Александр Лонс

Музей богов

Строки в свое оправдание

Если надеетесь на крутой детектив, боевик или еще какой-нибудь закрученный эротическо-публицистический триллер про маньяков или коррумпированных чиновников, то будете жестоко разочарованы. Хотя маньяков тут тоже хватает. Не найдете в этом тексте ни гонок на выживание, ни политических изысков, ни жестокого мордобоя, ни описаний сногсшибательного секса во всех подробностях. Масонские заговоры и разные прочие происки ЦРУ в настоящем тексте тоже отсутствуют. Ответы на многочисленные премудрые вопросы, всю историю мучающие человечество, здесь опять-таки не обнаружите, такое стоит поискать в каком-нибудь ином месте. Но если хоть немного любите мистические загадки, нестандартные ситуации и просто хотите отдохнуть за время пути, — эта книга для вас.

Действие происходит в параллельной вселенной, поэтому любые аналогии неуместны. Автор не имел желания кого-нибудь обидеть или оскорбить. Всякое сходство случайно и не входило в намерение автора. Здесь не пропагандируется насилие, а на чужих примерах автор призывает ценить жизнь. Берегите себя и всех, кто дорог. Данная книга не рекомендована слабонервным и психически неустойчивым и детям до 18-ти лет. Детям после 18-ти лет — можно ;-)

Глава I,

помещенная здесь вместо пролога

Внешне храм не выглядел никак, — он вообще не имел наружного облика. Изнутри же казался очень древним, большим полутемным помещением, — солнечный свет сюда не проникал никогда. Здесь почти не было убранства, лишь стены, не тронутые фресками, да огромное пространство пола, вымощенного грубыми плитами дикого камня. Во всех четырех углах огромного зала стояло по горящему светильнику — железному треножнику с чашей, где лениво коптило пламя. Кто и когда добавлял сюда топливо, оставалось непонятным. Закопченный потолок терялся во мраке. Интерьер составляли неровные колонны в два ряда да алтарь — одетая черной тканью глыба, приблизительно отвечающая очертаниям куба. Здесь ничего не менялось с тех пор, как храм вырубили в толще скальных пород. Святилище давно перестало быть местом служб и молений, став реликтом прошлого. Еще в давности люди забыли, кому принадлежал храм, и какие здесь возносили молитвы.

В час пополудни, в этом малоизвестном мрачноватом месте разговаривали двое. Вернее, держали паузу. Оба так давно были знакомы, и знали друг друга настолько хорошо, что трудно даже вообразить. Сейчас они смотрелись обычными людьми — мужчиной и женщиной. Выглядели, как это было удобно им в текущий момент: свою внешность воспринимали исключительно в качестве врéменного атрибута. Оба говорили важно и излишне пафосно. Такая манера общения давно сделалась обычной для них. Они так привыкли к этому стилю, что не ощущали ничего особенного. Женщина, красивую стройную фигуру которой облекала черная шелковая одежда, скрывала лицо, отвернувшись от собеседника. Мужчина же не отрывал взгляда от своей знакомой. На вид он казался рокером или байкером: кожаная куртка с заклепками, такие же штаны, высокие берцы с блестящими шипами, непокрытая голова с длинными черными волосами гордо сидела на широких плечах. В руке он держал тонированный мотоциклетный шлем. Непроницаемое смуглое лицо много повидавшего странника вызвало бы профессиональный интерес хорошего скульптора и привлекло бы внимание любого добросовестного полицейского.

— Так чего же ты хочешь, дорогой братец? — спросила женщина, когда молчание обоим уже порядком надоело. — Не вообще, а именно сейчас?

— Сейчас я хочу мира, но это, как понимаю, совершенно напрасное желание, сестричка.

— Верно понимаешь. А вообще?

— Вообще? — риторически переспросил мужчина и положил свой шлем около ног. — Вообще хочу жить. Здесь и сейчас. Это мне, знаешь ли, чрезвычайно нравится. Еще хочу, чтобы ты, наконец, прекратила свои бесполезные попытки навредить мне.

— Так уж и бесполезные?

— Я же тут. Вот он я, живой, подвижный и вполне невредимый. И это я тебя сюда пригласил.

— Если бы не захотела, не пришла бы, — возразила женщина. — Кстати, почему именно сюда?

— Ну, как же! Это мой храм. Место моей силы. У меня было столько имен, что все теперь уже и не упомнишь. Но все-таки этот храм один из самых хорошо сохранившихся. Здесь я чувствую себя комфортнее, чем где бы то ни было.

— Не обманывайся, ты теряешь силу, люди перестают верить в тебя, — тихо, но уверенно произнесла женщина.

Мужчина искренне расхохотался.

— Перестают? Верить в меня? Да брось ты. Мы привыкли, что мир таков, каким мы хотим его видеть, а ведь это давно не так. Да и никогда не было так. Зато люди всегда верили в меня, хоть и не всегда отдавали себе в том отчет. Не случайно же мы оба сейчас выглядим, будто люди, и говорим на одном из их языков… да и народ, носитель этого языка, сам того не понимая, сделал для моей силы чрезвычайно много, сама знаешь. Так что, мир?

— Все смеешься, Сет? Все философствуешь? Мир между нами невозможен.

— Это не твоя фраза, наверно, стащила у кого-нибудь. Может, перемирие?

— И не надейся. А Гора ты зачем убил? Он был славным мальчиком и никому давно уже не делал никакого зла.

— Не делал зла? Этот «мальчик» увлекался тем, что изготавливал подделки в огромных количествах, создал целую империю фальши и заполонил мир своим фальсификатом. Он был врагом всего, что нам дорого.

— Тебе разве что-то еще дорого? Какое было тебе дело до занятий Гора, Сет?

— Ну, во-первых, Гор своими подделками многих разорил и довел до самоубийства. Еще больше жизней он забрал из-за своих фальшивок. Жизней, которые должны были принадлежать мне. На нем оружие, которое не защищало, корабли, которые тонули, лекарства, которые не лечили, железо, которое крошилось и ломалось, золото, которое таковым не являлось. И еще многое другое, о чем говорить можно до вечера. На нем столько смертей, что тебе и не снилось. А во-вторых, я же знаю, что это он помог тебе заточить меня в этого дурацкого идола. Тысяча лет неподвижности, тысяча лет, сестричка! Без всякой надежды на освобождение. Это было хуже смерти. Гору еще повезло, — он исчез мгновенно. Я был к нему милостив, несмотря ни на что. Ты, Исида, сама выбрала этот путь.

— Конечно, как и ты, Сет. Либо сам выбираешь себе путь, либо кто-то укажет тебе направление. А покой еще нужно заслужить, себя защитить, а собственную душу суметь вырвать из лап скучной рутины и пошлого безделья. Сам виноват, что не найдешь теперь ни покоя, ни места, ни беспечной жизни.

— Да я никогда и не искал места беспечной жизни, а предпочитал активную деятельность, ты же знаешь. Так что, ни мира, ни войны?

— Это еще что? Все наши проклянут тебя, если еще не прокляли. Не лги себе, знаешь же, в любой удобный момент я найду способ расплатиться с тобой по всем счетам.

— Зря, я сильнее тебя. А здесь, в своем месте, так и вообще сильнее всех остальных. Какие «все наши»? Кто еще остался? Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Стоит захотеть, и наш спор прекратился бы навсегда. Сам не нападу, но буду обороняться во всю силу, ты знаешь.

Женщина даже не изменила позы, но ударная волна, внезапно распространившаяся от ее фигуры, обрушилась на храм изнутри. Стены с грохотом задрожали, однако, выстояли. Будь это обычное строение, от него не осталось бы и руин, только разлетевшиеся камни. Удивительно, но светильники по углам даже не потухли и не упали, а всего лишь мигнули и загорелись снова.

Мужчина вообще не пострадал, только засмеялся. Он поднял отлетевший к стене шлем, смахнул с него невидимую пыль, неторопливо водрузил себе на голову и ответил таким же ударом. Его волна обтекла женщину, будто вода прибрежную скалу, а стены храма бесшумно поглотили энергию.

— Люди говорят, что способность быстро разочаровываться, сохраняя при этом полное спокойствие, — невероятно полезное качество, так что рекомендую. Обмен любезностями на сегодня предлагаю считать законченным, — сказала женщина и исчезла. Оставшийся в одиночестве витиевато выругался на неизвестном языке и тоже пропал.

* * *

Примерно через час после этого за тысячи километров от храма в большом угловом кабинете небоскреба за столом в форме сильно вытянутого эллипса совещались десять мужчин и две женщины. За окнами сгустившиеся сумерки уже почти совсем перешли в ночную темноту. Нависали тяжелые тучи, из которых моросил затяжной дождь. Мелкий и противный, смешанный с промышленным смогом и автомобильными выхлопами, как всегда в этом городе. Казалось, сама природа обиделась на этот мегаполис, на все, что случилось здесь еще много лет назад.

У дверей, сцепив руки внизу своих животов и расставив ноги на ширину плеч, стояли два крепких мужика в одинаковых темно-серых костюмах, при галстуках и белых рубашках. Оба охранника казались настолько похожими друг на друга, что в первый момент смахивали на близнецов.

Уже немолодая, но явно скрупулезно ухаживающая за собой, тщательно и со вкусом одетая абсолютно седая дама председательствовала во главе стола. Судя по характеру поведения, подтянутой осанке и умению держаться, женщина привыкла повелевать, взвешивать каждое сказанное слово. Заключительный слайд на презентационном экране говорил сам за себя: только что был закончен некий доклад или важное сообщение.

— …Итак, дорогие коллеги, как и планировалось, принципиальная договоренность достигнута, основные решения приняты. Вопросы?

— У меня! — подал голос невысокий «дорогой коллега» — господин с суховатым лицом, в очках массивной оправы и с шевелюрой алюминиевых волос. Чувствовалось, что говорящий прошел долгий путь и не привык, когда с его мнением не считаются, а к словам плохо прислушиваются. — Мы так и не уточнили время запуска проекта. Это необходимо.

— Таково ваше личное мнение, Ник? Время запуска в реальный мир выбираю я сама, — жестко отрезала женщина. — Тут без вариантов, дискуссии разводить не станем.

— Да, но я полагал…

— И напрасно, Ник, — перебила председательствующая дама. — Вы все будете извещены лично мною… и не раньше, чем за сутки до старта, и не позже, чем за двенадцать часов. Сначала обкатаем бесплатную версию.

— Это весьма неопределенно, — возразил совершенно лысый крепыш, похожий на ушедшего в отставку профессионального боксерского тренера-тяжеловеса. Его гладкая голова блестела в лучах потолочных светильников, а под костюмом угадывалось обильное плотью тело.

— Чем богата. Извини, Хорст.

— Но госпожа директор, — никак не хотел успокаиваться лысый, — согласно заключениям наших аналитиков, массовый запуск Игры в реальный мир повлечет за собой самые разные последствия. Зачастую непредсказуемые и опасные. Ожидается рост числа несчастных случаев, суицидальные эпизоды, многочисленные акты насилия, учащение нервных и психических расстройств, техногенные катастрофы. Теракты и вспышки немотивированной агрессии и религиозного фанатизма. Некоторые эксперты считают, что повысится процент психически неуравновешенных и откровенно глупых молодых людей. Поэтому предполагалось, что вначале…

— Читала я эти отчеты, — махнула рукой и тем самым прервала лысого Хорста госпожа директор. — Читала. Все опасения сильно преувеличены. Наши аналитики перестраховываются, как всегда. Но, тем не менее, мы приняли во внимание эти боязни. Поэтому пробный старт пойдет не по основному сценарию, а по мягкому варианту.

Все присутствующие издали вздохи облегчения. Казалось, что их страхи отступили на второй план.

— Вы напрасно расслабились, — осадила всех госпожа директор. — Мы не зря тут собрались, и воздух я тоже не просто так сотрясаю. На роли тестеров назначат хоть и случайно выбранных, но подготовленных людей. Это будут айтишники-фрилансеры, профессиональные геймеры и бета-тестеры. Специалисты, временно оказавшиеся не у дел. Новые вопросы возникли?

— У меня, если позволите, — подала голос красивая, одетая в облегающий кожаный костюм атлетически сложенная бритая наголо девушка. Вместо прически ее голову густо украшали затейливо-извилистые татуировки. Возможно, кто-нибудь посчитал бы такой вид вульгарным и вышедшим из моды, но говорившая никогда не обращала внимания на мнения окружающих по этому поводу. Макияж её не вдохновлял, она редко к нему прибегала. — Как намечалось ранее, проект должен был пройти тщательное и неоднократное тестирование на добровольцах, потом планировались новые полевые испытания, в более жестких условиях, и лишь позднее, после соответствующей доработки, предполагалось выпускать Игру в Мир.

— Я поняла вас, Марго, — несколько иронично кивнула госпожа директор. — Да, такое решение было озвучено и закреплено в соответствующих документах. Но дело в том, что упомянутые вами действия уже осуществлены, и продукт готов. Просто мы это не афишировали, поскольку работы проводились в строжайшей тайне по рекомендации нашей службы безопасности.

— Причем тут безопасники? — спросил седовласый.

— Притом, Ник, что в совете директоров есть «крот». Или, если вам угодно, шпион, работающий на наших конкурентов. Да, друзья мои, один из нас предатель, и он сейчас здесь. В этом кабинете. Теперь об этом можно говорить в открытую. Поэтому-то время завершающего тестирования и окончательные сроки держались и будут держаться в секрете. Но мы решили все-таки в последний раз обкатать проект по мягкому варианту «в поле», тем более что наш «крот», который сейчас слышит меня и смотрит на меня, ничего уже изменить не сможет. В заключение добавлю, что любые его действия или бездействия приведут к скорому разоблачению. Больше вопросов нет? Хорошо. Тогда прошу вас перейти к остальным пунктам.

Присутствующие задвигались и заговорили все скопом, но, к их удивлению, председательствующая госпожа директор неожиданно встала из-за стола и молча оставила совещание.

…Когда люди начали покидать кабинет и расходиться, двое мужчин, не принимавших активного участия в дискуссии, отошли в сторону. Они встали впритык к огромному толстому стеклу во всю стену и молча проводили взглядами расходящихся сотрудников. Моросящий за окном уже вторые сутки мелкий дождь наводил на нездоровые и какие-то тягостные мысли.

— Слушай, — подал голос первый — рослый коротко стриженый чернокожий атлет на вид около тридцати лет, внешне напоминающий второстепенного героя какого-нибудь высокобюджетного голливудского блокбастера, — а чего это наша Старуха так резко ушла? Думаю, если б не Марго, та не свернула бы совещание. Точно тебе говорю. Глядишь, чего-нибудь более конкретное всем рассказала.

— Да ну… вряд ли… — вяло возразил его собеседник, по виду — ровесник. Только выглядел он можно сказать противоположно: — изящный хрупкий блондин с длинными, ниже плеч льняными волосами и несколько порочным выражением лица. — Не ищи ты ей оправданий. Раз Старуха так поступила, значит, именно этого и хотела. А Марго сама знает, что делает. Она, хоть и крепкая девушка, но на рожон никогда не лезет и каждое слово просчитывает. Ничего лишнего не скажет, но и не смолчит зря, если для дела полезно. Вообще лучше не спорить, если только она сама не пожелает. Я Старуху имею в виду, не Марго. Ну, ты меня понял.

— Понял, конечно. Кстати, ты не в курсе, чего это Марго все время налысо черепушку себе бреет? Эти ее татухи вместо прически… зачем? Была такая мода, но давно уже кончилась. Красивая молодая баба, для чего ей?

— Да не бреет она голову, — буркнул блондин.

— Как так?

— Ты что, разве не знаешь? А, ну да, ты же у нас только первый год по проекту работаешь. Или больше? Я уже так к тебе привык, будто ты всегда в нашей команде. А Марго…. не бреет голову, — повторил блондин, — она просто лысая. Совсем. Абсолютно. Это, понимаешь ли, трагедия человеческая. Как-то лет несколько назад подцепила она одного парня. Свеженького, молоденького. Так, чисто позабавиться. Просто для настроения. Ну, поразвлеклась с ним по полной программе да и бросила, как только надоел. Обычное дело для Марго, ты ж ее знаешь. А у парня свадьба сорвалась, невеста осталась. Не просто невеста, а из рыжих, из тех, кто обид не забывает и измен никогда не прощает. Заманила эта рыжая ведьма нашу Марго в ловушку, обездвижила ее да и эпилировала ей голову. До бровей включительно. Подчистую. По всем правилам косметической науки. Волосы уже не выросли, и Марго была просто в отчаянии. Знаешь, какая у нее шевелюра была? У-у! Волосы густые, сильные, блестящие, мечта любого визажиста. А тут — навсегда лысая кожа, и никаких надежд. Ну, парики сначала носила, а потом плюнула, сделала татухи. С тех пор так и ходит. Вот.

— Чтобы Марго да в ловушку? Это кем же надо быть?

— Вот представь себе, — усмехнулся блондин.

— А с рыжей потом что? Не очень-то похожа наша Марго на ту, что может простить такое.

— Она и не простила. Не знаю, что там конкретно она сделала, но по слухам… Повторяю, только по слухам! Что-то она этой рыжей устроила. Такое сотворила, что та теперь замуж выйти не может. И не то, чтобы не пытается, просто не задерживаются у нее мужики. После первой же попытки бегут, словно от огня.

* * *

А в это время в противоположном полушарии планеты наступило позднее утро. Вдоль забора стройки одного из мегаполисов неторопливо шел крепко сбитый и туго накаченный парень лет двадцати двух, с полностью бритой головой. На затылке этой рукотворной лысины кто-то крупно написал синим маркером: «fuck you head». Но бритый не знал, что поперек его головы написано «fuck you head», поэтому блаженно улыбался утреннему солнышку. Только иногда, когда перегоняющие его торопливые прохожие оборачивались, смотрели на него странно, а некоторые прятали смущенные усмешки, он прерывал радоваться бытию и становился задумчивым. А задуматься ему было о чем. Сегодня, после учебы он надеялся на удивительную встречу, но сам пока не решил, как к этой встрече следует отнестись.

Глава II,

в которой главный герой попадает в «Сады Бездонья»

Небольшая гостиница «Сады Бездонья» спряталась в тихом спокойном уголке Замоскворечья среди старых, дореволюционных еще домов. В нескольких минутах ходьбы от Третьяковской галереи, филиала Малого театра и других исторических достопримечательностей. Недалеко от Кремля, храма Христа Спасителя и Болотной площади, если кому интересно.

Но почему именно сады? Почему какого-то Бездонья? Я никогда раньше не слышал этого названия. Ладно, не мое дело. Никогда прежде не жил я в подобных московских отелях, просто повода не возникало — находились места и поинтереснее. Жил я в Москве в обычном спальном районе. Люди приходят туда спать, а уходят, чтобы оплатить квартиры в этих районах. Они, люди, спят, чтобы отдохнуть для работы, а работают, чтобы оплатить место, где спят.

Я же работал дома, там, где и спал, выпадая из общей картины. Поэтому совсем не разбирался ни в гостиничном бизнесе столицы, ни в особенностях поведения в таких местах. Что там, как и где. Только ходил на разные деловые встречи в отелях. Обычно все начиналось и заканчивалось посиделками в местном ресторане с пригласившей меня личностью, вот и сейчас примерно такая же встреча, только в номере. Для меня очень важная встреча, и интересная. Как только настало время, я позвонил по соответствующему телефону, но никто не отозвался. Девятнадцать часов, уже пора, мы договорились на этот час. Дождавшись сообщения, что «номер не отвечает», я сверился с электронной схемой города, и поехал в отель на такси. Лучше перезвонить еще раз, уже оттуда.

Боясь застрять в пробках и опоздать, решил добираться на метро. Хотел доехать до Полянки, пройти вдоль блочного дома, бесцеремонно втиснутого в историческую застройку Москвы, перейти улицу и по переулку направиться в сторону Ордынки. Однако час-пик и обилие народа в подземке заставило передумать: рискнул взять такси, благо теперь это просто.

Нужный мне отель располагался в симпатичном особняке девятнадцатого века, переделанном под современные надобности. На ресепшене я представился и спросил, нет ли для меня какого-нибудь личного сообщения.

— Да, конечно, — кивнула элегантная администраторша, — Мария из восьмого номера просила зайти, как только появитесь. Она сейчас у себя… предупредила, что можете подняться. Пройдите вверх по лестнице, потом по коридору налево. Вторая дверь.

Я поблагодарил и снова позвонил. Телефон Маши упорно не отвечал. Что тут будешь делать? Наученный горьким опытом, снова обратился к администратору.

— Извините еще раз, но там не отвечают, боюсь, не случилось ли чего? Мы договорились, и она должна ждать. У вас нет кого-нибудь, кто может подняться со мной?

Этот вопрос вызвал некоторое замешательство, но настойчивость возобладала, и мне в пару отрядили охранника — хмурого сонного детину, что маялся бездельем у входных дверей.

Лестница на второй этаж, и тот самый обещанный администраторшей коридор. Мы повернули налево. Найдя нужную дверь, я громко постучал. Ничего в ответ не услышав, повернул ручку. Безучастный страж стоял рядом, всем своим видом показывая всю нелепость своего присутствия у входа в номер. Дверь оказалась не заперта. Я сунул голову и во весь голос окликнул ожидающую меня женщину. Никто не ответил. Дурной признак.

— Знаете, — как можно спокойнее сказал я, — наверное, нам будет лучше войти вдвоем.

— Почему? — безмятежно удивился охранник.

— Что-то беспокоит вот тут, — неопределенно сказал я, показав пальцем в середину груди, и уточнил: — меня должны ждать, а там тишина.

— Посмотрим, что вас так беспокоит, — лениво ответил охранник, и мы вошли.

В маленькой сумрачной прихожей никого не было, дверь в темный санузел оказалась приоткрыта, поэтому мы сразу же проследовали в жилую комнату, из-под двери которой пробивался яркий свет. Здесь было очень светло: горела люстра на потолке, бра над широкой двуспальной кроватью и прикроватные лампы на тумбочках.

В первый момент даже почудилось, что кто-то забросал всю комнату красными шелковыми клочками и тряпками разной величины. Лишь на второй секунде пришло понимание, что никакие это не тряпки. Весь номер был залит и заляпан кровью. Всюду валялись обломки стульев, которые выглядели так, будто несчастную мебель кто-то изрубил саблями. Как только могучий с виду охранник осознал картину, он тут же выскочил из номера. Судя по долетевшим звукам, страж порядка громко расставался с недавним обедом. Мне тоже сделалось как-то нехорошо и пришлось выйти в коридор. Увидев меня, охранник перегнулся пополам и, похоже, его опять должно было стошнить.

— Вызывайте ментов, — только и смог сказать я, а сам бросился вниз, к администратору. Охранник кивнул, и его снова вырвало прямо на ковровую дорожку.

— Вызывайте полицию, — повторил я той же администраторше, когда спустился. — По-моему там убийство.

— Что? Вы что! — только и смогла вскричать элегантная тетка. Потом немного пришла в себя и вдруг со всей мочи заорала: — А где Коля?!

— Это ваш секьюрити? Его сейчас тошнит на ковер. Скоро придет. Возможно, до приезда полиции стоит как-нибудь закрыть этот номер и никого туда не пускать.

Тут действительно появился бледный охранник, вытирающий рот одноразовым бумажным платком. Во второй руке он держал мобильник, куда что-то неубедительно говорил, путаясь в словах.

«Хорошо, что тут кругом видеокамеры, — рассеянно размышлял я, рассматривая электронные глаза, развешанные в вестибюле. — Интересно, а в коридоре и на лестнице они есть? Не факт. А еще очень удачно получилось, что у меня сейчас пустой желудок».

Наверное, я все-таки безвозвратно испорченный тип. Быть циником слишком просто, чтобы это могло быть полезным. Судя по всему, зверски убит хорошо знакомый и когда-то очень близкий мне человек, а я сейчас о всякой ерунде и разных пустяках думаю.

Полиция приехала очень быстро. Молодой ухватистый капитан сразу же взял в оборот нас с охранником, как только выяснил, что это мы обнаружили преступление. Потом охранника временно отпустили, а мной занялись плотнее. Больше всего не нравилось стражам порядка, что я будто специально привел с собою свидетеля. Кто-то пошел смотреть записи с камер наблюдения, кто-то отправился опрашивать соседей в других номерах, кто-то проверять мои показания и показания охранника. Группа заработала.

Как стало понятно из обрывков разговоров, приехавшие менты оказались сбиты с толку и ошарашены необычностью преступления. Даже в современной Москве далеко не каждый день приходится сталкиваться с подобным изуверством. Что еще сильно смутило правоохранителей, так это отсутствие тела и следов его переноски. «А где труп?» — первое, что послышалось из их разговоров. Если судить по обилию крови, то все положенные по природе человеку пять литров расплескались по номеру. Я, конечно, не судмедэксперт, но такое впечатление сложилось.

Безумно хотелось забыть, стереть все это из постоянной и зрительной памяти. Как говорила моя бывшая подруга — «развидеть это!»

Довольно скоро выяснилось, что у меня абсолютное алиби, исключающее непосредственное исполнение возможного преступления. К отелю подъехал на такси, водителя нашли по телефону, что я сразу же дал, а дальше помогли видеозаписи. Время до такси я тоже провел в большой компании, очевидцев хоть отбавляй. Конечно, не исключалось косвенное участие, но тут вроде бы никаких поводов к задержанию не возникало. Поэтому меня отпустили, записав паспортные данные, попросив никуда не уезжать и пообещав вызвать, когда понадоблюсь.

Вот ведь как оно… а все так хорошо начиналось и удачно складывалось в последнее время. Или я опять забыл нечто важное и пропустил что-то главное?

Глава III,

где главный герой длинно, но честно рассказывает о себе любимом

Если вы со мной уже встречались или хоть немного знакомы, то пропустите эту главу и спокойно переходите к следующей. В противном случае потерпите немного. Любое знакомство должно начинаться с представления. Не в цирковом значении этого слова, а в том смысле, что рассказчик обязан кому-то представиться. Но если просто сказать: «Здрасте, я — такой-то», — получится банально и скучно. Поэтому лучше проговорить о своих занятиях. К примеру, так: «сейчас я старый алкоголик, собираю бутылки, а раньше…». Или так: «сейчас я циничный частный сыщик, собираю доказательства за деньги, а раньше…». Такое обычно запомнится, если не надолго, то хотя бы до конца чтения. При этом желательно быть хоть немного честным, причем кратким и с юмором. Если же знакомство (тем более с читателем) не ограничено строгими рамками, можно весело рассказывать о себе, причем далеко не всегда истину. Почему бы не попробовать рассмешить, немного пофантазировав? Придумать байку о себе любимом, что будет похожа или не похожа на правду, но обязательно развлечет. В шутливом варианте выдать несколько фраз или даже поведать целую историю, возможно, не совсем приличную. Так или почти так учат многочисленные пособия по литературному мастерству. Однако это не мой путь, я так не умею. Расскажу, как было, причем в том субъективном виде, что запомнился мне. Как я вдруг возненавидел свой рабочий день, и особенно — рабочее утро. Когда просыпался и понимал, что не хочу, не могу заставить себя идти на эту каторгу.

В один из таких тяжелых дней я решил все бросить.

И бросил.

Углубившись в историю, вспоминаю, как однажды подвернулся шанс зарабатывать на жизнь тем, что нравится делать для души. Просто повезло: любимое дело позволяло не просиживать штаны в скучном офисе зря, а действительно работать. Поначалу очень это занятие любил. В смысле, работать. Дело было трудным и интересным, задавало быстрый темп и повышало настроение. Зато люди вокруг оказались ужасно унылыми, причем зачастую просто не могли понять, ради чего я рву задницу. За годы такой работы через мои руки прошло огромное количество интересных задач, иногда даже чересчур увлекательных и затягивающих похлеще компьютерных игр. А вокруг царило агрессивное непонимание. Коллеги во главе с начальником в нетерпении и трепете ждали пятницу. Они с тоской провожали вечер воскресения в тягостном предчувствии очередной рабочей недели. В моем же случае понедельников бояться не приходилось, так как я занимался увлекательным делом, и было приятно осознавать, что выбрал профессию по душе.

В те героические времена трудился я сначала в госбюджетной организации, а после ухода оттуда (денег мало платили) — в некрупной, но вполне коммерческой структуре. В те годы распался мой брак. Я до сих пор не знаю, отдавал ли тогда себе отчет в том, что стал гораздо печальнее и, как мне хочется теперь думать, чуточку мудрее. Циничнее — это уж точно. Работал инженером информационно-технической группы, а по факту айтишником, сисадмином, программистом, веб-мастером и сетевым инженером единовременно. Другие два сотрудника нашей группы писали отчеты, заключали договора, осуществляли закупки железа и софта, вели реестр документации и занимались прочей бумажно-информационной деятельностью, от которой меня просто тошнило. А я свое свободное время мог сделать сайт другу, другу друга или другу друга этого друга. Срывал с этого кайф. Приходилось часто знакомиться с новыми людьми, встречаться, общаться с разного рода субъектами, звонить по телефону… Когда же знакомство переходило на более высокий уровень, а время не поджимало, я интересовался: как мой знакомый относится к неоплачиваемому труду в выходные, отпускные и праздничные дни? Большинство обычно реагировало негативно. Работать в выходной? В отпуск? Ты что, сдурел? Выглядело так, словно я заставлю своего собеседника делать нечто постыдное, причем вот прямо здесь и сейчас. Более того, у каждого находились различные высокопарные объяснения, почему нельзя вкалывать в нерабочее или послерабочее время. А я делал то, что надо, и тогда, когда было возможно, не глядя на часы и календарь. Этого никто не ценил в моем окружении, даже наоборот, крутили пальцем у виска, пребывая в недопонимании происходящего.

Трудиться в выходные, конечно, не всегда в кайф. С этой работой я даже с друзьями видеться перестал, круг общения ограничился лишь коллегами, которые то приходили, то уходили, — постоянных связей уже почти не осталось. Все-таки личную жизнь никто не отменял, потом разнообразные хобби и прочие приятные занятия, но главное — вкалывать сверхурочно стоит лишь тогда, когда за это платят и когда хочется самому, а не по шефскому велению. В силу интересности задач, ежедневный восьмичасовой рабочий день пролетал практически незаметно, и годы в офисе промелькнули, словно две недели. Платили мне столько, что хватало только на жизнь, шмотки и машину. Еще мог проесть какую-то сумму в ресторанчиках и кафешках рядом с работой, да по пятницам с девушкой где-нибудь… Что еще я мог себе позволить? В те годы я вообще никуда не выезжал, только в Питер один — два раза в год. Отпуск? Какой там… Что мне делать в этом отпуске? Дома сидеть? А хочется же и под солнышком позагорать, на пляжике. Зато я считал, что могу рисковать, решать проблемы и создавать нечто, чего до этого не было. Просто не существовало. У меня, как я тогда думал, была свобода выбора, право на риск и неудачу, право на ответственность. Как же я ошибался! Но потом… потом… как-то вдруг и внезапно наступила смена приоритетов, и случилось страшное.

Переоценка реальности настала после очередного удачного трудового дня, когда я уже собирался ехать домой. Удачного потому, что сделал самую объемную часть работы под определенный проект. Выиграл время. То, что надлежало закончить через три дня, завершил уже сегодня. Причем в пустом офисе никто мне не мешал сосредоточиться, никто не отвлекал, не дергал, поэтому и пошел на опережение. Оказалось, что начальство не только не ценит эти усилия, но сам стиль такого поведения жутко раздражает и прямо-таки бесит руководство. Оно, руководство, смотрело на меня подозрительно и странно, и начало интересоваться в отделе кадров, а нельзя ли как-нибудь законно и без особого скандала избавиться от меня. Начались нелепые придирки, помноженные на банальную некомпетентность тогдашнего моего руководства. Совсем не понимая ситуации, я по инерции продолжал в том же духе. Брал проекты домой. Работал дополнительно и в выходные. И мне вовсе не казалось, что я перегружен, потому как сам труд доставлял наслаждение. Работа еще продолжала нравиться, но уже не осталось той страсти, что была в начале. Вдобавок я осознал, что какой бы интересной не была работа компьютерщика, рано или поздно она неизбежно превращается в рутину. Наступило, как теперь модно говорить, профессиональное выгорание. Исчезло всякое удовольствие от прежней работы.

Остерегаясь пропустить оставшиеся годы, я решил срочно что-то менять. «Что за дерьмо, черт побери?» — самая частая мысль, что меня тогда посещала. Перерабатывать перестал, а когда становилось тошно, не делал ничего и валялся на диване в обнимку с каким-нибудь бестселлером.

Параллельно с основной работой иногда фрилансил для дополнительного заработка. Быстро появилась идея на некоторое время полностью перейти на фриланс, стать свободным, временно нанимаемым исполнителем чужих желаний. Я начал искать информацию за деньги для тех, кто мог за это заплатить. Информацию о людях, событиях, фактах, а также обо всем, что клиент пожелает.

Это теперь я нечто вроде сыщика-надомника, а началось с того, что как-то раз, спускаясь по лестнице, подвернул ногу. Наступил на апельсиновую корку и поскользнулся, будто герой комиксов. Глупая и нелепая бытовая травма. Существует в природе такая неприятная болезнь, как привычный вывих голеностопа. Медики меня поправят и объяснят, как эта хворь по-научному называется, но суть явления состоит в том, что из-за старых травм некогда поврежденные связки недостаточно крепко зажили, сформировалась нестабильность сустава, причем в самый неподходящий момент стопа подворачивается, и резкая боль пронзает конечность. Между приступами проходит столько времени, что вообще удается забыть о наличии такого вывиха в собственном организме, пока не напомнит случайная оплошность при ходьбе. В результате дня три-четыре, иногда гораздо дольше, нормально передвигаться практически невозможно. И вот как-то раз перед длинными праздничными выходными нога меня подвела в очередной раз, и четыре дня пришлось проваляться дома. Грустно и тоскливо. Разве что иногда приползать на кухню с целью пожрать и до сортира доковылять… Что можно делать в такой ситуации? Только читать, писать и по интернету иногда шарить. Да смотреть телевизор, но это уже по настроению. После этих длинных праздничных выходных выяснилось, что наступить на ногу я по-прежнему не могу. Вызванный за отдельные деньги врач-хирург подтвердил: нога моя пока еще не вполне в норме, более того, будет вне нормы как минимум недели две, а то и месяц или два, и посему полный покой обязателен. Пришлось звонить шефу — директору фирмы, где я работал, и объяснять ситуацию. В ответ босс раздраженным голосом заявил, что если я «вот прям щаз» не прибуду на службу, то могу считать себя уволенным по собственному желанию. Нет желания? Машину водить не в состоянии и приехать не могу? Не его дело, такси на что? Ходить больно? Врач не велел? Тогда — больничный, а потом увольнение по несоответствии должности физическому состоянию.

Кто-то как-то мудро заметил, что тараканы в голове — это друзья, которые в беде никогда не бросят. Не знаю, как с тараканами шефа, а в моем случае не все так однозначно. Это только потом я вдруг понял, что такие приятели мне необыкновенно нравятся, а вначале имелись определенные сомнения. Ну какой, скажите на милость, нормально мыслящий человек бросит стабильную (как тогда думалось) работу и уйдет в неизвестность? Без четкого плана, без устойчивых проектов, с одними неясными перспективами?

В дальнейшем, к удивлению немногочисленных друзей, все как-то устроилось.

Я нахамил шефу, уволился и на службу больше не ходил. Стал зарабатывать исключительно выполнением отдельных заказов. Уединенная жизнь опять же способствовала, а те, кого я прежде называл друзьями, вдруг в большинстве своем куда-то исчезли. Словно коллективно передохли. Верно говорят, что тот, кто старается осчастливить других, в конце концов сам часто остается в одиночестве. Как-то постепенно пришлось уяснить для себя, что я давно уже вполне сложившийся социофоб и мизантроп в одном флаконе. Почти сразу пришло осознание, что отправиться в какое-нибудь пустынное место заниматься натуральным сельским хозяйством не светит по идейным соображениям. Возникли вопросы, как жить дальше, а главное — на что? Как выжить, по возможности не покидая жилища? Далеко не всем социофобам случается отыскать спокойный и комфортный уголок вдали от цивилизации. В первую очередь приходилось думать о пропитании. Любой уважающий себя социофоб просто обязан привыкнуть приобретать что-либо посредством Сети. Причем в случае такой покупки нужно тут же проверять содержимое привезенной коробки, срок годности и состояние всех вложений. А если возникли претензии к качеству, всегда есть право отказа. Кроме того, следует регулярно платить за коммуналку и за интернет. Покупать воду, одежду, медицинские надобности и услуги. Разумеется, чтобы оплачивать такие расходы, необходимы средства. Идеальным выходом было бы сдавать свой подмосковный дом, а деньги получать на карточку сбербанка. Но где такой дом взять? Хорошо, если есть лишняя жилплощадь в ближнем Подмосковье, но у меня таковой не было, вот и довелось осваивать одну из тех профессий, что позволяют зарабатывать, не выходя из квартиры. В наше время фрилансеры иногда все-таки востребованы. Рерайтеры — авторы диссертаций и книг для ленивых начальников и коррумпированных чиновников. Художники, дизайнеры, копирайтеры, программисты, контент-менеджеры. Модераторы и переводчики. Все они, как правило, только так и работают. А еще бывают сыщики-домоседы, идейные последователи Ниро Вульфа. Сведения о вакансиях и сами заказы легко найти в Сети, а при хорошей занятости такая работа дает до полутора тысяч долларов ежемесячно. На жизнь хватает. Впрочем, склонность к уединению вовсе не означает, что я квартиру не покидаю и никуда не хожу. Хожу, конечно. Но редко. Стараюсь избегать по мере сил. Как вроде бы когда-то сказал ныне покойный Бхагван Шри Раджниш: «Человек, который умеет быть один, никогда не страдает от одиночества».

Теперь, наверное, со множеством поправок и оговорок, меня все-таки можно назвать частным детективом, если забыть, что настоящие частные сыщики все как один бывшие менты, следователи или гебисты. Но, с другой стороны, — истории с моим участием не имеют никакого отношения к чисто детективным сюжетам, и если бы кто-то из книжных сыщиков вынырнул бы в мой мир, то, наверное, удавился от скуки. Или стал бы вот таким же, как и я. Душевно покалеченным неудачником-одиночкой. Мизантропом без стабильной личной жизни, но с ворохом переменчивых приятелей и непостоянных любовниц.

Несимпатичный сложился портретик, верно? Но мне, знаете ли, пофигу.

Ладно, отвлекся я. Пора уже спать, поздно, завтра тяжелый день. А со стороны улицы доносился гул дорожных работ. Понимаю, что дороги положено ремонтировать, но почему это надобно делать каждый год, без выходных, шумно, круглосуточно и всякий раз где-то недалеко от моего дома? Уже совсем засыпая, вдруг подумалось про объявления об исчезновении людей. Наверное, все видели такие. Если кто не замечал, то увидите, никуда не денетесь. А что если эти исчезнувшие пропадают по своей собственной воле? Не все, пусть некоторые из них? Они годами готовятся втихомолку, и вдруг, как дикие гуси, улетают отсюда в другие страны? Где живут потом долго спокойно и счастливо? Временами самому хочется улететь от всего этого сюрреализма, постмодернизма и экзистенциализма, никому и ничего не сказав. Пропасть из этого мира. Возможно, скоро так и поступлю.

Глава IV,

где главный герой начинает разговор в баре

Вообще-то, если излагать события в хронологическом порядке, придется вернуться на пару суток назад и переместиться в один из кафе-ресторанов столицы. В этом месте я оказался преднамеренно, но помимо желания. Было назначено деловое свидание с неясными перспективами на будущее. Ничего иного не оставалось, как выбраться в такое вот милое заведение. Но идти не хотелось. Слишком подозрительным казался потенциальный заказчик, а с некоторых пор я отказывался от сомнительных дел. Себе дороже. Мы долго переписывались с возможным нанимателем, и он меня все-таки уломал: заинтриговал загадочностью заказа и обещаниями хорошего гонорара. Окончательно так и не договорились, поэтому решили встретиться лично.

Я немного нервничал. Говорят, лишь при личной встрече можно много узнать о характере человека, хотя бы по тому, как тот обращается к официанту, как делает заказ, как разговаривает. Возможно, так и бывает, но не всегда и не у всех. Да и способность ощущать состояние другого дана не каждому. Люди, у которых сильно развито чувство вины, очень хорошо различают чужие эмоции, а прочие… те и не заметят ничего. Разговорчивость опять же влияет. Это у малообщительных людей развито искусство рассказывать о себе кратко. Причем так, будто кажется, что уже хорошо знаешь собеседника.

Ресторан именовался креативно — «Тихий омут». Прошел час, вероятный наниматель так и не появился, пора было уходить. Встреча почему-то сорвалась, и я с разочарованием озирал зал. Давно тут не был. С тех самых времен, как заделался отшельником, бар претерпел разительные перемены. Когда-то здесь стояли огромные аквариумы с крупными экзотическими обитателями, оправдывающими водяное имя заведения. Было тесновато, грязновато, но удивительно уютно. Теперь все это давно в прошлом, осталось одно название. Зал расширили, сменился антураж, характеры посетителей, персонал, ассортимент блюд, напитков и даже сам подход к клиентам. Аквариумы исчезли. В настоящее время тут собиралась какая-то богема и представители разных нетрадиционных для нашей страны религий, о чем свидетельствовал приклеенный прямо к стене плакатик с изображением Кришны. Весь зал выглядел вычищенным до блеска, привлекая некоей успокаивающей традиционностью интерьера. Везде блестело полированное дерево, сверкали медные поверхности и гладкая, лоснящаяся кожа. Благодаря вращающимся светильникам зал заполняло мерцание причудливых форм, мелькали тени листьев искусственных растений. Звуковым фоном служили электронные версии классических композиций. Угадывались переделки Бетховена, Брамса, Гайдна… Всюду виднелись неумело развешанные украшения. По углам торчали штурвалы несуществующих яхт, с потолка кое-где свисали модели судов, а на стенах скучали копии старинных карт. В углу тосковало настоящее деревянное пианино: по пятницам в этом месте устраивали вечера живой музыки.

Заказчик все не шел. За барной стойкой крепко сбитая крашеная блондинка в тельняшке и в черной бандане, с профессиональной ловкостью обслуживала посетителей. Она была симпатична, весела и улыбчива. Я с трудом понимал, как можно выказывать подобное настроение при такой напряженной работе. На вид ей чуть перевалило за двадцать, говорила она с мягким южнорусским акцентом.

Так и не дождавшись нанимателя, решил основательно поужинать. Нормально питаться во время деловых переговоров у меня никогда не получалось: некогда, да и разговоры мешают. Заказал себе морской салат, мяса с картошкой, высокую кружку светлого пива с сушеными кальмарами, пересел за освободившийся в углу столик и начал разглядывать окружающих. Как поначалу показалось, близилось закрытие, но в зале еще оставались многочисленные посетители — в основном пары, но имелись и явно приезжие одиночки, те, кому приспичило скоротать пустой вечерок. Изредка доносился смех: люди мало общались, зато много пили. Как скоро выяснилось, я сильно ошибался — до закрытия оставалось ой как далеко, более того, — все самое интересное было еще впереди.

Одна из одиночных девушек резко выделялась из общей массы посетителей. Когда я пришел, она была уже тут и тихо сидела за столом в противоположном углу, откуда лучше всего просматривался зал. Выглядела незнакомка экзотически. Почти совсем черная кожа, удивительной красоты лицо и царственная грация. За такое, как у нее, тело, не жаль продать душу какому-нибудь заезжему дьяволу. Было оно подарком генетики, результатом пластических операций или же итогом регулярных тренировок, — я знать не мог да и не хотел. Значение имел лишь результат. Подтянутая темнокожая красавица, будто выточенная из эбенового дерева, была одета в рваные линялые дизайнерские джинсы и вульгарную плотно сидящую майку под шкуру леопарда. Тем не менее, ей это шло! Она смотрелась потрясающе. Леопардовая майка выгодно подчеркивала превосходную грудь: бюстгальтером девушка явно пренебрегала.

Время встречи давно прошло, пиво было так себе, салат закончился, кальмары тоже, никто не появился, и я уже подумывал уходить. Ждал лишь удобного момента, чтобы попросить счет. Вот тут-то ко мне и подсела эта чернокожая красотка. Вблизи оказалось, что ростом она всего сантиметров на пять ниже меня. Изящную шейку украшало колье из маленьких золотых черепушек, причем два самых крупных, средних, казались не больше лесного ореха, а по мере удаления от центра черепа уменьшались, и крайние, те, к которым крепилась тонкая цепочка, выглядели маленькими золотыми шариками величиной со спичечные головки.

Пока допивал остатки скверного пива, наблюдал за ней краем глаза… и ждал первого хода. Она помолчала еще с минуту, а потом вдруг спросила мелодичным голосом:

— Привет, — улыбнулась она. — Хороший вечер, не находишь? Чего грустный? О чем задумался столь круто?

«Ух ты!» — подумал я, а вслух сказал:

— Привет. Да ни о чем не задумался, сижу вот просто.

Сначала я принял ее за профессионалку в древнейшем ремесле и лишь потом отмел столь неуместные подозрения. По-русски она изъяснялась чисто, без каких-либо намеков на акцент. Вероятно, уже долго жила в нашей стране или даже родилась здесь. Мало ли? Если не считать пухлых губ, у нее были тонкие, вполне европейские черты лица, и черная, почти отдающая синевой кожа. Огромные широко расставленные глаза, белые, чуть голубоватые склеры и практически черная радужка. Высокие скулы, стройная шея, маленькие, прижатые к голове ушки и торчащие в разные стороны, угольно-черные, абсолютно прямые короткие волосы. Очень красивые руки с узкими ладонями и длинными пальцами, украшенными ровными изящными ногтями, а темные губы складывались в манящую полуулыбку. На вид — лет двадцать пять, может меньше. Когда она улыбалась, обнажались ослепительно-белые, идеальной формы зубы.

Тут подошел официант и что-то тихо сказал на ухо моей собеседнице. Похоже, они были хорошо знакомы. Я не расслышал ни слова. Тогда девушка грациозно протянула свою эбеновую руку и элегантно отсыпала в карман официанту горстку монет. Золотых, судя по звону и цвету. Готов поклясться, что за мгновение до этого, ничего такого, никаких денег в ее руке не было. Ловкая манипуляция, ничего не скажешь. Только вот для чего ей это? Привлечь внимание? Заинтересовать? Но зачем? И так уже заинтригован до крайности. Только тут я заметил золотое кольцо на ее пальце, оно выглядело как миниатюрное сплетение отрубленных человеческих рук.

— А чего взгляд такой кислый? — не отставала она, провоцируя меня на откровенность. — Просто затрахался, жизнь затюкала, или работы много?

— Теперь, когда сам себе хозяин, уже не очень много, а там — всякое может случиться… Возможно, скоро вообще без работы останусь. Да и надоело все…

— Что так? Не рановато тебе?

— Не, в самый раз. Постоянный идиотизм везде, достают не по делу, вечная неразбериха во всем, — сам не зная почему, разговорился я: ее манера общения удивительным образом провоцировала на чистосердечные признания. — Знаешь, почему уволился из хорошего спокойного места? Надоело ощущение всеобщего слабоумия. А там еще и сокращение началось… Меня-то, скорее всего, не тронули бы, а вот других полезных ребят повыгоняли нафиг. Иногда — очень даже полезных. Так существовал у нас ранее такой специальный инженер по снабжению. Человек практически ничего не делал, только зарплату получал, по коридору слонялся и дурным голосом что-то громко и немелодично напевал. Обычно он тупо сидел в своем кабинете. Из оборудования в том кабинете были: телефон семидесятых годов, светильник на потолке, стол и стул. Все. Да, совсем забыл — еще огнетушитель у двери. Ни компьютеров, ни мобильников не существовало там в принципе — этими устройствами данный персонаж пользоваться просто не умел. Закупки, договора да и вообще все действия по приобретению чего бы то ни было осуществлял конкурсный управляющий в тесном сотрудничестве с тем или иным заинтересованным лицом. Теперь снабженца уволили, ибо начальство сочло его лишней деталью в сложном механизме нашей фирмы. Естественно, у мужика не все были дома, что, кстати, и послужило одной из причин к сокращению. В период кризиса, как известно, не до благотворительности. А зря, напрасно его тогда выгнали! Дело в том, что я регулярно использовал его как нуль-девайс, а иногда — в качестве пустого оператора. Как известно из практики программирования, пустой оператор используется в случаях, если записать какую-либо команду нам требуется, но, по логике программы, мы не собираемся что-либо выполнять. Нуль-дивайс занимается чем-то похожим, это такая занятная фишка в некоторых операционных системах, когда надо, чтобы программы считали, будто выводят информацию на некое реальное устройство, а на самом деле посылали сигнал в никуда. Так вот, если в приемную нашей администрации звонили извне и настойчиво говорили что-то про компьютеры, интернет и программное обеспечение, секретарша генерального директора сразу же и без лишних слов переводила стрелки на меня. И начиналось. Хорошо поставленными голосами навязывали что-нибудь купить, предлагали что-либо заказать или приехать лично, дабы обсудить дальнейшее сотрудничество. Это отнимет у вас не более пяти минут, — уверяли они всегда. Мы подъедем в любое удобное для вас время, — говорили они мне. Объяснять про особенности нашего бизнеса и про устоявшийся список проверенных поставщиков было абсолютно бессмысленно. Надоело неимоверно, тем более что поставщиков я всегда выбирал сам, и в чужих рекомендациях как-то не нуждался. Поэтому в подобных случаях говорил, что проблемы такие не решаю, не уполномочен и не имею на то достаточных прав. После чего давал имя-отчество, должность и телефон этого самого снабженца. Больше уже навязчивый продавец не звонил, видимо, одного разговора с «инженером по снабжению» вполне хватало. Незаменимый был человек! Второй причиной, почему мне так его не хватает, было регулярное приставание сотрудников, чтобы я им «купил новый компьютер». Хорошим людям всегда шел навстречу, а вот плохих… таких посылал… к снабженцу. А потом посылать стало некуда, нуль-дивайс исчез… а жаль.

Она тихо рассмеялась и уточнила:

— Значит, пришлось бы поработать еще и за себя, и за того парня, которого сократили. А ты не хотел, но все-таки ушел? Только из-за такой вот ерунды?

— Нет, конечно. Не только из-за этого. Там было еще много чего разного. Работать… поработать — это всегда хорошо, — кивнул я. — Только вот надоело горбатиться на какого-то постороннего дядю. Делаешь-делаешь что-то, и никакого потом толку. Да и платили так себе. Кстати, через полгода фирма все-таки разорилась, несмотря на сокращения. А может, и благодаря им.

— Есть одна такая известная притча о работе. Знаешь?

— Нет, кажется… а может, и знаю. Их, наверное, много разных таких притч. Расскажи.

Если честно, слушать притчи совсем не хотелось, тем более от такой собеседницы, но надо было проявлять активный интерес для поддержания беседы.

— Слышал, скорее всего, — кивнула она. — Ну, там так. Некий мужик собирается устраиваться дворником в крупную преуспевающую компьютерную корпорацию. Хайтек, высокие технологии, все дела. Приносит резюме, проходит собеседование, стресс-тест, все как положено. Наконец, в отделе кадров ему радостно сообщают: «Поздравляем, вы приняты! Только вот оставьте нам свой мобильный номер, емейл и инстаграм. Задания о графике работы будете получать посредством электронной почты, а результаты своей профессиональной деятельности будете снимать на смартфон и выкладывайте в инстаграм. На смартфон же будете принимать экстренные сообщения». «Знаете, — сознается мужик, — но электронной почты-то у меня и нет. Компьютер тоже отсутствует. Не говоря уж о смартфонах, инстаграмах и всем прочем. Даже мобильник давно устарел: я просто не могу позволить себе новый». «Извините, — отвечают ему в отделе кадров, — но в таком случае мы не можем вас трудоустроить! К нашему великому сожалению, вас не существует виртуально, а оперативная связь с сотрудниками реализуется у нас посредством гаджетов. Координирование эффективной работы — один из наших ключевых принципов». Делать нечего, несостоявшийся дворник уходит и принимается тяжко думать, как бы заработать на компьютер и смартфон. В кармане всего тридцать баксов. Тогда на ближайшем рынке мужик, потратив последние деньги, покупает десять фунтов орехов, выходит на оживленный проспект и, пока его еще не прогнал полицейский, распродает «вкусный, полезный, экологически чистый продукт, не содержащий ГМО». За пару часов стартовый капитал вырастает у него раза в два, а к вечеру — раз в десять. Тут мужик соображает, что с подобными темпами можно жить не только без компьютера, но и без всей этой компьютерной компании, да и вообще без работодателя. Долго ли, коротко ли, проходит время. Мужик покупает машину, нанимает сотрудников, открывает ларек, затем маленький магазин, а лет через пять становится владельцем крупной торговой сети. И вот заключает он с поставщиком очередной контракт, а партнер просит его оставить e-mail для новых выгодных предложений. Мужик, как и прежде, говорит, что ни электронной почты, ни компьютера у него нет. «Поразительно! — удивляется поставщик, — такой солидный бизнес, а у вас даже персонального компьютера нет! Чего бы вы достигли, если б он у вас имелся?!» «Чего бы достиг? — весело переспрашивает бизнесмен. — Наверное, работал бы сейчас дворником в компьютерной корпорации…»

Я вежливо и невесело рассмеялся. С некоторым запозданием мне сделалось страшно. Психологи уверяют, что если совершать разные пугающие вещи, вы станете счастливее от этого. Сомневаюсь что-то. По-моему — как раз наоборот. Не раз убеждался. Вдруг поехала крыша? Ну, не живут в наших краях такие волшебно-красивые женщины. Не бывают. Нет, не совсем так. Бывают, конечно, но где-нибудь там, на страницах глянцевых гламурных журналов, в лимузинах, на подиумах, в дорогущих ресторанах и на шикарных приемах в компании олигархов. Обработанные персональными визажистами, отредактированные личными косметологами и вылизанные фотошопом они обитают в ином, параллельном мире, куда вход таким, как я, заказан. А здесь? Во вполне заурядном московском кабаке? Да еще за одним со мной столиком? Точно расстройство психики. Причем у меня персонально. Конечно, я отлично понимал, что мозг любит играть с порождаемым им самим сознанием в странные игры. Более того, я прекрасно знал, как это иногда случается, — имел несчастье лично наблюдать таких людей. Даже пытался дружить с ними, наивно полагая, что теплые отношения помогут успокоить ушедшее вразнос сознание. Какая глупость. Если верить Википедии, психоз — «явное нарушение психической деятельности, при котором психические реакции грубо противоречат реальности, что отражается в расстройстве восприятия этого мира и дезорганизации поведения». Я читал разные книги и солидные труды на эти темы. Одна беда — ни одна из энциклопедий, книг и статей так и не поясняла, что делать самому больному. Как быть? Тем более, что все в один голос уверяют: пациент железобетонно убежден в своей правоте. Как отличить галлюцинацию от действительности? Не надавливать же на один глаз, как это пытался делать персонаж одной из повестей братьев Стругацких. Так что, идти сдаваться психиатрам? Это я когда-то уже проходил, причем зря: ничего интересного для себя врачи не обнаружили. Не обращать внимания на все странное и необычное, априори считая всякое видимое мною проявлением болезни? Проще сказать, чем сделать. Главный герой американского кино — «A Beautiful Mind: The Life of Mathematical Genius and Nobel Laureate John Nash», реальный прототип которого и в самом деле существовал на земле, научился усилием воли и собственного интеллекта подавлять свою шизофрению, «просто» перестав обращать внимание на проявление болезни. Это, пожалуй, единственное, что роднит фильм с действительной биографией Джона Форбса Нэша-младшего блестящего математика-шизофреника, имя которого было использовано авторами фильма. Наверное, только прекрасный ум Джона Нэша сумел справиться с этой болезнью. Скорее всего, то был единственный случай среди обладателей нобелевских премий. На то он и гений. А я — так, погулять вышел. Одно лишь успокаивало: если верить многочисленным воспоминаниям психически двинутых, а также мемуарам добрых докторов-психиатров, все умственно больные уверены в истинности происходящего. Не сомневаются в реальности собственных галлюцинаций. Да как можно сомневаться, если вот он черт, рядом сидит! Еще и ухмыляется, паразит, а вы говорите — привиделось! А я вот что-то усомнился в своей адекватности. Надо бы проверить материальность этой чернокожей красотки, но как? Проблема, скажем, философского свойства. Если это мне только видится, то и проверка будет такой же недостоверной. Об этом казусе много где писали и говорили, но надежного рецепта так, по-моему, и не придумали. Я, во всяком случае, такого не знаю. Разве что принять какой-нибудь препарат гарантированно отключающий галлюцинации. Кстати, вариант… и даже знаю, кажется, у кого можно достать… правда, голова станет как ватная. Некоторое время плохо соображать будет. Зато внутренняя моя действительность придет в соответствие с реальностью объективной. Да, еще есть простой способ. Пригласить настоящего, хорошо проверенного свидетеля, и если подтвердит… В результате этих дум я взял мобильник и сказал своей собеседнице:

— Извини, пожалуйста, надо срочно позвонить. Это недолго, а то никогда потом себе не прощу.

Конечно, можно было притвориться, что приспичило в туалет и позвонить оттуда, но я предпочитаю не врать без особо острой на то необходимости.

— Звони, — махнула рукой девушка, — время у нас пока имеется.

Я встал из-за столика, отошел в сторонку и воспользовался одним из надежных и проверенных контактов.

— Стелла? — вопросительно сказал я, когда там ответили. — Это я, привет.

— Привет! Как дела? — шаблонно ответила Стелла.

— Говорить можешь? У тебя время сейчас есть?

— Смотря сколько, для чего и для кого, — предупредительно уточнила бывшая подруга. — Но говорить могу.

— Только не сердись. Мне помощь твоя нужна. Очень!

— Да? Опять? Кто бы сомневался. Вот опять… Только и звонишь, когда помощь нужна. Нет чтобы так просто. В ресторан по-дружески пригласить, в кино, в театр, на выставку… ты мне, кстати, много чего задолжал.

— У тебя, вообще-то, муж есть… по театрам и выставкам путешествовать. А вот в кафе…

— Так чего тебе от меня надо? — резко прервала Стелла. Ее интонация изменилась, а речь стала вызывающей, конкретной и обстоятельной. Упоминание о муже произвело нехороший эффект.

— Заведение «Тихий омут» знаешь? — спросил я, стараясь говорить как можно более спокойным голосом.

— Знаю, и что с того? Хочешь меня туда пригласить?

— Не совсем… — замялся я. — Вернее так: не могла бы ты туда приехать прямо сейчас и подойти к столику, где я буду сидеть? Я в дальнем углу около окна. Подойдешь, мы перебросимся парой слов, и ты сразу же уйдешь. Я потом отработаю или возмещу убытки, в общем — что скажешь, то и сделаю.

— Ты что, охренел? Но, похоже, тебя действительно приперло… Заинтриговал даже. Мне сейчас конечно неудобно, но ехать недалеко… ладно, уговорил, — как-то подозрительно быстро и на удивление легко согласилась Стелла. — Интересно же, чего ты там в этот раз удумал. Но потом ты будешь мне еще и за это должен!

— Естественно, я же обещал.

— Ладно, жди. Дальний столик? Что я должна сказать?

— Да что угодно, всего пару слов! Главное приезжай.

Стелла отключилась, а я вернулся за столик. Моя прекрасная чернокожая собеседница будто бы даже и не обратила внимания на короткую отлучку. Мы взяли еще пива, на сей раз хорошего, темного, сваренного, как было написано в меню: «по одной из старинных рецептур». Каких именно рецептур, я так и не удосужился выяснить, но то, что нам принесли, оказалось отменного качества. Резковатое, слегка горькое, одновременно сладковатое, но с вяжущим привкусом, превосходное немецкое пиво. Волшебный напиток. Вот только подобные напитки недолго действуют и имеют весьма неприятный побочный эффект…

— Вообще, — как ни в чем не бывало продолжила она, — последнее время все чаще думаю: а вот если у кого-то из смертных чего-либо нет, то, может, оно им и не нужно?

— Это ты о чем? — спросил я. Поскольку она обратилась ко мне «на ты», я отвечал тем же.

— Да так просто. Обстановка к мыслям располагает.

— Ты не знаешь, где научиться гадать на картах? — вдруг неожиданно для самого себя брякнул я, чтобы сбить с толку таким вопросом, а главное — потянуть время до появления Стеллы. — Почему-то кажется, что ты умеешь. А то никто не соглашается. Профессиональным гадателем становиться не собираюсь, только бы сам принцип понять.

— Принцип прост. Раскладываешь, смотришь и толкуешь. У каждой карты есть значение, кроме того, некоторые сочетания имеют отдельные смыслы. Еще важна очередность карты, какой по счету из колоды ее вынул. Если у тебя Таро, то существенно само положение — прямое или перевернутое. Естественно, надо знать толкования и роли всех карт и их сочетаний. Если не знаешь классических толкований, придумай собственные, запомни и потом неукоснительно эти свои правила соблюдай. Почитай руководства, тоже полезно. Их много разных написали. Всё.

— Это я более-менее понимаю. Но все в один голос уверяют, что учиться картам по книжкам бесполезно. Надо чтобы тренировал мастер. Причем не на словах, а на деле.

— Никогда подобными глупостями не занималась. Для чего тебе?

— Надо. Для дела. Я пишу одну книжку, и там второстепенным персонажем проходит некая гадалка. Чтобы верно все отразить и осмыслить, хочу научиться сам. Сколько раз уже пробовал — бесполезно. Не везло с учителями, хоть ты тресни.

— Ты писатель?

— Да ну, какой из меня писатель…

— Самокритично! Но все-таки не каждый способен написать хотя бы один законченный и удобоваримый роман. А у тебя напечатано больше десятка…

«Все мы лицемеры, хоть и стараемся это скрыть, а гордыня — наш любимый грех», — подумал я, а вслух спросил с удивленной интонацией:

— Ты меня знаешь?

— Нашлись люди, просветили. У тебя — действительно особо извращенная форма гордыни, и лицемерие тут совершенно ни при чем. Зачем тебе оно надо?

— Ну так, чтобы было… — обалдело сказал я, гадая, как это ей удалось прочитать мои мысли. — Издали несколько книжек, пишу что-то понемногу… но мне это занятие важно для благополучия собственного сознания, и вообще…

— Сейчас пишешь что-нибудь этакое?

— Пока идет предпечатная подготовка уже законченной книги, начал новый литературный проект. Хочу, знаешь ли, поведать о вещах, которые хорошо известны мне, но мало кому еще. А кое-что из того, о чем намереваюсь рассказать, не знает никто. Но вообще, по-моему, с «литературой» пора завязывать. Совсем с работой закрутился, а это вредно — возникает некий творческий застой, что может привести ко всяким нехорошим последствиям. В результате эту новую книжку только до половины дописал. Идея нравится, и будет жалко, если уйдет в помойку. Сколько раз уже было — что-то не так заладится, и в мусор. Если на одном дыхании не пишется, лучше вообще ничего не делать. Или правкой заниматься, когда есть что править. Говорят, что существуют девять вещей, что следует держать в тайне: собственный возраст, личное состояние, проблемы в семье, исповедуемую религию, состав принимаемых лекарств, любовные связи, подарки, почет и бесчестье. Я бы еще добавил — «и свои увлечения». Никакой потом от них пользы, лишь послевкусие, как от некачественного пива…

— Путано излагаешь. Сумбурно.

— Погоди, а для чего тебе вообще понадобилось что-то там про меня узнавать? — спросил я.

— Скоро объясню, если не поймешь к тому времени.

И тут я, сам того не ожидая, вдруг задал обычный для любого не очень удачливого литератора вопрос:

— А ты что-нибудь мое читала?

— Читала, представь себе. Причем все, что ты написал, — криво усмехнувшись, кивнула она. — Но не в восторге, если честно. Рецепт приготовления твоих книг прост. Берем холостого или разведенного мужчину. Не красавца, но в общем симпатичного, без вредных привычек и особо пагубных пристрастий. Одинокого героя, с душевными терзаниями, поиском гармонии между собой и окружающим миром. Человека, в судьбе которого непременно была какая-то тайна. Добавляем к нему женщину, что всегда готова ему помочь. Прибавляем немного музыки, книг, городских кафе, хороших напитков и домашних обедов с описаниями их приготовления. Еще приправим все это сценами секса, весьма опрятными, но при этом очень реалистичными. Подольем немного насилия по вкусу. Украсим мемуарами прошлого и воспоминаниями второстепенных персонажей. Еще не помешают пара бокалов хереса для общего настроения, и вот — книга готова. Но это — рецепт не только твоей книги. Я еще много таких знаю, и здесь, и за рубежом.

Некоторое время я молчал, потрясенный столь точной и безжалостной оценкой своих творений. Поскольку встретились мы только что, никто из нас дальнейшего продолжения знакомства вроде бы не предполагал. А там, кто его знает, мало ли что… надо быть готовым ко всему, как сказал глава Генштаба Киргизии. Моя собеседница, казалось, пребывала в рассеянном состоянии сознания. Возможно, она о чем-то напряженно думала, а болтовню со мной использовала в качестве некоего фона для своих мыслей. Ее украшения хорошо сочетались с темной кожей с необычным лицом, а жесткие черные волосы торчали в разные стороны, словно иглы морского ежа. Вероятно, она в действительности была музыкантом, а сейчас просто отдыхала. В результате у нас возник один из тех ничего не значащих и ни к чему не обязывающих пивных разговоров, при которых случайные собеседники убеждены — больше никогда не увидятся, и последствий беседа не возымеет.

— Чего-то не понимаю… Чем вызван такой интерес к моей личности? — наконец-то спросил я. Давно уже надо было, да все тянул и тянул.

— Сейчас поймешь…

Повисла длинная пауза.

— Ну и…? — не выдержав, снова спросил я, рассчитывая на убедительные объяснения. — Как интересно я должен что-то понять? Не телепат.

— Видишь ли… Клиентов сейчас у тебя нет, без работы ты долго не протянешь, на свои литературные гонорары особо не рассчитывай. Разговоры о работе отставь. Я хочу предложить не работу, а дело. Для тебя очень выгодное и важное, кстати.

— Важное дело? — удивился я, сделав хороший глоток пива. — Какое?

— Тебе придется оживить свои старые контакты в мире коллекционеров, галеристов и музейщиков, — пояснила моя чернокожая собеседница. — Перед нами стоят две цели: один эксцентричный коллекционер с его коллекцией и Музей Богов. В музее нужно ликвидировать одну фигуру. Разбить на мелкие кусочки. Как это осуществить — сам придумай. Про коллекционера и его коллекцию я тебе потом расскажу, а вот Музей Богов…

Глава V,

в которой главный герой узнает, что в «Тихом омуте» черти водятся

— Музей Богов, говоришь? — невежливо перебил я.

Музей Богов, он же Эстакмис… вот ведь как оно бывает. Сегодня утром я о нем уже вспоминал после прочтения коротенькой заметки на каком-то новостном сайте: «В ближайшую субботу исполняется ровно год, как открыт уникальный музей — "Эстакмис": коллекционное собрание ушедшего от нас полтора года назад А.В. Эргадова, известного бизнесмена и мецената. Основу музея составила личная коллекция, что Александр Викторович собирал практически всю свою сознательную жизнь. Адрес музея — Нижний Золотильный переулок, дом 7». Год назад я даже не подозревал о таком. Только недавно узнал его историю, неотделимую от биографии основателя. Узнал случайно, да и то в общих чертах.

Вообще-то предложение выгодного дела упало на подготовленную почву. К тому моменту уже окончательно надоело, что по мере роста курса доллара личные доходы у меня вообще не растут. Наоборот, сокращаются. Я стал беднее в два раза, по сравнению со временем до всем известных событий, вот и решил: пора что-то предпринять. Два дня потратил на поиск дополнительного заработка в интернете без вложений, но не нашел ничего полезного. Везде сплошной лохотрон… и разнообразные семинары на темы «как быстро заработать много денег». Занятия, разумеется, платные. Тоже лохоторон, лишь слегка замаскированный. В жизни чего-то перестало хватать. Чувство полноты в мироощущении всякого современного человека весьма значимая составляющая. Достичь ее можно путями разными, начиная с полетов в небе и дальних странствий и заканчивая постоянной покупкой карнавальных масок, маскарадных костюмов и аксессуаров к ним. В частности, последний из перечисленных способов является изящным методом украшения будней и устранения скучности бытия. Кому интересно, тому понравится. Мне не очень.

— Музей Богов, говоришь? — невежливо перебил я. — А это дело твое… оно очень важное? Для кого? Тут недавно задали вопрос, что, мол, для тебя самое важное? Задумался почему-то. Начал мысленно перебирать, что же это такое могло быть? К своему ужасу осознал, что ничего. Меня это откровенно подкосило и выбило из колеи. Может, просто загоняюсь и не вижу чего-то? Но мысль действительно пугает. У меня за душой ничего…

— О, привет! — послышался знакомый голос. Рядом с нашим столиком стояла Стелла в воздушной кофточке стального цвета с мелкими блестящими искорками и в темно-серых, почти черных штанах-облипушках. — И ты тут?

— Стелла! — с искренней радостью воскликнул я, поскольку перестал надеяться, что она когда-нибудь придет. Моя прежняя любовь добиралась сюда минут двадцать. — Ты здесь как? — на сей раз уже фальшиво удивился я.

— А так. Ехала вот мимо и заскочила барменше долг вернуть. Увидела тебя и решила поздороваться. Ладно, мне бежать надо, извини. Машина в неположенном месте припаркована, оштрафуют еще. Позвони как-нибудь потом.

Стелла стремительно ушла, а я задумался. Она никак не отреагировала на присутствие экзотической красотки. Даже не взглянула. Дурной признак… очень дурной.

Тем временем работа в баре кипела, барменша крутилась, как заведенная. Гости приходили и уходили, подвыпившие клиенты сталкивались друг с другом за стойкой и, не сойдясь в характерах, грозили нарушить нормальную работу кабака. Как я уже говорил, вечер и не думал заканчиваться, просто в момент моего тут появления все выглядело именно так, будто скоро закрытие. Но — нет. Постепенно народу прибавилось, все столики оказались заняты, и в зале образовался характерный звуковой фон, вызванный смешением массы голосов.

Тут поступила эсэмеска от Стеллы: «Выйди, я тут перед входом».

Я извинился перед своей собеседницей, встал из-за столика, подошел к выходу, дал охраннику в залог свои водительские права и вылез на крылечко. Стелла ждала.

— Слушай, — сразу напустилась бывшая подруга, — где ты эту топ-модель подцепил?

«Ну, слава богам, — подумал я, — значит, никакая не галлюцинация».

— Это совсем не то, что ты думаешь, — как идиот стал мямлить я. — Здесь чисто деловое знакомство.

— Ага, я так и поняла, — осклабилась Стелла. — Ты там поаккуратнее смотри, с такими деловыми знакомствами. От меня-то чего хотел?

— Что думаешь об этой девушке?

— Я что думаю?! Да ничего! Сам думай, ты уже большой мальчик. А лучше всего — ничего не думай, а беги от нее как можно дальше. Со всех ног, мало ли что. Это я так думаю. Ладно, смотри у меня! За это ты мне будешь должен один вечер в ресторане. Пойду, действительно некогда. Удачи!

И она убежала, уже окончательно, а я вернулся в зал.

Будучи под впечатлением от короткого, но эмоционального разговора со Стеллой, чуть не забыл у охранника свой документ, но бдительный страж порядка сам возвратил карточку. Только я сел за столик и начал собираться с мыслями, как вдруг гомон в зале пропал будто по волшебству. Все стихло, и зазвучал рояль. За инструментом оказался лысый упитанный мужчина с пухлыми руками, заросшими редкой черной шерстью. Я и забыл совсем, что сегодня пятница и положен вечер живой музыки. На маленькой угловой сцене появилась очень молодая худенькая исполнительница в майке и линялых джинсах с аккуратными прорехами на коленках. Выдержав паузу, девушка проникновенно запела хрипловатым негромким голосом:

— В тихом омуте черти водятся,

В покер режутся до утра,

Хлещут виски, по пьяне ссорятся

(заходила я к ним вчера)

В тихом омуте черти — девочки

Пьют шампанское до зари,

Красят губки, рисуют стрелочки,

Строят глазки, грустят о любви.

В тихом омуте секс, наркотики

И бульвары ночных фонарей.

Купидоны играют в дротики,

Попадая опять в людей…

И не целясь, стреляют пьяные

И кайфуют…

А на земле…

Лечат раны на сердце рваные

Пострадавшие

По весне…[1]

Стихи были хорошие, давно знакомые, музыка тоже, но меня вдруг неудержимо потянуло в сон: не то от песни, не то от общей усталости организма. «А девочка-то симпатичная,» — подумал я засыпающим мозгом. Ну и что, что поет на чужие стихи? Так все делают. Может, специальное разрешение имеется?

— Э! Ты еще здесь? — возвратила в реальность моя собеседница. — Не спи, замерзнешь!

— Что? А, да… по поводу нашего разговора, — наконец, завершил я начатую ранее глубокую мысль, как только песня закончилась. — Понимаешь, у меня за душой нет ничего такого, чем можно было бы дорожить.

— Полагаю, что здесь ты не вполне прав, — возразила чернокожая девушка. — Ты просто плохо подумал. Если в данный момент ты один, то не потому что никому не нужен, а потому что тебе все равно, кто рядом с тобой. Сделай лицо попроще и поразмысли хорошенько. Тихо и не торопясь, тогда все придет к ясности. Что подумаешь, если тебя на две недели запрут в четырех стенах, причем без всякой гарантии на освобождение в живом виде? Или как тебе понравится, если твоему приятелю кто-то перережет японским мечом горло, а тебя же потом и обвинят в его убийстве? Что, перекосило? Дурные воспоминания полезли? Тогда еще о самочувствии. О твоем. Вспомни ощущения нормального человека, находящегося в отделении психиатрической клиники среди разных дебилов, алкоголиков, наркоманов и сумасшедших? Вспомнил? Так что не говори, что нечего терять. Не надо. Тебе нужен здоровый организм… физически и психически. А еще важно отсутствие юридических проблем, чтобы не было долгов, как материальных, так и моральных, как внешних, так и внутренних.

Крыть было нечем, спорить бессмысленно, и я кивнул:

— Ну, если на все это посмотреть так…

— Именно так! — перебила она меня. — Я уже и не говорю о твоем собственном самочувствии, тут и так все понятно.

— Ну, да. И воды испить, и в сортир вовремя сходить тоже весьма важно, — пояснил я свою мысль. — И коммуналку лучше оплачивать, долги в срок отдавать. Я просто хочу сказать, что у меня нет крутой работы, делать которую было бы удовольствие, а не жизненная необходимость. Нет увлечения, ради которого не пожалел бы целого отпуска, нет человека, для которого стоило бы жить. Я не содержу семью. У меня сейчас нет постоянной девушки. Ни жены, ни детей. Нет, и вряд ли когда будут. Причем главная беда состоит в том, что я сам давно уже не хочу ничего из вышеперечисленного.

— То есть ты можешь прямо так сразу сменить обстановку, образ существования или перебраться туда, где тебе все покажется новым и интересным?

Вот опять. Почему-то все мои знакомые и малознакомые крепко убеждены, что я любопытен до крайности, легок на подъем и жаден до всего нового, удивительного и необычного. Ладно, не будем разрушать сей устоявшийся стереотип. Однако в реальности я консерватор, каких мало. Собственным существованием доволен. Будь моя воля, навсегда сохранял бы жизнь такой, какая она есть.

— Сменить обстановку? — переспросил я, будто герой сериалов для домохозяек. — Легко. В любой момент могу бросить все, и при этом не возникнет ни каких-либо катастрофических последствий. Хоть на Луну переселиться, при условии, что там хорошая связь, надежный интернет и лучшие жилищные условия. Причем важно, чтобы не надо было далеко за пропитанием ходить. Но все-таки нужен какой-нибудь эффектный стимул. Толчок. Я же ко всему прочему очень инертен и малоподвижен. Держаться мне не за что, но и бежать ни от чего тоже не хочется.

— А как ты отнесешься к предложению, — не отставала моя собеседница, — которое перевернуло бы всю твою жизнь? Пусть и временно? К занятию, что сделает твое присутствие в этом мире содержательным и интересным? Чтобы существование твое стало полно неожиданностей?

Сколько раз уже мне говорили подобные слова и делали похожие предложения. Ну, не совсем такие, но по смыслу очень сходные. Иногда я соглашался, иногда отказывался, но в первом случае всегда возникала какая-нибудь проблема. Гадость какая-нибудь возникала. И хорошо еще если легкое неудобство, скрашиваемое свежестью новых впечатлений, а то такая мерзость вместе с такими ощущениями, без которых вполне можно бы и обойтись.

— Хочешь сделать мое присутствие в этом мире полным неожиданностей? — опять переспросил я, когда реплика завершилась. — Отказался бы я от такого дела. Я же консерватор, если честно. Лютый социофоб и одиночка. Лентяй и зануда. Укорененный малоподвижный обыватель, и без серьезной причины ничего менять не стану. Не хочу. Хватит, набегался в свое время, а моя теперешняя жизнь и так достаточно богата событиями, эмоционально содержательна и интересна. Более того, я бы не отказался, если б кто-нибудь поубавил содержательности и интересности в этой реальности. Чтобы изменить способ нынешнего существования, мне нужен доказательный повод и весьма убедительный стимул.

В этот момент у барной стойки завязались события, достойные крутого ковбойского боевика или детективного триллера. Пока охранник выталкивал какого-то полупьяного грубияна, что приставал ко всем девушкам подряд и чуть было не устроил потасовку, в другом конце бара одна из девиц в порыве гнева треснула своего молодого человека бутылкой по голове. Бутылка разбилась, парень упал мордой об стол. Прибежали двое охранников, вызвали «скорую», а девушку куда-то увели. Относительный порядок был восстановлен.

— Стимул? — усмехнулась моя собеседница. — Будет тебе стимул, причем вполне доказательный. Кстати, знаешь, что означает слово «стимул»? Это острый металлический наконечник на шесте, которым погоняли вола, запряженного в повозку. Ну, это ладно, к делу отношения не имеет. Вот смотри, что сейчас покажу. Выбери любого из гостей этого милого местечка и ткни в него пальцем, только незаметно для окружающих ткни. Кого хочешь, лишь бы вел себя вызывающе. Сейчас тут есть из кого выбирать. Чем скандальнее окажется посетитель, тем лучше.

Я немного подумал и остановил внимание на одиноком хаме, что активно донимал соседей и, похоже, уже как следует надрался.

— Вон того парня видишь? — спросил я. — Нахальный такой? Его охранники скоро уже выведут. Пристает ко всем, неадекватен, выглядит противно. Годится? Вот его.

— Стриженный под ежик, с тухлым взглядом и нездоровым выражением лица? Прекрасный объект. А теперь давай наблюдай.

С этими словами моя собеседница встала и неторопливо подошла к проблемному посетителю. Двигалась она удивительно грациозно и красиво, прямо-таки с королевской осанкой. Я не слышал, о чем там шла речь, но через минуту они уже мирно беседовали, как закадычные приятели. Более того, выбранный мною тип вдруг напрочь утратил противность и стал похож на нормального человека, даже «нездоровое выражение лица» куда-то пропало. Потом парень поднялся из-за стола, вежливо расплатился и что-то сказал официанту. Тот с удивлением взглянул на этого посетителя и кивнул в ответ. Посетитель подошел к стойке, что-то передал удивленной барменше и молча ушел. Затем моя неожиданная собеседница подошла к другому скандалисту, к тому самому, что ранее уже выталкивался охранниками, а теперь силился проникнуть обратно. Девушка что-то тихо сказала главному стражу порядка. Тот с сомнением пожал плечами, но бузотера пропустил. Девушка опять поговорила с ним, проделала какие-то мелкие жесты пальцами, и бывший дебошир самолично расплатился с подошедшим официантом, галантно раскланялся и покинул помещение.

После этого девушка вернулась за наш столик.

— Видел? — насмешливо спросила она.

— Потрясающе! — восхитился я. — Оба расплатились, извинись и вежливо нас покинули. Как это ты так с ними? Это что, нейролингвистическое программирование? Какой-нибудь особый гипноз?

— А вот. Уметь надо. Но никаких гипнозов, все проще и намного страшнее.

— Научи, а? Согласен даже платные уроки брать.

— Повторяешься. Это из области практически невозможного. Совершенно бессмысленно, может даже вредно для твоего здоровья. Впрочем, если ты научишься так, то это будешь уже не ты.

— Это как это? А почему вредно?

— А потому. Научить тебя так у меня вряд ли когда получится… но ладно. Уговорил. Кое-что в этом направлении сделать все-таки можно. Только тебе придется отказаться от некоторых устоявшихся привычек и испытать многочисленные неудобства. Говорю же, что в определенной степени это вредно. Понимаешь, принято считать, что привычки к чему-либо формируются у людей примерно за месяц. Если хочешь завести обыкновение делать нечто новое, это потребует сосредоточенности и целенаправленности. Поэтому тренинг стоит продолжать как минимум в течение трех десятков дней, дабы результат сделался заметен. Это для начала. Да, будет нелегко. Чтобы решить, нужно ли ввязываться во все это, определись, кем хочешь быть через пару лет, и какие привычки для этого понадобятся. Вот тогда и приступим. Но если начнем, уверяю тебя, жизнь твоя существенно изменится в нужную сторону.

— В сторону? В какую?

— Это уж от тебя зависит.

— Тогда, может, начнем прямо сейчас?

На секунду она задумалась, потом сказала:

— Можно. Pourquoi pas? Почему бы и нет? Но я бы рекомендовала подумать, и пока будешь размышлять, надо обсудить договорную сторону наших вероятных отношений. Возможно, тебе все-таки придется на меня работать, а делать это вслепую, не зная правил игры, что, кому и скока, неудобно, прямо скажем.

— Ну, да, я же сам предложил. Стоп! А что ты имеешь в виду?

— Если кратко, то тебе придется вникнуть в мир коллекционеров и найти одного человека. Какого именно, я сейчас объясню…

И она объяснила. А потом кратко и доходчиво озвучила материальную сторону наших возможных деловых отношений, и я, немного подумав, согласился. Очень уж впечатлила та легкость, с которой моя собеседница манипулировала людьми. Вполне отдавал себе отчет, что сам становлюсь объектом подобных манипуляций, но на эту тему у меня уже имелись свои соображения. Про ее внешность я уже и не говорю.

— Так это ты…? — я начал было озвучивать мысль, давно уже пришедшую мне на ум.

— Это я, да, — рассмеялась красотка. — Заказчица. Думала, ты давно уже догадался. Контакт твой мне Арина дала. Должна же я была сначала своими глазами убедиться who is doer. Посмотреть на того, кто собирается браться за нужное мне дело. Мне тоже не всякий смертный подходит.

— Почему-то я сначала решил, что заказчик — почтенный пожилой мужчина.

— Ты разочарован? Кстати, я тоже представляла тебя иначе.

— Интересно, как? — спросил я, примерно зная ответ.

— Помоложе, если честно.

— Это все говорят, — кисло усмехнулся я. — У меня молодой психологический возраст.

— А вот это как раз-таки плохо, — вдруг сказала девушка. — Возраст должен соответствовать. Вообще-то мне Арина очень тебя советовала, а ее словам можно верить.

— Арина, которая… из Питера?

— Она самая. Ну, ты понял, о ком я. Говорит, справишься. Предупредила, что ты не без некоторых чудачеств и закидонов, что работать с тобой, занятие очень на любителя, но сделаешь, причем в обозримые сроки.

— Честно говоря, пока я даже не знаю, с какого конца ухватиться и с чего начать. Я же совсем не знаком с этим музейным миром, ничего не знаю…

— Об этом она тоже говорила, что вначале будешь ныть. Пока, кстати, время терпит. Можешь неторопливо осмотреться, полазить везде, потрогать, так сказать. Воскреси свои старые коллекционерские знакомства, они могут пригодиться. А я чем могу, помогу, на вопросы отвечу.

— На все?

— На которые смогу. Врать не буду, не мой стиль. Так ты будешь исполнять мой заказ? Мне показалось, что уже договорились в процессе переписки? Будешь искать нужного мне человека? Но одним только его именем ты не отделаешься как тогда, с Ариной.

Сразу же вспомнилась старая история. Арина — петербургская колдунья, вот также просила меня найти одного злополучного типа. А я схалтурил. Вместо поисков предоставил уже имеющиеся у меня сведения, не особо беспокоясь о том, что ничего полезного эти данные не несут.

За это время певица на сцене исполнила еще несколько тихих песен. Радовало, что песни оказались недлинными, а интервалы между ними были продолжительными.

— Я говорил, нет? В последнее время как-то все плохо получается. Это что, уже необратимые изменения у меня? Выгорание или что?

— Да нет, тебе надо расслабиться и обновить жизнь.

— Это как это? — спросил я. Не знаю почему, но работать на чернокожую красотку мне вдруг резко расхотелось.

— Очень просто. Веди себя так, будто представляешь идеального себя. Отпусти несчастливое прошлое, почаще вспоминай счастливые моменты, перестань жаловаться и сетовать на всякие проблемы, приступай к их практическому решению. А уж потом приступишь к искоренению причин.

— К искоренению? А каким образом можно что-то там «отпустить», если эти проблемы не решаются в принципе?

— Даже в этом случае кое-что сделать все-таки можно. Наслаждайся текущим моментом. Остановись. Посмотри вокруг и поблагодари судьбу за то приятное, что у тебя отыщется в данный момент, поэтому научись получать удовольствие от мелочей. От чашечки утреннего кофе, от пятнадцатиминутного дневного сна, от приятного разговора с дорогим человеком. Все это может происходить незаметно, между делами, но попытайся уделять внимание всем этим мелким, но таким приятным эпизодам. Но для начала постарайся разобраться со старыми ботинками, сменить стрижку, повседневную одежду, работу, квартиру. Взгляни по-другому, совсем иначе на то, что уже есть.

— Взглянуть по-другому? — повторил я последние слова, и в голове пронеслось, что такая манера — дурная прилипчивая привычка, но многочисленные сериалы и ситкомы постоянно упражняют и тренируют нас в этом направлении. — А существует более четкий алгоритм таких действий?

— Конечно. Начни, как я уже говорила, с одежды и обуви. Оставь себе лишь любимое и необходимое. Такие вещи придают уверенности в себе: они и сидят на нас как-то лучше, и чувствуешь себя в них как-то особенно, причем это ощущение передается окружающим. Вещи, при ношении которых испытываешь физический дискомфорт или с которыми связаны неприятные воспоминания, должны быть безжалостно изъяты из употребления, из твоего жилища. Держи гардероб в порядке. Развесь одежду по цвету или по стилю, не устраивай завалы, не оставляй барахло на спинках стульев, вовремя отправляй в стирку.

— Только так, и никак иначе?

— Да! Но есть вариант. Начни с приведения в норму внешнего вида своего жилища. Твой дом — не только твоя крепость, это продолжение тебя самого, твое отражение, если хочешь. Первым делом займись собственным жильем. Когда дом содержится в чистоте и порядке, то и разум приходит в норму, да и дела налаживаются. Побыстрее выкинь все лишнее, избавься от ненужного. Любовь к хламу — тонкий намек на толстое обстоятельство: ты сильно привязан к прошлому, и оно тебя тормозит. Когда дом заполнен вещами, которые ты любишь или которыми часто пользуешься, они заряжают энергией, а завалы малоиспользуемого хлама, наоборот, оказывают сильное отрицательное влияние на мысли, парализуют волю и сковывают сознание. Поэтому — больше выбрасывай…

Она говорила и говорила, а я все думал, перемалывая в мозгу услышанное. Тем временем певица на маленькой сцене под звуки пианино исполняла очередную душещипательную песню.

Естественно, я понимал, что мною манипулируют, причем в открытую. Конечно, манипуляторы, грубо нарушающие наши границы, не уважают и не признают прав на собственное пространство и мнение. Но только я сам, и никто другой, ответственен за свою жизнь. Тем более, когда манипулятор является потенциальным работодателем.

— В первую очередь, — продолжала прекрасная незнакомка, — в мусорный бак должна попасть надколотая и треснувшая посуда, зеркала с какими-либо дефектами, старые засохшие авторучки. Сломанные электроприборы — немедленно починить или выкинуть. Изгнанию подлежат книги, что были куплены случайно, которыми никогда не пользовались или те, что уже не будешь перечитывать в бумажном виде. Если книга кем-то подарена, а тебе не нужна, — расстанься с ней. Не цепляйся за старый хлам! Хочешь положительных изменений — освободи для них место, понял?

— Понял. Так что, я тебе все-таки подхожу? — наконец, спросил я. — Несмотря на?..

— Вполне. А то чего бы я тут с тобой языком молола? Но дело опасное. Сейчас расскажу все подробно, а ты хорошенько подумай, будешь работать на меня или нет. Времени осталось до следующей ночи, а после уже нельзя отказаться будет. Как говорит чужая мудрость: «боишься — не делай, делаешь — не бойся, а сделал — не сожалей». Итак, к делу?

— К делу, — эхом согласился я, но решил уточнить: — но мне показалось из всего здесь увиденного, что ты и сама прекрасно можешь постоять за себя.

— Это — да, но мне нужен человек-посредник, умеющий хорошо ладить с компьютерным миром. Текстовая информация, изображения, данные. Адреса, пароли, явки. Со всем этим иногда возникают проблемы, да и времени сейчас почти не осталось. Так вот, слушай…

Глава VI,

в которой добавляются недостающие штрихи к портрету главного героя

— …Так вот, слушай, — повторила моя непостижимая темнокожая собеседница. — Недавно погиб консьерж, вернее, студент, подрабатывающий ночным консьержем в жилом доме, а одновременно с ним при странных обстоятельствах погибла его жена, что работала смотрителем в Музее Богов. О нем я уже много чего сообщила тебе в процессе нашей переписки. Этот «Эстакмис», все знают, нынче стал модным местом. А кафе внизу вообще теперь культовое заведение. Надо бы нам с тобой сходить туда, я там кое-что интересное покажу. Рассказывать долго и недостоверно, зато посмотреть — самое то получится.

Тем временем в баре, где мы сидели с моей неожиданной собеседницей, все развивалось согласно общему порядку вещей. Нас будто не стало, никто не обращал внимания на нас, словно бы не видел. А может — и правда не видел.

— Но ты так и не ответила, почему я? — не понимал я. — Зачем ты выбрала именно меня?

— Посоветовали. Навела кое-какие справки, вот и вышла на адрес. И потом, ты лучше всего подходишь для такой работы. Начнем с твоего характера. Это сейчас ты малоподвижный консерватор. Но, насколько я поняла, в экстремальных ситуациях непредсказуемая личность, которую тянет на всякие приключения, а смена твоего настроения порой повергает окружающих в легкий шок. За считанные минуты неземная нежность может превратиться в зубодробительный скандал и обратно. Зачастую тебе сложно сделать выбор. Тем не менее, в нормальных условиях ты — спокойный и надежный парень. Везде предпочитаешь стабильность, покой и аккуратность. Тебя нелегко обидеть, и ты не боишься будущего. Несмотря на любовь к стабильности и декларируемый консерватизм, такие люди, как ты, способны улыбаться даже в самое суровое утро и легко привыкают к любым изменениям.

— Тебя послушать, так я просто ангел.

— Вовсе не ангел. Тебя даже хорошим человеком не назовешь. Ангелы вообще-то бывают разные, а совсем хороших людей нигде не встречается, как и полностью плохих. Просто всякий человек преследует собственные интересы и личные цели. И когда интересы наблюдателя совпадают с целями такого условного человека, его считают хорошим. А когда нет, — он числится плохим.

— Звучит банально и довольно-таки цинично. Но, по-моему, верно…

— Еще бы неверно. Тотальная банальность и всеобщий цинизм — это теперь существенные составляющие вашей жизни. Ведь у вас остался последний способ выжить, если вы еще как-то задумываетесь на тему дальнейшего существования…

— У кого это — «у вас»? — не понял я.

— У вас, у людей. У людей уже не осталось никакого иного варианта, как довериться власти бытующих ныне стереотипов.

«Интересно, — в очередной раз подумал я, — она все время повторяет: “у вас, у людей”, а себя она человеком, видимо, не считает. С чего бы? С какой радости, хотелось бы знать? Это как-то связано с ее способностями по внушению?»

— Разрушать устоявшиеся привычки тяжело, — продолжала чернокожая красотка, — это же так спокойно и комфортно существовать одним днем, не думая о завтра. Быть цивилизованным невольником, с невозможностью испытывать настоящую радость и счастье от элементарного человеческого общения. Ваши дети растут и стремятся стать потребителями фирменных брендов, вялыми, бездушными и пустыми. Минуло время, когда вы желали заботиться друг о друге, приносить кому-то радость и счастье. Везде и всюду вы раздаете незаслуженные награды, поощряете ложь, фальшь, агрессию и лицемерие. Вы не хотите видеть, что никакой надежды у вас давно уже нет. Банальный цинизм — ваш последний метод выживания. Ваша панацея от всех бед. В таком мире доброе сочувствие, эмпатия и разум — обречены на забвение и провал. Эгоцентризм, пренебрежение к чужим проблемам и первобытный, пещерный ужас охватывают вас отовсюду. Зато теплота, верность и помощь друга давно уже удел прошлого. Власть хитрости, циничной ненасытной жадности идет как эпидемия, наполняя все человечество. И что самое страшное — большинству ныне живущих это очень даже нравится.

— Что-нибудь еще расскажи. Только уже обо мне, — обалдело спросил я. Точность ее формулировок поражала.

— А чего еще можно о тебе рассказывать? Хорошо, давай. Так сказать, сделаю дополнительные штрихи к портрету. Ты весь как на ладони. В данное время крайне раздражен и недоволен собой и той жизнью, что живешь, поэтому готов изменить ситуацию к лучшему. В такие моменты, размениваясь по мелочам, ты теряешь не только время, но и нервы. Уходишь от реального понимания ситуации. Но в таком состоянии пребываешь редко и недолго, а после принятия решения начинаешь сопереживать и сочувствовать другим. Ты — эмпат: легко способен представить себя на чужом месте, вжиться в сторонние эмоции и разделить их. Можешь ощутить себя счастливым лишь до поры, пока все в порядке у родных и близких. Предпочитаешь не конфликтовать с окружающими, а углы сглаживать. Порой для тебя спокойствие важнее истины, и обычно ты первый идешь на уступки. Основные твои качества — любопытство и смелый интерес ко всему новому. Ты впитываешь свежие знания, как губка. Вот так примерно обстоят дела в твоем случае.

— Это все?

— Ну, почему же все. Ты достаточно жесток, но при этом еще и осторожен. Обижаешься очень редко, но сильно. Обид никому не прощаешь, а причиненное зло не забываешь. В случае самообороны, пожалуй, можешь и убить, но только чтобы защитить себя. Твоими поступками всегда руководит совесть. Теперь что касается деловых качеств. Ты активный, творческий человек не без некоторых способностей. Когда в плохом настроении, — к тебе лучше не приближаться. Когда же излучаешь радость и позитив, люди с удовольствием идут на контакт с тобой, что тоже бывает полезным для дела. Если приобретешь нового друга, остаешься верен ему до той поры, пока он дружит с тобой. Ты сделаешь все, чтобы защитить близких тебе людей. Внутри тебя присутствует дух авантюризма, и, если что-то захватит твой разум, уже не отступишься, пока не добьешься своего. Иногда говорят, что ты немного упрям, но ты-то знаешь, чего хочешь. Ну и последнее. Мой тебе совет, никому ничего не доказывай и не объясняй, не трать жизненное время напрасно. Хочешь еще что-то спросить?

— Хочу. Как у тебя получилось разобраться с теми хулиганами? — по-прежнему в состоянии некой ошарашенности спрашивал я. — Что ты сделала? Как это ты так?

— Что умею, то умею. Для начала, надо прочитать собеседника… его личность, нрав, ближайшие желания. Вот, смотри. Допустим, что некоему знакомому тебе человеку присуща определенная черта. Например, подозрительность. Особенность эта просто бесценна, в случае покупки квартиры, бывшего в употреблении автомобиля или при работе на определенных должностях в службе безопасности. Но если такая подозрительность характера обнаруживается по любому поводу и без всякого повода, то человек не в силах верить даже самым благожелательным собеседникам. Приходится заключить, что с этой личностью дело иметь невыносимо. Определенные черты подобной персоны проявлены до такой степени, что уже навсегда застыли и не поддаются изменениям согласно обстановке. Более того, свойства этого персонажа создают проблемы и вынуждают страдать окружающих его людей.

— Так что же делать? — растерянно спросил я.

— Как что? Что всегда. Исследовать характеры таких людей, вживаться в них и начать понимать, как носитель подобного трудного характера смотрит на себя и на окружающих. Проникать в его сознание. Манипулировать человеком, управлять им. Когда ты взглянешь на мир глазами такой личности, тебе будет проще объяснить ее поступки, защита от «трудной личности» станет возможной и вполне осуществимой.

— Думаешь?

— Да, думаю. И тебе советую. Дело в том, что люди существуют под бременем немалого количества стереотипов и учатся вовсе не потому, что кому-то нужно или хочется научиться, а для того, чтобы иметь достойное образование. Получить «корочку», диплом… а потом — некий статус.

«Опять это отстраненное — “люди”, — раздраженно думал я. — Достало уже. Какого черта? А сама кто, не человек что ли? Инопланетянка? Спросить ее напрямую или объяснит, наконец?»

— В конце концов, — продолжала «инопланетянка», — все вы сделались вовсе не такими, какими хотели быть, а такими, какими вас желали видеть родители, родственники и разные прочие сопутствующие персонажи. Еще со школы вам внушали: «думай о других», «старайся быть лучше», «стань сильным». На самом-то деле такие установки должны выглядеть иначе: «думай о себе здесь и сейчас», «люби себя такого, какой ты уже есть», «не бойся показать личную слабость». В результате человек редко производит шаги, противоречащие поступкам его группы, общества или касты, ведь подлинные чувства и желания индивидуума подавляют именно социальные факторы. Кстати, знаешь, что прежде означало слово «фактор»? Это был иноверец, у которого хранились ключи от храма, за что религиозная община платила ему деньги. А он следил, чтобы храм не ограбили, и чтобы туда во внеурочное время не ходил кто ни попадя. Впрочем, ладно. Так вот, в принудительном режиме от эгоизма еще никто никого не излечил, зато в этом самом режиме вполне реально заполучить массу проблем. Заработать хроническое ощущение вины, бесполезную натугу и постоянную битву за уважительное отношение к своей бесполезной персоне. Заработать кучу хронических недугов. Еще хорошо, что в этом мире остались те, кто способен оказать содействие всем, кто пожелает излечиться от таких болезней.

— И какой выход?

— Выход у всех один — ногами вперед, — жестко ответила собеседница. — Но временное решение очень просто. Надо пробовать пожить так, как хочется; делать, что нравится; работать, где интересно; жить с тем, кого действительно любишь. При этом нельзя приносить зла тем, кто не вредит тебе. Попытайся… и увидишь, сколь быстро и качественно изменится жизнь и настроение. Поэтому чтобы эффективно справиться с «трудной личностью», надо обладать сильным статусом и легким характером.

Она некоторое время помолчала, видимо, ожидая какой-то реакции с моей стороны. А когда ничего подобного не дождалась, то продолжила:

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что счастливые воспоминания ценятся людьми значительно сильнее, чем то материальное, что было украдено или приобретено за деньги? Домашнее барахло, фальшивая репутация, недвижимость, собственный бизнес — все это можно утерять, а можно и вовсе не иметь. Но воспоминания о хорошем времени способны сделать счастливым даже того, у кого ничего уже нет. Не замечал?

— Да? Никогда не думал об этом… Пожалуй, ты действительно права.

— Естественно, права. Поэтому постараюсь добавить тебе таких воспоминаний.

— Бесплатно? — усмехнулся я.

— Мало того, что бесплатно. Ты еще и заработаешь на этом. Ладно, начнем, наконец, говорить о деле. О том, ради чего, собственно, я тебя побеспокоила. Убитая смотрительница в музее Эргадова столкнулась со странным для себя явлением на своей работе. С невероятным даже. О своих наблюдениях, судя по всему, она рассказала мужу, а на другой день оба были мертвы. Утром обоих нашли в музее, причем, заметь, без каких-либо следов насилия! Есть основания полагать, что они решили убедиться в некоторых подозрениях, пришли ночью в музей и расстались со своими жизнями.

— А откуда ты об этом знаешь, если оба погибли? — спросил я, до сих пор так и не понимая, какое участие в этом деле выполняет моя собеседница.

— Откуда? Очень просто, — улыбнулась девушка, — еще до разговора с мужем смотрительница позвонила подруге и все ей рассказала. Подруга все, что запомнила, написала в своем блоге, на сайте Записок Бедного Готика, но последствий ее откровение не имело. Так, несколько глупых комментариев. Это почти все, что знаю. А ты приступай к работе, и будет лучше, если начнешь прямо завтра. Сама бы во всем разобралась, но не могу, нельзя мне.

— Это еще почему? — не понял я.

— Как-то давно мы все решили, что если и будем вмешиваться в дела людей, то лишь на информационном уровне. Кое-кто из наших отказался… и с тех пор в контрах с остальными нами.

Возможно, она хотела что-то разъяснить и добавить, но в этот момент одна из сидевших в баре молодых девиц вдруг встала, резко и с шумом отодвинув стул, пошатываясь, подошла к стене и демонстративно содрала висевшее там красочное изображение Кришны. Выполнив сей жест свободы совести, она громко произнесла в пространство:

— Своим дьяволам пусть у себя поклоняются, а у нас православная страна.

— Вот дура, — с досадой пробормотала моя собеседница.

— Странно, — сказал я, когда сцена завершилась, и девица села за свой столик, — верующая девушка, а напилась до такого свинского поведения.

— Ну, видишь ли… Она, скорее всего, не столько верующая, сколько суеверующая девушка. Есть такая особая категория людей без четких границ в плане пола и возраста, но в основном к ней относятся женщины. Зачастую молодые, выросшие уже на просторах постсоветского пространства. Такие девы всегда ходят в храмы, любят поговорить о своей религиозности, что особенно ярко выражается во время поста. Вообще-то, в том нет ничего дурного, даже наоборот, — для фигуры полезно. Ну, кто-то наслаждается особого рода музыкой, кто-то рисованием, кто-то религией, кто-то преподает в воскресной школе… у каждого — свое увлечение. Смущает другое. Где-то там, в их догматах, говорится, что суеверие — страшный грех! Так вот, какого черта все эти девы такие суеверные? Ведь суеверия корнями уходят в языческую пору, а эти молодые дуры порицают язычество. Боятся смотреть на какие-то рисунки, даже сжигают их. Разворачивают свое авто, если дорогу перебежал черный кот, и истово крестятся, словно четвероногое животное после этого возьмет и улетучится. Как можно иметь в голове такую кашу и притом комфортно жить? Богам глубоко пофигу, что вы едите, когда и как, а уж о прочем даже и говорить смешно.

— А мне, чисто эстетически, — зачем-то сказал я, — нравится религия Будды. Реинкарнация гарантирует вечное существование души. Есть только одно препятствие моего обращения в буддизм: к великому сожалению, убежденный атеист.

— Да не было у Будды никакой религии. Никто не спасает, кроме нас самих, никто не вправе и никому не по силам сделать это для нас, — говорил он. Мы, по его словам, сами должны пройти собственный путь. Будда был атеистом. Это невежественные последователи извратили учение так, что потом собственного учителя объявили богом.

— Почему так думаешь?

— Я не думаю, а знаю. Он сам мне говорил.

— Кто? — не понял я.

— Принц Сиддхартха Гаутама, что позже стал именоваться Буддой, буквально — «Пробудившимся». Да, и последний мой совет на сегодня. Что бы ни случилось, улыбайся, как Будда. Людей это бесит.

— Гениально. Твоя фраза?

— Ну, нет. Говорят, что Боб Марли изрек такую мудрость. Ямайский музыкант, слыл одним из виднейших сторонников панафриканизма и был правоверным растаманом.

— Да знаю я, кто такой Боб Марли… Слушай, а почему ты всегда говоришь…

— Ладно, хватит пока, — перебила она меня. — Расплачивайся и пошли отсюда. У меня есть хорошие планы на продолжение вечера.

Глава VII,

в которой главный герой собирается на выставку

Пробуждение было аномально гнетущим, как после трудной многодневной попойки, осложненной разными нехорошими излишествами. Вчерашние события выглядели не то дурным сном, не то тяжелой галлюцинацией.

Помню чернокожую девушку — вроде бы мою нанимательницу. Отлично помню, как мы сидели в баре и долго трепались о сложностях бытия. Похоже, я там все-таки каким-то непонятным образом наклюкался, ведь все, что потом вспоминалось, выглядело дурным сном. Как нечто нереальное и безумное. Вроде бы.

Смутно припоминаю, как мы ушли из бара, как долго куда-то ехали, как поднялись на лифте на самый верх некоего новомодного жилого многоквартирника, как вошли в какое-то просторное, будто мини-стадион, помещение, обставленное с безобразной пышностью. Запомнились обширные окна во всю стену, затейливый паркетный пол и хаотично разбросанные всюду огромные меховые подушки и диваны. На выгнутом куполом потолке были укреплены здоровенные видеопанели, звуковые колонки и еще какая-то аппаратура. Под аппаратурой, прямо с потолка свисали мечи, сабли и разное другое коллекционное холодное оружие вперемешку со стальными цепями, ремнями и прочими СМ-девайсами. Такому многообразию позавидовал бы любивший оттенки серого извращенец-миллиардер Кристиан Грей. Помню, как девушка в прямом смысле сорвала свою одежду, включила какой-то дикий ритм, затем с остервенением раздела меня и бросила на диван. Дальше у нас был умопомрачительный секс, только вот мне внезапно померещилось, что у моей непостижимой любовницы откуда-то оказалась вторая пара рук и огромный бриллиант вместо третьего глаза…

А дальше вспоминалось уже нечто жуткое.

Когда мы закончили, она вдруг вскочила и пустилась в танец под всю ту же сумасшедшую музыку, что не умолкала ни на секунду. Она хватала своими четырьмя руками свисающие с потолка сабли и, продолжая безумную пляску, крушила окружающую роскошную обстановку. Ее движения становились все более порывистыми, обнаженная черная фигура перемещалась так стремительно и двигалась столь грациозно, что у меня закружилась голова. Девушка явно не могла остановиться, разрушая все, что встречала на своем пути.

Потом ничего уже не помню. Провал памяти.

В сознание пришел только у себя дома, в третьем часу дня. Что это было? Как сюда добрался? Но самое главное, я теперь точно знал — не выполнить заказ нельзя. Просто физически невозможно. Кое-как удалось дожить до вечера, и завалился спать в смутной надежде, что завтра все будет намного лучше и придет в норму. Все — завтра.

* * *

Назавтра действительно стало получше, и почувствовал я себя вполне прилично. О той безумной ночи старался не думать и даже не вспоминать, сохранилось лишь ощущение ответственности и чувство долга. И четкое знание — заказ должен быть выполнен.

Привел себя в порядок, позавтракал. Сел к компьютеру проверить почту за последнюю пару дней. Кроме всего прочего пришли такие сообщения: «Немедленно приступай к работе. Начни с музея». Именно так, без подписи, но как-то сразу было очевидно, что это мой наниматель, вернее сказать, нанимательница. Второе сообщение прислал робот-напоминальщик из соцсети: «Мария Петроградская сегодня отмечает день своего рождения».

Вот это последнее очень даже кстати: я и забыл совсем, кто профессионально поможет с информацией о Музее Богов. Когда я чего-то не помню или вообще не знаю (а знаю я крайне недостаточно, тут и стыдиться нечего, всего в этом мире знать нельзя), то обращаюсь к соответствующему специалисту. К эксперту. Причем неважно, к какому именно: к электронному или живому, человекообразному. Бывают, правда, и другие варианты, но об этом как-нибудь в следующий раз. Из живых музейщиков и галеристов сейчас никого не было на горизонте, зато имелся человек, что таковых знать мог. Был даже обязан в силу рода деятельности. А тут еще и день рождения этого человека очень удачно подоспел. Есть у меня привычка, которую уже не изжить: чаще всего стараюсь помнить о чужих датах. В частности — о днях рождений людей, что-то для меня значащих. В последнее время не забывать стало просто, благодаря социальным сетям, всяким программам-напоминалкам и склонности моих знакомых заявлять о себе правдивую информацию в этих самых сетях. Сам-то я ничего достоверного туда не пишу: больно надо сообщать личные сведения неизвестно кому и одновременно всем желающим. Что бы там не говорили о «конфиденциальности» личных данных при создании аккаунта, уж я-то понимаю, какая это чушь, — сам не раз такие вещи взламывал и чужие сведения воровал.

Вопреки сложившемуся мнению, довольно-таки сложно найти сведения о том, что мало кому известно. Даже несмотря на вседоступность интернета и обилие всевозможной информации там. Эту очевидную истину как-то раз установила для себя другая моя приятельница — частная сыщица, и я вполне разделял ее утверждения. Для эффективной помощи нужны профессионалы. Причем не просто специалисты, а хорошие эксперты с нестандартным взглядом на мир, с незамутненным восприятием действительности. Желательно молодые и подвижные. И, конечно же, они должны постоянно работать по своей специальности. Только непрерывная практика делает обычного работника профессионалом. Довольно часто именно такие люди мне надобились, но сейчас стало трудно найти молодого крепкого специалиста. Их почти нет, а те, что есть, давно уже заняты, и им некогда меня консультировать. Ведь герои нашего времени — это вовсе не бунтари-одиночки, не либеральные оппозиционеры прозападных взглядов. Это безработные тридцатилетние бездельники, причем каждый с хорошим высшим и приличным английским. Они валяются на диванах и скачивают порнографию из интернета. В оригинальной озвучке, естественно. У каждого диплом гуманитарного вуза и амбиции молодого Говарда Хьюза, при полном отсутствии активов и талантов последнего. Герой нашего времени — это бывший менеджер, сокращенный за ненадобностью, изредка и вяло проглядывающий предложения на сайтах типа job точка ru и закрывающий те из них, что видятся ему непрестижными. Он ждет чуда. Откровения. Ведь он, как когда-то его родители, не хочет признать, что его время так и не наступило… или уже закончилось — это уже смотря по вариантам. Он больше никому не нужен. Зато везде требуются строители, электрики, водители грузовиков. Специалисты в области технологической инженерии. А он — не нужен. «Теперь стараются устроить только своих, — кисло говорит он по любому поводу. — У тех, кто нахапал денег в девяностые, уже выросли собственные дети». Но нет, дорогой ты наш, дети хоть и выросли, но они здесь абсолютно ни при чем. Просто те, кто заработал в девяностые, в две тысячи десятых, научились, наконец, считать денежки. Они, те, кто заработал в девяностые, не хотят или не могут кормить армию дармоедов, которых спокойно заменяют мощные компьютеры с одним-единственным профессиональным сотрудником. А офисный планктон, да, обречен. Он тихо угасает, вымирает как класс в ожидании чуда — хорошей зарплаты на работе, где можно не работать. «Идти в электрики? В строители? Переучиваться? Ну, уж нет! Мне, выпускнику с красным дипломом? Да никогда!» Лучше тихо загнивать на диване, чем тянуть провода. Да и не способен он работать руками. Не обучали, не научился, не посчитал для себя нужным. А с его умениями никто его никуда не возьмет. Похожее время было, когда ушло на пенсию старое поколение. Поколение, что умело хорошо работать. Тогда рушились плотины, падали самолеты, взрывались ракеты и терялись спутники, а исчезновения «менеджеров», «криейтеров» и «арткритиков» никто, кроме них самих, даже и не заметит. Никому нет дела до героев нашего времени — тех, кто не вписался в современное общество.

В тот раз, после моего поздравления, пришел неожиданно быстрый ответ:

Спасибо! Так приятно заглянуть в забытый аккаунт и внезапно найти там цветы. У меня как раз выставка в Москве. Приходи, только не на уикенд, там обязательно толкотня страшная, а в будни, когда поспокойнее. Приглашаю тебя. Выставка с 24 июля по 14 августа, все это время буду в Москве.

Цветы нарисовал кто-то и когда-то, а я лишь поместил эту картинку в нужное место, снабдив поздравительной подписью.

Писала моя старинная знакомая художница, с которой не виделись уже года полтора или два. Уж она-то точно разбирается в музеях и выставках. Ее-то я и намеревался в очередной раз привлечь в качестве эксперта. Что-то подсказывало: не откажет. Ее персональные выставки неизменно притягивали внимание, но последнее время интерес к ее работам начал утихать, и причины такого угасания лежали на поверхности. Во-первых, многочисленные подражатели, что за последние годы размножились неимоверно. А во-вторых, общее падение интереса к теме. Слишком уж часты стали в нашем мире места, где апокалипсис сегодня уже свершился, пусть и не в глобальном масштабе. А Маша будто бы ничего не замечала и продолжала эксплуатировать свою излюбленную тему. Ее творчество очень напоминало американский научно-популярный сериал «Жизнь после людей». Как писал один известный художественный журнал: «На картинах Марии Петроградской вы не найдете даже намека на то, что за катастрофа смогла погубить человечество. Мария заинтересована в другом: ей любопытно изобразить реальность, в которой человеческое население Земли сделалось равным нулю. Посетитель выставки может окунуться в существующий по новым законам живой мир, посредством созерцания этих захватывающих полотен, основанных на результатах не только фантазий, но и многочисленных наблюдений и исследований. Над старыми руинами витают воспоминания о былых временах, подобно бестелесным духам и забытым снам. По развалинам, заросшим буйной и яркой растительностью, ползают невиданной красоты членистоногие: насекомые, пауки, многоножки… Фантастические картины околдовывают зрителя. Но каждый невольно задает себе вопросы: что случилось? Почему теперь так?»

С прежних времен до сих пор у меня дома висели пять ее картин. В те далекие светлые дни она была рада радешенька, что кто-то купил ее полотна за вполне приличную, по тем временам, сумму. С тех пор она не стала работать лучше, да и техника ее живописи не претерпела сколько-нибудь значительных изменений. Зато выросли цены на ее работы, и в настоящее время, чтобы купить те самые пять картин, потребовались бы ой какие денежки. Причем изменения статуса произошли как-то быстро и незаметно для меня, без излишнего ажиотажа, шумихи и пропаганды.

Итак — вот оно, место выставки. Большое современное здание из стекла и бетона. Раньше тут располагался ресторан, а потом открыли выставочный центр. Странно, обычно бывает наоборот. Экспозиция оказалась сдвоенной и называлась незатейливо: «Два женских взгляда». Кроме Марии Петроградской там присутствовала некая молодая сибирская художница — Ирина Витимская. Не имею представления, какими именно соображениями руководствовались организаторы, поместив их под одной крышей, но факт имел место. Возможно, именно «географические фамилии» авторов позволили устроителям объединить их в общих стенах. Знаю только, что «Мария Петроградская» — псевдоним Марии Пашковой, моей старинной приятельницы, живущей сейчас в Германии. Кто такая Ирина Витимская, вообще понятия не имел. Причем именно про эту неизвестную ранее художницу много где шумели последнее время. Ее раскрутили. Мощный пиар как в электронных СМИ, так и в бумажной прессе. Реклама в интернете. Плакаты в городе. Наклейки в метро. Даже по радио на «Эхо Москвы».

Выставка, куда я попал, исключением не являлась. «Дайте мне средства массовой информации, и я из любого народа сделаю стадо свиней», — так по слухам заявил Йозеф Геббельс. «Мы добиваемся не правды, а эффекта», — вроде бы тоже его слова. У меня сейчас нет возможности проверить точность и достоверность цитат. В свое время, когда книга министра гитлеровской пропаганды свободно продавалась в постперестроичных книжных магазинах Москвы, я побрезговал и пожалел денег. А зря: теперь-то она изъята из большинства библиотек. Но, как бы там ни было, этот нацист вполне преуспел в своем обещании. Более того, его опыт и методы сейчас активно используются на самых разных уровнях по всему миру, а уж упомянутые тезисы возобладали давно и повсеместно.

Я все-таки доехал. Минуя ужасы московской подземки и перманентный капитальный ремонт станций-переходов-дорог-тротуаров. На первом этаже, сразу при входе с улицы, попал в зал художницы Ирины Витимской. При входе, на здоровенном стенде, кроме цветного фотопортрета ее самой на фоне какой-то унылой картины, устроители расположили блок текста:

Галерея «ЦвайХаус». Выставка-продажа картин современных художников. Картина наших экспозиций — прекрасный подарок любому радостному событию. Покупая картину, Вы получаете редкую возможность напрямую пообщаться с художником у нас в галерее! Приходите, мы Вас ждем!

С 24 июля в выставочном комплексе «ЦвайХаус» открылась экспозиция Ирины Витимской «Сибириада». Здесь разместились экспрессивные живописные работы молодой художницы из Братска. Образные и многожанровые, совершенные в своих ассоциациях, отображающие оригинальность форм и глубокую философию авторской мысли, картины никого не оставят равнодушным. Это первая выставка Ирины Витимской в Москве, и, по мнению директора комплекса, Полины Терентьевой, весьма существенно, что в столице устраиваются подобные мероприятия. Единственная в своем роде экспозиция о природе, разуме и душе, что продолжится до 14 августа. Входные билеты продаются свободно!

«Интересно, — думал я, — что такое “глубокая философия авторской мысли”? Кто бы объяснил, а то вот не понимаю». С фотографии смотрела совсем еще молодая глазастенькая и губастенькая девушка с длинной шеей и русыми волосами до плеч. Красивая. Широко распахнутые карие глаза глядели без каких-либо видимых эмоций; строгая, стильная, но не очень скромная одежда; внешность современной фотомодели. Ничто не выдавало в ней принадлежности к мастерам изобразительного цеха.

Чуть в стороне продавалась рекламная продукция. Майки с физиономией Ирины Витимской и с логотипом галереи. Значки, кружки, блокноты, кепки. Фотоальбомы с репродукциями. Постеры. Все с Ириной Витимской. Даже авторучки с тем же изображением и логотипом. Проще говоря, — брендинг. Кроме билета никакого иного барахла покупать не стал, просто вошел.

Со стен и специальных перегородок смотрели пейзажи, видимо, Сибири. «Сибириада» как-никак. Выполнено, на мой непрофессиональный взгляд, вполне хорошо, только вот банально и как-то скучно. Однообразно и неинтересно. Ну, река. Ну, тайга. Ну, горы. Ну, небо. Все какое-то пресное и неяркое. Если сфотографировать — то же самое получится, только лучше. Картины не возбуждали в душе ничего — ни мыслей, ни эмоций. «Образные и многожанровые» говорите? Зато в дальнем углу зала шевелилась небольшая толпа, где сияли мощные источники света на штативах, слышались отдельные невнятные возгласы, и сверкали вспышки фотокамер. За толпой, на каком-то возвышении, в ярких лучах осветительных приборов маячила та самая девушка с фотопортрета. Время от времени она поправляла рукой непослушную прядь волос. Что-то кому-то объясняла и отвечала на какие-то вопросы. Видимо, там-то желающие и получали «редкую возможность напрямую пообщаться с художником».

Минуточку, а вторая выставка тут где? Мария Петроградская-то куда подевалась? Может, кто-то где-то ошибся, и я не туда попал? Да нет, все правильно. Но почему?.. И лишь в глубине зала, у лестницы, завиднелся соответствующий указатель. Малозаметный лист бумаги формата А4 с невзрачной стрелочкой и припиской: «НА ВЫСТАВКУ М. ПЕТРОГРАДСКОЙ». И это все, ну и слава богам.

Глава VIII.

«Апокалипсис за дверью»

Я поднялся на второй этаж. Прямо напротив лестницы, в начале осмотра внимание привлекла крупная квадратная картина. Размер — где-то метра два на два. Ни один посетитель этого этажа просто не мог миновать данное полотно. Называлась картина — «Апокалипсис за дверью — 2». Большую часть холста занимала распахнутая дверь в натуральную величину. По краям виднелись стены дома изнутри, дверной проем обрамлен аккуратным чистым наличником, а за самой дверью, в глубине композиции, простирался тщательно прописанный постапокалиптический пейзаж. Только этот наружный ландшафт разительно отличался от прежних работ Маши. Здесь не было ни растений, ни насекомых, вообще ничего живого. Видимо, день или очень светлая ночь, но ни теней, ни источника света. Одни развалины и мертвая местность. Причем вся эта убитая реальность была освещена так, что словно светилась сама каким-то пугающим, мистическим сиянием.

Была у Маши подобная серия, но что-то там не заладилось, цикл она забросила, и, как я сначала думал, тема осталась незавершенной. Потом, позже, альбом все-таки вышел, и появился интернетовский вариант на личном сайте художницы. Но данной конкретной картины что-то не припомню. Возможно, новое произведение, но, скорее всего, просто пропустил: все-таки следить за творчеством Марии не получалось, да и не ставил я себе такой задачи.

На остальных полотнах виднелись давно уже знакомые миры после людей. Поросшие буйной зеленью индустриальные руины и ландшафты, заселенные яркими крупными членистоногими и пышной растительностью с сочными цветами. В зале больше не удавалось заметить ни одной новой работы, только картины известные по уже опубликованным альбомам или клоны других знакомых полотен.

— Привет! — послышалось откуда-то сбоку и сзади. — Все-таки пришел.

— Конечно, куда я денусь? — ответил я, поворачиваясь к источнику голоса. Мария мало изменилась за то время, что мы не виделись. Может чуть-чуть пожестчела взглядом, но в основном оставалась все такой же. Изящной, сильной и уверенной в себе молодой европейской женщиной. Строгая прическа-каре, совсем чуть макияжа, сердитый взгляд кошачьих глаз. Одета художница была в простую белую блузку, короткую черную атласную жилетку до пояса, слегка перекрывавшую серо-фиолетовую юбку до колен. На ногах черные лакированные туфли. — Слушай, сейчас был внизу, смотрел там разное… и хотел у тебя спросить, как и за каким хреном…

— Стоп! Тоже заметил? — вдруг нервно возбудилась художница. Похоже, тема для нее многое значила.

— Ну, да. Никогда раньше не слышал об этой Витимской. Кто такая?

— О, мой друг, — с пафосом сочно произнесла Маша. — Ирина Витимская — восходящая звезда на художественном небосклоне! Шальная принцесса московского бомонда. Еще недавно она была обыкновенной провинциальной шлюхой и ни о чем таком даже не помышляла. Подрабатывала торговлей личными интим-услугами. Оптом и в розницу. Называла себя моделью, поскольку для всех кому не лень позировала или совсем голая, или одетая так, что выглядела неприличнее голой. За бабло, разумеется. Даже в порно-роликах снималась, я сама их видела. Часто принимала такие позы и ракурсы, что женскую анатомию можно изучать. Апогеем ее мечтаний было работать в каком-нибудь глянцевом журнале для озабоченных мужиков. Ну, а дальше просто повезло. Один столичный бизнесмен ездил на охоту в те края, по чьей-то рекомендации снял ее на вечер, а потом очень уж ему понравилось, как виртуозно она трахается и как затейливо ноги умеет задирать. Запал на нее и сделался постоянным папиком. Золушка, короче. Как в сказке. Привез в Москву, а чтобы она со скуки тут не дурела, сделал художницей. Галерею купил, раскрутил, имя создал. Это он придумал ей псевдоним — Витимская. На самом деле фамилия у нее какая-то смешная и неблагозвучная. Не то Пипкина, не то Попкина…

— Ну, рисовать-то она все-таки умеет. Может, и не очень ярко, но…

— Она?! Умеет?! — сердито возмутилась Маша. — Не смешите мои тапочки, сэр. Это за нее «негры» работают. Сначала вечно голодные студенты художественных училищ, но поскольку молодежь часто невоздержанна на язык, наняли с десяток ветеранов, что по готовым фотопринтам малюют такие вот пейзажики. Работают старички медленно, платят им копейки, но дедушки и тому рады. А сама Витимская и кисти-то в руках никогда не держала, короче. Тем не менее, в соответствующем творческом союзе состоит, корочку МОСХа имеет. Считается, что где-то она обучалась, в каком-то пединституте на художественно-графическом факультете. Говорят, она появилась лишь один единственный раз за полгода до выпуска, одногруппникам что-то там наплели, все всё поняли, но промолчали. Дело сейчас обычное. Потом в торжественной обстановке со всеми надлежащими почестями она получила диплом из рук ректора и стала вроде как профессионалом. Ну, а дальше дело техники. Ее папик организовал ряд персональных выставок, обеспечил рекламу, проплатил прессу, телевидение, и процесс пошел. Теперь она «известный художник».

— А как же авторский стиль?

— По фоткам? Какой там стиль. Нашли таких мазил, что без особого стиля. Или умеют писать без стиля. Короче, прописывают маслом готовые распечатки. Знаешь, как это делается? Берется фотография какого-нибудь пейзажа. Распечатывается на прямо на холсте специальным цветным принтером, а потом на подрамник натягивается. После нанятые «негры» красками ставят мазки на те цвета, что уже напечатаны. Получается «настоящая» картина маслом или акрилом, не суть. И — готово дело, можно в раму вставлять. Естественно, у одного мазки крупнее получаются, у другого мельче, а сама «художница» объясняет это сменой творческого настроения. Более того, там купили какого-то искусствоведа-арткритика, что по ней написал серию статей в художественном журнале, и теперь готовит диссертацию. Короче, ему выгодно и ей.

— А ты-то откуда все это знаешь?

— Оттуда. Слухами, знаешь ли, земля полнится. Здесь она торгует не столько картинами, сколько собственной внешностью и внеочередным допуском к своему папику. Оттого, что она вечно ходит в туфлях на высоких каблуках, у нее на ногах шишки выросли, а все пальцы стали кособокими и кривыми. Она даже трахается в обуви, чтобы у партнера не упал от такого зрелища. Никогда не считала ее сексуальной, может быть, что-то не так вижу, однако, ее внешность лично у меня вызывает только брезгливость и отвращение. Я кривлюсь и ухожу, в памяти остается лишь этот неизбывный образ провинциальной шлюхи с корявыми пальцами на ногах. Не проститутки, а именно шлюхи, к проституткам отношусь с пониманием и где-то даже с уважением: у них тяжелый и опасный труд.

— А ты очень жестока в отношении других, — не выдержал я, прекрасно помня, как любит Маша собирать и распространять разные сплетни и слухи о знакомых и знакомых их знакомых. — На словах так это уж точно.

— Ну, знаешь! Говорю, что знаю. Я в своих словах уверена, короче. Конечно, «ее» картины покупают, чтобы приятное ее «спонсору» сделать. Знаешь, как все было организовано? На известный аукцион выставили пару ее картин и пригласили двух статистов, чтобы нагнать цену. Потом один из них «купил» картины для коллекции одного известного всеми уважаемого мецената. Все это на деньги «папика», разумеется. Потом меценату деньги вернулись назад, тот ничего не потерял, зато теперь все знают, за сколько миллионов на аукционе была продана картина Витимской — «Рассвет над рекой Леной». Она уже заработала столько бабла, что за эти деньги ее «любят и уважают», но все равно, бля, мне она противна! Так что все у нее в шоколаде, короче. — Потом Мария немного помолчала и тихо добавила: — А я сегодня последний день тут, ты вовремя успел. Завтра демонтаж и упаковка.

Когда Маша нервничала, всегда вставляла свое фирменное «короче». Сначала меня это жутко раздражало, потом просто привык.

— Почему? — удивился я. — Заявлено же до середины августа.

— Потому самому. Все смотрят мои работы и покупают их, а на картины этой Витимской клюют только конъюнктурщики, заинтересованные в благосклонности ее папика. Настоящим ценителям она неинтересна, и это несмотря на рекламу и пиар. Люди же не обязательно дураки, все видят, да и сплетням дорогу не закроешь. Вот устроители и решили избавиться от конкурента. От меня в смысле. Формальный повод — ответные санкции в отношении Евросоюза и отсутствие правильного гигиенического сертификата. Вчера только известили и велели сворачиваться. Но это — так, для видимости законности, короче. Мое российское гражданство пока никто не отменял, и формально я могу выставляться в Эр-Эф. Но… но я представляю немецких галеристов. Ты обратил внимание — здесь ни одной новой картины нет. Кроме разве что… Заметил? Знаешь почему?

— Таково было условие выставки в Москве? — предположил я.

— Ага, несложно догадаться. Я много чего нового привезла, но задержали на таможне, и теперь все на каком-то складе лежит. Повезу назад, в Мюнхен. Тут сейчас только авторские копии. Тем не менее, расходы я окупила и даже кое-что заработала. Показывать слайды других картин и заключать интересные контракты пока не запрещали…

Маша немного помолчала, потом добавила:

— Я тебя так, бесплатно хотела провести, но администрация воспротивилась. Там уперлись — вход только по билетам, бесплатно лишь для сотрудников и устроителей выставки. Ладно, спрашивай, что хотел. Сегодня некое затишье, а мне все равно до вечера тут торчать.

— Вообще-то я не про твою коллегу с нижнего этажа пришел узнавать. — Услышав слово «коллега», Маша презрительно скривилась и передернулась. То была явно искусственная реакция: вообще-то Мария давно уже научилась следить за внешними проявлениями собственных эмоций. — Еще собирался про ту картину спросить, что напротив лестницы. Как дошла до жизни такой? Сменила жанр? Я видел альбом. Ведь раньше всегда новую природу на обломках старой изображала, а потом…

— А потом захотелось сделать вот это, — и Маша показала рукой на картину с дверью. — Давно думала это осуществить, старая идея, еще с тех времен, когда мы с тобой… Ну, ты понял, короче. Это, кстати, тоже авторская копия. Серия так и называется — «Апокалипсис за дверью», у меня их десять штук было, — тяжело как-то шло, все-таки не очень моя тема. Но захотелось вот. А что, нельзя? Ладно, на самом-то деле ты не только об этом поговорить хотел.

— Хотел, да. Собственно, у меня к тебе разговор о собрании Эргадова.

— А, это который «Музей Богов»? Он же Эстакмис? Слышала, конечно. Вернее, читала. Тебя что-то конкретное интересует? Погоди, пойдем вон туда сядем, перекусим и кофейку попьем. С этой выставкой, а главное — из-за скорого моего тут закрытия, уже все ноги оттоптала, с утра не присела ни разу. Короче, маковой росинки во рту не было.

— Именно маковой? — съязвил я.

Когда-то давно Маша попробовала разные наркотики, но почувствовала себя так скверно, что пары раз ей оказалось предостаточно, и больше уже к этой теме художница не возвращалась.

— У, змей! — и художница полушутя замахнулась на меня кулачком. — Давай, жрать сейчас будем. Я угощаю. Так что тебе о Музее Богов рассказать?

— Все, что знаешь, то и расскажи. Мне известна лишь общедоступная информация.

— Хорошо, расскажу, что знаю. И что не знаю, тоже расскажу. Пойдем вон туда, столик освободился.

Это был буфет для сотрудников галереи и организаторов выставок, но никто не возбранял им приглашать за столики своих друзей. Мы взяли по тарелке салата, что-то похожее на котлеты с поджаренной картошкой, по двойному кофе, а еще я прикупил стакан ананасового сока и бутылочку питьевой воды.

— Как ты, конечно же, слышал, — начала свой рассказ Маша, — умерший в прошлом году Александр Викторович Эргадов был известен широкой общественности не только как создатель Музея Богов…

Глава IX,

из которой мы кое-что узнаем о Музее Богов

Умерший в прошлом году Александр Викторович Эргадов был известен широкой общественности не только как создатель Музея Богов, но и как глава крупного холдинга. Сначала популярность пришла к нему благодаря собственной деловой империи. Он являлся руководителем и фактическим владельцем разветвленной корпорации, куда входили: он сам, в качестве хозяина; головная компания — ОАО Эстакмис, а также более ста других второстепенных фирм и фирмочек разной степени крупности, значимости и активности. Бизнесом Александр Викторович занимался земным и сугубо материальным. Областью интересов его холдинга было строительство и все с этим связанное. Александр Эргадов возводил многоэтажные жилые дома, офисные центры, дачные поселки и торговые павильоны. В свое время он закончил Московский цементо-технический институт по специальности — инженер-бетонщик. Начинал, как и многие, с малого. После окончания института распределился на завод железобетонных изделий, где развернул активную общественную работу. Скоро вступил в коммунистическую партию, возглавил комсомольскую организацию предприятия, защитил кандидатскую диссертацию по «оригинальной» теме: «Применение армированного бетона в городском строительстве», что позволило занять должность начальника цеха, а потом и заместителя директора. Далее Эргадов быстренько «подсидел» своего начальника и сам занял руководящий пост. А тут и Перестройка подоспела. После ее окончания и всеобщего бардака, инициированного Горбачевым, Александр Викторович провернул ряд хитрых операций с приватизацией завода. Через подставные фирмы-однодневки сменял основную часть акций работников якобы разорившегося предприятия на липовые бумаги дутой нефтяной компании «Гермес-Petroleum». Таким образом, Эргадов стал хозяином производства с контрольным пакетом акций в пятьдесят один процент. Вместо банального и неблагозвучного «ЗЖБИ-65» новый руководитель внедрил более эффектное название — «Эстакмис». Само слово было вымышленное, лишенное всякого значения, внутреннего смысла и содержания. Некое рекламное агентство получило от Эргадова заказ — придумать что-нибудь этакое элитное, ни на что не похожее, нечто бессмысленно-приятное и ласкающее слух. Опять же, первая буква в названии компании совпадала с первой буквой фамилии Александра Викторовича, что, по словам ушлых криейтеров, должно было способствовать успеху фирмы. Впоследствии открытое акционерное общество Эстакмис сделалось материнской компанией, обросло множеством мелких фирм, закрытых и открытых акционерных обществ и прочих юридических лиц, дав название всему холдингу. В результате к концу двухтысячных Эргадов считался вполне себе олигархом, кем-то из тех, кто близок к управлению экономикой региона.

Кроме всего изложенного, Александр Викторович слыл страстным и азартным собирателем-коллекционером. «Начало коллекции, — любил вспоминать Эргадов, — положила бронзовая статуэтка богини Тары, что мне привезли из Индии в подарок на день рождения». Сейчас уже невозможно установить, правда это или очередная легенда. Но, как бы то ни было, сначала Александр Викторович занялся коллекционированием исключительно для оригинальности и саморекламы, это уж потом он втянулся, и сам того не заметил, как увлекся серьезно и обстоятельно. Первоначально свое увлечение он не очень-то и афишировал, и только партнеры по бизнесу да близкие люди могли знать, что именно собирает Эргадов. Но факт, что известный предприниматель коллекционировал богов разных религий, недолго оставался секретом. Довольно скоро об этом прослышали все заинтересованные лица. Не только деловые партнеры, но и государственные чиновники, торговцы антиквариатом, криминальные авторитеты, журналисты, расхитители археологических памятников, народные депутаты, директора музеев, грабители храмов, полицейские, музейные воры, а также другие уважаемые люди.

В собрании Эргадова, в частности, оказалось оригинальное творение знаменитого древнегреческого скульптора Фидия — «Афина Паллада»: бронзовое изваяние, изображающее богиню, опирающуюся на копье. Во всех учебниках античной истории имеется соответствующее изображение. Скульптура некогда украшала храм Афины в одном из греческих полисов Малой Азии. Потом, после знаменитых законов императора Константина, когда ряд известных языческих храмов был по его велению разрушен или переделан в христианские, Афина была зарыта в землю — спрятана поклонниками от христианских фанатиков. Уже в тридцатые годы XX века экспедиция английских археологов обнаружила скульптуру, которая была торжественно доставлена в Британский музей. После обретения Сирией независимости, вслед за серией международных судебных исков под давлением ЮНЕСКО и после шумной компании в прессе, творение Фидия вернули на родину и разместили в Сирийском национальном историческом музее, где и экспонировали долгие годы. Потом, после устроенной американцами «Арабской Весны», при захвате музея исламскими фундаменталистами, уникальная скульптура была украдена. Статуя прошла через цепочку посредников и вполне по закону была продана на аукционе в Базеле. Так совершенно легально Афина Паллада очутилась во владении Эргадова. В его коллекцию попало еще несколько оригинальных античных изваяний менее известных авторов, большая серия древних изображений индийских божеств и ряд уникальных древнеегипетских и месопотамских скульптур. Таких экземпляров с долгой и замысловатой историей в собрании Александра Викторовича оказалось настолько много, что вызывало неизменные разговоры и споры в кругах журналистской и научной общественности. Коллекцией Эргадова заинтересовался Интерпол. Отдельной темой для сплетен стали непроверенные сведения, будто бы Александр Викторович не брезговал нелегальными экспонатами, напрямую украденными из государственных музеев Египта, Ирака, Сирии, Ливии и… России. Если с Египтом напрямую договориться не удавалось, то Иракский музей, начисто разграбленный американскими военнослужащими во время операции «Шок и трепет», вообще не доставлял каких-либо хлопот. Одним из таких шедевров стала скульптура Нинхурсаг — шумерской богини земли, супруги бога Энки, похищенная из иракского музея вслед за приходом американских войск. После же возникновения и бурного развития непризнанного и запрещенного в России исламского государства исторические реликвии хлынули на рынок широкой рекой, поскольку сделались одним из источников дохода халифата. Что касается Сирии и Ливии, то тут какие-либо вопросы просто излишни.

Новые экспонаты Эргадову часто дарили. Для Александра Викторовича уже не существовало большего наслаждения, чем получить в качестве презента изображение того или иного божества. Желательно — скульптурное, но принимались и живописные. Особенно ценилось, если в коллекции такого бога еще не имелось. Впрочем, портреты небесных покровителей тех или иных групп населения, народов и племен занимали места на полках и витринах собрания Эргадова далеко не случайно. Обязательным условием было требование, чтобы объект был предметом поклонения, и неважно, когда это поклонение происходило: в древности или современности. Копии не признавались. Только оригиналы. Серийные поделки также не рассматривались. И еще одно правило не терпело исключений: подробная научная справка. Кто, где, когда молился данному богу, как его звали, какие обряды совершались в его честь. А то бывали случаи — подарят так в предвкушении успешной сделки какую-нибудь африканскую статуэтку из черного дерева и уверяют, что это есть Курхат — бог урожая племени Хумиба. А то, что этого племени и не существовало вовсе, да и божества такого никто не знает, выяснялось после и не сразу, когда договор заключен, и деньги давно уплачены. Поэтому Александр Викторович оказался вынужден держать на зарплате бригаду остепененных этнографов, искусствоведов и религиоведов, дабы избегать в дальнейшем подобных конфузов. Однако после расторжения по формальным причинам некоторых сделок, когда нечестные дарители заполучили серьезнейшие проблемы на свои задницы, попытки фальсификаций прекратились. Обманов Александр Викторович никому не прощал. Слухи ходили жуткие, и рассказывали страшное. Уверяли, будто лживых дарителей обнаруживали потом залитыми в бетонные блоки, находили заделанными в фундаменты зданий, закатанными в асфальт или не находили вовсе.

В результате столь перфекционистского подхода коллекция Александра Викторовича сделалась поистине энциклопедической, и скандальное собрание приобрело немалую культурную, историческую и даже научную ценность. Нигде пока не было ничего подобного, и никто еще целенаправленно не собирал изображения богов древности и современности с тщательностью, граничащей с фанатизмом. Музей становился авторитетным учреждением. Частным, естественно. Но, поскольку такой предмет, как музееведение (оно же — музеология) — науку, изучающую теорию и практику музейного дела, историю музеев, а также общественные их функции, Александр Викторович в институте не проходил, да и потом постигать не счел нужным, организовал он свое собрание так, как было удобно ему. Вообще-то в действующем отечественном законодательстве понятие частного музея отсутствует как данность. Несмотря на то, что с девяностых годов такие организации прекрасно действуют во всех регионах страны. В других государствах, в том числе и в России до прихода к власти большевиков, это всегда была старейшая и наиболее популярная форма подобных учреждений. Казалось вполне естественным, чтобы какие-нибудь меценаты-любители типа Третьякова или Морозова выставляли личные коллекции для всеобщего обозрения, а потом завещали городу. Это уже после, у советских властей, возникли совсем иные законы и мнения на этот счет.

Эргадов так втянулся и вжился в собственное хобби, что из престижного увлечения, положенного по статусу, это занятие переросло в пагубную страсть, граничащую с манией. Увлечение стало мешать бизнесу. Александр Викторович проигнорировал ряд перспективных сделок и упустил несколько выгодных контрактов, зато заключил множество убыточных договоров. На низовых ступенях холдинга стали процветать неподконтрольные руководству воровство, жульничество и коррупция, откровенное крысятничество. Но Эргадов, казалось, ничего такого не замечал, а тревожные сигналы пропускал мимо ушей. Никаких рекомендаций в бизнесе руководитель Эстакмиса не выносил, а если кто, рискуя потерять место, приводил аргументированные доводы, то смельчак быстро вылетал из холдинга. Александр Викторович не терпел возражений.

К концу двухтысячных годов напряженный график, неумеренное потребление алкоголя, хронические стрессы и постоянные перемещения по миру подорвали железное здоровье бизнесмена. Гибель Александра Викторовича стала неожиданностью для всех, — никто даже не подозревал, что крепкий, сильный и здоровый с виду пятидесятипятилетний мужчина — вот так сразу, без предупреждения покинет общество живых. Все случилось в заповеднике, где Эргадов при содействии местного губернатора решил поохотился с вертолета на краснокнижных горных баранов. К прибытию медиков было уже поздно, и только вскрытие обнаружило крупноочаговый инфаркт передней стенки миокарда.

Дела же холдинга оказались в расстроенном состоянии. При открытии завещания обнаружилось, что услуги дорогих посредников, «отмывание» раритетов с сомнительной историей, крупные взятки госчиновникам и покупки дорогущих экспонатов для личного музея — практически обанкротили Эргадова. На момент гибели Александр Викторович оказался попросту разорен. Музей съел почти все огромное состояние олигарха. Наследники и кредиторы хотели продать коллекцию, но завещание не позволяло такое осуществить. Юристы Эргадова не зря получали свои деньги. В результате смерти босса холдинг разрушился, оставшиеся активы пошли на уплату срочных долгов, а немногие уцелевшие предприятия захотели жить собственной жизнью. Кто-то вошел в другие корпорации, кто-то объединился, многие поменяли названия, и марка «Эстакмис» осталась не у дел.

Как скоро выяснилось, часть собрания в коллекцию включена не была, а являлась как бы складом не подходящих по теме вещей, некогда подаренных Эргадову по недоразумению. Это были копии картин и скульптур, различные религиозные принадлежности и аксессуары, всевозможные культовые предметы многообразных верований, часто давно отмерших. Там присутствовали посмертные маски, черепа людей и животных, мумифицированные останки, даже окаменелости — предметы вожделения палеонтологов-любителей. Александр Викторович получал такие вещи в подарок по ошибке или по случаю приобретал сознательно для других коллекционеров. На обмен. Согласно завещанию, все эти объекты должны были пойти с аукциона, а вырученные от продажи средства поступить на счет музея. Только так и никак иначе.

Администрация города и думать не думала, что собрание Эргадова в одночасье может сделаться популярным общественным музеем. Формально наследство получил муниципалитет, но документация оказалась составлена столь хитро и так тщательно продумана, что Город предстал перед необходимостью открыть собрание для всеобщего просмотра. Несмотря на отсутствие первичных затрат со стороны городской казны, чиновники нервничали. Они боялись. А вдруг чего-нибудь случится? А как бы кто из посетителей не оказался сильно верующим? Не оскорбился бы в своих религиозных чувствах, не написал бы заявление в федеральные органы, не подал бы в суд и не вызвал бы неудобные вопросы? Ведь сам Александр Викторович, пока был жив, свою коллекцию именовал просто и изящно — «Музей Богов». Так же он планировал назвать и будущий городской музей, но муниципальные власти, усмотрев возможные проблемы с разными конфессиями, и дабы избежать вероятных конфликтов, называли просто — «Собрание Эргадова», в разговорах — «Музей Эргадова». В официальных бумагах музею присвоили оказавшееся бесхозным имя «Эстакмис». Домен бывшей компании — www.estacmis.org сделался электронным адресом музейного сайта.

Вообще-то музеев в Москве порядочно. Могло быть и гораздо больше, но сейчас существует некое негласное распоряжение, призванное искусственно сдерживать численность подобных учреждений. Это как с вырубанием кустов во дворах: официально с ними никто не борется, но кусты в городе стремительно исчезают, по непроверенным данным, согласно тайному распоряжению городских властей. Даже воробьи в некоторых районах исчезли, — им просто негде стало гнездиться. Но это я так, не по делу.

Что касается самого музея, то при открытии экспозиции для публики никакой рекламы и официальных мероприятий не планировалось и не проводилось. Музей заработал тихо и незаметно, с двумя рабочими днями в неделю и платой за вход в тысячу рублей. Экспозиция занимала галерею, сделанную Эргадовым из здания разорившегося технохимзавода, это строение Александр Викторович некогда спас от сноса: выкупил и отремонтировал на личные средства. Дабы оплачивать коммунальные и охранные расходы, на первом этаже, в помещении бывшей заводской администрации, открыли кафе-бар и круглосуточный клуб.

Естественно, все это стало достоянием общественности, и те, кто находился в курсе, продолжали неофициально называть свежеиспеченную галерею не иначе как «Музей Богов» или по табличке у входа — «Эстакмис». Музей стал числиться муниципальной собственностью и сделался удивительно популярным местом. Люди требовали расширить проход к экспозиции, и городские чиновники вынужденно постановили увеличить число рабочих дней.

Неприятности у музея начались неожиданно и сразу приняли драматический, если не сказать трагический характер, поэтому пошли упорные слухи о временном, а может, и постоянном закрытии. Вот так на текущий момент обстоят дела, — заключила свой рассказ Маша. — На этом, пожалуй, все мои познания о музее Эргадова и ограничиваются.

— Да… какая интересная история, — только и смог вымолвить я. Ну, действительно, что еще можно было ответить? И так все ясно — вопросы одни.

— А зачем тебе? Ты что-то конкретное узнать хотел?

Ответить не успел, у Марии завибрировал мобильник. Будто специально. Художница с ненавистью взглянула на свой гаджет, извинилась, встала из-за стола и отошла в сторону. С кем-то она говорила минуты три, причем явно нервничала при этом.

— Знаешь, сейчас мы быстро тут все доедим, — сказала она, вернувшись за столик, — и я побегу. Здесь спокойно поговорить не дадут, а до шести часов я буду очень занята. Давай вечером, а? Хорошо? Ну и отлично. Знаешь, где я остановилась? В гостинице «Сады Бездонья», слышал про такую? Нет? Ну, откуда тебе… Там очень прикольно. Между Ордынкой и Полянкой. Ладно, найдешь потом. В конце дня мне позвони, там поточнее договоримся. Хорошо? Ну, до вечера!

* * *

Впечатленный рассказом Маши, я немедленно направился в Музей Богов, благо день был открытый для посещений. Быстро доехал до Нижнего Золотильного переулка, купил билет, оплатил экскурсию и пристроился к уже собравшейся группе. Экскурсовод говорил голосом, чем-то похожим на тот, каким дети вечерами рассказывают друг другу страшилки в летнем лагере.

Я слабо разбираюсь в тонкостях скульптурного мастерства, а в Музее Богов особое внимание привлекали именно скульптуры. Плохо понимаю в канонах, в материалах и стилях. В религиоведении тоже не силен. Поэтому за критерий необычности принял свое собственное мнение на этот счет. Попробую вспомнить все, что сохранилось из объяснений экскурсовода, благо успел включить диктофон на телефоне и положил его в нагрудный карман. Это, несмотря на официальный запрет. В музее категорически возбранялось не только записывать речи экскурсовода, но и фотографировать что-либо. А жаль. Экспонаты там шикарнейшие, из самых разных стран. Очень красиво… многие фигуры величиной с человека. Впрочем, я все же не смог удержаться и тайно снял на телефон несколько скульптур.

По мере прохождения экскурсии мы неспешно передвигались от одного бога к другому. И вот остановились около величественной фигуры, изображающей человека в древнеегипетском одеянии и со звериной головой. Голова была странная — не то от осла, не то от муравьеда, не то какого-то другого животного.

— Перед вами, — говорил экскурсовод в своей вкрадчивой манере, — древнеегипетское изображение бога Сета из города Эдфу, что на западном берегу Нила в ста километрах южнее Луксора. В древнеегипетской мифологии это бог ярости, песчаных бурь, разрушения, хаоса, войны и смерти. Особенно почитался как властелин смелости и воинской доблести. Основное занятие Сета состояло в том, чтобы защищать от врагов Солнечную ладью и обеспечивать прохождение Солнца.

Судя по всему, именно эту скульптуру мне надлежало как-то уничтожить. Интересно, каким таким образом? Тут и охрана как в алмазном фонде, и сигнализация неслабая.

— Сет, — продолжал экскурсовод, — позавидовав Осирису, убил его, тело сбросил в Нил и незаконно захватил трон. Услышав о смерти мужа от руки бога зла Сета, жена Озириса Исида пришла в смятение. Она обрезала волосы, надела траурные одежды и начала поиски тела мужа. Игравшие на берегу дети рассказали Исиде, что видели плывущий по течению Нила ящик с телом Осириса. Вода вынесла его под дерево, росшее у воды близ Библа, которое начало стремительно расти, и вскоре гроб полностью скрылся в его стволе. Узнав об этом, царь Библа приказал срубить дерево и привезти во дворец, где его использовали как опору для крыши в виде колонны. Богиня Исида, догадавшись обо всем, устремилась в Библ. Оделась бедной женщиной и села у колодца в центре города. Когда служанки царицы пришли к колодцу, Исида заплела им волосы и окутала таким благоуханием, что вскоре царица послала за ней и взяла воспитательницей своего сына. Каждую ночь Исида натирала царское дитя животворным бальзамом и помещала в огонь бессмертия. Сама же, обернувшись ласточкой, летала вокруг колонны с телом мужа. Увидев сына в языках пламени, царица издала такой пронзительный крик, что ребенок утратил бессмертие, а Исида раскрыла себя и попросила отдать ей колонну. Получив тело супруга, Исида возродила Осириса, используя свою целительную силу. Она родила от него бога Гора. Согласно легенде, Осирис стал владыкой загробного мира, в то время как сын Изиды Гор вырос и возмужал, но долгие время скрывался, чтобы поймать удобный момент и отомстить Сету за убийство отца и страдания матери. Многие годы бились Гор и Сет. Во время одного из сражений Сет вырвал у Гора его глаз, ставший затем волшебным амулетом под названием Уаджет. С концом Древнего царства культ Сета постепенно демонизировался. Начиная с третьего переходного периода, особенно в эпоху Птолемеев, когда культ Гора был поднят особо высоко, Сет превращается в символ абсолютного зла и объявляется ненавистным источником мировых бед. Из великого защитника Солнца Сет сделался злым могущественным божеством, при этом не утратившим своих первоначальных функций. После такой трансформации Сет отнюдь не воспринимался египтянами как нечто злое и враждебное. Несмотря на многочисленные преступления, в том числе убийство Осириса, Сет оставался повелителем южных областей Египта, властелином подчиненной ему силы — плохой погоды и песчаных бурь. Изображения Сета, — заключил свое объяснение экскурсовод, — достаточно зооморфны, и не существует единого мнения, какое же животное было отображением Сета. Обычно его воплощением называют африканского трубкозуба. Так, теперь пройдемте к следующему экспонату. Перед вами Изида, мать Гора и вечная противница темного бога Сета. В египетской мифологии символ женственности и супружеской верности, богиня мореплавания, дочь Геба и Нут, супруга Осириса. Исида помогала Осирису обустраивать Египет. Она обучила женщин жать, прясть и ткать, лечить болезни и учредила институт брака…

Скульптура Изиды мне не особо понравилась. Была в ней какая-то нарочитая условность и схематичность. Выглядела богиня как изящная темнокожая женщина в золотых одеждах со сложным головным убором и символом власти в руке.

В зале индийских богов бушевало море красок и обилие впечатлений. Наша небольшая группа подошла к изображению толстого босоногого мужчины с головой слона.

— Вы видите фигуру Ганеши, — вдохновенно повествовал экскурсовод, — индуистского бога мудрости и благополучия. Обычно его изображают в мужском человеческом теле с четырьмя руками и головой слона. Один из наиболее известных и почитаемых во всём мире богов индуистского пантеона. По преданию, бог Шива в приступе ярости отрубил голову своему сыну. Тут же поняв, что, мягко говоря, погорячился, приказал слугам принести голову первого попавшегося существа. Не пожалев маленького слоненка, слуги выполнили указание. Пользуясь своими божественными сверхспособностями, Шива прирастил голову слоненка своему сыну. А большие уши пригодились для того, чтобы он не мог пропустить ни одной людской просьбы. В руках Ганеша держит трезубец и лотос. Иногда его изображают с чашей рисовых шариков и даже с шестью и восемью руками. Вокруг его пояса кобра, рядом же сидящая крыса: верные его спутницы.

Надо сказать, что именно индуистский пантеон в музее был представлен особенно обильно. Так одного только Ганеши было несколько вариантов, которые удивили даже меня. Например, Ганеша с посохом стоит на черепахе. Или Ганеша в воинственной ипостаси, наступающий на трёхголового варана или дракона. Танцующий Ганеша. Спящий Ганеша. Были и тантрические изображения Ганеши, и женские скульптуры с головой слона, и много еще чего необычного, интересного и непонятного.

Мы остановились перед богато украшенной, крупной, в человеческий рост, бронзовой женской скульптурой. Фигура восседала на цветке лотоса, слегка склонив голову к правому плечу.

— Здесь мы видим, — по-прежнему заговорщицким голосом продолжил наш вкрадчивый гид, — изображение чрезвычайно интересной богини индо-буддийского пантеона, необыкновенно древнее индоевропейское женское божество, богиню Тару. Перед нами так называемая «Зеленая Тара» — женская ипостась Будды, или, как ее именуют в буддийской традиции — женщина-бодхисаттва. Земная женщина, достигшая совершенства, но добровольно отказавшаяся от ухода в нирвану из сострадания к людям и ради блага всех живых существ. В этой легенде говорится, что в некие давние времена Тара была принцессой, известной далеко за пределами царства своим благочестием. Она совершала бесчисленные подношения, одаривала монахов своей милостью. В знак благодарности, те обещали ей, что будут молиться, чтобы в следующей жизни она могла переродится в мужчину, чтобы сама получила возможность проповедовать Буддизм. На что принцесса ответила, что с точки зрения высшей истины, нет ни женщин, ни мужчин, а потому она желает вновь переродиться женщиной, чтобы у нее была возможность доказать равенство между полами на пути высшего просветления. Божества подобные или даже идентичные Таре известны в мифологии и религиях почти всех индо-европейских народов, поэтому никто точно не может определить место и время появления этого древнего образа, хотя некоторые исследователи полагают, что он возник все-таки на Индостане. Впервые имя богини встречается в одноименном разделе Вед в великой мантре прославления Шивы. Ее почитают как индуисты, так и буддисты. В связи с заимствованием буддизма, богиня попадает на Тибет, а затем и в монгольский мир. В Непале также включена в пантеон. Появилась и в дальневосточных пантеонах, став в Китае богиней красноречия и знаний, а в Японии обратилась в покровительницу богатства. Практически везде в Евроазиатском регионе является защитницей наук и искусств, при этом отвечает также за счастье, удачу и благополучие. Обычно Тару призывают, когда возникает острая ситуация и необходимость узнать, какой избрать путь. Именно поэтому к ней обращаются как к спасительнице. Являясь формой богини Кали, и будучи в этом состоянии гневным божеством, Тара также несет в себе и воинственный аспект. На множестве изображений Тара сидит на лотосовом троне. Ее правая нога опущена на плод-коробочку лотоса, правая рука расположена у колена и образует жест даяния блага, левая нога согнута и находится в состоянии покоя, безымянный палец левой руки соединён с большим…

«Вот бы найти где-нибудь и почитать про все про это, — думал я, внимая экскурсоводу. — Интересно же, а литературы такой у нас, по-моему, нет. Не с индийского же переводить. Вообще-то, на инглише должно быть много подобных текстов, надо будет в инете как следует поискать».

— Ну и, конечно же, упоминавшаяся мною ранее богиня Кали, — будто обрадовавшись, объявил экскурсовод, когда мы подошли и скульптуре голой чернокожей женщины с высунутым языком и отрубленной головой в одной из четырех рук. — Это темное и яростное воплощение индуистской богини Парвати. Кали разрушает невежество, поддерживает мировой порядок, благословляет и освобождает тех, кто стремится к знаниям. В Ведах её имя связано с Агни, богом огня. Изображается в виде стройной четырехрукой женщины с синевато-черной кожей. Обычно она обнажена или одета в шкуру леопарда. В верхней левой руке держит окровавленный меч, разрушающий сомнения и двойственность, в нижней левой — голову демона, символизирующую отсечение эго. Верхней правой рукой она делает защитный жест, прогоняющий страх, в то время как нижней правой рукой благословляет к исполнению всех желаний. Четыре руки символизируют четыре стороны света и четыре основные чакры. Три глаза богини управляют тремя силами: творением, сохранением и разрушением. Они также соответствуют трем временам: прошлому, настоящему и будущему, и являются символами солнца, луны и молнии. На ней пояс из отрубленных человеческих рук, которые означают неумолимое действие кармы. Черно-синий цвет ее кожи — цвет бесконечного космоса, вечного времени, а также смерти. Эта символика обращает внимание на превосходство Кали над царством смертных. Гирлянда черепов, которой украшена богиня, означает череду человеческих воплощений. Черепов ровно пятьдесят — по числу букв санскритского алфавита. Эта гирлянда символизирует мудрость и силу. Взъерошенные волосы богини Кали образуют таинственный занавес, который окутывает всю жизнь. Она — многоликая богиня, которая руководит жизнью с момента зачатия и до самой смерти. Она ужасная разрушительница времени, символизирует космическую силу вечности, борется с невежеством, покровительствует наукам и знанию.

«Черт возьми, — думал я, слушая нашего экскурсовода, — если отвлечься от некоторых несущественных деталей и мелких подробностей, то как же она похожа на мою нанимательницу… в реальности, правда, намного симпатичнее смотрится… да и отрубленных голов с собой не таскает… зато скульптура страшновато выглядит и сильно проигрывает знакомому мне оригиналу».

Экскурсовод тем временем рассказывал, что в индуистском пантеоне тысячи богов, даже неизвестно точное их количество. Различные традиции называют разные числа. Тем не менее, многие из этих божеств нашли свое место в музее Эргадова. В различных версиях индуизма божества рассматриваются либо как проявления безличного верховного Брахмана, либо как аватары верховного божества Ишвары или Бхагавана, либо как могущественные существа, называемые дэвами. Многие индуисты считают многочисленных божеств различными проявлениями единой изначальной реальности, многочисленными образами единого Бога. Экскурсовод честно пытался растолковать нам основы индуизма, но я, если откровенно, ничего не понял из его объяснений. Чтобы во всем этом разобраться, надо знать и хорошо понимать индуистскую философию, что явно выходило за рамки моих возможностей. Говоря по правде, от всего этого голова шла кругом.

Потом, когда мы перешли в зал европейских богов, стало немного легче, а главное — сильно понятнее.

Меня заинтересовала богиня Геката — древнегреческий вариант Кали. В музее изваяние Гекаты выглядело как три соединённые спинами женские фигуры, чем-то похожие на утроенную статую Свободы в Нью-Йорке.

— Такой вариант изображения богини, — пояснял экскурсовод, — связан с тем, что отвечает она за три фазы времени: минувшее, настоящее и будущее. Подлинное древнегреческое изваяние было приобретено Эргадовым за какие-то сумасшедшие деньги, подозреваю, что не вполне законно. Геката прославлялась как подземная владычица: не то жена, не то сестра бога смерти. Предания сохранили не самый добродушный образ этой богини, сделав Гекату покровительницей ночи, лунного света, ядовитых растений, темного колдовства. Она повелительница ведьм, одна из властительниц преисподней, владычица неупокоенных духов и разных прочих инфернальных существ. Покровительница черной магии и тайных наук. Иногда Геката скитается по дорогам и перекресткам, именно на них появляется она перед лицом призывающего ее. Богиня является в окружении своры красноглазых адских псов и отряда беспокойных духов. Ее приближение сопровождается жутким воем, холодящим душу. Рядом с ней летают совы, а ее тело обвито змеями. На голове пламенеют огненные языки или лучеобразные рога. Иногда Геката управляет колесницей, запряженной драконами. Богиня всегда оказывает помощь тем, кто искренне обратился к ней от всего сердца.

Запомнилась славянская богиня судьбы Маара, имевшая много общего с Гекатой. Ее изображение откопали где-то в Полесье и привезли Эргадову на последний день рождения. Менее чем через год Александр Викторович скончался. Сам идол не блистал ни красотой, ни изяществом форм, зато запомнилось сказанное экскурсоводом. Оказывается, славяне, регулярно сталкивающиеся то с расцветом природы, то с ее гибелью, не могли не поклоняться богине, ответственной за столь судьбоносные природные процессы.

— Макошь, Мокошь, Мокощ, Мокуша, Макажь, Мара, Морена, Морана, — продолжал экскурсовод, — все это варианты имени Маары. Она покровительница не только судьбы, но и смерти, холода, зимы, ночи. Утром выходит в мир, стараясь погубить солнце, но, испуганная его яркостью, ежедневно отступает. В качестве основного символа богини называют серп: как лезвие срезает стебли во время жатвы, так и богиня судьбы жнет жизни людей. Другие символы Маары — Черная Луна и гирлянда черепов. Морена рождена от союза Сварога и Лады. Она — не то жена, не то сестра Кощея. По легенде, Маара, будучи воплощением смерти, подсказала своему мужу (в некоторых вариантах мифа — брату), как избегать кончины, и научила бессмертию. К людям же богиня менее милосердна. Но хотя Морена и забирает человеческие души, тем самым богиня дает им возможность воплотиться повторно. Маара — сила, контролирующая время: умирание и новое рождение.

Понятно теперь, почему Александр Викторович Эргадов разорился практически полностью: это сколько ж денег надо было потратить на такое обилие красоты. Вообще, музей оставил грандиозные впечатления. Во-первых, было безумно интересно, а во-вторых, от избытка эмоций, информации и медленного передвижения по залам устал нереально. Причем не только я, — несколько человек покинули экскурсионную группу и ушли прочь задолго до окончания. Различных экспонатов в музее были тысячи, и чтобы их внимательно осмотреть, потребовался бы не один день, а много. Такого позволить я себе не мог, да не особо и хотел.

Забавно, но когда я вышел, наконец, с совершенно квадратной головой на улицу, вся физическая усталость быстро исчезла, а скоро и умственное утомление отошло куда-то на задний план. Остались лишь положительные впечатления. Однако уже вечером, когда пришло время появиться в гостиничном номере, обнаружилось то, с чего собственно и пришлось начинать рассказ.

Глава X,

где главный герой посещает «Сайлент-Клуб 24 часа»

Уже потом, после, как только с меня сняли показания и вроде бы отпустили, наступила почти что ночь. Хотелось подумать и осмыслить происходящее. Перед глазами так и стоял гостиничный номер, залитый кровью, извиняюсь за очередной штамп. Я побродил по улицам, сел в случайный полупустой трамвай и долго ехал, пока из динамиков не послышалось упоминание какого-то метро. Вышел, спустился под землю. Поезд довез меня до конечной станции, и женский голос предложил освободить вагон. По-моему, то был уже последний поезд. Я поднялся на поверхность и долго шел по тротуару незнакомой ночной улицы, старясь не размышлять о времени и не думать вообще.

Дикая сцена в отеле заслонила собой впечатления от посещения Музея Богов.

Мысли остановить трудно, я, по крайней мере, такого не умею. Именно мыслями мы определяем субъективное течение времени, а время мчится сквозь нас столь стремительно, что часто не хватает момента красоты, чтобы сделать жизнь счастливой и замечательной. А если попробовать? Вдруг получится? Потратить всего пару минут. Выйти из обыденности, отключить поток сознания. Сделать полный вдох, потянуться, выпить глоток воды, если под рукой есть вода. Прогуляться под отрытым небом на свежем воздухе. Взглянуть на краски ночи. Поднять лицо вверх и всмотреться в бесконечную звездность небес. Понаблюдать звезды и Млечный Путь. Или Луну в полнолуние. Улыбнуться, оглянуться вокруг и поблагодарить судьбу за все, что окружает. Всего за пару минут сделать жизнь чуть-чуть счастливее. Это можно, точно говорю. Я уже пробовал. Ночь — вообще самое приятное время суток. Идешь себе спокойно, никто тебя не тревожит, слушаешь тишину вечности, вдыхаешь аромат звезд. Прекрасно. В Москве, правда, ночью бывает напряженка. И с тишиной, и с вечностью, и с ароматом звезд, да и тревожат иногда разные посторонние люди. Поэтому, кстати, всегда перед сном выключаю телефоны. Мобильный и городской.

Ночная окраина нашего мегаполиса показалась бы невероятным зрелищем даже в кино, а уж в реале и вовсе было трудно смириться с наличием такой сюрреалистической красоты. Обычные панельные дома мерцали в темноте призрачным мертвенным светом, и в эту безлунную ночь пейзаж выглядел особенно эффектно. Ни деревьев, ни тем более каких-нибудь кустов тут не было и в помине, лишь геометрические очертания высоких домов да причудливые письмена сияющих реклам, исчертивших нижние, примыкающие к земле этажи прямыми линиями и затейливыми контурами букв. Редкие светящиеся окна только усиливали впечатление. Вдалеке бархатной стеной висела густая чернота неба. Разумом я хорошо понимал, что это так называемая пустота космоса, но мое зрение обманывало меня, словно бы вознамерилось жить своей собственной, отдельной от сознания жизнью. Ему, зрению, невольно показалось, что я с ним зашел туда, где прекращается этот мир, и больше не начинается уже ничего. Уличные фонари давали достаточно света, и от этого небо выглядело особенно черным. Воистину дневной и ночной город — совсем разные города. А, может быть, и разные миры.

Москва — вообще своеобразный город. Город полуночников и бодрящих энергетиков; город депрессий и антидепрессантов; город вечной радости и постоянной скорби. Город любви и страха. Это город до отказа наводненный приезжими, что всей душой ненавидят других приезжих; город, где любого человека окружают миллионы людей, но каждый одинок в своем обществе. Город непреходящей суеты и часов, потерянных в автомобильных пробках. Город, где мы так свободны, и от которого столь безысходно зависимы…

Но что же с Машей случилось, там, в гостинице?

Все краски ночи поблекли, а мир стал маленьким и отвратительным местом.

Я нашел табличку с названием улицы и номером дома, достал мобильник и вызвал такси. Машина приехала минут через пять, видимо, оказалась недалеко.

Таксист попался удачный: не болтливый да и музыку не заводящий. Редкость по нынешним временам. Меня это вполне устраивало, и пока ехали, мы почти молчали — не набралось и пары фраз, коими перебросились. Где-то уже ближе к центру внимание привлекла светящаяся красным вывеска: «Сайлент-Клуб 24 часа». Судя по всему, здесь располагалось круглосуточное развлекательное заведение. А, ну да, конечно. Золотильный переулок. Наконец-то, я понял, где нахожусь. Попросил водителя остановиться, расплатился и вышел.

Специалисты уверяют, что каждому человеку не менее двух часов ежедневно надо находиться в покое и принадлежать одному себе. Это столь же важно для психического равновесия, как и общение. Плавный поток мыслей, внутреннее уединение и эмоциональная пустота — все это обычно совершается бессознательно, но необходимо всегда. По пути на работу и домой, отключаясь от мира в транспорте, бесцельно разглядывая витрины, бродя по магазинам, не собираясь ничего покупать… Уединение нужно для спокойствия психики. Что ж, это как раз сейчас и требуется.

Таксист провозил меня мимо «Музея Богов», а клуб — то самое кафе, что открыли на первом этаже Эстакмиса. Я тут уже второй раз за прошлые двадцать четыре часа. Цены за вход в клуб кусались, на что тогда было совершенно наплевать. Я заплатил и прошел внутрь. Огляделся. Кругом тихо и спокойно. Никакой музыки и никакого шума. Всем посетителям выдавали дистанционные наушники и пульты. Около каждого столика — экран, управляемый соответствующим пультом. Хочешь — выбери канал внутренней аудио-трансляции, хочешь — слушай звуковое сопровождение того или иного телеканала. Хочешь — минусовку, саундтрек или любой фильм из меню. Что хочешь, то смотри, что пожелаешь, то и слушай. А не хочешь — не слушай ничего, сиди и наслаждайся тишиной в гордом одиночестве.

Не особо долго думая, заказал салат под майонезом, большой стакан ананасового сока и пару чикенбургеров. Звонкое, четкое название и не менее яркое содержимое: мягкое куриное мясо с румяной корочкой, а чаще всего — панированная обжаренная куриная котлета на карамелизованной булочке, заправленной свежим салатом и специальным соусом. На каждый день не очень-то полезно, но изредка можно себе позволить. Пара сэндвичей составляет почти половину дневной нормы не худеющего человека. А если еще и салат с креветками, да соком запить… или пивом… Возможно, диетологи меня раскритикуют, но тогда мне было все равно.

На плоском и тонком экране у столика выбрал какой-то случайный напряженный американский фильм. Боевик или триллер, никогда не понимал разницы. На экране некогда мирное и процветающее египетское государство уходит в хаос: жестокий бог тьмы Сет убивает своего брата — Осириса и занимает трон. Внезапно ему бросает вызов находчивый молодой вор — простой смертный. Дабы вернуть к жизни свою возлюбленную, этому харизматичному вору надлежит заручиться поддержкой могущественного и мстительного бога Гора. Лишь выдержав испытание на прочность и принеся в жертву самое дорогое, союзникам удастся противостоять Сету и его сторонникам в мире живых и в мире мертвых… Потом начал последовательно переключать каналы. Реклама, политические новости, опять реклама, экономические новости… Толстый и небритый экономист с мрачной физиономией пытался быть оптимистом в прогнозах будущего страны… Листаю дальше… Вот какие-то вроде бы незнакомые мне красивые кадры. Оказалось, очередное кино про маньяка. Вернее, не очередное, а одно из наиболее известных. Так, дальше… дальше… листаем еще дальше… а это что у нас? «Война Богов». Как всегда — красивая голливудская сказка со множеством спецэффектов, только на сей раз не с древнеегипетским, а с древнегреческим антуражем. Одержимый жаждой власти царь Гиперион хочет уничтожить род людской и низвергнуть богов. С помощью Эпирского Лука, сделанного руками бога войны Ареса, он освобождает Титанов от тысячелетнего заточения в горах Тартара. Боги бессильны противостоять безумному царю. Единственная надежда на спасение — герой Тесей, который вступает в неравную войну с Титанами. Боги Олимпа во главе с самим Зевсом, пророчица Федра и хитрый раб Ставрос помогают герою в смертельной битве с демонами. Тесей должен победить, или боги Олимпа будут низвержены, а Эллада обречена на погибель…

Этот фильм я уже видел, причем не раз. Пересматривать еще как-то не тянуло. Настроение не то. Огляделся по сторонам. Посетителей немного, большинство сидело неподвижно, будто глядя сквозь стены. Их лица из-за подсветки экранами казались бледными, будто у мертвецов. Впрочем, я опять отвлекся, и занесло меня куда-то не туда.

Закончив с ужином, я снял наушники и вызвал сайт новостей. В новостной ленте привлекли внимание две заметки: «Преступление в мини-отеле» и «Разгромлена квартира бизнесмена».

Преступление в мини-отеле. Управление Следственного комитета по Центральному округу столицы завело уголовное дело по факту вероятного убийства в мини-отеле "Сады Бездонья", — поведали "Интерфаксу" в пресс-службе ведомства. В настоящее время выясняются все обстоятельства случившегося, устанавливаются свидетели и лица, причастные к самому преступлению. Дело возбуждено по статье "Убийство".

Так… а это что тут у нас?

Разгромлена квартира известного бизнесмена. На юго-западе столицы совершено нападение на квартиру московского предпринимателя. Как сообщили "Интерфаксу" в правоохранительных органах, в полицию обратился руководитель одного из влиятельных акционерных обществ Москвы, проживающий в пентхаусе нового дома на Ленинском проспекте. Пострадавший рассказал, что пока был в отъезде, его квартира подверглась нападению и варварскому разгрому. Похоже, ничего не похищено, но вся мебель и предметы, находящиеся в квартире, оказались разбиты, переломаны и приведены в состояние полной негодности. Ущерб еще предстоит оценить. Интересно, что ни охрана здания, ни многочисленные камеры наблюдения ничем не помогли следствию: охранные системы жилого дома оказались кем-то отключены, информация с носителей стерта, а охранники ничего подозрительного не засекли. Никем не замеченные злоумышленники проникли в пентхаус, совершили свое странное преступление, а затем так же незаметно скрылись. Вернувшийся из поездки бизнесмен сразу же обратился в полицию. Прибывшая на место опергруппа установила, что преступники спокойно вошли в квартиру, видимо, подобрали ключи к замкам входной двери и осуществили погром. Следственный комитет завел уголовное дело по статьям "Хулиганство", "Умышленное причинение вреда имуществу" и "Незаконное проникновение в жилище".

О как… что-то это мне напоминает. Так, а о чем там еще в происшествиях? Терроризм… Ну, это потом. Что еще…

Стало известно, что губернатор Петербурга дал поручение комитету по градостроительству и архитектуре найти достойное место для восьмидесятиметровой статуи Иисуса Христа. Первоначально Зураб Церетели хотел поместить изваяние в Сочи, но власти отнеслись к идее прохладно, сославшись на масштаб скульптуры и на отсутствие достойного участка. Кроме того, градоначальники убоялись деформации почв прилежащей местности. Поэтому автор решил подарить статую Петербургу. Подарок Церетели состоит из двух частей — самой 33-метровой скульптуры Христа, отлитой на петербургском заводе "Монументскульптура", и 47-метрового пьедестала, все вместе вдвое превышает высоту знаменитого Христа в Рио-де-Жанейро. Депутат Талий Миелофонов горячо поддержал идею.

Ну, это нам не надо… Может, все-таки что-то есть? Смотрим еще… ага! Вот оно!

Из музея Эстакмис похищена скульптура "Божество племени Дамара" серии "традиционные божества Африки". Об этой пропаже агентству "Интерфакс" конфиденциально сообщил один из сотрудников музея. Обстоятельства происшествия не раскрываются. Сотрудник музея отметил, что в марте будущего года копия похищенного изваяния будет выставлена в культурном центре Пьера Кардена на Елисейских полях в Париже.

Только я увлекся осмысливанием прочитанного текста, как за мой столик подсела та самая чернокожая красавица из давешнего бара. Одета она была точно так же, как и в первую нашу встречу. Золотое колье из черепов восхитительно смотрелось на эбеновой коже.

— А я тебя ждала, — прозвучал ее голос вместо приветствия. — Думала, заметишь и сам  подойдешь.

Странно, что говорила она, не размыкая губ, ее голос слышался будто сразу внутри моей головы, минуя уши. Мне захотелось что-то сказать в ответ, но не удалось. Ее черная рука тихо легла поверх моей, и потянуло ароматом знакомых духов. Ладонь казалась холодной, почти ледяной. Золотое кольцо на указательном пальце притягивало взгляд, красивые длинные ногти очаровательно блестели в полутьме клуба, и всякие подходящие слова моментально выветрились из моего сознания.

— Тебе выпала великая честь стать моим учеником, — продолжал ее голос. — Перед тобой откроются неизведанные тайны вселенной и потаенные знания. От тебя же потребуется лишь принять решение. Ради этих секретов тебе придется забыть о прежней жизни и всецело довериться мне. Разумеется, я дам время на размышление, но немного. Если ты не согласен, это будет означать отказ, но ты потом всю оставшуюся жизнь будешь горько сожалеть об упущенной возможности.

Наконец, первоначальное оцепенение прошло, и наваждение рассеялось:

— Ну и?.. — потребовала девушка уже обычным, нормально слышимым голосом. Губы ее шевелились, речь звучала вполне по-человечески. — Что-нибудь новенькое полезное узнал?

— Узнал, но я не вполне понимаю, нужно это сейчас или нет. Из музея Эстакмис украли скульптуру какого-то божества. Маша теперь пишет… писала картины в новом, неожиданном для себя стиле. Двери какие-то. Потом у нее сократили выставку, а сегодня ее, судя по всему, зверски убили в номере гостиницы. Меня чуть было не арестовала полиция. Подозревают в чем-то…

Похоже, моя информация не произвела сколько-нибудь значимого впечатления на собеседницу. Вероятно, она и так все это прекрасно знала.

— Слушай, — наконец спросил я, — а ты тут как?

— Что значит как? Это же первый этаж Эстакмиса, над нами Музей Богов. Где мне еще быть, как не тут, разве не очевидно?

— А не знаешь, отчего музей именно здесь? В Москве что, других мест мало?

— Надо же ему где-то находиться, а тут чем плохо? Эргадов выкупил старый завод и переделал его под музей. Но он знал, что делал. Здание это примечательное, да и место особенное. Необычное, даже. По легенде, завод строил сам Иофан на месте силы, где некогда располагалось святилище язычников.

— Почему — по легенде?

— Там длинная и запутанная история… рассказать?

— Конечно! — с энтузиазмом вдохновился я.

— Ну, во-первых, сам Иофан — личность легендарная в полном смысле этого слова, можно сказать, мифическая. А во-вторых, началось все еще в языческие времена и не здесь, а там, где не так давно находился бассейн «Москва»… Вообще, то возвышенное место у берега Москвы-реки издавна привлекало людское внимание, еще с доисторических времен. Там существовала стоянка людей каменного века, и кремневые орудия до сих пор нет-нет да и находят при углублении дна реки. Это древнее место силы. Еще там стоял каменный кумир Макоши, одной из моих… Ладно, об этом позже… Кстати идол оказался спрятан поклонниками и был зарыт здесь, на месте Нижнего Золотильного переулка. Макошь нашли при строительстве завода и передали в Исторический музей. Это уж потом, используя какую-то хитрую коррупционную схему и крупные взятки, Эргадов заполучил изваяние в свой собственный музей. А в начале она стояла у Москвы-реки. Там находилось старинное языческое капище, после прихода христианства прозванное «Чертолье» — то есть «чертово место». Ведь всех древних богов христианские проповедники объявили «чертями», то есть «черной», «нечистой» силой. Всего на территории теперешней столицы существует шесть мест силы. На Воробьевых горах; на территории музея-заповедника Коломенское в селе Дьяково; на холме в Царицынском парке; на Лысой горе в Битцевском лесопарке, на Чертолье и вот здесь, у Нижнего и Верхнего Золотильных переулков, где теперь церковь. Да, о том участке, где был бассейн «Москва». Еще при первых московских князьях на месте языческого капища построили православный храм Всех Святых. Сначала — деревянный, а потом уже каменный. Вообще, в те времена то была общая практика — строить церкви на местах языческих религиозных центров. В Москве устояла лишь Лысая гора — она так и не обзавелась своим храмом. После разорения Москвы крымскими татарами в 1547 году, на Чертолье был переведен женский Алексеевский, или, как его потом называли, — Стародевичий монастырь, что и простоял там почти триста лет. В ознаменовании победы над Наполеоном, когда решили, наконец, соорудить памятник-храм победе русского оружия, местом строительства Николай Первый назвал Чертолье. Думал на Воробьевых горах, но передумал. Существовавшие на тот момент постройки были выкуплены государством и снесены. Снесли также и Алексеевскую женскую обитель. Московская молва еще долго хранила предание, будто мать-игуменья монастыря прокляла само то место и предрекла, что ничто не устоит там долго. Потом, уже при большевиках-коммунистах там захотели строить Дом советов… или Дворец советов? Гигантское сооружение, грандиозный проект советского правительства, работа над которым велась в тридцатые годы прошлого века. Этот «дворец» должен был стать самым высоким зданием мира. Я не хочу знать всех деталей той авантюры, помню лишь, что основные работы по проекту осуществлял Иофан.

— А Иофан — он кто был? — перебил я. — Архитектор вроде бы, да? Или все-таки инженер-строитель? А то я не очень хорошо разбираюсь в истории архитектуры.

— Не кто, а что. ИОФАН — Институт общей физики академии наук, такие вещи знать надо. Ты, оказывается, скверно знаешь историю города, в котором родился и жил всю свою жизнь. Поскольку проект был громадным, для его реализации потребовались новые материалы, со специальными, невиданными ранее физическими свойствами. Вот и поручили головную роль и ключевые разработки целому физическому институту, в общем-то, непрофильному учреждению. Работы засекретили, как тогда было принято. Еще над темой работали разные другие проектные институты и архитектурные мастерские. Главные исполнители оказались не только засекречены, начальник строительства даже расстрелян в тридцать седьмом году. Ведь по плану этот самый Дом советов планировался как гигантское многоярусное здание с обилием колонн и всяких технических диковин внутри. Своего рода храм большевистской власти. Венчать сооружение высотой в полкилометра должна была пустая статуя Ленина с протянутой рукой чуть ли стометровой длины. В указательном пальце должен был разместиться целый кинозал! Место, что отвели для строительства дворца, просто просело бы под неимоверной тяжестью сооружения. Геология не позволяла строить там массивные строения, поэтому планировали грунт укрепить, а возводить из новых сверхлегких и сверхпрочных материалов. А такие материалы взять где? Негде, лишь в физическом институте заново разработать. Не у буржуев же закупать ради такого дела. Так и пошло одно за другим. К этим материалам изобрели особые крепления, конструкции особой формы придумали. Создали специальные сварочные технологии, редкие дорогие сплавы подобрали. Это все потребовало оригинальных инженерных и строительных решений, специальных архитектурных разработок проекта. Как я уже говорила, множество лабораторий и организаций работало, целые научные коллективы. А когда проект был уже готов и стал получать всевозможные награды, премии и призы, возник вопрос: кто главный автор? ИОФАН? Кто такой? Как институт? Не может быть у такого гениального творения, особое значение которому придает сам товарищ Сталин, автором какой-то там безликий институт. Должен быть архитектор, человек. А везде уже, — и в журналах, и в кинохронике, и в газетах было сказано: автор проекта Иофан. Вот на Политбюро и постановили, что «Иофан» человек такой. Биографию ему придумали, имя-отчество, послужной список, портрет, семью. Даже брат появился. Тоже архитектор. Даже в партию приняли… задним числом, разумеется. Получилось так, что Иофан — выдающийся советский зодчий. Позже ему приписали серию других резонансных архитектурных проектов коллективной разработки: павильоны СССР на Всемирных выставках в Париже и в Нью-Йорке, застройки жилых массивов в Москве: в Измайлове, в Марьиной Роще, на Щербаковской улице. Жилой дом на набережной у Кремля. Здание Института физкультуры. Ему же приписали несколько заводских корпусов в Москве, в том числе и этот технохимзавод в Нижнем Золотильном переулке, где теперь Музей Богов. Причем когда строили завод, тут была, по сути, окраина, хоть и у малой кольцевой железной дороги. Потом мелкие дома снесли и обустроили переулки. Вот. А уж позже, когда пришло время, у Иофана и могила на Новодевичем кладбище появилась: красная гранитная плита, на которой выбито: «Иофан». Можешь посмотреть, если появится время и желание. Но тела там не лежит. Это кенотаф — ложное захоронение. На самом деле главными разработчиками архитектурного проекта Дворца Советов были: физик Галеркин, один из создателей теории упругости, и инженер Никитин, будущий автор Останкинской телебашни. Но сами эти имена в тридцатые годы так засекретили, что даже произносить их было запрещено.

— Погоди, погоди… непонятно. Раз все так мощно засекретили, то почему в тогдашних СМИ сообщали, будто автор Иофан? Не писали бы вообще ничего.

— Ну, как. Храм, который стоял на этом месте, взорвали. Потом люди видели грандиозную стройку, и объяснить ее как-то было надо. Поэтому рисунки Дворца советов во всех газетах-журналах печатали. Надо же было что-то там про него написать. Вот без всяких деталей и подробностей говорили везде: проект Иофана. А что такое «Иофан», поначалу особенно не расшифровывали, это потом уже спохватились. Обычная российская расхлябанность.

Повисла пауза, я не мог решить, что теперь спрашивать, а моя собеседница чего-то ждала.

— Так что теперь ты намерен делать? — наконец, спросила она.

— Ничего не намерен. Думал, что ты подскажешь, — искусственно усмехнулся я. — А вообще, напьюсь и пойду домой. Или наоборот — сначала домой, а уж там напьюсь, так безопаснее. Видимо, я откажусь от твоего дела. Не осилю, наверное. Если надо, заплачу неустойку, но мы вроде бы не подписывали никаких договоров?

— Ты с такими заявлениями пока погоди. Да и домой тебе сейчас никак нельзя. Преступника не найдут и привлекут того, кого проще найти. То есть тебя. Ты туда приходил? Приходил. Наследил? Наследил, все тебя видели, да и с жертвой был хорошо знаком. По статистике убийцами чаще всего становятся знакомые или близкие люди. Лучшего кандидата просто не придумаешь. Что скажешь?

С такой стороны я проблему даже не рассматривал.

— Чего заткнулся? Думаешь, я ненормальная и чокнутая на всю голову? Молчишь? А ты прав. Я отличаюсь от всех присутствующих.

«Ну, вот, приехали, — с беспокойством подумал я, — точно сумасшедшая. У нее паранойя. Сейчас скажет, что она — императрица Галактики. Все признаки налицо, тут и психиатром быть не надо. Чего теперь делать-то? Встать и уйти? Самое простое. Или подождать немного? Уйти всегда успею, уже пробовал, но она меня опять нашла, и снова найдет, если захочет. Сумасшедшие, они такие. Попробуем поговорить спокойно и тихо».

А вокруг ничего особенного не происходило. Время давно перевалило за полночь, а редкие посетители клуба так и сидели за столиками, что-то пили и совсем не разговаривали: каждый был занят исключительно личными проблемами. Молодые пары молча обнимались, не обращая на окружающих никакого внимания, зато одиночки никак не реагировали на соседей. Посетители, вероятно, пребывали вне времени, и поздний час нисколько их не беспокоил. Пара студентов обложилась тетрадями и планшетами, а еще пара человек сидела с личными ноутбуками. Каждый ушел с головой в свой маленький мирок и даже не замечал, что за ним кто-то наблюдает.

— Погоди, — начал я, стараясь выговаривать слова как можно мягче и участливее, — ты иногда произносишь «вы», «вы, люди», имея в виду всех нас, здесь живущих? Или кого-то конкретного? Тогда получается, что ты не человек что ли?

— Сейчас? Человек. Почему нет? Кто же я по-твоему?

— Ну, не знаю… Слушай, а действительно, ты кто?..

— Долго рассказывать, да и трудно это объяснить прямо так сразу в привычных для тебя понятиях и категориях. Проще показать. Вот смотри…

С этими словами она как-то по-особому крутанула рукой над головой, и вдруг мне почудилось, словно мы оказались внутри экрана-цилиндра. Звуки исчезли, а реальность стала выглядеть, будто со стороны, в виде проекции на этот цилиндрический экран, в середину которого мы попали. Своим верхом цилиндр упирался в потолок.

— Это… это что это? — только и смог пробормотать я.

— Так будет удобнее, поверь мне, — будто произошло нечто ординарное и малозначительное, сказала она. — Так нам никто не помешает, да и мы никого не будем смущать своими разговорами. Все-таки шуметь здесь не принято. Теперь расскажи, что там узнал про картины в новом стиле? Что выяснил?

— Как бы это попроще объяснить… Понимаешь, с некоторых пор, моя питерская бывшая подруга Маша стала рисовать… вернее, писать картины, совсем непохожие на прежнее ее творчество. Вдруг из-под ее кисти начало выходить нечто совершенно неожиданное. Целая серия. Эти новые полотна обладают общими сходными чертами. Они у нее под номерами, штук десять. По-моему нумерация не сплошная. Обязательное квадратное полотно два на два метра, с тщательно прописанной распахнутой дверью куда-то. По краям, справа и слева от двери, внутренние стены дома, причем дома явно одного и того же, но при разной освещенности. То ли выход на другую планету, то ли в иной мир, не знаю. Только изображение, что там за дверью, представляет действительность, абсолютно не похожую на привычную для нас. На прежние Машины картины тоже совсем не похоже, я уже говорил. Как-то коряво я объясняю, но лучше у меня сейчас не получается.

— Ну, правильно, это и есть наши двери. Все верно объясняешь.

— Что верно объясняю? — совершенно сбитый с толку, спросил я. — Какие наши двери? Ничего не понял.

— Да? Я думала ты прикидываешься. Видишь ли… те картины — не совсем картины. Вернее, совсем не картины. Это действительно двери, которые твоя знакомая умеет создавать, но не открывать. И за каждой такой дверью виднеется вероятное будущее вот этого самого мира. Об этом мы еще поговорим более предметно. Теперь о тебе. Как я уже говорила, у тебя сейчас проблемы. Преступление в номере гостиницы повесят на тебя. Самая подходящая кандидатура, лучше не придумаешь. На месте злодеяния был? Был! С исчезнувшей постоялицей и возможной жертвой знаком? Знаком! И не просто знаком, а когда-то у вас была любовная связь, что тоже не в твою пользу. Чего еще остается желать следствию?

— Она в самом деле убита?

— Не знаю и знать не хочу.

— Разве?

— Всезнание и ясновидение никогда не были моими сильными сторонами. Но ты скоро все выяснишь, не беспокойся, — безразлично сказала моя спутница.

— А ты не могла бы выпутать меня из этой ситуации?

— Могла бы, конечно, почему нет? Но зачем мне это сейчас? Мне нужен ассистент, а не иждивенец. Нужен человеческий помощник… Послушай, а что ты знаешь о богине Кали?..

— Это которая из индуистского пантеона? — риторически спросил я. — Мало что знаю. Практически ничего. Лишь то, что читал в популярной литературе и слышал в этом музее. Знаю, что богиня Кали — освободительница, защищающая всех, кто ее почитает. Она ужасная разрушительница времени и невежества, темное воплощение женской сущности. Через нее удовлетворяются все физические желания…

Девушка не дала договорить и закрыла своей ладонью мне рот. От ее руки приятно пахло сандалом, и потянуло еще какими-то незнакомыми возбуждающими бурную фантазию ароматами.

— Стоп, — сказала она, по-прежнему не убирая свою руку. — Этого вполне достаточно. Теперь послушай меня. Давным-давно жил один такой бог, которого звали… нет, имя его лучше вообще не произносить, а тебе хорошо бы даже и не знать. Богом я его назвала лишь для того, чтобы тебе был понятен характер возможностей этой личности.

Сказав это, она убрала ладонь и отодвинулась от меня.

— Что, имя такое ужасное, что и произносить нельзя?

— Да не то чтобы… просто существует легенда, согласно которой, если часто вспоминать его истинное имя, это прибавит ему сил и облегчит существование в этом мире.

— Правда что ли?

— Я же говорю — легенда. Но с богами никогда не поймешь, где легенда, а где факт. А при ряде обстоятельств легенда становится исторической правдой и входит в школьные учебники, вспомни Иофана. Так вот, как-то раз этот бог вдруг решил, что для продления личного существования ему необходимо регулярно забирать чьи-нибудь жизни. Человеческие, как ты понимаешь, причем, чем больше, тем лучше.

— Не он первый, не он последний. И что? Помогло?

— Нет, конечно. Он просто сошел с ума.

— Сумасшедший бог? Это что-то. И как с ним было потом?

— Ну, как было, так и было. Чтобы избежать какого-нибудь еще большего глобального безобразия, другой бог… вернее, богиня, превратила его в каменного идола, но не убила, поскольку полагала жизнь любого бога высшей ценностью. В результате ночью лунного затмения на какое-то время злой бог снова делался подвижным. Не весь, только глаза. В остальное время оставался каменным, сохраняя сознание. Ты представляешь, что такое сознание, запертое в неподвижном камне? Это и была моя месть. Шевелиться он уже не мог, пока не убьет любого, кто окажется в непосредственной близости. Вернее, пока не коснется его. А поскольку сам двигаться не мог, то надо, чтобы кто-то дотронулся до него в ночь лунного затмения. Вот дикари и приносили ему жертвы. После этого, недолго, он мог двигать глазами, а через некоторое время опять каменел. Дикари приходили в экстаз. Так и существовал злой бог, будто каменная статуя. Некоторое время он служил главным идолом какого-то африканского племени, потом его где-то прятали, и вот не так давно случайно нашли, посчитали скульптурой и продали в этот злосчастный музей. Вернее, Эргадов официально приобрел его на аукционе в Базеле и дополнил свое собрание. Так и стоял бы злой бог неподвижным изваянием, никому бы не мешал, если б только та парочка не оказалась рядом в опасную ночь. Женщине с мужем просто не повезло. Зачем они оба и сразу схватились за него? Надеюсь, мы это когда-нибудь узнаем. Зато злой бог вместо одной жизни получил сразу две, поэтому обрел полную подвижность и сбежал. Теперь он занял человеческое тело и ведет активную жизнь. Он скоро такого наворотит, что никому мало не покажется.

— Я правильно понимаю, что раз теперь у него две жизни, то в камень он превращаться не будет? И он по-прежнему сумасшедший?

— Все верно. Но ему можно… вернее, нужно помочь вернуться в прежний вид. Вот этим-то я и хочу заняться с твоей помощью. Это второе дело, помимо нарисованных дверей. Тем более что он всеми силами будет тебе мешать закрывать эти двери. Даже попытается близко не подпустить. Понятия не имею, как именно он поступит, но какие-то действия предпримет, уверяю тебя.

— Так как же все-таки звали это злое божество? Я никому не скажу.

— Лучше тебе даже и не знать, как. Называй его просто Бог Смерти. Или Бог Зла. Или Сет, как его именуют в древнеегипетской традиции. Популярный псевдоним, не хуже прочих, так что вполне можно использовать. У меня с ним давнишняя взаимная вражда.

— Расскажешь?

— Да что там рассказывать… Это весьма старая и очень печальная история. Не то чтобы сильно секретная, просто очень-очень затасканная. Тоже легенда, если хочешь. Он убил моего мужа, а я постаралась отплатить. Отомстить так, чтобы он мучался так же сильно, как и я. Даже сильнее. Я гонялась за ним по всему миру и за его пределами, а Сет устраивал всякие западни и ставил хитроумные капканы. От нашей драки дрожала земля, будто спины крокодилов, шевелились горные хребты, извергались уснувшие вулканы, небо застилали непроглядные тучи пепла так, что днем становилось темно, словно ночью. Шли черные дожди, на кухнях у хозяек стучала и дребезжала утварь. Люди слагали о нас страшные сказки и жуткие легенды. Кончилось все ничем: мужа я, конечно, не вернула, что бы там не говорили эти самые легенды, зато Сет так и остался моим заклятым врагом. Он потом начал учить людей разным пакостям… и поселил в этом мире идею беспричинного, абстрактного зла. Зла ради зла. Его ученики завели себе других учеников, и возникла целая традиция. Хотелось что-то противопоставить ему, вот я и стала брать учеников уже себе. А после мои ученики взяли себе учеников, те других учеников, и пошло… Наши школы существуют до сих пор и ведут постоянную, непрерывную войну. Они одеваются в разные одежды, клеят себе всевозможные ярлыки и называются разнообразными именами, но сути дела ничего не меняет. Все это давным-давно отражено во всех видах искусства. Свет и тьма, добро и зло, жизнь и смерть. За тысячелетия все эти понятия затаскали и обесценили, оболгали и опошлили, но ничего нового придумать так и не смогли. Однажды я перехитрила Сета, заманила в ловушку и превратила почти в камень, и он стал совершенно беспомощен. Одна только возможность оставалась у него: в ночь лунного затмения перехватить жизнь у дотронувшегося до него человека. Потом ему повезло: случайно он забрал жизни какой-то беспечной парочки и сбежал, а вместилище его сущности разлетелось в пыль и осело на экспонатах музея. Но там, в музее, осталась другая, египетская скульптора Сета. Его подлинное изваяние. То, что вполне может стать ему новым убежищем в экстренном случае. Тебе придется уничтожить ее.

— Как? — обалдело спросил я. — Это же музей! Там защита и сигнализация, как в Гохране.

— Лучше всего расколотить. Разбить на мелкие кусочки, когда Сет вернется туда. Чтобы навсегда умер. Сама бы разбила, но не могу. Запрещено нам вмешиваться в материальные дела людей.

— Но разве боги умеют умирать? — удивился я, забыв спросить, почему и кем запрещено вмешиваться в наши мирские дела. — Они же бессмертны. Разве нет?

— Еще как умеют. Просто живут несравнимо дольше людей и научились заботиться о продолжении личного существования. Но если потеряют поддержку, утратят бдительность или махнут на себя рукой, то потеряют силы. А потом и жизнь. Вон Зевс — уж на что был крут и могущественен, а все-таки умер злой смертью.

— Зевс? Как это? Почему? — удивился я.

— Сколько вопросов. Как именно и почему? А так. Пропал фактор визуализации. Один из величайших ваших философов написал однажды, что визуализация, это «когда множество верующих начинает молиться какому-нибудь богу, он действительно возникает, причем именно в той форме, в которой его представляют». Так вот, обратный эффект тоже имеет место. Сначала в Зевса перестали верить прежние приверженцы, и от этого он лишился почти всей своей силы. Зевс, он же — Юпитер, Громовержец, главный из богов-олимпийцев. Когда-то распределявший добро и зло, вложивший в сознания людей стыд и совесть. Грозная карающая сила. Его ассоциировали с самой судьбой, иногда он выступал в качестве существа, неподвластного року. Он мог предвидеть вероятное будущее, возвещал предназначения судьбы, повелевал погодой и метал молнии. Весь общественный порядок был выстроен Зевсом. Он учредил структуру власти, был покровителем городов, следил за соблюдением обычаев и традиций. Он охранял семью и дом, защищал обиженных и молящих. Считалось, что ему подчиняются другие боги. И вдруг стремительно стал терять свое могущество. Боги вообще быстро теряют силу, если люди не верят в них по-настоящему. А тут еще и Гера, жена его, развелась с ним, надоело ей терпеть многочисленные измены и разгульный образ жизни мужа. Некоторое время Зевс еще держался за счет прежних мифов и легенд, но этого оказалось мало, и помогало как-то не очень. Настоящей веры уже не стало. Вот с той поры он совсем захирел, а от беспробудного пьянства сделался алкоголиком. Опустился, обленился, начал бродяжничать… и умер в одну из зимних ночей, замерз бомжом на станции Обухово в Петербурге во время антиалкогольной компании в Перестройку.

— А тебя как зовут? — неожиданно для себя спросил я. Вообще-то этот вопрос следовало задать давным-давно, но все как-то не до того было. — Я имею в виду по-настоящему?

— А зачем тебе это надо знать? До текущего момента о моем имени ты как-то не спрашивал.

— Ждал, когда представишься.

— Я не думала это делать. Долго бы пришлось ждать.

— Почему? Это тайна?

— Да нет… не то чтобы. Некоторые вещи становятся тайнами из-за собственного стыда, чей-нибудь трусости или чужого разгильдяйства. Не мой случай. Но, видишь ли… свое настоящее имя называть не стану, зачем оно тебе? Оно странное для человеческого уха, почти непроизносимое для твоего языка, и сейчас тебе без надобности. Разве что одну из тех кличек, что люди давали в свое время. У меня было столь много имен, что всех я просто не помню. У разных народов и традиций. Кибела, Кали, Кали-Ма, Маара, Макошь, Парвати, Дурга, Тара, Адья-Шакти, Исида… В зависимости от моего настроения, некоторые народы присваивали разные имена. Много всего было. Иногда почему-то меня называли Гекатой. Имена слишком многочисленны, чтобы перечислять их. Сейчас в этом человеческом теле меня зовут Лунджил… Думаю, что Лунджил — самое то на сегодня. Да, лучше называй меня так. Сокращенно — Лу. С этим — разобрались. А теперь давай зайдем ко мне домой, надо кое-что сделать. Как понимаешь, прошлый раз были совсем не у меня дома.

Лу внезапно подняла свою руку и начертала указательным пальцем прямо в воздухе какую-то затейливую загогулину. Пространство перед нами стало как плоский экран, и моя собеседница разорвала его, будто старую афишу. В образовавшейся рваной дыре зашевелилось нечто невнятное и серовато-бесформенное. Не дав опомниться, чернокожая девушка схватила мою ладонь, шагнула в этот провал и с непреодолимой силой потащила меня за собой.

Глава XI,

в которой главный герой зрит игры Хаоса

А дальше случилось много странного. Мы оказались в месте, которое просто невозможно вообразить. Если бы я вдруг захотел описать жилище Лунджил, то потребовался бы какой-нибудь иной, особый язык, с целым набором понятий, слов и специальных частей речи, отсутствующих в русских орфографических словарях. Единственное, что хорошо виделось и воспринималось, так это сама моя спутница. Как-то незаметно она освободилась от повседневной одежды и осталась лишь в золотых украшениях. Колье из черепов, кольцо из человеческих рук, ажурная золотая цепь на талии и золотые браслеты на ногах.

Огромный, величиной со спаниеля, абсолютно черный кот подошел к ней откуда-то сбоку и потерся об ногу. После этого дружественного жеста зверь устроился рядом с хозяйкой и недовольно воззрился на меня желтыми глазами с узкими, словно бойницы, зрачками.

— Так это ты Кали? — спросил я, как только немного оклемался. Вернее так: когда решил, что уже пришел в себя и могу понемногу думать, а главное, что-то осознанно говорить.

— Ну, можно и так сказать, — произнесла Лу каким-то обыденным тоном. — Кали — одно из моих воплощений. Аватара, как говорится. Впрочем, это тоже не совсем верно. Слово «аватара» происходит из философии индуизма и обычно используется как обозначение нисхождения божества на землю, при воплощении в смертное существо, а здесь и сейчас я… Что, уже трудно тебе? Голова кружится, и сознание уходит? Это все игры Хаоса, дело нормальное. Ладно, соорудим что-нибудь более привычное для твоих глаз, чувств и эмоций… что-нибудь приятное и красивое, например, так пусть будет.

Что-то опять случилось, и окружающая нас муть мягко изменилась во вполне человеческую обстановку. Мы оказались в обширном помещении, оформленном с тяжелой восточной роскошью. Кругом валялись шелковисто-блестящие подушки, по стенам непрерывно тянулись обширные диваны, пол устилал мягкий ворсистый ковер. Стены украшали бесчисленные фрески, наиболее полно иллюстрирующие интимные стороны человеческого бытия. Сами стены, если отвлечься от неприличных рисунков на них, то расступались, то сходились так, что невозможно было понять, где мы: в серии отдельных комнат с переходами или в одном помещении затейливых очертаний. Ни окон, ни углов, ни дверей заметно не было. Преобладали золотые и синие цвета, от яркого до почти серого с серебряными вставками и золотыми узорами. Лунджил опустилась на ближайший к ней диван, расположившись в свободной позе. О дополнительной одежде так и не позаботилась. Она по-прежнему была спокойна и безумно красива своей «инопланетной» красотой. Похоже, она всегда выглядела одинаково.

— Присаживайся, — Лу хлопнула ладонью рядом с собой, — и ни о чем не беспокойся, здесь вполне безопасно.

Черный кот вспрыгнул на диван и разлегся рядом с хозяйкой. Я сел с другой стороны и только сейчас заметил, что золотая цепь на талии чернокожей красавицы представляла собой сплетение из миниатюрных человеческих рук. Данное ювелирное изделие поражало сумасшедшим изяществом. Только в отличие от золотого кольца на пальце, пояс состоял из разных рук — белых, желтых, черных… Причем если белые руки, видимо, были сделаны из серебра или платины, а желтые из золота, то темные из черной эмали с тончайшими золотыми прожилками.

— Так вот, — продолжала моя собеседница, будто ничего особенного не случилось, и мы по-прежнему сидим в кафе, — после того, как ты прошел обряд посвящения и теперь являешься моим учеником, можешь стать посредником. То, что с нами было, а потом та пляска разрушения — необходимый ритуал, чтобы тебе получить возможность проходить через нужные двери и закрывать их.

— Что за двери? — зачем-то ляпнул я, уже догадываясь, какой будет правильный ответ.

— Да, да, те самые, ты не ошибся. На картинах. Нет, мысли я не читаю, просто ты очень громко думаешь, и получается поневоле. Нужно твое формальное согласие.

— Почему именно формальное согласие?

Лунджил не ответила, но изобразила такую гримасу, что и без слов стало понятно — пустые вопросы надоели, и лучше бы оставлять их при себе.

— Вот только не надо тормозить и прикидываться дураком. Не твой стиль. Необходимо путешествие в другие реальности, пока еще доступна коррекция и отмена возможного неблагоприятного будущего. Надо разрушить все нежелательные вероятности, оставив только благоприятные. Дело в том, что я заинтересована в сохранении этого мира. К тому же, почти миллиард человек верит в меня, а это, знаешь ли, сила. В каждой из линий вероятного будущего есть такой… ну, как бы переключатель. Фактор, влияющий на дальнейший исход событий. Его надо найти. Если им правильно распорядиться, то можно направить течение истории в благоприятное русло. Та вероятность исчезнет, и нас отбросит назад. Вопросы?

Я откинулся назад и уставился на высокий потолок, который до сих пор почему-то не привлекал внимания. Рисунок потолка казался необычайно ярким и представлял собой постоянно изменяющийся фрактал, переливающийся всеми цветами. От созерцания такого вида у меня снова дико разболелась голова, и возникло что-то вроде мозговой тошноты.

— Много вопросов, — уверено сказал я. — Спасать мир — явно не мое призвание. С этим к былинным героям, отряду самоубийц или к клиентам психбольниц. Там будет полное понимание и сочувствие. Причем здесь я?

Она ничего не ответила, зато что-то сделала. Шикарная обстановка вокруг нас снова смешалась, а вместо нее окружающая реальность стала пустой и скучной. Собственно, мы оказались на ровной черной блестящей поверхности, уходящей в разные стороны в никуда, а сверху вместо неба плавали какие-то цветные шары. Их было бесконечно много, и все они прибывали в каком-то им одним понятном движении. Смотреть на это казалось невозможным, и я опустил глаза.

То, что произошло потом, я рассказать не смогу, просто не сумею передать всю гамму увиденного. Зато очень хорошо могу объяснить собственные ощущения: я устал, как не знаю кто. Сделался похожим на выжитый лимон.

— Если мы куда-то там уедем, как же твой кот? — не зная почему, спросил я, когда нервное возбуждение спало, зато навалилась свинцовая усталость. — Пойдет с нами? Или останется один?

— Кот? — казалось, ее удивил мой вопрос. — Его, кстати, сейчас зовут Роберт. О нем не стоит особо беспокоиться. Сам прекрасно позаботится о себе, он у меня боец, причем вполне самостоятельный. Да и не будет меня с тобой, сам справишься, а Роберт поможет тебе не потеряться и сохранить себя.

— Погоди… но как это… путешествия во времени невозможны, это запрещают фундаментальные законы природы и… — тут она перебила и не дала мне договорить:

— Знаю, знаю, что хочешь спросить. Путешествия во времени невозможны, говоришь? Верно, но только отчасти. Попасть в будущее можно без проблем. Мы способны путешествовать хоть на миллиарды лет в будущее, наша жизнь может растянуться почти до бесконечности. Мы могли бы наблюдать вспышку постаревшего Солнца, испарение океанов, превращение Солнца в белого карлика, последующее погружение во тьму, рождение звезд из облаков межзвездной пыли, формирование новых планет и, возможно, зарождение другой жизни в еще не сформировавшихся мирах. А в финале — распад Вселенной… Но все это — в один конец. Вселенная позволяет нам путешествовать в далекое будущее, вместе с тем удерживая плотно закрытые двери в прошлое. Собственно, такие путешествия в будущее, но в мелком масштабе, твое сознание осуществляет каждую ночь. Теперь о нашем деле. Никаких парадоксов быть не может: ты исчезаешь из своего времени и оказываешься в будущем. Там найдешь переключатель и выключишь его. Только вот в чем хитрость: та линия реальности исчезнет, и тебя отбросит назад в ту точку, где эти реальности еще не разошлись. Понял, да? Такова уж магия времени.

— Я до сих пор не могу привыкнуть к мысли, что в мире существует магия, — наконец, сказал я.

— Магия? — Лу презрительно фыркнула. — Слово, не более того. В обывательском понимании ее не существует, конечно. Это слово я использую в переносном, иносказательном смысле. Традиционно считается, что магия — это такое никому не понятное учение, с помощью которого особым предметом, специальным ритуалом или словесной формулой можно повлиять на жизнь человека, не вступая с ним в непосредственный контакт. Или изменить естественное течение событий, нарушив законы природы. Магия активно «используется», чтобы приворожить, наслать порчу, привлечь богатство или тем или иным способом изменить реальность. Магия — абсолютный лидер по количеству пострадавших среди людей, это всего лишь опасное заблуждение. Но! Если представить себе какого-нибудь дикаря, живущего в джунглях, что никогда не видел гаджетов вообще и социальных сетей в частности, то спутниковый телефон, смартфон и компьютер будут восприняты им как магия. Поэтому то, что сейчас тут называют магией, на самом деле просто-напросто неизвестные вам технологии. Зато вокруг этой, «истинной магии», налипло множество суеверий, кои на самом деле ничем кроме дремучих заблуждений не являются. Многие верят, что человека можно излечить картинкой на бумаге или доске; что по расположению планет или далеких туманностей возможно предсказывать судьбы людей; что расстановка мебели в доме влияет на «энергетические потоки», что бы под этим ни подразумевалось; что обращение вслух или мысленно к некоему высшему существу может помочь в решении жизненных проблем; что по рисунку складок на ладонях можно предвидеть жизнь человека; что кого угодно удастся исцелить сильно разбавленным раствором вещества, даже если «раствор» давно уже не содержит ни единой молекулы этого вещества… Все это «магия», не имеющая никакого отношения к реальности. Отказаться от таких заблуждений порой труднее, чем от наркотической зависимости. А наши технологии вам не освоить никогда по одной простой причине, — мы сами давно забыли, как делать те предметы, которыми пользуемся… те, что еще чудом сохранились на этой планете после нашего падения.

— Как так?

— А вот так! Очень просто. Попробуй как-нибудь изготовить хоть одну из тех вещиц, которые повседневно употребляешь. Сам, своими руками… без каких-нибудь сложных устройств, готовых технологий и затейливых инструментов. И что у тебя получится?

— Кажется, начинаю понимать…

— Ну и вот. Нужны производственные линии, специалисты, базы знаний… инструменты, наконец. Почти все погибло при нашем падении. А то, что еще сохранилось, годится разве что нам самим, тут уж без вариантов. Да и то с некоторыми оговорками. Поэтому единственное, что мы сейчас делаем, — тормозим или содействуем людям в их развитии, пусть далее сами творят то, что смогут. Мы напрямую не вмешиваемся, только подкидываем идеи — продуктивные или деструктивные, в зависимости от сиюминутных надобностей и обстоятельств.

— А какие идеи? Хоть троечку примеров?

— Очень просто. Назову лишь три примера, как ты и просил. Уравнения Максвелла, квантовая гипотеза Планка и уравнение Шредингера. Все трое авторов были блестящими мыслителями, но ни один из них так в должной мере и не осознал сути своих открытий, глубокий смысл которых вскрылся лишь много позже, ознаменовав рождение новой физики. Уже потом эти идеи оценили, развили и приспособили к делу совсем другие люди, а сами первооткрыватели цеплялись за устаревшие преставления и собственных взглядов не меняли до самой смерти. В древности было также множество подобных подсказок, до которых люди никогда бы не додумались. В общем, мы продолжаем или помогать, или мешать — тут допустимы варианты. Только и можем, что учить быть сильными и подбрасывать разные перспективные мысли.

— Не так мало.

— Но и не так уж и много, согласись. Вам самим приходится выбирать, какими быть — сильными или слабыми. Жить или погибать. А быть сильным, — значит быть одиноким. Каждый человек одинок, но сильный ценит свое одиночество, а слабый — бежит от него. Вообще, надо придерживаться простых правил, и одно это прибавит сил.

— Каких правил? — тупо спросил я.

— Вполне естественных. Не делай того, о чем тебя не просят: кому надо, тот пусть и делает. Однако в просьбе не отказывай, но сам ничего никому не обещай, а если уж обещал, то выполни. Не причиняй зла ничему живому, если от этого не зависит твое существование. Живи настоящим, а не прошлым и не будущим, но не застывай в зоне комфорта. Не ставь долговременных целей. Никому не мешай: везде и всегда спрашивай разрешения и относись к людям так, как они к тебе. Не осуждай, не критикуй и никогда не советуй то, что не опробовал на собственной шкуре. Про шкуру, как ты понимаешь, я в обобщенном смысле, не в буквальном.

— Да, но как же моя знакомая колдунья? Я сам, своими глазами видел, что она может. Например, за пятнадцать минут убрала синяк с лица одной девушки…

— Это пример из той же серии, что сотовый телефон вместо фонарика и микроскоп, которым забивают гвозди. У твоей приятельницы, кроме ярко выраженных врожденных способностей к эмпатии, природной проницательности и оригинального ума, оказался один из наших инструментов. Достался по наследству. Она считает эту вещь «волшебным амулетом», сохранившимся от бабушки, и пользуется им, как умеет.

— Но вы же знакомы, почему ты тогда не изъяла этот инструмент?

— А зачем? Мне эта штука сейчас не очень-то и нужна, есть и получше, а тут человек нечто полезное для других делает. Но я не теряю из виду сей предмет, как и многие другие, и если вдруг что-то понадобится, всегда могу получить доступ.

— А как он работает этот… амулет?

— Ну, в понятных для тебя терминах можно сказать, что он способен в очень ограниченных объемах сильно изменять течение времени. Замедлять или ускорять, так примерно. На самом деле там все намного сложнее, но сейчас сойдет и такое объяснение. Когда-то этот предмет оказался в руках людей, и те годами и поколениями путем проб и ошибок научились с ним делать что-то полезное. У братьев Стругацких есть такая повесть «Попытка к бегству». Там на какой-то планете оказалась бесхозной техника иной цивилизации, и местные власти пытаются ее освоить разными варварскими методами. Люди гибнут, но иногда у некоторых что-то случайно получается. У вас сейчас похожая ситуация.

— А фантасты…

— Некоторые в курсе происходящего. Но не все, конечно. Так вот, вернемся к нашим баранам. То есть к дверям. Чтобы их закрыть, надо сначала открыть и войти туда. Ты должен это сделать.

— Я должен? Но я же понятия не имею, как…

— Неважно, разберешься в процессе. Я согласна прикрывать твою задницу.

— Но где они? Так… подожди… закрыть двери, значит… Это, как ты говорила, картины, да? И эти картины показывают разные варианты нашего будущего. Вероятности. И чтобы их закрыть, надо оказаться там, так?

— Так. Ну и?

— Допустим, я туда пролезу каким-то образом. Не знаю, как именно, но попаду. Ну и как я потом вернусь обратно? В будущем, как понимаю, оказаться просто. Ну, почти просто. Тут никаких нарушений законов природы и причинно-следственных связей не предвидится, а вот вернуться назад… Это значит осуществить перемещение в уже состоявшееся прошлое. Возникает парадокс. Законы физики запрещают.

— Я же тебе все объяснила, забыл, да? Не тормози. Отключив данную линию вероятности, ты уничтожишь ее, и она перестанет быть будущим, даже вероятным. Таким образом, ты не в прошлое попадаешь, а просто оказываешься на исходной позиции. Никакого парадокса.

— А причем тут Музей Богов? — не понял я. — Какое отношение…

— Самое непосредственное. Читал в новостях сообщение, что оттуда похищена скульптура какого-то языческого бога? Так вот, никакая это не скульптура, а мой обездвиженный оппонент. Мой враг, если точнее. Та языческая статуя была носителем его сущности. Когда-то мне удалось его победить и, как я тебе уже говорила, заточить в скульптуру. А теперь, пара придурков выпустила его ценой собственных жизней, и мой старинный знакомый получил свободу. Мы с тобой договорились, что его сейчас зовут Сет. Он уже знает, что к чему и как, поэтому будет мешать нам по мере сил.

— А ему-то это зачем?

— Ну как… затем. Жить хочет. И не просто жить, а активно влиять на события. Сейчас он получил возможность осуществить старую мечту — очистить планету от людей и мне навредить заодно.

— Но вы же не можете без людей, или я чего-то не так понял?

— Понял, но не совсем. Без людей-то мы сможем, просто потом будет все по-другому. Согласно моим прикидкам, примерно через… не буду говорить через сколько лет люди получат технологии и возможность отправиться за пределы Солнечной системы, к звездам. Произойдет то, чего мы так долго ожидали и чему способствовали. По крайней мере, некоторые из нас. А если одолеет Сет, все труды нашей стороны пойдут прахом, победит сторона Сета, а мы так и застрянем на этой планете. Этого я не хочу.

— А уж я-то как не хочу… Так что можно сделать?

— Вот слушай. Скоро ты получишь важную информацию, которая перевернет все твое сознание…

— Погоди, — перебил я, — а этот переключатель реальности каким образом выглядит? Это что?

— Не знаю, — просто ответила Лу. — Ты сам должен найти и опознать его.

— Что?

— Что слышал.

— И как его переключить? Это выключатель?

— Сам догадаешься. Тут работает двоичная математика и бинарная логика. Ноль — один, нет — есть. C двумя бинарными операциями: «сделал» — «не сделал», и двумя логическими элементами: «истина» — «ложь». Твоя задача, если согласишься, конечно, объявить нежелательные вероятности ложью. После чего идешь новым путем… и опять ищешь переключатель.

— Переключатели всегда разные?

— Да, конечно. В этом-то и сложность. В каждой вероятности это будет что-то свое, но из одной серии, из одного класса предметов, что ли. Это может оказаться человек или творение человеческих рук. Механизм, прибор, произведение искусства, книга, здание… Первый раз труднее всего, а потом уже легче.

— И как я его узнаю? Не подскажешь?

— Подсказала бы, если бы сама знала. Но ты поймешь. И разберешься, что надо делать.

— Надо как-то расширить сознание, чтобы разобраться и понять?

— Сознание расширять не надо, просто перестань его ограничивать.

— А если ошибусь?

— Ну, вот, достал уже! Если, кабы… Арина предупреждала, что всегда начинаешь сначала ныть в сложных ситуациях. Или наоборот — сделаешь что-то, а потом будешь сожалеть о содеянном. Ничего, в критические моменты я буду рядом и подскажу, если смогу — помогу, когда уж совсем скверно будет. Да и Роберт поможет, он прекрасно понимает человеческую речь, только сам слова произносить не может. Но на многое не рассчитывай — ни подсказок по мелочам, ни прямой помощи по пустякам от меня не дождешься. Мне нельзя всякий раз вмешиваться в тонкости этого мира. Вот разрушить вероятностное будущее с твоей помощью, уничтожить неудачную временную линию, чтобы она стала ложью, это всегда пожалуйста. Это уже мое дело. После исчезновения такой вероятности ты отбрасываешься назад, в точку расхождения реальностей, и никакого парадокса.

— Понял. Кажется. А выбора у меня уже нет? Отказаться могу? Тут тоже должна работать двоичная математика.

— Можешь, конечно. Зато потом остаток дней будешь жалеть об упущенных возможностях и гадать — получилось у меня или нет? Ведь если ты откажешься, я навсегда уйду из твоей жизни. Но если согласишься, а потом передумаешь, обратной дороги не будет. Я сделаю так, — она щелканула своими изящными пальчиками, — и тебя не станет. А пока было бы очень полезно на какое-то время исчезнуть из этого мира. Не пугайся, ненадолго.

— И сколько всего таких вероятностных линий?

— Понятия не имею. Может быть сколько угодно.

— Это как это?

— А так. Они же всегда меняются, на то и вероятности. Но! Порядок величины известен. Ведь не все вероятности опасны. Некоторые вообще равнозначны или малозначительны. Поэтому в нашем случае интерес представляют десяток-два. Может и меньше, а возможно и чуть больше. Ну, какая мне разница, в какой цвет покрасит калитку твой сосед по даче?

— У меня нет дачи.

— Неважно, это я для примера. Или не все ли равно, к кому из своих внуков поедет на выходные твоя соседка — тетя Шура? А вот что наденет уходя на работу другая соседка — Танька с верхнего этажа, — короткую юбку или джинсы, — от этого могут зависеть судьбы Мира. Например, так. Выбрала она мини-юбку. Какой-то не в меру ретивый джигит индуцировался ее круглыми коленками и напал вечерком. Она сразу выхватила пилочку для ногтей и воткнула джигиту куда попало. А попало в шею, в сонную артерию. Джигит умер от кровопотери, Таньку арестовали, а договор, что она оформляла по указанию шефа, оказался просрочен. Нашли другого бизнес-партнера. Договор заключили и закупили некачественные запчасти у плохого поставщика. Вертолет со скверными деталями разбился, погиб ключевой политик. Преемник оказался близоруким, двинул куда-то не туда, принял необдуманное решение, что привело к большой войне. Мир рухнул. Вот и апокалипсис за дверью. Первое, что пришло на ум.

— «Эффект бабочки»?

— Он самый. Был на эту тему рассказ у Рэя Брэдбери. Собственно, он и есть автор термина, хотя и не напрямую, неважно. Об этом и в книжках писали, и фильмы снимали.

— А подумать можно?

— Можно, конечно. Думай сколько угодно, — милостиво разрешила Лу, — только здесь, пока ты у меня дома.

— Согласен, — сказал я.

— Не, так дело не пойдет. Выскажись четко и полно, только поразмысли как следует, — твоя фраза приобретет значение письменного документа.

Я собрал мысли в кучку, подумал и произнес:

— Согласен отправиться в другие вероятностные реальности с целью остановить развитие событий по гибельному для людей сценарию. Согласен уничтожить фигуру Бога Зла в музее Эстакмис.

— Очень хорошо. Принято! Поздравляю! Так всегда поступали некоторые мои ученики, если у них вдруг возникали проблемы с миром.

— То есть, это не первый раз с нами такое?

— Нет, конечно. Я уже и не помню, сколько раз приходилось осуществлять подобное. Только вот ситуации всегда новые и непохожие. Но общая схема совпадает.

— Вопрос можно?

— Конечно.

— Зачем скульптуру-то изничтожать? Стоит себе… и пускай стоит. Красивая, мне понравилась.

— Ну, как зачем. Чтобы мой враг не вернулся в свое убежище. Это не просто фигура, не просто идол. Она, эта статуя, может быть носителем сущности моего врага. Временным для него убежищем. Местом, где он переждет неблагоприятные для него времена. Недаром мои ученики всегда старались разбить, уничтожить статуи моих врагов.

— А кто они, твои ученики?

— Ученики? Да как тебе сказать… это скорее ученики учеников учеников… и так далее. Вроде как пра-пра-пра-пра-пра- и так много раз пра-ученики, если вообще есть такое слово. Типа пра-пра-пра-внуков, только в смысле учеников. Ну, ты меня понял. Но, как это часто случается, среди этих пра-пра-пра-учеников оказалось очень мало способных. Талантливых и того меньше, а гениальных кот наплакал. Вот этот самый кот, который тут сейчас с нами сидит. Стала я обходить всех этих гениев, и среди твоих знакомых таких подходящих было трое. Твоя бывшая подруга и еще два человека. Причем никто, заметь, никто из них совершенно не годился для моих задач, и я окончательно убедилась: гении мне не помощники. Мозги у них работают слишком не так. Стала расспрашивать, есть ли среди их близких знакомых кто-нибудь нужный, кто может посодействовать. Сначала Арина что-то такое упомянула о тебе, а потом я кое-что выяснила. Независимо, что интересно. Когда Арина заявила, что будто имеется у нее несколько чокнутый приятель, что готов сразу бросить все и поехать хоть на край света, хоть в иной мир, главное, чтобы самому интересно было. На вид так себе личность, а в душе форменное чудовище. Я насторожилась, прикинулась заказчиком, поговорила, проверила, и решила: подходишь.

— За чокнутую личность и форменное чудовище Арину надо благодарить?

— А то кого же, — усмехнулась Лунджил.

— И что теперь?

— Теперь ты скоро отправишься.

Умными людьми давно замечено, что симпатизирующие идеализму склонны приводить много доводов, напрямую связанных с этим понятием. Им близки мысли о первичности идеи по отношению к материи. Они живут в каком-то своем, выдуманном, совершенном обществе. Так и хочется сказать: поймите же, мир, в котором мы обитаем, это злобные жестокие джунгли. Здесь воин ассоциируется с мародером и насильником, а вовсе не с защитником. Мир, где каждый слышит то, что хочет услышать, а не то, что кто-то имел в виду. Мир, где всем правят деньги и оружие. Власть на крови. Мир, где на одну улыбку приходится десяток зверских озлобленных морд. Внесите, пожалуйста, эти поправки в ваши мысли, и тогда, вероятно, мы сможем понимать друг друга. У меня с мыслями оказался полный беспорядок, поправки бы точно не помешали.

— Куда именно? — спросил я, но ответа не получил.

Тем временем кот Роберт презрительно взглянул на меня, сощурил желтые глаза и, задрав свечкой пушистый хвост, неторопливо куда-то удалился.

— Ладно, — сказала Лу, — хватит лирики, тебе уже пора. Пошли.

Не успел я ответить что-либо внятное, как все вокруг исчезло, опять возникла некая тошнотворная хаотическая муть, и окружающая реальность куда-то пропала.

Глава XII,

в которой остается всего девять дней

Я пришел в сознание утром в собственной постели у себя дома. В таких случаях говорят — «проснулся», но мне почему-то показалось правильным выражение — «пришел в сознание». В голове царила неразбериха, а через приоткрытую балконную дверь доносились крики со школьной линейки. Дело в том, что через два дома и один двор от моего балкона — средняя школа. Хорошая такая школа, с углубленным изучением английского и всякими прочими ништяками. Регулярно, в какой-нибудь солнечный школьный праздник, будь то первое сентября, день учителя, последний звонок или в какой другой важный памятный день там устраивают школьную линейку. Тут главное чтобы погода хорошая оказалась, и с неба не сильно капало. Так всякий раз на линейке какая-то тетка — директриса там или завуч, не знаю ее должности, начинает что-то вопить в звукоусиливающее устройство. Громко так, надрывно, я вот даже просыпаюсь от этого. Слов не разобрать, одни интонации. А интонации как у какого-нибудь древнего заклинателя духов или иного какого служителя культа, что мог рассчитывать лишь на силу своих легких, личную харизму и персональную убедительность. Видимо, так специально задумано: кто выдерживает линейку и вербальный напор, тот и готов к учебному процессу. Годен, так сказать, к прохождению школьной жизни.

Происходившее накануне (или когда?) показалось дурным сном. Сном? Так это все приснилось? Лунджил, ее черный кот, наш контракт, все эти разговоры и неприятные чудеса… залитый кровью гостиничный номер… сон? Или не сон? Все-таки бред? Галлюцинация?

Я включил свой комп, зашел на сайт Маши, отыскал одну из картин серии «Апокалипсис за дверью» и начал ее разглядывать. Раскрытая деревенская дверь. Вид наружу изнутри. За дверью простирался безжизненный пейзаж, освещенный луной.

Цифровые данные, хранящиеся в компьютере, содержат информацию о цвете и интенсивности свечения отдельных точек. Изображение на экране монитора — это плоская поверхность, заполненная светящимися пикселями. С картиной дело обстоит и того хуже. Если пораскинуть мозгами, она очень плохо изображает реальную трехмерную сцену. Картина показывает не реальный мир, в лучшем случае, проекцию кусочка этого мира. Плоскую, неполную проекцию, без трехмерной глубины. А то и вообще фантазия художника. Покрутите ее перед собой, взгляните под иным углом, и вы не узнаете ничего нового, кроме уже изображенного. Это скопление многочисленных мазков краски на холсте. Картина двумерна, в то время как настоящий мир трехмерен. Маша, мастерски используя свойства восприятия и правила перспективы, попросту обманывала зрителей, заставляя их мозги домысливать мнимую информацию и отражать в воображении объемную картину. Нет абсолютно никакой возможности установить, — является нарисованный предмет далеким и большим или близким и маленьким. Мозг домысливает то, что не содержится в наборе цветных мазков краски по холсту.

И как, интересно, этот двумерный нарисованный мир может повлиять на мир реальный?

Ломая голову над этой и другими разными жизненно важными вопросами, я привел себя в порядок и принялся соображать, что бы такое съесть на завтрак, дабы насытиться побыстрее и покачественнее. Ничего не придумав, я залез под душ и подставил лицо под брызгающие струйки. Прохладная вода позволила голове остыть и способствовала более внятному течению мыслей. Все-таки есть хотелось ужасно, но холодильник оказался практически пуст, и, проклиная все на свете, я оделся и направился к ближайшему продуктовому. Заказывать через интернет и потом еще ждать не хотелось категорически.

В магазине около контрольных весов сидел здоровенный черный кот. Явно тот самый, из моего, якобы, сна. Кот презрительно посмотрел на меня и мигнул одним глазом. Значит, не сон? Или реальный глюк? Кот будто намекал, что никуда я теперь не денусь, и нечего рассчитывать на нереальность происходящего.

Я накупил всего необходимого, наполнил разными продуктами два пакета и пошел домой. Кот по-прежнему сидел — где сидел, лишь проводил меня снисходительным взглядом. Уже в подъезде, повинуясь внезапному порыву, проверил почтовый ящик, в котором обнаружилась повестка к следователю. На сегодня. Бумажка лежала там со среды, и если бы не случайность (бумажную почту я проверяю от случая случаю, не чаще раза в неделю) мог бы опоздать или вообще не прийти. Интересно, чем сейчас грозит такая неявка?

Начало дня прошло как-то быстро, и вот уже я сидел по другую сторону стола в одном из кабинетов, принадлежащих следственному комитету. Дознавателя звали Игорь Георгиевич Дубоделов. По-моему, с такой фамилией вообще нельзя работать «в органах». Надо менять или профессию, или саму фамилию. Однако моего следователя это ничуть не беспокоило. Он вообще казался очень уверенным в себе человеком. Разговор получился сравнительно длинный и сначала малоинтересный. В первый момент хозяин кабинета изучил мой паспорт, переписал оттуда фамилию, имя, отчество и, вроде бы, домашний адрес. После чего разъяснил мои права. Прав оказалось не так уж и много, да и разговор хотелось побыстрее завершить. Формальные вопросы, формальные ответы, ничего лишнего. Нет, меня ни в чем не подозревали, просто беседовали. Но под протокол и с участием диктофона, что означало официальное следственное действие. Видимо, Игорю Георгиевичу понадобилось исполнить ряд формальностей и выполнить необходимые по закону процессуальные нормы. Когда протокол был закрыт и подписан, следак выключил свой приборчик, и я, наконец, уже начал надеяться на скорое прекращение своего здесь присутствия. Однако дознаватель вдруг спросил:

— Ничего новенького по этой теме не вспомнили? Сообщить не желаете? Не под запись, без протокола?

— Вспомнил, — не зная для чего, сказал я.

Следователь поднял глаза, но ничего не сказал.

— Вспомнил, — повторил я, — и желаю сообщить. В нашу последнюю встречу Мария горько жаловалась на какие-то преграды, что ей чинят при проведении выставки. Ей даже сократили время экспозиции, несмотря на контракт.

— А подробности она не говорила? — больше для проформы спросил хозяин кабинета. Мое заявление, похоже, мало его заинтересовало.

— Практически нет. Подозревала, правда, что это как-то связано с той художницей, что выставлялась на первом этаже. Но там были только ее личные догадки, как я понял.

— Хорошо, проверим… — опять же без особого энтузиазма сказал мой собеседник. Потом ненадолго замолк и вдруг добавил: — Вообще-то, по закону, я не имею права вам говорить, но скажу.

— Тогда почему скажете?

— Будете смеяться, но так велело руководство. Как думаете, с какой радости? Не знаете? Вот я тоже пока не знаю. Но это — пока! На сегодня уже получен экспресс-анализ крови с места возможного преступления. Кровь не человеческая.

— А чья? — испуганно спросил я.

— Говяжья. Сейчас проверяют все мясокомбинаты.

— А чья конкретно? Коровья или бычья? — почему-то решил уточнить я.

— Не знаю. Думаете, это так уж существенно? В общем, если что дополнительное вспомните, обязательно сообщите. Визитка моя у вас есть, а пока посмотрите сюда. Тоже велели вам показать.

С такими словами следователь повернул свой ноутбук в мою сторону.

— Этот ролик, — продолжал дознаватель, — прислали по электронной почте на адрес той самой гостиницы. Текст письма и его тема совпадали — «для полиции». Посмотрите внимательно, может, добавите что-нибудь.

И пошло видео.

Постановщик сцены явно насмотрелся голливудских боевиков или начитался триллерных книжек про маньяков. Серая комната, где в кадр не попадало ничего кроме металлического стула и примотанной к нему электрическим проводом женской фигуры. Прямо в лицо ей светил некий выходящий за пределы кадра мощный прожектор. Сам стул стоял в большом и пустом грязно-белом эмалированном тазу. Связанная женщина была мне хорошо знакома: Маша Пашкова, она же — Мария Петроградская. Художница, чью выставку я не так давно посещал, и в номере которой кто-то с маниакальной тщательностью все залил кровью. Говяжьей кровью. Маша сидела связанная, с заклеенным серебристым скотчем ртом, в потертых джинсах и черной майке с принтом какой-то девицы с гитарой и короткой фразой на английском языке. Моя старинная знакомая шевелилась и мычала, в глазах читалась злость вперемешку со страхом. Далее, по всем правилам жанра, должен был послышаться закадровый голос, измененный каким-либо исключающим идентификацию способом. Или появиться человек в маске-балаклаве, или несколько вооруженных людей. Но ничего подобного не случилось, просто выскочила надпись:

Требования просты: в течение 10 дней, начиная с момента получения данного сообщения, перевести US$ 4 000 000 на счет номер 4357567890124312. Если по какой-либо причине банковская транзакция не пройдет к указанному сроку, таз наполнят бензином, и данная женщина будет сожжена. Все заинтересованные лица получат исчерпывающий видеоотчет.

— Сколько всего дней? — спросил я, не узнав собственного голоса.

— Девять… осталось девять дней, — как-то расстроено произнес следователь. — Дороговато просят, не находите? Помнится, за одну некогда известную либеральную журналистку на Кавказе требовали вдвое меньше. Номер счета  в офшорном банке на острове Тристан-да-Кунья в южной Атлантике...

На это я не нашел что ответить. Больше всего не понравилось то, что преступники (или — преступник?) не закрыл Маше глаза. Если бы собирались отпускать, то заклеили бы не рот, а именно глаза. Об этом я сразу же заявил следователю, на что тот молча кивнул.

— Ничего необычного не заметили? — с явной надеждой спросил дознаватель.

— Необычного? Кто-то собирается сжечь Машу живьем, это что, обычно?

— Да не о том я… — с досадой сказал следак. — Да, забыл сказать, что подписка о невыезде с вас снята. У вас же есть роуминг?

Я кивнул, а потом сказал:

— Снимали на какую-то «мыльницу». Шрифт титров самый банальный, скорее всего, Ariel. Подобный ролик сможет сверстать кто угодно на обычном домашнем компьютере. Стул стандартный, такой в любом супермаркете купить можно… все, что заметил. Разве что освещение: или в помещении без окон, или темной ночью снимали.

Следователь кивнул в ответ и молча подписал пропуск на выход. Видимо, надеялся услышать от меня нечто для себя новое и полезное. Не услышал, — я умолчал о двух вещах. Во-первых, о надписи на майке. Под изображением незнакомой исполнительницы отчетливо читалось: «I don’t give a fuck!» А во-вторых — таз. Его я уже видел, причем неоднократно, в мастерской знакомого питерского скульптора. Эту посудину мой приятель некогда использовал для размягчения синей глины для лепки. Таз был железный, большой, старый, литров на тридцать, похожий на гигантскую миску. Сейчас таких, по-моему, отечественная промышленность давно уже не производит. Там имелись характерные побитости, помятости и неаккуратная надпись красной краской: «2-я урология». По этим признакам и опознал. Сразу же лавиной поперли воспоминания.

Глава XIII.

Воспоминания и размышления

Маша была настоящей талантливой художницей, даже я это понимал. Идею картин с дверями она вначале посчитала тупиковой, чуть было не забросила, но потом почему-то передумала и время от времени возвращалась к этой теме. Потом завершила цикл. Сравнительно недавно вышел альбом-каталог с подборкой фоторепродукций этих работ. Называлась серия незатейливо — «Апокалипсис за дверью». Имена самих полотен не блистали разнообразием — «Апокалипсис за дверью-2» «Апокалипсис за дверью-3» и так далее. Нумерация не была сплошной, видимо, некоторые еще не опубликованы или просто отсутствовали. Почему-то не существовало картины «Апокалипсис за дверью-1». На вопросы Маша отвечала так: «Была, была первая, но оказалась неудачной, и пришлось ее уничтожить».

Что-то не верил я такому утверждению. Во-первых, свои картины Маша никогда не уничтожала, а во-вторых, у нее не было неудачных работ. На мой непрофессиональный дилетантский взгляд, каждое из ее полотен было творческой удачей. Это мое личное мнение, ни на что не претендующее.

Где-то я читал, что жизни настоящих художников, в силу какого-то нехорошего природного закона, зачастую стремительны и недолговечны. Они, художники эти, вспыхивают и гаснут, словно метеоры, извиняюсь за тривиальность сравнения. Вот кажется, лишь вчера проходили вернисажи, выставки и удачные распродажи, манерные искусствоведы с философским раздумьем рассматривали свежие картины, высказывали свои ученые мысли, а молодая, мало кому известная художница радостно слушала поздравления и с наслаждением смотрела на творение рук своих. Но прошли какие-то несколько лет, а народ в нашей стране уже плохо помнит прежнюю героиню. Особенно, если героиня эта покинула пределы родного отечества и проживать изволит в Европах. Причем дело сейчас даже не в том, какой художницей была Маша; важно, что в течение прошедших лет она с кажущейся воздушностью и каким-то нахальным изяществом вписала свою хрупкую, тоненькую фигурку в разнокалиберную картину художественного мира.

Возможно, я один знал, чего стоила эта иллюзорная легкость, и как именно давались Маше все ее колдовские произведения. То, что вывело ее на художественный путь, девушка рассказала мне сначала по секрету, но позже печать молчания была снята с моих уст, и ныне ничего уже не держит. Случилось так, что в какой-то момент пристала к Маше художественная зараза, а это, как всем хорошо известно, уже тяжелый случай и никакому лечению не подлежит. Собственно, заразил ее один немолодой преподаватель живописи, с внешностью и манерами булгаковского Воланда. После его курсов Маша научилась работать удивительно быстро и качественно, но сначала известность и удача обходили ее стороной. Закончив художественный академический институт, — знаменитую «Репу», — она сидела без денег, продавала свои работы на канале Грибоедова и прочих питерских развалах, но без особого успеха. Временами девушка просто бедствовала. Иногда, правда, ей везло. Так ее работы как-то использовались для оформления обложек разных фантастических книг в жанре антиутопии, но это было крайне нерегулярно и редко. Тогда я и купил у нее пять картин за очень даже приличные, по тем временам, деньги. Потом было много чего разного, и обстоятельства сложились так, что мы стали жить в одной квартире, а спать в общей постели.

В какую-то из тех далеких пятниц я решил свалить с работы пораньше, сразу после обеда — предвиделись потрясающие планы на остаток дня и последующие выходные. По дороге купил пару бутылок неплохого вина, хороший тортик и всякой иной еды, с тайным намереньем уже не выходить из дома как минимум двое суток. В ту пору я серьезно полагал, что наиболее ценная вещь, что вообще возможно подарить близкому человеку, — собственное время, ведь потом никогда уже не получится его вернуть.

Уже с лестничной площадки из-за нужной мне двери слышался такой ужасающий визг, что сначала подумалось, будто в квартире кого-то режут заживо или жестоко истязают. Ничего подобного! Стоило распахнуть дверь и влететь в комнату, звуки прекратились. Мария, широко расставив свои эффектные ноги, стояла босиком у холста с кистью в одной руке и палитрой в другой. Одета художница была исключительно в коротенький распахнутый спереди синий сатиновый халатик без пуговиц, разноцветно перемазанный красками. Прежде я не видел ее за работой.

— Ух, и напугала ты меня! — банально заявил я. — Думал, пытают кого-то.

— Никогда больше так не далей, слышишь! — возмущенно вскричала девушка, запахивая свой кургузый халат.

— Что не делать? Почему никогда?

— Не приходи без предупреждения, когда работаю! — верещала художница. — Просила же! Звонить надо было!

Ее голос мне тогда очень не понравился. В нем слышались визгливые и скандальные тона. Но девушка действительно об этом просила, а я забыл. Вернее, посчитал чем-то не особо важным, как нечто малосущественное и не очень серьезное. Ну, не позвонил, и что? К тому же во время работы Маша не подходила к телефону, а чаще всего просто выключала.

— Соседка снизу жаловалась на шум. Как-то вместе в лифте ехали, так она все уши прожужжала, что мешаем ей. Участковому менту хочет заявление написать, думает, мы тут черт знает чем занимаемся.

— А мы и занимаемся, разве нет? — нервно хихикнула Маша. Все-таки она быстро успокаивалась, и смена ее настроения меня всегда поражала. — Но когда работаю, ты все-таки лучше куда-нибудь уходи, ладно? Или не приходи. Этот процесс нельзя никому видеть, кроме меня, конечно. А соседи… — да, засада полная. В Питере мне пришлось звукоизолирующими панелями все обклеивать, пока мастерскую на даче не оборудовала. Ну, ты знаешь. А теперь и этого у меня уже нет… Все, сегодня ничего уже не получится. Новую работу надо на одном дыхании писать, иначе какая-то лажа выходит и фигня абсолютная. А жаль, хорошая задумка была…

Пока она говорила, я смотрел на незаконченное полотно. Там была прописана стена деревенского или дачного дома изнутри с распахнутой дверью куда-то вовне. Площадь холста, отведенная под дверной проем, занимала большую часть будущей картины. Там белел только девственный грунт: кисть еще не соприкасалась с основой.

— Осваиваешь новую тему? — спросил я, чтобы снять возникшую неловкость: сильно замучила совесть, что своим неожиданным приходом сорвал хорошую интересную работу.

— Пыталась. Если бы не ты, сегодня бы закончила. А так — не знаю, что теперь получится. Ничего, наверное.

Работала Маша чрезвычайно быстро. Картина за один день — такое для нее было нормой, причем качество поражало. Никто бы не поверил, что всего за сутки… Все свои самые сильные картины она писала за раз. Если иногда приходилось работу прерывать, то, по ее собственному мнению, получалось плохо. Вернее, совсем не получалось, по ее же словам. Не мне судить — художественный критик из меня еще тот.

— Ну не сердись на меня, не надо. Больше не буду, — лживо сказал я, подошел сзади и крепко обнял свою подругу. В ту пору мы переживали период романтических и бурных отношений.

Мы стояли около зеркала, и только тут я заметил, что девушка вся какая-то бледная, мелко дрожит, и сердце у нее бьется сильно-сильно и часто, словно после спринтерской дистанции.

— Слушай, как ты это выдерживаешь? — удивился я. — На тебе же лица нет… да вообще…

— Что вообще? На тахикардию мою не обращай внимания, сейчас пройдет. Выдерживаю вот. Если бы не ты, открылось бы второе дыхание, потом третье, и все успела бы. Не впервой. А теперь… Это как в сексе — если прервать раньше времени, может настроение пропасть. Или как оно там… вдохновение, что ли… Останется только ощущение неудавшегося оргазма.

Незадолго до этого Маша вляпалась в странную и очень несимпатичную историю, была обманута лучшей своей подругой и почти утратила остатки веры в человечество. Я пытался, как мог, расшевелить ее, но без особого успеха. Причем даже ее любимое занятие живописью не очень спасало. В результате девушка решила поверить какому-то популярному психологу и занялась трудным и новым делом — стала учить разговорный английский по интенсивной методике. Она ходила с плеером и наушниками, откуда что-то доносилось, слышались какие-то иноязычные речитативы, а сама она что-то бубнила себе под нос.

Я попытался составить ей компанию, но быстро сдался, — моя врожденная неспособность к языкам дала о себе знать. Даже с родным русским у меня вечно возникали проблемы, и писать грамотно, без ошибок, я так и не научился, несмотря на немалые старания. Если бы в школьные времена наши учителя знали такие термины, как «дислексия» и «дисграфия», то, возможно, вся моя жизнь пошла бы по другому пути…

Впрочем, уже на следующий день о пятничной стычке вспоминать никто не хотел. Маша сидела с ногами и наушниками на диване и под нос себе что-то бормотала. А я, облачившись в кухонный передник, пытался организовать нам сносный обед. Занятие, всегда вызывавшее во мне искреннее отвращение.

— Слушай, Просто Мария, — сказал я, отлично зная, как сильно Маша ненавидит эту свою школьную кликуху, — может, не будем сегодня питаться дома, а? Сходим куда-нибудь? Посидим. Отдохнешь заодно.

— Ты же не понимаешь, — сказала подруга, даже не сняв наушники. — Это интенсив, прерываться ни в коем случае нельзя. Не мешай.

— Свихнешься же! При всяком интенсиве нужен отдых! Необходим даже.

— Fuck away! Просила не мешать!

— Чего? — возмутился я. — А ведь вот так могу и обидеться! Кстати, сегодня you’re so fucking beautiful! (ты чертовски красива).

— Вя! Не получается у тебя, лучше даже не пытайся. Да и произношение надо в порядок привести. Вот слушай, что умные люди советуют: «Типичной ошибкой новичков бывает смешение грубых казарменных выражений с мягкими салонными заменителями. Это как вино с пивом. Если уж собрался выругаться от всей души, то давай на всю катушку, качеством бери, а не количеством. Слова в конечном итоге должны течь легко и непринужденно, звучать музыкой, поэтому весьма важна интонация. Никакой неуверенности и вопросительных тонов, только твердость, экспрессия и напор! Тренируйся как можно больше и тогда сможешь получить то, что называется, "the really good shit"!» (действительно хорошее дерьмо) Ясно тебе?

— Ясно. Это что, новый учебник у тебя такой?

— По разговорному английскому, — и она показала мне яркую обложку с веселым красномордым мужиком в растрепанной ушанке, ватнике и с гармошкой. Книга называлась «Spoken English for Foreigners», причем автором числился какой-то Ivan Bochkarev. — К учебнику, — добавила Маша, — еще комплект ди-ви-ди дисков прилагается, вот. Так, слушай дальше: «Изучив правила английского мата, никогда в приличном обществе не позволишь себе обидных высказываний, что у нас, мол, много матерных слов, а у вас всего лишь одно-единственное. Вместо этого покажешь истинное владение языком, ввернув по случаю парочку подходящих оборотов. Если же какой-нибудь ханжа сделает тебе вежливое лицемерное замечание, то сможешь надменно ответить примерно так: "Fuck the politeness! You’re fucking me off, dude! Who the fuck are you to lecture me?" (Нахрен вежливость! Ты достал меня, чувак! Кто, блин, ты такой, чтобы читать мне лекции?) Понятно, да?

— Понятно, — угрюмо признал я.

Тогда нам еще казалось, что вместе будем как минимум долго, если не всю оставшуюся жизнь, и мы усиленно вырабатывали систему непонятных для постороннего сигналов и секретных парольных фраз.

— Запомни эти слова, — поучала меня Маша и написала черным фломастером поперек бумажного листа короткое выражение: «I don’t give a fuck!» — Запомнил? Вот и молодец. Это будет сигнал опасности! И давай договоримся, что если где-нибудь, когда-нибудь в связи со мной ты вдруг услышишь эту фразу или увидишь такую вот надпись, значит, я действительно попала в передрягу. Надо меня срочно спасать. Но если по всем признакам будет выглядеть, будто мне нужна экстренная помощь, а ты прочитаешь: «Fuck the world!», то это уже означает, что глазам верить не надо. Все лишь видимость, фейк, лажа и ничего существенного. Делай то, что от тебя требуют обстоятельства, и ни о чем таком не заморачивайся. Запомнил? Вот и молодец. Ладно, давай сменим тему. Вообще, люди, которые могут говорить на разные темы, способны неосознанно менять личность, когда переходят с одной темы на другую…

— …и меньше переживают, — перебил я Машу.

— …причем женщины, — продолжила она, — у которых большинство друзей мужчины, чаще пребывают в хорошем настроении. Не помнишь, кто это сказал? Вот и я не помню. А уж когда им есть что и о чем рассказать, то делаются няшными красавицами. Вообще, давно замечено, что те, кто с энтузиазмом рассказывает интересные вещи, сами выглядят намного привлекательнее. Существует огромная вероятность, что…

— Что? — не понял я. Вся без исключения компания, в которой любила крутиться моя подруга, состояла из всяких разных фриков, стукнутых жизнью немыслимых художников и манерных искусствоведов. Отчего-то меня они дико бесили в то время. Прежде такого не наблюдалось, не знаю, почему.

— То, — пояснила Маша, — что мы на сегодня так трезвыми и останемся. Давай твой херес. Обещал ведь! Может, наконец, выпьем?

— Хорошая мысль, — признался я, вскрывая бутылку.

Когда первые наши рюмки были опрокинуты, меня вдруг посетила мудрость, и я изрек:

— Употребив алкоголь, мы чувствуем себя лучше, умнее, важнее и красивей, однако это не означает, что окружающие начинают испытывать к нам сходные чувства. Никогда не знаешь, во что превратишься на другое утро. Да и превратишься во что-нибудь вообще.

— Это ты сейчас про нас?

— Не только. Про то, что там, за поворотом, нас может ждать все, что угодно.

— Да? — девушка посмотрела на меня подозрительно и недобро. Я даже не ожидал, что у нее может быть в запасе такой взгляд. — Что будет ждать? Там, это где? За поворотом к нам лошадки деревянные прискачут, пароходики бумажные вернутся? Так что ли?

— Да, — неохотно признался я, вспоминая старую песню, от которой до сих пор мурашки по коже. — То, что будет ждать за поворотом, — наставительно сказал я, — определяется всего лишь двумя основными факторами: людьми, с которыми ты спишь, и книгами, которые читаешь на ночь. Но секс — штука неуправляемая, да и выбор книг часто определяется случайными причинами. Где-то сейчас жарко, где-то холодно. Кому-то сейчас дарят подарки, а кому-то делают очень серьезную операцию на сердце. Кто-то сейчас наслаждается самыми счастливыми моментами своей жизни, а я весь вчерашний день провалялся в обнимку со своим планшетом и ничего не делал. Только читал. Я — дебил. Просто я скучаю, когда не слышу твой голос.

— Это кто сказал?

— Я, — утвердительно пояснил я. — Только сейчас. Что-то не так?

— Ничего, все так, — кивнула Маша, наливая себе следующую рюмку. — Слишком умно для тебя.

— Да вроде бы не жалуюсь. Или уже пора, как считаешь?

— Никак я не считаю, но все это эскапизм, — наставительно пояснила Маша, бравируя своим высшим художественным образованием, — стремление уйти от реальности в мир иллюзий. Сейчас новые технологии и массовая культура дают огромные множества возможностей такого бегства. А вот раньше, когда этого не было, возникали всевозможные легенды, мифы, сказания… Книжки писались разные. А ты так до сих пор все свободное время за компьютером и сидишь.

— Ты мне зубы-то не заговаривай, на вопрос ответь. Ну?

— Я и не заговариваю, не нукай. Сидение на одном месте весь день снижает умственную активность и способствует застойным явлениям в простате. Ты тупеешь за своим компьютером, сам того не замечая. У людей, что сидят на месте больше двух часов в день, снижается обмен веществ — фактор, непосредственно связанный с когнитивными способностями.

— А я регулярно меняю обстановку: когда устаю за компьютером сидеть, то беру ноутбук и на диван перебираюсь. Причем принципиально нигде и никогда не пользуюсь беспроводными клавиатурами и мышками. Мне хочется подключиться и забыть о всяких там батарейках. От всех знакомых, что беспроводными мышками пользуются, только чертыханья и слышу. То не ловит, то пропадает, то батарейка садится в самый ответственный момент… Поэтому мой подход прост: проводное соединение самой простой конструкции. Мышки без наворотов: две кнопки, колесико и все. Это мои требования. Так что там мой вопрос?

— Ничего. По-моему, ты просто сексуально озабоченная и фрустрированная личность.

— Я? — вдруг стало смешно. — С чего такой вывод?

— Сам напрашивается.

— Да ну… куда уж мне до фрустрированной личности. Британскими учеными давно доказано, — с едкой интонацией заявил я, — что секс женщине хоть и необязателен, но очень желателен, зато мужикам просто необходим. Поэтому непокрытая самка у млекопитающих явление нечастое. Всякие там застойные явления в простате ни к чему хорошему еще не приводили. Но тут — у всех по-разному. Иному подростку и пять раз на дню нормально, а кому-то и единственный трах в месяц неплохо.

— Не знаю, как там относительно мужчин, — скривилась Маша, — и как это на них может повлиять, но у женщин детородного возраста овуляция два-три дня в каждом цикле, и в этот период обычно очень хочется. Все остальное время вполне можно и не трахаться, ничего плохого не произойдет. Не изменится и не случится… Короче, когда поступила в Репу, то встретила там одного парня и влюбилась с первого взгляда. Как четырнадцатилетняя школьница. Это было перед самым началом занятий, но после обеда я снова его увидела и подумала, что вот она — новая глава моей жизни, и возможно здесь я встречу судьбу. В тот момент этот студент казался мне старшекурсником, и даже мысли не возникло, что мы будем вместе. В учебной части что-то напутали, и меня не оказалось в списках, пришлось самой выбрать группу, а я хотела учиться со своей подругой, но там и так было много студентов, поэтому меня определили в другую. На следующий день, когда начались занятия и знакомства, опять увидела того парня. Он оказался с моего факультета и курса. Тогда и подумала, что совпадения все же бывают. Мы вместе учились, он мне нравился, но рядом с ним я всегда чувствовала себя неловко и скованно, пока не оказалась на вечеринке, где сборной компанией отмечали первую стипуху. Мы очутились рядом. Все там безобразно перепились, и проснулась я вместе с этим парнем… в обнимку. У нас был секс, но, как ни странно, все-таки мы подружились. Я вообще была белой вороной у нас на факультете. Потом происходило всякое разное, мы то сближались, то расходились, но чувства к нему всегда были при мне. То сильнее, то меньше, однако ничего хорошего так и не получалось. Лишь мы могли быть такими идиотами: любить друг друга — и предавать. Хотеть быть вместе — и разбегаться. Знать, что делаем ошибки — и упорно делать их дальше. Хотеть обнять, прижаться, а вместо этого, со знанием дела, предавать друг друга как можно чаще. Я выбрала живопись, а он — реставрацию. В какой-то момент поняла, что так продолжаться уже не может, и ничего с ним больше не получится. Потом начались другие отношения, и с ним уже не встречалась. Была любовь, счастье и мечты. Расставание, слезы и скандалы. С тех пор мое любимое занятие — это увлечение людьми, с которыми не то, что не надо, а просто пипец как нельзя. Затем еще новые знакомства, иные отношения и даже брак. После года взаимных упреков, скандалов и препирательств развод. Связь с тобой, перешедшая в какую-то хроническую «болезнь»… Слушай, давай поговорим о чем-нибудь другом?

Мне тогда вдруг почему-то сделалось немного стыдно, и я вообще перестал говорить. Хотелось просто молчать, зато моя собеседница принялась обсуждать блюда, что собиралась заказывать на завтра. Я хотел одного, она — другого, в результате ни до чего мы не договорились. Зато на следующий уик-энд решили смотаться в Питер, в гости к нашему общему другу — веселому пьющему скульптору, что давно уже нас звал, обещая предоставить ночлег в своей мастерской. В этой-то мастерской и довелось мне заприметить тот самый эмалированный таз.

С тех пор прошло много времени, но разговор наш запомнился очень хорошо. В результате вот сижу я у следователя в кабинете, вижу тревожную сигнальную надпись на футболке Маши, а сама она, в качестве возможной жертвы, участвует в этом любительском видеоролике, присланном каким-то неизвестным маньяком. И сидит она в том самом тазу, что использовал для технических надобностей мой приятель — скульптор Сильвестр. Еще мне вспомнилась ночь на хлебах у Зинки-Блохи, молодой вдовы тогда уже покойного Сильвестра. Кажется, этот же таз там тоже присутствовал. Или его там не было, а видел я его раньше, совсем в другом месте, и это все очередной коварный обман памяти?

Честно говоря, просто не помню, как оказался тогда дома. Не особо долго думая, я тут же купил электронный билет на ближайший экспресс до Петербурга.

Глава XIV.

Кафе «Черный Перламутр»

Говорят, — Санкт-Петербург — это город-музей. Северная столица. Культурная столица России. Город белых ночей. А если подумать, то Петербург — город, сложенный из серых низких туч, пронизывающего ветра, нитей дождя, свинцовой безысходности, надрывного кашля, призрачных разочарований и мрачных дворов. Город бесконечных заводов и глухих заборов. Город таинственный и хмурый, иногда жестокий и высокомерный, смотрящий на суматоху мироздания с бездушной надменностью мертвеца. За фасадом Петербурга среди сплетений бесцветных улиц, в гулких недрах хмурых парадных и узких дворов-колодцев, в одряхлевших коммуналках прячутся безумные гении, приверженцы сумасшедших культов, беглые преступники и извращенцы всех мастей. Бездарные писатели, уличные музыканты и вечно голодные поэты. Этот мегаполис поражает воображение, околдовывает и постоянно убивает чужие жизни, превращая людей в подобия привидений, а привидения делает похожими на людей. Здесь скрыто ядовитое нечто, не доступное трезвому пониманию. Тем не менее, я стараюсь приезжать сюда. Я люблю этот город. Город, однажды и навсегда отравивший мою кровь своим очаровательным безумием, больше уже не отпускает. Петербург — это город-миф. Не в смысле, что в действительности не существует, а в том значении, что миф — он миф и есть. Говорят, по питерскому мифу кто-то даже диссертацию пытался защитить. Его, мифа, наличие много чего объясняет: и волнующую цельность сочинений питерских писателей на протяжении почти двухсот лет; и ощущение сна, фантасмагории, ужасов и предчувствий, связанных с этим городом; и ставшая неодолимой для многих тяга приезжать сюда снова и снова…

Кто-то давно и случайно установил, что путешествовать полезно для умственного здоровья, что также снижает риск сердечных приступов, инсультов, артритов и депрессий. Верю, очень похоже на истину. Мое путешествие из Москвы в Петербург началось неожиданно, сам не заметил как, и вот я уже на Невском.

Первое, куда традиционно направился в Питере, была уличная выставка-продажа картин. Похоже, это у меня уже входит в обычай. Тут часто тусовался один сведущий человек. Он, возможно, знал, куда подевалось барахло из мастерской того самого скульптора. Если и не знал, то мог хотя бы указать на тех, кто знает. Один раз он вот так же меня выручал. Сегодня картин было мало, зато почему-то тут оказались лотки с книгами. Не повезло.

Я остановился у одного такого развала и стал внимательно разглядывать разложенные издания. На месте торговца топтался крепкий дядька, похожий на типичного мотоциклиста. Одет он был в черную бандану с серыми черепушками, черную кожаную куртку с блестящими заклепками, такие же штаны и высокие, круто навороченные берцы с шипами. Именно так показывают байкеров в приключенческих сериалах и голливудских боевиках о жизни американских преступников. Правда, эмблема на куртке у него оказалась уж слишком добрая: не оскаленный волк, не злой медведь или рычащий тигр, а солнышко во всю спину, и ярко-желтый значок на груди с детской надписью: «Пусть всегда будет солнце!». Вообще, выглядел он как-то нарочито театрально. «Байкер» переминался с ноги на ногу и с надеждой посматривал на меня.

— Книгу купите! — в конце концов, не выдержал и начал напирать похожий на мотоциклиста мужик. — Если купите любое из этих изданий, то двадцать процентов от ваших денег пойдет на развитие мотоспорта в нашей стране. Во, обратили внимание на плакатик?

Над лотком действительно висел небольшой плакат с призывом всемерно содействовать мотоспорту в нашей стране. На постере абсолютно голая, коротко стриженая блондинка на черном мотоцикле вызывающе смотрела на зрителя. Фоном служил комплекс небоскребов Москва-Сити. Все это меня, конечно, интересовало, но не так чтобы очень. На самом же прилавке оказалась разложена всякая разная полиграфическая продукция. О мотоциклах и запчастях к ним, об экипировке, об интересных перспективных маршрутах… и какие-то дорогущие глянцевые альбомы с каталогами… календари на следующий год.

— Ну и как? Заинтересовало что-нибудь? — с надеждой в голосе спросил байкер.

Вместо ответа я молча взял одно из знакомых изданий. Примерно половина объема занимали иллюстрации. То была прекрасно оформленная книга Феликса Торна — «Сексуальные извращения как вид искусства» с цветной фотографией связанной обнаженной девушки восточного типа. В свое время она (книга, а не девушка) вызвала целую бурю откликов, причем как в средствах электронной информации, так и в бумажной прессе. И дело даже не в скандальности самой темы и не в болезненном интересе читателей к содержанию книги. Автора ругали все. Искусствоведы и художники — за «опошление» искусства и приравнивание некоторых его видов к самым отвратительным деяниям натуры человеческой, психиатры, сексопатологи и судмедэксперты — за раскрытие профессиональных секретов и «возвеличивание и поэтизирование» сексуальных отклонений и болезненных перверсий. Некоторые народные депутаты обвиняли автора, да и само издательство, в открытой пропаганде порнографии, «развращении читателя» и нарушении некоторых федеральных законов. Грозили судом. Феминистки и правозащитники — за «унижение женщин» (но не мужчин!) и «эксплуатацию нездоровой темы». Религиозные фанатики угрожали автору расправой. Сам же автор — известный в узких профессиональных кругах специалист, под псевдонимом «Феликс Торн», организовавший несколько персональных выставок и выпустивший в издательстве «Разбитый Кувшин» отлично исполненный художественный альбом своих работ. В конце концов, под тем же псевдонимом автор издал прекрасно иллюстрированную книгу — результат многолетних исследований, личных наблюдений и собственных экспериментов. Ту самую книгу, что я сейчас держал в руках. К настоящему моменту противники добились своего — издание попало в реестр запрещенной литературы. Было изъято из продаж и библиотек. На сегодня даже интернет-ссылки исчезли, оказались исключены из раздачи поисковиков. Лишь немногие счастливчики могли похвастаться наличием в собственности. На нелегальном рынке книга продавалась за сумасшедшие для современного издания деньги. Автор книги — специалист, который при изложении материала допускал очень много условностей, задавал вопросы, нагромождал концепции, многие его вопросы так и остались без ответа, но и масштаб освещаемой проблемы был достаточно велик. Так что любителям конкретики, возможно, книга и не понравилась бы, это не научный труд и не художественное произведение. Книга читалась достаточно легко, но иногда хотелось перелистнуть несколько страниц, когда автор принимался философствовать и писать одно и то же разными словами.

Самое забавное, что автора этого довелось видеть лично, и он ознакомил меня с этим своим трудом на презентации, произошедшей сразу после выхода книги. Дал подержать, посмотреть, немного полистать, но так и не подарил. Покупать же я тогда не решился. Книга стоила уж слишком дорого. С автором мы ни друзьями, ни даже приятелями не были, просто шапочными знакомыми. Давно, когда я пытался изучать разные молодежные увлечения и субкультуры (понадобилось для книги, что тогда писал), меня занесло в клуб любителей сибари — японского искусства эротического связывания. В качестве приглашенного зрителя, если кто не понял. Впечатления оказались сложные, но, в общем-то, не очень приятные. В практике там используются толстые длинные веревки, в основном — льняные. Как известно, эротическое связывание — это такая разновидность садомазохизма, а отличительными особенностями являются повышенная сложность процесса, большая длина вязок и эстетичность рисунка переплетений и узлов. Что-то типа макраме толстыми веревками по голому телу. Будущий автор скандальной книги выступал там в качестве мастера сибари, с очевидным удовольствием связывая голых девиц. Обычно толстых и некрасивых, которым вся процедура явно нравилось. И это несмотря на то, что ряд манипуляций, особенно подвешивание, требует от мастера предельной осторожности и внимания к партнеру. В частности — во избежание удушения или пережатия необходимых для жизнедеятельности артерий. В процессе шоу возник ряд конкретных вопросов, мне порекомендовали «обратиться к мастеру», вот мастер охотно все и объяснил. Потом мы даже обменялись контактами. Та визитка до сих пор, наверное, где-то валяется у меня. А когда вышли в свет эти его «Сексуальные извращения…» я, в числе прочих, получил приглашение на презентацию… и пошел ради интереса.

А теперь вот, та самая книга оказалась на лотке. Редкий случай, прямо скажем.

— Ну, что? Надумал? Брать будешь, или как? — спросил мужик, почему-то перейдя «на ты».

— Сколько? — довольно беспечно осведомился я. Книга не так уж была и нужна, и если цена оказалась бы сильно завышена, не стал бы ее приобретать.

— Тысяча рэ. Сейчас за эти деньги не купишь ничего приличного, разве что…

— Ладно, беру, — перебил я, не став дослушивать лекцию о покупательной способности отечественной валюты. — Пожертвую тыщенку ради такого случая. К тому же я лично знаю автора, и будет довольно забавно…

— Так вы Торна знаете? — «Байкер» опять перешел «на вы».

— Ну, как знаю… пару раз виделись и разговаривали, ничего удивительного, его много кто знает. Кстати, Торн — не настоящая его фамилия. А что?

— Он, можно сказать, мне друг.

— В самом деле? — без всякого энтузиазма спросил я. — Как поживает?

— Торн? А вы разве не слышали? Ладно, сейчас уже сворачиваемся и отправимся в кафе «Черный Перламутр» у Гавани. Столики забронированы. Вам тоже место найдется. И Торн будет, он один из моих гостей, не сможет не прийти. Мастер дорог, и сегодня — его день! Составите нам компанию?

Надо же, продавец, и правда, оказался байкером, если не врет. Дело в том, что о байкерах, как таковых, мало что знал… Вся моя информация ограничивалась американскими фильмами, краткими телерепортажами и анекдотами, большей частью совершенно неприличными.

За всеми этими размышлениями я вдруг ощутил резкий приступ голода, и только тогда вспомнил, что давно уже ничего не ел. С самого утра.

Как-то получилось так, что я и адрес кафе знал, и книжку купил, поэтому пообещал поприсутствовать. Хотя, честно говоря, сидеть в кафе с этим байкером, да еще и какими-то его вероятными приятелями совершенно не хотелось. Напрягало само название — «Черный Перламутр». Да и без встречи с Торном вполне можно было обойтись. После той презентации я не только не видел его самого, но и не общался с ним, не считал нужным. Да и забыл, если честно. Зато жутко хотелось жрать, причем с этим надо было срочно что-то делать.

* * *

Когда до «Черного Перламутра» все-таки удалось добраться, моего недавнего знакомца в упомянутом кафе еще не было. Здесь, судя по всему, любили собираться не только байкеры, но и яхтсмены, разные неформалы и прочие уверенные в себе люди. Свободное место, правда, отыскалось. Я заказал себе хорошо прожаренный стейк с картошкой, большую кружку пива и фирменный салат. Почему — фирменный? Не знаю, так писали в меню. Мясо, да и все остальное выглядело чрезвычайно аппетитно, и было вне всяческих похвал. Только вот незадача — я не смог в полной мере насладиться органолептическими достоинствами блюда. От соседних столиков расползался пряный кальянный дым с ароматами не то апельсинов и яблок, не то ананасов и дынь. Конечно, дым не сигарный и, слава богам, не сигаретный, но от этого дымом он быть не преставал, и чужеродные запахи не терял. Пока я все это обдумывал, глядя на свой стейк, появилась пара нехороших вопросов. Причем вопросов вовсе не к любителям попыхтеть кальяном. Они гости, и если в меню присутствуют кальяны, то каждый имеет право попользоваться данным предложением. Но! Вопросы у меня к владельцам кафе, что эти самые пыхтелки всем предлагают. Не кажется ли уважаемым хозяевам, что если почти за каждым столиком булькают и дымят, это плохо сказывается на восприятии вкуса пищи другими гостями? Более того, если уж решили подавать кальяны, может, стоит это делать в специально отведенных местах? А то как-то некрасиво получается. Невежливо по отношению к тем, кто пришел получить удовольствие от еды. Да и по отношению к поварам некрасиво: старались, готовили, переживали, добивались чего-то прекрасного и особенного в сочетаниях вкусов и ароматов именно еды, а не дыма.

Поглощенный такими занудными, мрачными и сварливыми думами я как-то пропустил момент появления байкера и всей его компании, — в кафе и так было довольно-таки шумно.

— Давно сидишь? Пересаживайся за наш столик, там интереснее будет. С официантом договоримся.

Я пересел.

— Не заметил, как ты пришел, — для чего-то стал оправдываться я. — Интерьеры разглядывал, давно здесь не был. Тут переделали все, не узнать даже. Кальяны завели. Это сейчас повсеместная привычка — кафе и рестораны переделывать.

— А раньше давно здесь бывал? — явно для проформы спросил байкер.

— Случалось лет пять назад. Это хорошее местечко было. Много чего с ним связано.

— Почему это — было? Оно и сейчас вполне ничего, — почему-то обиделся мужик. Или сделал вид, что обиделся. — Чем знакомое-то? Расскажешь?

— Давно, — не очень охотно начал рассказывать я, но сам того не заметил, как впал в обычную «пивную откровенность». — Так давно было дело, что страшно и подумать. Ухаживал я тогда за одной девушкой. Здесь, в Питере. В рестораны, в кино на фильмы для взрослых водил, цветочки дарил. Это место было одно из наших любимых. Была между нами вроде как взаимность. Тогда, кстати, только появились кованые розы, и делали их художники-кузнецы. Настоящие мастера своего дела. Выглядело это чудом дивным — стальные цветы! Они же вечные, не завянут, не пожелтеют, не выгорят. Розы по форме смотрелись как живые, не то, что нынешний ширпотреб, где ни листья, ни стебли не похожи… В общем, разорился я, купил для своей девушки сразу три таких стальных розы, завернул, будто настоящие, и подарил да день рождения. Пригласил ее в это кафе, тогда оно, кстати, по-другому называлось, но не суть. Думал: обрадуется, оценит. Так у нее аж всю рожу перекосило. Это, говорит, че за хрень? Эти железки, говорит, на кладбище только к ограде приваривать, и сунула куда-то подальше, чтобы не увидел никто. С тех самых пор стали наши отношения как-то понемногу портиться… да и сошли на нет… Понял я, что не моя это девушка, чужая. И слава труду, что понял вовремя. Зато воспоминания остались. Причем большей частью приятные, как ни странно. Особенно о местах, куда вместе ходили, что делали, где и как, о фильмах, которые смотрели вместе, да и вот еще о стальных розах.

— И что потом у вас было? — почему-то спросил мой новый знакомый.

— Да ничего особенного не было. Расстались. Она, кстати, какого-то байкера себе нашла. С круто навороченным мотоциклом.

— Что за байкер? — спросил он. — Какого клуба?

— Знаешь, вот честно скажу, не знаю. Не силен в клубах. Все мои представления о байкерах укладываются в один анекдот. Рассказать? Некий парень гонит по хайвэю на своем спорткаре на двухстах километрах в час. Его со свистом обгоняет байкер. Водитель авто в шоке. Километров через двадцать он видит этого мотоциклиста возле обочины, мужик машет ему руками. Парень останавливается, что на хайвэе не приветствуется. К нему сразу подбегает байкер и спрашивает: «Слышь, мужик, видел, как я тебя обогнал?» «Ну, а что?» «А баба у меня сзади была?»

— Знаешь, — без тени смеха отреагировал байкер, — это не анекдот, а вполне реальный случай из жизни. Было такое. Кстати, ничего смешного там не случилось, девушка погибла, а ее приятеля посадили потом… Ладно, хватит лирики. Ты Машу приехал вызволять? Так, спокойно. Сидим не дергаемся. Ничего ей не грозит, она в полном порядке. А тот ролик с угрозами я снимал.

— Ты?! — сам не заметил, как вскричал я. Слишком резким оказался переход на другую тему. — Зачем?!

— Да не ори ты. Люди кругом. Затем, чтобы ты все бросил и приехал сюда, и еще затем, чтобы я смог увидеться с тобой с глазу на глаз и спокойно поговорить.

— А почему так кучеряво и затейливо? Я чуть с ума не сошел. Не проще бы было…

— Не проще! — перебил байкер. — Тебя кто завербовал-то? Думаешь, ты один у этой чернокожей красотки? — продолжал свои невероятные объяснения мотоциклист. — У нее много таких, как ты, по одному на каждую дверь. Все вы — одноразовый расходный материал.

— Но она говорила, что…

— …Говорила, что с закрытием линии реальности тебя отбросит назад, в наше время, да? Веско так, доказательно. Да? Разные картинки тебе показывала со спецэффектами, так? В гости к себе водила? Как тебе там? Понравилось?

Он угадывал столь точно, что я лишь молча кивал, а что тут можно было сказать? Спросить только о разном, но вопросы у меня еще не сформировались, наоборот, — толпились такой сумбурной кучей, что четко ничего сформулировать не получалось. Так, хаотические возмущения вперемешку с нецензурными восклицаниями.

— Это она всем так говорит, — кивнул байкер в ответ на мою негласную реплику. — Ничего странного, иначе не согласитесь, а формальное согласие обязательно.

— Но она так убедительно…

— Ха. Убедительно, да. Это она умеет — говорить убедительно. И качественно обработать, чтобы ты согласился. На самом деле с исчезновением линии реальности ты тоже исчезнешь, как уже часть той реальности. Неужели непонятно?

— Подозрение было, но она обещала. Причем я даже не усомнился…

— Надо же было в этом деле с чего-то начинать и как-то тебя убедить. А мне было надо, чтобы ты все бросил, обо всем на свете позабыл и кинулся освобождать свою подружку. В качестве подсказки мы поставили знакомый тебе тазик и использовали майку с той самой записью. Ты знаешь, о чем говорю. Сработало, как и предполагали.

— Мы?

— Я с Марией. Естественно, мы обо всем договорились. Я снимал, она позировала. Предварительно организовали кровавую инсталляцию в номере гостиницы. Самое трудное было раздобыть несколько литров крови на мясокомбинате, но и с этим справились. Тяжело стало нынче, с самыми необходимыми вещами проблемы. Вот сейчас я вынужден изображать мотоциклиста, а вообще… вообще-то я Танатос, как иногда меня называют. Слышал о таком?

От неожиданности я икнул.

— Значит, слышал, — утвердительно отметил байкер, двигая в мою сторону бокал джина. — Танатос, Аид, Нергал, Плутон, Грох, Сет… меня по всякому называли в разных местах и в разные времена. Вот я он и есть. Каких только глупостей не рассказывали обо мне. Объявляли Богом Смерти и Богом Зла. Потом что-то даже в виде сказаний и мифов записали. Большая часть всех этих легенд — полная чушь. Думаешь, псих, шизик с поехавшей крышей? Башкой стукнулся, когда с мотоцикла упал? Просто посмотри кругом, внимательно так посмотри. Приглядись, кто тут с нами сидит, — и мой собеседник слегка двинул ладонью, показывая на прочих посетителей. — Сегодня у нас день мотоциклиста. А также день велосипедиста, день всадника да и вообще… Думаешь, они кто? Просто свободные люди, мастера дорог? Внимательно приглядись: сейчас я тебе глаза приоткрыл, и уже можно.

И я пригляделся… Бар, оказывается, изменился до неузнаваемости. Нет, интерьер остался примерно прежним. Но если недавно это было приличное безопасное заведение, где всегда хорошо поесть, слегка выпить, спокойно поговорить о делах, то теперь произошла разительная перемена. День за окнами сменился непроглядной тьмой. Столики, еще недавно такие яркие и освещенные, теперь казались темными и тусклыми, кальяны обратились в какие-то инфернальные приспособления, а лица посетителей помертвели. Сквозь зыбкую плоть выступали кости, а кое-кто выглядел скелетом. Проходы между столиками утонули во мраке, звуки стихли, пропал даже намек на движение воздуха. А еще запахи. Они тоже исчезли. Полностью.

Воздух казался мертвым и неподвижным, как в древнем забытом склепе.

— Понял, да? — хитро спросил мой собеседник, внешность которого не претерпела никаких изменений. — А ты на гостей, на гостей смотри. Видишь? Вон тот, с расквашенной челюстью, наш общий знакомый Феликс Торн. Автор книги, что ты купил. Разбился в прошлом году на Московском шоссе, когда обгонял какую-то фуру. Где-то раз в… для тебя неважно, в какое время раз, собираю тех, кто погиб на дорогах местности, где я в тот момент нахожусь. Или на дорогах другого ближайшего города, деревни, просто на обочине. У меня был значительный перерыв, и ребятам долго не предоставлял такой возможности. Сейчас я вернулся и даю им немного размять их мертвые кости. В иные дни, бывает, устраиваю прогулки утопленникам, нечаянным угорельцам, воинам, погибшим с оружием в руках… Разные у меня люди. А поскольку покойников за время существования человечества набралось немало, прогулки у них нечасты. Пока до очередной региональной группы время дойдет. Да и занят бываю. Вот закончится эта вечеринка, и уйдут они в мир небытия… до следующего раза. Когда еще для них такой случай наступит? Тут даже я не знаю. Нескоро, прямо скажем. Все они — народ нетребовательный, терпеливый, могут ждать долго. Практически вечно.

— Практически?

— Ну, да. Понятие вечности относительно, смотря к чему его применять.

— Но ведь в мире много других регионов. Там тоже надо устраивать подобные собрания. Нет?

— Почему это — нет? Очень даже да. Я и устраиваю. Просто для меня это другие дни, а для всех остальных — для тебя, например, эти дни могут совпадать по календарным числам, но отличаться по пространственному расположению. Понял, да?

— Как это?

— Так это, — передразнил меня байкер. — Для меня сегодня здесь день мотоциклиста, а завтра в другом месте устраиваю «день водника». День для тех, кто утоп в водах этого края. Гостей придет… Так вот, для меня это будет завтра, а для тебя тоже сегодня, только не здесь, на другой площади.

— Именно на площади?

— Это будет кафе. Ну, не на городскую же площадь эту утопшую публику приглашать, не в парк же.

— То есть если я сегодня приду, скажем, в ресторан «У Палыча», там сразу же встречу тебя в компании всевозможных утопленников? Так что ли?

— Примерно так. Только собираемся мы не «У Палыча». Это место для меня сейчас недоступно. Да и не встретит там нас никто случайный, уж об этом я в состоянии позаботиться.

— Так ты, значит, бог мертвых? — я уже хватил алкоголя, и все происходящее виделось как через толстое стекло, а слышалось, будто через наушники.

— Да какой из меня теперь бог. Название одно… Так меня называли и сейчас иногда величают, я же сказал… — Сидящий напротив на некоторое время замолчал, а потом задумчиво произнес: — Вот ведь судьба! Никогда раньше не желал подобного, случайно получилось. Веришь? Ладно, не отвечай. Масса народа в меня верит, а все из-за одной страшной и в то же время романтической истории. Обиделся я тогда сильно. Это вообще один из моих минусов: прощаю, что обычно не прощается, зато обижаюсь на самые заурядные мелочи. Причем обижаюсь на тех, на кого обижаться-то не следовало бы. Когда-нибудь расскажу, если будет кому рассказывать, а у слушателя сохранится способность к восприятию.

— Расскажи сейчас мне, — набравшись духу, попросил я. — Или времени как всегда нет?

— Сейчас? Тебе? Время-то есть, особенно сейчас. Время вообще весьма пластично. Его можно и растянуть, и перегнуть, и скрутить в спираль… А ведь мысль… все рассказать не получится, а вот кое-что вполне можно. Ладно, слушай, тебе понравится. Потом только не жалуйся. Так вот. Мы с тобой уже встречались как минимум дважды, несколько лет назад. Только я иначе выглядел да и не стремился раскрывать свои карты.

— Не припоминаю что-то…

— Да помнишь, помнишь. Только не знаешь, что там был я. Вспомни чудаковатого питерского профессора, которому ты чинил его компьютер, а тот вместо оплаты за труды поведал об отдельных реалиях нашего мира, до того остававшиеся тебе неизвестными? Вспомнил?

— Погоди… Так что, это ты что ли? Не может быть.

— Да, это был я. Вот смотри…

В этот момент лицо байкера как-то задрожало, расплылось, черты лица сместились, и передо мной сидел тот самый человек, которого я некогда знал под именем Алексея Сергеевича Данилова. Более того, его искали, а я уже однажды брался за поиски. Но схалтурил, за что и расплачиваюсь по сей день.

— Вспомнил? — спросил мой собеседник, приобретая прежний, байкерский облик. — То был один из моих обликов, воплощений, аватар, говори, как хочешь. Получилось так, что я всегда был коллекционером, но никогда не был человеком в обычном понимании этого слова…

Глава XV,

в которой Коллекционер рассказывает о себе

Коллекционер, а здесь он будет выступать как конкретное лицо, поэтому пишется с большой буквы, не был человеком в обычном понимании этого слова. У него имелось три защитных оболочки, скрывавших истинную сущность, четыре слоя. Или уровня, как любили говорить молодые и современные знакомые компьютерщики. Первый — хорошо известный людям: пятидесятилетний по-спортивному подтянутый мужчина без каких-либо особенных примет. Если таковые требовались, он их легко создавал. Симулировал. Мог отпустить бороду, наголо побрить голову или отрастить шевелюру. Изменить черты лица, наконец. Последние годы иногда надевал очки. Мог закурить, выпить, для вида впрыснуть себе какую-нибудь дрянь, — подобные мелочи не сильно его беспокоили. Наконец, мог радикально изменить внешность и «помолодеть» лет на двадцать. Но эта человеческая оболочка требовала частого, почти постоянного обновления, посему примерно раз в двадцать лет приходилось менять имя, документы, место жительства и юридическую личность. Как следствие — профессию, образ жизни и круг общения. К этим регулярным заменам он давно уже привык, и каждый раз испытывал нечто вроде удовольствия при таких переменах. Кем он только не перебывал за свою долгую жизнь! И воином, и служителем разных религий, и боярином, и университетским профессором, и странствующим проповедником, и врачом, и дипломатом, и наемным убийцей, и журналистом… даже — языческим богом. Да не по разу, и не по десять, а многократно — число профессий ограничено, а личные интересы еще больше сужали это число.

Второй слой, уровень или оболочка, если хотите, была более стабильной, но не менее хлопотной. Бессмертный, столетиями сохраняющий в неизменности, как общий вид, так и внешний возраст. Для поддержания жизни этой оболочке требовалась регулярная подзарядка — ежегодная поездка в горы у Мертвого моря, небольшая туристическая прогулка в одну из пещер, непродолжительное спелеологическое приключение к тайному проходу, скрытому за неотличимой от стен каменой плитой. И цель. Сталагмит с отломанной верхушкой, вместо которой давным-давно была выдолблена небольшая чаша. В нее-то, с нависшего сверху сталактита, за год набирался живительный раствор. Накопившуюся жидкость надлежало выпивать полностью раз в год, до следующей поездки, и так постоянно. В разное время об этом месте узнавали люди — всего пятеро смертных, все ныне покойные. Организовавший Первый крестовый поход Римский папа Урбан Второй, Король Иерусалимский Балдуин Первый и папа римский Пасхалий Второй, преемник Урбана… и еще двое родных братьев — писателей-фантастов, но их разговорчивость сочли за обычный творческий вымысел. А еще знал он сам: раствора хватало лишь на одно живое тело, поэтому никто из державных властителей и талантливых литераторов так и не воспользовался возможностью. Тайна сохранилась.

Третий, внутренний уровень представлял собой почти истинную его сущность — демон Ада, один из тех падших ангелов, что получили счастливое распределение на землю. Многие из его коллег цепляли на себя постоянные маски богов, организовывали личные культы с поклонением той или иной группы людей. Возводили храмы в свою честь, устраивали мистерии, жертвоприношения и сеансы коллективного экстаза. Что и говорить, привлекательные бывали приключения. Однако утомительное внимание наскучило, хотя многие собратья и до сих пор хранили прежние привычки. Впрочем, об этом он предпочитал не думать без убедительного повода.

Его же настоящую, истинную личность, давно и глубоко спрятанную за всеми этими слоями, всерьез уже мало что тревожило. Он, один из тех, кто когда-то прибыл в чужой мир и был вынужден остаться на этой планете, внутренне стал спокоен и невозмутим, но зато с умением изображать эмоции. Например, надевал личину снедаемого низменными страстями коллекционера. Иногда он устраивал битвы со своими бывшими попутчиками, но все реже и реже. А после того, как проиграл в поединке и стал неподвижным изваянием на многие годы, вообще перестал конфликтовать. То был четвертый, основной уровень. Или наоборот — первый, если считать от основ.

Непостижимо для людского понимания, но истинная сущность умела подселяться к носителям человеческого разума. С одной стороны, это оказалось удобно — снимало массу жизненных проблем в мире людей. А с другой, — требовала постоянно менять носителя. Или не менять, а продлять существование занимаемого тела, поддерживать его столько, сколько потребуется. Он избрал второй путь. Не сразу, потом, в одиннадцатом веке по христианскому летоисчислению. Тут-то и пригодился обломок Генератора, застрявший в расщелине Иудейских гор. Он, фрагмент Генератора, продолжал вяло работать и выделять субстанцию, что просачивалась внутрь горы и стекала с одного из сталактитов пещеры…

Первоначально такой подход радовал, но он же и привел к поражению в очередной битве с давней противницей. Та обманула и, наконец, переиграла его, заманила в неподвижное изваяние, заключила в камнеподобную скульптуру. Обездвижила на века. А тело осталось жить со своими воспоминаниями. Оно, тело, как и прежде, наведывалось в пещеру и принимало субстанцию. По глотку в год. Оно же, тело со своим человеческим разумом, продолжало собирать начатую века назад коллекцию. А он сам, его сущность все это время оставалась скованной в скульптуре, изображавшей бога смерти. Почти все, что у него осталось кроме собственной слабеющей силы, — личные воспоминания.

Тогда, много-много тысячелетий назад, он вместе с несколькими сотнями попутчиков потерпел катастрофу, их охватило отчаяние. Ведь они утратили свои корабли, почти все технологии и средства существования. Сами того не желая, остались жить с аборигенами на малопригодной, в общем-то, планете. Естественно, они были совершенно не похожи на людей, но пришлось приспосабливаться. Здесь было слишком влажно, слишком переменчиво, да и вообще все было слишком. Отсутствовали средства размножения, а необходимое для этого оборудование либо погибло при катастрофе, либо сильно пострадало при взрыве и растерялось по всей планете. Вначале ужас, посетивший звездных скитальцев, казался непреодолимым. Мысли о потере привычных способов существования, невозможность покинуть этот мир, и перспектива как минимум на тысячелетия оставаться прикованными к данной неудобной планете, — поддерживали страх. Но потом пришло осознание: развивая людей, можно в каком-то далеком будущем с их помощью воссоздать пропавшие корабли. Или построить новые, это уж по обстоятельствам. Вселенцы стали чему-то учить местных, иногда помогать, добившись всеобщего расселения человеческих племен. Последние тысячелетия откровенно жили за счет людей. Когда Коллекционер и его «коллеги» научились принимать облик аборигенов, а потом и примеривать их тела, комфортное существование на новой родине почти наладилось. Однако еще в самом начале среди звездных гостей произошел раскол — одни решили, что такая жизнь их вполне устраивает, и ничего иного уже ждать не надо. Другие, наоборот, — сохранили прежние надежды когда-нибудь сделать себе достойные средства передвижения, покинуть этот мир как временную стоянку. Продолжить странствие. Последние всячески развивали человеческий прогресс, не особенно заботились о сохранении ресурсов планеты и мало задумывались о будущем коренных обитателей. Первые же, сделав Землю своим новым домом, стремились сохранить ее, тормозили, как могли, вредные технологии, и постоянно враждовали со своими бывшими попутчиками.

Естественно, аборигенное население что-то видело, о чем-то догадывалось, что-то слышало от самих вселенцев, поэтому уже давно среди людей возникла легенда о битве Добра и Зла. О бунте мятежных ангелов и низвержении с небес, о дуализме светлых и темных начал, о разделении на ангелов и демонов, о восстании Сатаны… но то были всего лишь легенды. Истина оказалась иной.

Один из пришельцев не захотел идти ни с теми, ни с другими, ему были чужды и одинаково противны обе тенденции, поэтому он избрал свой путь. Он, ставший впоследствии тем, кого мы сейчас называем Коллекционером, отрыто заявил о неприятии общепринятого подхода и откололся от своего общества. Вместе с ним, в самый последний момент, ушли еще несколько приятелей. Со временем его спутники погибли, и бунтарь остался один. К этому моменту он уже вполне адаптировался на Земле.

Как уже говорилось, часть снаряжения погибла сразу в момент взрыва, часть сгорела в атмосфере, часть потом разбилась от удара о землю. Но кое-что уцелело. Обломки. Куски. Отдельные детали и блоки. Вот именно эти-то фрагменты и оказались раскиданными по планете. Тогда, тысячелетия назад, один из таких обломков упал рядом со впадиной Мертвого моря и застрял в глубокой расщелине Иудейских гор. Время залечило трещину, и оказавшийся там фрагмент генератора сделался доступен лишь через проход, прорытый ниже, в одной из пещер. Причем сохранившееся оборудование частично продолжало работать. Работать плохо и мало, на пределе. Что-то оно могло, как испорченный мобильник можно использовать вместо тусклого фонарика, а микроскоп без окуляра и объектива годится в качестве неудобного молотка, как из старого компьютера можно изготовить вентилятор, как из разбитого автомобиля получается соорудить гончарный круг. Так из работающего фрагмента генератора удавалось получать по глотку эликсира жизни. По одному глотку в год, что едва хватало для поддержания в стабильном состоянии единственного человеческого тела.

Только по ему ведомым признакам он отыскал фрагмент разбитого генератора, прорыл проход к сохранившимся остаткам оборудования и, не найдя ничего лучшего, стал собирать жалкие капли животворного раствора. По глотку в год. Только для себя. Для своего ненадежного, у кого-то позаимствованного человеческого тела.

Его истинной природы не знал никто из людей. Только бывшие коллеги по межзвездному путешествию. Но и те относились к нему по-разному. Некоторые полагали безумным, другие просто считали, что их брата поразили предвестники разрушения личности из-за постоянного контакта с жителями Земли и от увлечения существованием в человеческих телах. Кто-то полагал его своим заклятым врагом и боролся, не переставая.

Временами он устраивал стычки со своими коллегами, которых оставалось все меньше и меньше. Не побеждал никто, ситуация неустойчиво колебалась в состоянии равновесия. И вот, однажды, он проиграл в очередной битве. Проиграл так, что его сущность попала в плен и была заключена в фигуру из каменного дерева. Так он стал пленником. Лишь временами сознание его пробуждалось, чтобы ощутить весь ужас абсолютной неподвижности и вечной скованности.

А его человеческое тело тем временем продолжало жить своей жизнью. Более того, сохранило некоторую автономность, а в качестве твердых знаний какие-то отрывочные воспоминания и умения Коллекционера. Оно, тело, продолжало подзаряжаться эликсиром в Иудейских горах… и по давней привычке по-прежнему медленно собирало коллекцию.

Так тело и жило среди людей, не меняя основную внешность, только самые яркие и бросающиеся в глаза признаки. Профессию, одежду, бороду, прическу, загар… Потом добавились стиль и манеры поведения… Однако последнюю тысячу лет одна из черт его поведения оставалась неизменной. Это даже нельзя было назвать страстью, — за долгую жизнь потребность в сильных ощущениях почти пропала. Тем не менее, что-то сохранилось, и этим чем-то было коллекционирование. Увлечение, вносившее разнообразие и интерес в повседневную жизнь. Как и у большинства коллекционеров, существовала специализация. Предметом интересов всерьез и надолго сделались черепа известных и в чем-то оставивших свой след знаменитых людей. Здесь пристрастия хоть и менялись, но мало и не очень значительно. Сначала интересовали головы королей и жрецов, потом — ученых и полководцев, а последнее время черепа знаменитых деятелей культуры, крупных преступников и известных политиков.

Однажды заключенному в изваяние пленнику повезло. Скульптура бога смерти, ставшая хранилищем сущности Коллекционера, оказалась в свободном доступе для любопытных посторонних людей. Статуя, веками служившая тотемом одному из африканских племен, была вывезена в Европу, продана с аукциона и украсила зал музея, созданного из коллекции собирателя изображений богов. А после того, как музей открыли для массового посещения, назначили наемных служителей и охранников, стало лишь делом техники заманить супружескую пару, обеспечить непосредственный контакт со скульптурой и забрать их жизни. Саму же скульптуру — прежнее узилище — ему удалось обратить в тончайшую пыль и развеять по музейному залу. Потом пришлось найти свое прежнее тело, которое уже «обросло» собственной личностью, занять его и восстановить контроль над ним. Начать новый период земного существования.

* * *

— И что теперь? — голосом перепуганного малолетнего правонарушителя спросил я, когда рассказ байкера завершился. — Ведь я же должен найти… тебя. Заказ принят, и заключено нечто вроде контракта.

— Как что теперь? Ничего теперь. Ждать и работать. Искать меня не надо, если потребуюсь, — позовешь, сам приду. А относительно всего прочего… Каждая из тех вероятностей — далеко не самый плохой вариант. Простой и естественный ход событий без резких потрясений. Зато в противном случае будет намного хуже…

— В смысле — хуже?

— В прямом смысле, чего тут неясного?!

— Почему хуже? Там, на картинах, какие-то мертвые, убитые пейзажи за дверями, — потрясенно сказал я, — как после атомной войны. Куда уж хуже.

— Да брось ты. На одном — пустыня Гоби летней лунной ночью. На другом — зимняя степь в Казахстане. На третьей — свалка в окрестностях Магадана. На четвертой — заброшенный солодовый завод. На пятой — остров Уединения в центральной части Карского моря. Различимы развалины полярной станции, брошенной в девяносто шестом году. Пейзаж выбран так, чтобы моря видно не было. На зрителя каждый раз действует само название картины — «Апокалипсис за дверью» и номер. А то, что за дверью просто показан кусок этой нашей реальности, мозгом уже не воспринимается.

— Маша что, ездила во все эти места?

— Ездила, по-моему. Не знаю, сам потом у нее спросишь.

— А просто поговорить нельзя было?

— Просто поговорить? С тобой? Нельзя было. Ты бы и слушать никого не стал. Отмахнулся бы… да и не поверил ни за что. А твоя нанимательница… Ее теперь зовут Лунджил, да? Она тебе обещала чего-нибудь этакое особенное? Обещала наверно, ее стиль. Но это все туфта, плюнь и разотри. Обман смертного для нее ничего не значит. Дело в том, что ее навязчивая идея и главная задача — разрушить этот мир, сделать таким, чтобы обновилась сама реальность. А я, честно говоря, еще не совсем готов к подобному повороту событий. Привык, знаешь ли, и мне здесь вполне нравится. Ладно, с тобой поговорил, а еще десять человек таких осталось. Да, если я тебе понадоблюсь… Ну, вдруг! Зайди в мой храм и призови меня… в любых словах… Главное представь, как я выгляжу. Знаешь, где это? Вот и хорошо. Раньше из любого места можно было, а теперь только из моего храма. Старею, как и все наши.

Я не нашел, что ему ответить и лишь глупо спросил:

— Так что же теперь надо делать в первую очередь?

— Сам думай, я тебе не учитель. Да и вообще сейчас никому не учитель. Вернее, давно перестал им быть, несмотря на… А тебе надо найти все те, как говорила твоя наставница, «переключатели», но не выключать, а сохранять их в неприкосновенности. В качестве затравки подсказка тебе: замóк в двери первой мастерской Марии до сих пор остался таким, каким был всегда. Понял? Нет? Скоро поймешь. Там вообще все осталось так, как было при ней.

Глава XVI,

в которой главный герой слушает о короле Артуре

После физически тяжелой беседы с байкером в моей голове образовался некий мысленный хаос, который надлежало срочно чем-то развеять. Искать какие-то переключатели я пока не мог, да и не знал где, а то, что рассказали Лунджил и байкер, мне очень не понравилось. Более того, возникло сильное желание плюнуть на все и посмотреть, как оно само пойдет дальше. Без моего участия.

Китайцы говорят, что тот, кто владеет собой, владеет миром. Не знаю, что там о владении миром, но для того, чтобы владеть собой, очень желательно все-таки знать и, как минимум, понимать себя. Я вот понимаю, но не всегда. Что касается других, — так и говорить нечего. А женщин — так и вообще не понимаю. Да и с мужчинами случаются подобные казусы.

Тут на днях один давний приятель свою историю рассказал. Позвонил ему мужик из Новосибирска и попросил подробно, со всех ракурсов сфоткать квартиру, что планировал арендовать на время длительной командировки в Москву. Не хочу, мол, неожиданностей по приезду в ваш город. Работа несложная — фотоаппарат и час личного времени, от подобных заказов мой знакомый никогда не отказывался. А когда они уже оговорили конкретную сумму, форму расчета, и фотографии были высланы, заказчик внезапно признался, что за пару дней до того уже обращался с аналогичным заданием к другому исполнителю. Тому лет девятнадцать, неглупая рожа вроде, на дурака не похож. Но вместо фотографий интерьеров и стен отправил ему кучу селфи себя любимого на фоне этих самых стен. Причем, без особенного изыска: на большую часть кадра физиономия снимавшего, остатки на заднем плане — сам интерьер. Фокус, естественно, на лице, задние планы размыты, смазаны, плохо видны и малопонятны. Заказчик долго потом пытался разъяснить исполнителю, что и как надо снимать, а исполнитель не мог взять в толк, с чего это сделанная уже работа не устраивает заказчика. Похоже, что так и не уразумел до сих пор.

Интересно, с какого момента у меня все пошло не так? Когда принял тот заказ от чернокожей красотки? Или еще раньше? Черт дернул взять в метро эту питерскую газетку… Газета была бесплатной. Любой желающий мог вытащить ее с информационной стойки у выхода со станции и забрать с собой. Создатели издания стремились уделять внимание скандальным происшествиям Города, описывали разные прикольные истории, в частности из жизни прошлой и настоящей. Бывали интересные интервью с начальниками, известными персонами и другими чем-либо знаменитыми гражданами.

Статья называлась: «Художественный конфликт»:

«Мария Петроградская — талантливая художница из Германии, известная своей способностью создавать яркие, запоминающиеся картины и образы, — как писал в этой газете какой-то незнакомый автор, — раскритиковала поведение Ирины Витимской в ходе конфликта с организаторами экспозиции выставочного центра ЦвайХаус в Москве. Немка считает, что российская художница повела себя некрасиво по отношению к коллеге…».

Немка. Мария Петроградская. Ну-ну.

«…конфликт не разрешается потому, — дальше сообщала статья, — что немецкая сторона не желает публично признать вину за собой, то есть факт оскорбления чужих чувств. И опять повторим: беда в том, что эта сторона не видит и не признает своей вины. Хотя она могла бы признать, если бы логически и последовательно придерживалась конструктивной позиции».

Какие еще оскорбления? Что еще за позиция? Я что, опять чего-нибудь пропустил?

* * *

Прошло не так уж много времени, и вот мы — я и эта «немка» сидим в кафе с неприличным названием «Толстый Бобрик», что на Садовой в Питере. Точнее, в пивном ресторане. По-моему встречи в подобных местах давно уже мейнстрим. Набор устоявшихся, широко и часто употребляемых стандартов. Затертый штамп. А у меня — так и подавно. Но что поделать, если это так?

— У тебя устаревшие сведения, — захихикала Маша. — Все уже закончилось ко всеобщему удовлетворению.

— А подробности? — заинтересовался я.

— Тебе они нужны? Лучше о них забыть, как о ключах от ненужных дверей.

— Да не особо и нужны, вообще-то, — пошел на попятную я, обрадовавшись, что разговор принимает нужное для меня течение. — Кстати, касательно ненужных дверей и ключей к ним. Помнишь, ты все хвасталась, что всегда и везде таскаешь вычурный ключ от самой первой своей мастерской? Типа талисман на память?

— Ну, таскаю. И что?

— Подари, а? Я потом чем хочешь отработаю.

Заказ оставался заказом, и я должен был выполнить задание нанимательницы. В глубине души сохранялся маленький шанс, что Лу не соврала. Или — почти не соврала.

— Зачем тебе? — удивилась Маша. — Это же только мой талисман. Да и не верю я давно в подобные глупости.

— У меня знакомый есть, ключи коллекционирует, — солгал я. — Не знаю, что на день рождения ему подарить, а тут такой случай.

— Врешь, — твердо констатировала художница. — Причем неумело врешь.

— Ладно. Ты как всегда права. Не умею я врать, а ключ нужен чтобы проникнуть в твою старую мастерскую. Там так и не сменили замóк, представляешь? Надо проверить кое-что. По некоторым сведениям и моим догадкам, до сих пор там остались твои картины. Из той серии про Апокалипсис…

— Что? Мои картины? Они еще там? — возбудилась Маша. — Так ведь это же… я же…

Но договорить не успела. В этот момент нас отвлек громкий скандал за другим столиком в том же зале. Причиной выступили две какие-то совершенно неадекватные девицы. Не то уже пьяные, не то просто обдолбанные, я так и не понял. Удивительно, что их до сих пор не вывела охрана. Одна из девиц словесно сцепилась с парнем из другой компании за соседним столиком. Громко обзывала и грязно насмехалась над ним. Тот ответил что-то едкое и язвительное, такое, что компания разразилась громким веселым хохотом. Правду говорят, что мужчины не смешнее женщин: просто отпускают больше шуток и о последствиях не думают. Девушку это задело. Она вскочила и устроила потасовку, в которой другие посетители участия не приняли. Когда их растащили охранники, оскорбленный парень плеснул пивом скандалистке в лицо. Сначала реакции не последовало. Все расселись по местам, облитая пивом девица тоже. Как казалось, она уже успокоилась: ходила после этого с подругой умываться и курить. Потом очутилась сзади этого парня и вылила ему на голову пиво из его же бутылки. Тот развернулся и чисто автоматически отпихнул ее и попал по лицу. Куда точно — не знаю, но так как на девушке были очки, бровь оказалась рассечена. Девица, с залитым кровью лицом, села на попу, потом аккуратно легла навзничь и стала орать, чтобы ей срочно вызвали «скорую» и полицию. Кричала, что если не купят бутылку водки и не заплатят за нанесенный ущерб, то подаст в суд. Вопила, что сама себе нанесет увечья, а потом отправится в травмпункт, снимет телесные побои и заявит о жестоком избиении.

— Как однажды сказал Аль Пачино, — без всякой связи с предыдущим разговором вспомнил я, — человек очень легко становится сволочью, и это страшно. Но еще страшнее сама сволочь. Она человеком уже никогда не станет.

— Он так сказал? — удивилась моя собеседница. Похоже, сцена с пострадавшей девушкой впечатлила ее особенно сильно.

— Говорят, что сказал, — кивнул я, а сам подумал, что моя бывшая подруга все-таки немного постарела с тех пор, как мы виделись последний раз. Сначала я этого не ощутил, а когда немного побеседовал, то изменения стали видны. Едва заметные морщинки, более выраженный макияж, некоторая жесткость губ, циничный прищур… Годы редко кому даются просто так, не оставляя своих следов.

Тем временем народу в кафе сильно поубавилось. Люди куда-то исчезали, причем так незаметно, что я даже не видел, как они уходили. Впрочем, не сильно-то и приглядывался, если честно.

— Давай уйдем, а? — сказал я. — Некомфортно тут.

— Давай. Но тебе еще что-то от меня нужно, да? — напрямую спросила Маша, когда мы уже расплатились и вышли на улицу. — Только не говори, что хочешь меня трахнуть. Это и так понятно. Что-то еще, о чем я бы не смогла догадаться?

— Если не очень врать, то больше ничего, кроме озвученного. А вообще, хочется нажраться в хлам, набить кому-нибудь морду, расколошматить стекло в соседской иномарке, а затем залезть на крышу небоскреба и заорать дурным голосом со всей мочи. Потом свесить ноги и с недопитой бутылкой пива встретить рассвет. Кстати, один раз я такое исполнил, правда, без морды, пива и иномарки.

— Зачем ты это мне говоришь? — засмеялась она. — Хочешь сильно заинтриговать таким тупым и примитивным способом? Кажется, не первый год уже знакомы.

— Да, — признался я, поскольку давно уже ничего не стеснялся в подобных ситуациях, — хочу заинтриговать. А ты лучшие методы знаешь?

— Знаю, конечно. Их много разных. Главное, непринужденный разговор без четких ограничений по времени затеять. В кафе. В дороге. Где-нибудь на отдыхе. Если требуется кого-то расположить к себе, но при этом не льстить, поставь простую логическую задачку, сказав, что решить ее может лишь человек с уровнем интеллекта не ниже ста сорока. Это довольно-таки высокий уровень.

— Задачку? Ну, например?

— Например, такую. На столе в ряд стоят шесть стаканов. Первые три пустые, а последние три наполнены водой. Как сделать так, чтобы пустые стаканы и полные чередовались, если касаться можно лишь одного стакана, причем один раз, и нельзя стакан стаканом толкать?

— Перелить содержимое из предпоследнего во второй. Нет?

— Да. Я же говорю, что задачка простейшая, и только полный дурак не сможет ее решить. Но человеку, сделавшему правильный ответ, будет приятно, что он такой умный. Ты расположишь его к себе. Еще другой не менее широко известный способ, но тут нужно немного психологией владеть и сочувствовать уметь. При разговоре надо «зеркалить» собеседника. Перенимать манеру его общения и вести себя так же, как и он. Быть похожим на того, кто сейчас перед тобой. Таких и подобных приемов множество, я лишь пару самых известных назвала. Но это все не главное. Ерунда, можно сказать. Нужно проникнуть в человека, заставить себя понять его таким, каков он есть. Порой поблекшего и потухшего.

— Да? Это как это?

— А так это. Свет и блеск притягивает любого. А попробуй отыскать кого-нибудь возлюбившего в тебе тьму. Твои недостатки, пороки и слабости, короче. Все твои изъяны. То, что остается, когда слетят великие множества масок, наклеенных тобой на собственное лицо. Найди того, кто без содрогания примет твоих внутренних демонов. Попробуй отыскать живую душу, что без боязни останется в твоем сердце, где будет у себя дома. В полном мраке и паутине лжи, узнает все твои уловки и хитрости, получит возможность в любой момент ударить изнутри, но никогда этого не исполнит. Растекаясь по твоим венам, навсегда оставшись под твоей кожей, — не погубит тебя, а научит жить, вкладывая в твою душу безвозмездную любовь, взамен ничего не прося. Будет любить просто так. Ни за что. Вопреки всему, короче. Сделается твоей слабостью и одновременно самой невообразимой твоей силой. Что, пугающая картина?

— Хм-м… правда пугающая, — сказал я только для того, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Ладно, не жмись, — вдруг произнесла она и внимательно посмотрела мне в глаза. — Давай руку! Давай, давай, не бойся, не ужалю. Ничего страшного.

Я молча протянул ладонь, и она положила туда что-то маленькое, тяжелое и прохладное. Это был ключ из желтого металла с двумя широкими затейливо изрезанными симметричными бородками.

— Вот тот самый ключ. Смотри, не потеряй. А теперь, говори, что хотел. Не ради этого ключа же мы встретились, и не ради моей старой мастерской. Сколько можно ходить вокруг да около?

— Хорошо. Как тебя угораздило продолжить ту серию? Это я «Апокалипсис за дверью» имею в виду. Только не спрашивай, зачем мне это надо. Слово даю — все расскажу, когда можно будет, а пока — нельзя. Рано.

— Да поняла я, поняла. Дело в том, что Географическое Общество, по заданию оборонщиков и Министерства Безопасности, подвязалось обследовать всякие разные забытые уголки нашей необъятной родины и сопредельных стран. При этом кто-то внушил мысль, что для полноты ощущений в составе экспедиции просто необходим художник-фотограф. Это не считая оператора-документалиста. Короче, выбор пал на меня.

— Просто повезло?

— Знаешь, нет. Это папуля мой постарался. Вообще, мои отношения с папулей и мамулей сводятся к еженедельным отсылкам имейла, что все, мол, хорошо, жива-здорова, ни на что не жалуюсь. Им ничего больше не интересно.

— Идеальные отношения с родителями.

— Да, мне тоже нравятся. Мои родители, как ты знаешь, режиссеры-документалисты и телепродюсеры, вечно где-то мотаются, причем последнее время снимают разные полусекретные фильмы для безопасников и нашего «пентагона». Так вот, иногда, очень редко, мой папуля подкидывает мне такие вот вкусные ништяки.

— А там никого из заказчиков не смутило, что в Германии живешь?

— И что с того? Во-первых, у меня российское гражданство, на минуту. Даже питерская прописка сохранилась. А во-вторых, то был сугубо партикулярный проект. Об этом потом много говорили и по телеку, и в интернете, и в прессе освещали. Военная подоплека была скрыта, и даже не очень тщательно. Ну, все конечно понимали, что почем, но не сильно-то распространялись на данную тему. Короче, планировались экспедиции на арктические острова, в пустыни, в степной Крым, в Монголию, на казахстанскую границу, на побережье Ледовитого океана и на некоторые наши тихоокеанские острова. Естественно, я очень обрадовалась и согласилась.

— Но ты же художница, а не фотограф.

— И фотограф тоже. Да ты же был в моей фотомастерской, там, в Питере, на даче в Шувалово. Помнишь?

— А, ну да.

— Забыл что ли? — засмеялась Маша.

— Нет, конечно. Такое поди забудь! Мне эта старая дача еще долго потом являлась во снах.

— Ну и вот. Разъезды заняли чуть больше полугода. Съездила во все эти экспедиции, поснимала там все, что велели, и что не велели — тоже поснимала. Я там вся обвешанная фотоаппаратами ходила.

— А для чего столько? — не понял я. — Одной зеркалки недостаточно было?

— Недостаточно. Кроме цифровой зеркалки еще мыльница для черновиков и широкопленочный аппарат. Сейчас с таким мало кто работать умеет, старики разве что.

— А пленка-то зачем?

— Надо было. Короче — сделала я все, что велели, отснятые материалы сдала, отчет написала, и остался у меня солидный массив данных, что принадлежали только мне, как я тогда полагала. А потом, как только мы со всеми этими поездками и отчетами закончили, показывают мне бумажку. Договор, где сказано, что все материалы, полученные в экспедициях, принадлежат Географическому Обществу и никому более. Кроме того, мне запрещалось эти материалы в какой-либо форме публиковать и как-то использовать. Под договором моя подпись.

— Подделка?

— Почему обязательно подделка? Я сама и подписала. Просто тогда, когда подписывала, я была вся в эйфории и в предвкушении, мне же еще и хорошо заплатили потом за все это удовольствие. Я, если честно, не очень-то и вчитывалась в тот договор. В случае нарушения предполагались карательные санкции, вплоть до судебных.

— Фигасе! — только и смог сказать я.

— А ты думал! С государством не поспоришь. Короче, решила я как-то использовать этот материал. Со злости, в основном. Очень уж мне захотелось каким-нибудь хитрым способом обставить это Общество. Обмануть. Файлы-то я себе скопировала. А как использовать? Вот и придумала оживить старый, и, как раньше считала, — неудачный проект «Апокалипсис за дверью», только вместо инфернальных пейзажей за этой самой дверью использовать свои снимки. Пейзажи с них переписать. Причем выбрала наиболее унылые и мертвые. Пустыни разные, лишенные жизни сопки, безрадостные арктические ландшафты, ну ты понял, да? А в качестве натуры для двери и частей дома, что видны около дверного косяка, использовала дачу подруги. Ту самую, что в Шувалово. А ты и не догадался?

— Даже и не подумал ничего подобного, — признался я. — Там же мало что видно.

— Видно достаточно. Короче — закончила я эту серию и выпустила альбом. Вот тут-то и разразился скандал. Кто-то не поленился — сравнил фотки с моими картинами, запалил меня и настучал в Общество. Запахло судом. Вот тут уж я не растерялась и подсунула им своего ушлого адвоката, что решает для меня всякие разные курьезные юридические задачки в этой стране. Он доказал как дважды два, что картины мои никоим образом не являются публикацией материалов экспедиций, а всего лишь творчески переработанные личные впечатления, кои под действие договора не подпадают, ибо нематериальны по своей сути.

— Теперь понятно. Слушай, я все хотел у тебя спросить, почему отсутствует «Апокалипсис за дверью-1»? Серия сразу со второй картины начинается.

— Знаешь, об этом все спрашивают, и каждый раз я отвечаю какую-то ерунду. А тебе скажу, ты же друг. Была первая, была. Еще до всех этих экспедиций. Просто она потом из серии выпала. Все в ней было выдумано — и дверь, и пейзаж такой чисто инфернальный, синтетический. Очень уж мрачно выглядело, аж самой жутко становилось. Короче, не вписывалась она в серию, и я уничтожила ее.

— Что? Взяла прямо так и уничтожила?

— Взяла и уничтожила, — как-то неубедительно подтвердила Маша. — Я тогда развелась, переживала душевный кризис, и мне это почему-то показалось правильным. Вот. Теперь я ношу кольцо на безымянном пальце, чтобы думали, будто замужем. Дело в том, что у меня никогда не было хороших отношений, все заканчиваются очень и очень грустно. Не хочу, чтобы опять делали больно.

— Не было хороших отношений? А как же мы с тобой?

— А что «мы с тобой»? Я уехала в Германию, а ты так и остался в этой своей Москве, где у тебя потом было много разных баб. Я знаю, мне рассказывали.

На это я не нашел, что ответить, и решил перевести стрелки на другую тему. Мне нужны были факты, информация, причем так, чтобы сама Маша ни о чем не догадалась. Подло, конечно, но моя работа теперь вообще какая-то подлая.

— Чего такая грустная? — спросил я. Моя прежняя подруга действительно выглядела не лучшим образом. Вся какая-то вялая, сероватая и без прежнего блеска в глазах.

— Да нормально все, только расстроилась немного. Вспомнила тут…

— Что?

— А вот. Сижу себе на скамеечке… я не такая, я жду трамвая. И вот подходит ко мне непонятный какой-то чел со смартфоном и протягивает его со словами: «На, поговори». Я вся в непонятках. О чем, с кем и зачем мне это надо? «Алло?» — говорю я. «Привет, — слышится звонкий девичий голос, — слушай, подруга, объясни этому мудаку, как проехать в “Галерею”». И только тут до меня дошло, что действительно уже не помню, как сейчас проехать в какую-то галерею! Уж потом только узнала, что это новый супермаркет теперь есть такой, а сначала просто растерялась. Это я-то, коренная петербурженка! Стало страшно, короче.

— Сочувствую. Наверное, ты уже перестала быть петербурженкой, а стала, как писал о тебе один таблоид — «немкой российского происхождения». Европа заманила в ловушку, а тамошние ведьмы отшибли тебе память.

— О, вспомнила, расскажу пока не забыла. Про ведьм и память. Ты знаешь легенду о короле Артуре, рыцаре Гавейне и ведьме Броселиандского леса?

— Нет. А что, должен знать?

— Ну, как же. Если ты считаешь себя…

— Я не считаю себя.

— Все равно. Это тебе может оказаться полезным. Вот слушай. Однажды короля Артура заманил в ловушку другой король и почему-то пожелал казнить. У них, у королей, в те времена нравы были простые и незатейливые: захотел — казнил, захотел — женил на своей дочке. Но потом этот король вдруг передумал и пообещал, что сохранит Артуру жизнь, если тот ответит на очень трудный и каверзный вопрос: «Чего хотят женщины?» Несчастному Артуру давался ровно год на все размышления. Весь год король опрашивал разных женщин своего королевства, но ни одна не дала ему внятного ответа. Спрашивал жен своих придворных, светских дам, служанок и проституток. Король обращался к мудрецам и колдунам, все безуспешно. Наконец, его старая няня посоветовала спросить у одинокой могущественной ведьмы, что жила в самой глубине дремучего леса. При этом няня предупредила, что цена вопроса может оказаться очень большой. У короля не оставалось иного выбора, и он отправился к ведьме. С какими трудами и проблемами он к ней добирался и договаривался, мы опустим, как несущественные детали. В результате ведьма в качестве платы за свой ответ возжелала женить на себе одного из рыцарей Круглого стола, лучшего друга короля — сэра Гавейна Оркнейского. В довершении всего, эта ведьма оказалась жутко страшной, уродливой, гадкой с большим торчащим зубом. Артур не хотел подставлять своего друга и сказал, что пусть лучше уж сам погибнет. Однако Гавейн заявил, что раз жизнь Артура священна и важна для всего королевства, то он, Гавейн, как вассал короля, теперь просто обязан взять в жены эту ведьму. После официального согласия колдунья поведала королю, что больше всего женщины хотят распоряжаться собственной судьбой. Это и был ответ на жизненно необходимый для Артура вопрос. После, когда король оказался вне опасности, а для рыцаря Гавейна наступила свадебная ночь, тот, собравшись с духом и взяв волю в кулак, переступил порог спальни. Перед его взором предстала самая красивая из когда-либо виденных им девушек. Звали ее леди Рагнелл. Рыцарь обалдел и изумленно спросил, что произошло? Почему? Ведьма ответила, что в признательность за хорошее отношение к ней, когда она была гадкой и страшной, теперь половину времени сможет быть молодой красавицей, а половину как раньше — уродливой и противной. Затем она объяснила, что рыцарь сам должен решить, какой он хочет видеть ее днем, а какой ночью. Гавейн крепко задумался. Хочет ли он, чтобы при свете дня все видели его с удивительной красавицей, зато ночи проводить со страшной уродиной? Или наоборот — днем везде ходить с гадкой ведьмой, а ночью спать с красавицей? Это оказался тяжелый выбор. Ничего путного не надумав, рыцарь дал возможность ведьме решать самой. Как только она это услышала, то вся заулыбалась и словно засветилась изнутри. Девушка сказала, что коль скоро Гавейн уважает ее мнение и позволяет свободно распоряжаться собственной жизнью, то чары, наложенные феей Морганой, исчезли, и она всегда теперь будет красавицей. И днем, и ночью…

— А потом что было?

— Ничего хорошего не было. Ты что, цикл про короля Артура не читал? Через семь лет леди Рагнелл ушла в свои леса, где родила Гавейну сына. Им стал сэр Персиваль Уэльский. А во время гражданской войны Артура и Ланселота, Гарет и его брат Гахерис заняли сторону короля, однако отказались принимать участие в братоубийственном кровопролитии. Братья пытались умиротворить Ланселота и пришли к нему безоружными, но рыцарь в гневе убил их, о чем сильно потом сожалел. Гавейн, старший из братьев, поклялся мстить. Он вызвал Ланселота на поединок, но сам оказался смертельно ранен. Перед смертью Гавейн простил Ланселота. Вот. А мораль этой истории…

— А мораль этой истории, — перебил я, — проста и незатейлива: не имеет значения, красива твоя женщина или страшна, умна или глупа, все равно она всегда была, есть и будет оставаться ведьмой.

— Вот вечно ты… опять все опошляешь и высмеиваешь, — возмутилась Маша. — Я на тебя обиделась.

— Обиделась? Опять? Ну, извини. Не надо, зря ты так. Знаешь же, что я — одинокий волк, циник и мизантроп, зато вот ни на кого не обижаюсь, не вижу смысла. Говорю, что думаю, по-другому уже не умею, вот и могу иногда сболтнуть лишнее, это бывает. Все вокруг считают меня идиотом, ну и пусть. Вот разве когда в школе учился…

— А что, ты и в школе когда-то учился? — она уже забыла про «обиделась».

— Как все. Я что, так похож на неграмотного?

— Да не в этом дело. Такой уверенный в себе дядька, просто не могу представить тебя за партой.

— Зато я очень даже могу. Особенно во сне. До сих пор иногда снится, что надо отвечать что-то, а я целое полугодье не ходил на занятия, все пропустил и совсем без понятия, о чем там надо говорить. Как такое вообще могло бы произойти? А во сне вот — пожалуйста. Что интересно, со временем чувство никуда не делось. Наверное, потому, что я жутко, всей душой ненавидел школу.

— Ладно, пошли туда.

— Куда? — удивился я. — В школу?

— В какую еще школу. В мастерскую мою бывшую, конечно. Картины выручать. Ты же говоришь, что они там, и до сих пор целы? Кстати, откуда знаешь? Интересно же. Мне бы они сейчас точно лишними не стали. Так что ключ давай назад. Если, как ты уверяешь, там сохранилась прежняя дверь, ее так просто не отопрешь. Замóк с причудами, секрет нужно знать.

Глава XVII,

где главный герой посещает дом с двумя башнями

Сначала было метро, потом уже трамвай. Старый и разболтанный, на таких еще Шурик в своих приключениях ездил. Как всегда, много бабок и пассажиров с разными узлами и свертками. Ехали, наверное, по самому разбитому в городе пути. Дело шло к вечеру, за окнами начинало темнеть. На какой-то остановке вошел модно одетый паренек, а в вагоне по-прежнему дребезжало и громыхало. Парень достал свой смартфон и сказал в него с расстановкой:

— O'кей, Гугл. Где я? — видимо, парень был приезжим и заблудился в вечернем Питере. А может, осваивал технику или просто прикалывался и развлекался. Голос из динамиков объявлял остановки, пассажиры разговаривали по своим телефонам, вагон скрипел и дрожал. Гаджет парня из-за посторонних шумов ничего не понял, и хозяин смартфона продолжал уже четче и настойчивее:

— O'кей, Гугл. Где я? — В этот момент трамвай остановился, и сделалось относительно тихо. Парень, ловя момент, снова вопросил у своего умного устройства:

— O'кей, Гугл. Где я? — на что одна из бабок громко вскричала на весь вагон:

— Да в трамвае ты, чудило! А Гулю свою на остановке, наверное, забыл…

Мы с Машей громко засмеялись, заржал кто-то еще, но многие пассажиры, похоже, так ничего и не поняли, и не оценили происходящее. Видимо, современные возможности управления гаджетами посредством голосовых команд еще трудны старшему поколению. Помню, когда устанавливал эту опцию на свой собственный телефон, то пришлось изрядно повозился. Потом, правда, выяснилось, что для активации приложения необходимо нажать значок микрофона в специальном месте. Проще всего, оказалось, включить «О'кей-Гугл» на настольном компьютере, где уже был задействован браузер Хром. Чтобы начать пользоваться «О'кей-Гуглом» ничего дополнительного не потребовалось.

— Вот, — сквозь смех сказала Маша, когда трамвай уже тронулся, — а еще уверяют, что анекдоты придумывать трудно. Достаточно внимательно по сторонам смотреть, да хорошую память иметь.

— Ну, это бывает, — признал я. — Вон, прошлым летом в Москве. Иду себе по переходу под Ленинским проспектом, что у площади Гагарина. Иду, никого не трогаю. Вижу — сидит у стеночки симпатичная такая девушка со стаканчиком. Одета хорошо, но без особого шика. Футболка, рваные джинсы, кроссовки. Ну, мало ли по какой причине человеку приходится побираться? Может, ситуация трудная, не у кого помощи попросить. Всякое бывает. Что-то жалко так ее стало, ссыпал ей туда горсть монет. Все, что было тогда в карманах. А она странно так на меня взглянула и через секунду выдала: «Вообще-то я кофе пью, сука!» Эту историю я потом записал на «Вконтакте» в группу «анекдоты ру», и никто теперь не верит, что у этого анекдота я автор. Обидно даже.

Маша ничего не ответила, просто хмыкнула.

Потом мы проехали еще, немного прошли пешком, и, в конце концов, притопали. Вот он. Старый дом на Петроградке. Пока добирались до места, Маша рассказала интересную историю этого здания. Дом этот, с двумя башнями по углам, был признан особо охраняемым памятником архитектуры федерального значения. Трудно (но можно!) представить себе петербуржца, который не слышал бы об этом похожем на зáмок доме. Не обращал бы внимания на семиэтажную громаду, фасад которой смотрит на площадь, названную в честь известного писателя — Льва Толстого, а боковые стороны протянулись вдоль Большого проспекта и улицы имени того же писателя. У интересующего нас здания судьба сложилась непросто, и многократно кем-то уже была рассказана. Более ста лет данный дом украшал центральную площадь Петроградской стороны на пересечении главных ее магистралей. Дом завершал примечательный, хоть и недолгий, «век петербургского модерна» и являл собой архитектурную доминанту этой части Питера. Его, дома, известность выходила далеко за пределы Северной Столицы — без фотографий «Дома с двумя башнями» не обходился ни один сколько-нибудь серьезный труд и ни одно хорошее учебное пособие по истории архитектуры двадцатого века. Не случайно изображение этого удивительного дома было одним из неофициальных символов Города-на-Неве.

Лет несколько назад дом горел, и его тушили. Хорошо тушили, качественно. Скрупулезно пролили водой с крыши до самого основания. Главный ущерб нанес не столько пожар, сколько эта самая тщательная проливка. О последствиях много чего потом писали, говорили, просили, умоляли и спорили. Еще было немало решений, всевозможных разговоров и статей в прессе. А после начались проверки и комиссии. Они поднимались пешком, проходили мимо неработающего лифта, заглядывали почти в каждое помещение, и везде происходило одно и то же. Ахи, охи и неискренние сочувствия пострадавшим жильцам. За тем дело и кончалось. Актов о повреждениях и утратах, нанесенных огнем и водою, составлено было великое множество, но никаких реальных последствий та деятельность не возымела. По словам Маши, еще в августе 2009 года «Новая Газета» писала о пожаре. Потом, уже позже, в интернете я нашел этот текст. Статья называлась претенциозно: «Дом, не прошедший огонь и воду». И подзаголовок: «Федеральный памятник петербургского зодчества уничтожили пожар и равнодушие чиновников».

Это случилось вечером 29 мая, накануне тех двух последних весенних дней, в которые Петербург готовился отметить очередной ежегодный праздник Дня города. Пожар возник неожиданно в одном из мансардных помещений, выходящих на Большой проспект. Здесь располагались мастерские художников вперемежку с жилыми помещениями. По сигналу для ликвидации пожара прибыли 30 расчетов. С крыши дома на землю были спущены два гигантских шланга, через которые к очагу пожара подавалась вода из близлежащей речки Карповки. Воды было пролито много, очень много — была опасность, что новые очаги пожара могут появиться в массивных деревянных конструкциях, которые составляли скелет дома, ни разу не подвергавшегося капитальному ремонту. Движение транспорта по прилегающим проспектам и улицам было перекрыто, из квартир были срочно эвакуированы находившиеся там жильцы, по тротуарам вокруг площади Льва Толстого стояли огромные толпы людей, а в центре площади развернул свою работу оперативный штаб, решавший вопросы охраны огромного здания и размещения его жильцов.

Похоже, что по прошествии всех тех лет, ремонт так и не закончился. Дом почти отселили, восстановление пребывало в перманентном процессе. Нет, снаружи все выглядело вполне прилично и даже красиво. Почти как раньше. На первом этаже весело сверкал витринами частный театр имени известного советского актера, а с другой стороны — ресторан с театральным названием, зато наверху и внутри… Там оказалось не только темно, но и вообще жутковато как-то. Еще тогда, во время пожара, каким-то чудом не пострадала мастерская Маши. Никто ее не залил, двери не проломил, не разворовал и не разграбил.

— Это потому, — гордо объясняла Мария, когда мы уже подходили к дому, — что я все стены, потолки и пол загерметизировала, огнеупорно пропитала и специальным материалом отделала. Там всякую весну и при каждом ливне протекала крыша, вот я и упросила папульку с мамулькой разориться на качественную гидроизоляцию. Это они мне с этой мастерской помогли.

Театр работал, ресторан — тоже, но все прочие двери дома оказались заперты крепко-накрепко, а ажурные ворота так и вовсе выглядели неприступными. Дом смотрел на нас своими слепыми серыми окнами и, похоже, не очень-то желал пускать в собственное нутро. Оживленно разговаривая, мы подошли к хорошо забранной решеткой арке во двор.

— И как, интересно, туда попадем? — спросил я, когда Маша уже трогала решетку.

— Очень просто. Ножками. Как люди ходят.

С этими словами она набрала какой-то код на имевшемся на решетке кодовом замке, тот щелкнул, и неприступная с виду калитка открылась. Сейчас весь европейский лоск с моей бывшей подруги временно слетел, и это снова стала прежняя Маша. Склонная к авантюрам безбашенная петербурженка, что могла красить волосы синей краской, носить разноцветные кеды, расписные легинсы и всю ночь напролет отплясывать джигу в каком-нибудь сомнительном полуподвальном клубе.

— Как это ты так? — удивился я.

— А вот так. Уметь надо. Тут годами ничего не меняется, я же говорила, что здесь вход есть. Давай быстрее, нечего нам отсвечивать.

У Марии в руках вдруг оказался мощный фонарь, какими пользуются автолюбители. Мы сразу стали похожи на двух жуликов, решивших под покровом ночи похитить чье-нибудь имущество.

— Вечно у них что-то перегорает, темно на лестнице, как в жопе у негра, вот фонарь и взяла, — будто оправдываясь, зачем-то пояснила моя спутница.

Тем временем по темным и затейливым лестницам мы поднялись на последний этаж и остановились перед массивной железной дверью. Маша взяла из моих рук ключ и долго ковырялась в замке. Сейфовый замок в двери потребовал особых усилий. Мария вначале повернула ключ слегка вправо, потом — немного влево, чуть сдвинула на себя, нашла нужное положение и снова повторила эти действия. Так продолжалось неоднократно. Послышались тихие нецензурные ругательства вперемешку с междометиями и тяжелыми вдохами. Наконец, замок сдался, и дверь с противным скрипом открылась.

— Ну, слава богам. Вот про это я и говорила, что один ты тут не справишься, привычку надо иметь. Старая дверь, старый замóк, да еще и с причудами разными. Ему уже четверть века, наверное, а может и больше. Он всегда плохо открывался. Давай, заходи. Давно никого сюда не приводила, да и сама черт знает когда была.

Как только мы ввалились, Маша сразу же заперла упрямую внешнюю дверь на массивный стальной засов и включила свой яркий фонарь.

— Входную дверь, — словно извинялась моя подруга, — всегда запертой надо держать, а то мало ли что. Придет кто-нибудь. Тут иногда такая разная сволочь шляется, что ой. На, держи ключ, пусть у тебя будет. Спокойнее так.

Я не стал спрашивать, почему спокойней, и начал осматриваться и принюхиваться. Луч света от мощного фонаря выхватывал разные любопытные подробности интерьера. Вдоль стен все было завалено каким-то хламом, какой часто можно встретить в мастерских не очень аккуратных художников. Всюду громоздились пустые и сломанные рамы, подрамники, куски пластика, какие-то палки, листы картона и ДВП, рулоны плотной бумаги и грунтованной холстины. У другой стены стояла укрытая серым ворсистым одеялом продавленная тахта с двумя серыми подушками, а в середине свободного пространства, прямо под лампой, возвышалась заляпанная красками деревянная табуретка с перекладинами между ножек. По стенам висели разные рисунки и картины маслом, — видимо, ученические работы. Питерский двор-колодец, карандашный набросок какого-то мужика, масляный портрет голой женщины на табуретке. Женщина была толстая и некрасивая, с отвисшей грудью и забранными в пучок волосами. К стене у входа кто-то приколотил здоровенную лесную корягу, которую использовали вместо вешалки. Сейчас на ней одиноко висел испачканный краской синий халат. Ни мольбертов, ни этюдников не было. Видимо, самое ценное Маша все-таки увезла с собой. Воздух в мастерской казался застоявшимся и плотным, словно в гробнице Тутанхамона, еще до ее вскрытия археологом Говардом Картером.

— О, мои подрамнички! — вдруг громко обрадовалась Маша. — Знаешь, сколько такие новые сейчас стоят?

— Сюда что, никто и не входил после твоего отъезда?

— Похоже на то. Что, страшно?

Мне было не столько страшно, сколько любопытно.

— Да, ты прав, — после некоторого раздумья продолжила Маша. — Скорее всего, никто сюда не… странно, да? Я думала, тут давно растащили, разворовали все, а помещение кому-нибудь перепродали. Это, конечно, моя частная неприкосновенная собственность, но я же давным-давно не плачý налог за эту недвижимость. Приватизировала давно, много лет назад стала собственницей, но не владелицей.

— Это как это?

— А вот так это. Владелец именуется Комитетом администрации города по управлению государственным имуществом, если ничего не путаю. Мои же влияния на судьбы и характеры пользований этим помещением ничтожны — ограничиваются пределами принадлежащей мне площади, причем без права перепланировки.

— Ты же тогда почти без денег сидела, я же помню.

— Сидела. И что с того? Не знаю, как теперь, но тогда на приватизацию много тратиться не приходилось. Главное — прописка. А я здесь прописалась, хоть это и не вполне законно. Помещение считалось нежилым, и пришлось повозиться, дабы перевести комнаты в жилой фонд. Все же знали, что эти помещения сдают художникам под мастерские. Вот тут мне снова папулька с мамулькой помогли, боюсь, не обошлось без коррупционных составляющих. У них в администрации города толстая волосатая «лапа» тогда имелась.

— Теперь уже не имеется?

— Нет. Администрация сменилась, и «лапу» выперли на пенсию… кажется. Короче! Я тогда даже жила тут некоторое время, встречалась с одним парнем. Знаешь, как мы познакомились? Очень прикольно. Пришла в поликлинику на прием, сижу в очереди, жду. Тут появляется он. Симпатичный такой, ну прям о-очень симпатичный. «Гей», — подумала я. А так как мне с такими личностями встречаться не выдавалось возможности, я решила не упускать шанс. Сижу, гляжу на него во все глаза, так он стал замечать пристальное внимание, а я сделала вид, что задумалась. Он успокоился, после чего история повторилась. Он, бедный, уж и не знал, куда себя деть. Весь испроверялся, решил, что ширинка расстегнута. Потом, правда, начал так же пристально меня разглядывать. Ну, закончилось тем, что никакой он не гей оказался, а очень даже гетеро, а еще потом стал мой. Спросил как-то утром, почему так смотрела на него тогда? Соврала, что судьбу почувствовала. Правду признать боялась, обидится еще. Мы полгода встречались в этой моей мастерской.

— Так почему же расстались? — спросил я, а сам с удивлением заметил, что слушаю об интимных делах своей бывшей подруги без всякого раздражения. Спокойно и без тени ревности. Ну, да все верно. То, что было, уже прошло. Сама она рассказывала мне все эти личные подробности легко и абсолютно свободно, как близкой подружке или анонимному френду из социальной сети.

— Не расстались, а поженились, — пояснила Маша. — Это был мой бывший, если ты еще не понял. Потом он стал вести себя по-свински, работать не хотел, сидел на моей шее. Прошло полгода, работу он так и не нашел, и я объявила ему ультиматум — либо идет работать куда угодно и кем угодно, либо я от него ухожу. А позже мы уже официально развелись, как ты уже знаешь. Совместная жизнь — это или развитие, или деградация. Обоих. Если один идёт вперед, а другой топчется на месте, то люди расходятся. Закон жизни. Теперь он со своей новой бабой в Финке живет… Или уже не живет, не знаю даже, не суть. А я перебралась на ту дачу в Шувалово, а потом уже к тебе. Но это, как говорится, совсем другая история. Короче, в этой двухкомнатной мастерской я прожила примерно с год. У меня еще комната оставалась в коммуналке на Кондратьевском, но там вечно пьяный сосед, теснота жуткая и бытовая неустроенность.

Действительно, в мастерской вполне можно было бы жить. Там даже наличествовал крохотный санузел с железной раковиной и унитазом. Маша открыла скрипучий сухой кран, который не проявил никаких признаков жизни.

— Ну, точно! Так и знала, что воды нет. Наверное, после пожара отключили… Скорее всего, трубы где-нибудь перерезаны…

— Зачем? — не понял я. Идея перепиливать тубы показалась мне дикой.

— Боялись затопления, видать. Это часто так делают, когда помещение по какой-либо причине вскрывать нельзя, — подводящие трубы спиливают, если они никуда больше не ведут. Последний этаж. Еще электричество отключить могли… чтобы проводка случайно не загорелась.

Маша щелкнула выключателем, и под потолком на витом старомодном проводе ярко засияла огромной величины лампа накаливания. Чуть ли не литр объемом. Она была похожа на круглую химическую колбу с длинным горлышком.

— Ого! — удивился я. — Неслабая такая лампочка.

— Ага! Очень даже сильная, от прожектора. Две тысячи ватт. Сейчас таких давно уже не делают. Там даже широкий патрон из особой жаростойкой керамики. Смотри, а вон мой тубус с картинами под спальным местом лежит. Даже кисти сохранились, и растворитель не испарился!

С этими восклицаниями Маша подошла к здоровенной цилиндрической склянке с жидкостью неопределенного цвета, где мокли несколько кистей, и зачем-то стала ее откупоривать. Притертая крышка присохла и не поддавалась. Маша поднажала.

— Осторожнее! — заорал я, но, как пишут в авантюрных романах, было уже поздно.

Вдруг стекло резко хрустнуло, склянка треснула, вверх и вбок брызнула жидкость с резким химическим запахом. Брызги растворителя разлетелись в разные стороны, но основная масса потекла на пол. Часть попала на лампу, на патрон и на витой провод. Лампа взорвалась, растворитель сразу же вспыхнул, и огонь весело побежал по проводу вверх. Как-то неожиданно и сразу пламя заструилось по стенам. Полыхнул халат на коряге. Занялось пламенем пыльное барахло вдоль стен. Загорелись занавески. Огонь распространялся удивительно быстро, если бы не видел сам, ни за что бы не поверил. Мы дружно отскочили от опасной лужи на полу и инстинктивно бросились к выходу. Но тут Мария остановилась. До картин мы так и не добрались — и между нами и остальной комнатой оказалась полыхающая лужа растворителя, в комнате вовсю бушевала огненная стена. Тушить было нечем.

— Валим быстро, — сказал я, потянув свою подругу к выходу.

Я выпихнул Машу на лестничную площадку, захлопнул дверь и запер ее. Художница выхватила из моих рук ключ и стала пытаться отпереть замок. Тот, к счастью, опять заело. Видимо, упрямился лишь при открывании. Мария нервничала, и от этого никак не могла сладить с ключом.

— С ума сошла? Вниз давай!

— Там картины мои!

— От них не осталось уже ничего! — что есть мочи орал я. — Сгоришь! Бегом на улицу!

— Ты не понимаешь! Они в стальном тубусе! Уцелеть могли!

— Сгоришь, говорю!

Судя по звукам, пламя за дверью только разгоралось. В мастерской бушевал огонь, и чего-либо спасать было уже поздно и абсолютно невозможно. Я буквально силой потащил Машу по лестнице вниз. Пока спускались, художница смирилась с потерей и не очень-то сопротивлялась. Каким-то чудом мы не пострадали, лишь волосы моей подруги слегка обгорели на кончиках.

Опять пожар, не везет этому дому. Мы кубарем скатились с лестницы и едва успели выбраться на улицу. Перед домом уже собиралась толпа, все смотрели вверх, и на нас никто не обращал никакого внимания. Пара полукруглых окон под крышей светилась пламенем, стекла полопались, и огненные языки уже вырывались наружу. На сей раз пожар не пощадил мастерскую Маши. Сгорело все.

Глава XVIII.

Двери

Я пришел в сознание утром в своей постели. В таких случаях говорят — «проснулся», но мне почему-то показалось правильным выражение — «пришел в сознание». Или — «очнулся». В голове ощущалась тяжесть, и рассудок еще плохо работал. Сон какой-то дурацкий… я уж и забыл его, пока просыпался. Через приоткрытую балконную дверь слышались усиленные электроникой невнятные вопли со школьной линейки. В этой общеобразовательной средней школе с английским уклоном, что стоит за два дома от моего балкона, систематически, на каждый школьный праздник, если, конечно, дождь не льет как из ведра, проводится праздничная линейка. Некая руководящая дама, может, директриса или завуч, что-то долго и громко кричит в микрофон.

У меня возникло ощущение дежавю. По-моему, все это уже когда-то было. Какой сегодня у нас день, черт возьми?

Кое-как оторвал себя от постели и подошел к балкону. Тепло, практически лето…

Что за сон такой мне приснился? Вспоминались какие-то обрывки. Снился крупный черный кот, а позже я, вроде бы, убегал из горящего дома, только вот с кем убегал, да и что это был за дом…

Думая о всяких жизненно важных для меня проблемах, я на полном автопилоте посетил комнату раздумий, умылся, а уж потом полез в холодильник. Очень уж хотелось что-нибудь съесть на завтрак. Холодильник оказался практически пуст. Вот черт. Придется идти в магаз на голодный желудок. Терпеть этого не могу. Не найдя достойной альтернативы, я встал под душ, чтобы смыть остатки сна и скверных мыслей. Прохладная вода оживила восприятие и помогла голове прийти в относительную норму: способствовала более отчетливому сознанию. Но есть хотелось ужасно, противное ощущение в желудке никуда не уходило, и это жутко раздражало. Проклиная все на свете, я вытерся, высушил голову, оделся, сунул босые ноги в кроссовки и направился к ближайшему продуктовому.

Около контрольных весов у самого выхода из магазина (или сразу после входа, если смотреть с другой стороны) сидел очень крупный черный кот. Кот (явно тот самый, из моего сна) безразлично посмотрел на меня и вдруг моргнул левым глазом. Словно прочитал мысли и подтвердил их правомерность. Так значит. Ну, ладно, что ж теперь.

— Так это ты, Роберт? — спросил я.

Кот медленно закрыл глаза и сразу же их открыл.

И тут я вспомнил все окончательно. Воспоминания обрушились на меня как вода из провисшего от затопления соседом натяжного потолка. И пожар, и Маша со своей старой мастерской, и сгоревшие картины, и все, что было раньше. Даже всякие глупые разговоры вспомнились. События, случившиеся накануне, казались дурным сном. Сном? Накануне? Да нет же… Пожар, дом с двумя башенками… Сумасшедший байкер, притворявшийся Богом Смерти, это что, тоже приснилось, так что ли? А чернокожая красотка Лунджил, со своим котом Робертом, наш безумный договор, все эти длиннющие беседы, поездка в Питер, залитый кровью номер в гостинице… Тоже сон? Да нет, быть того не может. Хотя, если посмотреть с другой стороны…

Вспомнилось все.

Я закупил всего необходимого, наполнил продуктами пару пакетов и направился к выходу. Есть хотелось неимоверно. Чисто автоматически посмотрел туда, где сидел кот. Пусто. Черный котяра с наглой мордой исчез, будто по волшебству. Черт их знает, этих котов. С ними вечно какие-то чудеса происходят.

Уже в своем подъезде, повинуясь внезапно проснувшемуся древнему инстинкту, проверил почтовый ящик, в котором обнаружилась повестка на сегодня в Следственный комитет. Бумажную почту я проверяю от случая к случаю, не чаще раза в неделю, и если бы не случайность, вполне мог опоздать. Или вообще не прийти.

К означенному в повестке часу я сидел по другую сторону стола в кабинете следователя, которого звали Игорь Георгиевич Дубоделов. Фамилия, конечно, не из удачных. Особенно для следователя. Тут у меня опять появилось стойкое дежавю, и пока хозяин кабинета изучил мой паспорт, я вдруг окончательно вспомнил все оставшееся. Это же было! Он что, не помнит что ли? Был этот безразличный ко всему следователь, и вот так же он пялился в мой документ, и этот кабинет тоже был… Я его помню… Диктофон… все то же, что и раньше. Тем временем дознаватель переписал мою фамилию, имя, отчество и еще что-то. После чего стал разъяснять права, которые были те же самые, что и прошлый раз. Потом, тоже, как и в прошлый раз, начались те же самые вопросы, на которые я послушно отвечал. Когда протокол подписали и закрыли, следователь выключил диктофон, посмотрел мне в глаза и негромко спросил:

— Ничего новенького по этой теме не вспомнили? Сообщить не желаете? Не под запись, без протокола?

— Желаю сообщить, — сказал я. — По теме. Можно и с протоколом.

— Что? — сразу же напрягся следователь и снова включил свою звукозаписывающую машинку, чего вроде бы не собирался делать.

— Я, конечно, не специалист и не криминалист, но там, в этом гостиничном номере, как-то странно все кровью залито. Будто бы кто-то любительский спектакль устраивал. Неумело и непрофессионально.

Следователь хмыкнул.

— Ничего больше не скажете?

— Скажу, — сказал я. — Надо бы кровь проверить. Настоящая ли? Вдруг это краска, какую в кино используют, или кровь, но, например, баранья? Барана резали и кровь собрали. А потом…

— Коровья.

— Что?

— Кровь была коровья, вернее, говяжья. Экспертиза установила. Это вам разрешается знать. Половую принадлежность носителя крови не выясняли, да и неважно кто там был — корова, бык… Какая разница? Уже даже мясокомбинат нашли, где какой-то неизвестный мужчина кровь покупал… Вероятно — для этой вот акции. Свидетели так и не смогли его описать: кто говорит — высокий, кто — низкий, кто — блондин, кто — брюнет. Обычное дело, разбираемся. Смотрите, что там нашли.

Тут дознаватель показал распечатанную на цветном принтере фотографию художницы Маши. Моя старая знакомая сидела в свободной позе на стуле, причем одета была исключительно в трусики и майку с надписью: «I don’t give a fuck!». В нашей личной, давным-давно установленной системе сигналов и символов это значило: «осторожно, опасность!».

— Администрация отеля подтвердила: именно эта девушка снимала номер. Еще найден неиспользованный железнодорожный билет до Питера. Все, можете идти. Пропуск я вам подписал. Да, если надумаете уезжать из города, сообщите, куда и насколько. У вас есть моя визитка.

Сработало, что ли? Значит, вот как оно действует.

Но кто же из них врет? «Байкер» или «Лу»? Или оба? Или наоборот — оба правы? Черт, рехнуться с ними можно. Как в миру зовут этого «байкера»? Я же так и не удосужился спросить… Похоже, врет все-таки он.

* * *

Прошло не так уж и много времени, как я опять сидел в кафе «Черный Перламутр» вместе с тем самым типом, столь похожим на байкера. На спине его куртки весело улыбалось солнышко, а на груди привлекал внимание круглый желтый значок с лозунгом: «Пусть всегда будет солнце!»

Все повторялось, но со значительными изменениями.

— …Получилось так, что я всегда был коллекционером, но никогда не был человеком в обычном понимании этого слова… — задумчиво сказал байкер.

— Может, расскажешь мне свою историю? — попросил я.

— Могу, конечно, время пока терпит. Тем более это мое время, здесь и сейчас. А ты готов к восприятию неприятной информации?

— Всегда готов, — неоригинально ответил я.

— Ну, раз готов, то слушай. Правда, всю свою историю рассказать не получится, а ты и не сможешь сразу ее воспринять. Не в человеческих это силах. А вот поведать один из моментов вполне реально. Тем более, в этом месте. Видишь, кто сидит сейчас с нами? Я тебе глаза приоткрыл, и уже можешь разглядывать истинную природу реальности.

Да, все повторялось знакомым образом. Кафе-бар изменился и как-то потемнел. Только что благопристойное спокойное место, где можно хорошо поесть и поговорить, преобразилось неузнаваемо. День вдруг сменился ночью, и за окнами чернела пустота. Кальяны исчезли, вместо них оказались какие-то адские настольные устройства. Столики стали какими-то неопрятными и серыми, а лица гостей сделались личинами мертвецов. Сквозь разлагающуюся кожу проступали черепа, а некоторые из посетителей не отличались от одетых в дорожные костюмы скелетов. Проходы между столиками погрузились во тьму, звуки пропали, да и сам воздух стал неподвижным и мертвым.

— Видишь? — риторически спросил байкер, — вот они, сегодняшние мои гости. Не совсем все, правда, но некоторые. Мои приятели из смертных. Те, кто погиб на дорогах этого города и его окрестностей. Но у меня были и есть не только друзья, противников тоже предостаточно. Главные враги — воры чужих жизней. Ненавижу, когда кто-то присваивает себе права на чужие жизни, по закону принадлежащие мне. Меня хоть и называли Богом Смерти, но очень я не люблю убивать людей. Только в случаях особой необходимости, скоро расскажу в каких именно. Зато стараюсь помочь тем, кто по чужой воле покинул общество живых. Кто случайно пропал на дороге, утонул по злому умыслу, погиб, защищая свою или чужую честь с оружием в руках, расстался с жизнью, разорившись на посторонних подделках. Помогаю тем, кто достоин и кто имеет на это право. Когда я снова обрел власть над своим прежним человеческим телом, оставался у меня должок. Вернее так — долгов-то было предостаточно, главных и не очень. Вот и выходил я на охоту за теми, кто многие годы раздражал меня и бесил. Когда, в очередной раз…

* * *

Когда в очередной раз Коллекционер вышел на охоту, он искал фальсификатора — предмет своих давних интересов. Вернее, не искал, нашел-то давно, а отправился брать. Одного из своих старинных врагов, так же, как и он сам, поселившегося в человеческом теле и жившего за счет людей. Коллекционер не любил фальсификаторов. Изготовителей опасных для чужих жизней подделок, да и сами подделки он презирал. Более того, не прощал. Виновника находил и карал лично, своей рукой, по всей строгости собственных представлений. У изготовителя фальшивок не оставалось никаких шансов.

Обычно фальсификаторов искать просто, как впрочем, и коллекционеров. Достаточно посетить тематические сайты, интернет-форумы и специализированные группы в соцсетях. Надо только проявить заинтересованность, завести там знакомых, оставить ряд замечаний и сообщить свои координаты. В реале потолкаться по распродажам и аукционам, по выставкам, посетить музеи, наконец. Периодически устраиваются специализированные временные ярмарки, где тоже надо бы побывать. Поговорить с другими, уже знакомыми коллекционерами. Новые приятели сведут со своими знакомыми, с теми, кто знает, кто в курсе изучаемой темы. Обычно все коллекционеры — люди крайне тщеславные, им необходимо общение, демонстрация своих сокровищ, зависть и восхищение коллег по увлечению. А фальсификаторам только того и надо, они тут как тут.

Но бывают коллекционеры совсем иного склада. Это — интроверты-одиночки. Коллекционеры-психопаты. Коллекционеры-маньяки, которым чужие глаза ни к чему. Такие обычно наслаждаются собственным собранием наедине с собой, при хорошо закрытых дверях и тщательно зашторенных окнах. Их коллекции мало кто видел, и единственное, чем может поживится какой-нибудь собиратель информации, — это слухи. Сомнительные сплетни, что всегда рождаются на такой почве. Кто-то что-то случайно узнал, где-то услышал или прочитал, сопоставил ряд фактов и готов ими поделиться.

Наш Коллекционер принадлежал именно к такому типу коллекционеров-одиночек. В отличие от Эргадова частных музеев не устраивал, общедоступных экспозиций не создавал и коллекцией ни перед кем не хвалился. Собрание свое, предназначенное исключительно для личного пользования, собирал тщательно. Медленно и скрупулезно, почти всю свою долгую жизнь.

В тот день Коллекционер заканчивал подготовку к вылазке «в поле». Такие загородные поездки не то, что были ему крайне необходимы, вполне можно обходиться и без них. Более того, Коллекционер хорошо знал многих своих коллег по увлечению, что практически не покидали родного мегаполиса, даже редко выходили из квартиры. А некоторые, так и вовсе не выходили. Но выезды за пределы городской среды доставляли особое, ни с чем несравнимое наслаждение при пополнении коллекции. Конечно, можно обходиться покупками у дилеров и поставщиков, просеивать специализированные магазины и интернет-сайты, официальные аукционы и нелегальные распродажи, но все это уже не то. Никакое чувство не сравниться с безумным восторгом, сопровождающим внезапное обретение вожделенного образца. Ни с чем нельзя сопоставить последующую тихую радость, сопутствующую кропотливому препарированию собственноручно добытого материала. Даже все те трудности и лишения, что сопровождают работы «в поле», могут доставлять наслаждение. Да, работы под открытым небом, часто в плохую погоду, в зной или в холод, при мучительной засухе или промозглом дожде могут показаться утомительными, но неприятные воспоминания быстро уйдут в прошлое и приобретут со временем совсем другой, юмористический оттенок. Ничто уже не сможет тягаться с блаженством при созерцании собственной отлично подобранной коллекции.

Коллекционер собрался быстро. Список вещей и характер экипировки за многие годы был отработан практически до совершенства и давно стал оптимальным. На полном автомате Коллекционер собрал необходимые инструменты, уложил рюкзак, облачился в походную одежду, обулся во всепогодные армейские берцы, еще раз все проверил, вышел на площадку, запер оба замка и вызвал лифт. По дороге оставалось только зайти в продуктовый и купить воды и еды на дневной перекус. Краем глаза Коллекционер покосился на видеокамеры у дверей соседей. Пусть смотрят. Что они там увидят? Человек едет за город. Может на рыбалку, может на дачу или за грибами. Вероятно, встретится по дороге с какими-нибудь друзьями или поедет в одиночестве. Имеет право.

Коллекционер жил один. Своих соседей он не то чтобы не знал, просто не хотел поддерживать отношения. При встречах вежливо, но кратко здоровался, и разговоров старался не заводить, односложно отвечая на случайные вопросы. В гости ни к кому не набивался, да и к себе не звал. О том, чтобы кого-то пригласить, не могло быть и речи. Слишком уж свежи были воспоминания не так давно случившегося эпизода, когда поддавшись внезапному порыву, Коллекционер привел к себе домой случайную привлекательную женщину. Обычно к женщинам ходил он сам, а тут — нарушил установку. В результате пришлось срочно менять квартиру, даже внешность. С тех пор правило обрело для него силу закона, и свои личные дела Коллекционер предпочитал исполнять на чужой территории.

В этот раз он направлялся в небольшой подмосковный районный центр и собирался провести в его окрестностях почти весь световой день. Путешествие в одиночку — одно из самых приятных приключений, что мог позволить себе Коллекционер. Особенно, если во время такого путешествия есть цель и надежда обрести нечто уникальное, ведь без попутчиков и налегке удается делать все, что угодно. Конечно, приходится задумываться о собственной безопасности, но Коллекционер давно уже не испытывал подобных проблем.

В тот день Коллекционер пренебрег автомобилем и поехал на электричке. Он ничем не выделялся среди многочисленных отдыхающих, спешащих на природу, прочь от родного мегаполиса. От вокзала электропоезд «Москва — Голутвин» отошел почти свободным, после Выхино народа набилось под самую завязку, но ближе к Воскресенску толпа схлынула.

Приехав на место, Коллекционер вышел к берегу Москвы-реки. Здесь он нашел нужный ориентир у воды, немного пошарил у берега, нащупал в воде шнур, потянул за него и вытащил на мокрый песок прочную клетку. Крепкую конструкцию из керамических деталей, похожую на приспособление для ловли раков или атрибут какого-нибудь фокусника-иллюзиониста.

То была уже новая, недавно сделанная клетка, взамен утраченной.

Еще зимой Коллекционер был вынужден обратиться в специальную мастерскую: один из самых необходимых аксессуаров был потерян, а без него обработка новых образцов обещала стать затруднительной и неприятной. Для осуществления своих планов Коллекционер выбрал маленький механический заводик, давно уже влачивший жалкое существование. Несмотря на уникальность производства и редкость используемых технологий, предприятие перебивалось нерегулярными заказами, теряло кадры, и уже поговаривали, что администрация планирует продать завод, дабы новые хозяева построили на этом месте элитный жилой комплекс. На удивленный вопрос мастера, внимательно рассмотревшего чертежи, Коллекционер пояснил, что работает в зооцентре, и ему часто приходится возить южноамериканских броненосцев, которые что угодно разроют и проломают. Для перевозки, мол, нужна крепкая клетка из специальной керамики, металл не годится. Ядовит для них. Официальный договор заключить? Можно, конечно. Почему нет? Но это получится долго, возня, часть денег завод себе заберет, причем часть немалую. А тут — все мастеру. «Дело ваше, конечно, как скажете»… Мастер сказал так, что о договоре больше уже не вспоминали. Других вопросов не последовало, — мастер удовлетворил любопытство и не стал вникать, что это за зооцентр такой, и для чего кому-то вдруг понадобилось регулярно перевозить броненосцев. Керамика? Пусть будет спецкерамика. Технологии и возможности завода позволяли. Правда, керамические панели и прутья сильно поднимут цену заказа… Неважно? Хорошо. Когда будет выполнен? Через месяц, подходит? Вот и славно. Предоплата пятьдесят процентов, остальное после принятия работы. Наличные доллары? Очень даже устроят. По рукам!

О металле, как материале для клетки, пришлось полностью позабыть из-за повсеместного распространения металлодетекторов. Незадачливые кладоискатели сделали невозможным для применения нержавеющую сталь. Вообще любой металл. Именно таким образом оказалась потеряна прежняя клетка. Еще хорошо, что в тот момент в ней не оказалось коллекционного материала в обработке, а то… Даже думать не хотелось, что случилось бы, вытащи какой-нибудь любопытный поисковик-любитель из реки на берег клетку с гниющими человеческими головами внутри.

К самой клетке Коллекционер крепко привязал черный полимерный шнур, закинул подальше в реку, а противоположный конец замаскировал на берегу, примотав к подводной коряге. Полимер, из которого состоял шнур, был заметно тяжелее воды, опасаться всплытия не приходилось, да и черный цвет надежно маскировал веревку на фоне гниющих растительных остатков.

Конечно, и в лаборатории можно было производить очистку. В свое время для удаления мягких тканей головы Коллекционер использовал насекомых: личинок трупных мух-саркофагид и жуков-дерместосов — ветчинных кожеедов. Но данная технология оказалась завязана на целый ворох сложностей и неудобств, поэтому впоследствии от нее пришлось отказаться. Потом, было время, Коллекционер применял методику, используемую анатомами. Этот подход тоже пришлось оставить из-за ряда проблем и чисто технических трудностей. Такая технология нуждалась в собственном участии, реактивах, рабочих объемах, дополнительном оборудовании, не говоря уж о помещении и опасности нарваться на случайных свидетелей. В общем, лабораторная очистка требовала многого, сковывала волю, мешала свободе передвижения, а тут все само, да и переездам не препятствует. Вот Коллекционер и вернулся к наиболее старому и надежному способу, при котором сама природа занимается обработкой костей. Время Коллекционера не стесняло, и такой подход показался наиболее приемлемым для него. В течение года разные водные животные и микроорганизмы делали свое дело, и черепа очищались. Труп со снятой кожей в воде Москвы-реки разлагался и полностью превращался в скелет за десять месяцев, поэтому года обычно хватало с лихвой. Кроме того, в богатой гумусом воде кость приобретала коричневатый, «древний» вид, что Коллекционер особенно ценил.

Потом Коллекционер быстро вышел к необходимому ему дому, победил в очередной битве, добыл нужный ему образец, и опять вернулся к берегу реки. Воспользовавшись моментом, когда вблизи не оказалось посторонних глаз, Коллекционер снова вытянул клетку, положил в нее добытый экземпляр, и закинул обратно в воду. После чего замаскировал в прибрежных зарослях полимерный трос, сполоснул руки и направился в сторону станции Пески.

Один известный антрополог, специалист по человеческим черепам и неандертальцам, как-то справедливо заметил, что героев скучных детективов часто тянет к философствованию. И не поспоришь, ведь. Но верно это лишь отчасти, применительно к людям двадцать первого века, которые избалованы хорошей, да что там хорошей — просто отличной литературой, широким, вывалившимся на их головы потоком. Многие от этого вообще прекратили пользоваться книгами по прямому назначению, а те читатели, что еще остались, давно «заелись», их сейчас трудно чем-либо удивить.

Коллекционер книжки всегда любил и даже читал. Но и чтение иногда приедается, наступает внезапное понимание необходимости более выпуклых, ярких и реальных впечатлений. Прошло некоторое время, и Коллекционер снова вышел «в поле».

Коллекционеру захотелось отвлечься и развлечься, пощекотать нервы и расширить восприятие реальности. Он сознательно выбрал одно из заведений своего обширного списка и направился туда. Выбор пал на клуб у завода Орджоникидзе, что недалеко от площади Гагарина. На этот раз жертва нашлась удивительно легко. Используя прирожденную харизму, Коллекционер отыскал ту самую, за которой, среди прочих, следил последнее время, и усадил ее за свой столик. В ней Коллекционера привлекала незаурядная форма черепа, удивительно богатая родословная и необыкновенный способ зарабатывать на жизнь. Девушку заинтересовала галантность, вежливость, обращение «на вы», а главное — явно хорошая платежеспособность этого «папика».

— Кстати, — сказала девица, — меня зовут Изольда. А вас?

— Меня — Алексей Сергеевич, — сказал Коллекционер. Имя для него ничего не значило, тем более такое.

«Как же предсказуемы все эти современные отравительницы, — думал Коллекционер, разглядывая свою новую знакомую. — Банальны и однотипны своими манерами поведения. Сначала придумывают себе какие-то дурацкие имена, потом предлагают прогуляться, потом — зайти на чашечку чая... С ними все так скучно и просто, что даже неинтересно. То ли дело раньше. Если девушка не продажная профессионалка, а “честная”, приходилось прилагать усилия, плести кружева, обещать всякие разности. А теперь…»

В памяти всплыл давнишний эпизод, когда он — немолодой, даже старый по тем временам мужчина, склонял к интиму невинное эфирное создание. На вид — наивное и юное. Своим возможным женихам она добавляла в кофе «свинцовый сахар» — сладкий на вкус, но смертельный ацетат свинца. Девушка, несмотря на полное отсутствие интеллекта, оказалась крепким орешком, — обладала какой-то внутренней стойкостью, так что Коллекционеру даже сделалось ее жалко. В конце концов, он не стал возиться и просто ушел, бросив свою неудавшуюся добычу на произвол судьбы. Потом, много лет спустя, он встретил ее растолстевшую и подурневшую с двумя детьми, гувернанткой-француженкой и лысым пузатым мужем — камергером двора Его Императорского Величества. Семья направлялась на воды в Карлсбад, а дети затравленно смотрели из фиакра на проезжающие экипажи. А сейчас…

Его собеседница, никакая вовсе не Изольда, а Елена Ховрина, даже не подозревала, что является последней представительницей династии, некогда правившей Византией. Правда, во Франции до сих пор проживают Палеологи, но они, как знал Колекционер, потомки самозванцев. Все до единого. А такие сейчас не особенно его интересовали. Зато некоторые дворянские роды Российской империи являлись прямыми потомками византийских императоров. Так Ховрины происходили от ветви Комнинов — некогда управлявших Трапезундом — осколком Византийской империи. После османского завоевания они осели в княжестве Феодоро — другом обломке великой империи, а впоследствии — небольшом средневековом княжестве в Крыму. В эпоху своего расцвета княжество Феодоро имело довольно широкие международные связи, в том числе и с Москвой, а после турецкой оккупации основатель рода Ховриных — князь Стефан Ховра — перебрался в столицу Московии. Здесь его и переделали в Степана Васильевича Ховрина.

Только тут Коллекционер осознал, что девица уже давно и возбужденно что-то ему рассказывает.

— …я в то время была одержима навязчивой мыслью, что кто-нибудь, украв телефон, получит мой счет в мобильном банке. Идея не то чтобы сильно мешала жить, просто не нравилась фактом своего существования. Поэтому озаботилась возможностью удаленного отключения телефона. Получить такое оказалось просто. Позвонила в сервис-центр и спросила. Оказалось, надо всего лишь вбить звездочку, решетку, ноль, шестерку и снова звездочку, получить пятнадцатизначный номер и записать его. В случае кражи достаточно настучать своему сотовому оператору и сообщить этот код, а уж оператор должен заблокировать телефон. Тогда, даже при смене симки, пользоваться этим телефоном окажется невозможно. Скорее всего, я уже не смогу заполучить телефон обратно, но, по крайней мере, получу внутреннее удовлетворение от чувства, что тот нехороший человек, укравший мобильник, не сможет им пользоваться. А тут что-то стряслось, и меня от инета на полдня отключили, причем без всякого предупреждения. Ужасно… При советской власти больше порядка было. Вы знаете, как это — периодически терять доступ в интернет и оказываться изолированной от своего мобильного банка?.. Э, вы здесь? Вообще-то слушаете меня, или где?

— Слушаю, слушаю. Беда, конечно. Интернет, говорите, иногда можно потерять? Правда жутко. А вы знаете, как это — вообще в квартире телефона не иметь? Городского, проводного? А про мобильный знать, что он бывает лишь в машинах у ментовских генералов, полковников КГБ и членов правительства? А звонить из автоматов на улице, половина из которых не работает, а четверть глотает монеты и при этом не соединяет вообще? Это вам как? Как писать письма рукой на бумаге, относить в почтовый ящик на улице и потом две недели ждать ответа? Как ежедневно повязывать перед школой шейный платок из красного шелка? Как носить маленький значок-флажок с пятью буквами и изображением золотой отрубленной лысой головы? Как регулярно сидеть на обязательных собраниях, где и вам, и выступавшему, да и председательствующему абсолютно ясно, что они несут полную чушь, занимаются словесной чепухой и напрасно теряют время? Как изучать историю партии коммунистов, которая вам совершенно ни к чему, да и не интересна? Вы знаете, как это вдруг услышать, что вместо работы вас посылают на несколько дней в овощехранилище… отделять полностью сгнившую морковь от испорченной лишь частично? Как в плановом порядке получать месяц обязательных работ в осеннем дождливом колхозе на сборах картошки, свеклы или той же моркови? Как проходить длительную и унизительную процедуру проверок и собеседований, чтобы съездить на неделю в Польшу? Как записываться в очередь и отмечаться каждую ночь с целью приобрести подписку на многотомник какого-нибудь знаменитого писателя, который, как потом выяснялось, вам нафиг не нужен? Как сдавать двадцать килограммов старых газет и журналов, дабы заиметь вожделенный талон на право покупки романа Уилки Коллинза? Да и вообще — интересные книги доставались с великими трудами, через знакомых или книжных спекулянтов. Ни о каком интернете никто даже не мечтал. А вы знаете… ладно, проехали. Не идеализируйте советское прошлое, не надо. Строить представления о Советском Союзе исходя из радостных воспоминаний предков, художественных фильмов и старых книг — все равно, что изучать географию по путешествиям Гуливера. Не стоит того.

Ничего этого Коллекционер, конечно же, никогда не испытывал, но перед девушкой решил пооригинальничать напоследок. Он давно приглядывал за ней и отлично знал, чем та зарабатывает на жизнь. Девочкой для секса. Причем, что самое примечательное, оставаясь девственницей! Свою девственность она тщательно скрывала, с успехом прикидываясь разбитной оторвой. Парадокс объяснялся просто: своему клиенту девушка сразу же незаметно давала такую мощную дозу снотворного, что тот никогда уже не просыпался. Себе забирала деньги и какой-нибудь мелкий немудрящий сувенир об очередной жертве. Таких пустяковых предметов уже набралась большая коллекция, которую «Изольда» никому, естественно, не показывала. Полиция давно охотилась за ней, но обстоятельства и наивная внешность хранили это чудовище.

— Как прикольно вы говорите, — промурлыкала «коллекционерша». — Так сколько же вам лет, что вы все это знаете?

— Мне-то? Столько не живут, — усмехнулся он и назвал свой паспортный возраст. Сам же при этом подумал, что его собеседница не поняла и десятой части им сказанного.

— Неслабо! А выглядите лет на сорок.

— Это вы мне льстите, девочка, но у вас талантливо получается. Все равно спасибо. Как гласит Восьмой закон Леви: «Ни один талант не может преодолеть пристрастия к деталям».

— Я не девочка! А кто такой Леви?

— Автор закона, так полагаю. Ну что, раз ты не девочка, так может, перейдем «на ты»?

Девушка легкомысленно согласилась. Потом она предложила прогуляться, а после — зайти на чашечку чая. Они долго ехали на машине Коллекционера, прошлись по ночному городу, а после все было как обычно…

…А несколькими месяцами спустя тайная коллекция пополнилась очередными экспонатами. Двумя черепами с короткими записками на латыни.

Глава XIX.

Посох святого Иакова

— …с короткими записками на латыни, где лаконично сообщались основные сведения о прежних хозяевах этих черепов.

— Вопрос: что делать? — голосом пойманного с поличным малолетнего хулигана в который уже раз спросил я, когда «байкер» закончил свой рассказ. — Ведь мне же надо тебя найти. Я принял заказ у Лунджил… отказываться уже поздно. С такой нанимательницей шутки плохи.

— Снова надо бы сказать, что это уже твои трудности. Но чем-то ты мне сейчас симпатичен, и еще одно. Почему-то я полагаю, что ты поможешь мне помириться с той, кого ты сейчас называешь Лунджил. Это сразу же разрешит твои проблемы. Как такое устроить, спросишь ты? Сам пока не знаю. Надо работать. На меня, в частности.

— А конкретнее?

— Конкретнее вот что. Сейчас я разыскиваю подлинный Посох святого Иакова, еще известный как просто «Посох Иакова», — объяснял байкер. — Вернее, артефакт, что скрыт внутри посоха. Лунджил знает, что с ним делать, и если получит его из моих собственных рук, от нее можно ждать смены настроения. А главное — перемены отношения ко мне. По форме прибор напоминает Патриарший крест — геральдическую фигуру, в виде креста с двумя или тремя поперечинами. Иногда используется в качестве символа Православной церкви. Две поперечины располагаются в верхней части такого креста, причем самая верхняя короче нижней. Посох Иакова присутствует в некоторых гербах, Словакии, например. Это один из первых инструментов для астрономических наблюдений и измерения пространственных углов. В навигации его еще называли поперечным жезлом и использовали для определения географической широты путем измерения угловой высоты светил. В свое время был очень популярным инструментом. Принято считать, что первым посох Иакова подробно описал Леви Бен Гершом, тем не менее, имеется достаточно доказательств, что китайский ученый Шэнь Ко эпохи Сун в своем очерке «Записки о ручье снов» подробно описал инструмент подобный посоху Иакова. Однажды он нашел в своем саду нечто похожее на арбалет. Шэнь проявлял интерес к древним инструментам и понял, что если слегка видоизменить это устройство, то можно сделать прибор, пригодный для замера высот удаленных гор, подобно тому, как математики измеряют высоту объектов методом триангуляции. Однако задолго до этого, а именно в пятом веке инструмент был хорошо известен в Иране при дворе шахиншаха.

— Его тогда изобрели? — наивно спросил я.

— Ну, как тебе сказать, — усмехнулся байкер. — Изобрели-то его намного раньше, еще в древней Месопотамии. Перпендикулярные рейки — по сути, тот же самый инструмент, использовал для определения угла между горизонтом и Полярной звездой древнегреческий философ и математик Эратосфен из города Кирена, теперь это развалины в Ливии. Впоследствии Эратосфен заменил простой инструмент изобретенной им армиллярной сферой. Кстати, Эратосфен-то первым и рассчитал диаметр Земли. Интересно, что и сейчас «посох Иакова», часто в составе более сложных приборов, применяется для нужд геодезии. В наше время его чаще именуют «астрономическим радиусом».

— А зачем он тебе?

— Тебе не все равно?

— В общем-то, безразлично, конечно. Интересно, просто. Что за посох такой, и причем тут святой Иаков?

— В испанском варианте это имя звучит как Сантьяго, в английском — Сент-Джеймс, в русском — святой Иаков или Яков. Скажем так, святой тут совершенно ни при чем, это ошибка, ставшая потом традицией. Так часто бывает. Но в этом конкретном посохе спрятан один из наших артефактов, и он сейчас мне крайне необходим. Помоги мне завладеть посохом, а я найду для тебя оставшиеся картины твоей прежней подруги. Теперь относительно святого Иакова. В Христианской традиции так называют нескольких совершенно разных лиц, признанных святыми. Нас интересует Святой Иаков Персиянин, который действительно был родом из Ирана и происходил из богатой христианской семьи. Будучи прекрасным для того времени математиком, врачом и астрономом, он активно использовал инструмент, получивший впоследствии его имя. В те времена все ученые были универсалами. Согласно преданию, Иаков занимал высокую должность придворного астролога при дворе персидского монарха — шахиншаха Йездигерда Первого из династии Сасанидов. По легенде, как-то раз, под влиянием многочисленных монарших милостей, Иаков вместе с шахом посетил обряд в честь Ахура Мазды — главного зороастрийского божества. Это произошло несмотря на то, что согласно традициям того времени, при проведении ритуала присутствие представителя другой веры оскверняло обряд и делало его недействительным. Узнавшие об этом жена и дети Иакова написали гневное письмо с упреками. Прочитав его, Иаков раскаялся и стал молиться христианскому богу, о чем доложили шаху. Иаков открыто исповедал христианство, за что был, по легенде, подвергнут изуверским пыткам. Легенда сообщает, что Иакову отсекли по пальцу на руках и ногах, а он при этом лишь возносил молитвы. Видя такое упорство, ему отрезали голову. Почитатели отправили его мощи в Иерусалим, а затем в первой половине пятого века их перенесли в один из храмов города Табенны. Голова его при папе римском Евгении Четвертом была помещена в Ватиканской базилике, в которой, якобы, и находится по сей день. Так гласит легенда, но дело обстояло с точностью до наоборот. Вероятно, легенда была навеяна преданием о смерти Иоанна-Крестителя или рассказами о каких-либо иных христианских мучениках. Из подлинной истории известно совсем другое. Персидский шах Йездигерд Первый был весьма веротерпим и даже покровительствовал христианам. Ему пришлось управлять государством в новых условиях, когда усилилась роль местных владетельных князей и зороастрийского жречества. В борьбе с ними шах старался опереться на торговое и ремесленное население городов, среди которого широко распространено было именно христианство. Вследствие этого гонения на христиан, которые имели место при предшественнике, Шапуре Втором, сменились при Йездигерде вполне лояльным отношением к ним. Шах официально разрешил открыто отправлять христианский культ и восстанавливать разрушенные церкви, освободил христианских узников. Он также позволил христианам хоронить покойников в земле, то есть, по воззрениям зороастрийцев, разрешил «осквернять благую землю». Что касается самого святого Иакова, то убили его заговорщики-христиане, дабы обвинить зороастрийцев, вызвать народное возмущение и недовольство самого шаха. Ничего из этого не вышло, зато своей веротерпимой политикой шахиншах нажил множество врагов из числа зороастрийского духовенства и знати. Среди богатых придворных сложился заговор. Заговорщики привлекли в качестве исполнителя личного врача Йездигерда. Монарх был отравлен настоем наперстянки пурпурной и умер от сердечного приступа. Придворные убили также его старшего сына, наследника, провозгласив монархом некого безвольного молодого человека — представителя боковой ветви монаршего рода. Все инструменты святого Иакова были вывезены в Византию и оказались у константинопольского математика и механика Феофана Лидийского. Позже они переходили из рук в руки, а после захвата и разграбления Константинополя крестоносцами в тысяча двести четвертом году, множество ценностей было вывезено в Венецию, туда же попали инструменты Иакова-Персиянина. Потом посох святого Иакова очутился во владении Леви бен Гершома — гениального ученого-универсала: философа, математика и астронома, под именами Льва Герсонида и Маэстро Лео де Баньоля хорошо известного просвещенным кругам средневековой Европы. Леви бен Гершом быстро разобрался, что к чему, и стал применять «посох Иакова» по первоначальному назначению — официально для измерения углов в астрономии, навигации и геодезии, а неофициально — для определения носителей инопланетного разума. Именно Леви бен Гершому европейская традиция и приписывает изобретение инструмента. Такая вот длинная история артефакта. Дальше посох святого Иакова сменил множество хозяев и временных владельцев, пока в тысяча шестьсот девяносто восьмом году не был куплен Петром Первым в числе других предметов для своей коллекции. Русский царь не скупился и закупал целые собрания и отдельные вещи: книги, приборы, инструменты, оружие, природные редкости. Эти предметы и легли в основу «Государева Кабинета», а затем и Петровской Кунсткамеры, первого российского музея. Тогда же в Россию перевезли подлинный посох святого Иакова. Видимо, Петр отлично знал, что приобретал. Знал, но никому не сказал, потому что в запасниках Кунсткамеры этот внешне ничем не привлекательный инструмент провалялся вплоть до самой революции. Все это время сотрудники Кунсткамеры даже не догадывались, что за сокровище скрыто у них. После переворота, случившегося в ночь на двадцать пятое октября семнадцатого года собранием запасников Кунсткамеры занялась Специальная комиссия Наркомпроса под председательством Луначарского. Часть предметов были признаны не представляющими художественную и историческую ценность, после чего их выставили на продажу. Вот тут следы инструмента на некоторое время теряются. Во время Блокады Посох был приобретен с рук неким интендантским офицером. С тех пор Истинный посох святого Иакова является собственностью одной петербургской семьи. В конце двадцатого века, после завершения перестройки и распада Союза республик свободных, Посох святого Иакова был отмечен в частном владении у одного из хранителей Эрмитажа. Внешне он, посох, не хранитель, выглядит как необыкновенно тяжелый для своего размера крест из бронзы. Вот так примерно. — И мой собеседник показал рисунок с изображением простого прибора, который я бы не отличил от одного из вариантов христианского креста.

— Погоди… — запоздало отреагировал я, — а кто и когда засунул этот ваш артефакт в посох святого Иакова? А главное — зачем?

— Ну, зачем, это как раз понятно. Чтобы на глаза никому не попадался. А вот когда — не знаю, могу лишь предполагать. Или в момент изготовления, то есть при дворе шахиншаха Йездигерда Первого, или позже, уже в Европе. Лично я склоняюсь к первому варианту.

— А что там… в этом посохе? Какой артефакт?

— Тебе это очень надо знать?

— Хотелось бы. Лишних знаний не бывает.

— Еще как бывает! Старинный принцип — «меньше знаешь, крепче спишь» еще никто не опроверг. Любопытство губит не только кошек, но и людей, причем гораздо чаще.

— Да ладно. Почему-то мне сейчас кажется, что ты так длинно все это рассказывал с одной единственной целью — заинтересовать меня. Так вот, у тебя получилось. Меня зацепила эта история. Что касается крепкого сна, то уже рассказал много, и дополнительная порция фактов не повредит, я думаю.

— Ну, как знаешь. Этот посох не зря такой тяжелый. В его длинной части спрятан похожий на металлическую спицу предмет. По сути — стержень диаметром чуть меньше половины сантиметра, длинной примерно в полметра. Эта вставка и есть тот артефакт, за которым я охочусь. Он позволяет убивать таких, как я. Необычно для древнего астрономического прибора, согласись? Так вот, сейчас этот посох лежит в гардеробе у бабушки твоей знакомой.

— Что?

— Я недостаточно ясно высказываюсь? — риторически переспросил байкер. — У бабушки твоей знакомой, которую ты зовешь Ариной, а сама она считает себя ведьмой.

— А… а она-то тут причем? — обалдело спросил я.

— При том. Это для тебя будет давняя история. Дело происходило еще в блокадном Ленинграде. Жил-был порученец главного интенданта Ленинградского фронта, генерала интендантской службы Константина Иосифовича Подольского. Служил этот порученец в чине капитана, а в свободное и несвободное от службы время занимался тем, что выменивал у истощенных голодом жителей разные ценности за еду. Люди умирали от дистрофии, а этот капитанчик пользовался их беспомощным положением. Не воровал, нет. Не грабил. Они продавали свои сокровища сами, а порученец этот собрал солидную и дорогую коллекцию. Такие истории были столь распространены в блокадном городе, и потом стали так широко известны, что после войны нашли отражение и в литературе, и в драматургии, и в кино. Звали капитана, кстати, Степан Антонович Лисков.

— Почему кстати?

— Потому, что твоего эрмитажного хранителя зовут так же. Только отчество другое. Он родной внук этого самого капитана. И вскоре он нам понадобится. Внук, в смысле. Он сам, его бабушка, которая до сих пор жива, или кто-то еще из его ближайших родственников. Опять же он старший брат небезызвестной тебе колдуньи Арины. Странно, да? Тем не менее, это так. Поэтому сам понимаешь…

Глава XX,

в которой главный герой назначает встречу

В случайные совпадения я никогда не верил. В то, что мир тесен, — тоже. Зато верил и до сих пор верю в квантовую мультивселенную Эверетта, верю, что мы живем лишь в одном из множества параллельных миров, а не в единственном и неповторимом. Верю, что при ряде благоприятных условий возможен перескок из одной вселенной в другую, недавно отделившуюся. Верю, что все, что первоначально выглядит совпадением, потом оказывается или закономерным результатом каких-либо неизвестных мне обстоятельств, или следствием узости круга личного общения. И вот — нате вам. Брат моей давнишней знакомой оказался хранителем Эрмитажа и предположительно имел отношение к разыскиваемому артефакту.

Что касается Арины, ее опять временно потерял. Она в очередной раз сменила место жительства, сайт, телефоны, электронные адреса и аккаунты в соцсетях.

Говорят, что дружба, зародившаяся в период между шестнадцатью и двадцатью восемью годами, бывает крепкой и обычно наиболее продолжительной. Похоже на правду. Только вот беда — подевались куда-то мои подруги. Все, наверное, заметили, что из года в год старые знакомства как-то теряются. Не о тех, что уходят за грань реальности, а о тех, что физически вовсе не пропадают. Формально они здесь, в настоящем мире и в свободном доступе. Они никуда не исчезают, но выгорают эмоционально, подобно старым цветным фотографиям из бабушкиного альбома. Некоторые из них даже продолжают со мной общаться, иногда шлют поздравления на Новый год и (может быть) ко дню рождения. Изредка переписываются в социальных сетях, порой даже звонят, повествуют о своих новостях и горестях, делятся размышлениями, рассказывают случаи из своей жизней. А я, вспоминая их прежних, вдруг понимаю, что давно уже их потерял. Да, сам виноват, что порвал контакты, но чего бы вы хотели? Ведь все мы слишком предсказуемы в своих комплексах, вываливаем их на раз и напоказ. Это не печально и не смешно — просто факт. Главное, что все бывшие, конечно же, красивы, умны и очень талантливы. Они успешны, удачливы и счастливы. Ну и далее по списку. А я пью крепко заваренный чай, отстраненно и без эмоций наблюдаю чужих людей и временами резюмирую. Мои бывшие, конечно же, все в глубине души несчастны, хоть и тщательно скрывают это. Даже от самих себя. В этом люди не меняются, не трансформируются, они будут несчастны всегда. Потому как проблема не во внешнем мире, а в них самих. В нас. Даже при встрече с глазу на глаз, когда сидим в каком-нибудь милом полуподвальном кафе и воодушевленно проживаем маленький кусочек своего прошлого существования, потом внезапно осознаем, что нечто безвозвратно утратилось. Заплутало, и встреча нас уже не задевает. Это сложно объяснить словами, надо почувствовать. Потом, год за годом мы раскапываем кладбища из мертвых контактов и полузабытых имен, безжизненных электронных адресов и телефонных номеров. А еще потом начинаем безжалостно удалять старые записи и ненужные файлы. Стирать из записных книжек, из контактных списков, с жесткого диска своей памяти. Цинично и нудно, но получается именно так.

По-моему, во всем и со всеми надо соблюдать сроки. Со школьными приятелями расставаться вместе с выпускным вечером. Университетских однокашников забывать через двенадцать месяцев после получения диплома. Знакомых по работе покидать после смены работы. «Френды» из социальных сетей обязаны оставаться во френдзоне, и не приведи бог их оттуда вытаскивать в реал. Всему свое место, время и срок годности. Прошлая любовь — как старый костюм: поносил, порадовался, наставил пятен, порвал и выкинул. Глупо годами хранить в стенном шкафу или на антресолях ненужную одежду или обувь, сберегая призрачную мысль, что когда-то вместишь в нее свое тело. Наивно, по меньшей мере.

Только вот беда — не у всех так получается, а кто-то и не хочет подобного пути.

А после… намного позже… возникает сожаление. Что зря, что надо было бы, что если бы тогда… Бесполезные и ненужные мысли. Вредные даже. О пропавших друзьях и навсегда исчезнувших подругах вспоминать глупо.

Тем не менее, с такой вот потерявшейся подругой я и намеревался поговорить. Только вот беда — что-то не отвечала она мне последнее время. Ни на письма, ни на сообщения в соцсетях, ни на звонки по скайпу. Номер телефона тоже давно сменила.

Не зная, что и делать, я стал разглядывать газету, регулярно раздаваемую на станциях метро. Называлась она почти так же, как и одна из старейших газет Москвы. Печатала разные сплетни, репортажи, дозволенные властями новости и всякие сомнительные объявления. Когда-то Арина уже помещала свою рекламку в подобном бесплатном издании. В другом, правда, в московском. Тут все дело в привычке. Привыкнув в Москве брать дармовые газеты, а потом проглядывать их и даже почитывать там кое-что, я не смог отделаться от такой же привычки в Петербурге.

Объявление попалось на глаза практически сразу в разделе «Услуги»:

Потомственная колдунья Арина. Консультации платные. Желание обратиться ко мне должно быть вашим личным и хорошо осознанным решением, ни в коем случае не требованием кого-то другого, иначе эффекта не будет. Коротко в два-три предложения опишите свою проблему, каким хотите видеть результат работы. Консультация проходит через скайп: добавьте меня в список контактов, используя мой логин Arina844. Информацию обо мне можете найти на моем сайте или на моих страничках в соцсетях. Если хотите записаться на консультацию, сообщите время, и если оно не занято, с вами созвонятся, и мы проработаем проблему. Если ваши планы сменятся, прошу уведомить не позже чем за двое суток. Контакты: cкайп: Arina844; cайт: www.Arina844.ru; Вконтакте: vk.com/id294574844; email: Arina@Arina844.ru; тел.: +78127O26992

О как! Очень на нее похоже. Вот тут и подумалось, что опять, снова цепляет меня очередное объявление этой старинной знакомой. Наверное, совсем не совсем, не просто так это происходит. Происходит это исключительно по велению высших сил, в которые я никогда не хотел верить, несмотря ни на что. А теперь… теперь у меня, во-первых, дело, которое один явно не закончу; во-вторых, деваться уже некуда; а в-третьих, оставался перед этой колдуньей небольшой моральный должок. Чтобы стало понятнее, поясню на конкретном примере из учебника экономики. Некий турист приезжает в маленький городок, оставил залог в сто долларов хозяину гостиницы и поднимается наверх смотреть____________________________________________________________________________________________________________________ номер. Хозяин бежит с купюрой к мяснику отдать долг за партию стейков. Мясник бежит к фермеру и отдает ему уже свой долг за говядину. Фермер бегом к местной девушке, которая ранее обслужила его в долг, поверив на слово. Девушка бежит к хозяину гостиницы и отдает ему долг за снятый по рабочим надобностям номер. В этот момент сверху спускается турист и говорит, что не нашел подходящей комнаты, забирает свой залог и уезжает. Никто ничего не получил, но весь городок живет теперь без долгов. На данном примере хорошо и доходчиво рассматривается принцип действия взаимозачетов.

Так вот, о долгах и взаимозачетах. Оставался у меня некий непогашенный долг. Не финансовый, как в приведенном примере, а нравственный. Из тех, что в последнее время и долгами-то считать не принято.

Я быстренько вошел на предлагаемый адрес на Вконтакте и прочитал следующее:

Здравствуйте! Я — потомственная колдунья. Это не просто слова, что вы слышали и еще услышите от очень и очень многих. Занимаюсь этим не потому, что сейчас так модно, и не потому, что доходный бизнес, а потому, что я не могу иначе жить. Я не могу не работать и не оказывать людям помощь. Когда чувствуете, что не управляете своей судьбой, и если жизнь не устраивает вас, то это не предлог опускать руки, а причина обратиться ко мне. Я помогу вам. Обладаю теоретическими и практическими познаниями, работаю ровно десять лет, а дар получила с рождения. Свои способности унаследовала от предков, в моем роду всегда были целители, знахари, многие занимались ведовством. Да, я не бескорыстна, и взимаю плату за свои услуги. И это никого не должно смущать. Не я установила законы этого мира. Всякая работа, каждый израсходованный мною ресурс стоит денег, и если клиент не заплатит, он просто не отнесется с должным уважением к затраченным на него силам. Если же вы спросите у меня: какая, мол, у тебя вера, так отвечу: та же самая, что у деревьев, у гор, у моря и у животных. Моя вера — древнейшая вера Земли. Потому что ее свет есть в каждом живом существе, и этот свет падает на меня. Мир вокруг нас один, и все мы — его дети, где бы ни находились и кем бы ни родились.

И портрет Арины, как же без него. Правда, на этом «портрете» моя знакомая ведьма совсем не походила на саму себя: темный силуэт на фоне яркого окна, лишь растрепанные волосы просвечивали, будто нимб.

Не особо долго раздумывая, я записался на консультацию, получил подтверждение на емейл, а потом позвонил по скайпу на указанный адрес.

Сначала никто не отозвался вообще. Потом на экране появился какой-то небритый мужик, что недовольно ответил хриплым нетрезво-матерным голосом. Никакой Арины он не знал и вообще пребывал вне темы. Я проверил — адрес правильный, пришлось звонить на телефон, данный в рекламе.

Трубку подняли почти сразу.

— Да? — отозвалась сама Арина. Видимо, на личного секретаря у нее уже не осталось денег.

— Привет, это я. — Банально заявил я, понадеявшись на узнавание по голосу.

— А, это ты… — без особой радости опознала меня колдунья. — Как жизнь?

— Да ничего так. По делу звоню. Можешь меня принять?

— Что, прямо сейчас?

— Нет, конечно. Я же записался на твоей страничке. Там на среду было свободное окно. Два часа. Только лично, а не через скайп.

— А, — засмеялась Арина, — я и не смотрела пока. После того случая, когда очередную твою подружку пришлось срочно от синяка под глазом избавлять, я начала бояться твоих звонков. Что-то случилось?

— Ну… в общем-то, можно и так сказать. Случилось.

— Тогда приходи, как зарегистрировался. Записать есть где? Это новое место, ты его не знаешь.

— Диктуй, — недовольно сказал я. Все-таки мне больше нравилась ее старая штаб-квартира.

Арина продиктовала адрес, пояснила, как лучше добраться, а потом вдруг, будто через силу выговорила:

— Скоро я отсюда уеду. Опять буду свои адреса менять.

— Телефон и почтовый адрес тоже?

— Естественно, тоже! Иначе, какой смысл? Вот… ага… эсэмэска пришла… твоя регистрация. На когда ты там записался сейчас гляну… О как удачно. Ладно, черт с тобой. Я сама тебя встречу, все равно от клиента возвращаться буду. Да, да, в некоторых случаях приходится выезжать. Будешь ждать меня в то же время, на которое записался, только на юго-западном углу перекрестка Энгельса и Просвещения, у перехода…

Глава XXI,

в которой главный герой отдает старинный долг и тут же зарабатывает новый

— Давай, быстро садись, — прокричала красивая девушка из-за приоткрытой двери праворульной тойоты, — тут парковаться запрещено.

Я быстро обежал машину и уселся на пассажирское место. Слева.

— Привет, — поздоровался я с сидящей на водительском месте колдуньей. У тебя что, машина новая?

— Привет. Пока еще новая, — сказала Арина. — Давай лучше поговорим о литературе.

— О чем? — ошалело спросил я. Такого поворота темы никак не ожидал. Почему именно о литературе?

— О фантастической литературе, — уточнила ведьма. — Любишь фантастику? Любишь, я знаю, сам же мне говорил. Сайнсфикшен, фэнтези, да? А чем у нас фэнтези отличается он «научной» фантастики? На первый взгляд — радикально, но… мало чем, если хорошо подумать.

Арина говорила что-то еще, а я никак не мог взять в толк, — с какого бодуна она так лихо закрутила тему? А главное зачем? Чисто деловая встреча вроде, потом можно и о литературе поговорить. Не сразу же.

— Просто авторы фэнтезийной литературы, — продолжала колдунья, — особо не заморачиваются и постоянно рассказывают нам о всяческих чудесах, заклинаниях и волшебных созданиях, то есть о нарушении законов природы некими колдунами или какими-то сверхъестественными существами. Причем в запасе всегда присутствует какой-нибудь всезнающий и всеумеющий суперколдун, который обязательно проблемы главного героя решит и из безвыходной ситуации его вытащит. Так? Так.

— А почему… — начал было я, но Арина перебила.

— Погоди, не встревай, сейчас все поймешь, потерпи немного. В «научной» же фантастике законы природы по идее не нарушаются. Вроде бы. Или мягко и ненавязчиво автором оговариваются установленные внутри произведения наукообразные законы, что должны соблюдаться. Таковы правила игры. На самом-то деле и тут физические законы срываются сплошь и рядом. Но нам доходчиво объясняют, что умными людьми, или пришельцами, неважно кем, используются некие явления и законы доселе нам неведомые. Неизвестные эффекты и технологии. Именно они-то и выручают главного героя, который оказывается на волосок от гибели. Иначе будет неинтересно, исчезнет саспенс, и пропадет драйв. Теперь представь на минуту, что кто-то из Чужих к нам уже приходил. Абсолютно неважно, по доброй воле, случайно или вследствие какой-то аварии. Главное, что они растеряли тут свои пожитки, инструменты, приборы и их обломки. Для нас это колдовские предметы и волшебные вещи. На самом же деле никакие они не волшебные, а продукты неведомых нам знаний и технологий. Чужие инструменты или их фрагменты. Предметы чужого быта, какие-то разные детали или их кусочки. Иногда — дошедшие до наших дней материалы и энергоносители. Ясно выражаю мысль?

Что-то подобное уже слышал, причем не так давно. «Это что, — думал я тогда, — одна из тех идей, что витают в воздухе, а улавливаются сразу всеми?» А вслух сказал:

— Как в «Пикнике на обочине» у братьев Стругацких? Так что ли?

— Почти так. Кстати, упомянутые тобой писатели много чего говорили интересного, но еще больше не могли рассказать явно. Никому и никогда. Им приходилось пользоваться намеками и прятать свои ответы в фантастику за хитросплетения сюжетов.

— То есть ты хочешь сказать…

— Да! Мы, я и мой брат, занимаемся тем, что собираем такие артефакты и пытаемся освоить то, что удается найти. Ты же знаешь, что у меня есть брат? Ну, вот. Делаем то же, что и ты в свое время. Почему бросил, кстати? Правда, если бы не твое тогдашнее увлечение, мы бы не познакомились никогда, и не к кому было бы тебе обращаться каждый раз по всяким случаям. Да, о чем это я? Про артефакты. Наша задача научиться управлять этими вещами, использовать их, против тех или иных людей использовать. Вот, а теперь самое главное, ради чего я собственно время свое с тобой трачу. Смотри сюда. На меня смотри. Я испытываю артефакты на живых человеках. В рабочем материале, как понимаешь, недостатка не наблюдается. Если вижу, что в меня кто-то влюбился, а он мне нафиг не сдался, начинаю изводить этого человека, экспериментировать с ним. То приближать, то не подпускать, то быть грубой, то ласковой. Пропадать, потом возвращаться… и все по новой. Влиять на его настроение, поведение и самочувствие. Все это при помощи артефактов, естественно. Вижу, как парень мучается, но мне нравится видеть его слабым и беспомощным — значит, работает. Потом бросаю, конечно. Подруги мои, когда у меня еще были подруги, осуждали меня, но теперь и осуждать-то давно некому.

— А твои приятельницы… ну, все эти бывшие подруги, — поправился я, — они сейчас где и как себя чувствуют? Живы хоть?

— Эти ведьмы? Кто как. Так же как и родственники. Кто-то исчез, кто-то умер, а кто-то по сей день жив, но для меня навсегда потерян.

Пока она рассказывала, мы свернули на Кантемировскую и поехали на Петроградку. К этому моменту ведьма уже немного сменила тему.

— Не только с подругами, — продолжала колдунья, — но порой и с близкими родственниками, дорогими мне людьми вела себя по-свински. Безобразно и гадко, словно не боялась навсегда их потерять. На самом-то деле я даже мысли подобной не допускала, что они могут куда-то там пропасть из моей жизни. Помню, мне было четырнадцать, кажется, и я заняла какое-то призовое место в районном Тютчевском поэтическом конкурсе или поэтическом конкурсе имени Тютчева, не помню уже. Да-да, я недолюбливаю поэзию, но ирония судьбы в том, что стихи-то я, тем не менее, писала неплохие. По меркам школы, конечно. Так вот, за победу мне подарили какую-то дурацкую книгу с благодарственной надписью, две грамоты, шоколадку и три тысячи рублей в конверте. Блин, денежный дождь пролился на меня! Три тысячи рублей! Причем мои честно заработанные, а не какой-нибудь подарок на день рождения от родителей. Заработанные в поте лица своего, талантищем невиданным! Да я больше тысячи в ту пору и в руках-то никогда не держала. Я ж богач, богач, богач! Пару дней я, как царь Кощей, чахла над своими тремя косарями, а потом отец со словами: «Наконец-то, моя дочурка начинает окупать себя», — взял их на какие-то свои личные надобности. Я устроила отвратительный скандал, нахамила отцу, потребовала вернуть деньги, обозвала его мерзко и грязно, в результате надолго испортила с ним отношения. До сих пор вспоминать стыдно. Вот. Вообще, на чужих ошибках мало кто учится, только гении, но все-таки скажу. Не проверяй на прочность судьбу и своих близких. Не надо. Потом жалеть будешь до конца своего существования, только исправить ничего уже не получится. Людские отношения вещь нестойкая, они подобны стеклу, а не металлу… Приехали. Так. Я сейчас покажу тебе кое-что, и от тебя потребуется вся сила духа. Готов?

— Готов. А может, не стóит? — спросил я, не зная, что и думать. Ожидать от Арины какого-то подвоха не хотелось, но и особых милостей от нее тоже не вожделел.

— Как это — «не стóит»? Ты же сказал, что согласен на мои условия.

— Согласен, конечно, — промямлил я. — Куда ж я теперь денусь… Просто как-то это все неожиданно…

— Погоди, еще благодарен мне будешь. Дело в том, — продолжала Арина свою лекцию, — что с того или иного момента своей жизни человек теряет способность воспринимать свежие идеи, продолжая цепляться за отжившие свой срок представления. У кого-то этот момент приходит раньше, у кого-то значительно позже, но обычно наступает всегда. Если я заявлюсь к такому гражданину и предъявлю неоспоримую, доказательную информацию, идущую вразрез с его привычной устоявшейся концепцией, приведу аргументацию неправоты, то просто не достигну успеха. В первый момент у этого персонажа возникнет когнитивный диссонанс. Замешательство. Потом он, в своем сознании, невольно постарается дезавуировать мои доказательства, забыть или подменить их чем-либо иным. Например, действительно верными доводами, но высказываемыми кем-то другим когда-то в иное время и совсем по иному поводу. Произойдет замещение или, как выражаются психологи, — конфабуляция. В полной убежденности и свято веря в собственную правоту, этот человек будет рассказывать приятелям, что я действительно как-то приходила к нему и неуклюже пыталась переубедить его, приводя некие ложные, смехотворные и бессодержательные доводы.

— У меня тоже такое было, — нехотя признался я.

— Это всегда так бывает, — не особенно удивилась колдунья. Судя по ее виду, мои слова были ей глубоко безразличны, и думала она о чем-то другом.

— Да, практически всегда. У кого-то позже наступает, у кого-то раньше… Так о чем ты все-таки думаешь?

— А? — моя собеседница будто проснулась. — Я-то?

— Ты-то, — поддавшись на провокацию, подтвердил я.

— Да вот гляжу на тебя и понять не могу. Тебе чего от меня надо? Ты давно в зеркало на себя смотрел?

— Мне надо совсем не то, что ты думаешь, а в зеркало смотрел сегодня, когда брился. Испугался, если честно. А нужен мне адрес твоей бабушки по отцовской линии. Она жива?

— Бабушка? Жива и относительно здорова. Ну, с поправкой на возраст, разумеется. В ее годах человек не может чувствовать себя хорошо.

— Погоди, погоди… — в замешательстве пробормотал я, — ты же сама мне рассказывала, что бабушка умерла. Или я что-то путаю?

— Путаешь, конечно, это я про другую бабушку рассказывала. Я, по-моему, когда-то уже тебе говорила, что мама уверяла меня в детстве, будто бабушка умерла. Бабушка по материнской линии, мамина мама. Дело давно было, после того, как бабушка куда-то исчезла, и мы переехали в ее квартиру. Это долгая и мутная история, тут не только рассказывать, тут и кое-что показывать надо. Да не трусь ты, — жестко усмехнувшись, сказала колдунья, когда мы уже оказались около красивой стальной двери.

Дверь явно была по спецзаказу, из непробиваемой стали. Это вам не дешевая поделка от друзей с востока.

— Ничего такого не будет, — усмехнулась ведьма, — ты не в моем вкусе. Давай, заходи.

Мы вошли в переднюю. Арина за моей спиной включила свет, а потом сделала что-то еще. Вешалка с куртками и стоящими внизу сапогами и кроссовками вдруг с тихим шелестом отъехала в сторону. Как в фантастическом кино. В образовавшейся нише оказался застекленный стеллаж со старинными книгами — переплетенными в кожу кодексами и здоровенными инкунабулами.

— Это — гримуары, — как-то рассеянно пояснила Арина. Бабушкина библиотека, в наследство досталась. — Здесь есть книги, описывающие магические процедуры и колдовские заклинания вызова духов. Ну, не только духов, конечно, еще и демонов, и разных прочих потусторонних сущностей. Иногда там какие-нибудь полезные в хозяйстве рецепты могут оказаться. Например, как и где философский камень найти и использовать, как гомункулуса изготовить, (вот уж не знаю, на кой черт он кому-то мог понадобиться), как кого-нибудь вылечить и наоборот — подчинить или угробить. Методы производства зелий и магических инструментов опять же. Но тут не только полезные руководства. Здесь и первоисточники волшебных сказок есть. Ты же любишь сказки?

— Просто сказки? — удивился я.

— Да нет, не просто сказки, а настоящие волшебные истории. Подлинные, — с въедливой интонацией пояснила Арина. — Их оригинальные, первичные версии. Как бы это тебе попроще объяснить? Все мы читали в книжках и в фильмах видели сильно отредактированные варианты волшебных историй. Оригиналы были куда более, э-э-э… натуралистичными, что ли… К примеру, возьмем знакомую всем с раннего детства сказку о мертвой царевне. Знаешь ли ты, что прекрасная принцесса вовсе не была разбужена поцелуем храброго принца? Итальянская версия этой истории, датированная тысяча шестьсот тридцать шестым годом, гласит, что проезжий молодец просто-напросто изнасиловал спящую мертвым сном девицу и ничтоже сумняшеся отправился себе дальше. Ну, она после такого проснулась, конечно. Красная Шапочка повстречала не волка, а маньяка-оборотня, и у них тоже не все так легко сложилось. Потом, покончив с бабушкой, волк предлагает девочке раздеться и лечь в постель рядом с ним, а одежду бросить в огонь. Нечего было возбуждающую красную шапочку надевать! Еще сказка о трех медведях: в оригинале три медведя-шатуна на самом деле закинули девочку на шпиль собора Святого Павла. Золушкина мачеха отрубила своим дочерям пальцы ног, чтобы вдеть в туфельку, а что касается Белоснежки, — то злая королева хотела получить не столько ее сердце, сколько нежное юное и живое тело. Кстати, мало кто знает, что Белоснежка получила свое имя благодаря хронической железодефицитной анемии. Да и с гномами вышло не очень удачно… И так во всем остальном.

— И все это средневековые книги… или хорошие копии? — для проформы спросил я. По виду книги выглядели, как самые что ни на есть настоящие.

— Ну, да, — спокойно кивнула Арина. — Оригиналы. В Средневековье наряду с проповедованием христианства существовали и активно развивались разные магические школы. Поэтому помимо Библии люди живо интересовались такими вот пособиями по оккультному мастерству. Тайно, конечно. Поэтому, собственно, и возникла Инквизиция, дабы никто у церкви хлеб не отнимал. Всем внушалось, что неискушенный человек, даже просто полистав одну из этих «черных книг», лишится разума, погубит свою душу, а после смерти обязательно попадет в Ад. Темные наследия скрывающие, понимаешь, тайные дьявольские сведения. Сумевший же хорошо освоить гримуар, получал ключи, возможности и магические силы ко всем этим темным знаниям. Ну, и естественно, тоже в Ад потом попадал, как же без этого? За одно только хранение одной такой книги вполне можно было на костер угодить. Вокруг гримуаров множество легенд, баек и слухов ходило, источником которых были сознательные наветы церковников. Сначала — католических, а потом и протестантских. Протестанты тоже неплохо преуспели на ниве уничтожения колдунов и ведьм. Только не сжигали, как добрые католики, а топили или замуровывали заживо. В результате люди поверили, будто в гримуарах записаны рецепты исключительно «черной магии», что всякое колдовство, в них описанное, совершается именем Сатаны. На практике же описанные там заклинания совершаются чаще всего именами богов, а не дьяволов. Вызываемые духи могут быть использованы, как для злых, так и для добрых дел. Любой коллекционер-библиофил душу продаст за эту коллекцию. Она чертову прорву стоит.

— Не боишься, что тебя обворуют или ограбят?

— Нет, не боюсь. Пусть только попробуют. Уже пытались однажды. Как поется в старинной балладе: «их лица давно уже сгнили, а кости рассыпались в прах».

— А для чего ты мне все это показываешь? — спросил я, поскольку не очень-то и нуждался в подобной лекции. — Я же непосвященный.

— Для того самого, — с этими словами Арина отодвинула одно из стекол. — Рассказываю со вполне конкретной корыстной целью. Видишь вот эту книгу? Первая сверху во второй справа стопе на верхней полке? Видишь? Достань ее.

— Почему я? — задергался я.

— Потому, что я не могу просто так прикасаться к ней. То есть могу, конечно, но тогда буду вынуждена доводить дело до конца. Искать какое-либо заклинание и читать его. А потом с последствиями разбираться. Сейчас не до того, и задача у нас с тобой другая. А ты — непосвященный скептик, тебе это вообще безопасно. Ничего плохого с тобой не сделается, да и ничего хорошего тоже не случится.

— А твоя бабушка… она тоже была ведьма? — спросил я, спокойно достав указанную книгу. Переплет из старинной кожи показался теплым на ощупь.

— Книгу вон туда положи… ага, сюда, да. Бабушка была не тоже, а великая ведьма! Она была главной в местном сообществе. Я по сравнению с ней — так, девчонка сопливая. Но силу свою она передать мне успела, а потом пропала. Я тогда совсем мелкая была, не понимала ничего, а мама моя утверждала, что бабушка умерла. Но могилы не было, и мать даже устроила ложное захоронение на кладбище. Только потом, после, когда я стала совсем взрослой… Подробности тебе вообще ни к чему, но по некоторым сведениям бабушка жива и здорова до сих пор…

— А твоя мама она что, тоже?..

— Нет, она вообще ни при делах. Обычная женщина. Сейчас проживает в Стокгольме вместе с отцом. Кстати, мать всеми силами старалась, чтобы я ничего про бабушку не узнала и чтобы до наследства ее не добралась.

— Почему же бабушка ото всех спряталась, если жива?

— А что ей оставалось делать? Она отдала мне почти всю свою силу. Себе оставила что-то, видимо, лишь для того, чтобы жить долго и спокойно. Но от бывших коллег лучше подальше держаться, таковы правила. Ну, я-то с этими коллегами регулярно общаюсь, тут уж ничего не поделаешь. Очень теперь ее понимаю.

— А как тебя зовут? Полностью? — вдруг спросил я. Оставалась еще маленькая надежда, что кто-то что-то перепутал, и «моя» Арина это вовсе не та Арина, которая нужна байкеру.

— Ну, как ты помнишь, «Арина» — мой творческий псевдоним. Есть у меня еще и «тайное имя» — Ольга, она же Хельга, об этом ты и так прекрасно знаешь, я тебе рассказывала, или нет?

— Что-то связанное с твоей бабушкой, да?

— Да. Когда бабушка, мамина мама, пропала, мать мне объявила, что бабушки больше нет, умерла, а меня теперь зовут не Оля, а Ира. Я совсем мелкая тогда была, еще в школу не ходила, но запомнилось это на всю жизнь. Как так? Я же Оля! Жуткое потрясение для меня было. Но мать велела старое имя забыть и привыкать к новому. Она даже свидетельство о рождении каким-то непонятным образом мне заменила. Так я и в школу поступила, и живу с тех пор. В миру я Ирина Алексеевна Лискова.

Так. Все верно. Здесь уже не рояль в кустах, меня кто-то сознательно продернул по всем закоулкам данного дела, и лишь для того, чтобы вывести к этому самому разговору. Только сейчас я понял, что весь тот интерес к моей скромной персоне возник исключительно из-за дружеских отношений с сидящей напротив молодой женщиной. Молодой и чертовски привлекательной.

— А для чего тебе это все надо? — спросила Арина, с явным профессиональным интересом вглядываясь в мою кислую физиономию. — Зачем вообще влез в это дело? Мог бы и отказаться.

— Мог бы, да обстоятельства заставили. А теперь ищу твоего дедушку со стороны отца, — почти не соврал я. Вообще-то мне была нужна бабушка — жена, или вдова того дедушки.

— Врешь, конечно, только вот зачем? Для чего тебе понадобился дедушка, который давным-давно помер?

— Мне иногда надобятся совершенно неожиданные вещи… а он что, правда, умер?

— Конечно. Причем давным-давно, через пятнадцать лет после войны. Задолго до моего рождения. Честно говоря, я мало что о нем знаю. Слышала немного. В нашей семье его имя как-то не любили вспоминать. Там некая темная история, и только бабушка все хорошо помнила. А мой отец родился через полгода после смерти своего отца, то бишь, моего деда. Того, кого ты зачем-то ищешь. Еще вроде бы что-то знала моя вторая бабушка — мама моего отца. А моя мать вообще не в курсе. Вот так.

— А твоя вторая бабушка как, жива и здорова, говоришь? — наконец, задал я нужный вопрос.

— Ну, как здорова. Ничем вроде не болеет, только плоха совсем. Очень старая. Отец поместил ее в дом ветеранов, когда ей потребовался профессиональный уход. Отец с матерью тогда уже жили в Финке, собирались в Швецию, и обстоятельства заставили.

Я не стал произносить вслух то, что думаю о детях, которых «обстоятельства заставили» помещать своих родителей в дома престарелых, а вместо этого спросил:

— А поговорить с ней хоть можно?

— Почему нет? Можно, конечно. Она пока еще в своем уме, только неразговорчива последнее время. А иногда вообще отказывается с кем-либо говорить. Ушла в себя. Да и ехать туда… в этот дом для стариков… признаться, не хотелось бы.

— Что-то не особенно ты ее любишь.

— Я? А за что мне ее особенно любить? Я ее почти не знала. Да, мы с матерью регулярно к ней ездили в гости, когда она еще в своей квартире на Ленинском проспекте жила. Кстати, квартиру эту пришлось отдать, чтобы бабушку в этот дом престарелых устроить. Она со мной всегда как с полной идиоткой разговаривала, да и то для проформы, а дома у нее вечно воняло какими-то отвратительными приторными духами с тяжелым запахом. Дарила куколок и дешевые конфетки. Отца моего, еще маленького, она сдала в школу-интернат, где его били и вообще всячески над ним издевались. Ей, видите ли, трудно было одной ребенка воспитывать, а сама с мужиками крутила всю жизнь, до глубокой пенсии. Вот папа и отплатил ей на старости лет, я так думаю. Тоже в интернат спровадил, только в другой — для стариков… Регулярно поддерживает ее там нахождение. Что?..

Тут я не нашел как и что ответить на этот вызывающий вопрос. Просто сказал:

— Надо поговорить. Устрой нам встречу, пожалуйста.

— Ладно, попробую… — без всякого энтузиазма и уверенности пообещала Арина.

Что-то мне подсказывало: не будет она ничего пробовать, а придумает какую-нибудь правдоподобную отмазку. Поэтому решился выложить последний козырь:

— А твой брат? Он как, в курсе всех этих дел?

— Это Степка-то? — удивилась Арина. — У нас матери разные, он от первого отцовского брака. С ним-то как раз можно поговорить, только веский довод нужно изобрести и обосновать. Он искусствовед, в Эрмитаже работает… мы дружим и временами общаемся. Но не думаю, что тебе от него будет какой-то прок. Не так давно случился грандиозный скандал с хищениями из запасников, так Степку долго по допросам таскали, ничего против него не нашли, но нервы основательно попортили. Кто-то воровал, а его в чем-то заподозрили. Может, и настучал кто. Он, естественно, совершенно ни при чем, более честного человека это еще поискать надо. У него личное хобби вообще с искусством не связано, он увлекается эстетикой франшизы — «My Little Pony», представляешь? Взрослый мужик, а туда же. Даже стыдно за него. Его и к следователю по этому поводу вызывали. Оказалось, что там у вас в Москве какие-то бандиты переодевались в костюмы этих пони и грабили банки. Маски надевали, парики цветные и воровали деньги, представляешь? А Степка… Он практически профессионал в этом увлечении. Только так, — говорит, — и могу от всяких служебных проблем отдыхать. Вот его и спрашивали, что про маски этих лошадок знает. Ничего он полезного не знал, и с этим от него вроде как отстали, а вот с кражами из запасников дело все еще тянется. Сейчас вроде бы полегче стало, но нервы треплют основательно. Он же мне не рассказывает ничего, слова не вытянешь. После той истории он, по-моему, вообще перестал общаться с незнакомыми людьми, но уж мне-то мог рассказать. Кстати, он с бабушкой в более-менее хороших отношениях, нежели я. Она его по-своему любила, вероятно… Ладно, помогу тебе. В пятницу у него выступление в библиотеке имени Чехова. Лекция. Будет чего-то там про искусство рассказывать. А после он совершенно свободен часов до семи, это я точно знаю. Вот и договорюсь с ним. Дам тебе телефон и уж сам ему позвонишь, и если каким-то образом договоришься, он тебе и встречу с бабушкой устроит, и разговорить поможет. А я, со своей стороны, попрошу, чтобы время тебе уделил и сразу не посылал.

— Куда не посылал? — тупо спросил я. В этот момент голова была занята совсем иными вещами.

— Туда, — хихикнула колдунья. — В краткое эротическое путешествие по известному адресу. Что-то еще хочешь спросить?

— Вообще-то хочу.

— Да? Что именно? — насторожилась Арина.

— Ты же колдунья, угадай.

— Да чего тут угадывать. Как всегда. Будешь приставать, чтобы я тебя чему-нибудь научила. Зачем тебе это? Жить, ничего не умея, намного удобнее и проще… спокойнее. Поверь, я знаю, о чем говорю.

— Все правильно. Только мне нужно освоить парочку приемов, чтобы проще ладить с чужими людьми. Легче располагать к себе. Например, заинтересовать малознакомого собеседника, вызвать любопытство у девушки…

— Ладно, — вдруг с неожиданной легкостью согласилась Арина. В прежние подобные разы она категорически отвергала всякую возможность обучения меня. — Уговорил. Каждый раз, когда мы встречаемся, ты просишь об этом.

— Ну, не каждый, — возразил я.

— Это словами. А глазами — каждый. Я же вижу. А теперь за тебя еще и слово замолвили… У меня сейчас время есть до утра, поэтому могу на тебя потратить. Будешь должен. Согласен на такой расклад?

— Да, но погоди… а я буду тебе что-то должен? Что именно?

— Об этом потом поговорим, но ничего сверхъестественного и невозможного не потребую. Подставлять не стану, и в кабалу ко мне тоже не попадешь. Ты ж меня не первый год знаешь.

— В том-то и дело, что знаю. Я ко всем с такой просьбой пристаю. Ко всем, кто что-то необычное умеет. Мне для работы нужно.

— Хорошо, если для дела, то можно и научить. С чего начнем?

— Научи меня чему-нибудь эффектному. Ты же профессионал. Вернее, мастер.

— Ну, раз я «мастер», тогда достань еще вон ту книгу на второй сверху полке лежит, в крайней слева стопе. Верхняя. Ну, вон та, толстая, с золотым тиснением. Ага, эта самая, да. Аккуратнее, только… Давай ее сюда. Вот, смотри и запоминай…

Глава XXII,

где главный герой встречается с хранителем Эрмитажа

У входа в библиотеку висела красочная афиша. Поверх цветной фотографии Колизея значилось:

Библиотека им. А.П. Чехова приглашает на традиционные концерты по воскресным дням! В ближайшее воскресенье в 15:00 в гостях студенты инструментальных классов с программой: "Россия — Италия: две души". В программе — русская и итальянская классическая музыка.

Вход свободный.

Ниже был прилеплен белый листок с объявлением об интересующей меня лекции: «Композиционный экзистенциализм: методология и особенности готического мифа в литературе постмодернизма». Еще ниже читалось мелкими буквами:

Известный искусствовед, историк культуры и живописи — Степан Алексеевич Лисков. Доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств, профессор.

«Надо же, — думал я, — такой молодой, а уже целый профессор!» Я почему-то полагал, что Степану лет тридцать. Только вот не спрашивайте меня, что означает название лекции, — помочь не смогу… ничего в этом не понимаю. Искусствоведов я обычно сторонился и побаивался. Почему-то представлял их себе людьми не вполне нормальными и к непринужденной беседе не приспособленными. В затейливой одежде, с причудливо накрученными шелковыми шейными платками под подбородками вместо обычных галстуков, в остроносой и неудобной обуви. Вероятно, с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Говорить они, в моем понимании, должны вычурно и старомодно, причем мужики — бабьими голосами, а женщины наоборот — басовитыми, хриплыми и прокуренными. А вообще, по моемý скромному мнению, искусствовед — профессия не мужская, а сугубо женская.

Доктор искусствоведения, заслуженный деятель искусств, профессор Степан Лисков устоявшиеся у меня стереотипы ломал. Причем — безжалостно. Во-первых, хранитель Эрмитажа был похож не на искусствоведа в моем представлении, а скорее на туриста-профессионала, приглашенного свидетелем на свадьбу внезапно разбогатевшего друга. Брат моей знакомой имел вид крепкого, хорошо пожившего мужика, часто бывающего на свежем воздухе под открытым солнцем. Во-вторых, он оказался не тридцатилетним, как мне поначалу представлялось, а лет на десять — пятнадцать старше. На вид — лет сорок — сорок пять или около того.  Спокойное стереотипное лицо. Тяжеловатый невыразительный взгляд. Декоративная небритость. Костюм — темно-серая классическая двойка, без каких-либо особенностей и изысков. Галстук отсутствовал, верхняя пуговица бежевой рубашки была расстегнута, чтобы не давить на толстую шею.

То оказался далеко не первый случай в моей практике — ловить нужного человека сразу после публичного выступления. Иногда прием срабатывал, иногда — нет, но, как устоявшийся консерватор, я предпочитал идти проверенными путями.

К началу лекции успеть не удалось. Это у меня тоже входит в привычку. Стараясь не шуметь, прошел к свободному месту и поудобнее устроился в кресле. Потом включил свой диктофон и приготовился получать удовольствие. Сам искусствовед вдохновенным голосом искушенного проповедника о чем-то повествовал перед небольшой аудиторией слушателей:

— …феномен психической мутации изящно используется глубоким маньеризмом готичного образа, — вдохновенно говорил искусствовед, — при этом драматизм пафоса, как бы это ни казалось парадоксальным, вызывает незначительный крен в сторону модернизма, а типическое проявляет композиционный экзистенциализм. Недаром такое направление характеризуется разрывом с предшествующим историческим опытом художественного творчества. Например, идея самоценности искусства, так или иначе, многопланово просветляет конструктивный символический метафоризм самой идеи…

Зал был небольшой, но вместительный, мест на сто. Тем не менее, большинство сидений пустовало, и только кое-где торчали головы каких-то девушек. Сначала я еще силился вникнуть в значение и суть звучащей лекции, но ничего хорошего не получалось. Понять, о чем тут вообще идет речь, почему-то не удавалось. Тема ускользала от меня. Чем дольше я вслушивался, тем сильнее росло раздражающее ощущение неясного, гнетущего уныния.

— …совокупность знаний и сведений, — продолжал профессор, — на первый взгляд недоступных непосвященным, рационально использует элитарный социально-психологический фактор, при этом эзотерическое начало инициирует конструктивный синтез искусств. Пластичность и мягкость образа всегда использует принцип комплекса композиционного драматизма, и это своего рода правило. Исключения единичны. Коллективное бессознательное относительно, а переживание и его претворение, на первый взгляд, иллюстрирует канон таким образом, что все перечисленные признаки архетипа и мифа подтверждают это обстоятельство. Действие механизма мифотворчества сродни механизмам художественно-продуктивного мышления. Так говорит теория. Причем теория вчувствования просветляет самодостаточный художественный идеал, а синтез искусств дает невротическо-онтогенетический комплекс агрессивности в художественной типологии…

Я совершенно не постигал смысла лекции. Это чувство полного непонимания возникло вовсе не от кажущейся скучности, а от неясности самих причин этой бессмысленной длинноты и утомительной сложности. Голова наполнялась тяжестью, накатила одуряющая дремота. Я быстро устал постоянно продираться сквозь хитросплетения слов и, дабы не заснуть окончательно, принялся рассматривать окружающих. В сравнительно небольшом зале сидели почти исключительно девушки, за вычетом какого-то худого женоподобного парня с жеманными движениями и вычурной походкой. Похоже, что я, при своей скуке, был одинок в этом зале: больше никто не показался мне хоть сколько-нибудь отвлеченным. Все вели себя терпеливо и дисциплинированно, с теми каменными выражениями лиц, что появляется лишь во время наиболее увлекательных чтений. В отличие от меня, прочие слушатели не томились скукой, не шептались, не изучали свои мобильники и планшеты. Внимали с явным интересом. Правда, в самом начале несколько человек сразу же ушло, но никто даже не обернулся на них.

— …подобный исследовательский подход к актуальным проблемам типологии художественной литературы, — убедительным тоном вещал лектор, — можно обнаружить еще у Карла Фосслера, причем именно об этом более обстоятельно писал Зигмунд Фрейд в своей «Теории сублимации». Однако наш подход сугубо оригинален, ибо аллегория пронизывает всю героическую эстетику самого мифа. Беспристрастный анализ любого творческого акта показывает нам, что идея образует базовый тип субъекта, который был проанализирован в известных трудах Освальда Кюльпе и Карла Бюлера. Очевидно, что фабульный каркас сам меняет готический образ. Пушкин подарил Гоголю фабулу «Мертвых душ» вовсе не потому, что аксиология возможна, а потому, что искусство параллельно, и хтонический миф делает самодостаточным художественый идеал. Развивая эту тему, мы с неизбежностью приходим к мысли, что онтологический статус литературного искусства все-таки органичен. Тем не менее, художественное восприятие трансформирует готический постмодернизм, поскольку изящно организует цикл восприятия так, что сама по себе ткань художественного произведения для нас всегда будет амбивалентна…

Когда лекция, наконец, завершилась, и вопросов не последовало, возникшая было тяжесть в голове понемногу начала рассасываться. Я подошел к оратору и после стандартных обоюдных приветствий представился.

— Мне говорили о вас, — кивнул искусствовед и сразу же спросил: — Вы сейчас как, очень торопитесь?

— Да нет, не особо. Надеялся с вами поговорить, поэтому ничего другого на это время не планировал.

— Отлично, тогда спокойно поговорим. А заодно перекусим. Вы не против? Вот и чýдно. В буфет не пойдем, ну его к черту, лучше в ресторанчик на Бухарестской. Там последнее время чертовски хорошо кормят. Не каждый день, правда. Да, кстати, — вас не смущает, что я постоянно чертыхаюсь? Неизбывная привычка. Не оскорбляет ваших религиозных чувств?

— Нет, почему? Да и чувств таких у меня нет.

Со мной нечто подобное уже случалось. Тоже вот так: человек, захваченный врасплох по окончании лекции, сначала предложил вместе перекусить, а потом неожиданно сбежал, как только я задал интересующий меня вопрос. Как бы сейчас такого не произошло.

Искусствовед оказался вполне свойским парнем. Несмотря на профессорское звание и прочие регалии, в нем не ощущалось ни излишнего пафоса, ни индюшачьей надутости — качеств, столь свойственных некоторым представителям его гильдии.

Некоторое время мы ни о чем не говорили, а просто молча шли какими-то коридорами и переходами. Через какой-то незаметный боковой выход покинули библиотеку и оказались на улице у автостоянки.

— Кстати, — совсем некстати спросил искусствовед, — вы знаете первое имя моей сестры? То, что было дано при рождении?

— Ольга… как у моей бывшей жены.

— Значит, знаете. А что подвигло к ее профессии?

— Она, по ее собственным рассказам, чем-то опасно заболела, едва не померла, но внезапно выздоровела. Это сильно изменило ее характер, образ жизни и взгляд на мир. Потом, вроде бы сразу после этого события, у нее прорезались разные экстрасенсорные способности.

— Ага, тоже знаете. Извините за эту маленькую проверку, просто такие вещи она никому обычно не рассказывает. В курсе только действительно близкие друзья. Те, что болтать не любят. Зато о вас она немного говорила, объяснила, что доверять вам можно, и попросила помочь. Такое редко когда случается, обычно никому не верит, — специфика ремесла. Может, сразу перейдем «на ты»?

Чувствовалось, что за сестру он кого угодно на части порвет. Его спокойная, уверенная манера разговора импонировала и вызывала невольное доверие. Только вот обедает в «ресторанчике». Я прекрасно знал этот «ресторанчик», а также размеры зарплат коллег моего собеседника, поэтому насторожился. Машина у Степана оказалась тоже вполне ничего: cветло-серый хендай-солярис прошлого года. Я кратко пояснил, что хотел поговорить с его бабушкой, на что Степан молча кивнул. Как оказалось, он хорошо подготовился к встрече и уже обо всем договорился.

— Там у них строгий режим, поэтому о визитах принято предупреждать заранее. Я на сегодня записался, на вторую половину дня. У нас еще масса времени до прекращения посещений, так что успеваем спокойно пообедать. Тут ехать вообще ничего, можно было и пешком дойти, просто машину лучше в другое место переставить.

Несмотря на мой вопросительный взгляд, искусствовед так и не пояснил, почему лучше переставить, а ехать оказалось действительно мало — метров триста. Потом я объяснил, что именно хочу узнать у его бабушки. Степан ничего не сказал, молча кивнул в знак согласия.

Уже сидя за столиком, мы заказали три вида пиццы, салат и по бокалу красного виноградного сока. Надо бы столового вина, но Степан был за рулем, а я — так, за компанию. Выбор был очевиден и, как мне показалось, очень удачен. Но потом, когда официант принес заказ, первое, что пришло в голову: — что-то не то! Я даже принялся спорить, потому как в моем привычном понимании то, что принесли, было скорее домашним дрожжевым пирогом, но никак не пиццей. В общем, обед был немного испорчен, потому как на вкус пицца ею не оказалась. Стало почему-то обидно и за Петербург, и за своего собеседника. Неужели здешний повар не знает, какое должно быть тесто для пиццы, и из каких продуктов ее нужно делать? Потом я запретил себе расстраиваться из-за всякой ерунды, расслабился, облокотился на стол, оперся подбородком на кулак и приготовился слушать. Вообще-то этикет запрещает ставить локти на стол, руки прятать под стол, разваливаться на стуле и низко наклоняться к тарелке. В ресторане принято сидеть ровно, не сутулиться, как на великосветском приеме, однако при этом важно чувствовать себя свободно. А я не чувствовал. Впрочем, во время смены блюд разрешается слегка откинуться на спинку стула, но это все в идеале. Посетители этого заведения плевать хотели на правила и сидели так, как им удобно, что меня очень даже устраивало. Ресторан больше всего походил на столовую. Хорошую, недешевую, но все-таки столовую.

— Сестра говорила, — обратился ко мне искусствовед, — что ты прежде собирал разные артефакты. Было?

— Было дело… — охотно ответил я, — но давно. Все уже в прошлом. Почти все раздал, раздарил и распродал.

— Почти?

— Оставил себе несколько предметов на память.

— А что так? Почему прекратил?

— Надоело. Интерес пропал, да и деньги понадобились. Продал коллекцию.

— Это бывает, — легко согласился искусствовед. — Дело обычное.

— Угу… Среди моих бывших друзей тоже дело обычное.

— Слушай, а как вообще тебе моя лекция? — с некоторой хитринкой в голосе спросил мой сотрапезник.

— Видишь ли… — замялся я, — ведь не специалист я в данной области, поэтому не могу в полной мере оценить…

— Не соврал! — вдруг засмеялся мой собеседник. — Вот это — уважаю! А то все такие: «было очень увлекательно!» или: «вас слушать — искреннее наслаждение!» или: «вы так интересно говорите!» Чушь какая! Все привыкли врать по всякому предлогу и без всякого повода. Многие давно уже не мыслят себя без вранья, только и думают: с какой целью собеседник врет? Ладно, это я так… Не было там ничего интересного в моей лекции… да и не могло быть. Сплошной филологический мусор и словоблудие. Не моя тема вообще. Это — халтура, за которую немного платят в рамках проекта — «Открытые университеты Санкт-Петербурга». Да, читаю не по своему предмету, да и вообще не поймешь по какой тематике и о чем. Зато главное — всегда могу сказать на собственной службе, что занимаюсь преподавательской и просветительской деятельностью, за что положены разные бонусы. Лекции у меня нечасты, усилий не требуют. А болтать вот так ни о чем, «плести кружева», я сколько хочешь могу — специфика работы, переходящая в профессиональную деформацию. Ладно… Тебя сильно беспокоят нарушения в здешнем меню? — спросил Степан, с интересом разглядывая мою поскучневшую физиономию.

— Да нет… — спокойно ответил я, — просто как-то не так настроился.

— Я тоже так не настраивался. День сегодня неудачный выдался. Не та смена готовит. Надо было вчера приходить. Ну, или завтра. Как любит говорить моя жена, «каждому месту своя цена, а каждому времени свое место». Вот если бы мы захотели не просто поесть, а действительно вкусить полноценной итальянской пищи, то надо было идти совсем в другое заведение. На Фонтанке имеется одно приятное местечко, там даже шеф-повар — итальянец. Настоящий! Марку держит. Как и принято в подобных заведениях, он постоянно выходит пообщаться с гостями. Отличная пицца, мороженое, десерты, кофе. Пробовать-выбирать можно сколько угодно, пока не определишься с заказом. Удачное расположение, милая атмосфера…

«Интересно, — думал я, — как его подвести к нужной мне теме?»

Но искусствовед меня опередил.

— Так, что? — спросил Степан, когда мы все съели и даже выпили, а обсуждение еды обоим начало надоедать. — Поехали к бабушке? Только сразу предупреждаю — ты передашь мне все вопросы, а говорить буду я. Она сейчас не очень-то жалует неизвестных ей людей.

Глава XXIII,

где главный герой попадает в дом ветеранов

До интерната ветеранов, где теперь имела место жительства бабушка Степана, мы доехали довольно-таки легко: в пробках не стояли. Пока ехали, я рассказал, что хочу спросить. У самых ворот Степан кому-то позвонил и сказал несколько обычных слов, уже не помню каких. Типа — «мы приехали» или «мы уже здесь».

Учреждение было похоже на обычную муниципальную клинику как внешне, так и внутренне. Тот же стандартно-медицинский интерьер, такие же стены и общая тревожная атмосфера. Может, я накручивал и придумывал что-то лишнее потому, что о больницах у меня сложились только тягостные воспоминания и нехорошие впечатления.

В вестибюле нас встретила молодая блондинка, облаченная в плотно сидящий на фигуре медицинский халатик и кокетливые розовые тапочки. Видимо, медсестра. Была она крепенькая и, наверное, сильная, чем-то похожая на российскую чемпионку по тайскому боксу. На халате было крупно вышито синими печатными буквами имя «Лиза».

— Только не очень утомляйте, — предупредила блондинка. — Сегодня она не в настроении. Надевайте бахилы.

Пока облачались, Степан как-то резко поскучнел. Потом мы куда-то шли, я разглядывал тоскливые интерьеры и размышлял, что могло означать предупреждение медсестры о настроении. По стенам висели крупные оптимистичные рисунки и яркие цветные картинки большого формата. Несмотря на жизнерадостность оформления, почему-то впечатление производили они крайне удручающее. Как выяснилось, именовалось это заведение «Надежда». Вот уж действительно… Мы миновали пару лестниц, коридор, на удивление красивый зимний сад, еще какой-то коридор, и, наконец, прибыли.

Это была небольшая комната, обставленная со старомодным квартирным уютом. Стены, выкрашенные в светло-бежевый цвет, железная эмалированная кровать с четырьмя блестящими шариками на столбиках по углам, два старых кресла, круглый стол под бахромчатой скатертью. На одной стене висели многочисленные фотографии в рамках, какие-то блеклые картины и пара гравюр. На мой взгляд — старинных, но тут можно и ошибиться, тем более дилетанту типа меня. Другая стенка была совершено пуста. В кресле, недалеко от этой стены, неподвижно сидела очень старая на вид женщина. Ей могло оказаться и девяносто, и сто лет. Она находилась в такой позе и с таким выражением лица, с каким пожилые люди обычно смотрят интересные им телесериалы. Только место телевизора занимала бессодержательная стена.

— Бабушка, здравствуй! — громко обратился к своей родственнице искусствовед, но та никак не отреагировала на приветствие внука. Как написали бы в старых романах — «ни один мускул не дрогнул на ее лице».

— Бабушка? — с вопросительной интонацией повторил Степан. Ответа не последовало. Тогда хранитель Эрмитажа подошел к креслу и повертел растопыренной пятерней перед лицом старухи. Та не изменила ни положения головы, ни выражения лица и так же увлеченно продолжала созерцать стену.

— Не выходит, кажется, — с извиняющейся ноткой сказал Степан, повернувшись в мою сторону. — Не наш сегодня день, не получается. Это у нее бывает иногда. Может, и пройдет к вечеру, но вряд ли. Обычно весь день так. Да, как-то не везет тебе сегодня. Можем подождать, но я не думаю, что…

Я тоже не думал, что. Общая атмосфера дома престарелых производила исключительно гнетущее впечатление и навевала удручающие мысли.

— Так чего у бабушки хотел выяснить? Может, знаю? Что тебя конкретно интересует? Напрямую говори, без разных ненужных метафор, эпитетов и фразеологических оборотов. Язык изящной словесности сейчас ни к чему.

«А почему бы и нет, — подумал я, — мужик, вроде, нормальный, может помочь».

Кивнув, я кратко изложил суть своих интересов, сжато объяснил, что мне нужно получить, и почему я уверен в его помощи.

— У твоей бабушки где-то хранится предмет, похожий на крупный бронзовый крест.

— Ну, наконец-то, а то все ходил вокруг да около. Тебя интересует посох святого Иакова. С этого и надо было начинать.

— Ты что-нибудь знаешь об этом? — спросил я, внимательно разглядывая физиономию искусствоведа. Или мне показалось, или он действительно прятал глаза при разговоре со мной.

— Знаю, конечно. Но мало что. То, что с ним что-то не так, давно всем стало понятно. Много лет все охотятся, и я никогда никому не отдал бы его и не продал. Но сейчас оказался в скверной ситуации, а сестрица говорит, что на тебя можно рассчитывать. Поэтому сделаем так: ты достаешь нужные мне предметы, а я обеспечиваю посох Якова.

— Значит…

— Значит, придется тебе возвращаться в Москву, — кисло сказал Степан, когда мы уже садились в его машину. — Нужные мне вещи сейчас там. Сам бы съездил, но нахожусь под подпиской о невыезде и уезжать из города не могу. Иначе — арест. Тебе, как бывшему коллекционеру-артефактору это будет сильно легче, чем кому бы то ни было. Места знаешь, да и люди тебе хорошо известны.

— В Москву? — эхом отозвался я, думая о том, что моя поездка в Питер скучной все-таки не была.

— Да. «В Москву, в Москву». Помнишь, песня была такая дурацкая?

— Нет, не помню, — буркнул я.

— В общем, так. Вытряси необходимые мне предметы и возвращайся. Я тебе все подробно объясню. Где и у кого. Тем более, по моим сведениям, ты отлично знаешь всех тех людей, что сейчас владеют нужными мне артефактами. Собственно, поэтому моя сестра и согласилась иметь с тобой дело. Очень уж мне помочь старается. А без этих вещей меня упекут на долгие годы, а я не хочу.

— А как это все…

— Если не выйдет ничего, и меня все-таки посадят, — продолжал искусствовед, — сестра тебе этого никогда не простит. Если все удастся, приезжай. Снова буду рад тебя видеть. Тогда и получишь свой посох Якова.

— Он не мой, а Якова, — неумело и не к месту пошутил я.

— Что? — почему-то не понял искусствовед.

— Посох не мой.

— Знаю. И не мой, если говорить откровенно. Все равно получишь. Главное — верни эти египетские артефакты. Без них никак. Ладно, давай по делу. Посох Иакова, официально, моя частная собственность, полученная по наследству. Достался от деда, а как уж этот посох попал к самому деду — история темная. Ты об этом хотел с бабушкой поговорить? Бесполезно, ничего бы ты от нее не узнал. Сам посох она просила вместе с ней положить в могилу. Почему — не знаю, но на это я никогда бы не пошел, несмотря на священность воли завещателя. Погоди радоваться. Сестра тебе говорила, что меня сейчас следователи прижали? Я ни при чем, но некоторые кражи из Эрмитажа хотят повесить на меня, тут и думать нечего. Выход один — случайно «найти» эти похищенные предметы и заявить об этом. Трудностей с таким «нахождением» быть не должно, знаешь, какие у нас завалы? У, там сам черт ногу сломит. Главное эти предметы получить, а потом — дело техники. Подкинуть и списать на расхлябанность.

— Что за предметы? — спросил я.

— Думал, знаешь.

— Откуда? Твоя сестра сказала только, что тебя трясут, и намекнула, что без моей помощи не отстанут. А я понять ничего не мог.

— Объясню, если не понял. Меня интересуют пара вещей. Око Гора и Шар Скарабея. Оба предмета похищены из запасников и так хитро украдены, что никаких прямых следов и доказательств не осталось. Официально — ничего вроде бы и не было. На самом деле подменили дешевыми подделками: Око Гора изделием девятнадцатого века, а шар вообще современной поделкой из шунгита. Сотрудники все знают, понимают, но молчат. Откуда об этом узнали следаки, понятия не имею. Видимо, есть у них свой осведомитель в наших кругах. Знаешь историю этого шара? Нет? Любопытная легенда. Скарабей — один из самых почитаемых священных символов Древнего Египта. Считалось, что черно-синий навозный жук повторяет путь солнца: подобно солнцу совершает путешествие по небу. Даря всем жизнь, скарабей перекатывает свой шар с яйцами, пока личинки не созреют и не родятся на свет. До нас дошло множество изображений скарабеев. Они встречаются в рельефах гробниц, на фресках, на папирусах. Сохранились ювелирные украшения и скульптуры, изображающие скарабеев. В храмовом комплексе Карнак недалеко от Луксора сохранилась колонна, которую венчает каменный скарабей. В виде скарабея часто изготавливались печати, разнообразные амулеты и многочисленные магические статуэтки. Одна из таких ювелирных скульптур была сделана из синего лазурита и золота, а сам шар из черного гагата. Гагат — практически чистый природный углерод, сродни нашему карельскому шунгиту. Легко обрабатывается, хорошо полируется, приобретает красивый блеск, благодаря чему в странах Востока широко применялся, да и сейчас используется для мелких ювелирных изделий. Сам скарабей оказался в Багдадском национальном музее, а его шар долгое время считался утраченным. Впоследствии, после разграбления музея американскими военнослужащими, следы статуэтки потерялись. Тот шар был просто огромным — более двадцати сантиметров в диаметре. Идеальная сфера. Как его смогли изготовить в Древнем Египте — своего рода загадка. Один российский археолог, тщательно определив точные пропорции шара и той багдадской статуэтки, доказал, что это части одного предмета. Даже диссертацию хотел защитить по этой теме, но вдруг оказалось, что хранящийся сегодня в запасниках Шар Скарабея — подделка. Шунгитовая копия. Оригинал пропал. Куда делся, никто не может понять. А я точно знаю его местонахождение. Только вот не спрашивай, откуда знаю. Тебе это не поможет, а лишняя информация ни к чему.

— Информация лишней не бывает, — сказал я свою любимую поговорку.

— Бывает, бывает, — не согласился искусствовед. — Кому-нибудь что-нибудь взболтнешь лишнее, и привет покойной бабушке.

— А Око Гора?

— Око Гора — это так называемый Уаджет, любопытнейший артефакт, скажу я тебе. И безумно дорогой, кстати. Бесценный, как любят говорить. Но какая-то страховая цена у него имеется, конечно. Сохранившиеся древнеегипетские тексты донесли до нас самые разные версии мифа об оке Гора. Если в двух словах, то во время войны с Сетом Гор лишился своего левого глаза. Согласно одной версии, Сет проткнул глаз Гора своим пальцем, согласно другой — наступил на него. Мать Гора, Исида, исцелила ранение сына. Как она это сделала — не спрашивай, не знаю, на этот счет существует множество разных рассказов. Иногда спасителем Гора считают бога Тота, что на самом деле неверно. Лунный глаз Гора, то есть Уаджет, впоследствии стал символом исцеления и защиты от темных сил. Со времен Древнего Царства использовался в качестве волшебного защитного амулета. Даже в наши дни глаз Гора рисуется по обеим сторонам носовой части судов, курсирующих по Нилу. Так примерно. Однако сам артефакт долгие годы считался утраченным, известным лишь в разнообразных копиях и изображениях. На самом деле хранился в запасниках, в кубической шкатулке из масличного дерева. Кубическая шкатулка так затейливо изготовлена, что никто не мог ее раскрыть, считали, что это безделушка такая. Просто красивый деревянный инкрустированный кубик. Никто и не догадывался, что он как-то там открывается, и только недавно додумались просветить рентгеновскими лучами.

— А почему тогда, если это все украли из Эрмитажа, и об этом все у вас хорошо знают, никто открыто не заявил в соответствующие органы?

— Открыто не заявил? Ты в армии-то служил? — вдруг неожиданно спросил мой собеседник.

— Не довелось. Не удостоился чести. О чем ни разу не жалел, вообще-то.

— Почему-то так и подумалось. А я вот отслужил. Два года в авиационной части, в охране, если что… при советской власти еще, при Горбачеве, чтоб ему земля стала пухом. Был при нем веселый такой период, когда всех студентов прямо с курса на два года в армию забирали. Даже доучиться не давали. Вот и меня тогда загребли, два года зря потерял. Погоди, сейчас все поймешь. Так вот, существовал у нас наряд по столовой, по варочному цеху. Варочный цех, чтоб ты знал, это такое специальное полезное помещение, где стояли котлы, в коих варили супы, пюре, макароны, каши и прочие армейские разносолы. Котлы, вернее, огромные такие кастрюли, разные, естественно. С крупными такими надписями, чтобы не спутал кто. Там же готовились напитки — чаи, компоты, еще что-нибудь подобное. Не ресторан, прямо скажем. Те, кто в наряде, перетаскивали емкости с готовой едой к окошку на раздачу. Обычно меню на обед было строго выдержано: какой-нибудь салат (как правило, отварная свекла или квашеная капуста), тарелка супа или борща и тарелка каши: овсянка, пшенка или перловка. По праздникам деликатес — порция консервированной фасоли в томате или картофельное пюре с котлетой или фрикадельками. Иногда рыба. Альтернативными гарнирами были макароны или гречка. Да, салат, с какой-то радости, всегда именовался «витаминным». Кроме всего прочего, полагалась каждому солдату кружка компоту. На раздаче тоже стояли срочники, что вечно голодным солдатам все это по тарелкам раскладывали и по кружкам разливали. В тот день салат был из свеклы. В варочном цеху повара свеклу отварили, настругали, салат приготовили, и на раздачу выставили. Когда пришло время выносить компот, парни из наряда что-то там сглупили и приволокли емкость с красным свекольным отваром вместо компота. Кормили нас не то чтобы уж совсем плохо, по армейским меркам даже хорошо, но солдаты готовы были ко всему. Армия же. Жаловаться никто не пойдет, да и некому. Себе дороже выйдет. Через раздачу успели пройти две роты, это больше ста человек, на минуту. Но никто, никто! слова не сказал. Не спросил даже, что за бурду такую красную вместо компота разливают. Только на третьей роте какой-то заезжий офицер возжелал в солдатской столовой утолить компотиком жажду мучившую после вчерашнего. Скандал громкий вышел, вломили всем, даже ротным. Никому мало не показалось.

Рассказывал он интересно, со своеобразным юмором, совсем не так, как читал лекцию.

— Ты это… — начал было я, но он перебил:

— Я это к тому, что у нас в стране жаловаться никто не пойдет и рассказывать о всяких безобразиях не будет. Заявлять тоже никто не станет, хоть и не армия, и советской власти давно уж нет. Анонимку написать могут, не без того. Еще слухи, сплетни разные, это у нас тоже любят и умеют, но явно стучать на коллег сейчас желающих мало. Опять же всем известные события имели место, экономика, урезанный бюджет, санкции. В период затяжного кризиса, без работы, с искусствоведческой специальностью, которая никому нафиг не нужна, оказаться на улице не хочет никто. Пусть мы и культурная столица, да и музеев у нас более чем, а коллеги мои за свои места держатся и работой дорожат. Так что ты даже не надейся. Тем более, что ты — москвич, да и лицо неофициальное, поэтому без вариантов. Все смолчат, будь уверен. Никто ничего тебе не скажет.

— Но ты же рассказал.

— То — я. Меня сестренка очень просила. Потом у меня свой интерес в этом деле, а так — хрен ты от меня чего бы услышал. Знаешь притчу про слепого? — вдруг спросила он.

— Может, и знаю… но нет, наверное… — признался я. — Нет, не помню. Расскажи.

— Слепой побирается с табличкой «помогите незрячему», но почти никто не подает. Подходит какой-то мужик и говорит: «Слушай, у тебя надпись неправильная, тут другие слова нужны, сразу начнут подавать». «Нет, — говорит слепой, — не могу так, у меня принцип: не лгать». «Да не надо лгать, — продолжает мужик, — просто послушай меня, опытного журналиста. Дай другой текст напишу». Написал, но не сказал, какой именно. После чего прохожие начали кидать деньги да так активно, что те посыпались дождем. Слепой никак не мог узнать, что у него там написано. Наконец, один добрый прохожий ему прочел: «скоро весна, а я ее не увижу». Так вот, ты тоже неправильно все делаешь.

— А как надо? — зачем-то спросил я, напуская на себя наивность. По-моему я делал все правильно. Это у меня был такой метод — набрать побольше фактов, тем или иным образом связанных с интересующей меня темой, а потом, после достижения некого критического объема, все ненужное уходило в тень, и картина становилась ясной. Задачка решалась.

— А так. Здесь психология, понимаешь. Наука. Вся наша жизнь — бесконечная череда событий, ситуаций, дел, встреч, разговоров, перемен и психологических этюдов. Побед и разочарований, извини за пафосную фразу. А ты с женщинами неправильно себя ведешь, разговаривать не умеешь. Мне Олька рассказывала, а она-то все про тебя знает. Тут ведь как. Женщин всегда тянет к мужчинам с брутальной внешностью, что обладают низким голосом с легкой хрипотцой, но не чрезмерно агрессивным. При этом такие мужики должны делать своим подругам немного больно. Чуть-чуть. Нежно сжимать зубами мочку уха, слегка тянуть за прическу, покусывать губу во время поцелуя… А все потому, что такие парни кажутся уверенными в себе. Нельзя забывать: у женщин, как правило, в два раза больше болевых рецепторов, чем у мужчин, но также в два раза выше порог переносимости боли. Это у большинства, не у всех. В то же время надо хорошо контролировать себя, дабы случайно не проговориться. Как выяснили британские ученые, средний срок, в течение которого женщина хранит секрет, составляет всего сорок семь часов пятнадцать минут…

— А причем тут хранение секретов?

— При том. У нее, у сестрицы моей, сейчас один приходящий мужик имеется, как раз такой вот брутальной наружности. Какой-то он неприятный тип. Все чего-то выспрашивает, выведывает, лезет не в свое дело. Чего-то я ему не доверяю, но ей же не докажешь ничего! И слушать не станет, по-своему поступит. А современный мир готов сжевать любого из нас в считанные секунды, обезличить, опустошить и вышвырнуть на помойку. Не рассказывай сестре об этом нашем разговоре, хорошо? Она, конечно, моя сестра, и за это я ее нежно люблю, но доверять ей всякие там тайны не стал бы. Даже моя жена ничего важного ей никогда не рассказывает, а это, знаешь ли, дорогого стоит. Это только в кино золовка хуже свекрови, а на практике они часто подруги закадычные. Вечно у них сплетни.

Он же все знает о волшебной профессии Арины, тогда почему ей нельзя доверять? Да быть того не может!

— И еще, — продолжал искусствовед, словно прочитав мои мысли, — несмотря на ее колдовскую практику, она очень ранима и крайне уязвима. Кто она там сейчас? Профессиональная дипломированная ведьма? Не верю я во все эти штучки… хорошо зарабатывает, хотя бы, и то ладно. Только вот беспокоюсь о ней, а сделать ничего не могу. Бизнес какой-то скользкий и подозрительный. Мало ли что с ней случиться может… при такой-то работе. В суд кто-нибудь из обиженных клиентов подаст, или того хуже… К ней такие непростые люди на прием ходят, ты бы видел.

— Ой, видел…

— Тогда понимаешь, о ком я. Если кто-нибудь прижмет или больно сделает, она сначала будет молчать до последних сил. Потом выложит все, что знает, когда сил уже не останется, затем то, что не знает, а после этого погибнет. Ты-то вроде мужик нормальный, хоть и не без причуд. Тут я не ошибаюсь обычно… и помогу тебе. Только уговор — у нас с тобой сугубо деловые отношения. Поэтому ты достань для меня пару предметов, что застряли в частных руках у вас в Москве. Очень они мне, понимаешь, надобны. Сам бы съездил, но некогда сейчас, да и не могу из города отлучаться. Опять же, знает меня каждая собака, кто я и где работаю. А время… время подпирает. Кроме того, эти вещи сейчас находятся у твоих знакомых, которых просто грех не использовать. У них эти вещи не случайно, конечно. Я же давно с тобой хотел поговорить, еще когда сестрица мне про тебя впервые рассказала. Так вот, мне удалось провернуть одну… две даже, «шахматных партии», и в результате нужные мне предметы попали к известным тебе людям.

— А почему нельзя было провернуть такие дела, чтобы эти вещи попали к твоим людям? Или к тебе самому?

— Пробовал, не получилось. В общем, единственный для тебя вариант — привезти мне необходимые артефакты. Взамен передам то, что ты просишь. Договорились? Вот и ладушки. Так вот, меня интересует два артефакта, поэтому внимательно посмотри на эти фотки…

С этими словами Степан достал планшет и продемонстрировал несколько снимков двух предметов. То, что они уникальны, было ясно даже по электронным фотографиям.

Искусствовед не зря попросил о помощи именно меня. То, что Арина надоумила своего братца не просто так, а с какой-то своей тайной целью, казалось очевидным. Только вот зачем ей это? Как бы там ни было, выбор для своего брата она сделала правильный. Я оказался тем самым человеком из доступной обоймы знакомых и знакомых их знакомых, кто реально мог оказать содействие искусствоведу. Более того — проявить деятельное участие с полезным результатом.

Глава XXIV,

в которой главный герой восстанавливает некоторые потерянные контакты

— Добрый вечер, уважаемый, — обратился я к стоявшему за прилавком владельцу лавки. — Ничего интересненького для меня сейчас нет?

— Добрый, — скрипучим голосом охотно ответил стоящий за прилавком. — Давненько вас не видно, давненько сюда не заходили. Отчего ж не быть? Есть, конечно. Кое-что имеется… смотря что полагать интересным.

Я промолчал и принялся разглядывать темноватые витрины у стены за прилавком. По-моему их содержимое не менялось годами. Все тот же никому не нужный пыльный хлам. Растрепанное чучело белой совы; явно тяжелый, треснувший канделябр потемневшей бронзы; современное подарочное издание «Геральдика» — толстая, крупноформатная подержанная книга безумной цены; старый и пожелтевший от времени советский радиоприемник «Спидола»; чучело серой вороны, в едва раздвинутый клюв которой какой-то шутник вставил недокуренную сигарету… Все это я уже видел и не раз. Давно знаю этот московский магазинчик. Он многократно переезжал, менял место, когда арендодатели задирали плату, но оставался на плаву. Существовал, непонятно на какие доходы. Сохранял клиентуру, дорожил репутацией, боролся за каждого покупателя. Имел свое представительство в интернете и не брезговал торговлей по почте. Менялись хозяева и штат сотрудников, одно время даже я, грешный, числился совладельцем данной лавки, но недолго. Хреновый из меня вышел предприниматель. Вернее сказать, вообще никакой не вышел. Сегодняшний хозяин — он же продавец — давно уже был единственной штатной единицей. И он, нынешний хозяин, понятия не имел, что прежде регулярно обслуживал бывшего владетеля данного заведения. Вот и опять свиделись.

— Что-нибудь, э-э-э… конкретное желаете? — переспросил продавец.

— Ничего для меня нет? — повторил я. — Может, привезли что-нибудь новенькое?

— Ну, э-э-э… новенькое у нас всегда имеется, — проскрипел человек за прилавком. — Но ведь вы же всегда раньше предпочитали редкие вещи? Эксклюзив, так сказать. Не изменили пристрастия?

Я раньше действительно приобретал тут исключительно «редкие вещи». Старинные бутылки непрозрачного стекла с непонятным содержимым, красиво запечатанные сургучом или природным битумом; древние артефакты, смысл которых так никогда и не стал ясен продающим их людям; ветхие манускрипты, антикварные книги, свитки; старые украшения, амулеты и многое, многое другое, о чем сейчас и не расскажешь. Магазинчик был таким маленьким, что там с великим трудом развернулись бы несколько человек. Сегодня, как и в прочие разы, иные покупатели отсутствовали. Временами мне даже казалось, что маленькая лавка выживает исключительно за мой счет. Меня же самого хозяин в упор не узнавал. Вернее, делал вид, что не узнавал. Разговаривал как с обычным посетителем, который «давненько» не заходил, но, в общем-то, знаком плохо и исключительно «мордально». Когда-то давно, в «прошлой жизни», мы были очень хорошими приятелями. Почти друзьями, но жестокое время скверные ситуации и стечения отвратительных обстоятельств превратили нас в незнакомых друг другу людей. Оно и к лучшему — сейчас, при моей мизантропии и склонности к осознанному одиночеству старые связи вообще ни к чему. А новые знакомства если и приходится заводить, то исключительно по делу и то в силу суровой необходимости.

Кто сказал, что нельзя будить призраков прошлого? Кто-то из великих.

Нынешний владелец не слишком-то доходного бизнеса некогда числился блондином, но поседел, полысел, отпустил живот и выглядел значительно старше своих лет. Теперь только старинные знакомые могли опознать в этом погрузневшем и постаревшем человеке прежнего — веселого, остроумного барда, некогда гордость своего факультета, неизменного участника самодеятельных концертов, шумных университетских вечеринок и веселых молодежных безобразий. В ту героическую пору у стоявшего передо мной торговца было студенческое погоняло — «Гастропода». По названию ползающих по грунту брюхоногих моллюсков. Сей кликухой мой приятель обзавелся благодаря необычной внешности, смолоду скрипучему голосу и неестественной приверженности к коллекционированию неаппетитных артефактов. Увлечению, позднее ставшему профессией.

— Эксклюзив, говорите? — наконец, среагировал я. — Разрешите полюбопытствовать?

— Отчего ж не разрешить? Вот, извольте.

И на прилавке с невероятной скоростью возник ряд предметов. Крупный, величиной с кулак, правильный кристалл темно-вишневого, почти черного, граната-альмандина. Дикий кусок янтаря габаритами с мой ботинок и черный шар размером с хороший грейпфрут. Этот последний и привлек мое особое внимание.

— Можно потрогать?

— Ничего не имею против, — удивительно легко согласился продавец, — только не перемещайте и не поднимайте с прилавка.

Для порядка прикоснувшись средним пальцем правой руки к янтарю и кристаллу, я занялся шаром. Он был настолько черен, что вообще не отражал света. Он казался тщательно покрытым сажей, но пальца не пачкал, более того, к нему вообще не приставало ничего лишнего. Мои не слишком-то чистые после поездки сквозь город потные руки не оставляли на поверхности шара следов. Вообще никаких. Пресловутых отпечатков, столь горячо любимых криминалистами, разглядеть так и не удалось, несмотря на значительные усилия.

— Это сколько стоит? — небрежным жестом указал я на шар после того, как прекратил его трогать.

— Если гранат, — не стал уточнять продавец, — то сто фунтов по курсу, янтарь — ровно впятеро дороже, а шар — пятьсот соверенов.

Я чуть не подавился очередным вопросом:

— Чего?.. Сколько?

— Сколько и чего слышали, — грубовато ответил хозяин-продавец. — Еще вопросы?

— А нельзя ли…

— Нельзя, — с плохо скрываемым торжеством перебил торговец.

— Именно соверенов? — в слабой надежде переспросил я.

— Именно, — с явной радостью в голосе кивнул хозяин, и ядовито спросил: — Будете брать?

— Нет уж, пока воздержусь, — холодно отказался я с ироничной усмешкой. — Как-нибудь в другой раз.

— Другого раза может и не быть, — вполне предсказуемо откликнулся продавец, откровенно наслаждаясь моей реакцией. — А цены у меня вполне либеральны, стабильны, да и торговаться бессмысленно, сами знаете.

— Знаю, — кивнул я, — но надо же было еще раз убедиться? Мало ли что.

На сей раз торговец промолчал. Уговаривать, а тем более торговаться, здесь было абсолютно бессмысленно. Если сказано пятьсот соверенов, значит, или плати именно пятьсот золотых монет с профилем британской царствующей особы, (а не фунтов и не долларов, хоть бы и эквивалентно по курсу), или уходи, или покупай что-нибудь другое. Но пятьсот соверенов… Это сколько ж теперь в повседневных деньгах? Проведя в уме несложные арифметические расчеты, я загрустил. Получилась такая несусветная сумма, что возникли сомнения в душевном здоровье хозяина.

Тогда я достал фотоаппарат-«мыльницу», навел на шар и принялся выбирать более удобный ракурс. В этот момент хозяин за стойкой запротестовал:

— Э-э-э… фотографировать запрещается.

— Да ладно.

— Уберите свой аппарат, — владелец скрипучего голоса был неумолимо тверд и упорно называл меня «на вы».

Чисто для вида я еще немного поприпирался, покочевряжился, а потом с напускной неохотой убрал «мыльницу» в рюкзачок. Снимок и так был готов, причем бесшумно — не зря же отключал все звуковые и световые сигналы у этого «фотика».

— Тогда удачного бизнеса и успехов в труде, — сказал я и, не услышав ответных реплик, быстро покинул магазинчик.

Ругаясь внутри себя на жадного торговца, я шел и думал. Он что, в чем-то все-таки разобрался? Раскопал какие-то сведения? О чем-то узнал? Но как? А может, все значительно проще — его кто-нибудь предупредил? Да, я теперь снова как бы коллекционер. Опять собиратель артефактов. Пятьсот соверенов, черт побери. Даже современный соверен стоит долларов двести, не меньше. Умножая на пятьсот, получаем сто тысяч баксов. Это уж как-то чересчур.

Я вышел на улицу и с удивлением заметил, что сумерки уже миновали, наступила темная часть вечера.

Полный облом. Как неприятно.

Заниматься этим странным делом — собиранием артефактов прошлого — я перестал сравнительно давно. Просто жизнь заставила прекратить коллекционировать такие вот интересности. Штук несколько у меня, правда, застряло, — осталось после прежних лет. Да и представления о действии подобных предметов имелись. Сам видел. Довелось плотно пообщаться с тем малым числом избранных, что на полном серьезе полагают себя колунами. Наблюдал их работу, и даже попросил обучить нескольким несложным фокусам. А поскольку давно уже живу один, и никто мне не указ, могу творить все, что душа пожелает, лишь бы соседи не очень жаловались.

Как сейчас помню свой коллекционерский жизненный период. Тогда я уже был разведен, успел освоиться в этом своем качестве, и снова вешать на шею подобный хомут не было ни желания, ни острой необходимости. Поэтому ежедневный завтрак на скорую руку «чем бог послал», душ и легкие сборы вошли для меня в систему. Затем следовал выход в город. А тут сразу новые мысли с обилием мимолетных ощущений, зачастую таких, что хотелось бы избегать. В свете моей тогдашней собирательской деятельности, избегать всего этого не получалось. Зачастую приходилось встречаться с людьми разными… приятными и не очень. Временами возникала необходимость изображать жизнерадостного, экзальтированного идиота… Не всегда удавалось убедительно симулировать. Потом, сильно после, я от собирательства отказался, коллекцию распродал (очень уж деньги понадобились), и оставил у себя всего несколько дорогих сердцу и памяти предметов. Вот… и кто ж знал, что через годы судьба сделает виток спирали, и мне придется идти прежними путями, но, как я надеялся, на совсем ином уровне.

Вторая торговая точка, что намечалась к посещению, располагалась совсем в другом месте. На северо-востоке мегаполиса, в небольшом, но современном двухэтажном торговом комплексе, несколько похожем на аквариум. Назывался комплекс претенциозно: «Город хоббитов». Видимо, владельцы этого крытого двухэтажного рынка полагали себя большими почитателями творчества английского писателя Джона Р.Р. Толкина. Или, как его именовали фанаты, — Толкиена. Здесь продавалось все для тех, кто не привык экономить деньги на своих и чужих увлечениях. Причем увлечениях разных. Торговый центр работал для коллекционеров всех мастей, любителей старины и антиквариата, художников, дизайнеров, спортсменов-экстремалов, рукодельников, игроков-ролевиков, затейливых любителей активных и пассивных развлечений…

Меня интересовали только два магазина комплекса — «Московские камни» и «Лавка антиквара».

В отличие от предыдущего, этот магазин, будучи светлым и просторным, занимал довольно значительный кусок площади первого этажа. Павильон, судя по всему, не из дешевых. Магазин именовался без затей — «Московские камни». Причем именно московских-то камней здесь как раз-таки и не было. Практически. Тут продавались коллекционные минералы со всего мира, и не только они. Украшения из ворованного технического серебра и поделочных камней, «магические» амулеты, палеонтологические образцы… даже целый череп шерстистого носорога. Оный череп стоял здесь, сколько себя помню, и стоил столько, что ни один нормальный коллекционер его не купил бы даже под кайфом. Зато у какого-нибудь музея, если и хватило бы денег (что сомнительно), не осталось бы желания. Место находки известно не было, что непозволительно для музейного экспоната.

«Иранца» — владельца данного магазина — я знал давно. Причем очень хорошо. Сергей Гошин — известный московский коллекционер. Бывший технический сотрудник ИИРАН — Института Искусствознания Российской Академии Наук, за что и получил прозвище «Иранец». Сейчас он (Иранец, не институт) был вовсе не похож на иранца. Выглядел благообразным бородатым господином с зачесанными назад волосами, что при наличии прогрессирующего облысения создавало иллюзию высокого лба. Внешний признак ума, которого на самом деле не было. В свое время, даже отслужив срочную в армии, у Гошина не хватило способностей поступить на подготовительное отделение университета. Лишь много позже мой знакомый купил себе диплом какого-то малоизвестного заштатного технического вуза, что позволило говорить всем о наличии высшего образования. Такая покупка впоследствии сыграла с ним злую шутку — в отделе кадров института, где Гошин уже числился на инженерной ставке и должности, в конце концов все стало известно. Иранца предупредили — или увольняйся по собственному желанию, или уволим по статье, с передачей дела в суд. Скандала не хотел ни сам виновник, ни его работодатель, поэтому мой знакомый ушел «по собственному» и с той поры жил исключительно свободным предпринимательством. Но кличка прилипла, и Сергей так и остался Иранцем. Иногда, из-за низкого уровня личной культуры, Иранец попадал в идиотские и опасные ситуации, которые сам же и создавал, однако быстро из них выкручивался. Несмотря ни на что, он, на уровне природных инстинктов, обладал каким-то врожденным лукавством, редкостной удачливостью, метким, все примечающим глазом и деловой хваткой. Хорошо умел приспосабливаться. Еще в юности промышлял музейными кражами, ни разу не попался и с возрастом прежние привычки сохранил. Последнее его дело было успешным и безуспешным одновременно. Успешным в том смысле, что кража увенчалась успехом, Иранцу удалось незаметно унести ноги вместе с добычей. А безуспешным потому, что в результате мой знакомый был вынужден под покровом ночи подбросить похищенное к дверям полицейского участка и срочно уматывать за пределы Евросоюза.

Последнее время Гошин нашел еще одну статью личного дохода. Он накупил разных металлоискателей и детекторов, нанял бригаду отморозков и занялся «черной археологией». Незаконно раскапывал курганы, обворовывал могилы и археологические памятники. Находки снабжались липовыми документами, контрабандой вывозились за рубеж и сбывались коллекционерам за очень приличные деньги. Естественно, такая деятельность вполне тянула на уголовную статью, но судьба хранила этого жулика. Каким-то образом он ускользал от правоохранителей и неизменно выходил сухим из воды. В результате у меня накопился солидный компромат, с которым я пока не решил, как поступать. По непроверенным слухам, у него был еще какой-то бизнес, о котором вообще никто ничего не знал.

Иранец тоже меня проигнорировал и неумело сыграл в неузнавание. Лишь блеск глаз давал понять — прикидывается. Ну и хрен с ним. Ни слова не сказав, я повернулся и ушел. Собственно, ничего полезного для себя тут не искал и не ждал. Так просто — обозначил присутствие.

Дальнейший мой путь лежал в магазин «Лавка антиквара», что располагался на более дешевом для арендаторов втором этаже «аквариума». Не так давно Лавка переехала сюда из городского центра, где хозяин не пожелал платить неприличные по размерам деньги за съем занимаемых площадей. Тоже хорошо известное мне заведение, и здесь имелся широкий выбор коллекционного материала. Серебро русское и европейское. Бронза, часы, скульптура. Рисунки и живопись прошлого и позапрошлого веков. Орденские знаки, монеты. Иконы, фотографии, гравюры. Старые документы, старые письма, открытки… Ну, и всякое разное другое, по мелочам. Еще магазин обещал продажу, скупку, комиссионную торговлю с профессиональной оценкой предметов искусства и коллекционирования. Из-под полы и только самым проверенным людям тут могли продать предметы, запрещенные к реализации: советские и современные российские наградные знаки, документы к ним, удостоверения и паспорта. Даже — партийные и комсомольские билеты. Я понятия не имел, кому могли бы понадобиться чужие и старые советские паспорта. Меня, как и в «Московских камнях» интересовали исключительно артефакты, но на витрине интересного для меня видно не было, туда никогда не выкладывали самого интересного. Впрочем, я хорошо помнил тот случай, когда всего за пять тысяч рублей приобрел здесь, прямо с витрины, уникальнейшую вещь, принятую оценщиком за банальную поделку начала двадцатого века…

За прилавком торчала незнакомая мне белобрысая нескладная девица с худыми квадратными плечами и маленькой грудью. Какой-то близорукий посетитель уткнулся носом в горизонтальную витрину, изображавшую стеклянный прилавок.

— Девушка, — как в старые добрые времена, обратился я, — а Батраз Бейбулатович сейчас здесь? У себя?

— А для чего он вам? — занервничала девица.

Батраз Бейбулатович Каракузов был хозяином и директором этого магазина. Он всегда старался держаться в тени и не сильно кричал о себе. Слава богам, что некоторые вещи не меняются годами. Солнце всходит на востоке, Волга впадает в Каспийское море, Батраз Каракузов хозяин «Лавки антиквара».

— Он меня ждет, — убедительным голосом солгал я.

— Да? Странно… не говорил ничего, не предупреждал… ну, проходите…

Радуясь своему везенью, я обогнул прилавок-витрину и прошел в скрытое помещение, где Батраз Бейбулатович — грузный немолодой господин, одетый в простую белую сорочку, потасканный жилет и мешковатые джинсы, — увлеченно что-то делал на компьютере, одновременно прихлебывая из маленькой чашечки. Судя по аромату — неплохой кофе. Левантийский профиль хозяина четко вырисовывался на фоне окна. Серебристый галстук был старомодно засунут обладателем за жилет, а на спинке кресла висел видавший лучшие времена темно-серый пиджак в тонкую белую полоску.

— Кто там? — не отрывая глаз от огромного монитора, спросил с легким акцентом хозяин бизнеса.

— Привет, Батраз. Я это.

— О, кто удостоил нас своим визитом, — повернулся ко мне Батраз Бейбулатович. — Какие люди без охраны. Привет, привет мой драгоценный. С чем пожаловал? Чего ж это Татьяна тебя пропустила, меня не предупредила?

Кажется, Батраз не очень-то и обрадовался моему внезапному появлению после стольких лет. Чем-то он был сильно взволнован, причем не старался скрывать данное обстоятельство. Удивительно, обычно этот человек хорошо умел управлять своими эмоциями. Он отлично видел, что я к нему иду, — снаружи, над прилавком, висела пара веб-камер, изображение с которых передавалось на монитор. Я это знал, а Батраз знал, что я знаю, при этом зачем-то сыграл в неожиданность. Кстати, внешне Каракузов совершенно не изменился, — прожитые годы его не особенно беспокоили.

— Не смогла устоять против очарования моих серых глаз. Не ругай ее, не надо.

— Понравилась, да? Садись, давай, — кивнул он мне на свободное кресло, — в ногах, как известно, правды нет, один только тромбофлебит развивается.

— Еще и облитерирующий эндартериит иногда может возникнуть, что гораздо, гораздо хуже, — неуклюже блеснул эрудицией я. — Узнать вот у тебя хотел. Нет ли для меня чего-нибудь интересненького?

— Для тебя у меня? — зачем-то переспросил Каракузов. — Кофе будешь?

— Спасибо, но свою дозу кофеина на сегодня я уже перебрал. Лучше воздержусь.

— Вот вечно с тобой так, да? Скучный и нудный ты, — улыбнулся Каракузов. — Такой нехороший человек. Нет, чтобы поговорить со старым близким другом, за кофе посидеть. А у меня настоящий арабский есть. Из Эр-Рияда знакомый международник привозит.

Вообще-то никаким другом Батраз мне не был. Ни старым, ни близким. Прежде у нас с ним поддерживались исключительно рабочие контакты, разве что иногда сопровождавшиеся чашечкой кофе, но это вполне вписывается в рамки делового этикета. А «на ты» мы перешли после одного случая, когда мне пришлось изображать из себя старинного приятеля Каракузова. Тогда мы говорили друг другу «ты», потом так и осталось.

Тем не менее, Батраза Каракузова я знал хорошо и сравнительно давно. Не так долго, как упрямого торговца из вчерашней лавки и лысоватого жулика этажом ниже, но тоже порядочно. Батраз, по своему основному роду деятельности, был агентом-нелегалом и вяло шпионил для разведки одной из средиземноморских держав. Возможно, мой знакомый трудился не на одно государство, а на несколько, но про одно я знал точно. Работал он не против моей, а против третьей страны, что было удобно и ему самому, и отечественной контрразведке, и его хозяевам. Обилие иностранцев в столице нашей родины позволяло заводить обширные связи. Последние годы появились широчайшие возможности для шпионов. Сейчас работать им настолько легко и просто, что непонятно, как кого-то из них иногда еще ловят на горячем. Словно в классическом шпионском детективе, «крыша» бизнесмена разрешала Каракузову общаться со всевозможными людьми, свободно разъезжать по стране и по всему Миру, перевозить небольшие партии грузов, скупать разные странные предметы, задавать самые необычные вопросы. Меня эти его делишки не касались, моей стране не угрожали, поэтому мысль настучать куда следует никогда не посещала мою голову. Помню, как-то раз я ремонтировал ноутбук Батраза и помимо своей воли узнал о шпионской деятельности торговца артефактами. Сам Батраз даже не подозревал, что я немного в курсе его темных дел: в компьютерах он разбирался плохо, несмотря на свою высокоинтеллектуальную деятельность.

— Да ладно тебе, международник, — проворчал я. — Знаю же, что ты сам мотаешься в те края каждые три месяца.

— Вот, всегда с тобой… опять ты… все-таки не умеешь ты беседу вести, не приучен. Вечно так. Надо поддержать разговор, а ты сразу возражаешь и правду режешь, да? Ладно, Всевышний тебе судья. На Востоке говорят, что мудрость приходит с возрастом за сотню, а поскольку это тебе не грозит, прощаю, как молодого и несознательного. Есть, есть для тебя одна штука. Ты почувствовал, что ли, да? Недавно из Африки привез, из Эфиопии. Но сразу скажу, дорого.

— Это что?

— Вот, смотри, — неожиданно и сразу отреагировал хитрый артефактор и вынул из ящика стола кубическую зеленовато-желтую деревянную коробочку с извилистым древесным рисунком и скругленными углами. Ну, да, да, та самая коробочка, что демонстрировал на своем планшете питерский искусствовед.

— Ну и…? — прикинулся непонимающим я.

— Это — всего лишь футляр из оливкового дерева.

С этими словами он перевернул шкатулку, которая первоначально была вверх дном. На верхней грани куба обнаружилась удивительной красоты инкрустация из материалов, резко отличающихся от основной поверхности. Чуть не достающий до краев черный круг, видимо, эбенового дерева, инкрустированный причудливо переплетающимся узором золотых, по-видимому, вставок.

— Возраст более четырех тысяч лет, — продолжил Батраз. — Египет. За одну только древность стоить будет столько, что ой сколько. Сохранность — сам видишь. Идеальная. Но главное не футляр, а то, что внутри. Содержимое помимо футляра не продается.

— Что там? — тщетно стараясь скрыть заинтересованность, спросил я. Напрасно пытался: поймать Каракузова такими дешевыми приемчиками было невозможно. — Не тяни.

— Знаешь, что самое приятное в моем бизнесе? — спросил торговец, не сделав даже попытки открыть шкатулку.

— Знаю. Получить много денег.

— Нет, не это. А что?

— Совратить смазливую покупательницу с круглой попкой?

— Пошляк. Главное — предвкушение. Радостное ожидание и наблюдение за жаждущим коллекционером.

— Да ну? — для вида «удивился» я. — А ты, батенька, извращенец.

— Ну, да. Хотя извращенец у нас это все-таки ты. Точно тебе говорю. Не передумал еще кофейку попить? Последний раз предлагаю. Ну, нет, значит — нет. О чем это я? Да, про ожидание. В этом-то и есть главный кайф. А ты все подгоняешь меня, торопишь.

— Спасибо за подробные разъяснения. У тебя сейчас что, какие-то непорядки? Налоговая не беспокоит? Конкуренты? Еще там что-нибудь не случилось часом, не знаю что? А то сегодня ты на себя не похож. Продавщицу сменил, сейчас вот нервничаешь.

— Она не продавщица, а менеджер по работе с клиентами, — менторским тоном пояснил Батраз. — Третий месяц уже. Сейчас почти все дела здесь ведет, в этом моем магазине. У нее нет парня, вот и ушла в работу, а я приплачиваю за усердие и сверхурочные. А что касается твоих подозрений о непорядках… якобы у меня имеющихся… то их нет. Так, ерунда, мелкие житейские неурядицы. А с чего ты взял, будто у меня проблемы?

— Да так, просто показалось. Нервный ты какой-то.

— Будешь смотреть, или как?

— Буду, — кивнул я. — А что?

— Ничего. Просто подумалось вдруг, — совершенно нелогично продолжил Каракузов, — что давно экстрасенса встретить хочу. Или колдуна. Настоящего. Не из тех, что в интернете, рекламной газете или по телевизору; не гадателя-прорицателя-таролога; не профессионально практикующего мага, что дает подписать договор о деньгах взимаемых за работу, а не за результат. Настоящего хочу. Чтобы честно поговорить по душам, время оплачивается. Интерес — сугубо утилитарный. Побеседовать хочу, и посмотреть, конечно. А то у кого-то что-то скупаю, кому-то продаю тут разные диковины, слушаю рассказы о всяких потусторонних волшебных предметах и явлениях, а сам ни чуточку в это не верю. Ну, вот ни сколечко. Несмотря на мои восточные корни, как теперь говорят. Странно, да?

— Верить в них не надо. Их знать надо.

Сбить с толку Каракузова такой нелогичной репликой не удавалось:

— Да ну? И ты знаешь таких лично?

— Знаю, — подтвердил я, — могу познакомить. Только уговор — о своих впечатлениях расскажешь потом.

— Расскажу, конечно. Просто не люблю рассказывать, я слушать люблю.

— Правда что ли? — машинально переспросил я, думая о чем-то другом.

— Правда, правда. А ты не веришь старому другу? Обидно, да.

— Не обижайся. Это время года на тебя так действует.

— Ага. Еще перемена давления…

— …смена освещенности и магнитные бури, — вставил я банальную фразу. — Ты что, тоже метеозависим?

— Да нет, вряд ли, — на полном серьезе отреагировал Батраз, вдруг мгновенно утратив свой акцент. — Просто вчера в компании перебрал, вот голова и болит. Встречался с друзьями, все они вспоминали разное, хвастались кто чем. А мне и рассказать-то нечего… Лишнего произнести не могу, а если скажу, — никто ведь не поверит. Ладно, к делу. Если задумаешь покупать, — и он слегка дотронулся мизинцем до шкатулки, — тебе, исключительно по знакомству, стоить это будет сто тысяч американских долларов. И не благодари.

Каракузов прекрасно знал, что таких денег у меня нет и никогда не было. Дразнил, что ли? Или столь утонченно издевался?

— Можно сказать, — продолжал артефактор, — даром отдаю, как другу от сердца отрываю. Вот смотри… — и с этими словами Батраз раскрыл шкатулку.

Секунд десять я изумленно молчал, а потом спросил:

— Погоди, ведь это же… Это то, что я думаю?

— Да, это Уаджет. Лунный глаз Гора. Слышал о таком?

— Конечно. Только вот что там правда, а что легенды, понять довольно-таки сложно.

— Еще бы не сложно. И вот, в Эфиопии, мне посчастливилось найти подлинный артефакт. В одной из эфиопских церквей.

«Вот заливает, — мысленно проворчал я, — знаем мы, из каких таких церквей ты эту штуку извлек».

Батраз даже не скрывал, что артефакт краденный. Из Эфиопии, говоришь? Видимо, это менее опасно, чем из запасников Эрмитажа.

Глава XXV,

в которой главный герой переходит в решительное наступление

«Они все что, сговорились там что ли? — выходя из подсобки артефактора думал я, когда снова задержался у прилавка. — Или свихнулись? Опять эти проклятые сто тысяч баксов».

Покупателей уже не осталось, а новая «менеджер по работе с клиентами» что-то нервно печатала в ноутбуке, временами сверяясь с рукописной табличкой на бумажке. Девушка склонилась над своей работой так, что ее простая прическа рассыпалась и спадала двумя потоками справа и слева головы. То, что она не в курсе основных занятий своего босса, я не сомневался, — Батраз никогда не путал бизнес с профессией.

Я пару раз тихо щелкнул ногтем по прилавку. Услышав мои щелчки, девушка оторвалась от работы и сердито воззрилась на меня.

— По стеклу не надо стучать. Хотите что-то уточнить? — спросила продавщица.

— Хочу. Вам никто не говорил, что у вас очень интересный тип лица?

— Затасканный прием. Придумайте что-нибудь пооригинальнее.

— Я колдун и сейчас остался без напарницы. Мне нужна ассистентка. Не желаете немного подзаработать? Получите массу свежих впечатлений.

— Уже лучше, но тоже ничего нового. Знаете, мне работать надо, а времени не хватает.

Тогда я достал из внутреннего кармана свою визитку и положил ее чистой стороной вверх:

— Смотрите. Внимательно смотрите.

— И что я должна по-вашему здесь…

В этот момент визитка медленно поползла в сторону девушки. Та замолчала на полуслове и несколько секунд завороженно следила за прямоугольником плотной бумаги, потом прижала пальчиком, поддела ногтем и перевернула лицевой стороной. Там легко читались основные сведения обо мне. То, что обычно принято сообщать возможным клиентам. Я не самый большой любитель цветных визиток со всевозможными полиграфическими изысками, золотыми оттисками и вычурными шрифтами. Предпочитаю строгие буквы на белом фоне. Как же я был тогда благодарен Арине, что все-таки научила меня нескольким несложным приемам.

— Колдунов не бывает, — уверенно заявила продавщица. — Они или жулики, или гипнотизеры. Иногда — ловкие фокусники.

— Ладно. Сложите визитку пополам.

— Так? — девушка явно заинтересовалась. Очень хорошо. Кажется, Татьяна ее зовут. Что ж. Легко запомнить.

— Как угодно, можно и так. И еще раз… вот так, да. Теперь просто сомните и зажмите в кулак.

— И что будет? — посмотрела на меня девушка, явно не понимая, для чего я затеял всю эту комедию. Сжатый кулачок со смятой визиткой она подняла вверх на уровень своего лица.

— Ничего. Теперь разверните бумажку.

Татьяна расправила скомканную визитку и убедилась, что та абсолютно пуста. Для верности перевернула на другую сторону и снова недоуменно уставилась на мятую белую поверхность.

— Это как?

— Я же говорю — ничего. Пусто.

— Ловкий фокус, но как? — переспросила девушка.

Ну, вот. Попалась, моя милая. Чего, собственно, от тебя и требовалось.

— Сомните эту бумажку еще раз. Как угодно сомните.

Татьяна опять скомкала мою многострадальную визитку, скатала ее в плотный шарик и для верности придавила ноготком указательного пальчика.

— Очень хорошо. Теперь разверните.

— Вы смеетесь?

— Ну, разве что самую малость, — слегка улыбнулся я. — Смело разворачивайте.

Как несложно догадаться, текст на визитке восстановился полностью.

— Расскажете? — в глазах Татьяны читалось явное любопытство. — В чем секрет?

— Это долго, и так просто не расскажешь. Тут показывать надо. Вы когда сегодня заканчиваете?

Она сразу же ответила когда, что было очень хорошим признаком.

— Вот и здóрово. Я уже освобождаюсь к этому времени и жду вас… ну, скажем, у выхода. Заодно и поужинаем, я угощаю. Меню на ваш выбор.

«А она, оказывается, симпатичная, — вдруг подумалось мне, — необычная внешность, интересное лицо… это ведь только плюс. Странно, а почему у нее нет парня? Или с Батразом спит? Нет, вряд ли — не его тип, вообще-то».

Да, стиль совсем не его. Батраз предпочитал атлетически сложенных, спортивных и уверенных в себе брюнеток лет тридцати. Причем подобные пристрастия появились у него еще в юности.

— За себя сама заплачý. Телефон тут ваш? — девушка показала взглядом на мятую визитку. — Настоящий? Если что, перезвоню. А сейчас — извините, мне доделать надо. Босс срочную работу задал.

— Тогда до вечера, — сказал я и ушел.

Если что-то еще понимаю в людях, сегодня же вечером все и произойдет. Получалось так просто и гладко, что стало даже неинтересно. Неудобно как-то. Впрочем, в тот вечер у моей будущей жертвы еще сохранялась возможность уйти с намеченного пути. Сорваться с крючка. Я оставил ей такую лазейку, и если она ею не воспользуется, то извините, не моя вина.

* * *

— Вообще-то у меня педагогическое образование, — говорила Татьяна, пока мы пили утренний кофе у нее дома на кухне. Кстати, девушка оказалась вовсе не такой уж худой и нескладной, как показалось сначала. — Поработала учителем-предметником в средней школе. В неплохой школе, кстати, можно сказать, элитарной. Иногда по разным причинам приходится заменять других учителей. Ученики меня любили, да и мне там нравилось поначалу. Словами не передать, когда после урока в совершенно незнакомом классе подходили ученики и говорили, что я вся из себя такая крутая, и просили уроки постоянно у них вести. В эти моменты просто не знала, что ответить. Только улыбалась. Зато другие учителя меня возненавидели, как нетрудно догадаться, всякие провокации начали устраивать. Гадости разные. Даже школьники что-то почувствовали. А однажды прицепился один десятиклассник. Говорил, что влюбился, что жить без меня не может, и просил интима. А тут как раз и по телеку, и по интернету чередой пошли всякие истории о сексуальных связях педагогов с учениками. Развязки, как известно, были печальны. Ну, я и послала его, более того, обещала пожаловаться его родителям. Так этот паршивец пригрозил, что если я ему не дам, то он напишет письмо директору школы о якобы сексуальных домогательствах с моей стороны. Этот негодяй угрожал приложить аудиозапись, склеенную из нашего разговора так, что все бы подумали, будто это я его, малолетнего, совращаю.

— Написал?

— Нет, не успел. Как-то средь бела дня мне резко надоело работать. Тошно вдруг стало до ужаса. Противно как-то. Захотелось проветриться, прогуляться, но поскольку раньше времени никто бы меня не отпустил, разыграла трагедию. Настолько увлеклась, что сама поверила в свой бред. Разрыдалась, началась у меня истерика, и начальство отпаивало какими-то незнакомыми таблетками. Наш завуч даже к школьной медсестре за ними бегал. А из-за того, что никак не могла успокоиться, наверное, очень много этих таблеток проглотила. Когда подействовали, стала овощем. Вообще без эмоций. Из-за увлечения истерикой и последующего лекарственного отупения даже и думать забыла с работы отпроситься. Итог: идиотка. Пришлось потом увольняться и искать другую работу. С тех пор тружусь в этом магазинчике, — с горечью произнесла моя новая подруга.

— Да, а какой предмет ты вела?

— Вообще-то географию. Но ты не думай, могла работать за биолога и химика, иногда их и подменяла. Вот физику — вряд ли смогла бы вести. Хотя, если постараться…

— А литературу?

— Ну, скажешь тоже, литературу. Это уж если сильно и очень припрет. Литераторы, учителя русского языка, они же — русаки — элита среди педагогов. Филологи, как-никак, белая кость. Еще математики и историки на особом счету. К такому преподаванию абы кого не допускают. И связи нужны, а я совершенно одинока. Родители в другом далеком городе, бабушек и дедушек нет в живых. Да и друзей особо нет… — очень трудно мне с людьми общаться. Недавно начала ходить в качалку, встретила парня. Очень милый и умный, все у нас было отлично, но потом он взял да и спросил: «Ты чего ко мне привязалась? Тебе что, поговорить больше не с кем?» Пришла вот в эту пустую квартиру и просто плакала навзрыд. А ведь и вправду не с кем…

Я с внимательным видом слушал ее, иногда кивал, улыбался, а когда того требовал сюжет и чувство юмора, даже тихонько смеялся. Изображал заинтересованного собеседника. Временами, когда она замолкала, я принимался рассказывать сам, стараясь выбирать истории поинтереснее и посмешнее, чтобы развеять ее грусть. Татьяна не обманула моих ожиданий — смеялась там, где требовалось, прекрасно понимая, что я хочу сказать. Иногда перебивала и спрашивала, и тогда мы смеялись уже хором. Я слушал ее и вел себя как альтруист. Вообще-то альтруизмом принято называть поведение, что способствует приспособленности и выживанию одного индивидуума, но при этом приводит к затрате каких-либо ресурсов. Обычно это ресурсы кого-то другого. По сути, речь идет о сознательных действиях, причиняющих ущерб этому помощнику. Но не надо забывать, что существует и реципрокный, взаимный альтруизм, при котором индивиды ведут себя с некоторой долей самопожертвования в отношении друг друга, однако только в том случае, если ожидают ответного самопожертвования. В основе этого типа помощи другим лежит принцип «ты мне, я тебе». Люди тратят свои силы, время и ресурсы с неосознанным пониманием того, что и им могут помочь в последующем. Не самое плохое вложение, если подумать. По крайней мере, все честно.

— Забавно, но в школе мне тогда нравилось, что вообще-то редкость для современных учителей, — пояснила Татьяна. — Любила я свою работу, но пришлось уйти. Зато те, другие, что остались, сидят там, и будут сидеть до своих пенсий. Все они ненавидят и школу, и школьников. Особенно — всех своих учеников…

— А у Батраза тебе разве плохо? — неожиданно для самого себя спросил я.

Мне была нужна эта девушка, причем не просто так, а со вполне конкретной, весьма корыстной целью. Конечно, я никогда не питал иллюзий на свой счет. Да, я — негодяй, чудовище, каких мало. Часто занимаюсь какими-то подозрительными, а иногда и откровенно грязными делами. Кое-кто со мной может не согласиться, но это уж его личные проблемы.

— У босса? Ну, сам подумай, какие у него могут быть перспективы? Никаких. Сгодится, пока нормальную работу не найду. Хоть за задницу не лапает, и на том спасибо. А может, он пидор законспирированный?

— Не, я давно его знаю, — признался я, внутренне рассмеявшись. — Просто Батраз предпочитает женщин лет тридцати-тридцати пяти. Брюнеток спортивной накачанности. Ты же слишком молода и хрупка для него.

— А для тебя, выходит, что не слишком? — серьезно спросила Татьяна.

— Выходит, — засмеялся я уже вслух и поцеловал ее в губы. По-настоящему поцеловал.

Интересно, а сможет ли она сама украсть для меня артефакт? Не сейчас, конечно, а потом, позже? Или проще уговорить ее пропустить меня в святая-святых магазинчика Батраза? Главное — время не упустить и под камеры не попасть. Лучше бы сама… для меня лучше.

— Когда мы опять встретимся? — спросил я потом, когда уже сел на свое место и принялся за вторую за это утро чашечку кофе.

— А ты хотел бы?

— К чему вопрос? Или такой вариант не подходит?

— А к тому, что я рассматривала две версии дальнейших событий. Первая — мы сейчас заканчиваем завтрак и разбегаемся навсегда. Вторая — ты назначаешь мне свидание. Или пытаешься его назначить. До сих пор еще не решила, какой из путей меня больше устраивает.

— Как видишь, пытаюсь продолжить наше случайное знакомство.

— А тебе никто не говорил, что ты совершенно не умеешь ухаживать?

— Говорили, причем много раз. Так что?

— Ничего. Кстати, там, в ресторане, ты обещал сюрприз, и хотел показать мне кое-что необычное. Надеюсь, это не то, что демонстрировал сегодня ночью? Было неплохо, но на необычный сюрприз все-таки не тянет.

Вот черт. Придется что-нибудь делать, иначе она возьмет и скажет: «Иди-ка ты, откуда пришел, без тебя было лучше». Или, как вариант — «останемся просто друзьями». Вот уж чего у меня никогда не получалось после таких утренних кофе — так это «оставаться друзьями». Человек обычно терялся, и, как правило, терялся уже навсегда. А мне необходима эта девушка, причем требовалось как-то привязать ее к себе.

Что за гадство, как же я всего этого не люблю!

Мне мучительно хотелось взвыть, будто одинокому волку, а еще очень захотелось надраться в стельку. До потери памяти. Проспать беспробудно до следующих суток, а потом проснуться и не помнить прошедшую ночь. Даже не вспоминать. Хоть некоторое время не думать и не знать, что я подлец и мерзавец, которому плевать на других.

— Ну, раз обещал, — сказал я вслух, — только хочу предупредить: мой аттракцион не для слабонервных.

— Я сильно нервная.

— Хорошо, тогда смотри. Только очень внимательно смотри…

Глава XXVI,

где главный герой делает странное признание

— Что это было? — вполне предсказуемо спросила побледневшая Татьяна, когда более-менее пришла в себя. Девушка все еще заметно дрожала.

— Как что? — стараясь напустить на себя безразличие, риторически спросил я. — Обещанный тебе «фокус». Сама же меня просила показать кое-что необычное.

— Это какой-нибудь гипноз? — с неуверенной надеждой пролепетала моя новая подружка. Кажется, я перестарался, и она перепугалась не на шутку.

— Никогда не занимался подобными глупостями, — вспомнил я фразу, не так давно сказанную мне самому почти так же, по очень похожему поводу. — Все так и есть, как ты сама видела.

— Ты вообще-то кто?

— Да никто. Так, фрилансер я, неустроенный. К тому же давний знакомый твоего босса. Иногда вот на всяких вечеринках фокусы за деньги показываю, — солгал я, — а тут без помощницы никак не обойтись.

— По-моему ты сейчас врешь, — неожиданно заявила Татьяна, — про фокусы и про вечеринки. Только вот зачем? Для чего это тебе надо? Никакой ты не профессиональный фокусник, а кто тогда? Демон, черт, дьявол? Не забывай, у меня педагогическое образование, психологическая подготовка присутствует, да и кое-какой практический опыт имеется. На патологического лгуна ты не тянешь. Обычно тот, кто так отчаянно лжет, давно загнан в угол и не имеет другого выхода. Погоди, ничего не говори. Есть одна хорошо известная притча, которую иногда я рассказывала ученикам. В некотором царстве, в тоталитарном государстве был обычай. Иногда преступник, приговоренный к смерти, тянул перед казнью жребий, что давал шанс на спасение. В вазу кидали два билетика: один со словом «жизнь», другой со словом «смерть». Если осужденный извлекал первый, то обретал свободу, если же имел несчастье достать «смерть», то приговор немедленно приводился в исполнение. У одного человека, живущего в этой стране, оказались враги, что оболгали его и добились смертного приговора. Зная, что осужденному предстоит тянуть жребий, враги не желали оставлять никакой возможности, дабы потом не открылись обстоятельства дела, и адвокаты не добились бы полного оправдания. В ночь перед казнью они подменили билетик со словом «жизнь» другим, со словом «смерть». Заговорщики не учли, что у осужденного существовали друзья, которым стали известны происки врагов. Эти неведомые друзья предупредили осужденного, что оба билета смертельны. Друзья уговаривали раскрыть подлог, но, к их удивлению, обреченный упросил хранить подмену в строжайшей тайне. Он уверял, что тогда обязательно спасется. Друзья решили, что бедняга уже спятил. На утро приговоренный, ничего не сказав ни о заговоре своих врагов, ни о подмене билетов, вытянул жребий и… был отпущен! Вопрос: как ему удалось благополучно выйти из, казалось бы, безнадежного положения? Ответ. Приговоренный вынул бумажку из ящика и, никому не показывая, демонстративно съел ее. Палачи, желая определить, что было на уничтоженном билетике, извлекли из ящика слово «смерть». Следовательно, — рассуждали они, — на вытянутом билетике было написано «жизнь», они же не знали о заговоре. Осужденный фактически соврал, чтобы выжить, это был последний, но беспроигрышный шанс. А ты способен делать с человеком такие удивительные вещи, и при этом зачем-то врешь?

— Я понимаю, что произвожу впечатление абсолютно безнравственного типа. Вру напропалую, сразу тащу в постель ранее незнакомую красивую девушку…

— Да нет, секс тут вообще ни при чем. Вовсе не значит, что ты не имеешь никаких нравственных устоев. Получается, что и я тоже? Просто ты относишься к таким отношениям проще, чем другие. Для тебя это всего лишь удовлетворение инстинктов. Как и для меня, кстати. Таких, как мы, много. Ведь люди в первую очередь — животные отряда приматов. Но животные обычно не лгут! Вранье — сугубо человеческое изобретение. Поэтому если хочешь как-то меня использовать… хочешь, хочешь, я вижу… расскажи мне всю правду. Не ври.

Тут меня очень удачно спас телефон. Мобильник позвонил так вовремя, что я не на шутку обрадовался. Обычно терпеть не могу всякие звонки, хоть бы они и приносили потом приятные встречи и платежеспособных заказчиков. На дисплее высветилась Стелла.

— Да? — спросил я свой девайс.

— Привет. Как дела? — и, не давая мне ничего ответить, сразу же перешла в наступление: — Ты обещал мне вечер в ресторане, помнишь? Не забыл еще?

— Не забыл, конечно, — второй раз за сегодня соврал я. — Просто занят был по самое, это самое. Чтобы не тянуть, давай завтра?

— Завтра не могу, а вот послезавтра — легко. Часов в семь вечера? Как тебе?

— Нормально, — кивнул я, боковым зрением наблюдая за Татьяной. Та демонстративно изучала свой собственный мобильник, а на самом деле внимательно слушала. — Сам хотел такое же время предложить. Я заеду за тобой.

— Нет, не надо. Вернее так: я потом позвоню и скажу, куда заехать, а ты столик заранее забронируй, знаю я тебя.

— Сделаем. Ну, пока, — и, не дожидаясь ответной реплики, я отключился.

— Это кто звонил? — с ледяным спокойствием спросила Татьяна.

— Это — Стелла. Мой партнер. Иногда мы работаем вместе. Она — частный детектив. Хочешь, я вас познакомлю?

— Не хочу. Она что, помогает тебе показывать фокусы?

— Нет, — засмеялся я, — она людей ищет. Должников, беглых бизнесменов, нечестных любовников. Иногда, очень редко, убийц, насильников и маньяков. Но в этих случаях сразу же передает сведения в полицию.

— Зачем в полицию?

— Так положено по закону. Иначе у нее отберут лицензию.

— А у тебя с ней чего общего?

— Ну, как. Я же должен знать, с кем работаю? Должен. Опять же наработаю на какого-нибудь дядю, а оный дядя платить не захочет, зато очень пожелает меня кинуть. Вот Стелла в данном случае просто незаменима.

— Она что, супер-вумен?

— Типа того.

— Но у вас же что-то было? Я правильно поняла?

— Было, но давно. С тех пор прошли годы, она вышла замуж, сейчас очень счастлива… И вообще мы не виделись более года.

— Женщина не бывает «очень счастлива», — наставительно произнесла Татьяна, — она либо просто счастлива, либо несчастна.

— Да?

— Да. А теперь я расскажу свою недавнюю историю, а ты в ответ — свою. Только правду! Договорились?

— Хорошо, — кивнул я. А что мне еще оставалось? — А можно спросить? Почему у тебя давно не было парня? Ты же такая красивая.

— Да ладно уж, «красивая». Это босс тебе растрепал, что у меня парня нет? Сказал, конечно. Это он всем говорит, понятия не имею зачем. Все так, чего уж теперь. Не знаю, почему, но парни как-то редко хотят со мной знакомиться. Я так одурела от такого своего состояния, что решила, как и все продвинутые люди, установила на телефон загадочный Тиндер. Знаешь наверно, это такое приложение Андроида, предназначенное для сугубо романтических знакомств. Начала ставить лайки всяким парням. Написал один, пригласил на чашку чая. Смотрю профиль: младше меня, студент МГИМО, летом улетал учиться в Лондон. Ну, думаю, парень хороший, умный, наверно, и свидание будет приятным, раз деньги на Лондон нашлись. Написал мне с предложением встретиться, типа чего тянуть, посмотрим, проскочит ли искорка. Я обрадовалась: вот, хороший какой этот Коля (да, его звали Коля), ценит свое время. Встретились мы у метро. Бритый налысо крепыш, я уж подумала, не скинхэд ли? Он не растерялся, тут же взял меня за руку и спросил: «Ну что? Куда пойдем: в Ка-Фэ-Цэ или в Макдак?» Конечно же, я ответила, что эти места не для свиданий. Тогда он предложил прогуляться до центра и заглянуть в Шоколадницу. «Ну, слава богу», — подумала я. Хоть как-то лучше Макдака. Но рано радовалась. По дороге он неожиданно меня остановил и полез обниматься. Я в шоке, неприятно и вообще неловко стало: мы на Пятницкой, а меня лапает малознакомый парень. Куча народу кругом, и все это выглядит довольно-таки странно. Понимала, что прохожим глубоко пофигу, но чувствовала себя отвратительно. Впрочем, то было лишь начало. Дальше завел он умные разговоры о Даниэле Дефо, о Ницше и Шопенгауэре. О феодалах, Никколо Макиавелли, государстве и праве. Я уже успела решить, что это такой педантичный зануда, который учит все лекции и сдает все на «отлично», причем любит грузить такими разговорами, и умереть мне сегодня от скуки. Ну, хотя бы в Шоколаднице, ага. Проклятая Шоколадница закрывалась через пятнадцать минут, так что Коля повел меня в Кофе Хауз, что, естественно, сильно хуже. Когда мы уже сели, он вдруг спросил: «Слушай, а деньги-то у тебя есть?» Я ответила, что имеются. Как девушка самостоятельная, заказала себе гречневую лапшу с овощами и латте. Он взял себе чайник облепихового чая и по-рыцарски предложил угоститься. Я гордо отказалась. Коля завел новый разговор, но на сей раз не про Макиавелли: «Ну, давай говори, когда у тебя был первый секс? И как?» Я обалдела просто. «И с чего бы я обязана тебе об этом рассказывать?» «Ну, я же поведал тебе о своем прошлом!» Ах да, его прошлое: он употреблял психоделики с пятнадцати до семнадцати лет. Где находил, только. Я отказалась отвечать на вопросы о сексе, тогда он начал было рассказывать о своем первом разе в восемнадцать лет, но я пресекла и этот разговор. Честно говоря, ничего не клеилось. Искры не то чтобы не было, между нами была Арктика, снега и сугробы. И мое холодное разочарование. А еще злость. Поговорили немного, я даже не помню о чем, о какой-то ерунде, наверно. Пришла пора расплачиваться. Я попросила раздельный счет. Он заплатил за свой чай. Кстати, хорошо, что я догадалась не угоститься его чаем, а то попросил бы оплатить, наверно. И тут он заглядывает в мой счет и заявляет: «Ничего себе наела! Шестьсот рублей! Деньги на ветер!» Вышли из кафе, теперь Коля решил, будто уже может меня не только лапать, но и целовать. Я увернулась, ускорила шаг. Идем почему-то в сторону метро, на дворе час ночи, я его спрашиваю, не собирается ли он случайно меня довести до дома. «Ну, если только мы всю дорогу целоваться будем!» Нет, нет и нет! Увернуться от последнего поцелуя не удалось, он пошел к метро, я помчалась домой. Пешком! Вот веришь, он догнал меня и предложил потрахаться. А я вдруг подумала, а почему бы его не проучить? Привела домой и напоила коньяком со снотворным. Пока лекарство не подействовало, я о чем-то там болтала, потом он, наконец, вырубился. Тогда я взяла синий несмываемый маркер и написала на его бритом затылке: «fuck you head». Утром, пока еще окончательно не проспался, я его выставила со словами: «Давай, беги быстрей, сейчас мой квартирный хозяин за деньгами придет. Он мне строго-настрого запретил парней приводить. Потом я тебе позвоню». Он так и ушел утром с этой запиской на башке. С тех пор больше мне не писал и не звонил, ну и я ему, естественно. А вот вчера у меня, наконец-то, было прекрасное свидание. Ты ничего такого мне сразу не говорил, не предлагал и окружил заботой и вниманием. Но встреча с этим Колей так навсегда и осталась в моей памяти. Ладно, теперь твоя история. Обещал!

— Раз обещал, то куда ж теперь денусь, — невесело усмехнулся я.

Весь оставшийся день излагал, с перерывами на еду, слегка отредактированную версию своих приключений. Не врал нигде, ничего не придумывал, лишь пропускал некоторые несущественные моменты и интимные эпизоды.

— Да-а-а-а… — только и сказала Татьяна, когда мой рассказ закончился. А после некоторой паузы продолжила: — Так что у нас получается, ты решил меня склеить, чтобы я помогла тебе обворовать своего босса?

— Нет, — снова солгал я, но так убедительно, что сам себе поверил, — ты мне просто очень понравилась. Еще там, в магазине. Если бы хотел тебя использовать, то не стал бы рассказывать всю историю.

— Вот почему я тебе верю, а? Зря, наверно. Тем не менее, помогу. Надоело все. И магазинчик этот дурацкий, и босс, и его покупатели. Смешной же бизнес: там расходы превышают официальные доходы. Кожей чувствую, где-то и в чем-то босс крутит. Его скоро или посадят, или просто убьют. Вот слушай. Все камеры, что в кабинете, где у него компьютер и где он кофе пьет, к общей системе не подключены. То есть подключены там всего две, а остальные автономны. Чтобы их вырубить, надо не только обесточить все здание, но еще и систему аварийного питания выключить. Для этого надо знать секретный выключатель. Случайно нашла, босс понятия не имеет, что мне такие мелочи известны. Надо выдернуть провод из источника питания, и все. Он скрыт на нижней полке стеллажа за прилавком, ему часто аккумулятор меняют, и добраться туда — нефиг делать. Причем камеры босса не должны зафиксировать сам процесс отключения. Они внутри, а внешние, те, что над прилавком, подключены к общей сети, их нужно со всей системой охраны здания вырубить.

— Зачем ты мне помогаешь? Явно не из-за проблем босса, а почему? — задал я вопрос, что всегда присутствовал в старых советских фильмах о партизанах и подпольщиках.

— Я так понимаю, что после кражи он прикроет свою лавочку, а в этом случае мне, согласно договору, будет положена хорошая страховка.

* * *

Что-то повадился я по ресторанам шляться, не к добру это, да и для кошелька вредно.

В этом кафе, что в какой-то момент получило гордое звание ресторана, стало действительно хорошо по всем меркам. Только вот беда — дорого. И потом, я же привык к прежнему интерьеру и посетителям, до, так сказать, глобальной перестройки.

Однако все-таки надо было отдать долг моей старой подруге Стелле — задолжал ей ресторанный вечер. Да и поговорить было о чем.

И вот уже сидим мы в ресторане «Гоблин» и никак не подберемся к сути той самой проблемы, что снова столкнула нас. С тех пор как Стелла вышла замуж, мы почти не виделись. Не считать же за встречу тот краткий эпизод по моей просьбе, когда я долго разговаривал с Лунджил. Даже на свадьбу Стеллы я не пришел, а ведь мог бы, обещал даже. Более того, меня приглашали.

Теперь она стала брюнеткой с такой короткой стрижкой, что издалека волосы казались купальной шапочкой. Не знаю, на мой посторонний взгляд блондинкам противопоказано перекрашиваться в брюнеток, но меня никто об этом никогда не спрашивал да и не спросит, наверно. С другой стороны, Стелла уже давно работала в частном детективном агентстве «Эридания», а дураков, тем более — дур, там не стали бы держать.

— …Мой бывший начальник, — жаловался я ей, — был недалекой сволочью. Фирма по его вине разорилась, а он так и не вернул мне зарплату за пару месяцев. Что ж… Дьявол ему судья. Пускай отдушиной останутся воспоминания, как, прогуляв полночи, мы с моей тогдашней девушкой неоднократно пробирались на работу. Я отключал сигнализацию, открывал своим ключом дверь, и мы тихо, будто мышки, проходили в директорский кабинет. А там, под медленный шум кондиционера, занимались любовью на шефских столах, диванах и креслах.

— Вы делали это? — засмеялась Стелла.

— Ага, делали. На безумно мягких и удобных креслах. А потом брали принесенную с собой бутылку шампанского и бокалы из шефского шкафа, пили и уминали купленную в ближайшем супермаркете еду. Потом снова занимались любовью. И так не одну ночь. Я не помню стола или кресла, на котором мы не опробовали бы те или иные позы. Шеф был дурным боссом и скверным специалистом… как еще я мог ему отплатить?

— Почему был? — спросила моя собеседница. — Он что, помер уже?

— Да нет, — возразил я скучным голосом, — с чего бы ему помирать? Цветет и пахнет. Просто для меня уже был.

— А та твоя девушка что?

— Ничего. Как-то постепенно мы отдалились друг от друга, и сейчас я потерял ее из виду.

— Знаешь, вот мне всегда было любопытно, что происходит в головах тех недобрых людей, что любят трахаться на чужом имуществе, особенно в рабочих офисных помещениях. Может, такое извращение? Расскажи?

— Да ничего особенного там не происходит. Хочешь ощутить? Просто, чтобы вытащить очередную занозу из своей головы, мне надо помнить, что не стоит назначать людей на тот участок, где они не стояли и хорошо стоять не смогут. У всех свое место в жизни. Как только я понимаю, что к чему, делается легче, до сознания начинает доходить, что нельзя требовать от человека невозможного для него.

— Чего-то ты не по делу криво завернул, нифига не врубилась. Сам-то понял, что сказал? Ладно, — задумчиво выговорила Стелла. — А вообще, да. Странное сейчас время. Или это только мне так везет, и я чего-то фундаментального не понимаю? Начинаешь с кем-нибудь некое деловое сотрудничество. С кем-то надежным, кого давно знаешь и очень уважаешь. Неважно с кем. Иногда платишь аванс, но чаще всего ничего не платишь, но всегда оговариваешь сроки и заключительные суммы, промежуточные дедлайны и всякие прочие полезные вещи. И вот время идет, а результатов нет. Даже промежуточных. Сроки проходят, результатов нет, и начинаешь слегка дергаться, поскольку уже завязаны другие люди и целые процессы, которые нельзя сдвинуть, можно только отменить. Начинаешь терять терпение и теребить этих своих неторопливых партнеров. Сначала мягко так, почти намеками, потом уже более беспокойно. А там объясняют, что причин для беспокойства нет. Работа идет, никто ничего не забыл, но виноваты разные объективные причины. Внешние обстоятельства. То майские праздники, то какие-то другие важные дела… то отпуск, то общая загрузка. Но уверяют, что еще до конца недели все будет. И вот уже конец недели, ничего нет, и ощущаю себя полной идиоткой… Э, ты меня слушаешь, или как?

— Слушаю, слушаю, — попытался успокоить ее я. — По-моему, тебе нужен постоянный партнер, чтобы всегда был под боком. На все случаи. Чтобы к нему ты всегда могла приложить свои умения и желания, тогда тревожные мысли не станут тебя беспокоить.

— Ты не понял! Парня-сожителя или унылого секс-раба не ищу! Мне моего мужа вполне достаточно. Зато ищу с кем бухнуть. Итак, по пунктам. Парни, что хотят со мной отношений, идут лесом. Девушки тоже. Нужны тролли-товарищи, для того, чтобы выпить пару пинт пива. После трех часов печального пьянства и душевных разговоров забуриться на барную стойку и хлестать вискарь, джинн, коньяк, текилу… да что угодно, по выбору. Еще нужно умение формулировать тосты. Пару-тройку баянных историй в запасе и анекдоты с бородой приветствуются. Уверенное стояние на ногах и способность добраться до такси в конце необязательно, но будет плюсом. Никаких приставаний спьяну, а-ля: «ты меня уважаешь», «ты вообще кто такая», «как я здесь оказался», «что ты делаешь», «куда вы меня тащите». Интеллигентное выражение лица и ухоженный вид обязательны! С меня подарок: первая кружка пива — бесплатно. Денежная независимость и возможность оплатить свою выпивку. Веселое общение гарантирую. Еще надо заранее записать на бумажке свой адрес, дабы показать таксисту, куда доставить.

— Ты рассуждаешь, как мужик на пивной вечеринке давно не видевшихся одноклассников.

— Не, я рассуждаю как баба, которая знает цену жизни. И цену мужикам тоже знает.

— Забавно, что мы заговорили об адресе на бумажке. Часто со мной бывает, что на улице молодые девушки спрашивают тот или иной дом. Или как адрес найти. При этом бумажку с адресом часто показывают. Причем не где-то там найти, а действительно рядом, в двух шагах. Все думал, а чего спрашивать? У вас же вон айфон в руках. В крайнем случае, прежде чем идти, отыщите это место в Гугле или в Яндексе, сохраните картинку и ищите по карте. Распечатайте, наконец. Недавно кто-то просветил. Оказывается, они из «поколения нулевых», они просто не умеют пользоваться картами. Не научились. Только игральными, да и то в косынку.

— Они пытались с тобой познакомиться? — засмеялась моя собеседница.

— Ну, нет, это уж вряд ли. Вышел уже из нежного возраста. Интереса для знакомств и общения не представляю.

— Думаешь? Человек вообще-то существо социальное, ему общение полезно. Иногда проще спросить.

— Смотря у кого! — на сей раз засмеялся я. — Как-то заблудился среди питерских заборов и улиц. Не было с собой ни смартфона, ни планшета, ни карты. Ничего со мной не было. А тут — мент идет! Я так обрадовался, что сразу бросился к нему, как к родному, и давай спрашивать нужный адрес. А он в ответ потребовал документы. Проверил, кивнул и милостиво разрешил идти. Дорогу, правда, так и не объяснил.

— Вообще-то, не раз были ситуации, что на карте дом есть, а в реальности его нет. Или он не совсем там… или — совсем не там.

— Если в Москве, то такое сплошь и рядом, особенно если это где-то в центре, там вообще зубодробительные расположения бывают. Например, довелось мне как-то довольно долго искать некий дом на Солянке. На карте есть, в рассылке по месту было, а реально местонахождение оказалось совсем другое.

— Ну, в центре — это да. Жесть. Бывает. Но среди новостроек? Да и вообще сколько раз наблюдала, как молодые совсем девчушки без навигатора ничего понять не могли. Да и с навигатором тоже. У многих девушек отделы мозга, отвечающие за ориентацию в пространстве, не работают, поскольку с детства не вполне развиты. Я к таким, правда, не отношусь. Но бывает, что смотрит такая на карту и видит лишь непонятные значки, причем представления не имеет, что они там означают. Это как инвалидность.

— Вот я и говорю, — проворчал я, — поколение ЕГЭ.

— Не только. Вот у меня. Географическим дебилизмом не страдаю, зато вообще туева хуча недостатков. Но есть и достоинства! Одно из них — легко располагаю к себе людей, а потом раз, и всё, могу перестать общаться. Резко и без предупреждений. При этом никто не понимает, из-за чего, собственно. Давно уже перестала переносить дружбу. Окончательно. Так что, если надумал продолжать общение со мной, будь готов, что в любой момент, в любую минуту дня и ночи я могу исчезнуть. И не приставай потом с разными вопросами. Согласен на такое условие?

— Согласен, конечно. Сам же напросился.

— Ну, смотри, я предупредила. Я тут недавно свою флешку с кучей материалов дома потеряла. Куда-то положила с фразой: «Чтоб не забыть», сказала мужу куда положила, а он из другой комнаты с полным энтузиазмом крикнул: «Хорошо!» Вот уже неделю ищу.

— А муж?

— Что — «муж»? — удивленно переспросила Стелла.

— Забыл?

— Сразу же. А я теперь копаюсь везде и пытаюсь понять: куда дела? Где это чертово место «чтоб не забыть»?

— Как показывает практика, — усмехнулся я, — место «чтоб не забыть» самое труднозапоминаемое и труднонаходимое. В итоге, чаще всего оказывается, что искомое лежит на самом виду, прямо под носом, но при этом никто не видит! Очень волшебное такое место.

— Я-то догадываюсь, что где-то рядом, но вот где? Чувствую, найду лишь тогда, когда давно уже не надо будет. Придется делать все заново. У меня сейчас другого пути нет. Как в анекдоте про суд и уборщицу. Знаешь? Неужели не слышал? Он старый, как этот мир.

— Нет, расскажи.

— Анекдот был такой. Судят мужика за изнасилование офисной уборщицы. Судья: «Потерпевшая! Подсудимый настаивает, что никакого насилия не было. Говорит, что вы совсем не сопротивлялись и даже не пытались убежать!» Потерпевшая: «Но ваша честь! Что я могла поделать? Справа — перила, слева — стена, сзади этот гад, ну а спереди пути нет: уже помыто!»

— Не слышал, — рассмеялся я. — А это ты к чему?

— К тому самому, с чего начали, — наставительно сказала Стелла, — в каждой работе необходима четкость и профессионализм! Особенно, когда нет иного пути, вот.

— Ну, да, есть такое дело, — кивнул я.

— А мне ведь твоя помощь нужна. Может, и не совсем твоя, или совсем не твоя, только очень нужна. Вот что ты знаешь про субкультуру «My Little Pony» — Мои маленькие пони?..

— Ничего не знаю, — удивился я. — А почему-то должен знать? Вообще, что-то где-то слышал об этих пони, причем недавно слышал. Не помню где. Как часто бывает с ненужными сведениями: снаружи только следы воспоминаний, а самое главное где-то заархивировано. Это как с той твоей флешкой: знаю, что где-то лежит эта информация, а вот не могу найти, где именно.

— Не особо-то и ищи, но вдруг случайно что-то узнаешь или вспомнишь? Для тебя пустяк, а мне может оказаться весьма полезным.

— Расскажешь? Вдруг это как-нибудь поспособствует просветлению моей памяти?

— Расскажу, теперь уже можно. Дело было так. Как-то раз, мой шеф позвонил утром, еще до начала рабочего дня. Я только что встала…

Глава XXVII,

где мы узнаем, как живут «Мои маленькие пони»

Шеф Стеллы позвонил утром, еще до начала рабочего дня. Сыщица только встала. Булькающие звуки скайпа застали ее в ту самую минуту, когда молодая женщина шла принять душ. Стелла следила за собой, и если смотреть со спины, никто не дал бы ей законные тридцать два года. Ни лишнего жира, ни целлюлита. Только лицо — привлекательное, можно сказать красивое, все-таки выдавало возраст. Даже не все лицо, а глаза. В них виделась мудрость трех десятилетий и жизненный опыт уверенной в себе женщины.

Начальник не звонил ей домой почти год, и Стелла потихоньку начала забывать, что значит утренний звонок босса. Компьютер она не выключала никогда, и скайп неизменно был в полной боевой готовности. Только камеру отключала.

— Здравствуй Стелла, — прозвучало из колонок.

— Аналогично, — вяло ответила сыщица. — Что-нибудь случилось, шеф?

— А ты как полагаешь? Я бы не стал зря теребить, тем более с самого утра и по незначительному поводу. Контора нам опять дельце подбросила. Желательно личное участие.

— Я вас слушаю, шеф, — печально сказала Стелла.

— Тогда сразу к делу, раз слушаешь. Новости смотришь? Информационные ленты читаешь? Наверное, знаешь уже, что по нашему городу прокатилась серия ограблений банков.

— Что-то такое было, но как-то без подробностей.

— Пришлось прилагать специальные усилия, чтобы без подробностей. Но они все-таки просочились, слишком скандальные получились подробности, — недовольно проворчал начальник.

Стелла отозвалась в том духе, что готова к самому внимательному восприятию информации.

— Запись включена? — спросил босс. — Если нет, включи, пожалуйста.

— Да, как только вы назвали себя, сразу же включила запись, — зачем-то призналась сыщица.

Поскольку Стелла говорила по Скайпу, то у нее действительно были соблюдены всякие предосторожности. Шифровка, кодировка, и, если того требовало дело, запись диалога. Как в диктофоне.

— Неплохая дальновидность. Только следи, чтобы…

— …эта запись ни к кому не попала, — продолжила фразу сыщица. Иногда она любила бесить шефа по мелочам, особенно если он звонил во внерабочее время. — Это я знаю. Тут все запаролено, а если три раза кто-нибудь введет неправильный пароль, то вся информация…

— Хорошо, — в свою очередь прервал босс. — Если возникнут вопросы, сразу же перебивай и спрашивай, сейчас не до церемоний, дело серьезное. Все ограбления выделены в серию, так как имеют ярко выраженные характерные особенности и осуществлены по одному плану. Сначала в помещении банка отрубалась связь и электричество, причем резервные и блокирующие системы тоже выводились из строя. Как это было сделано, сейчас нам неважно. Затем в зал для посетителей врывалась банда грабителей и под угрозой оружия забирала наличные деньги. Потом грабители садились в припаркованную неподалеку машину и уезжали. Далее сгоревший автомобиль находили в каком-нибудь тихом пустыре или в каком другом глухом месте. Машину перед самым ограблением похищали с парковки. В ряде случаев хозяин даже не успевал узнать об угоне. По словам экспертов, перед сожжением салон автомобиля внутри тщательно поливали бензином.

— Бензин тот же, что и в баке?

— Вроде бы да. Так, во всяком случае, говорят эксперты. Любопытный момент — во время ограбления преступники не разговаривали, указания давали знаками или записками. Записки были заготовлены заранее — распечатаны на принтере…

— Скажите, — перебила сыщица, — а оружие… оно было какое?

— Хороший вопрос. Показания свидетелей расходятся. Кто говорит о пистолетах, кто о револьверах. Более-менее заслуживает доверия мнение одного охранника, который уверяет, что там были короткоствольные револьверы «магнум». Но все свидетели сходятся во мнении, что оружие у нападавших было одинаковое, и это заставляет подозревать его приобретение в одном месте.

— Или что это одинаковые муляжи или детские игрушки.

— Нет, не игрушки. В последний раз охранник пытался оказать сопротивление.

— И что?

— Пулю промеж глаз получил, вот что! Точно в переносицу. Пуля прошла сквозь голову и разнесла затылок. Там всю стену мозгами забрызгало. Так что теперь банде терять уже нечего. На них труп, и они не станут больше ни с кем церемониться. Сделались особо опасны.

— Почему неопределенность в отношении свидетельства охранника? Он же в оружии должен разбираться, нет?

— Он и разбирался. Раньше в милиции работал, но не прошел переаттестацию и в полицию не попал. Устроился охранником в ночной клуб со стриптизом. Там случилась какая-то темная история, кого-то убили, был жуткий скандал, и лицензию у клуба отозвали. После закрытия заведения удалось поступить в банк. Тоже охранником. Но в результате ограбления его уволили, и сейчас без работы пока. Тотально не везет мужику.

— Тогда почему…

— Почему сомнения в его показаниях? Похоже, в результате ограбления он немного повредился рассудком. Надеюсь, что временно. Кроме оружия, он уверенно твердит еще об одном. Передаю буквально: «Какие у нее классные сиськи! Какие сиськи!»

— У кого?

— А вот сейчас самое интересное. Тебе понравится. Все грабители — девушки или молодые женщины в масках. Маски мультяшных персонажей. По тому, как выглядели их фигуры, и как они ловко и проворно, и изящно двигались, свидетели в один голос уверяют, что грабительницы молодые. Кроме масок, преступницы были облачены в облегающие комбинезоны, бейсболки и кроссовки. Окрашены в цвета масок соответствующих персонажей.

— Окрашены… что? Бейсболки или комбинезоны?

— А всё! И бейсболки, и комбинезоны, и обувь. И перчатки. Даже видимые части тел. Те участки кожи, что не были скрыты одежной и масками, тоже оказались выкрашены в соответствующий цвет. Голубой, желтый, розовый, малиновый. Грабительниц всегда было четверо. Причем хвостик волос, что выбивался у каждой из-под бейсболки, того же цвета, что положен по статусу надлежащему персонажу мультика.

— То есть это все персонажи из одного мультика? Что за мультик?

— Есть такой мультипликационный сериал, даже несколько вариантов сериала, называется «My Little Pony» — Мои маленькие пони. Я не знаю всех деталей, не смотрел. Но там про таких кукольных лошадок, живущих в каком-то ярком фэнтезийном мире, полном волшебства и разных красочных спецэффектов.

— Чего-то слышала об этом. Там такой детский мультсериал для девочек, да?

— Ну… как тебе сказать, для девочек… — собеседник Стеллы почему-то замялся, — не только для них. Иногда и для мальчиков. Причем — немаленьких. У этого мультика, знаешь ли, существует несколько вариантов и версий. Бывает, что и для весьма великовозрастных мальчиков, for adults, «для взрослых», так сказать. Ну, об этом можно долго рассказывать, ты сама во всем потом разберешься, информации в интернете — как грязи.

— Но почему полиция этим не занимается?

— Кто сказал? Очень даже занимается, причем в полную силу. Но возникла идея подключить нас. Неофициально, разумеется. Значит так. Тему убийства и ограблений ты не затрагиваешь, это пока не в твоей компетенции профиль. А вот изучить мультяшную сторону вопроса, выяснить все, что связано с персонажами, тебе вполне по статусу. Тем более, что…

— Погодите, — вдруг до сыщицы дошла запоздалая мысль. — Вы говорите, что у участников ограблений было покрашена даже кожа?

— Так уверяют свидетели.

— Но это же абсолютная чушь! Я понимаю, в масках грабить. В париках там, в костюмах. Все это легко сбросить и внешность на ходу изменить. Каждый второй детектив содержит подобные эпизоды, причем ограбление в ярких карнавальных масках вообще уже мейнстрим. Но красить свое тело? Зачем? Как и где потом смывать? Это ж долго! Следы можно оставить, да и на улице всякий прохожий внимание обратит! Неудобно, непрактично, и вообще абсолютный бред!

— Бред. Причем полный, — согласился собеседник Стеллы. — Я еще удивился, что ты прямо сразу за это не ухватилась. Но, тем не менее, факты упрямая вещь. Более того, операционистке одного пострадавшего банка удалось заметить в момент ограбления, что одна из грабительниц была одета не в комбинезон, а в трико голубого цвета. При движении майка отходила от штанов, и в образовавшуюся щель проглядывало голое тело, окрашенное в цвет одежды.

— Именно тело? Не майка, не нижнее бельё?

— Нет, живая человеческая кожа, только окрашенная в голубой цвет. Свидетельница стояла почти вплотную к грабительнице и хорошо все разглядела. Клянется, что не ошиблась. Уверяет, что даже запах духов запомнила.

— Что за духи?

— Не знает, но уверяет, что сможет опознать.

— Так это точно девушки были? Не переодетые мужики, не трансвеститы и не транссексуалы какие-нибудь?

— Точно девушки. Все свидетели в один голос уверяют, что грабили молодые женщины. Очень изящные, ловкие и грациозные… Твоя цель: накопать факты, связывающие эту банду с анимешно-мульташной субкультурой. Подозреваю, что какая-то связь есть. Если вдруг узнаешь нечто полезное, что выходит за рамки компетенции, немедленно сообщай мне по служебному номеру. Он пока прежний.

— Но сейчас у меня же есть чем заняться, шеф, — начала возражать Стелла, намереваясь уже поведать о имеющемся в производстве деле, но тут же сообразила, что шеф и так все прекрасно знает и понимает. — Собиралась уже консультироваться с вами, там нестандартная ситуация, и пока я…

— Жалобы на потом оставь, — жестко оборвал босс, — имеющееся у тебя дело я отложить не могу. Придется в параллельном режиме тебе трудится. Знаю, тяжело, но — надо. Дела не ждут. У меня к тебе будет еще личная просьба. Так уж получилось, что в этой истории оказался замешан близкий мне человек. Хотелось бы внести ясность. Кто это, никому знать не обязательно, просто установи как можно больше фактов и передавай мне. Всё. Вопросы?

— Есть несколько. Каким образом отключали связь и электроэнергию? — спросила Стелла, а сама подумала: «Надо же, у шефа есть какой-то близкий человек. Хотя, почему бы и нет? Что я про него знаю? Вообще ничего!»

— Очень просто. Сначала кто-то банально перерубал кабели на улице. Потом, когда вызывали ремонтную бригаду, приезжал «ремонтник» и выводил из строя систему записи внутри самого здания. Забавно, что никто его не запомнил, да и камеры лица не зафиксировали. Мобильную связь гнобили при помощи глушилок. Иными словами, у банды имеется квалифицированный помощник, знающий соответствующие коммуникации… или имеющий возможность такие коммуникации находить.

— Это не одно и тоже.

— Естественно.

— А кто этот близкий вам человек? Если секрет, не говорите, но мне хотелось бы знать, чтобы не оказаться потом в идиотском положении.

— Это моя незаконная дочь, о существовании которой узнал совсем недавно. Надеюсь на твою профессиональную этику и способность хранить чужие секреты.

— Извините, шеф. Никто ничего не узнает… Еще мне необходимо выяснить вот что… — задумчиво произнесла сыщица, тем временем подбирая подходящие слова. — Пострадали отделения одного банка или банки все разные? Ну, и координаты свидетелей, если можно. Хотелось бы лично поговорить.

— Адреса фигурантов, физические и электронные, вышлют. Телефоны тоже. А вот банки разные, да, более того — там нет никаких пересекающихся фигурантов. Это проверяли в первую очередь. Еще смотрели записи видеокамер, я потом передам тебе эти файлы, вдруг увидишь то, что другие там пропустили.

— Это все, шеф?

— Не совсем. В моменты, когда происходили ограбления, осуществлялись операции с крупными суммами наличных. Вот такие дела, Стелла.

— Именно эти наличные и были украдены?

— Естественно.

— Много награбили? В общей сложности?

— Общая сумма похищенного приближается к миллиарду рублей. Более того, это были не просто наличные, а купюры с незаписанными номерами, поэтому отследить их не представляется возможным.

— Да, но почему этими кражами заинтересовалась Контора? — недоумевала сыщица.

— Существует подозрение… я повторяю, пока только подозрение! Что в деле могут оказаться замешаны некоторые высокопоставленные представители власти. Именно поэтому Контора решила задействовать неофициальную структуру, то есть нас. Негласно, разумеется. Согласно оперативным данным, некие государственные чиновники в течение длительного времени за систематические и крупные вознаграждения оказывали давление на потерпевших. Давили также на сотрудников правоохранительных органов, на следственный комитет, заставляя выносить отказы в возбуждении уголовных дел. А это уже угроза государству, — подытожил босс.

«Что ж, — печально думала Стелла, — придется делать два дела одновременно. Плохо, неудобно. Но куда деваться-то? И получится ли? Я же ничего не знаю о всяких масках и про субкультуру этих мультяшных лошадок тоже не в курсе. Мультики не смотрю. Надо бы найти хорошего знатока данной области. Специалиста. Проконсультироваться с ним для начала».

Глава XXVIII,

в которой главный герой занимается разными неприятными делами

— Мультики не смотрю, и надо найти хорошего знатока в данной области. Проконсультироваться с ним для начала. У тебя нет на примете кого-нибудь с подобными увлечениями? Чтобы от розовых пони фанател? И не просто так фанател, а реально был в теме?

— Да нет, вроде… Слушай, а почему ты вообще мне все это говоришь? Дело же секретное, вдруг проболтаюсь. Не боишься?

— Не боюсь. Дело уже практически раскрыто, подозреваемые взяты под стражу. Пока я ходила по московским ярмаркам и этим мультяшным клубам для извращенцев, банду взяли. Вещдоков на них — выше крыши. Чиновник, что активно воздействовал на расследование преступлений, арестован. С родственницы шефа подозрения сняты полностью, она вообще была ни при чем. Но! Остался их «шеф», сообщники, и все они до сих пор на свободе. Следы ведут в Питер, а ты там бываешь регулярно, вот я и подумала… а вдруг?

— Не все же я знаю… Питер город большой. Да, а почему грабители… или грабительницы свои тела в разные цвета красили?

— А, это! — Стелла вдруг рассмеялась. — Сначала я встала на ложный след. Есть такие извращенцы: раздеваются до гола, красятся в цвета этих мультяшных героев, надевают их маски, прицепляют цветные хвостики и в таком виде всячески сексуально развлекаются. У них и клубы свои, и тусовки в интернете. Кучу времени на них потратила. А что потом оказалось? Знаешь, кто непосредственно грабил? Негритянки. По-русски — ни бум-бум, лишь несколько слов знали. Изъяснялись с ними на пиджин-инглиш. Кожу свою они красили, чтобы по темнокожести не опознали. А вот верховодил ими один хитрый чувак, он-то и придумал весь этот маскарад… чтобы запутать следствие. Кто он — неизвестно, общался по интернету через анонимирующий сервер. Такой хитрый и скользкий, что никак выйти на него невозможно. Известна только кличка — Афганец. И еще известно, что он страстный коллекционер палеонтологических образцов.

— Окаменелостей что ли?

— Угу. Там один шизанутый собиратель свои особо ценные, по его мнению, образцы в банковской ячейке хранил, прикинь? Так вот, этот Афганец приказал ячейку вскрыть и содержимое забрать. Единственный случай, кстати, когда ячейку ограбили. Обычно только наличные воровали. Исполнители клялись, что Афганец им приказал.

Афганец… окаменелости… фанатичный коллекционер… умеющий как-то находить коммуникации. Тут в моем мозгу окончательно сложились два и два. Кажется, понял, кто этот «Афганец». Чтобы замаскировать невольное возбуждение, я сказал:

— Ничего себе дела… Погоди, погоди… по-английски эти мультяшные пони как правильно называются? Еще раз.

— My Little Pony, а что?

— Вспомнил! Тебе исключительно повезло! Знаю я такого «специалиста». Как раз из Питера.

— Да ладно! Координаты дашь?

— Обязательно. Только сначала помоги мне ты. Услуга за услугу.

— Ну, как всегда. С твоей стороны не услуга, а пустяк какой-нибудь, а мне самое трудное достанется? Нет, так дело не пойдет.

— А я тебе еще один подарочек приготовлю. Не знаю, понадобится ли, оценишь ли, но вдруг? В твоей сыщицкой деятельности всякое может сгодиться.

— Всякое, это что?

— Не что, а кто. Шпиён. Настоящий. Живет в Москве.

— Кто-о?

— Мужик один. Шпионит не то на Турцию, не то на Иорданию… может, и на Египет, не суть. Возможно, что на нескольких сразу, с него станется. Дело в том, что шпионит он не за Россией, а за… другой страной, так скажем. А торчит в Москве, тут же полным-полно всяких иностранцев и представительств разных. Да и не только в Москве: он очень мобилен, у него мультивизы во всякие места, и он свободно перемещается по Миру. Такой вот бизнесмен для вида. Кстати, интересуется женщинами как раз примерно твоего типа.

— Ты что, заделался сводником? — нехорошо усмехнулась Стелла.

— Ты не поняла! Я тебе, можно сказать, на блюдечке предлагаю целого шпиона. Вполне полноценного. Используй его потом как посчитаешь нужным.

— Так. А от меня-то что требуется? — сощурилась Стелла. — Ты же ничего так просто не делаешь с некоторых пор.

— Жисть такая пошла, что для безвозмездного альтруизма места не осталось. А нужно мне обокрасть магазин. Вернее, пару магазинов.

— Ничего себе запросики! Я что тебе, воровка что ли?

— Ага. Еще какая.

— Ты что, с ума сошел?

— Не-а, не сошел. Я же в курсе, что ты воровала всякие штуки по заданию своих работодателей. И не только их. Сама мне рассказывала, помнишь? Только не надо делать злые глаза. Ты знаешь, что это правда, и знаешь, что я это знаю. Поэтому сделаем так: подробный план зданий и коммуникаций я тебе добуду. Сигнализация, электричество и видеонаблюдение, все коммуникации будут отключены. Ты незаметно проникаешь внутрь и берешь вещи. Незаметно уходишь. Как понимаешь, потом шантажировать тебя у меня нет никакого резона: я и так уже выше крыши замазан. А ты будешь про это знать, так что квиты мы.

— А кто отключит? Ты что ли?

— Нет, конечно. Есть такой человек. Как раз подходит. Не раз справлялся.

— Погоди, погоди… справлялся, говоришь? А не он ли, случайно, в банках кабели отключал? Там же…

— Да, да, он и есть. Не надо благодарностей! Как только сделаете дело, получишь его со всеми потрохами. С поличным. Обещаю. В случае чего, скажешь, что сама его изловила. Вещдоки будут в наличии.

— Да, но если…

— А если чего-то хватать не будет, всегда можно решить, что кто-то воспользовался ситуацией и под шумок что-то там выкрал. Мелочи какие-то. Может, сами хозяева и украли. Да что я тебя учу.

— Поняла, не маленькая. Вот блин… Заманчиво, черт возьми. Ладно, подумаю. Если соберусь, пришлю эсэмэской слово «давай».

— Только недолго. Времени-то у нас — сутки всего.

* * *

Замаскировался я просто — напялил на себя кольчужный костюм для защиты от случайных ножевых ударов и электромагнитного импульса, толстый свитер и шапочку-балаклаву. Стал выглядеть толще и массивнее. Перед выходом в город завернул шапочку вверх так, чтобы она не отличалась от обычной вязанной шапки. Лишь на месте встречи откатал вниз, полностью скрыв лицо. Голос изменила вкладка во рту, а ночная темнота довершала задуманное. Я был готов для встречи с Иранцем. После того, как понял, что «Иранец» и «Афганец» один и тот же человек, все встало на свои места.

Уже будучи на месте, я включил мощный карманный импульсный генератор, электромагнитный удар которого выводил из строя любую электронику напрочь, как цифровую, так и аналоговую, в радиусе десяти метров. Ничего, Гошин человек небедный, другой мобильник себе купит. А если пришел с диктофоном или передатчиком, то останется с носом. К тому же, если все пройдет удачно, то никакой телефон ему в ближайшем времени вообще не понадобится. Возможно, я перестраховываюсь, но береженого, как говорится…

— Ну? — спросил Гошин вместо приветствия. Судя по виду, он был зол, как черт.

— Поговорим для начала.

— Ну, говори.

— Спасибо за разрешение. Как понимаешь, если мы не договоримся, копия этой флешки отправится в соответствующие органы. Твои преступления проходят как раз по их ведомству.

— Что ты хочешь? — снова повторил Иранец. — Ты вообще-то кто?

— Я сейчас никто. Человек, который может отправить тебя в бесплатный тур по местам отдаленным и не очень. Так вот, нужно отключить от всех сетей здание, где у тебя магазин. Все этажи и технические помещения. Все, в общем. Еще нужно сделать то же самое для магазина, где торгует один твой знакомый, — тут я показал фотку, — вот он. Знаешь его? Еще бы не знал. Погоди! Я же помню, что ты с начальником охраны в приятельских отношениях. Да и с главным инженером этого Города Хоббитов регулярно водку пьешь, так что одна-то схема тебе должна быть доступна.

— И как я по-твоему это…

— Твои трудности! — жестко перебил я. — Времени на все про все пять дней. И не советую тебе проявлять творческую фантазию: подобных флешек несколько штук. Тут и о разграблении археологических памятников, и о перепродаже украденных в музеях экспонатов, и о вывозе за рубеж кое-чего из запасников Эрмитажа… А поскольку в ходе некоторых твоих операций гибли люди, прицепят еще и убийства. Лет на пятнадцать точно наберется.

— Там меня не было.

— Подумаешь, не было. А кто шеф всего этого бандитского предприятия?

— Так ведь шеф… — тут Гошин прикусил язык.

— Знаю, что не ты. Слишком хорошо продумано, не твой стиль. Но ты пойдешь как организатор: доказательств по делу полно, хоть жопой ешь.

— А гарантии где?

— Нигде! У тебя просто нет иного выхода.

Чего-то Гошин совсем поглупел. Поэтому я добавил:

— Мне тебя невыгодно сдавать, вот что. Материал побудет пока в надежном месте… и автоматически попадет к заинтересованным органам, если что-то пойдет не так. Понятно разъясняю? Вижу, что понятно. Теперь главное.

— Что еще?

— Когда я скажу, отключишь все подводящие кабели, что ведут к нужным зданиям. Сначала у одного, потом у другого. По команде. После я от тебя отстану, и никогда обо мне ты не услышишь.

— Как, интересно, я смогу…

— Сможешь. Ты же при помощи своей поисковой техники находил подземные коммуникации, да? А потом забивал в грунт какую-то железяку и перешибал кабель. Ни от кого не прятался, действовал открыто, у всех на глазах. Одет был как дорожный рабочий, ограждение ставил, даже ленточки полосатые натягивал, чтобы не мешал никто.

— Что? — обалдело переспросил Гошин.

— То, что слышал. Ты перерубал кабели перед тем, как туда приходили эти раскрашенные негритянки в масках. Что именно ты, а не кто-нибудь другой, я знаю и легко могу доказать. Записи с уличных видеокамер имеются.

— Там не видно, что это был я.

— Вот и прокололся, — заметил я. — Видно, не видно… Какая тебе теперь разница? Проведут следственный эксперимент: оденут тебя так же, как на тех кадрах, и заставят кувалдой штыри в землю вгонять. Сразу все видно будет.

Глава XXIX.

Возвращение долгов

Я так часто стал мотаться из Москвы в Петербург и обратно, что в пору уже абонемент покупать. Как там, у Аркадия Аверченко? «Петербург странный город: кажется, будто позавчера только встречался на Невском со знакомым человеком, а он за это время или уже Европу успел объехать и жениться на вдове из Иркутска, или полгода как застрелился, или уже десятый месяц сидит в тюрьме». Не уверен в абсолютной точности цитаты, но как-то так примерно.

С самого утра обложная облачность и мелкий противный дождь. Я ждал того, кто никуда не делся, как мне пока думалось. Не женился, ибо давно женат; не уехал в Европу, поскольку уже объездил ее всю; стреляться, вроде бы, тоже пока не собирался. Ждал хранителя Эрмитажа Степана Лискова в одном из многочисленных кафе на Невском, где в теплое время года выставляли столики и стулья прямо на открытый воздух, рядом с тротуаром.

— А, привез… — как-то буднично среагировал доктор искусствоведения, когда увидел мою довольную рожу. — Я уж думал, что ты не придешь. Это только сестричка моя была почему-то уверена, что все у тебя получится. На чем основана такая убежденность, до сих пор так и не понял.

— Привез, — подтвердил я. — Хочешь узнать, как прошло?

— Не хочу. Твои тайны — это твои тайны. Пусть таковыми и останутся. Если узнаю, соучастником сделаюсь. Почему-то мне кажется, что тут без явной уголовщины не обошлось. Угадал? Можешь не отвечать, и так чувствую, что угадал. Пересядем? Тут недалеко есть слепая зона, пока еще недоступная для уличных видеокамер и невидимая для посторонних глаз.

Я расплатился, и мы перешли в небольшой скверик между домов недалеко от Невского, около Полтавской.

— Ладно, давай, — сказал искусствовед.

— Э, нет. Так дело не пойдет. А где же посох святого Иакова? Мы договаривались.

— Так вот же он, смотри.

— А откуда я знаю, что он настоящий?

— Ну, начинается. Хочешь, сам взгляни. Его ни с чем не перепутаешь.

Я взял в руки черный деревянный футляр. Он оказался удивительно тяжелым для своего размера. Внутри, в прорезанном по форме углублении, обнаружился бронзовый крест с подвижными перекладинами разного размера. Судя по весу, это и был пресловутый посох святого Иакова. В ответ я передал Степану привезенные мною свертки. Он их долго рассматривал, потом развернул, снова что-то разглядывал сквозь сильную лупу… Наконец, удовлетворенно хмыкнул и признал, что все правильно. Оригиналы.

— Ну, спасибо, приятель. Пойду я, — как-то неуверенно произнес искусствовед после того, как упаковал артефакты. Он будто чувствовал некую недосказанность, а что добавить — не знал.

— Ага, иди. Арине привет передавай.

— Сам передашь, — буркнул искусствовед, поднимаясь из-за столика. Я забрал, что мне причиталось, и ушел. Сегодня вечером предстояла встреча с «байкером».

* * *

Далее все повторилось почти в точности, с той лишь разницей, что пришел абсолютно другой персонаж и говорил совсем иные слова. Сейчас он опять выглядел байкером в куртке с солнышком и значком «пусть всегда будет солнце». Видимо, на данном временнóм отрезке то был главный и любимый его облик. В руках он держал серую пластиковую трубу метра два длинной и сантиметров двадцать диаметром.

— Как жизнь, как настроение? — для порядка спросил байкер. Проследив мой взгляд, продолжил: — Это полиуретановая канализационная труба. Идеальный футляр для перевозки свернутых в трубочку картин.

— Желаю здравствовать. Посох святого Иакова, — сказал я, кивнув головой на сверток в своих руках. — Или просто посох Иакова, никакого не святого. Кстати, как правильно он называется?

— Правильно, он совсем не так называется, что не суть важно. Давай… и забирай.

Мы обменялись. Картины смотреть я не стал, и вытаскивать их на свет божий тоже поленился. Просто поставил трубу на землю и зажал коленями: торцы были аккуратно запечатаны красными крышками.

— И что теперь мне делать с этими произведениями искусства? — спросил я.

— Что хочешь, то и делай. Колдовская сила, что в них была заложена твоей приятельницей, никуда не пропала, помни об этом. Главное — не уничтожай их. В этом случае тебя отбросит назад, и все повторится… с разными изменениями и дополнениями. Как один раз уже и случилось. Тебе оно надо?

— А вот не знаю! — восклицательно ответил я. — С одной стороны, конечно, ну его нафиг, а с другой… Я же довольно-таки интересно жил последнее время.

— Ну, как знаешь, конечно. Только вот что. Уровень «интересности» будет быстро возрастать. Ты начнешь сталкиваться со все более и более сложными проблемами. Трудными для разрешения. А в какой-то момент уже не сможешь выкрутиться и погибнешь. На этом для тебя все и закончится. Как такая перспектива?

— Не радует. Наверно, отдам-ка я их автору, вернее, авторше. Пусть сама разбирается.

— Верное решение.

— А спросить можно?

— Это смотря что.

— Там в Музее Богов… Когда те двое выпустили тебя на свободу, их было обязательно убивать?

— Да. Такова оказалась плата за мое освобождение. Жертва. У этой парочки не было детишек, а где-то, в одной из этих глупых книжонок, они прочитали, что в ночь на лунное затмение надо обоим дотронуться до детородного органа африканского бога. Причем не я это сочинил, а та, кого ты сейчас называешь Лунджил. Одна из ее милых шуток. Кстати, придумал уже, что будешь ей говорить?

— Тут и думать нечего. Правду скажу. Обманывать Лунджил, по-моему, бессмысленно и опасно.

— Вот тут, знаешь ли, не все так однозначно.

— В смысле? Имеются варианты? — удивился я.

— Есть. С Лунджил надо вести себя аккуратно, как с электропроводом под высоким напряжением. Вариантов не так много, но можно выбрать. И врать не станешь, и лишнего не наговоришь. Как, готов информацию воспринимать? Очень хорошо. Тогда слушай…

* * *

Опять то же кафе на Невском. Только другой день, и погода совсем другая. Тепло и солнце. По моим личным наблюдениям в Питере летом гораздо комфортнее Москвы — теплее и приятнее. Ну и воздух несоизмеримо чище. Вообще, здешний ритм мне как-то больше подходит. Москва стала слишком суетна и по-азиатски бестолкова: много шика, блеска, совершенно бессмысленных движений и перманентного ремонта. Все спешат, куда-то бегут, в воздухе постоянное напряжение. Люди более агрессивны, а эмоции у них выражены ярче и резче. Причем эмоции чаще всего негативные. В Питере как-то логичнее и правильнее. Но у меня много знакомых, что не согласятся со мной. Они уже переезжали сюда, как им думалось, насовсем. Приезжали, оказывались в коммуналке с каким-нибудь безумным безработным алкоголиком или сумасшедшим стариком за стеной. Потом пили вдоволь, жрали «кислоту», работали в секс-шопе, а еще потом говорили: «хватит с меня», и возвращались обратно. В Москву.

— Получилось? — спросил я, когда Степан — хранитель Эрмитажа, он же доктор искусствоведения, наконец-то пришел и уселся напротив меня.

— Что именно? Привет.

— Привет, извини, забыл поздороваться. С артефактами как? Это я про Шар Скарабея и Око Гора.

— Да, там нормально все. Экспертиза подтвердила подлинность. Представляешь, кто-то запихнул их совсем в другое место, а записи перепутал. Следствие прекращено, дело в отношении меня закрыто за отсутствием события преступления. На работе выговор объявили… и теперь, наверно, премии лишат. А может, и не лишат, но все это такая ерунда, что смешно даже.

— Выговор-то тебе за что?

— Ну, как! Официальная формулировка такая: «за неаккуратность ведения документации и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей». Надо же было начальству как-то отреагировать и кого-то наказать.

— Проще говоря, от тебя отстали?

— Да, я же ни при чем. Но это только по моему отделу все устаканилось. Другие отделы продолжают трясти… Тебе от сестрички привет, — вдруг сказал Степан, видимо, тем самым закрывая неприятную ему тему. — Спрашивает, почему не заходишь.

— Вот возьму и зайду в ближайшее время. Позвоню только, а то вечно она занята.

— А я тебе должен, — вдруг проникновенно сказал Степан.

— Да вроде рассчитались уже. Я тебе — артефакты, ты мне — посох святого Иакова…

— Тем не менее, сестра просила отблагодарить тебя. Что хочешь, проси. В рамках разумного и в пределах моих возможностей, естественно.

— Ну, если так... Есть одна вещь, которая вполне тебе по силам, — не задумываясь, ответил я.

— Да? Что? — насторожился Степан. Видимо, в моей интонации проскочило нечто такое, что встревожило искусствоведа.

— Тот шар, который перепутали с Шаром Скарабея, это же современное изделие, я правильно понял?

— Ну, да. Просто шар, вырезанный из карельского шунгита. Поверхность матовая. Такие в сувенирных лавках продаются, по цене тысяча рублей за штуку.

— Подари его мне, а? Такое можно устроить?

— Да не вопрос. Зачем тебе?

— На память об этой истории. С некоторых пор страдаю своего рода фетишизмом — собираю сувениры о своих прошлых делах. Успешных и не очень.

Тут Степан рассмеялся. За время нашего знакомства я впервые увидел его в таком веселом расположении духа.

— Ты не поверишь, но сестра предугадала именно такое развитие событий. Все-таки что-то умеет, оказывается.

«Умеет, умеет, и не такое, — мысленно проворчал я. — А ты до сих пор сомневался?»

Вслух же сказал:

— Так что? Подаришь?

— Вот он, забирай, — и Степан откуда-то достал круглый черный шар. Почти такой же, как и тот, что я некогда видел и трогал пальцем в лавке своего знакомого старьевщика.

Расстались мы довольно отчужденно. Я выполнил все условия, и нас ничего не связывало. Разве что Арина, но я просто боялся лишний раз обращаться к этой ведьме. Да и особого повода вроде как не было. Дела в Питере закончились, и я вернулся в Москву.

* * *

Прошла неделя.

За это время передал вырученные картины Маше, начал новое дело и встрял в очередную историю с воистину шекспировскими страстями. Возможно, когда-нибудь и расскажу об этом. Потом.

А пока ждала еще одна встреча. В московском кафе-ресторане «Тихий омут».

Чернокожая, невероятно красивая молодая женщина холодно смотрела прямо в глаза. Ее взгляд не выражал ничего, и понять, о чем она вообще может думать, казалось абсолютно невозможным. С тех пор, что мы виделись последний раз, внешность Лунджил не претерпела никаких трансформаций. Даже форма прически не изменилась. Мы снова сидели в том самом зале, снова была пятница, и опять ожидался вечер живой музыки.

— Что я могу для тебя сделать? — спросила экзотическая красавица. — Гонорар не считается, деньги уже переведены. Но поскольку ты примирил меня с Сетом, чего первоначально не планировалось, теперь появились новые возможности… вернее так: мы заключили временный союз и крепкое перемирие, а это самое большое, на что можно рассчитывать. Оказывается, он доверяет мне, что весьма странно. Настоящий мир между нами в принципе невозможен.

— Думал, ты меня просто испепелишь. Сразу на месте.

— Это еще почему? — холодно удивилась негритянка.

— Провалил дело. Да и скульптуру в Музее Богов не расколошматил, а это определялось контрактом.

— Фигуру Сета уничтожать уже не требуется, пусть живет. Вообще, я довольна, и мы закрываем договор. Так что говори свое желание.

— Может, покажешь мне свой истинный облик?

— Затасканно и неинтересно. Какой еще истинный облик… В каждом втором научно-фантастическом фильме или мистическом романе герой просит неведомую сущность показать свою внешность. Для чего тебе? Да и не смогу я.

— Почему?

— Да как бы тебе все это понятнее объяснить… Ты, как и все прочие представители рода человеческого, раб привычек и собственных стереотипов. Еще совсем недавно людям было трудно вообразить мир обыкновенных вещей. Мир интернета и гаджетов. Мир информации и электронных коммуникаций. Тем не менее, до сих пор большинству смертных все еще кажутся фантастикой: невидимость, силовые поля, телекинез, чтение мыслей, телепортация. Про межзвездные путешествия и внеземные цивилизации уж и не говорю… Для меня же это привычная реальность. Но кое-что просто не могу сделать. Уже не могу. Помнишь, сам когда-то писал, что маска, которую кто-нибудь носит очень долго, зачастую прирастает намертво и становится, практически, настоящим лицом? Снять можно только вместе с мясом. Ответила на твою просьбу? Ты лучше все-таки скажи, чем смогу отблагодарить тебя. Не люблю оставаться в долгу. Последний раз спрашиваю.

— Но я же вроде истратил свое желание. Нет?

— Нет. Попросил глупость. Пользоваться непрактичностью смертного — не моя позиция. Только не проси у меня ни постоянного богатства, ни вечной жизни, ни счастья для всего человечества. Даже продления хорошего самочувствия для тебя лично обещать не могу. Это вне моих возможностей.

Тут вдруг осенило, и я сказал:

— Подари свое колечко, — попросил я. — Да, вот это. Просто на память о нашей встрече.

— Колечко на память? — нехорошо усмехнулась Лунджил. — У тебя, как говорится, губа не дура. Но раз уж я сама тебе обещала… На, владей. Отныне она твоя.

— Почему она? — удивился я, когда Лунджил сняла золотое кольцо, будто собранное из множества миниатюрных отрубленных рук, и положила передо мной.

— Она, потому что женского рода. У нее есть собственное имя. Это Зарлион, талисман силы. Как ею управлять, не скажу, это уже будет другой вопрос и другая просьба. Сам разбирайся. Носить можешь спокойно, никакого вреда тебе, своему новому хозяину, она не принесет. Твоим близким — тоже. Надевай, не бойся. Зарлион легко принимает форму пальца владельца, так что оденется без труда и не соскочит, если сам того не захочешь. Ну, и последнее. Если когда-нибудь будет страшно одиноко или просто захочешь поговорить, ты знаешь, как меня позвать.

Я взял кольцо и легко надел. Возможно, что мысль попросить кольцо сознательно наведена моей непостижимой собеседницей, впрочем, зачем бы ей? Руки, из которых состояло кольцо, сдвинулись как-то так, что артефакт действительно свободно сел на палец. Кольцо на мужской руке выглядело достаточно вульгарно, но меня данное обстоятельство вообще не беспокоило. Я не жаловался. Не жалею и до сих пор.

Глава XXX,

которая здесь вместо эпилога

На пятидесятом этаже небоскреба в обширном угловом кабинете за сильно вытянутым столом совещались девять мужчин и две женщины. Совещание только началось. Открывала его со вкусом одетая пожилая дама с абсолютно седой прической, в которой ощущалась работа высококлассного мастера. Все молча поднялись со своих мест, приветствуя начальницу.

— Здравствуйте, дорогие коллеги, благодарю вас, — сказала дама, располагаясь во главе длинного овального стола. — Должна начать сегодняшнее совещание с траурного сообщения. Как некоторые из вас, наверное, уже знают, от нас ушел всеобщий друг, наш коллега, член совета директоров, Серж Гошин. Прошу присутствующих почтить его память.

Госпожа директор поднялась со своего кресла, и все присутствующие снова встали. В тот же момент раздались тревожные удары метронома, отмечавшего секунды. После двадцатого удара седая женщина села, и удары прекратились. Примеру последовали «дорогие коллеги».

— Теперь к делу, — продолжила госпожа директор. — Как вы, конечно же, знаете, полевые испытания нового продукта прошли вполне успешно. Несмотря на некоторые незначительные шероховатости, работа по проекту на данном этапе закончена. Результаты нас устраивают, и в ближайшее время, после оформления соответствующих разрешительных документов, Игра будет выпущена на рынок. Продукт высоко оценен экспертами, и серьезных проблем, как мы надеемся, не возникнет. Поправки будут внесены с выходом первого пакета обновлений. Сервис-пак появится примерно через месяц после начала продаж. Вопросы? У тебя вопрос, Хорст?

— Если позволите, госпожа директор, — со своего места поднялся лысый крепыш, похожий на облаченного в офисный костюм боксерского тренера. — Есть сведения, что тестеры, на которых вслепую испытывался продукт, практически утрачивали ощущение реальности. Погружение оказалось чрезвычайно сильным.

— Что и требовалось, — слегка удивилась госпожа директор. — Синтез объективной реальности и игровой виртуальности должен создать чувство новой действительности с полным погружением. Это удалось осуществить. Не понимаю, почему данное обстоятельство тебя беспокоит.

— Но последствия, госпожа директор! Под воздействием Игры люди иногда совершали отдельные противоправные действия, попадали в странные для них ситуации, кое-кто даже получил легкое психическое расстройство. Грубо говоря, временно сходил с ума.

— Я поняла тебя, Хорст. Сам же говоришь, «отдельные противоправные действия» «легкое психическое расстройство». Такие эпизоды неизбежны. Мы надеемся, первый и последующие пакеты обновлений снимут неприятные моменты. Еще вопросы? Да, Ник?

Со своего места поднялся безукоризненно одетый невысокий худощавый седовласый господин с эффектной шевелюрой и в очках массивной оправы. Он был бы немного похож на постаревшего Алена Делона, если б не ярко-красный галстук, который портил все впечатление.

— Госпожа директор, как стало известно, охваченные Игрой тестеры составили неоправданно обширную выборку. Сильно превышавшую первоначально запланированное количество, и это был лишь предпродажный прогон.

— Так в чем вопрос? Уточните, Ник.

— Вопрос, — уточнил Ник, поправляя очки, — как планируется отслеживать нелегальных пользователей, которые обязательно появятся после выхода на рынок?

— Не появятся. В Игру встроены наши фирменные защитные механизмы, что практически исключают пиратство. Наши ноу-хау не допускают нелегальных потребителей. Вы же боитесь именно пиратства и хакерства, так Ник? Еще вопросы? Нет? А, Марго. У вас вопрос?

— Да, госпожа директор. Если позволите, я не буду ходить кругами, начну с сути. Согласно некоторым данным, пробный запуск Игры в реальный мир пробудил некие силы, что пока неподвластны человеческому разуму.

— Что вы имеете в виду Марго? Не поняла вас.

— В нашем мире активизировались разумные сущности, которые сильнее людей. Их цели непонятны, мотивация не ясна и вполне вероятно, что опасна.

Среди сидящих в кабинете послышался ропот, из которого вычленялись только отдельные слова: «сдурела», «наширялась уже», «ненормальная».

— Так, Марго, — резко сказала госпожа директор, мгновенно прекратив шум в Совете директоров. — Это слишком серьезно, чтобы обсуждать вот так, без надлежащей подготовки. Сделайте, пожалуйста, мне подробную информационную записку, и мы тщательно проработаем данную тему. Еще вопросы? Нет? Тогда вашему вниманию будет предоставлена небольшая презентация, что иллюстрирует результаты проведенных испытаний и прояснит некоторые сопутствующие обстоятельства.

Свет в кабинете притух, и на демонстрационном экране пошли анимированные слайды и небольшие видеоклипы. Госпожа директор комментировала происходящее и временами давала свои оценки.

Через некоторое время после окончания совещания двое мужчин, входящих в Совет директоров, но не принимавших деятельного участия в обсуждении, отдалились от остальных. Собеседники казались ровесниками, но выглядели абсолютно по-разному. Они подошли к окну во всю стену и молча дождались, пока все участники совещания не разошлись по своим делам.

— А Гошина как они аккуратно… — сказал массивный мужчина африканского экваториального типа с коротко подстриженными курчавыми волосами.

— Да, — кивнул его собеседник, хрупкий бледноватый блондин, — интеллигентно сработали… очень опрятно. Ему под мышку сделали инъекцию, вызывающую постепенный паралич дыхания. Причем связь у него оказалась на тот момент в нерабочем состоянии. Ну, «так совпало». Случайность, вроде бы, бывает. Умирал долго и мучительно. Этот препарат быстро распался на банальные компоненты, так что экспертам ничего не досталось. Серж был кротом. Активно сливал инфу нашим конкурентам. Предпочитал скандальные сплетни и малозначительные производственные сведения, иногда — личные данные сотрудников воровал. А знаешь, что стало самой последней каплей? Он повадился в конце недели, вечером в пятницу, приводить в офис каких-то шлюх с улицы. Иногда двух, иногда даже трех. Охраннику у входа они заявляли: «Мы на тренировку». Интересно узнать, что у них с ним там за «тренировка» такая была? Старухе обо всем доложили, естественно, вот его и это.

— Откуда столь интимные тонкости? — удивился негр.

— У меня свои источники, — усмехнулся его собеседник. — При моей работе приходится быть в курсе всего вокруг происходящего.

— Полиция?

— А что полиция? — пожал плечами блондин. — Экспертиза официально установила некриминальный характер смерти. Обширный инсульт в зоне дыхательных центров. Бывает. Наши безопасники его вычислили еще тогда, но не трогали до завершения прогона.

— Почему кстати?

— Сразу по трем причинам. Во-первых, он не имел соответствующего уровня допуска и существенно повлиять на что-либо не мог. Да, сидел в Совете директоров, да, голосовал вместе с нами, но не более того. А во-вторых, просто не умел разбираться в технических деталях. Знаешь, как он вообще попал в Совет? Нет? Он же любовник нашей Старухи. Был, во всяком случае… Это и стало третьей причиной, почему его не трогали до поры до времени… пока сама Старуха не приказала с ним разобраться. После того как узнала, что он о своих с ней делах мужикам из технического отдела растрепал. Вот и разобрались. Об этом все знают, но никто не говорит, естественно, вот так. Как бы там ни было, предательство Старуха не прощает никому.

— И Марго чего-то опять не по делу вылезла… Ей-то все это зачем? — пробормотал негр, явно не рассчитывая на ответ.

— Для лучшего понимания собственной действительности. Ты что, Марго не знаешь? Она вечно во всякие разности верит. В инопланетян, в мистику, в эзотерику… в нечистую силу. Думаю, Старухе это постепенно начинает надоедать.

Негр криво усмехнулся и вдруг сказал:

— Самое забавное, что ты, как и наша Старуха, разделяешь мнения на свое и неправильное. По-твоему выходит, что альтернативное суждение не имеет права на жизнь. Так что ли? По-моему это в основе неверно.

— То, о чём говорю я, — возразил блондин, — это не вопрос веры, мнений или точек зрения. Есть вещи реальные и вымышленные. Наш Проект, наша Игра, к примеру, — чисто вымышленная реальность. Не стоит путать ее с действительностью. Мы же не воспримем ее сюжетную линию в качестве настоящих событий. И вообще, если мы говорим о религиозных, политических взглядах, сексуальных предпочтениях, кино, музыке, литературе или прочей вкусовщине и индивидуальщине, то здесь понятие «мнение» уместно. А в случае, когда речь пойдет о том, что реально, а что придумано, надо разделять правду и ложь.

— В том-то и фокус, — уточнил африканец, — что у каждого человека свои восприятия и своя собственная реальность. И до тех пор, пока эта реальность не вредит чужому здоровью, навязывать мнение не надо. Ну, верит наша Марго в инопланетян и потусторонние силы, и на здоровье. Пусть. Что с того, если ей так легче жить?

Благодарности

Воспользовавшись случаем, автор выражает свою искреннюю признательность всем, кто с самого начала помогал в создании этой книги. Всем, кто идейно вдохновлял, проверял тексты глав и способствовал подбору идей, материалов и свежих мыслей, кто критиковал и ободрял.

Благодарю мою жену Светлану. У меня ничего бы не получилось, если б не ее мудрость, любовь, поддержка и терпеливое отношение к моему скверному характеру. Она же подарила ряд ценных идей и серию метких замечаний. Спасибо, Свет! Я очень тебя люблю.

Автор сердечно благодарит замечательную художницу Дарью Соколовскую за чудесную иллюстрацию, расположенную в начале текста.

Искренняя признательность Ирине Ульяновой за ее удивительные и прекрасные стихи.

Автор благодарит Сару Купер (Sarah Cooper) за любезное разрешение использовать для оформления обложки романа фотографию скульптуры богини Тары из ее частной коллекции.

Особые благодарности Людмиле Анатольевне Крамаренко — редактору и корректору, которая осуществляла вычитку и редактирование романа. Благодаря ее труду текст стал не только корректнее, но и грамотнее.

Отдельное спасибо хочу сказать Юрию Васильевичу Макарову, занимавшемуся изданием книги. Без его самоотверженной работы книга просто не вышла бы.

Примечания

1

Стихи Ирины Ульяновой.

Content

Александр Лонс
Музей богов

Строки в свое оправдание

Глава I, помещенная здесь вместо пролога

Глава II,  в которой главный герой попадает в «Сады Бездонья»

Глава III, где главный герой длинно, но честно рассказывает о себе любимом

Глава IV, где главный герой начинает разговор в баре

Глава V, в которой главный герой узнает, что в «Тихом омуте» черти водятся

Глава VI, в которой добавляются недостающие штрихи к портрету главного героя

Глава VII, в которой главный герой собирается на выставку

Глава VIII. «Апокалипсис за дверью»

Глава IX, из которой мы кое-что узнаем о Музее Богов

Глава X, где главный герой посещает «Сайлент-Клуб 24 часа»

Глава XI, в которой главный герой зрит игры Хаоса

Глава XII, в которой остается всего девять дней

Глава XIII. Воспоминания и размышления

Глава XIV. Кафе «Черный Перламутр»

Глава XV, в которой Коллекционер рассказывает о себе

Глава XVI, в которой главный герой слушает о короле Артуре

Глава XVII, где главный герой посещает дом с двумя башнями

Глава XVIII. Двери

Глава XIX. Посох святого Иакова

Глава XX, в которой главный герой назначает встречу

Глава XXI, в которой главный герой отдает старинный долг и тут же зарабатывает новый

Глава XXII, где главный герой встречается с хранителем Эрмитажа

Глава XXIII, где главный герой попадает в дом ветеранов

Глава XXIV, в которой главный герой восстанавливает некоторые потерянные контакты

Глава XXV, в которой главный герой переходит в решительное наступление

Глава XXVI, где главный герой делает странное признание

Глава XXVII, где мы узнаем, как живут «Мои маленькие пони»

Глава XXVIII, в которой главный герой занимается разными неприятными делами

Глава XXIX. Возвращение долгов

Глава XXX, которая здесь вместо эпилога

Благодарности

Примечания