечер, — говорит она.

56

Пока Елена едет к старому желтому зданию тюрьмы, она опасается, что ее опознают. Ее снова разыскивают. Елену Сёдерберг, женщину, которую постоянно кто-то преследует, не оставляя в покое. Такие вот у нее дела. Она осматривает вокруг себя простирающиеся до самого горизонта газоны, которые своей ухоженностью больше напоминают поле для гольфа.

Елена останавливается на парковочной площадке. Среди выстроившихся там «шкод» и «ситроенов» она стремится отыскать самую дорогую машину: все вращается вокруг денег, и у начальника тюрьмы должен быть самый дорогой автомобиль.

Она пытается снова ощутить свою прошлую сущность, заставлявшую ее вести счет каждой монетке. Это ее пугает — она бы не хотела быть такой.

Должно быть, Йоахим был прав, когда он, чтобы растормошить ее, говорил всю эту ерунду о том, что мы должны найти место, где сможем развиваться, и искать его вместе с людьми, которые могут нам дать самое лучшее. Сёдерберг (семья и фирма) не дает ей самого лучшего — скорее уж самое худшее. Она видит, как все привязано к деньгам, к власти.

Когда отец Елены начинал свой бизнес еще до войны, он делал это ради выживания. Это было время крайней нужды, отсутствия всякой уверенности в завтрашнем дне, что приводило людей к отчаянию. Позже, когда у него кое-что накопилось, он, подобно Каролине и Эдмунду, стал думать лишь о том, как бы нагрести еще больше. Хотелось бы знать, осознавал ли он, что можно быть бедным, несмотря на то, что имеешь много денег, задается вопросом Елена.

Всю дорогу до Хорсенса[30] Елена сидела и слушала разговоры учительниц о курсах повышения квалификации, размышляя при этом с закрытыми глазами, каким образом ей получить доступ к архиву этой тюрьмы. Нельзя же просто зайти к ним и попросить разрешения порыться в их архиве. Женщине, которая находится в розыске, никогда не дадут такого разрешения. Да и официальный запрос сделать тоже не получится, к тому же на это уйдет слишком много времени. Ей нужно найти какой-нибудь другой способ.

И вот она рассматривает автомобили: ни один из них не выделяется своей стоимостью. Пока она не доходит до специально обозначенного парковочного места, расположенного ближе всего ко входу: покрытый пылью черный «Форд-Мондео» стоит на месте, наверняка зарезервированном для главы тюрьмы. Теперь остается только ждать.

Устав после пешей прогулки от самого вокзала, она усаживается между автомобилем директора и серебристо-серым «фиатом», стоящим сбоку от него. Через минуту мимо проходит какой-то мужчина, но он, к счастью, даже не смотрит в ее сторону. У Елены нет часов: должно быть, день уже перевалил за середину. Интересно, когда освободится начальник тюрьмы? Она наклоняется к автомобилю и ждет, думая о Йоахиме, о том, что он все еще любит ее.

Время от времени люди то выходят, то заходят в тюрьму, не глядя в ее сторону. И вот появляется начальник. Мужчина в костюме, с кожаной папкой под мышкой. На ходу он усталым движением снимает с себя галстук. Она быстро поднимается, и он резко останавливается, насторожившись.

— Меня зовут Елена Сёдерберг, — говорит она, протягивая руку так, словно пытается вложить в этот жест всю свою врожденную лучезарность человека высшего общества.

Раньше она замечала, какой эффект производило ее имя, и надеется, что ей удастся заставить его поверить ей, несмотря на заурядную одежду. Он останавливается, но не принимает ее руки.

— Сёдерберг? — переспрашивает он, скептически поглядывая на нее.

Елена показывает свою недействующую банковскую карту, равнодушно пожимает плечами и пытается сохранять непринужденное выражение лица. Она прилагает все усилия, чтобы держаться прямо и излучать достоинство и уверенность в себе. Начальник тюрьмы изучающе осматривает ее. Она глядит ему в глаза не мигая.

— Елену Сёдерберг разыскивают. Ее семья утверждает, что она снова утратила память.

— Меня это не удивляет: я просто ушла от них, — сухо объясняет Елена.

Внутри ее всю трясет: значит, они таки решили опять рассказать этот вздор.

— А почему я должен вам верить? — резонно замечает он.

— Вы же знаете, насколько могущественной является семья Сёдерберг. На кон поставлена немалая сумма. Я представляю для них опасность, поскольку настаиваю на том, чтобы выяснить правду об убийстве, совершенном много лет тому назад. В этом убийстве виновен мой отец.

Елена замолкает и оценивающе смотрит на него. В его взгляде что-то появляется: то ли сомнение, то ли любопытство. Она пробудила в нем интерес, но это лишь начало.

— Я приехала к вам прямо из Силькеборгского архива. Там пропал один журнал. Это журнал посещений доносчика, приговоренного к смертной казни сразу же после Второй мировой войны. Он был заключенным этой тюрьмы. Я полагаю, что он был свидетелем преступления моего отца, и думаю, что этот журнал пропал не случайно.

Директор тюрьмы прищуривается так, словно в его должностные обязанности входит умение распознавать, когда ему лгут.

Елена изо всех сил старается сохранять спокойствие и властный голос и пытается в нескольких словах рассказать суть своего дела о гибели Хирша. Она подыскивает такие подробности, которые смогли бы убедить его.

Йоахим всегда говорил, что самые лучшие рассказы — те, где много деталей. Подойдут ли такие, как «Таверна Юльсё», Мариус Флинт? Елена не забывает рассказать и об исчезнувшем договоре, но чувствует, что это не помогает.

Ее всю трясет. Она уже не знает, что ей еще говорить. Рассказ не выглядит достоверным? Она делает шаг назад, чувствуя, что ей нечем дышать от истощения и напряжения. Она все время бьется головой об стенку. Какая же она идиотка! Решила, что сможет убедить его.

Начальник тюрьмы уже открыл дверцу автомобиля, но продолжает стоять.

— Когда-то Елена Сёдерберг была моей соседкой по столику, — медленно начинает он. — Давно это было, может быть, лет десять тому назад, на каком-то приеме в ратуше.

Елена вздрагивает при этом. Она снова смотрит на директора тюрьмы, внимательно изучая его лицо. Тяжелые веки, под которыми скрывается огонек упрямства. Она отчаянно пытается, но не может его вспомнить и с досадой качает головой.

— К сожалению, моя память недостаточно хороша, и в этом отношении заявление моих родственников не лишено основания, — тихо произносит она.

— Вы были не слишком приятной соседкой по столику, — сухо заявляет директор.

Он смотрит ей прямо в глаза, продолжая:

— Нет никакой тайны в том, что я не преклоняюсь перед королевской семьей, знатью или такими бизнес-империями, как «Сёдерберг». Я вырос в семье приверженцев левых взглядов и хорошо знаю, что мои убеждения могут быть неприемлемыми для определенных кругов общества. Но встреча с Еленой Сёдерберг все-таки была для меня неожиданно неприятной. Если это действительно вы, почему я должен помочь вам?

— Простите меня, если я вас обидела, — кротко говорит она.

— Вы насмехались надо мной.

Наступает долгая пауза. Елена не может хоть что-нибудь вспомнить о стоящем перед ней человеке. Она вообще не в состоянии хоть что-нибудь сказать. Доказывать, что она является той самой женщиной, которую он презирает, — неблагодарное занятие.

— Я вижу, что это вы. Я узнаю вас, — тихо говорит он. — Вы изменили прическу, но ваши глаза…

Елена сдерживает дыхание. Она чувствует, как кожа трещит от напряжения.

— Женщина, с которой вы тогда общались, та Елена… Я ее не знаю. Это не я, это больше не я. Мне действительно нужна помощь, нужны документы, которые исчезли из архива… Кто-то пытается скрыть преступление моего отца, — говорит она чуть слышно, сжимая руки.

— Всякое большое состояние зиждется на преступлении. Мне это рассказывал отец, когда я был еще мальчиком. И с тех пор моя вера в то, что он был прав, только укрепилась.

Он посмотрел в сторону тюрьмы.

— Спасибо за то, что вы мне верите, — тихо поблагодарила она.

Он только пожимает плечами, поворачивается и, не говоря ни слова, направляется в сторону этого желтого здания.

— Я не смогу предоставить вам информацию, на которую распространяется действие закона о защите персональных данных.

— Нет, нет, — говорит Елена, не зная, что это за закон, и следует за ним.

Охранник на входе только кивает и не задает никаких вопросов. Дверь в тюрьму открывается с классическим резким скрипом. Елена заходит с директором внутрь. И лишь когда дверь снова закрывается, чувствует: возможно, она попала в западню.

* * *

Здание тюрьмы довольно старое, камеры в нем расположены по обе стороны коридора, и тюремщикам видно, что в них происходит. Заключенные находятся в коридоре, некоторые из них стоят группками и смотрят, как начальник с Еленой проходят за проволочным ограждением. Один из них свистит, но только потому, что этого требует обстановка. Елена не может удержаться от того, чтобы посмотреть на них. Она уже видела такие лица в архиве, в газетах двадцатых годов. Это люди прошлого, те, кому не удалось выбраться оттуда, — именно такой участи боялся ее отец. Это никак их не оправдывает, говорит она сама себе. Или оправдывает?

Директор заводит Елену в свой кабинет. В нем чисто и почти уютно. На стене висит плакат из фильма «Похитители велосипедов». Это название Елене ни о чем не говорит. Она все время переживает, что он ее обманет, закроет в камере и будет держать здесь. А что, если такова ее участь? Что бы об этом подумал ее отец? Он так боролся за то, чтобы вырваться из грязи и бедности, был готов убить, чтобы не очутиться в приюте для нищих. И вот… Его собственная дочь… С ней теперь происходит то, чего он больше всего боялся.

— Моя секретарь уже ушла, но… Может, кофе?

— С огромным удовольствием.

Она стоит посреди его кабинета. Припекает послеполуденное солнце, а на подоконнике лениво жужжит муха. Елена садится на мягкий стул, стоящий напротив директорского стула с высокой спинкой.

Начальник тюрьмы отправился в архив в самом конце коридора — ей слышно, как он открывает и закрывает тяжелые двери архивных шкафов. Только бы он не передумал… Эта мысль слишком тягостная.

Ее взгляд останавливается на стопке бумаг, лежащих на его письменном столе. Ей удается кое-что прочитать в одном документе. Речь идет о завтрашнем освобождении заключенного. Некоего Йенса Бринка. Осужденного по статье 28 Уголовного кодекса за преступление против частной собственности. Елена читает дальше. Она не может оторваться. Ей кажется, что речь идет о ней. О тех, у кого что-то есть, и тех, у кого ничего нет.

Елена думает о Луизе Андерсен, обо всем том, что рассказывал Йоахим. О том, что она делала, чтобы заработать на жизнь. Позволяла себя бить, уничтожать себя. Эдмунд и Каролина, несчастный Хирш, которого убили, — все это не выходит у нее из головы, и каким-то образом она связывает это с тем, что сейчас читает о Йенсе Бринке. Его вырастили приемные родители. Первый приговор он получил в возрасте пятнадцати лет, после чего было еще много приговоров. Последний за то, что он залез на виллу какого-то футболиста. Йенс Бринк украл какие-то предметы искусства и пару стульев дизайна Бёрге Могенсена[31]. Его схватили на немецкой границе: только из-за того, что у него не работал правый задний фонарь, его остановили и провели обычный досмотр. Вот невезучий. Елена надеется, что, когда он завтра выйдет на свободу, удача будет ему улыбаться больше.

— Давайте посмотрим вот на это.

Начальник садится на свой стул по другую сторону стола и начинает поспешно листать документы.

Елена вытягивает шею: ей и самой хотелось бы взять их в руки, но он держит их на своей стороне стола. Сосредоточенно хмурит брови, что-то бормочет себе под нос, переворачивая один лист за другим.

— Может быть, это. — Он протягивает ей документ.

Ее взгляд быстро пробегает по странице. Сначала нет ничего, что касалось бы ее. И тут появляется имя Акселя Сёдерберга. Ее отец побывал в тюрьме у Райнхольдта. Было два посещения, оба раза в один и тот же день: 5 октября 1946 года. За несколько дней до того, как Райнхольдта расстреляли. Во время второго посещения Аксель Сёдерберг был не один. Возле фамилии ее отца она видит еще одну: Роберт Лунквист, помощник адвоката.

57

Они медленно едут через Сиракузу. Йоахим держит в руках карту и выступает в роли штурмана: сначала ехать к мосту, ведущему к маленькому островку — туристическому центру города. Там могут ездить только авто с особым разрешением, поэтому они паркуются, достают сумки и переходят через мост. Несмотря на то что сумерки уже давно спустились, на улицах бурлит жизнь. Прежде всего это туристы. Эта изнеженная и благополучная категория людей мгновенно вызывает раздражение у Йоахима.

— Может быть, мы сначала найдем жилье? Я бы с удовольствием смыла с себя всю пыль, — заявляет Эллен.

Они курсируют от гостиницы к гостинице, но встречают только отказ. Нет, нет, это совершенно безнадежно. Сейчас сезон в самом разгаре, все отели забиты. В конце концов они все-таки находят гостиницу с единственным свободным номером. Йоахиму и Эллен не приходится раздумывать, спать ли им в одной кровати: они слишком устали, слишком боятся, что не найдут ничего другого и будут вынуждены ночевать на пляже или на скамейке в парке.

В крохотном номере стоит затхлый запах. Старая двойная кровать занимает почти всю комнату. Желто-красные полосатые обои отклеились у потолка, но это только придает их номеру какой-то деревенский шарм, и Эллен вместо жалоб идет распахнуть стеклянную дверь, ведущую на микроскопический балкон, и опирается на черные кованые перила. Йоахим становится за ней. Перед ними открывается невероятно красивое бирюзовое море. Йоахим никогда еще не видел такого насыщенного цвета. Волны размеренно бьются о скалистые берега острова. Лишь узенькая улочка отделяет гостиницу от моря. К нему приходит ощущение покоя. На какое-то мгновение для него существует только море, звуки прибоя и запахи. Как бы ему хотелось, чтобы здесь была Елена!

Эллен идет искать общую душевую в коридоре. Вскоре она возвращается назад и бурно рассказывает о тараканах, которые попрыгали в сливное отверстие, как только она включила душ.

Она поправляет волосы, а он в это время внимательно рассматривает ее. Интересно, может ли ее что-нибудь сбить с курса? Да и куда она держит курс? Чего она хочет, о чем мечтает? Она выпрямляется, закидывает волосы назад, и они сами укладываются на место, да еще и получается удачный пробор сбоку. От этого она выглядит… соблазнительно? На ней черное облегающее платье. Темно-коричневые сандалии без каблуков, почти шлепанцы, украшенные бусинками разных цветов.

— Пойдем куда-нибудь поужинаем? — спрашивает она.

* * *

Каким-то странным образом ужин превращается в повторение чего-то уже знакомого и освоение чего-то совершенно нового. Они все время разговаривают — разговор какой-то беспредметный, обо всем на свете. Но ни словом не упоминается ни их прошлая совместная жизнь, ни Коллисандер, ни убийство, ни Елена. У Йоахима нет желания думать об этом. Расслабленность действует на него умиротворяюще, вино делает свое дело: прогоняет к чертовой матери всякие заботы. Он испытывает удовольствие. Пару раз за время ужина он задавался вопросом, почему Эллен здесь с ним. Что-то было в тот день, когда они беседовали в кафе. Она говорила то одно, то другое…

— Ну, истукан? — обращается к нему Эллен.

Йоахим поднимает взгляд.

— Хоть на сегодня твои переживания закончились, а?

После ужина они ленивой походкой, взявшись за руки, возвращаются в гостиницу. Эллен прижимается к нему и начинает нести чепуху. Зайдя в свой номер, она достает пачку сигарет и медленно закуривает. Особое удовольствие — сигарета на балконе.

— Ты курить будешь? — улыбается она.

Йоахим только качает головой, сидя на краю кровати. Он пребывает в каком-то странном безмятежном состоянии. Должен ли он сидеть здесь и получать удовольствие? Ему кажется, что нет, — и приходит чувство вины.

Эллен выбрасывает окурок и с удовольствием вытягивается на кровати:

— Мне уже пора спать.

Ее хрипловатый голос проходит сквозь его тело, как разряд молнии. Он сидит, не произнося ни слова, и чувствует, как матрас прогибается под ее телом, когда она ложится. И уже вскоре он слышит глубокое дыхание. Вытягивается рядом и внимательно смотрит на нее.

Тот первый раз, когда они оказались вместе. Этот эпизод совершенно отчетливо всплывает в памяти. Конечно же, это был какой-то праздник. Они были такими молодыми, а он был таким глупым. Земли под собой не чувствовал от неожиданного успеха своей первой книги. Она держалась возле него весь тот вечер и, конечно же, изо всех сил старалась обратить на себя его внимание. Но она была не в его вкусе. Тогда он отверг ее с первого взгляда: слишком маленькая, слишком худая, слишком серьезная. Его интересовали обладательницы больших сисек. Но как только Эллен что-то сказала и он услышал ее хрипловатый чувственный голос… Этот голос запал ему в душу, и он сразу же стал смотреть на нее по-другому.

Она привезла его к себе домой, в свою комнату, которая была совершенно не такой, как его каморка на первом этаже в недавно построенном студенческом общежитии, где до сих пор еще пахло свежей краской. Комната Эллен была в роскошном доме, где-то за Королевским театром. Здесь жил Ганс Христиан Андерсен: об этом говорилось на латунной мемориальной табличке, прикрепленной к белой стене фасада здания.

У Эллен была собственная ванная комната с большой ванной, стоявшей на ножках в виде львиных лап. В то время она еще только начинала учиться в Академии изящных искусств и, смущаясь, показывала ему свои коллажи. Он присел на ее застеленную кровать, на толстое покрывало, купленное ею в Дамаске. Уже в те времена каждая ее вещь была связана с какой-то историей. Это покрывало она приобрела у одной семьи на Голанских высотах: последователи суфизма, они посвятили ее в духовную тайну самаистских танцев, через которые можно прийти к пониманию и узреть Всевышнего.

Йоахим вспоминает, как он однажды рассматривал ее вещи и обнаружил старые круглые коробки «Lock & Co.», старейшей в мире лондонской фирмы, продающей шляпы. А в углу у нее стоял затасканный шезлонг из красной кожи и потемневшего бамбука, о котором Эллен упрямо сообщала, что он когда-то принадлежал Саре Бернар. Но об этом они говорили уже позже, а в тот вечер, их первый вечер, Йоахим только сидел и не знал, что ему сказать. Когда же пауза слишком затянулась, она включила какую-то музыку. Ее острые лопатки выпирали из-под тонкой блузки. Потом она резко повернулась к нему и несколькими стремительными движениями сбросила с себя одежду.

— Ну вот, я такая, — сказала она.

Снова этот хриплый голос — и Йоахим стал рассматривать ее. Рассматривать, стараясь запечатлеть увиденное в своей памяти: ее стройные крепкие бедра, темные волосы между ног, едва сформировавшиеся груди, но с темными, четко обозначенными ареолами вокруг сосков. Он по-прежнему так и не знал, что ему делать. Должно быть, она это поняла, потому что вместо того, чтобы истолковать его замешательство как отказ, она подошла и поцеловала его, потом села ему на колени, расставив ноги по обе стороны. Взяла его руку и положила на себя.

— Потрогай меня, — сказала она хриплым прерывистым голосом.

Он прислонил к ее теплому влагалищу ладонь и почувствовал, как его член стал таким твердым, что ему даже стало больно. Она прижималась к нему, нетерпеливо постанывая.

И тут до него дошло, что ему нечего бояться. У них были одни и те же желания. Она жаждет этого так же сильно, как и я. У него появилось это новое ощущение, и он почувствовал, что сейчас может делать все, что ему заблагорассудится. Второй рукой он прижал ее за затылок к себе и стал целовать с совершенно новой… уверенностью в себе? В то же время он ввел в нее сначала один палец, потом два. Эллен задвигала тазом, насаживаясь на его пальцы и сжимая мышцы вокруг них. Он отпустил ее затылок, а она обняла его рукой. Их поцелую не было ни конца ни края. Ее груди касались его груди, и у них замирало дыхание от этого прикосновения. Затем он положил руку ей на бедро, поддерживая ритм ее движений, назад и вперед, вверх и вниз. Она громко стонала, не отпуская его губ, и он стонал ей в ответ, продолжая ее при этом целовать. Его член упирается в брюки, поэтому он сгорает от желания освободиться от этого последнего препятствия, сбросив их с себя, чтобы войти в нее. Теперь она уже вставляет себе руку между ног и начинает стимулировать себя. Она плотно сдавливает бедра, и, когда Йоахим пытается подвигать внутри нее своими пальцами, она мычит в знак протеста, по-прежнему не отрываясь от его губ. Он вынужден сидеть не двигаясь, упираясь членом в брюки. Он чувствует, как у нее между ног напрягаются мышцы, как двигаются ее пальцы поверх его ладони, которая все так же сдавлена ее ногами. Он ждет, сам не зная чего. Внезапно она вроде бы разжимает ноги. Расслабляет мышцы влагалища и снова начинает двигаться. Она стонет громче, так и не оторвавшись от его рта, откидывает голову назад и почти бесшумно вдыхает, чуть похрипывая. И у него в это же время наступает оргазм, какого у него еще никогда не было. Она была такой возбуждающей, что смогла доставить ему удовольствие даже без основного проникновения в нее.

Эллен постирала его брюки в ванной и повесила их сушиться на батарее — это послужило для него предлогом остаться у нее на всю ночь. И на весь следующий день. Они еще много-много раз достигали оргазма, будучи не в состоянии остановиться.

Сейчас Йоахим впервые за длительное время об этом думает. Почему? Потому что между ними снова что-то появляется. Не просто пара джинсов, как тогда, а время. Время, которое разделило их. Хотя он и чувствует желание и мог бы разбудить ее, поцеловать. Она бы ему не отказала. Да и Елена никогда бы об этом не узнала. У него есть шанс. В последний раз. Помириться и расстаться.

Он поворачивается на спину, смотрит на шелушащийся потолок, на отслоившиеся вверху обои. Все перевернулось вверх ногами — и Йоахим тоже. Он вздыхает. Чувствует желание, физическую потребность, неуспокоенность.

58

Елена сидит в такси перед желтым зданием тюрьмы. Утренняя дымка еще не рассеялась, хотя уже день. Несмотря на это, она чувствует себя вполне отдохнувшей. Она провела ночь на диване Карен. Ее секретарь выглядела несколько испуганной, когда открывала ей дверь. Карен Шульц. С таким именем она была одна на весь Силькеборг. Карен завела ее в дом, и Елена ей все объяснила: что ей нужно где-то переночевать и что речь идет о будущем фирмы. А также, что Карен — единственная, на кого Елена может положиться. Эти слова стали бальзамом на душу женщины. Она даже как бы выросла на несколько сантиметров и побежала на кухню поджарить гренки и заварить зеленый чай. И тут до Елены дошло, что она никогда раньше не говорила ей комплименты. Та, прежняя, Елена за всю жизнь не сказала помощнице ни одного доброго слова.

Елена с нетерпением смотрит на закрытую дверь. До сих пор еще никто не появился, чтобы встретить Йенса Бринка, которого сегодня освобождают. Таксист шелестит газетой, сидя за рулем. Мотор выключен, но таксометр работает.

Карен позаботилась, чтобы у нее были наличные. Проблем с этим не возникло: ни один из сотрудников фирмы не получил никакого специального указания относительно Елены. Например, о том, что они не могут делать какие-либо выплаты в ее пользу. Наоборот. Единственную информацию, которая была им доступна, можно было прочитать в ежедневных новостях в интернете.

Елена снова обращает взгляд в сторону тюрьмы. Мысленно прорабатывает свой план. В нем полно нестыковок, но других идей у нее нет. В ее плане есть Йенс Бринк. И вот дверь открывается, и он выходит: он снова на свободе после шестимесячного заключения. Это была чистой воды случайность, что она вчера в кабинете директора заметила документы о его освобождении. Халатность со стороны директора тюрьмы. Но довольно часто случайность — это единственное, что есть у человека.

Итак, двери этого старого желтого здания выпускают какого-то мужчину. Он маленький, плотный, с редкими волосами. В руках у него спортивная сумка, на нем черные тренировочные штаны, явно на размер больше, и застиранная толстовка. Елена узнает его лицо по фотографии из его личного дела. Сейчас перед ней на главной лестнице стоит Йенс Бринк. Он явно не сияет от радости. Стоит как-то в нерешительности на этой парковке. Может быть, он кого-то ждет. Елена выходит из такси и направляется к нему.

— Йенс? — спрашивает она.

— Вы из службы соцобеспечения для отбывавших наказание? Я же говорил, что меня не нужно никуда везти, — мрачно произносит он.

Йенс осматривается. Он, вероятно, кого-то или что-то ищет здесь, на парковке. Мужчину или женщину, которые должны забрать его. Может быть, они уже на пути сюда. Или, может, они его обманули? Елене некогда раздумывать. Она подходит к нему еще на шаг.

— Нет, я не из этой службы, но я приехала за вами.

— Кто вы такая? — с подозрением спрашивает он.

Елена вдруг понимает, что перед ней стоит настоящий уголовник, отсидевший уже немало сроков. Вполне возможно, что это очень опасный тип, а она тут собирается ехать с ним в одном такси. Сейчас она может полагаться только на свою интуицию, на то впечатление, которое он производит. Нет, он не опасен, он не из тех.

— Вы меня не знаете, но я приехала сюда, потому что мне нужна ваша помощь. Я хочу предложить вам одну работу, — тихо договаривает она.

— Это что, шутка или как? — с презрением спрашивает он.

— Я понимаю, что это выглядит странно, что я тут стою перед вами. Но давайте поедем со мной и я вам все объясню по дороге. — Елена говорит все так же тихо и настойчиво.

Он стоит некоторое время в нерешительности, не отводя взгляда от парковки, где те, на кого он рассчитывал, так и не появляются. К счастью для Елены.

— Вы можете отвезти меня в Хорсенс? — задает он вопрос, равнодушно пожимая плечами.

— Сначала давайте поедем со мной туда, где нам удастся спокойно поговорить. Решайте сами куда, но дайте мне возможность рассказать, для чего мне нужна ваша помощь. А потом я отвезу вас в Хорсенс.

Он раздумывает. В конце концов кивает головой в знак согласия, подбирает свою сумку и идет по направлению к такси.

— На выезде с автострады есть одна кафешка, — бормочет он, садясь в машину, и продолжает: — Они там очень неплохо кормят.

Пока они едут, Елена снова обдумывает свой план. На то, чтобы его составить, у нее ушла вся ночь. Она искала адвоката Роберта Лунквиста, того самого человека, который был в тюрьме с ее отцом у приговоренного к смертной казни Райнхольдта Флинта. Само собой разумеется, Роберт Лунквист уже умер, но его фирма все еще существует. Она называется «Лунквист и сын» и находится в Силькеборге.

Елена попросила Карен позвонить на эту фирму и от своего имени потребовать договор, на основании которого каждый год переводятся деньги в пользу Мариуса Флинта. Елена заранее знала, какой будет ответ: к сожалению, договор конфиденциальный, и это условие не может быть нарушено. Словно по учебнику, где сказано, что в сфере бизнеса существуют тысячи секретных договоров такого рода и только адвокаты имеют право доступа к ним.

Наконец они подъезжают к кафе. Елена нервно теребит помятую скатерть в красно-белую клетку, излагая свою просьбу. Йенс Бринк с жадностью пожирает горячий картофель, проглатывает жирный гамбургер, и от этой стряпни ничего не остается. Елена попивает лишь фанту — единственное, что она готова пить в этом нервном состоянии. Она не рассказывает всего, но сообщает самое главное. Что договор находится в этой адвокатской фирме и что там есть условие, по которому его нельзя показывать даже несмотря на то, что этот договор подписал ее собственный отец. Единственная возможность узнать, что в нем — это забрать его самой.

— Почему этот договор настолько важен? — спрашивает Йенс с полным ртом, не отрывая глаз от тарелки.

Елена пожимает плечами.

— Вам об этом совершенно незачем знать, — осторожно отвечает она. — Это важно для меня, и я заплачу вам за то, чтобы получить его. Разве для вас этого недостаточно?

— А откуда я могу знать, что когда-нибудь получу те деньги, о которых вы мне тут толкуете? Вы ведь не можете доказать, что ваша фамилия — Сёдерберг, — скептично заявляет он.

— Вы сейчас получите задаток. А в остальном вам придется довериться мне просто так.

Деньги лежат на столе между ними. Елена плотно придерживает ладонью эти новенькие тысячекроновые купюры, которые как будто только что вышли из печатного станка.

— Мне тоже придется довериться вам, — продолжает она. — Вы ведь тоже можете просто забрать эти деньги и исчезнуть. Как я могу быть уверена, что вы выполните то, о чем мы договариваемся?

Пауза. Они смотрят друг на друга. Поединок: кто моргнет первым.

— Я выполню то, что пообещал.

Елена убирает свою ладонь с денег, и их тут же накрывает ладонь Йенса и двигает к себе. Их договор заключен.

* * *

Йенс берется за это дело. Какая удача: он профессиональный вор и, судя по всему, знает, что делает. Елена получает только одно задание: она должна купить мобильный телефон с оплаченной сим-картой и отправить ему СМС-сообщение с номером своего мобильного. Она не должна использовать этот телефон для других целей, и потом ей останется только ждать от него эсэмэску для следующей встречи.

Елена ходит по Силькеборгу. Садится то на одну скамейку, то на другую. Избегает встречаться взглядом с людьми. От мысли, что ее узнают и что она организовывает настоящую кражу, у нее учащается сердцебиение. В одном из кафе она находит газету со статьей о себе самой. В статье рассказывается о дочери богатого человека, у которой было все, но она лишилась рассудка. Цитируют Эдмунда. Заботливый супруг на старой фотографии с детьми, на которой они выглядят еще маленькими и беспомощными. Слезы наворачиваются на глаза. Они и сейчас маленькие и беспомощные. В настоящее время они в Лондоне с какой-то случайной девушкой. Они должны быть с ней. С матерью.

Наконец-то она получает сообщение. Встреча назначена напротив здания, в котором располагается адвокатская фирма, в половине одиннадцатого вечера. Она опускает веки. Все крутится, и она снова открывает глаза. Все это настолько невероятно, и все же она считает, что все правильно. Она действует. Она не оставит нераскрытой тайну своего отца.

Она ждет этой встречи. Опускаются сумерки. Когда наступает момент, она отправляется на указанное место. Улица пустынна. Она замедляет шаг. Чего она ждет? Неожиданно у нее из-за спины появляется Йенс. Он берет ее под руку и ведет во двор, куда-то далеко, в дальний угол. Йенс вручает ей черную вязаную балаклаву. Елена берет ее, ничего не понимая.

— Слушайте, что мы будем делать, — шепчет он. — Там система сигнализации, которую обойти невозможно. Мы можем зайти в главное здание и даже войти в само помещение фирмы. Но, как только мы там окажемся, сработает сигнализация, и тогда у нас будет не больше десяти минут до прихода дежурного охранника. Годится?

— Мы? — недоумевает Елена.

— Ну да, вы тоже должны участвовать. Один будет сдерживать охрану, а второй искать. Мой брат ждет у Гудено, он поможет нам убежать.

— Но разве я могу зайти? — протестует Елена.

Она рассчитывала, что просто подождет снаружи и получит договор. Она же не может принимать участие в краже?

— Послушайте, что я вам скажу: чем больше человек будет втянуто в это дело, тем выше риск, что ничего не получится. Но ко всему прочему, мы сейчас не можем никого найти. Я могу положиться только на своего брата, и нам понадобится человек, который поможет нам скрыться. Поэтому и вам придется зайти туда, или из этого ничего не получится. Вам понятно?

Елена переваривает его слова и еле-еле кивает головой.

— Отлично, — говорит он. — Итак, нам не удастся обойти сигнализацию, и даже если я перережу провода, батареи продержатся еще двадцать четыре часа. Поэтому нам придется поработать быстро, но сначала мы должны войти. Вы поняли?

Елене остается только снова утвердительно кивнуть. Она очень взволнована.

— Хорошо, что фирма находится на самом верху, на шестом этаже, и там есть аварийная лестница сзади. Охранник здесь один, поэтому когда он бросится к нам, то побежит либо по главной лестнице, либо по задней. И тогда мы уйдем по той, на которой не будет его.

У Йенса довольное выражение лица. Он смотрит на часы и подает знак, чтобы она шла за ним.

Обалдевшая от всего этого Елена повинуется, и вскоре они переходят через опустевшую улицу. Между кражей в магазине и ограблением фирмы не прошло и суток. Неужели ее отец тоже поднимал свой бизнес таким образом? Так называемая эволюция преступления: начинается с воровства яблок и краски для волос, следующий этап — кража со взломом, и в конце будет убийство.

Йенс натягивает себе на голову балаклаву, точно такую же, как и та, которую Елена все еще держит в руке. Елена поспешно делает то же самое. Она царапает кожу и отдает чем-то кислым. Интересно знать, кто ее носил до этого.

Йенс останавливается перед запертой парадной дверью, быстро оглядывается по сторонам, потом разбегается и изо всех сил ударяет по двери. Елена в испуге отскакивает. Он снова бьет. Йенс Бринк не слишком умный вор. Может быть, именно этим объясняется такое количество приговоров, вынесенных ему? Она уже подумывает, как сбежать, но после четвертого удара дверь слетает. Йенс тут же заскакивает внутрь, Елена за ним. Они несутся вверх по лестнице. В руках у Йенса фонарик, свет от которого скользит по ступенькам лестницы. Елена начинает задыхаться еще до того, как они добежали до третьего этажа, и подниматься дальше ей становится уже совсем нелегко. Она настигает его уже перед самой дверью с латунной табличкой: Адвокатская фирма «Лунквист и сын».

— У нас есть только десять минут, помните. Вы знаете, где находится этот договор? — спрашивает ее Йенс с серьезным взглядом.

— Нет. Но…

— Вы будете искать, пока я буду сдерживать охрану, так будет лучше всего. Вы должны знать, что мы ищем, — решительно заявляет Йенс и повторяет: — Десять минут, вам понятно?

Но не успевает Елена ответить, как он опять разгоняется и с первой же попытки вышибает дверь. Мгновенно срабатывает сигнализация, и начинает ритмично реветь сирена.

— Вперед, вперед, черт побери!

Он так сильно толкает ее в спину, что она спотыкается о порог. Сердце бьется в бешеном ритме, пот градом стекает из-под балаклавы прямо ей на глаза. Она вообще потеряла всякую способность ориентироваться в этом темном помещении. Внезапно становится светло. Она поворачивается к Йенсу, он ободряюще кивает ей своей головой в черной балаклаве.

— Здесь чертовски много всего, поэтому мы можем включить свет. Как только нас обнаружат, наши лица никто не должен видеть, и нам следует поторопиться. Давайте ищите же!

Он подходит к окну и становится спиной к Елене.

Какое-то мгновение она стоит как парализованная, потом берет себя в руки. Дорога каждая секунда. Она поворачивается к низким шкафчикам с архивными документами, тянущимся вдоль всей стены. Открывает первый попавшийся ящик, пытаясь понять порядок архивирования документов. Хранятся ли они в алфавитном порядке или в хронологическом? Поспешно листает документы в ящичке. Она видит реестр номеров дел, но не может понять, по какому принципу присвоены номера. В отчаянии она лезет в следующий шкаф, смотрит на номера и сравнивает с различными графами вверху в реестрах. Имена, годы. Ей не удается установить между ними связь. Она входит в ступор и стоит с трясущимися руками. Звук сирены звенит у нее в ушах и голове. Она вообще не способна соображать.

— Поторопитесь! — снова кричит Йенс.

Елена открывает следующий ящичек, потом еще один. Бессистемно перелистывает документы. Это безнадежно. Но в какой-то момент ей в глаза бросается один запертый ящик в шкафу, стоящем прямо перед ней, за письменным столом, отдельно в углу.

— Вы можете открыть вот этот? — кричит она Йенсу.

В три прыжка он оказывается перед этим шкафом. Теперь ей понятен его метод: Йенс далек от мудреных приспособлений в своей работе. Все вовсе не так, как она себе представляла. Сильный удар в бок, потом еще один спереди, и вот шкаф открыт. Йенс бежит обратно на свой пост наблюдения и выглядывает в окно.

— Черт, они уже едут, — сообщает он.

Елена выдирает ящичек и начинает лихорадочно перелистывать документы. На всех папках, на всех страницах стоит красный штемпель «Конфиденциально».

— Шевелитесь же, черт бы вас побрал! Мы должны уже сматываться. Он уже поднимается, поэтому нам нужно спускаться по черной лестнице.

Елена листает все дальше и дальше, имена сливаются. Она должна найти этот договор. Она знает, что он здесь есть.

— Бежим! — кричит на нее Йенс, хватая за руку, но она вырывается.

— Я должна найти его, — отвечает она умоляюще.

— Мы должны сматываться прямо сейчас! — орет Йенс.

— Нет, я останусь. Мне нужно найти его.

Проходит еще секунда. Секунда, которую им нельзя терять. Елена чувствует, как кровь закипает у нее в жилах, страх смешивается с воем сирены. Она сжимает челюсти. Она уже так близка. Она не может бросить все сейчас.

— Уходите, вы должны уйти теперь, — шепчет она. — А я останусь. Мне нужно найти этот договор. Обещаю, что не выдам вас. Бегите, действуйте по плану. Я останусь и приму на себя всю вину, клянусь, а вы еще получите свои деньги.

Он медлит.

Елена почти видит, как мысли на большой скорости прокручиваются в его голове, но это длится не более мгновения, и он убегает. И снова она одна.

Ей слышны его шаги, удаляющиеся вниз по лестнице. Потом Елена слышит другие, приближающиеся к ней. Это охранник. Времени у нее осталось совсем мало. Она поспешно наклоняется над ящичком снова, листает в нем дела. Перебирает их одно за другим, проверяет имена, отбрасывает их в сторону, пока наконец-то в ее руках не оказывается то, что нужно.

Договор. Там написаны оба имени: Райнхольдт Флинт и Аксель Сёдерберг.

Охранник уже совсем близко. Теперь она уже не может выбраться отсюда, у нее не осталось шансов. Но ей нужно прочитать договор. Она оглядывается по сторонам. Туалет. Она забегает туда, защелкивает дверь и начинает читать. Пусть за ней придут, пусть ее арестуют, лишь бы узнать правду. Теперь он у нее в руках, теперь она наконец-то сама все узнает. Ее охватывает странное спокойствие. Она садится на унитаз и открывает договор на первой странице.

Снаружи, в помещении фирмы, охранник уже гремит дверью. Она слышит, как он бестолково бегает там, пока не обнаруживает запертую дверь. Видит, как дверная ручка поворачивается вниз. Она на мгновение испугалась, что охранник тоже является приверженцем метода Йенса, но, к счастью, дверь не выбивают. Она сидит затаив дыхание.

— Я вызвал полицию! — кричит охранник с другой стороны двери.

Она слышит, как его дыхание постепенно становится не таким частым. Он ждет и больше сам ничего не предпринимает.

А Елена принимается за чтение. Она читает, проглатывает и впитывает в себя информацию. Наконец-то у нее весь текст договора. Пять тысяч крон в месяц до конца жизни сына Райнхольдта. Пять тысяч крон. Так дорого ценилась правда тогда, после войны. Но Райнхольдт был человеком основательным и позаботился о том, чтобы сумма договора подлежала индексации. По этой причине сумма, которую Елена увидела в бухгалтерии «Сёдерберг Шиппинг», была почти астрономической.

Елена читает дальше. К договору прилагается письмо, написанное Райнхольдтом. Если деньги не будут перечисляться, это письмо будет отправлено в датские газеты. У сына Райнхольдта тоже есть копия письма, которой он сможет воспользоваться, если условия договора не будут соблюдаться. Все это описано в договоре.

Звуки сирен полицейских автомобилей становятся все громче по мере приближения. Вдруг они смолкают. Слышна только сигнализация. У нее осталось мало времени.

Елена достает письмо из конверта и начинает читать с максимальной скоростью, на которую способна. Она снова слышит, как что-то гремит снаружи. Много людей. Слышно, как они приближаются. Они идут за ней.

Она начинает читать рассказ Райнхольдта. Все то, что она и предполагала, но есть и еще кое-что. В тот вечер, когда Уильяма Хирша арестовали, Райнхольдт присутствовал при этом. Евреям стало опасно оставаться в Дании, и Уильям хотел бежать в Швецию вместе со своей беременной супругой Розой. Но у Акселя были другие планы. В течение длительного времени именно Уильям отказывался сотрудничать с немцами, какими бы выгодными условия ни были. Аксель относился к этому по-другому. Фирма была создана для того, чтобы зарабатывать деньги. Отцу Елены было тогда чуть больше двадцати, и соотношение сил между двумя партнерами по бизнесу было не в его пользу. Поэтому Аксель хотел убрать Уильяма со своего пути. Он сходил к Райнхольдту, поскольку всем было известно о его сотрудничестве с немцами. Райнхольдт побывал у своих друзей в гестапо и рассказал о еврее Хирше и его плане бежать. И Райнхольдт, и Аксель присутствовали при аресте Уильяма. Райнхольдт подчеркивал в своем письме, что все происходило по указанию Акселя. У немцев были деловые интересы к этой судоходной компании, и они были готовы к сотрудничеству. Поэтому Аксель смог сам договориться, чтобы Розу пощадили, и отправил ее из Дании. Но он решил, что Уильям должен умереть. Бесследно исчезнуть. Немцы увезли его подальше на озеро. Райнхольдт пишет совершенно точно куда. На самое глубокое место, где при таянии льда образовался омут глубиной почти двадцать метров. Юльсё, по прямой линии на юго-юго-запад, если смотреть от каштана, растущего там, где сад таверны подходит к самому озеру. Там Уильям был расстрелян и брошен в озеро. А Аксель стоял на берегу и видел, как все это происходило. Он был заказчиком.

Елене стало нечем дышать. Она хватает ртом воздух, словно ее саму утопили в озере. Все плывет у нее перед глазами, и, когда в этот самый миг дверь выламывают и полицейские бросаются к ней, она видит их словно в густом тумане.

59

— А ты уверена, что это здесь? — недоверчиво спрашивает Йоахим.

Дом похож на другие дома, теснящиеся на мощенной булыжником улице. Трехэтажные каменные дома прижимаются друг к другу, словно нуждаются в опоре, чтобы нести бремя прожитых лет. Их гостиница расположена в противоположном конце города. Йоахим снова окидывает здание взглядом. Единственное, что отличает его от остальных, это полное отсутствие света в окнах. Ставни все закрыты. Неужели здесь и живет Пьер Коллисандер?

Эллен вздрагивает. У нее на плечах одна лишь прозрачная шаль, и сейчас, когда солнце уже не так греет и садится за крыши домов, ветерок, дующий с моря, становится гораздо прохладнее. Она нервничает. Йоахим это знает. Она перемерила несколько платьев, пока не остановила выбор на оранжевом. Йоахим тоже нервничает, но не по этой причине.

— Вот адрес, — говорит Эллен и решительно направляется к входной двери. — Он сказал, чтобы мы проходили внутрь.

— Чтобы проходили внутрь? — переспрашивает Йоахим.

На двери есть звонок, но нет ни одной таблички с именами. Эллен медлит, потом на мгновение нажимает на заржавевшую кнопку. Звук раздается откуда-то снизу. Не проходит и минуты, как что-то в замке зажужжало, и Эллен толкает тяжелую резную деревянную дверь. В коридоре горит свет, на ступеньках широкой лестницы лежит зеленая суконная дорожка. Эллен идет мимо лестницы к двери, ведущей в сад.

— Ну, ты идешь? — спрашивает она, обернувшись к Йоахиму.

Тот следует за ней, и, когда перед ним открывается внутренний дворик, до него доходит смысл этого «внутрь». Двор тянется мимо маленького садика, старого колодца и ведет к другому дому. Ну конечно же, он живет так, вдали от всеобщего обозрения, эксклюзивно, с видом на другие крыши и море, в большом старом доме, который обустроен по всем правилам искусства.

— Ну, что скажешь? — шепчет Эллен, улыбаясь.

— Это чем-то напоминает старый монастырь, — с улыбкой и тоже шепотом отвечает ей Йоахим.

Эллен нервно поправляет волосы, достает из сумочки зеркальце и подкрашивает губы помадой.

Йоахим где-то вычитал, что Сицилия — место, пережившее больше всего вторжений. За эту сухую землю чаще всего сражались самые различные народы. Интересно, отразилось ли это на архитектуре? Нет, но это влияние всех народов, которые прошли по этой земле, соединилось в удивительно гармоничном стиле. Белые стены, трехслойная черепица на крыше, кованые чугунные перила, три этажа, ставни на окнах. Простота. Но так ведь и должно быть, если каждый раз строить заново после очередной войны, когда все грабят и разрушают.

В дверях уже стоит Коллисандер, высокий широкоплечий мужчина. Йоахим совсем смущен: он не знает, что ожидал увидеть, но только не это. Лицо у Коллисандера умное, открытое и дружелюбное. У него темно-синие глаза и загорелая кожа, просматривающаяся темная щетина. Седые волосы достают до плеч, развеваясь на ветру.

— Эллен! — восклицает художник, разводя руки в стороны.

Эллен поднимается по ступенькам и бросается в объятия, в которых ее щуплое тело почти не видно. Он отпускает ее, и она становится рядом с ним, ее лицо залито румянцем. Йоахим рассматривает все цветы в вазах, стоящие по одной на каждой ступеньке лестницы, ведущей к входной двери.

— И кто тут с тобой? Твой бывший муж, который не хочет тебя отпустить? Ну что ж, это вполне понятно, — говорит он, улыбаясь.

Йоахим хотел было возразить, но сам не знает, что сказать, поэтому лишь пожимает плечами и тоже улыбается.

— Вы пришли первыми, но будет еще много людей. Я подумал, что мы можем просто воспользоваться вашим приездом, чтобы представить вас нашей маленькой компании, — снова улыбается Коллисандер и приглашает их войти в дом.

Здесь нет никакой прихожей. Взгляду сразу открывается огромное помещение: это кухня и комната, здесь книги и сковородки, выставка вин и письменный стол. Массивные открытые балки поддерживают потолок. Длинный стол из корабельных досок занимает весь центр комнаты, вокруг него выстроились диванчики с нарядной обивкой и подушками. В самом конце комнаты, в углу, стоит застеленная кровать.

— Ты здесь тоже работаешь? — с любопытством спрашивает Эллен.

Коллисандер разражается громким смехом, которым заражает и их. Невозможно не смеяться вместе с ним.

— Я все время работаю, — отвечает он, кивая головой. — А я-то, наивный, думал, что ты приехала проведать меня, одинокого пожилого мужчину, а ты здесь потому, что тебя интересует мое искусство.

Йоахим с интересом рассматривает его. Под непринужденным тоном кроется нечто иное, нечто уязвимое. Может быть, он одинок?

— Я обещаю тебе: завтра ты сможешь заглянуть наверх, в святая святых. Работа — это одно, а люди — это другое. Вечер посвящается людям, договорились?

— Само собой. Прости. Просто я любознательная, — выпутывается из ситуации Эллен.

— У меня ушло пять лет и жуткая куча денег на взятки, чтобы получить разрешение на установку окон в крыше, вы их увидите. Я вам все покажу.

Йоахим рассматривает Коллисандера, пока тот что-то рассказывает о своем специфическом методе. Он добывает эссенцию, пигмент того предмета, который собирается рисовать. Сегодня, например, он выдавливал сок из цветков камелии. В подтверждение своих слов он демонстрирует Эллен свои грубые ладони, которые полностью измазаны в краске: светло-красной, черной и белой.

В нем есть нечто необычное, думает Йоахим. Например, его фигура: колосс, рассказывающий о цветочном соке.

Коллисандер берет Эллен под руку и подводит их к уже накрытому столу. Глиняные блюда с изысками местной кухни, вазочки с черными маслинами, ломтики хлеба, посыпанные крупной солью. Он наполняет их бокалы, произносит тост, и они выпивают. Они впервые, молча, встречаются взглядами, глядя друг на друга поверх бокалов.

У вина нежный терпкий вкус. Оно легко пьется, и художник уверяет их, что его делают из местных сортов винограда. Йоахим осматривается, пока хозяин рассказывает о том, какой путь проделывает виноград от лозы до бутылки, как крестьяне подвешивают гроздья сушиться под навесом на несколько месяцев. Тысячи гроздьев, медленно подсыхающих в мягком сицилийском осеннем тепле, впитывают в себя аромат морского воздуха, сирокко. Ветра, дующего из Сахары через Средиземное море, приносящего с собой африканский песок, который падает на землю и придает винограду вкус специй: фиников, кардамона и верблюжьего дерьма. Это вызывает смех у всех троих.

— А что вас привело в эту задницу Европы?

— Здесь так красиво, — обиженно возражает Эллен.

— Ворье. Тут все смешалось: мафия, обман, взятки в сочетании с великолепной кухней и фантастической погодой. Итальянцы — это парадокс, — резюмирует Коллисандер. — Я так, наверное, никогда их и не пойму. Но недавно я сделал для себя открытие, — сообщает он, глядя на Йоахима. — Они даже сами себя не понимают. Итальянцы глубоко заблуждаются насчет самих себя. Также и поэтому они никогда не путешествуют.

— Разве они не путешествуют? — спрашивает Йоахим, лишь бы что-нибудь сказать и не стоять молча.

— А вот послушайте. На Сицилии менее чем у пяти процентов жителей есть паспорт, — сообщает он и рассказывает о своей домохозяйке.

Эллен начинает улыбаться. Она восторженно впитывает каждое слово, будто оно исходит из уст Божьих.

Теперь Йоахим знает, в чем дело. Его огорчает то, что Эллен восхищается человеком, который преуспел в том, чего не удалось Йоахиму. Коллисандер отказался от любви, этой мелкобуржуазной мечты, сосредоточился на искусстве, и это принесло свои плоды. Йоахим выпивает еще приличный глоток этого прохладного красного вина и пытается почувствовать в нем привкус верблюжьего дерьма.

В это время появляются другие гости. Входит какой-то изможденный молодой человек, почти мальчик. Приходят три женщины, одна из которых довольно молодая. Две из них держат на острове магазин, в котором предлагают папирусную бумагу, ту самую, что продается повсюду.

Каждый город на юге имеет свою особенность: один славится кувшинами, другой — горчицей, третий — фарфором, четвертый — куклами. И все туристы возвращаются на север с той или иной ерундой, еще два дня назад считавшейся необходимой покупкой, от которой нельзя отказаться, такой скромной частицей дольче виты, сладкой жизни. И потом покупатель где-нибудь в Хадерслеве или Видовре, думает Йоахим, стоит с папирусом, пытаясь пробудить в себе интерес к этой продукции.

Магазин является открытой мастерской, в которой одна из женщин изготавливает папирусные листы. Йоахиму так и не удается узнать, чем же занимается третья дама, самая молодая из них. А может быть, они сестры. Или же просто все женщины на Сицилии так выглядят. Небольшого роста, так что Эллен на их фоне совсем не выделяется. Жесткие, черные как смоль волосы, достающие до талии. Ногти покрыты лаком, цвет которого соответствует цвету помады на их небольших, тонко очерченных губах. Как и Эллен, они без ума от Коллисандера, и поэтому Йоахим их абсолютно не интересует, что позволяет ему занять позицию стороннего наблюдателя, и при этом его никто не беспокоит.

Молодого человека представили как Билли, но совершенно ясно, что только они его так называют. Эллен тут же подшучивает по этому поводу, но Йоахиму все равно непонятно. Видно лишь то, что молодой человек — заблудший путешественник, которого Коллисандер «взял под свое крыло». Молодой человек быстро доходит до кондиции и мелет что-то нечленораздельное. Через некоторое время он начинает петь. Его тонкий, звонкий голос заставляет всех замолчать, а четыре женщины превращаются в благодарных слушателей.

Йоахим смотрит на них: может быть, это его старая идея об Одиссее как жертве войны за прекрасную Елену. Это навевает мысль о сиренах. Те древнегреческие сирены в Эгейском море пленяли мореплавателей своим чудесным пением, обрекая их при этом на смерть в кораблекрушении на острых скалах. Йоахим думает о молчаливых сиренах, сидящих рядом и слушающих Билли. Может быть, они проводят приемный экзамен в свой хор? А может, Эллен — сирена Йоахима?

Ерунда, он уже набрался. Но все-таки пьет еще и внимательно рассматривает Коллисандера, пытаясь разгадать этого художника, светского человека. Был ли он в этом ужасном пыточном подвале? Убивал ли он Луизу? В это трудно поверить… Взгляд Коллисандера встречается со взглядом Йоахима. Происходит какая-то вспышка то ли любопытства, то ли подозрения.

— Билли останется жить тут у вас? — Йоахим торопится задать вопрос, чтобы отвлечь от себя внимание.

— Нет, его придется отправить домой к мамочке и папочке в Абердин. Я просто хочу убедиться, что он на правильном пути. Будет досадно, если я посажу его в самолет, а он сойдет в ближайшем крупном городе, и у него снова начнутся всевозможные неприятности, — отвечает Коллисандер с озабоченным выражением лица.

— Но сейчас-то он живет здесь? — спрашивает Йоахим, задерживая свой взгляд на застеленной кровати.

Он понимает, на что намекает, но лучше оказаться несколько бестактным, чем нарваться на его расспросы… Коллисандер только криво улыбается.

— Нет, не у меня. Он живет на квартире у моей домохозяйки. Я гораздо более скучный, чем вы думаете. Я работаю… Здесь видно, чем я занимаюсь. И в это время мне нужен покой. Сосредоточенность. Именно поэтому я арендую целый дом. Все бы испортилось, если бы возле моей мастерской жил какой-нибудь словоохотливый сосед.

— Вы снимаете весь этот дом? — ошарашенно спрашивает Йоахим.

— Раз я могу себе это позволить, почему же не отвязаться на полную и не жить так, как я хочу? Вам это не нравится? Датчане всегда раздражаются, когда узнают, что в моем распоряжении находится весь этот дом, который мне, в сущности, не нужен. А почему бы нет? Я здесь отлично себя чувствую. Все, что мне требуется, находится в этом помещении. Моя домохозяйка заботится обо всем, когда я в мастерской, поэтому у меня нет необходимости тратить свои силы на что-либо помимо искусства. Если я хочу пообщаться с людьми, то выхожу на улицу или же приглашаю к себе гостей. Если они сами ко мне не напрашиваются, — добавляет он с милой улыбкой, глядя при этом на Эллен, которая тут же отвечает ему не менее радостной улыбкой.

Женщины молчат и внимательно слушают их разговор. Коллисандер незаметно переходит на английский, так что все могут принимать участие в разговоре. Вскоре все присутствующие за столом живо обсуждают требования людей к тому, что следует придерживаться норм, подавлять свои мечты и быть нормальным. То есть связать себя по рукам и по ногам.

— Я считаю, что заслужил право жить так, как хочу, поскольку достиг успеха своим искусством, — заявляет Коллисандер и смотрит прямо в глаза Йоахиму. — Это жуткая правда, друг мой. Пока человек не добился успеха, он является рабом чужих представлений о том, каким ему быть, как себя вести, как жить.

Билли что-то бубнит о том, насколько это истинно, и лепечет что-то смутное о мире, в котором все живут в гармонии. Коллисандер нежно поглаживает его по голове и шутя выгибает брови, глядя на женщин, — те прикусывают губы, чтобы не рассмеяться. Разговор продолжается, ужин идет своим чередом, но Йоахим чувствует горечь от слов Коллисандера. Хотелось бы ему вместо времени, проведенного с Еленой, достичь немного большего успеха?

Эллен возвращается из уборной, единственного места в этом помещении с закрывающейся дверью. Йоахим откидывает голову назад и смотрит в потолок. Видны потолочные балки и соединяющие их доски. Их крошащееся старое дерево красиво смотрится рядом с крупными каменными блоками в стенах.

В другом конце комнаты, недалеко от кровати, находится отдельно стоящая большая ванна из отполированной латуни. Йоахим долго рассматривает несколько железных крюков, прикрепленных с интервалом в один метр по всей длине средней балки. Мысли о подвале пыток не покидают его ни на минуту. Он постоянно ищет подтверждение этому. Может быть, Эллен права, а он вбил себе в голову это подозрение, и теперь ему все мерещится в этом свете. Крюки в балке могли остаться с того времени, когда это помещение использовалось для чего-то другого. Например, для зернохранилища с тяжелыми мешками, которые следует перемещать с места на место. Или для мяса, которое должно было сушиться подвешенным. Все это нельзя считать невероятным.

Йоахим вздыхает от уныния. Эллен совсем пьяна. Йоахим видит, как взгляд Коллисандера пробегает по ней сверху вниз. Эллен уже открыто отвечает на него лучезарной улыбкой, почти вызывающе. Йоахим слишком резко поднимается, отчего стул, стоящий за ним, переворачивается, и он еле успевает его поймать.

— Нам следовало бы уже поблагодарить вас за гостеприимство, — громко заявляет он.

— Как, уже? — недоумевает Эллен.

— Нас еще ждет работа.

Эллен пожимает плечами и недовольно ворчит.

— Не так-то это и важно, — говорит она, шатнувшись в сторону Коллисандера.

Йоахим подхватывает ее под руки, прежде чем она плюхнулась на стул.

— Это важно. Тебе, кстати, еще предстоит найти время для завтрашней экскурсии по мастерской Коллисандера, — произносит он с деланной улыбкой.

Он наклоняется к ней ближе и шипит на ухо:

— Пойдем же, Эллен. Я серьезно.

Эллен в последний раз смотрит на Коллисандера, глубоко вздыхая при этом.

— Я приду посмотреть на твое легендарное творение завтра? — спрашивает она с нескрываемым вожделением в голосе.

Коллисандер отвечает ей, глядя на Йоахима.

— Никто еще не видел «Загадочной женщины», — говорит он, берет ее руку, нежно целует, не вставая при этом.

— «Загадочная женщина», — повторяет Эллен. — Ты умеешь все окутать таинственностью.

Три другие женщины встают и прощаются с ними, пылко прижимаясь щеками к Эллен. Потом они крайне сдержанно кивают Йоахиму, который явно не произвел на них хорошего впечатления.

Когда дверь за ними захлопывается, Эллен начинает протестовать против столь раннего ухода.

— Почему это было необходимо? — спрашивает она, стоя перед домом.

— Ты же знаешь, зачем мы здесь. — Йоахим серьезен.

— Как? Ты все еще не выбросил из головы этой ерунды? Ты не веришь, что Елена может справиться без… — Эллен не завершает предложение.

Теперь Йоахим снова узнает ее. Ревность.

— Елена на свободе, Йоахим. Она богата. Богатые помогают друг другу, и поэтому им все сходит с рук, — шепчет Эллен.

Йоахим видит, насколько она пьяна.

— Иди домой, — приказывает ей Йоахим. — А я только загляну к нему в мастерскую. Я мигом.

— Не понимаю… Что ты там рассчитываешь найти?

— Разумеется, ничего, — отвечает Йоахим, замечая отчаянье в своем голосе. — Но так всегда делают, — поясняет он. — Если кого-нибудь подозревают, полиция всегда так делает: обыскивает подозреваемых…

Эллен обрывает его:

— Полиция? А ты что, полиция?

Йоахим смотрит на нее, набрасывает шаль ей на плечи.

— Ты найдешь дорогу назад, в гостиницу?

— Да пошел ты!

— Что?

— Ты не единственный, кто должен увидеть его загадочное произведение искусства.

Йоахим на мгновение задумывается. Потом осторожно кладет свою ладонь ей на руку. Он предпочел бы сделать это один. Она пьяная, и от нее много шуму, хотя шум, доносящийся из комнаты, явно перекрывает их. Молодой человек запел снова, женщины продолжают разговаривать друг с другом. Йоахим делает первый шаг к лестнице, проходящей по внешней стороне фасада к мастерской.

— Сними свои туфли на шпильках, — шепчет он.

Она подчиняется. Йоахим в нерешительности раздумывает, следует ли открыть дверь. За последние дни он уже совершал и не такое, и тем не менее это несколько иное.

Он все-таки открывает дверь. Помещение освещается только лунным светом, проникающим сквозь окна в потолке. Но и этого достаточно. Эллен стоит безмолвно. Да это и понятно: для нее это такое же величие, как для Йоахима было бы общение с Хемингуэем.

Здесь повсюду находятся картины. Некоторые стоят на мольбертах, другие сложены штабелями у стены. Они в самом разном состоянии, но на всех есть признак, присущий только Коллисандеру: использование натуральных красок — обугленное дерево, цветочные пигменты. Это чувствуется по запаху.

Йоахим ходит от картины к картине, совершенно потерянный, слышит шаги Эллен. Его тело ощущает тяжесть и слабость, словно под гипнозом. А может быть, эта краска ядовитая? Они тут что, ходят и вдыхают ядовитые пары, полученные из местной флоры?

Картина стоит на мольберте посреди комнаты тыльной стороной к ним. Они подходят ближе. Эллен впивается пальцами в его руку, и он чувствует, что ее трясет. Картина маленькая, в ней нет ничего грандиозного. Эллен берет картину и осторожно поворачивает ее.

— Загадочная женщина, — шепчет она.

Она такая простая. На ней изображено только женское лицо, и больше ничего. Она стоит спиной к зрителям, но смотрит через плечо. Видны ее губы… Она что, улыбается? В ее глазах есть что-то нежное. Вокруг нее красное небо: может быть, это закат и пропадающий горизонт. Йоахим не в силах ничего сказать. С одной стороны, это вполне банально. Но в этом есть нечто… неземное.

— Нет, — шепчет Эллен надломленным голосом.

— Она такая маленькая, — говорит Йоахим.

Она сжимает его руку, Йоахим чувствует себя опустошенным. Это что, и все? Значит, он все-таки ошибся. Художник не имеет никакого отношения к убийству Луизы.

Разочарованный, он высвобождается от руки Эллен и смотрит на нее. У нее на глазах слезы. Неужели это настолько грандиозно? Он не разделяет ее восторга. Мир живописи не его стихия.

Он снова смотрит на «Загадочную женщину». В ней что-то есть… Ну да, в ней больше жизни, чем в реальном человеке. Но что же все-таки делает эту картину такой особенной? Краски? Нежные красные лучи вечернего солнца? Это скорее отпечатанная репродукция, чем рисованная картина. Но это еще не все, тут еще дело и в полотне. Он подходит ближе.

— Йоахим, — шепчет Эллен, когда он протягивает руку.

— Что?

Она качает головой.

— Ты что, не видишь?

Не видит чего? Йоахим проводит кончиками пальцев по туго натянутому холсту. Он сухой и тяжелый. Пористый. Это не обычный холст — а что, папирус? Он наклоняется к картине, внимательно изучает ее, прищурив глаза. Нет, это не переплетающиеся растительные волокна. Это более мягкий материал, который с самого начала был единым куском. Это кожа животного? Он снова проводит пальцами.

— Давай уйдем отсюда. — Она тянет его за руку.

Его пальцы продолжают невозмутимо двигаться дальше, и снова это ощущение тяжести и слабости. Такое впечатление, что его мозг не работает с прежней скоростью, словно он что-то просмотрел. Его палец останавливается на отверстии, которое скрывается на красных губах женщины. А вот еще одна дырочка, в зрачке. И еще одна на левом ухе. Получается треугольник.

— Йоахим…

Эллен не подходит к картине. Это удивляет Йоахима. Такое впечатление, что эта женщина окружена запретной чертой, которую Эллен не хочет преступать. Три отверстия: ухо, рот, глаза. Треугольник. Йоахим проводит пальцем по отверстиям. Маленькие пустоты, отсутствие жизни. Ну и что из этого? Это ни хрена не значит. Он так ничего и не нашел.

— Пойдем. — Она тащит Йоахима за собой к двери.

Они слышат, что Коллисандер уже собирается прощаться с остальными гостями. Они подождали, пока женщины не потянули за собой Билли по брусчатке и не исчезли. На этот раз Эллен первой осторожно спускается по лестнице.

— Эллен! — раздается сзади голос хозяина.

Она поворачивается.

— А я думал, что вы уже ушли, — удивляется он.

— Просто нам нужно было выкурить по сигаретке под звездами. — Она старается отвечать непринужденно.

«Молодец», — думает Йоахим.

Коллисандер делает несколько шагов к лестнице и поднимает глаза к ночному небу.

— Сегодняшняя ночь чертовски фантастическая. Или это только я так набрался? — улыбается он. — Нет! Знаешь что: мы забыли попробовать мой собственный лимончелло[32], — восторженно сообщает он.

Йоахим смотрит на него.

— Нам, наверное, было бы лучше отправиться домой.

— Вы не можете отказать мне. Тысяча лимонов взрывается у вас на языке, — поясняет он, щелкая пальцами. — Словно зарождение вселенной, воспроизведенное в лимонах. Пойдемте! Это не займет и двух минут! — кричит он им, заходя в дом.

Эллен смотрит на Йоахима. На ее лице… что? Ужас.

— Думаешь, нам следует зайти? — спрашивает она.

— Идем.

Она идет впереди, Йоахим несколько медлит. Он так и не может понять, что же случилось с Эллен там, в мастерской. Когда он снова заходит в комнату, Коллисандер уже разливает напиток.

— Полностью домашнее производство, — уверяет он. — В следующей жизни я буду крестьянином.

Эллен берет бокал, руки у нее уже слегка трясутся.

— И вам, Йоахим, — говорит Коллисандер, протягивая ему питье.

Они молча выпивают. Холодный как лед, великолепный лимонный ликер со сладковатым и насыщенным вкусом. Как и говорил Коллисандер: тысяча лимонов.

— Ну как, хороший? Еще по одной?

Йоахим смотрит на Эллен. В полутьме ему кажется, что она качает головой. Но все-таки она принимает наполненную рюмку.

— Тогда это последняя, — говорит Йоахим. — А то я завтра не проснусь.

Йоахим опрокидывает вторую рюмку так же быстро, как и первую. Чувствует, что перебрал и что наступает момент, когда земля качается под ногами. Он на секунду садится.

— Можно попросить стакан воды? — шепчет он.

Эллен тоже выглядит утомленной. Коллисандер говорит не умолкая, подходит к кухонному крану, по-прежнему что-то рассказывает и смеется.

Йоахим закрывает глаза и видит… треугольник. Крюк. Треугольный крюк, такой же, какой он видел в подвале… Такие же отметки, точно такие же отметки, как и на коже у той девушки. Девушки, которую Йоахим получил право забить до смерти, за которую заплатил много тысяч крон. У нее оставались те же самые следы после хлыста, после того удара, когда хлыст с крюком на конце застрял в ее бедре.

— Эллен… — Он поднимается, перед глазами у него темнеет, и одновременно его охватывает волна легкости.

Он не ошибся, теперь он это понимает. На Луизе не было кожи, так сказали в полиции. Они решили, что это Елена сняла с нее кожу, чтобы Луизу не смогли опознать. Но это был Коллисандер. А загадочной женщиной является Луиза. Это ее кожа. Он взял ее кожу.

— Эллен… — Йоахим пытается подойти к ней.

Его ноги… как-то странно себя ведут. Он поднимает взгляд. Коллисандер стоит перед ним. Совершенно спокойный и больше не улыбается: он наслаждается моментом, когда у Йоахима наступает прозрение. Им что-то подмешали в выпивку… Но что?

— Эллен! — вскрикивает Йоахим.

Он старается дотянуться до нее, но Коллисандер его не пускает. Мягко, но уверенно укладывает его на пол. Он что, сейчас умрет? Неужели его отравили? Все вокруг него погружается в темноту. Он хочет закричать. Пытается встать на ноги. Ему кажется, что он тюлень, который выскочил из проруби на льдину, чтобы вдохнуть воздуха, и не знает, что его ждет: белый медведь или охотник на тюленей. Что-то темное бросается к нему. Прежде чем ему удается отреагировать, он чувствует удар по голове. Тяжелый удар. Это охотник на тюленей. Он поднимает руку к голове, но движение не получается, и он падает вперед, падает как подкошенный.

Падает.

60

Полиция везет Елену в участок в Виборге. По пути туда в автомобиле царит почти абсолютное молчание. Да и о чем, собственно, было говорить? Елена схвачена практически на месте преступления, при совершении кражи со взломом. С нее не снимали наручники, но это ее не смущало, хотя она и не могла сказать почему. Она чувствует себя сейчас свободнее, чем… когда-либо? Была ли она свободной на острове? Вместе с Йоахимом? В некотором роде да. Но когда она об этом вспоминает, ей кажется, что в этом было еще что-то: нечто темное, что угрожало ей. Реальность.

Участок находится в низком темно-коричневом здании. Даже большие стекла при входе выкрашены в такой же цвет. Елену помещают в камеру, находящуюся в подвале, с жесткой койкой, умывальником и голыми стенами. Она уже привыкла к этому.

— Как долго я должна здесь находиться?

Полицейский останавливается в дверях.

— Вы должны предстать перед судьей в течение двадцати четырех часов. Таков закон.

— Значит, сутки?

— Это всегда бывает утром.

— Я хочу есть.

Он смотрит на нее, качает головой.

— Вам достаточно нажать вот здесь, — полицейский показывает на кнопку, — и придет коридорный. Как правило, в это время бывает только икра и шампанское.

Она замечает, как он ее ненавидит. Ее, фру Сёдерберг. Деньги. Зависть. Он чуть покачивает головой. Если бы он только знал, как бы ей хотелось отказаться от всего этого.

* * *

За ней приходит другой полицейский везет ее в суд. Еще одно неприятное здание. Он ведет ее по лестнице и заводит в светлую комнату с низким потолком. Они что, здесь собрались, чтобы быть свидетелями ее падения? Какие-то две китаянки, трое иностранцев. Нет. До Елены доходит, что это был ночной улов полиции. Те, кто перешли черту закона, иммигранты, которые, как Елена быстро поняла, занимались контрабандой сигарет из Румынии. Две китаянки, максимум девятнадцати-двадцати лет. Они просто искали лучшее место в мире, где они могли бы пустить корни и найти людей, которые сделали бы для них что-то хорошее.

Там есть переводчик, но ему практически не приходится переводить, потому что китаянки так много плачут во время своего рассказа, что их душераздирающий плач говорит сам за себя. Елена слушает их признание о том, как они переходили через границу. Они бежали. Их история слишком запутана, и Елена прекращает ее слушать. Но обвинение и защита выступают на удивление единодушно. Их должны депортировать. Судья улыбается им.

Елена усвоила одно: все упирается в деньги. Аксель, Хирш, китаянки, румынские сигареты, контрабанда — все. Деньги, деньги, деньги. Она чувствует, что приходит в бешенство, когда ее подводят к столу перед судьей. Деньги сделали ее внутренне суровой, сделали человеком, которого боялись окружающие. Она не хочет быть суровой, но ей придется еще немного побыть такой, прежней Еленой, иначе она не победит в этой борьбе.

Появился Эдмунд. Его невозможно узнать: весь в морщинах, бледный, исхудавший. Он смотрит вниз, боясь встретиться с ней взглядом. Возле него находится какой-то мужчина в нелепо идеальном полосатом костюме. Он поправляет очки и смотрит на Елену с таким выражением лица, которое вполне можно считать успокаивающим. Адвокат в этом полосатом костюме поднимается, откашливается и смотрит на уставшую судью.

— Фру Сёдерберг поставлен диагноз… Ретроградная амнезия, — говорит он.

Меняются документы, судья читает поверх очков. При чтении произносятся следующие слова: психическое расстройство, невменяемость, фирма «Сёдерберг Шиппинг» компенсирует все убытки фирме «Лунквист и сын», вызванные вторжением туда фру Сёдерберг.

Елена ошеломлена. Наступит ли конец этому безумию? Они что, хотят заткнуть ей рот, заточив ее в какой-нибудь психушке? Накачать медикаментами до такой степени, чтобы она не могла больше угрожать их болезненной лжи? Она смотрит на Эдмунда, старающегося избежать ее взгляда. Поэтому она переводит взгляд на судью, пожилую женщину с короткой стрижкой, от которой исходит спокойствие. Вот ее-то и следует переубеждать.

— Я не сумасшедшая, — заявляет она, когда возникает короткая пауза. — Я полностью осознаю, что совершила серьезную кражу со взломом. Могу ли я пояснить причину своих действий?

Судья чуть наклоняет голову и поправляет очки.

— Я продолжу, если позволите, — просит адвокат.

— Я бы хотела выслушать обвиняемую, — говорит судья.

Адвокат остается стоять. Елена глубоко вдыхает:

— Этот адвокат представляет не меня, а мою семью…

И она рассказывает все как есть. О преступлении, совершенном во время войны, о том, как на протяжении всех этих лет руководство фирмы «Сёдерберг Шиппинг» скрывало это.

Елена окидывает взглядом весь зал. Присутствуют ли тут журналисты? Возможно, в этом случае это было б очень кстати.

— Мой отец был заказчиком убийства своего партнера, Уильяма Хирша, соучредителя «Сёдерберг Шиппинг», и доказательство этому находится в том архиве, в который я проникла, взломав дверь.

А, здесь есть журналист в светло-коричневой ветровке, и он поспешно что-то записывает.

Она смотрит на Эдмунда, скрестившего руки. На какое-то время Елена замолкает. Затаив дыхание она ожидает реакции судьи.

Воцаряется долгая пауза, и судья начинает выяснять подробности. Множество вопросов. Все, что происходило до ее вторжения на фирму, подвергается дотошному обсуждению.

Елена рассказывает в общих чертах о грабеже. Она говорит так, что о Йенсе Бринке нет вообще никакого упоминания, и чувствует облегчение после этого. Она также говорит о попытке убийства. О черном автомобиле, преследовавшем ее по дороге, о человеке, гнавшемся за ней.

Допрос длится бесконечно долго. Елена отвечает на вопросы, а Эдмунд все сильнее и сильнее вжимается в свой стул. Адвокат качает головой, непрерывно делает заметки и ожидает, когда ему дадут слово. Но судья не предоставляет ему такой возможности.

— Вы можете садиться, фру Сёдерберг, — говорит судья и ненадолго погружается в документы.

Потом спрашивает у обвинителя, усматривает ли он какие-либо основания, чтобы оставить Елену под арестом. Тот отрицательно качает головой.

Они назначат дату первого слушания лет через сто, думает Елена. Преступления фру Сёдерберг не имеют большого значения, взлом, совершенный ею, — ерунда. Они видели дела посерьезнее.

* * *

Воздух еще теплый, небо синее; только начинает смеркаться. Мартина трудно переубедить: ему кажется, что у нее еще недостаточно опыта, чтобы погружаться на глубину более пяти-шести метров. Но она настаивает, становясь той прежней Еленой, которая умеет переубеждать, которую все боятся. Пришлось пообещать, что она не будет уплывать и не будет отдаляться от него дальше чем на длину тела.

И все-таки у него тягостно на душе при мысли, что предстоит искать труп с дайвером-любителем. Они плывут на лодке к тому месту, которое указала Елена: на юго-юго-запад, на середину озера, именно туда, откуда видны каштаны в саду таверны. Мартин сидит у руля с компасом в руке. Елена чувствует себя уверенно в черном водолазном костюме.

— Туда, — объясняет она. — Где вон то большое дерево выглядывает из-за темных очертаний елей.

Мартин выключает мотор. В воздухе воцаряется тишина.

— Я никогда здесь не ныряю. Здесь опасно, — повторяет Мартин.

Он всматривается в глубину. Его лицо совсем бледное, словно вся кровь покинула его. Он стал белым как мел и похожим на темное озеро. Массы воды, спрессовавшиеся еще в ледниковый период, вечность, оставшаяся на дне, до которого нельзя добраться.

— Один ныряльщик когда-то уже утонул здесь, — говорит Мартин.

Елена начинает сомневаться. Может быть, здесь действительно слишком опасно.

— Вы знали его? — осторожно спрашивает она.

— Это была женщина, и случилось это еще до того, как я сам начал заниматься дайвингом, — рассказывает он. — Было бы лучше обратиться в полицию. Пусть бы они занялись поисками.

— Если мы этого не сделаем, этим займутся другие. В результате их поисков следы преступления будут спрятаны еще лучше, — настаивает она.

Мартин не встает с места, потом нехотя поднимается и сбрасывает якорь в воду. Помогает ей надеть снаряжение для погружения. Елена затягивает на талии свинцовый пояс. С кислородным баллоном за спиной и тридцатью килограммами на поясе ей с трудом удается стоять ровно.

— Вы все помните?

— Большой палец значит, что надо подниматься, — говорит Елена. — Ладонь над головой — акула, — улыбается она.

Ему становится смешно.

— Помните: это не тренировочное погружение для начинающих, — обеспокоенно повторяет он.

— Я буду осторожна, — успокаивает его Елена.

Перед самым погружением они надевают ласты. Первым прыгает в воду Мартин. Елена поспешно прыгает за ним. У нее такое ощущение, что вода расступается перед ее телом, словно приглашает к себе. На этот раз погружение нравится ей несколько больше, чем в прошлый раз. Они смотрят друг другу в лицо, одновременно берут в рот загубники и ныряют по его сигналу. Руки по бокам, расслабленные, ноги медленно двигаются, чтобы регулировать темп и направление. Она нацеливает карманный фонарик вперед, освещая им волнистые водоросли, настоящие танцующие поля, обособленный подводный мир. Какая-то рыбка попадает в луч фонарика и тут же скрывается.

Они плывут вниз.

Вокруг них становится все темнее. Их фонарики борются с темнотой, распугивая небольшие косячки рыб, легких, словно пузырьки, поднимающиеся около ее лица. Они продолжают медленно погружаться, словно в падении, в нереальном, бесконечном падении в никуда.

Ей начинает давить на уши. Испугавшись, она подносит руку к уху, находящемуся под ее дайвинговым костюмом. Мартин мгновенно замечает это движение и тут же снижает темп. На какое-то время они застывают на месте, но потом продолжают погружение снова. Постепенно тело привыкает к увеличивающемуся давлению воды. Боль уходит, и Елена может снова сосредоточить внимание на том, что она видит.

Они уже опустились очень глубоко, и темнота полностью окружила их. Здесь нет никаких подводных растений. Только замершая вода. Они еще долго продолжают погружаться все ниже и ниже. И вдруг какое-то движение сзади — Елена вздрагивает. Это угорь, невозмутимо проскальзывающий мимо них. Потом проплывает еще один, но на этот раз спереди. В том, как они проплывают между Мартином и Еленой, есть какое-то нехорошее предзнаменование. Они принадлежат к иному миру, в который сейчас вторгается Елена. Мартин не обращает на это внимания. Он показывает ей вниз, и Елена видит, что они достигли дна.

Здесь не твердое песчаное дно, а илистое болото. Когда их ласты задевают его, поднимаются какие-то странные вихри красной мути. Проходит одна волна, вторая, и потом все снова укладывается на место. После чего на дне образуется новая поверхность с новым рельефом. Повсюду картина более или менее одинаковая. Бесконечный слой ила.

Елена приходит в уныние. Тело Уильяма было сброшено сюда много десятилетий назад. А что, если он похоронен под несколькими метрами грязи? Она бесцельно мечется из стороны в сторону, не спуская глаз с Мартина, который в отличие от нее действует целенаправленно. Наклонив фонарик вниз, он плавает маленькими кругами, педантично исследуя дно. Она старается делать то, что и он, но у нее никак не получается найти центр своего круга. Угри по-прежнему невозмутимо плавают рядом, но двигаются тоже более осмысленно, чем она.

Елена чувствует по своим ногам, что радостное ощущение, испытанное еще в начале погружения, уже прошло. Бесполезно что-либо искать в этом подводном мире тьмы и ила. Как ей не хватает Йоахима! Она не имеет никакого представления, где он сейчас может быть, чем занимается.

Ее все еще обвиняют в убийстве Луизы Андерсен. За это она может попасть в тюрьму. Вполне реально. Эта мысль не покидает ее. В глазах колет: они устали и высохли под маской. Она несколько раз мигает и должна напрячься, чтобы сосредоточиться. Ее уже одолевает желание плюнуть на все это.

Мартин показывает, что у них заканчивается кислород, им скоро придется подниматься. Осталось четыре минуты. Елена заставляет себя продолжать, тяжелые ноги еле двигаются. Она старается опуститься еще ниже, все время осматривается вокруг себя. А где же Мартин? Она не должна сильно удаляться от него. Две минуты. Он подает ей знак рукой, чтобы она следовала за ним, и плывет быстрее. Она заставляет свои уставшие ноги набрать нужный темп, помогает себе руками, двигаясь вперед.

Мартин постоянно смотрит на свой ручной компьютер. Елена чувствует, что они спустились уже очень глубоко. Здесь холодно. Нет никаких признаков жизни, никаких рыбок и почти никакой растительности. Дно трудно различимо, бесконечное, с ямой невероятных размеров, образовавшейся еще от глетчера с ледникового периода. Но все-таки дно есть.

Елена видит… что? Бетонный блок?

Мартин находится прямо за ее спиной. Он тоже видит это, обгоняет ее, и перед их глазами появляется человек, крепко связанный изношенной толстой веревкой. Обувь и одежда настолько хорошо сохранились, что сначала Елене кажется, будто они новые и все это попало в воду только вчера. Верхняя часть тела почти полностью укрыта илом.

Мартин начинает яростно откапывать тело руками. Вскоре ил полностью сброшен. Одежда на удивление цела и хорошо сохранилась: это мужской костюм старого покроя.

Она осматривает его: у него совсем не такой умиротворенный вид, как у Толлундского человека. Мартин направляет на труп свет фонарика. Глаз нет — только пустые впадины, но остальная часть лица сохранилась хорошо: на нем запечатлен ужас. Мартин показывает на маленькое пулевое отверстие во лбу: такое впечатление, что оно заросло здесь, на глубине. Но она узнает его по фотографиям, и ее охватывает скорбь. До сих пор все это было лишь слухами, но сейчас… Ее собственный отец оказался убийцей, человеком с черной душой.

Мартин снова показывает, что им пора подниматься. Сейчас же. Елена отвечает, что поняла. Наконец-то найден труп Уильяма. Теперь у нее есть доказательство. Как только они поднимутся на поверхность, нужно позвонить в полицию. Им надо будет оставаться в лодке до прибытия полицейских. Она не может больше рисковать.

Елена выпрямляется, готовясь к всплытию, но Мартин берет ее за руку. Она должна следовать его темпу. Подниматься нужно медленно, несмотря на то что она сгорает от нетерпения представить это доказательство. Приняв вертикальное положение, она уж очень сильно задевает дно, и ее сразу же окутывает красный ил. Мартин исчезает. Она снова двигает ногами, чтобы подняться подальше от ила. И тут до нее доходит, что она что-то задела. Еще раз: ее нога ударилась обо что-то твердое, не такое, как этот илистый осадок.

Она отпускает руку Мартина и снова движется вниз, освещая дно фонариком. Из-за ила ей ничего не видно, и она осторожно начинает прощупывать это место. Здесь явно что-то есть. Мартин тоже погружается сбоку от нее, пытаясь схватить ее руку, но она роется в иле дальше. Она уже нащупывает контуры, Мартин работают рядом. Тут что, еще один труп?

Они прекращают рыть, ил начинает медленно оседать. Их взгляды встречаются. В глазах Мартина паника. Елена понимает, что им нужно подниматься. Но может быть, они нашли ту женщину-ныряльщицу?

Теперь им становится видно: да, это труп, но не женщина и не дайвер — на нем нет резинового костюма и никакого свинцового груза. Тело, которое сейчас уже четко видно, одето в форму, оно лежит спиной к ним. Это старая военная форма тех времен.

Мартин хватает Елену за руку, они должны всплывать. Елена в последний раз осматривает труп. Военная форма? Кто этот солдат? Голова повернута в сторону, на шее что-то блестит. Это солдатский жетон, качающийся в воде. Мартин крепко держит Елену за руку, решительно тянет вверх и не думает отпускать.

Елена роняет свой фонарь. Пока он падает, она вытягивает руку, насколько это возможно. Поспешно достает до головы, потом до шеи, хватает своими холодными пальцами цепочку с жетоном и тянет ее на себя через голову трупа.

Пока они поднимаются, она ощупывает четырехугольную металлическую пластинку, на которой явно чувствуется гравировка. Это имя солдата.

61

Йоахим моргает. Все как в тумане. Он снова моргает и полностью открывает глаза. В комнате так светло, что он даже не может сориентироваться. И вот он видит перед собой картину. Загадочную женщину. Это Луиза. Коллисандер затащил их наверх в мастерскую.

Рядом с картиной валяется рубашка Йоахима. Он висит с голым торсом, и его задранным вверх рукам невыносимо больно. Он пытается опустить их, но они настолько крепко привязаны, что, как бы он ни старался высвободить их, у него ничего не получается. Он пытается сглотнуть, но у него во рту что-то мягкое, вероятно, кляп. Это какая-то мягкая ткань, пропитанная его собственной слюной. Он предпринимает попытку выплюнуть ее, но она тоже крепко привязана. Повязка разделяет его челюсти так, что рот остается полуоткрытым, но сказать он ничего не может. Он поворачивает голову и видит сбоку от себя Эллен, связанную точно так же, как и он. Толстая ткань, стягивающая его запястья, надежно прикреплена веревкой к одному из железных крюков на потолочной балке. Над ними открытое небо. Насколько Йоахим видит, сейчас утро.

Каким образом… этот напиток Коллисандера… они выпивали? «Да, спасибо, по последней», — сказал тогда Йоахим. Возможно, это рогипнол — вещество без вкуса и цвета, наиболее распространенный на рынке наркотик для изнасилования. У Йоахима был друг, дочери которого подбросили это в ночном клубе.

Он смотрит на Эллен. Глаза у нее закрыты, тело наклонено вперед. Внезапно его охватывает паника, когда он видит, как ее грудь медленно поднимается и опускается. Значит, она жива. Слава Богу, она жива.

Йоахим прислушивается. А где Коллисандер? Снаружи доносятся слабые отзвуки городской жизни. На одной из многочисленных церквей города звонит колокол. Он закидывает голову назад. Сквозь восьмиугольное окно видит небо, ярко-синее, без единого облачка. Неужели он целую ночь был без сознания? Йоахим пытается подвигать ногами, но они крепко связаны на щиколотках. Его подвесили так высоко, что пятками он даже не достает пола. Весь вес его тела перенесен на носки. Он опирается на ноги, но теряет равновесие, и на некоторое время повисает. Такое ощущение, что плечи выпадут из суставов. Он быстро возвращается в первоначальное положение.

— Не дергайся. — Этот приказ раздается у него из-за спины.

Он слышит, как пододвигается стул, шаги, и вот появляется Коллисандер. Йоахим чувствует его дыхание с запахом чеснока и мяса.

— Доброе утро, Йоахим. Надеюсь, ты хорошо отдохнул.

Коллисандер стоит теперь перед ним с кистью в руке и вытирает ее тряпкой.

— Мне показалось, что вам будет приятно посмотреть, как я работаю, — продолжает он, кивая в сторону картины. — Как вам, нравится?

Йоахим снова изо всех сил дергает руками. Веревки так впиваются ему в запястья, что кожу на этих местах печет.

— Это бесполезно, Йоахим. Пустая трата сил. Лучше расслабься и наслаждайся тем, что видишь.

Коллисандер исчезает за спиной. В отчаянии Йоахим предпринимает очередную попытку подергаться, становится на пальцы ног и раскачивается из стороны в сторону, зависает всем весом на руках, стараясь перетереть тряпки, привязанные к запястьям. В это время он чувствует, как что-то легкое и приятное касается его спины, и понимает: Коллисандер рисует на нем. Йоахим пытается вырваться.

— Силы, потраченные впустую, — доносится спокойный голос.

Йоахим прекращает двигаться, сердце бешено колотится в груди, пот выступает через все поры. Он отчаянно поворачивает голову во все стороны насколько можно. В это время Эллен издает какой-то звук, поднимает голову и с сонным видом осматривается вокруг. Потом пытается подпрыгнуть и дергает руками — безуспешно. Точно так же, как до этого поступил Йоахим, она становится на кончики пальцев. Старается качнуться в сторону, назад, но у нее ничего не выходит. Она поворачивается лицом к Йоахиму. В первый момент Йоахим не может понять, почему она выглядит такой невозмутимой, но вскоре до него доходит. Она это знала. Так или иначе, но она вовсе не ошарашена.

— Доброе утро, Эллен, — здоровается с ней Коллисандер.

Эллен поворачивает голову и теперь может его видеть. Видеть то, чем он сейчас занимается.

— Я по-настоящему рад, что вы нашли Луизу. Должен признать, что мне было довольно одиноко любоваться ею самому.

Йоахим чувствует, как на его коже легкими теплыми прикосновениями рисуют круги. Медленные, аккуратные движения. Время от времени Коллисандер осторожно промокает пот на спине Йоахима и продолжает рисовать этот бесконечный круг. Из-за кляпа во рту у него появляется ощущение удушья. Он чувствует, как что-то теплое стекает по ноге: это началось мочеиспускание, он больше не может сдерживаться.

— Ну что ж, этого следовало ожидать, — говорит Коллисандер, вставая и откашливаясь. — Это от страха. Это ведь гениально. Когда нам становится страшно и нужно убегать, мы должны вывести из организма как можно больше ненужного веса. Ящерица может сбросить хвост, а мы можем наделать в штаны.

Йоахим слышит какие-то звуки за спиной и поворачивает голову, насколько может. Коллисандер осторожно ставит стол с другой стороны от Эллен. На столе стоит белая эмалированная посудина с термостатом под ней. Посудина заполнена густой красной массой. Такой же красной, как и та на картине перед ними. Это краска на основе костного клея, карминно-красная, ровно шестьдесят градусов. Грудь Йоахима заходила ходуном. Коллисандер ставит табурет за спиной Эллен и не торопясь садится на него так, что попадает в поле зрения Йоахима. Коллисандер наклоняется вперед, спокойно берется за молнию на ее платье и расстегивает ее. Молния раздвигает платье чуть ниже поясницы. Нежно, с любовью, он отворачивает легкую ткань в стороны, обнажая ее спину. Потом одним движением разрывает материю. Ее щуплое тело выглядит при этом еще более несчастным, более хрупким. Он стаскивает вниз платье с талии и обнажает ее грудь. Затем этот гигант снимает собственную рубашку и остается в белой старомодной майке. Его руки и грудь покрыты мускулами. Коллисандер берет кисточку, окунает ее в густую краску и начинает сосредоточенно рисовать. Эллен смотрит на Йоахима… как бы извиняясь.

— Луиза была доброй по отношению ко мне, — неожиданно сообщает Коллисандер. — Луиза понимала, о чем шла речь. А ты ничего не понимаешь. Но, думаю, Эллен понимает. Я хочу быть таким же добрым к Эллен, как Луиза была ко мне.

Йоахим наконец-то приводит мысли в порядок, задумываясь над тем, как найти способ выбраться отсюда.

— Я платил Луизе, когда упражнялся на ней. Я много раз рисовал на ее коже, в то время как… Я испробовал множество различных… способов, пока не нашел правильный. Для меня важно, чтобы поверхность не стала похожей на кожу. Очень непросто добиться такой тонкой поверхности, как мне нужно.

Он недовольно щипает Эллен за кожу, она издает какой-то звук. Она бы закричала, если бы смогла, но пока это всего лишь звук, который практически не пробивается сквозь кляп, забитый ей в рот великим художником.

— Вообще-то ты слишком загорелая, у Йоахима кожа лучше. Но что поделаешь. Пусть будет так, как есть. Это ведь моя работа. Многие считают, что я все планирую, и это правда, что мне нравится властвовать. Но высшая власть, которую получает человек, бывает фактически тогда, когда можно делать послабления. Когда человек воспринимает вещи такими, какие они есть.

Коллисандер немного почесывает щетину, а потом продолжает:

— Вот, например, вы приехали совсем неожиданно, и у меня снова появляется шанс. Я не думал, что смогу достичь чего-то большего, чем то, что я сделал с Луизой. Я полагал, что это вершина, но, как видно, она была только начальным этапом.

Он опускает в краску тонкую кисточку, чуть регулирует термостат и рисует дальше. Вздыхает.

— Я платил Луизе. Я хорошо ей платил, но ей этого было недостаточно, — рассказывает Коллисандер, оставаясь у них за спиной.

Впервые Йоахим слышит другие нотки в голосе Коллисандера. Раньше в нем все время чувствовалось превосходство над другими. А теперь, когда он рассказывает, как Луиза однажды сняла его на видео, его голос становится несколько ярче. Теперь он уже говорит не басом: под тяжестью признания своей вины он переходит в шепот. Коллисандер хлестал ее плеткой, бил руками и ногами, кричал на нее, и все это было снято на ее маленькую камеру. Ужасающие картинки, которые могли бы уничтожить карьеру великого художника.

— Луиза ушла в подполье, но я ее разыскал. Там, на литейной фабрике, где она жила с той ненормальной дамочкой, сбежавшей непонятно из-за чего, — добавляет Коллисандер, пристально глядя Йоахиму в лицо. — Но теперь-то понятно: это была твоя Елена.

Йоахим ошарашенно смотрит на Коллисандера. Откуда он это знает? Коллисандер улыбается.

— Ты рассказывал нам об этом там, в подвале, — признается он, похлопывая Йоахима по щеке.

Эта громадная рука гиганта, которую Йоахим заметил, когда они приходили за ним… Так это был он.

— Она застала меня врасплох, когда я снимал кожу с Луизы. Но я подумал, что вскоре вместо одного у меня будет два холста, на которых я буду рисовать свои картины. Но эта помешанная стала сопротивляться. Я ударил ее головой об пол, — продолжает далее Коллисандер.

И Йоахим с болью в сердце представляет себе эту картину: как Елена лежит на холодном бетонном полу на этой фабрике, а Коллисандер бьет ее затылком об пол, чтобы убить.

Незадолго до этого Елена бежала от своей семейной драмы. Она жила втайне от всех, пытаясь найти способ спасти своих малышей, забрать детей от Эдмунда и Каролины. А тут появляется Коллисандер, убивает Луизу и набрасывается на Елену. Но вот она оказывает сопротивление, отпихивает его и высвобождается, бьет его одной из старых железяк, которые валяются там на полу, — одним из кусков того железного века, когда человек создавал совершенно новый мир, черный и жестокий, и частью этого мира был отец Елены.

Потом она поднимается, чтобы бежать оттуда. Старый Коллисандер валяется на полу и корчится от боли, а ей ничего. Там, у выхода, лежит брошенный рюкзак Луизы. Елена подбирает его и вся в синяках снова убегает с этим рюкзаком в руках. Точно так же, как Йоахим убегал от Эллен. Будучи почти в состоянии транса, она села на паром. И вот, после целой ночи мучений от волн, она выходит на следующее утро в Рённе и с наступлением утреннего тепла, обезвоженная и избитая, падает без сознания на мостике, ведущем от парома к пристани. И уже в больнице она снова приходит в себя. Забывает все: свою семью, кровосмешение, убийство, Коллисандера — все.

Йоахим пытается посмотреть на Коллисандера хотя бы краешком глаза. Тот сидит с кисточкой в руке, задумчиво всматриваясь в картину на коже Луизы. Неужели он рисует портрет Эллен на ее спине? Неужели он нарисовал портрет Йоахима на его спине? Они что, умрут, оставаясь свидетелями безумства Коллисандера? У Йоахима пересохло во рту, а в груди все еще не утихает боль, которой он до этого никогда не ощущал.

— С предварительной грунтовкой выходит гораздо лучше… Сначала загрунтовать, все высушить, а потом снимать кожу. Теперь я это уже знаю, но… это дело техники, и вам не интересно, — бормочет себе под нос Коллисандер.

Голова Эллен свисает вперед, она выглядит истощенной и подавленной. Йоахим отчаянно пытается придумать план бегства.

— Больше всего меня удивляешь ты, Эллен, — говорит Коллисандер. — Ты ведь знала меня. Могла помнить еще по Академии изящных искусств. Если кто-то и мог меня вычислить, то это могла быть только ты.

Он становится перед ней. Она смотрит на Коллисандера. Она что, кивает? Йоахим не верит своим глазам.

— Но зачем было добровольно идти в пещеру ко льву? — шепчет Коллисандер, покачивая головой и вдыхая ее запах. — Ради него?

Он с презрением смотрит на Йоахима.

— Чтобы умереть вместе с ним? Лучше умереть, чем упустить его? Что-нибудь в этом духе?

Коллисандер стоит прямо перед Эллен, и она смотрит вниз. Он берет ее за подбородок, приподнимая голову. Она смотрит на него вызывающе, ее нижняя губа дрожит.

— Прекрасная, прекрасная Эллен. Жаль было смотреть на то, как ты пыталась использовать меня, чтобы он снова обратил на тебя внимание. Неужели ты не понимаешь, Эллен, что он вообще не способен видеть? Он — червяк, при этом слепой червяк. Он приговорен жить в темноте.

Он отпускает ее лицо, и Эллен закрывает глаза. Ее ноздри дрожат от ярости.

Йоахим замечает, что по голове течет кровь, что руки ужасно устали и болят. Неужели она все еще его любит? Неужели она поехала с ним только из-за этого? Неужели все, что она говорила — что отпускает его, что счастлива, — было неправдой? Догадалась ли она, что именно Коллисандер убил Луизу?

Коллисандер прохаживается вокруг них, с довольной миной смотрит на их спины. Потом наклоняет голову вперед. Солнце поднимается в небе все выше и выше.

— Вас мучает жажда? — участливо интересуется Коллисандер и поясняет: — К сожалению, я не могу вам предложить воды, потому что это затруднит обезвоживание и повредит всему процессу. Краска уже у вас на спине, клей мертвых животных уже работает с вашей кожей. Он внедряется в ваш организм. Можно также сказать, что мертвые животные сейчас врываются в ваше тело. Очень важно, чтобы это происходило в нужном темпе: краска впитается в кожу в то время, как вы будете обезвоживаться.

Он утирает ладонью свой вспотевший лоб. Потом медленно закрывает глаза, вдыхает и выдыхает, поднимает руки над головой и приставляет ногу к ноге. На какое-то мгновение замирает в таком положении, словно имитирует их позы, и снова открывает глаза. Затем галантно кланяется.

— А сейчас я удаляюсь и дам возможность солнцу сделать свою работу. Не хочу от вас скрывать: это будет очень болезненно. Через некоторое время вам захочется, чтобы кто-нибудь вас пожалел, но это не годится. Мне нужно, чтобы обезвоживание проходило медленно. Это и в ваших интересах: сохраниться как можно лучше. Помните об этом, когда вам станет невыносимо. Боль важна, боль необходима. У вас это получится, не так ли?

И он уходит: исчезает из поля зрения Йоахима и старательно запирает за собой дверь. Йоахим смотрит на раскаленный шар у них над головой.

62

Всю ночь полиция занималась подъемом двух трупов. С первыми лучами солнца прибыл начальник полицейского отделения, широкоплечий, немного сгорбленный человек с таким выражением лица, словно все мировые проблемы свалились ему на плечи. Он поспешно пожал Елене руку и сразу же скрылся в толпе своих сотрудников, которые работали на огороженной части берега озера. На озере, в районе его самой глубокой точки, курсировали полицейские лодки.

Мартин с Еленой сидят в полицейском автомобиле и смотрят на грандиозное действо, которое разворачивается перед ними. Он держит ее за руку, и Елена сжимает ее — она так признательна ему, что не осталась в одиночестве. Ее охватывает беспокойство. Действительно ли это Уильям Хирш? Это должен быть он. А кто же тогда второй? Она сгорает от желания поделиться этой новостью с Йоахимом, но он по-прежнему не отвечает. Она держит в руке телефон Мартина и все время пытается дозвониться Йоахиму. Должно быть, он отключил свой телефон или потерял его.

Дверцу автомобиля открывает полицейский, садится на переднее сиденье и поворачивается к ним.

— Найденный жетон принадлежит Генри Луису Миллеру, — сообщает он. — Вам это о чем-нибудь говорит?

Елена отрицательно качает головой.

— Он был американским солдатом, служил в части расквартированной в казармах Каттербаха в Германии. Мы нашли его имя в базе данных о лицах, пропавших без вести, — продолжает полицейский, бегло просматривая распечатанные документы. — Во время отпуска он поехал на мотоцикле через почти всю Германию в Данию и бесследно исчез. Родственники много лет разыскивали его.

— Когда это было? — спрашивает Елена, удивляясь про себя оперативности полицейских: как много им уже удалось выяснить.

— В шестьдесят восьмом, — отвечает полицейский, выглядывая в ветровое стекло.

— В шестьдесят восьмом? Так он…

Мартин договаривает вместо нее:

— Хорошо сохранился. Они оба.

Полицейский рассказывает о болотистой местности, о бездонных ямах, появившихся еще в ледниковый период, о сочетании бедной кислородом среды с песком и тиной, о кислоте, которая не позволяет бактериям жить и тем самым разлагать органическое вещество.

Елена слышала обо всем этом в музее. Она размышляет, пытаясь связать эти объяснения со своим отцом, с убийством Уильяма, с исчезновением какого-то солдата двадцать лет спустя. Ей никак не удается придумать, как это все можно соединить в одно целое.

В это время что-то происходит на берегу озера, и она отвлекается от своих мыслей. Полицейские собираются что-то принимать с приближающейся лодки. Елена наклоняется вперед в попытке рассмотреть, что же там такое.

— Они достали трупы? — спрашивает Мартин.

— Похоже, что да, — отвечает полицейский и открывает дверцу.

Мартин и Елена тоже выходят из автомобиля и подходят ближе. Все выстроились в одной и той же позе, прислонив ладонь к бровям, защищаясь от первых солнечных лучей. Елена снова переживает, в самом ли деле это труп Уильяма. А что, если в этом месте озера избавляются от трупов обычные преступники? Значит, у нее не будет никаких доказательств. Ныряльщики выходят из катера на землю и осторожно выносят два тела. Лица как живые и в то же время такие ужасающе мертвые.

В поле зрения Елены постоянно находятся черные резиновые костюмы аквалангистов. Полиция заботливо укладывает трупы на полиэтиленовую подстилку, разложенную до этого на траве. И сразу вокруг мертвецов образуется круг живых любопытных людей. Криминалисты просят чуть расступиться и прямо на месте принимаются обследовать темный старомодный костюм.

Вскоре его повезут в лабораторию, сообщает старший по званию полицейский. Может быть, чего-то нет, например, пальца, какой-нибудь другой части тела — того, что еще можно найти до отъезда отсюда.

— Поэтому аквалангисты снова возвращаются? — спрашивает Елена, глядя, как полицейские в гидрокостюмах молча садятся в свою резиновую лодку.

— Нет, — отвечает старший. — Они хотят попытаться найти орудие убийства.

Елена выходит немного вперед. Она чувствует потребность поехать с ними — если бы не она, их бы здесь не было.

Они обыскивают одежду Уильяма, обшаривают все карманы и ничего не находят. Более сложное исследование, например, зубов, будет проведено позже. Криминалист переходит к трупу в военной форме, чье лицо все еще покрыто жидкой грязью и илом. Елена слышит, как кто-то из полицейских говорит, что на нем американская военная форма, что форму такого типа солдаты носили в отпуске. В первом же его кармане они что-то обнаруживают. Осторожно вытаскивают хорошо сохранившийся кошелек, аккуратно раскрывают его и достают содержимое. Там оказалось несколько монет, американских и датских, бывших в обращении в то время: номиналом в пять и десять эре. Переходят к следующему карману. Пусто. Но в карманах брюк они снова что-то находят: маленькую черную коробочку. Некоторое время криминалист держит ее в руках.

— Что бы это могло быть? — спрашивает он коллегу, легко покачивая ею. — Там что-то есть, — говорит он, поднимая руку, чтобы скрутить крышку.

— Нет! — кричит Елена.

Все в изумлении поворачиваются, и она выходит вперед.

— Это негативы. Пленки того времени хранились в целлулоиде. Если вы откроете эту коробочку, все кадры испортятся, — поспешно объясняет она.

Криминалист смотрит на пластиковую коробочку. Он припоминает, что раньше в таких действительно хранили пленку, и краснеет оттого, что сам об этом не догадался. После этого он быстро вкладывает коробочку в пластиковый пакетик и что-то на нем записывает. В лабораторию. Проявить пленку.

* * *

Полиция предполагает, что между этими двумя утопленниками есть какая-то связь, поэтому Елену попросили поехать в фотолабораторию, которую они нашли в Орхусе. Таких лабораторий уже осталось не очень-то и много, и начальник отделения считает, что Елена может оказаться там полезной. Мало того что она нашла эти трупы, она еще и знает в лицо всех участников этой старой драмы. Она обнимается с Мартином на прощание. Это удивительно. Они, собственно говоря, совершенно не знают друг друга, и все же теперь она больше уверена в нем, чем когда-либо была уверена в Эдмунде.

— Спасибо, Мартин. Я никогда не забуду все то, что вы для меня сделали, — шепчет она в его объятиях.

Она садится на место пассажира возле начальника участка, который ожидает, пока она пристегнется ремнем безопасности, и только после этого включает зажигание. Они едут молча и быстро выезжают на автостраду. Елена смотрит в окно и слушает вполуха, о чем полицейский разговаривает по телефону.

— Криминалисты сравнили имеющиеся у нас снимки с телом. Все говорит о том, что это Уильям Хирш, — сообщает он, но при этом уверяет ее, что это пока не окончательная информация и следует еще сделать анализ ДНК и некоторые другие исследования.

Елена понимает, у кого они будут брать пробу ДНК для сравнения. Теперь у нее есть доказательство. Каролине и Эдмунду больше не удастся скрывать правду. Они больше не смогут выдавать ее за душевнобольную или пытаться упрятать ее в психбольницу.

— Второй утопленник — это солдат Генри Луис Миллер, если, конечно, это был его жетон. Теперь нам нужно только выяснить, каким образом он оказался в этой истории, — продолжает полицейский.

— А вы вообще уверены, что между ними есть какая-нибудь связь?

— Два трупа, лежащие почти один на другом… Мой немалый опыт подсказывает, что это вряд ли может быть совпадением.

— Но ведь между двумя смертями больше двадцати лет? — с удивлением возражает Елена.

Они паркуются перед каким-то коттеджем. Елена смотрит на это несколько унылое здание из красного кирпича, с плоской крышей и навесом для двух машин.

— Мы нашли одного фотографа-энтузиаста давних лет, и это было непросто, — говорит полицейский, подходя с Еленой к двери.

Их уже ждут. Пенсионер-фотолюбитель выходит им навстречу, от него несет едой и псиной. Они идут за ним в подвал, в помещение с низким потолком и зашторенными окнами.

Елена пристально смотрит на него. Тощий мужчина, но при этом с выдающимся животом. Интересно, как так получается, что весь жир собирается вокруг желудка?

Он аккуратно закрывает за ними дверь, выключает обычный свет и тут же нажимает на другой включатель — и комната заполняется приглушенной красной подсветкой. Проходит какое-то время, пока глаза Елены привыкают к ней. Фотограф свободно передвигается в узком проходе между двумя большими столами, на которых стоит множество пластмассовых посудин и ванночек.

Елена никак не может успокоиться по поводу связи между этими двумя утопленниками. Какой-то американский солдат. Что он делал в Дании? Почему он очутился в озере возле Уильяма?

— Я сейчас полностью отключу свет. Вы подождете здесь или выйдете наружу?

* * *

Елена и начальник полицейского участка решили подождать снаружи, погреться на солнышке. Все равно было бы мало пользы, если бы они стояли внизу над душой у этого старика.

Ожидание невыносимо. Елена коротает время, прогуливаясь взад-вперед вдоль этого небольшого коттеджа. Она наблюдает за молодыми мамашами, возвращающимися домой со своими малышами, за слесарями, идущими устанавливать новые стиральные машины или ремонтировать стоки. Обычная жизнь. Елена снова возвращается в мыслях к тому, что Йоахим говорил как-то вечером на острове. Он цитировал отца Робинзона Крузо, который незадолго до отплытия Робинзона сказал своему сыну: «Где-то посредине жизни есть островок счастья» — или что-то в этом роде. Он не хотел, чтобы Робинзон стал богатым или знаменитым. Человек должен находиться где-то посредине, в обычной жизни.

— Средний класс, — шепчет Елена и заглядывает в окно этого коттеджа.

Отец Робинзона говорил о среднем классе. О том, что нужно довольствоваться тем, что является достаточным, стремиться найти счастье в близких взаимоотношениях с людьми, заниматься своей работой, наслаждаться досугом, иметь хобби, как у этого фотографа-любителя. Но отец Робинзона, видимо, обращался к глухим: как Крузо, так и Аксель, отец Елены, стремились к большему, гораздо большему. Пытались получить слишком многое.

— Фру Сёдерберг?

Она оборачивается к начальнику полицейского участка.

— Он проявил пленку. Пойдемте посмотрим?

Елена спускается следом за этими двумя мужчинами в подвал, в комнату без света.

— Негативы уцелели, — сообщает им старик. — Вопрос теперь в том, что на них изображено.

Елена осторожно обходит стол, становится возле него и смотрит, что получилось на каждом снимке. Он опускает белый лист в плоскую ванночку длинными пластмассовыми щипцами и держит там его некоторое время, потом достает оттуда и перекладывает в следующую емкость. Старик работает спокойно. Несколько различных листов лежат в разных ванночках одновременно. Потом он указывает на одну из посудин.

— Ну вот, что-то у нас все-таки получилось, — дружелюбно говорит он.

Елена пытается рассматривать. Поначалу ничего не происходит, но затем начинают медленно прорисовываться какие-то контуры, тени расширяются, становятся резче, изображение приобретает четкость. Плантации клубники, молодые люди ходят, наклонившись вперед, вдоль рядов. Цвета другого времени, цвета фирмы «Кодак». Это выглядит абсолютно обычной жизнью.

Следующий снимок. Там же, на клубничном поле. Трое мужчин стоят обнявшись, плечом к плечу. Они в шортах и футболках, вспотевшие, молодые, радостные. Елена рассматривает лица. Один из них — Генри? Она не представляет себе, что следует искать. Фотограф щипцами поднимает снимок и перекладывает его на несколько секунд в следующую ванночку с жидкостью. Потом карточка висит, пока не высохнет, на веревке, протянутой под потолком через всю комнату. Трудно что-то увидеть при этом красном освещении.

— Подождите, — говорит Елена.

Полицейский смотрит на нее, а она смотрит на Генри, молодого американского солдата.

— С вами все в порядке? — спрашивает он ее.

— Я знаю, кто он, этот мертвый солдат, — уточняет Елена, поворачивается и смотрит на полицейского. — Я знаю, кто он.

63

Солнце делает то, что ему и предписано: движется к зениту. Еще не полдень, и худшее впереди. Йоахим смотрит на Эллен, пытается что-то сказать, но у него получается лишь какой-то жалобный звук, с трудом пробивающийся сквозь кляп. Она мигает налитыми кровью глазами, пот льется с нее ручьями. А где же Коллисандер? Он что, просто сейчас за дверью? Сидит себе спокойно в тенечке и ждет, пока из них вытечет последняя капля влаги?

Портрет загадочной дамы по-прежнему стоит перед ними. У нее необычное выражение лица, от которого Йоахим не в силах отвести взгляд. Когда-то этот портрет был женщиной, которая, как и все, дышала, думала, ела, любила. На какое-то мгновение Йоахим видит ее словно живую перед собой. Выражение лица этой загадочной женщины, с которым она смотрит через плечо в глаза тому, кто смотрит на нее. В ее взгляде, взгляде Луизы, чувствуется какая-то снисходительность, нарисованная прямо на ее мертвой коже. Она смотрит с состраданием на Йоахима, на Коллисандера, на всех, кто встречается с ней взглядом. Она прощает это бесконечное женоненавистничество, которое отняло у нее жизнь. Женоненавистничество, которое само по себе является движущей силой таких художников, как Коллисандер и многих других… как Йоахим? Это полностью укоренившееся и жгущее чувство — не быть видимой, не быть любимой.

Из-за недостатка любви человек или погибает, или становится великим. Художник, писатель — не важно. Если человек не может получить достаточно любви от того единственного, который для него действительно что-то значил, тогда его начинают любить тысячи, миллионы. Но к каждому новому почитателю, к каждой проданной книге, к каждой картине, вывешенной в огромных залах, растет гнев. Тогда художник пытается трахать молоденьких девушек. Это не помогает. Тогда он начинает их избивать или унижать. И опять не помогает: невозможно избавиться от этого чувства злости. В конце концов Коллисандер пошел дальше, он убил ее, содрал с нее кожу. И вот она воскресла прямо здесь, перед Йоахимом. С этим легким взглядом через плечо, почти незаметной улыбкой на маленьких красных губках. Нет никакого сомнения в том, что она прощает мужчинам их ненависть к себе. А с другой стороны, она говорит: моей смертью вы убили самих себя, вы потеряли все, а я продолжаю жить.

Да. Йоахим убил самого себя. Вот этим путешествием в Италию. Теперь он понимает, как сделал из Эллен монстра своими отказами, своей тиранией. За все это он должен благодарить только себя. А Эллен снова ответила, как только у нее появился шанс, когда Йоахим попросил ее о помощи. Она решила: ладно, давай вместе отправимся в ад и погибнем рука об руку.

Глаза Эллен закрыты. Она еле-еле дышит и слегка покачивается взад-вперед. Йоахим отводит от нее свой отчаянный взгляд вверх, но солнечный свет ослепляет его. Тогда он наклоняет голову вперед, опускает подбородок на грудь и закрывает глаза. И тут перед ним появляется лицо Елены. Ее светлые волосы, глаза, смотрящие на него. Снова этот комок подходит к горлу. Мысль о том, что он ее больше никогда не увидит, стала невыносимой.

Никто ведь не знает, где находятся Эллен и Йоахим. Через некоторое время полиция начнет разыскивать их, несомненно, начнет. Но Коллисандер сможет выйти сухим из воды, избавившись от трупов. Теперь он будет умнее. Он сделает так, чтобы они и в самом деле исчезли бесследно. И никто, даже Елена, не будет иметь ни малейшего представления о связи между их исчезновением и новыми загадочными творениями Коллисандера. И раз никто не будет знать об этой связи, ничто не сможет отвести подозрение в убийстве от Елены. Она окажется в тюрьме. Полиция обнаружила ее ДНК в волосках на теле Луизы. И им больше ничего не требуется.

Нет. В отчаянии он дергает руками, но крепко связанные веревки не поддаются. Он тянется изо всех сил, но от этого ему становится больно, растертая кожа печет. От звуков, которые раздаются при его попытках вырваться, Эллен открывает глаза и горестно смотрит на него. Она уже отчаялась что-либо сделать — это видно по ней.

А Йоахим не сдается. Он поджимает ноги, зависая на руках, и ощущает, как вытягиваются связки на лопатках. Боль пронзает руки и опускается по спине дальше. Веревки все так же не поддаются. Он становится ногами на пол, подпрыгивает и падает всем весом вниз… снова и снова. Узлы на веревках остаются целыми.

Он снова становится на ноги. Думает. Солнце уже высоко. Оно сжигает их. Пот стекает ему на глаза, собирается в струйки на позвоночнике. Если бы он только мог сейчас что-нибудь выпить. Холодной водички, например. Умыть лицо. Привести свои мысли в порядок. Такое впечатление, что рассудок покидает его вместе с потом. Как долго человек может выдержать в этой парилке? Весь его организм умоляет о воде. Солнце немилосердно печет. На ярко-синем небе нет ни облачка, ничто не закрывает от солнца.

Интересно, какая сейчас температура? Градусов пятьдесят или больше? Йоахим смотрит вниз, на пол, в его глазах жжение. Интересно, а тело может загореться, если будет слишком жарко? Самовоспламениться?

Он чего-то не заметил. Он знает, что он чего-то не заметил, но чем больше он напрягает мысли, тем больше голова отказывается работать. Из этой ситуации должен быть какой-нибудь выход: выход всегда есть.

Его взгляд натыкается на какой-то предмет на столе. Какая-то скомканная тряпка. Белая материя, выпачканная в красное. Кроваво-красное. Это тряпка, о которую Коллисандер вытирал кисть. Шестьдесят градусов… Температура краски должна быть ровно шестьдесят градусов, чтобы она была достаточно жидкой для рисования. Шестьдесят и не выше.

Кажется, это Эллен рассказывала ему о краске на основе костного клея? Нет, это был продавец в художественном магазине. Следует быть очень аккуратным. Этой краской опасно пользоваться. Много студий сгорело из-за того, что тряпки с затвердевшим костным клеем самовоспламенялись. Самовоспламенение.

Коллисандер аккуратно накрыл крышкой эту эмалированную посудину и забрал ее с собой. Должно быть, он тоже подумал об опасности пожара. А тряпку он забыл. Она лежит на столе не на солнце. А если бы Йоахим смог подтянуть стол на солнце, между ним и Эллен? Он смотрит вверх. Веревки крепко привязаны к балке над ними.

Йоахим поднимает одну ногу, пытаясь дотянуться до стола. Стол не слишком тяжелый: Коллисандер может передвигать его, когда рисует. Если бы только удалось пододвинуть его ближе. Поставить между ними, прямо под солнечные лучи. Не так-то просто связанному узнику поджечь помещение. Ну а что, если… Если бы Эллен смогла подпихнуть стол, хотя бы чуть-чуть. Если пламя поднимется достаточно высоко, до самой балки… Балка загорится первой, огонь всегда идет вверх… А это шанс. Если, конечно, они сначала не задохнутся от дыма.

Он раскрывает рот и издает какой-то звук. Эллен с трудом поднимает голову и смотрит на него затуманенным взглядом. Йоахим резко кивает ей в сторону стола, стоящего за ней, и чуть задирает ноги по направлению к нему. Она непонимающе крутит головой, смотрит на стол. Он снова на мгновение опирается на обе ноги, отдыхает, набираясь сил. Потом становится на цыпочки дальше в сторону, тянется, тянется. Боль адская. Он вытягивает ноги, балансируя на цыпочках и вися при этом. Тянется дальше.

Наконец-то она догадывается. Или нет? Во всяком случае, она старается помочь, она находится ближе к столу. Эллен удается подтолкнуть его на несколько сантиметров. Кажется, звук, который раздается, когда стол двигается по полу, дает ей какую-то надежду, ощущение, что у нее что-то получается. Она старается изо всех сил.

Йоахим подбадривает ее, кивая головой. Опять кивает. Она делает множество попыток и уже готова сдаться. Но вот наконец-то она цепляет стол обеими ногами, вися на руках. Йоахим не понимает, как такая тщедушная женщина может все это вынести, но ей удается пододвинуть стол ближе к ним, и она отпускает его.

Теперь уже Йоахим в состоянии дотянуться до него ногами. И он вытягивает его туда, где светят солнечные лучи. Теперь стол находится между ними. Эллен смотрит на тряпку — и тут наконец действительно понимает. Она с беспокойством разглядывает эту вымазанную в краску ткань, и ноздри у нее чуть-чуть расширяются.

Они уже чувствуют запах. Запах горелого клея. Эллен качает головой. По ее глазам видно, что она против. Это слишком опасно. Огонь будет неконтролируемый, они здесь сгорят. Между ними поднимается дымок.

Через некоторое время ткань разгорается, как от взрыва. И вот уже на столе горят все тряпки. Пламя постепенно начинает пожирать деревянную столешницу, и огонь поднимается выше и выше, быстро пробивая себе дорогу.

Он смотрит на Эллен, стоящую все так же стиснув зубы, — должно быть, она думает о том же самом. Лучше быстро сгореть живьем, чем медленно высыхать. Она стоит на цыпочках, выгибаясь в сторону, стараясь держать тело как можно дальше от огня, но ее разорванное на лоскуты платье остается на месте.

Огонь начинает двигаться по канавке на каменном полу. Неужели Коллисандер пролил краску? Огонь молниеносно перебрасывается на стену с другой стороны от Йоахима. Пламя не пошло по балке над ними.

В это время угрожающе начинает тлеть край платья Эллен.

Йоахим чувствует, как эта краска на костном клее нагревается на его бедре, а потом и спине. Эллен была права: это слишком опасно, огонь вышел из-под контроля, они сейчас сгорят. Если бы не мешал кляп, он бы закричал. Из него вырывается звук отчаяния. Стол между ними уже весь охвачен языками пламени. Он смотрит на балку — ее нижняя сторона уже почернела. Но появляется дым. Эллен кричит.

Йоахим закрывает глаза. «Боже милостивый, я никогда в Тебя не верил…» — Он произносит молитву. Боль слишком сильная.

Открывает глаза, смотрит вверх. Теперь уже огонь охватил балку. Он пытается что-то крикнуть Эллен. Она не реагирует. Дым обжигает ноздри. Осталось недолго. Он это понимает. Все вокруг превратилось в море пламени. Йоахим старается подтянуть веревку ближе к огню, но тут догадывается, что его план безнадежный. Огонь не станет тем ножом, а языки пламени не станут ножницами, которые перережут веревки Йоахима. Сейчас он умрет. «Загадочная женщина» сгорит, а вместе с ней и доказательство непричастности Елены к смерти Луизы превратится в пепел. И во всем этом виноват… Йоахим. Но ему уже осталось жить с чувством вины не так долго. Какие-нибудь несколько секунд. Он умрет. Но при мысли об этом не приходит успокоение. Он смотрит сквозь дым на Эллен — вот к ней как раз уже пришло успокоение. Он больше не может смотреть на это: слишком тягостно.

— Эллен! — кричит он, но из-за кляпа во рту у него выходит лишь какой-то звук отчаяния.

Она не реагирует, потеряла сознание. А может быть, она мертва?

64

Начальник полицейского участка поспешно вышел, но старый фотолюбитель сказал, что ничего страшного не произойдет: в подвале с другой стороны темно, и пробивается недостаточно света для того, чтобы испортить фотографии.

Елена пытается уловить обрывки фраз полицейского, разговаривающего по телефону за дверью затемненного помещения. Ее мысли не оставляют ее в покое ни на минуту, но, похоже, он говорит о чем-то значимом. Они еще что-то нашли в озере. Что-то такое важное, о чем Елена не должна знать? Почему? В конце концов полицейский возвращается, и Елена вопросительно смотрит на него. Он размышляет, это видно по его глазам. Он не должен делиться информацией с ней, женщиной, подозреваемой в убийстве, да и вообще с посторонней.

— Если бы не я, вы бы ничего не нашли, — холодно говорит она, не отводя своего настойчивого, жесткого взгляда так, как это умеет делать только она.

— Они нашли оружие, — тихо сообщает он.

— Там, на дне?

— Недалеко от того места. Им понадобился подводный металлодетектор, — усмехается он. — Никогда еще такого со мной не было, черт побери.

— Это то самое оружие… которым… — Елена подыскивает слова.

— Пока еще слишком рано это утверждать. Да и отпечатки пальцев могли так долго не сохраниться, — поясняет он.

Потом смотрит на фотографии, на старого фотографа. Старик работает быстро. Некоторые фотографии так и остались висеть.

— А кого вы узнали?

— Попытайтесь присмотреться к ним, — говорит Елена, показывая фотографии с плантацией клубники.

Есть еще группа людей, сидящих на пляже и улыбающихся перед камерой. Солнце светит им в глаза — это улыбка прошлого. Он внимательно рассматривает все лица, так и не понимая, на что должен смотреть, как поначалу не понимала и Елена. Пока она это не увидела. На одном снимке два обнимающихся человека: мужчина и женщина с длинными волосами. Их лица повернуты в сторону дерева, находящегося чуть поодаль. То ли тут какая-то ошибка, то ли фотограф попытался стать художником.

Пока старик вешает новые фотографии, полицейский ходит, словно по галерее фотографий мертвого солдата. Он смотрит на молодых людей на пляже и снова рассматривает все лица. Открытые, радостные. Летние фотографии. Выходной у сборщиков клубники. Женщина с длинными волосами тоже тут, она влюбленно улыбается фотографу.

— Что я должен увидеть?

— Вы знаете, как выглядит мой муж?

— Естественно.

— Разве это не он на фотографиях?

— Как он мог быть на фотографиях шестидесятых годов? — удивляется он.

И тут вдруг понимает. Американский солдат Генри. Тот, кого он видит на фото, и есть Эдмунд. Его прямой нос, широкий подбородок, большие глаза, густые темные волосы.

— Это его…

— Отец, — говорит Елена.

И показывает на молодую женщину, сидящую возле Генри на мотоцикле:

— А это его мать.

Начальник полицейского участка всматривается в лицо женщины. Каролина. Молодая, красивая, легкая Каролина. Она обнимает Генри за плечи, у обоих смеющиеся влюбленные лица, повернутые друг к другу. Каролина и Генри. Родители Эдмунда.

65

Йоахим смотрит вверх. Огонь охватил уже большую часть потолка, и жар вот-вот расправится с ними. Он не видит Эллен. Между ними густой дым, который уже распространился повсюду. Единственное, до чего огонь не дошел, это веревки.

Йоахим снова думает о Елене, видит мысленно ее лицо. Вот она просыпается утром, открывает дверь и стоит у него за спиной, глядя на него. Вот она зовет его, кричит… на иностранном языке.

Нет, Йоахим опять смотрит вверх. Кто-то орет, но это не Елена — врываются люди, заметившие пожар.

Йоахим кричит с кляпом во рту, поднимает такой шум, на который он только способен. Изо всех сил он отталкивает ногой стол, тот переворачивается, но это не останавливает беснующийся огонь. И тут он снова видит Эллен — возможно, из-за его толчка дым несколько развеялся. Сейчас она просто висит, не опираясь на ноги.

Йоахим слышит множество голосов внизу. Это итальянцы, они перебивают друг друга. И тут — топот шагов на лестнице. «Attenzione![33]» — кричат они. Кому «осторожно»? Тому, кто зайдет, чтобы держался подальше от этого моря пламени.

Снова крики: «Attenzione!» Один или несколько человек выкрикивают это слово. Йоахим пытается повернуться, чтобы посмотреть в сторону двери: открылась ли она? Он кричит так громко, как может. И вдруг видит в дыму какой-то силуэт: он подходит ближе — на мгновение Йоахиму показалось, что он видит лицо Коллисандера. Но нет, это какой-то молодой итальянец с майкой, натянутой на голову.

Он с ужасом смотрит на Йоахима и Эллен. Рядом с ним появляется еще один, они что-то кричат друг другу. Йоахим снова закрывает глаза, ему становится совсем плохо.

Спасители пытаются развязать веревки, но они завязаны слишком туго — опять это вина Йоахима, это он затягивал их все туже, пытаясь высвободиться. Нет. Наконец-то! Одна рука падает вниз. Быстрыми движениями ему удается с помощью того же молодого итальянца развязать узел и на второй руке. Йоахим свободен. Его руки становятся какими-то невесомыми. Он машет ими, чтобы восстановить кровообращение, и только после этого они снова начинают ему повиноваться.

Второй итальянец борется с узлами на запястьях Эллен. Все ее платье истлело. Йоахим бежит, срывает с нее платье, отталкивает подальше горящий стол. И у нее на спине кожа обгорела. Оба парня возятся с узлами, каждый на одной руке. Она стонет от боли, пока Йоахим резко вырывает кляп из ее рта. Йоахим также срывает веревку с собственной головы и выплевывает свой кляп. Огонь уже принялся за деревянные перемычки на стенах.

— Come on![34] — орет он хриплым голосом, которого и сам не узнает.

Эллен выглядит совершенно не понимающей, что происходит. Один из итальянцев обхватывает ее руками и тащит по полу.

Йоахим смотрит сквозь дым и пламя. Там стоит доказательство невиновности Елены. Может быть, достаточно того, что он и Эллен его видели? Достаточно, чтобы освободить Елену?

— No!

Он слышит, как молодой итальянец кричит снова и снова, когда он бросается назад в этот дым, огонь и жар.

— No!

Йоахим цепляется за стол. Снова чувствует боль в ноге. Размахивает руками, беспомощно пытаясь разогнать дым, чтобы что-то увидеть. И тут чувствует, как его хватают итальянцы, тащат за одну руку. Йоахим орет как сумасшедший, но сдается и позволяет им вынести себя.

Вдруг на полу он замечает ее, «Загадочную женщину». Резким рывком он освобождается от итальянцев и хватает картину в то время, как они снова ловят его. На этот раз он уже не оказывает сопротивления — следует за ними к выходу, к свету, к жизни.

* * *

Эллен уже лежит на одеяле в саду, когда Йоахиму начинают оказывать первую помощь. Над ней сидит какая-то женщина, поливает водой ее раны и немного смачивает ей рот.

Итальянцы помогают Йоахиму сесть. Там есть и другие люди, готовые помочь, весь сад заполнен людьми. Парни, спасшие их, хотят бежать назад. На первом этаже видели какого-то мужчину, насколько их понял Йоахим. Двое других уже стучат в дверь, запертую изнутри. Йоахим смотрит в окно: огонь бушует и там, где они еще несколько часов назад ужинали с Коллисандером. На какое-то мгновение Йоахим увидел его. Силуэт, его широкая спина, вопль. Парни не понимают, думает Йоахим. Они не понимают, что художник предпочитает сгореть сейчас, чем быть разоблаченным мучителем и убийцей.

— Йоахим?

Он оборачивается назад. Это голос Эллен. Он улыбается ей и закрывает глаза.

66

Сонная апатичная вода живет лишь в те первые мгновения, когда она бросается на скалы острова. А иначе она просто покоится, черная и мертвая. Он мертвый? Мертвый, как вода. Нет, он сейчас бросается на скалы. У него все болит. Он просыпается и смотрит так, как вода смотрит на мир, сквозь вуаль. А потом падает обратно в море инертности. Дайте ему просто исчезнуть. Так думает Йоахим. Дайте этим двумстам шести костям и тысячам километров кровеносных сосудов, вен и артерий, которые протянулись по человеку по имени Йоахим, просто исчезнуть навсегда. Кто будет о нем вспоминать, скучать по нему? Его семья? Вряд ли. Его читатели? Наверное. «Нет, давай же, — шепчет он, очнувшись на мгновение, — брось меня, Господи, в последний раз, брось меня на те скалы, которые ты называешь жизнью». Но Господь его не слышит, и Йоахим не умирает.

Неужели прошли дни? А может, недели? Йоахим пробуждается, но не так, как в другие разы. Он просыпается без желания заснуть снова, оглядывается вокруг. Он в большом помещении, в комнате с двумя окнами. Легкие белые гардины закрывают ее от послеполуденного солнца. Через различные промежутки времени чуть дергаются оконные стекла, оставляя после каждого подергивания хрустальный звон в комнате. Это от проезжающего мимо поезда, как объяснила ему одна из медсестер в тот отвратительный момент его бодрствования, когда она заставляла его пить.

Он в Палермо, в больнице «Вилла Мария Элеонора» или что-то в этом роде. Здесь красиво. Это подходящее место для смерти. Лучше, чем какое-нибудь другое место. Будет неплохо смотреться в будущих изданиях на последней странице, под портретом автора. Родился в новогоднюю ночь одна тысяча девятьсот шестьдесят третьего года в Онсевиге на Лолланне[35]. Умер в две тысячи пятнадцатом году в Палермо на Сицилии. От датского захолустья до южноевропейского захолустья.

Из коридора до него доносятся звуки поспешных шагов и тревожных разговоров. Время от времени слышен чей-то громкий возбужденный голос или приступ кашля. Он смотрит на самого себя: сплошные бинты и большие лоскуты пластыря, наложенные на места ожогов. Хуже всего обстоят дела со спиной: на ней лопнувшие волдыри и открытые раны. Он может лежать только на боку. Все, что не забинтовано, смазано густой клейкой мазью. По-прежнему ощущается резкая боль в легких. Но он еще счастливо отделался. Это все, что он запомнил из одного из многих разговоров с врачом. На своем жутком английском врач уверил его, что вскоре он снова будет вполне здоров.

Йоахим спросил об Эллен. Врач долго не решался говорить, но потом, отважно сражаясь с лексикой, грамматикой и стилистикой английского языка, с трудом пояснил, что они делают все, что возможно, чтобы спасти… the woman from Denmark[36]. У нее отравление угарным газом. Проблема с легкими. Very serious[37]. Йоахим чувствует себя виновным за то, в каком состоянии сейчас Эллен. Хотя она так или иначе знала или подозревала, что это именно Коллисандер лишил Луизу жизни.

Йоахим по-прежнему не может этого понять, поэтому он перестает об этом думать. Думает о Елене. Он очень тоскует о ней, и ему трудно определить, что причиняет ему больше страданий: тоска по Елене или ожоги. В любом случае он испытывает боль внутри и снаружи.

Он думает об этом произведении Коллисандера — о «Загадочной женщине». Удалось ли вытащить картину из горящего здания? Йоахим восстанавливает в памяти то, как его выносили по лестнице: картина была у него в руках. Но после этого он уже ничего не помнит — должно быть, потерял сознание. Помимо этого шедевра на человеческой коже, нет никакого доказательства, что именно Коллисандер убил Луизу. Тогда получается, что все было впустую.

У него все время перед глазами находится сияющее лицо Елены. Прекрасной, очаровательной Елены. Вся безумная борьба с этим чудовищем Коллисандером нужна была только для того, чтобы вызволить Елену из тюрьмы. Сама мысль о том, что ее могли упрятать за решетку за то, чего она никогда не совершала, невыносима. Йоахима охватывает жуткое чувство собственной вины. Эллен. Теперь врачи борются за то, чтобы спасти ее жизнь, но единственная, о ком он сейчас думает, это Елена. В это время заходит медсестра, а за ней двое мужчин в форме.

— Полиция, — заявляет медсестра.

У мужчин серьезный вид, под мышкой у каждого фуражка. Медсестра на минутку выходит и возвращается с двумя стульями. Она ставит их возле его койки и расправляет простыню Йоахима, чтобы у него был более презентабельный вид. После этого она выходит, закрывая за собой дверь.

Оба полицейских гладко выбриты, примерно одного возраста с Йоахимом, оба женаты, судя по золотым обручальным кольцам на пальцах, не ускользающим от внимания Йоахима. Вот здесь, в этом помещении, Господь собрал образцовых сорока-пятидесятилетних европейских мужчин. Но какими же они получились разными! Два красавца, нормальные богобоязненные трудяги, женатые, наверняка имеющие детей. А перед ними на кровати лежит мужчина, который всегда влюбляется в ненормальных женщин, и в результате получается хаос.

Один из полицейских смотрит на часы, откашливается и что-то бормочет своему коллеге. Коллега, должно быть, старший по званию, нетерпеливо поднимается, раскрывает дверь и выглядывает в коридор. Вскоре заходит еще один мужчина. Стройный, седовласый, в костюме с иголочки, сидящем на нем как влитой, с тонкими чертами лица. Он идет прямо к Йоахиму.

— Я — посол. Меня зовут Франс Виллумсен, — представляется он, выдерживая короткую паузу. — Я прилетел сюда из Рима. Как вы себя чувствуете?

Йоахим лишь пожимает плечами, ничего не говоря при этом.

— Мы перевезли вас сюда из коммунальной больницы. Здесь есть специалисты по ожогам, — сообщает посол, размахивая руками. — Полицейские хотели бы задать вам несколько вопросов. Вы… up for it[38]? — переходит он на английский.

— Да, — тихо отвечает Йоахим, — и спасибо вам.

Посол с удивлением смотрит на Йоахима и улыбается. Эта широкая улыбка на мгновение возвращает Йоахиму желание жить. Возможно, чувство признательности стало его новой движущей силой. Все эти долгие годы он рассчитывал на признательность и вот получил ее. Неужели это так просто?

Йоахим все еще думает о признательности, и в это время медсестра заносит третий стул. Посол что-то говорит ей на итальянском, насколько замечает Йоахим, вполне бегло и непринужденно. Тут же у полицейских появляются блокноты и шариковые ручки, и начинается допрос. Посол с легкостью переводит их вопросы с таким видом, будто речь идет о том, где подают лучшую пасту примавера в Трастевере[39], а не о вопросах жизни и смерти.

Полицейские смущены. Они тратят много усилий на то, чтобы преодолеть все языковые трудности при выяснении личности Йоахима и узнать, что он с Эллен вообще делал в доме Коллисандера. Йоахим пытается объяснить все доступно, но вопросы и хаотичность ситуации усложняют это. Посол часто перебивает его на полуслове, а у полицейских постоянно трезвонят телефоны, и они по очереди выходят в коридор, о чем-то громко разговаривая. При этом дверь то остается открытой, то закрывается. Когда возвращаются, они начинают ругаться между собой. И все время ведется запись.

Но постепенно все начинает выстраиваться по кирпичику, и даже послу эта история становится интересной. Теперь, когда наконец его рассказ закончен, Йоахим может задать и свой вопрос:

— Вы нашли картину, написанную на коже женщины? Доказательство того, что убийство совершил Коллисандер?

Посол переводит, полицейские с удивлением качают головами.

— А вы уверены, что картину вынесли из пылающего здания? — уточняет посол.

— Я держал ее в руках все время, пока меня несли вниз по лестнице, — уверяет Йоахим. — А потом ничего не помню…

Один из полицейских записывает, другой берет свой мобильный и куда-то звонит. Он общается с кем-то громко и долго. Йоахим ждет, когда посол переведет ему содержание разговора полицейского.

— Врачи скорой помощи взяли картину с собой, и она по-прежнему у них в больнице.

Полицейские хотят вместе с послом связаться с копенгагенской полицией. При расследовании таких дел нет ничего необычного в создании международной следственной группы, объясняет посол и рассказывает еще много всякой всячины. Но Йоахим уже не слышит — он слышит только самого себя, свой внутренний голос, который говорит: наконец-то все в порядке, Елена не будет сидеть в тюрьме. Она не будет сидеть в тюрьме.

— Господин посол, — произносит Йоахим.

Тот поворачивается, уже стоя в дверях, и смотрит на Йоахима.

— Просто Франс.

— Франс… Вы не могли бы сказать им, что я очень хотел бы поговорить с Еленой?

* * *

Медсестра сопровождает его по коридору. Йоахим сгорает от нетерпения снова услышать голос Елены. Кроме этого он еще и встревожен. А что, если она больше не захочет его слышать? «Да брось ты», — уговаривает он сам себя. Медсестра останавливается перед какой-то дверью и смотрит на него.

— Si?

Да? Что «да»? Йоахим только кивает. Да, черт побери, да жизни, да Елене, да тому, чтобы дышать, да торжеству справедливости. Медсестра распахивает перед ним дверь. Но это не кабинет врача с телефоном, о котором просил Йоахим. Он остается стоять на пороге. Ставни закрыты, но слабые лучи света все же пробиваются внутрь узкими полосками. Там, совершенно не двигаясь, лежит Эллен.

— Prego[40], — говорит медсестра, указывая рукой.

Йоахим нехотя делает несколько шагов внутрь палаты. Дверь за ним закрывается. Они одни. От нее остались лишь слабые очертания, она полулежит под самым окном на койке.

— Ты меня ненавидишь? — спрашивает она.

Сейчас ее голос более грубый, чем когда-либо. Йоахим проходит еще на пару шагов вперед, ему видно ее лицо. На нем нет никаких ран, но у нее изнуренный вид.

— Меня лечат точно так же, как и Ники Лауда, — говорит Эллен.

— Ники Лауда? — переспрашивает Йоахим, разглядывая ее обмотанные бинтами руки.

— Автогонщик. Ему делали проветривание легких после того, как он горел в своем авто.

Йоахим стоит возле нее. Может, ему сесть? Он исследует свои чувства. Неужели он ее ненавидит?

— С чего ты это взяла? — спрашивает он.

— Ты что, не присядешь? Мне тут было так одиноко.

У Йоахима нет желания оставаться здесь надолго. Он хочет уйти, хочет услышать голос Елены, а не Эллен. Но все же садится. Устанавливается долгая пауза. Это она должна все объяснить, как ему кажется.

— Когда мы начинали в Академии изящных искусств… — наконец прерывает паузу Эллен.

— Кто это мы?

— Коллисандер пришел туда фактически через год после меня. Но в то время, уже в то время в нем было что-то извращенное.

— Как ты сказала?

Она откашливается и набирает в легкие воздух, чтобы говорить:

— Когда он рисовал моделей, позировавших для нас, уже тогда он делал вещи, которые, по нашему мнению, были за гранью разумного.

— То есть? — спрашивает Йоахим, глядя на Эллен.

Она пытается пожать плечами, но от этого ей становится больно, через ее лицо проходит страдание.

— Он рисовал картину мочой и кровью одной из молодых моделей. Это вызывало ожесточенные споры, — поясняет она, задумывается и продолжает говорить дальше: — Для Коллисандера всегда было недостаточно, чтобы искусство просто воспроизводило реальность. Оно не должно быть просто метафорой.

— Должно быть, — говорит Йоахим.

— Потом появился ты со своей историей о девушке с содранной кожей и с этой краской на основе костного клея…

Эллен замолкает. Надолго. Слышны только звуки, доносящиеся с площади: воркование голубей и ругань какой-то парочки.

— Если ты догадывалась, что это он… Почему же ты добровольно туда отправилась? Да еще и меня с собой взяла?

В ответ Эллен только отворачивает лицо. Йоахим продолжает сидеть возле нее. У него прошла злость, осталось только сочувствие. Он и сам знает правильный ответ. Почему же тогда для него так важно услышать, что скажет она?

— Я всегда знала, что ты вернешься ко мне, — признается Эллен. — И я знала, что, когда ты придешь, ты это заметишь.

— Что я замечу, Эллен?

— То, что ты со мной сделал.

* * *

Йоахим набирает длинный номер на старомодном кнопочном телефоне. Этот номер ему дал посол и сообщил, что Елена готова к разговору с ним. Похоже, длинные гудки будут идти вечно, но вот происходит соединение.

— Йоахим? — запыхавшийся женский голос с другого конца.

— Елена?

Ему сюда слышно ее тяжелое дыхание. Она так далеко и тем не менее рядом с ним.

— Елена, — повторяет он, чувствуя слезы.

— Ты плачешь? — спрашивает она. — Или это плохая связь?

Йоахим улыбается сквозь слезы.

— И то и другое, но больше первое, — признается он.

И потом он принимается за рассказ, практически не зная, с чего начать. Елена уже кое-что узнала от полицейских, о чем говорит ему. Когда полиция рассказала ей о Коллисандере на фабрике металлических изделий, к ней пришло какое-то озарение. Она смогла вспомнить борьбу с ним, как она добралась до парома, как плыла на Борнхольм. Да и бегство из Силькеборга стало для нее более отчетливым. Она не хотела покидать своих детей. Она бежала только для того, чтобы привести свои мысли в порядок, чтобы понять, как убраться с детьми оттуда, от Эдмунда и Каролины.

Йоахим слушает голос Елены, пока она рассказывает, как она прибыла в Копенгаген на грузовике, как встретила Луизу… Или, вернее, как Луиза подобрала ее. Взяла ее к себе. Елена все время была в шоке. Тот замкнутый образ жизни, который Луиза вела на фабрике, вполне подходил душевному состоянию Елены. Она знала, что ей следует спасти детей, но не знала, как это сделать. Она боялась Эдмунда, боялась Каролины, боялась, что они могут найти ее. Но прежде всего она хотела защитить детей, которых тогда считала продуктом кровосмешения.

— Ты так думала? — уточняет Йоахим.

— Я тебе еще расскажу об этом, — отвечает Елена и продолжает говорить о том, как она бежала после того, как Коллисандер убил Луизу.

Она не могла обратиться в полицию, потому что тогда ее нашел бы Эдмунд, и она опять попала бы в этот кошмар. Когда она сидела на пароме по пути на Борнхольм, ей было совсем плохо, и она думала, что умрет. Она упала. А когда очнулась, разум дал ей покой: из ее памяти стерлось все плохое или, во всяком случае, спряталось куда-то в подвалы подсознания, чтобы она могла спокойно жить дальше.

Теперь пришла очередь рассказа Йоахима. Елена плакала, когда Йоахим рассказывал о картине на коже, которую Коллисандер снял со спины Луизы. Ее плач прекратился, когда Йоахим рассказал о том, как художник погиб в огне. Потом воцарилось долгое молчание.

— Ты слушаешь? — спрашивает Йоахим.

— Да.

— Ты где?

— В полиции. Им бы тоже хотелось это услышать.

— А они сейчас слышат?

— Нет. Я здесь одна, — сообщает она. — Мне еще есть что тебе рассказать, — добавляет Елена и начинает другую историю.

67

Йоахим стоит на острове Кристиансё. Кафе закрыто, света в нем нет, пыль на окнах лежит толстым слоем. На тротуаре стоят один на одном столики, связанные толстой цепью. Перед дверью валяются опавшие листья, ими шуршит ветер. Из сицилийской жары — в датскую осень, думает Йоахим и заходит с тыльной стороны кафе. Запасные ключи спрятаны под большой вазой с розмарином, там, где они всегда и хранились. Он смахивает с них землю и заходит внутрь.

Скатерти лежат на столах, солонки с перечницами расставлены по своим местам. На барной стойке подносы с винными бокалами. Кафе можно открывать хоть сейчас. Только пыль да дохлые мухи на подоконниках говорят о том, что заведение было закрыто.

Некоторое время он стоит на месте, вспоминая тот день, когда все изменилось. Как сюда ворвался Эдмунд. Нет, как Эдмунд ворвался в их жизнь. Сейчас он снова на работе, занимается ею еще более маниакально и отрешенно, чем когда-либо. Это было последнее, что Елена сообщила о нем. О том, что он ни о чем не хотел рассказывать, что стал замкнутым, но при этом делал вид, что ничего не произошло, отрицал факт того, что его мать оказалась за решеткой за убийство американского солдата, его настоящего отца.

Каролина упорствовала в своей лжи относительно пистолета, оружия, которым был убит Генри. С пистолета сняли отпечатки пальцев. Вообще-то отпечатки продержались бы в воде не более нескольких месяцев, максимум год. Но вода, возле которой выросла Елена, необычна, она сохраняет историю. Мужчины и женщины, которых убивали, принося в жертву первобытным богам тысячи лет назад, как бы законсервировались в этом бедном кислородом иле. Так же сохранились и отпечатки трех пальцев левой руки Каролины: мизинца, безымянного и среднего.

Каролина соблазнила Акселя, отца Елены, чтобы добиться того, что по праву принадлежало ей. Она понимала, что получить это законным путем она сможет, только вступив с ним в брак. Но старик принимал меры предосторожности, когда они занимались любовью, его было непросто провести. Поэтому Каролина нашла американского солдата, искателя приключений, оказавшегося в это время у них, человека, которого можно было использовать для этой цели. Чтобы забеременеть. Тогда она могла бы утверждать, что этот ребенок от Акселя, и выйти за него замуж.

Проблема заключалась в том, что Генри влюбился в Каролину и вовсе не хотел исчезать из ее жизни. Да и потом, он был убежден, что ребенок от него. Генри раскусил намерения Каролины и, будучи в отчаянии, как это бывает с влюбленными мужчинами, угрожал рассказать о ней всю правду. Но Каролина не хотела упустить свое наследство снова.

Одним августовским вечером она использовала его табельное оружие. Всего один выстрел — он оказался недостаточно метким, но все же Генри упал в озеро и барахтался там почти минуту, смешивая свою кровь с водой ледникового периода, и в результате остался плавать на поверхности озера. Каролина привязала якорь лодки к его ноге, так же, как другие поступили с ее отцом по просьбе Акселя.

На допросе она сказала, что не собиралась убивать отца своего ребенка, лишь хотела получить то, что ей причиталось. И точно так же как имногие, она была готова убить всех тех, кто ставил ей палки в колеса. Поэтому для нее было совершенно нормальным немало заплатить наемнику, чтобы тот убил Елену в день, когда она ездила к Мариусу Флинту в таверну. Полиция до сих пор его разыскивает, но убеждена, что вскоре поймает.

Это был один из сотрудников фирмы «Сёдерберг Шиппинг» из отдела внутренней безопасности. Он раньше работал полицейским, но попался на взятке и незаметно перешел в сферу частного бизнеса, как это делают многие полицейские. Становятся консультантами по безопасности, охранниками, частными детективами. Эдмунд принял его на работу тогда, когда исчезла Елена, и использовал для слежки. Таким образом, он стал человеком близким к семье Сёдерберг, к Каролине. И она наняла его для убийства, соблазнила хорошим заработком, что было несложно сделать с тем, кто ради денег готов на все.

Если давать название всему тому, что Йоахим пережил за последние несколько недель, оно было бы именно таким. Есть люди, которые ради денег и известности готовы на все.

Елена навестила Каролину в тюрьме. Несмотря на то что эта пожилая женщина совершила убийство, испортила жизнь собственному сыну своим безумным проектом мщения, Елена испытывала к ней только чувство жалости. Как и по отношению к мужу.

Эдмунд отказался проведать свою мать — для него эта история была закрыта, и он больше не хотел никогда об этом говорить. Так он сказал во время одной из их нескольких встреч в его кабинете.

Елена подписала двадцать две доверенности, по которым Эдмунд получил полный контроль над фирмой. С большим удовольствием. Только бы она стала свободной. Только бы смогла вытащить своих детей из этой порочной и безумной борьбы за деньги и власть. Все это Елена рассказала Йоахиму.

Что касается реакции Эдмунда, то он не испытал облегчения, узнав, что его дети не являются плодом инцеста. И его совершенно не взволновало то, что его мать убила его отца. Его интересовало только развитие фирмы, покупка голландского предприятия, чтобы стать руководителем крупнейшей в мире судоходной компании и летать на деловые встречи на маленьком личном самолете, общаться в кругу самых влиятельных людей, встречаться с различными министрами, с главами иностранных государств.

В Йоахиме пробуждается зависть. Эдмунд может себе позволить то, что ему и не снилось. Йоахиму так и не дается постоянная работа, он пишет по нескольку часов в день, после чего уже не в состоянии сосредоточиться и в оставшееся время занимается всякими пустяками. Может быть, однажды он надоест Елене? И она снова станет скучать по тому дурману, который исходит от власти?

— Постой-ка, — шепчет он сам себе и идет за своим чемоданом и сумкой с продуктами, которые оставил перед дверью.

Потом поспешно проходит через кухню кафе к задней двери и поднимается по лестнице в квартиру. Здесь тоже все осталось нетронутым. Все, что он оставил в спешке, не взяв с собой. Он открывает холодильник, в котором одиноко стоит оставленная банка с каперсами. Должно быть, Лина не опорожнила ее перед отъездом с острова.

Он начинает медленно заполнять полки продуктами. Он понятия не имел, что стоит покупать, поэтому набрал в магазине все, что, по его мнению, могут есть дети. Сладости, море сладостей. Вафли в шоколаде, три вида варенья, клубничный напиток. Елена, несомненно, будет возражать.

После этого он обходит квартиру, чтобы убедиться, что все по-прежнему находится на своих местах. Спальня. На мгновение он останавливается в дверях, потом несколько устало садится на мягкий диван. Он не знал, что соприкосновение с этим диваном принесет ему радость. Он осторожно поглаживает себя по бедру: после этих ожогов ему трудно сгибать ноги. Вскоре станет легче.

Он пробивается домой, он — воин, пришедший с битвы за свою любовь. Одиссей. Йоахим улыбается самому себе. Он действительно весь израненный и опустошенный. И он надеется, что дети не испугаются, когда увидят его.

Елена предостерегла: дети с болью восприняли все это. У них душевная травма. Но все станет на свои места, для этого полно времени. Они познакомятся с ним, а он познакомится с ними.

Им с Еленой тоже придется привыкать друг к другу. Заново. Он знает, что сам изменился за это время, и по их телефонному разговору он ясно услышал, что и она пережила то, что изменило ее. Она выглядит по-другому, она предупредила его об этом тоже. Новый цвет волос, новая прическа. Она смеялась, рассказывая о том, как красила волосы в туалете в кемпинге. Ему все еще трудно осмыслить, как все это произошло.

Сумка, принадлежавшая когда-то Луизе, все еще валяется на полу там, где он ее бросил, когда нашел подставку под бокалы с телефонным номером. Эта загадочная женщина.

Какое-то мгновение он стоит с этой сумкой в руке и думает, что следующую книгу напишет о ней. Если, конечно, напишет. Елена отказывается от денег и фирмы «Сёдерберг Шиппинг» за то, что они смогут находиться вместе, смогут жить здесь. В таком случае с его стороны будет самой маленькой жертвой в мире, если он бросит свои книги ради Елены, ради жизни. Теперь он это знает. Должно быть, это оттого, что он чувствует, что может снова начать писать. Потому что это не так важно, потому что он может, он может это бросить. Во всяком случае, его кабинет следует перенести вниз, а здесь будет комната для детей. Кристиан сам решит, как ее обустроить, выберет цвет стен, если захочет. Или оставит как есть, если захочет. Они выяснят все это постепенно. Кровать Софии для начала будет стоять в их спальне. А потом будет видно.

Йоахим смотрит в окно на море, на горизонт. Он зажмуривается и наклоняется вперед. Облака плывут в сторону и открывают солнце. На мгновение его ослепляет один луч, но вскоре солнце снова прячется за очередной тучей, и он опять может видеть море, а на нем маленькую приближающуюся точку. Это паром.

* * *

Старый паром пробивается сквозь волны и ветер. Елена прижимает к себе Софию и чувствует тепло, исходящее от ее тела. Она не выпускает из поля зрения детей с тех пор, как они зашли в зал прилетов вместе с Катинкой.

Девушка выглядела такой же угрюмой и неприветливой, какой Елена ее встретила на конюшне. По-прежнему непонятно, почему Эдмунд и Каролина сочли правильным возложить ответственность за детей на нее. С другой стороны, никто из них, и даже сама Елена, не был в состоянии заниматься ими. Она осознала это еще там, в аэропорту, и теперь снова вот здесь, на пароме. Она все время повторяет про себя: больше никогда.

Сначала София не хотела отпускать руку Катинки. Девушка шепнула что-то на ушко малышке и ободряюще подтолкнула ее вперед. И только потом София смело направилась к Елене и позволила себя обнять. Она постепенно освоилась. С ней все проще, она все еще такая маленькая.

Кристиан стоял в трех шагах от матери, запустив руки глубоко в карманы и мрачно глядя на нее. Он пошел за ними в автомобиль, но не отвечал ни на один вопрос. Он все такой же замкнутый. Держится особняком и смотрит на море. У него уже взрослый взгляд маленького мужчины, который успел многое пережить. Елена заботливо поворачивается к нему: ветер развевает волосы, щеки раскраснелись. Все образуется, говорит она сама себе. Со временем все образуется. Сейчас им нужно войти в ритм, найти новую школу. Они будут видеться с отцом на каникулах и в некоторые выходные. Двадцать две доверенности на фирму в обмен на своих детей. Это самая легкая сделка, на которую Елена пошла.

Елена опирается спиной на перила. Делает глубокий вдох, потом поворачивается и смотрит вперед, зажмуривается. Кристиансё. Ей всегда нравилось смотреть, как скалы буквально вырастают из моря. Настоящий оазис в водной пустыне. Там находится ее дом. Там ее ждет Йоахим. Им так много нужно рассказать друг другу.

Она не представляет себе, какая часть памяти со временем возвратится к ней. Она уже привыкла к вспышкам воспоминаний, периодически загорающимся перед ней. Как маленькие элементы пазла, который, возможно, никогда не сложится. Но теперь это уже не важно. Она знает самое главное. Знает, кто она, кем она будет. Знает, что ее будущее здесь, в кафе и в квартире на Кристиансё. Здесь она будет пускать корни, здесь окружит себя людьми, которые смогут дать ей что-то хорошее. Здесь сама будет давать что-то хорошее любимым людям. Как ни странно, но жизнь, которую она вела при полной утрате памяти, была самой настоящей. Именно такой жизни ей снова хочется. Там она будет с Йоахимом и детьми, и она знает, что Йоахим хочет того же самого. Он предложил переделать свой кабинет в комнату Кристиана.

— Комната Кристиана на Кристиансё, — как он сказал с улыбкой.

— А где же ты будешь писать? — с удивлением спросила она.

— Мне все равно, — ответил он и засмеялся. — Там видно будет.

Таким был его ответ на все ее переживания. Там видно будет. Он произносил это с какой-то новой легкостью, которой она раньше в нем не замечала. Но после этого она дышала глубже и расслаблялась. Он ждет там, на острове, который постепенно становится виден все более отчетливо, обретает ясные контуры. Крыши домов, скалы. Она выпрямляется и указывает детям на кафе в порту.

И тут приходит понимание. Каждое утро, когда она просыпалась и смотрела на море, она всегда ждала, что оттуда, с моря, появится кто-то, кто изменит все. Теперь понятно: она ждала саму себя, свою душу.

Примечания

1

Каструп — аэропорт Копенгагена.

2

The Real Chinese (англ.) — «Настоящий китайский».

3

Нёрребро — один из районов Копенгагена.

4

Багсверд — северо-западный пригород Копенгагена.

5

Заячий лес (Hareskov) — лесной массив к северо-западу от Копенгагена.

6

«Экстра Бладет» — датская общенациональная ежедневная газета, выходящая как приложение к газете «Политикен» с 1904 года.

7

Французский люкс — оральный секс.

8

«Йейлен» — прогулочный пароход, используемый для экскурсий более 150 лет.

9

MobilePay — система обслуживания кредитных карточек, действующая в Дании.

10

Химмельбьерг в переводе с датского означает «небесная гора».

11

Юльсё — самое крупное и глубокое из Химмельбьергских озер.

12

Консильери (итал. consigliere) — член мафиозного клана, советник главы семьи, человек, которому тот может доверять и к советам которого прислушивается.

13

Шварцвальд — горный массив в земле Баден-Вюртемберг, знаменитый своими ликерами из вишни.

14

Мизогиния — женоненавистничество.

15

Благословенная Аравия — древнеримское название южной части Аравийского полуострова, отличавшейся от Аравийской пустыни плодородием и влажным климатом.

16

Бечевник — сухопутная дорога вдоль берега реки или канала, предназначенная для буксирования людьми или лошадьми судов на канате (обычно несамоходных барж).

17

Кристиансхавн, Клёвермаркт — районы Копенгагена.

18

«Пастор из Вейльбю» — новелла Стена Блихера, написанная в 1829 году.

19

Таль Р — Таль Розенцвейг, израильский художник, преподает в Дюссельдорфе.

20

Milieu (фр.) — среда; имеется в виду артистическая среда людей, связанных с живописью.

21

Пеллегрино — итальянская минеральная вода.

22

Бредгаде — одна из улиц в Копенгагене.

23

Тёрнер Джозеф Мэллорд Уильям (1775–1851) — английский живописец, пейзажист, предтеча французских импрессионистов.

24

Толлундский человек — хорошо сохранившееся мумифицированное тело мужчины, жившего примерно в IV веке до нашей эры и умершего от удушения. Тело было найдено в 1950 году при добыче торфа в Толлунде близ Силькеборга.

25

Виборг — город в Дании. Административный центр области Центральная Ютландия, расположен на севере области.

26

Сканнерборг (дат. Skanderborg) — город в Дании в юго-восточной части полуострова Ютландия.

27

«Авис» — фирма, специализирующаяся на сдаче автомобилей в аренду.

28

Closure (англ.) — завершение.

29

You’re My Heart, You’re My Soul (англ.) — «Ты мое сердце, ты моя душа»: первая песня известного немецкого дуэта «Modern Talking», выпущена в октябре 1984 г.

30

Хорсенс — город в Дании, на востоке полуострова Ютландия.

31

Бёрге Могенсен — известный датский дизайнер мебели.

32

Лимончелло — лимонный ликер.

33

Attenzione (итал.) — внимание, здесь: «Осторожно!»

34

Come on! (англ.) — Ну же, давай!

35

В Онсевиге на Лолланне — небольшой город Онсевиг на острове Лолланн.

36

The woman from Denmark (англ.) — женщину из Дании.

37

Very serious (англ.) — очень серьезная.

38

Up for it (англ.) — готовы к этому.

39

Трастевере — район Рима.

40

Prego (итал.) — прошу.

Content

Анна Экберг
Загадочная женщина

1

За две недели до этого

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

Примечания