ДЕТЕКТИВ США. Выпуск 11

Ричард С. Праттер ПЛОТЬ КАК КИНЖАЛ

Глава 1

На какое-то мгновенье она крепко прижалась ко мне и что-то прошептала, касаясь моего горла нежными губами. Это были непристойности, а не слова любви. Последние ее не очень захватывали.

Потом ее тело в последний раз содрогнулось, она расслабилась, отодвинулась от меня и тихо лежала, разметав спутанные волосы по подушке и вытянувшись во весь рост. Ее бледная плоть почти сливалась с белой простыней.

Она лежала на спине молча, нисколько не смущаясь и не стыдясь наготы, и смотрела на меня своими темными глазами. Мы редко разговаривали помногу. Глаза у нее закрылись и через несколько минут она заснула.

Мы познакомились с ней неделю назад в баре на Уилширском бульваре, здесь, в Лос-Анджелесе. Обменявшись несколькими интимными взглядами и парой фраз, начиненных скрытым смыслом и острых, как вынутый из ножен меч, мы разговорились. Потом почти машинально приехали ко мне домой. Это было в первый раз, и тоже днем, а сейчас, спустя неделю, я по-прежнему почти ничего о ней не знал.

Ее звали Глэдис, ей было около тридцати, и она была замужем. Вот практически и все, не считая того, что с самого начала она не производила впечатления совершенно незнакомого человека. Как будто я ее раньше знал или где- то видел. Она отказывалась говорить о своем доме, семье, о своей жизни. Иногда казалось, что она была готова разговаривать только об одном.

День клонился к концу, и косые солнечные лучи пробивались через жалюзи в спальню моей квартиры на Уилширском бульваре, разбрасывая нечеткие желтые пятна и теплые тени по полному женскому телу. Я смотрел на ее наготу почти без интереса и даже с легким отвращением, какое иногда испытываешь к объекту страсти, когда страсть удовлетворена. Может в этом было что-то большее, потому что она мне не нравилась. Она волновала и влекла меня, но на самом деле она мне не нравилась.

Она лежала, не шевелясь, лишь мерное дыхание нарушало покой ее пышного, зрелого тела, теплые мягкие груди едва вздымались, да нежная округлость живота поднималась и опускалась в такт медленному дыханию. Даже во сне Глэдис выглядела хищной и ненасытной, вызывая в памяти образ растений-людоедов, хватающих живые создания и с наслаждением пожирающих их.

Я принял душ и почти оделся, когда она проснулась. Она томно, по-кошачьему, потянулась.

— Марк, — произнесла она, — я каждый раз умираю. Ничего не могу поделать.

— Ты это уже говорила. Лучше одевайся.

— Зачем попусту тратить время. Иди сюда, — она нежно рассмеялась.

— Поздно.

— Не так уж поздно.

Я завязал галстук, подтянул узел под воротник, нацепил портупею, вложил магнум и влез в пиджак.

— В чем дело, Марк?

— Я же сказал. Поздно. — Я посмотрел на часы. — Уже седьмой час. Ты никогда так долго не задерживалась.

— Должен же быть когда-то первый раз.

— Нет, не должен. — Я подошел к ней и сел на край кровати. — Послушай, Глэдис, ты же знаешь в чем дело. Мне это не нравится. Мне это совершенно не нравится.

Она подняла левую руку и медленно прочертила ею линию между грудей и дальше вниз по животу. Улыбаясь, она спросила:

— Разве?

— Мне не нравятся все эти встречи тайком, все эти прятки, я не знаю, кто ты и где ты живешь. Я уже тебе говорил, я чувствую… я так не могу.

Она рассмеялась.

— Мы взрослые люди. Мы не любим друг друга, и мы оба это знаем. Но мы… мы нравимся друг другу.

— Не уверен, Глэдис. Совсем не уверен, что ты мне нравишься.

Это ее не смутило. Она снова рассмеялась, приподнялась на локте и посмотрела на меня.

— Совсем необязательно, чтобы я тебе нравилась. — Она окинула меня взглядом с ног до головы и посмотрела мне в глаза. — Даже точно не знаю, что я в тебе нашла, — сказала она. — Шесть футов. Черные вьющиеся волосы, карие глаза, очень милый нос, даже ямочка на квадратном подбородке, как у Кэри Гранта. Ты, Марк, должен бы быть красивым, но ты не красавец. Я даже не уверена, что у тебя приятная внешность. — Она положила мне руку на колено, ухмыльнулась и процедила сквозь зубы — Просто не знаю, что я в тебе нашла.

Я ухмыльнулся в ответ.

— Черт побери, я отлично знаю, что ты во мне нашла. А теперь вставай, детка, и надевай трусики. Она встала и скользнула мне на колени. Я покачал головой.

— Я же сказал, Глэдис. Тебе пора уходить.

— Пожалуй, я останусь.

— Тогда позволь еще раз спросить тебя кое о чем. У тебя есть муж, может девять детей, почем я знаю. Разве муж тебя не любит? Ты не кажешься себе иногда немного испорченной?

— Боже мой, Марк. Ты хотя бы на час можешь забыть про старого козла. Частный детектив и холостяк, а плетешь, черт побери, какие-то детские штучки. Ты не можешь запихнуть куда-нибудь свою глупую викторианскую совесть? Мы пойдем в церковь в воскресенье, если тебе от этого станет легче. — Она сделала паузу, слегка улыбнулась и обвила мою шею руками. — Ну, Марк, давай не будем об этом больше говорить.

— О, ради бога, Глэдис. — Я оттолкнул ее от себя.

Несколько секунд она молчала, потом нежно спросила:

— Завтра, Марк?

— Не знаю. Не думаю. Даже частные детективы должны иногда работать.

— Завтра вечером. — И шепотом — Я смогу уйти.

— Хочешь сказать, что сможешь тайком улизнуть?

Она пододвинулась поближе, подняла мою руку и провела ею по своей груди.

— Завтра вечером, Марк?

Я заколебался, чувствуя, как она теснее прижимается ко мне.

— У нас будет ночь, Марк, и мы будем в темноте, — сказала она.

В конце концов, я сказал ей: «Да», и в этом она была безусловно уверена.

Когда она ушла, я пошел на кухню, взял бутылку светлого Бакарди, плеснул от души в высокий стакан и долил его содовой. Потом сел в столовой и стал думать о Глэдис.

Она была достаточно привлекательна, зрелая и волнующая, темноволосая, красивая женщина, но я испытывал бы меньше угрызений викторианской, как ее назвала Глэдис, совести, если бы между нами было больше честности и меньше секретов. И эта скрытность была односторонней. Глэдис знала обо мне почти все, что можно было знать. Она знала, что меня зовут Марк Логан, что мне двадцать девять лет, что я частный детектив и бывший солдат, который как-то дослужился до сержанта, но три раза начинал с рядового. Она знала, что я люблю свиные отбивные, жареную курицу, ром с содовой, алые губы и румбу. А я даже не знал ее полного имени. Трудно было сказать, что ей нравится или не нравится — за исключением одного. А, черт с ней, в этом деле она была специалистом.

Я опрокинул остатки рома с содовой и еще раз послал ее к черту. Завтра наступит новый день, завтра у меня встреча в моей однокомнатной конторе в Фарнсуорт билдинг на Спринг стрит в центре Лос-Анджелеса. У моего старого друга Джея Уэвера возникли какие-то неприятности.

Я еще не знал, что неприятности возникли и у меня. По крайней мере начались.

Глава 2

Джей все время посматривал на часы, как будто каждую секунду должно было произойти что-то важное. Было без одной минуты двенадцать дня.

Он взглянул на меня, моргая своими ясными, голубыми глазами. Парень явно чего-то боялся и заставлял меня нервничать. Я был знаком с Джеем Уэвером много лет и никогда не видел его таким. Никогда не видел его худое лицо таким перекошенным и обеспокоенным. Он не мог спокойно сидеть; он нервно теребил руки на коленях и ерзал в кожаном кресле, которое стояло около моего письменного стола. Ему шел шестой десяток, но сейчас он выглядел на десять лет старше.

— Джей, — сказал я, — ты выглядишь так, как будто вот-вот взорвешься. Что тебя гложет?

Он не отрывал глаз от часов.

— Подожди минутку, Марк. Полминутки. — Голос его звучал напряженно.

Больше я ничего не говорил. Он позвонил мне полчаса назад, чтобы удостовериться, что я помню о встрече, о которой он попросил вчера, и сказал, что приедет без десяти двенадцать. Он вошел с встревоженным видом и говорил о чем угодно, за исключением того, о чем действительно хотел поговорить со мной — и вот нате вам.

Наконец он оторвал глаза от часов и посмотрел на свое левое плечо.

— Черт побери, — тихо произнес он. — Черт, черт, черт!

— В чем дело?

— Марк, — сказал Джей, — ты его видишь, Марк?

Он довел меня до такого мандража, что я был готов увидеть все, что бы он не пожелал, но понятия не имел, о чем он говорит.

— Что вижу? — спросил я.

Он затаил дыхание и только сейчас сделал выдох, разжав губы. Раздавшийся звук был почти как рыдание.

— Разве ты не видишь? Неужели ты совсем ничего не видишь?

Раньше я встречал людей в состоянии, близком к истерии, и если я еще окончательно не свихнулся, то вот-вот должен был столкнуться у себя в конторе с человеком, впавшим в истерику. Я не стал спешить с ответом. Я видел Джея, сидевшего напротив меня, видел его отражение на поверхности только что отполированного стола. Я видел весь свой кабинет, кожаные кресла, шкафы с досье и картотеками, диван. Все было, как обычно. Я не видел ничего такого, чего здесь не было минутой раньше.

Я попытался его утешить:

— Не нервничай, Джей. Успокойся, ради бога. Что я должен увидеть?

— Попугая.

— Что?

— Попугая, Марк. Неужели ты его не видишь? — Лицо у него перекосилось, казалось, еще немного и он развалится. — Не ври мне, Марк.

— Послушай, Джей, — мягко сказал я. — Мы с тобой старые друзья. Не надо на меня набрасываться. Что там с попугаем?

— У меня на плече. Большой зеленый попугай сидит у меня на плече.

Полагаю, что в другой обстановке это было бы смешно. О таких вещах без смеха потом не вспоминают. Но в тот момент ничего смешного не было. Какой тут смех, когда смотришь на человека, которого ты давно знаешь, любишь и уважаешь и видишь, как он чуть ли не разваливается на части.

Не далее как неделю или две назад я разговаривал с Джеем в его магазине мужской одежды здесь же в Лос-Анджелесе, и он был таким же нормальным и рассудительным, как и я. Что-то действительно произошло. Одно я знал твердо — Джей меня не разыгрывал. Он был серьезен.

У меня по спине пробежали легкие мурашки и я осторожно произнес:

— Джей, а я должен видеть этого попугая?

Он вздохнул, его узкие плечи сгорбились.

— Пожалуй, нет. Наверное, нет, Марк. Я должно быть чокнулся.

— Не говори глупости, — сказал я. — Расскажи мне об этом.

— Ладно. — Он взял сигарету слегка дрожащей рукой, глубоко затянулся, мельком посмотрел на свое левое плечо и быстро отвернулся. Потом выпустил дым и сказал — Ты, видно, думаешь, что я чокнулся, даже несмотря на то, что я в себе. Может и нет. Но, Марк, попугай там… — Он повел головой чуть влево, отведя глаза в сторону. — И я его вижу. Я вижу его и чувствую, что он там. А ты, — ты нет?

Я медленно покачал головой.

— Нет. Но, Джей, пусть это тебя не беспокоит. Я не понимаю…

Он прервал меня.

— Я тоже не понимаю. Если я еще не сошел с ума, то скоро сойду. Каждый чертов полдень, тютелька в тютельку.

— Все время?

— Нет. В полдень. В течение часа. Никогда не пропускает. Тютелька в тютельку, в полдень… — Голос его затих и он затянулся.

— Давно это у тебя?

— С понедельника. Каждый день.

Сегодня четверг. Значит с этой доводившей его неизвестной штукой Джей ходил уже три дня. Я спросил:

— Ты с кем-нибудь еще об этом говорил?

Он покачал головой.

— Когда это случилось в первый раз — в понедельник — я был в магазине. Эта чертова штука откуда ни возьмись появилась. Я пошел домой. В час дня также неожиданно она исчезла. — Он вновь покачал головой, всем своим морщинистым лицом выражая полное недоумение. — Просто исчезла.

Я не знал, что ему сказать. Мы были старыми друзьями. Не очень близкими, но достаточно хорошими друзьями. В последнее время мы редко виделись, но он мне нравился и я знал, что нравлюсь ему.

Мы с Джеем поболтали еще немного, время шло и он, казалось, успокоился. Насколько он мог судить, не было никаких причин, по которым у него могли бы вдруг возникнуть галлюцинации: никакого шока, никаких сигналов, в общем никакого понятия, с чего все это началось.

Я встал, подошел к большому окну за моим столом и посмотрел вниз на Спринг стрит. Она была заполнена людьми, выходившими на обед, машинами, медленно ползущими по проезжей части. От трамвайных рельсов отражались яркие солнечные лучи. Казалось странным, что там, на улице все идет как обычно, в то время как внутри Фарнсуорт билдинг мы ведем разговор о попугае-невидимке. День для этого совершенно не подходил. Воздух за окном моей конторы был теплым и чистым, ослепительно сияло солнце. Даже смог, который обычно заволакивает улицы Лос-Анджелеса, не был плотным и стоял высоко в небе. Больше подходил бы день, когда на улицах завывает ветер или туман окутывает дома.

Я обернулся. Джей смотрел на свое левое плечо. Он мягко произнес:

— Знаешь, я его вижу. Я его отлично вижу. Говорю тебе, он там. Я его чувствую. — Он склонил голову набок. — Не знаю, что происходит на самом деле. Марк, ты думаешь, я сошел с ума?

— Джей, ты не свихнулся. Выброси это из головы.

Такая возможность существовала, но я был бы последним дураком, если бы сказал ему об этом.

Он посмотрел на меня, когда я вернулся к столу и сел в свое вращающееся кресло. Потом полез во внутренний. карман пиджака, вынул длинный конверт и положил его на стол. Я взглянул на штамп в левом верхнем углу: «Коэн и Фиск, адвокаты». Джей вынул какие-то бумаги из конверта и передал их мне.

— Посмотри, — сказал он. — Из-за этого я и пришел. Еще одна причина, по крайней мере. Марк, я пришел к тебе как к другу, а не потому, что ты детектив. Главное, я могу тебе доверять.

— Конечно, Джей. Все, что могу, — ответил я.

Он выглядел вполне успокоившимся. Все еще нервничал, но выглядел намного лучше, чем раньше. Я взял верхний лист и взглянул на него. Целую минуту я думал, что читаю всю эту штуку неправильно. В ней говорилось: «Настоящим я поручаю, передаю и продаю все мои права, право на имущество, свою долю и нижеприведенную собственность…»

Я поднял голову.

— Джей, это что за черт? Это же купчая. Чушь какая-то.

— Нет. Я распродаюсь.

Это была самая настоящая купчая с описанием магазина Джея на Девятой улице. Он должно быть стоил кучу денег.

— Не понимаю, — сказал я. — Почему?

Он глубоко вздохнул и, когда сделал выдох, щеки у него надулись.

— У меня неприятности. Кое-какие неприятности, если я их тоже не выдумываю. — Губы у него дернулись в кривой ухмылке. — Не знаю, что реально, а что нет, с тех пор как… Как бы то ни было, каждый вечер перед закрытием появляется пара ребят. Пытаются купить магазин.

— А ты не хочешь продавать, так?

Он замялся.

— Самое смешное, что вроде бы хочу. Они хотят, чтобы я продал за двадцать пять тысяч.

— Двадцать пять — да ты что, Джей, твое дело стоит, наверное, в четыре или пять раз больше.

— Ближе к четверти миллиона. Ты же знаешь, у меня большой ассортимент. Дело в том, что я… я хочу им его продать. Когда они приходят, я едва сдерживаюсь, чтобы не сделать этого. Я так запутался. Как будто я должен это сделать. Боюсь, что, видимо, продам.

— Боишься? Тогда зачем эти бумаги? Почему…

— Марк, я собираюсь продать его тебе.

— Мне? Черт побери, Джей, у меня нет…

— За один доллар.

Я посмотрел на него. Может малый все-таки действительно чокнулся.

Он сказал:

— Ты мне сделаешь одолжение, если согласишься. Тебе не надо будет заниматься бизнесом, я буду на месте. Это все только на бумаге. — Он сделал паузу, потом продолжил — Эти двое, что прицепились ко мне… они пугают меня. Боюсь, они расправятся со мной. У одного из них есть оружие.

Это было уже ближе к тому, к чему я привык. Крутые ребята. Я начал кое-что понимать. Что-то стало проясняться.

Джей продолжал:

— Для меня это слишком, Марк. Боюсь, со мной и так что-то происходит. А тут еще и это дело с магазином. — Он облизал губы. — А они ребята крепкие. Помяли меня немного вчера вечером. Сказали, что я должен решать побыстрее. Может, сегодня к концу дня.

Я подождал, пока это до меня дошло.

— Физически помяли, что ли? Джей, тебя что, избили?

— Ага. Здоровые ребята. Как ты. Сказали, что если не продам, они мною займутся.

Я начал закипать. Джею было пятьдесят восемь лет, всего лишь пять футов и семь дюймов роста. Он отрастил небольшое пузцо и был таким же кротким, как и все, кого я знал.

— Помощь нужна? — спросил я.

Он кивнул.

— Насчет этого дела, с бумагами. Если все получится, ты сможешь потом отписать мне магазин обратно. Если со мной что-то случится, ты сможешь сделать так, чтобы магазин достался Энн. Посмотри на меня. Разве я похож на человека, который сам может справиться с этой неразберихой. Черт, в моем состоянии я вряд ли смогу продать пару брюк. Что бы не случилось, получишь чек по почте.

— Брось, Джей. Не надо мне денег. И что ты хочешь сказать — если с тобой что-то случиться?

— Сам знаешь. Всякое может быть.

— Ничего не случится. Думаю, сделку мы провернем. Я буду новым хозяином для этих крутых ребят и смогу им это доказать. Я с ними разберусь, и как только все успокоится, ты вернешься. Согласен?

Он кивнул.

— Если ты за это возьмешься.

— Конечно, возьмусь, если ты уверен, что это тебя устраивает.

— Уверен. Кроме того, я действительно хочу продать магазин. Смогу тогда немного отдохнуть. Давно уже об этом думал.

До сих пор весь разговор казался мне каким-то ненормальным, но я подыгрывал.

— Что ты хочешь, чтобы я сделал?

— Эти ребята, покупатели, вернутся сегодня вечером в пять. Хочешь встретиться с ними — как новый хозяин?

— Приду. А что с этими бумагами? Надо что-нибудь заполнить, чтобы все выглядело законно?

Он покачал головой.

— Все может быть законно. Вчера я проконсультировался с адвокатами и выяснил, что за семь дней до продажи я должен дать объявление о намечаемой сделке в одной из газет графства. Однако неделю назад я даже не помышлял об этом и решился на этот шаг только вчера вечером. Правда, на данный момент у меня нет кредиторов, все выплачено. И я еще не поставил даты на купчей, поэтому подписывай и делу конец. Здесь же у тебя в конторе. — Он улыбнулся. — Давай доллар, Марк. За один доллар покупаешь дело стоимостью четверть миллиона.

Я выдавил из себя улыбку, он взглянул на меня и громко расхохотался. Несколько секунд мы сидели, глядя друг на друга и хохотали, потом он повернул голову, посмотрел на попугая, которого я не видел, перестал смеяться и ласково сказал:

— Ах ты, сукин сын.

Еще через пять минут дело было сделано, сделка заключена. Мы еще посидели и поболтали. Джей спросил меня, пристрелил ли я кого-нибудь в последнее время. Я рассказал и он с усилием глотнул.

Я был у Джея дома всего несколько раз. Обычно встречался с ним за стаканчиком в каком-нибудь баре в центре города, и поэтому задал ему вопрос о его семье. Он был вдовцом, жена умерла при родах. Энн, дочери Джея, сейчас, наверное, около двадцати. Ее никогда не было дома, когда я заходил к Джею, и все, что осталось у меня в памяти — это костлявый десяти- или одиннадцатилетний ребенок, от которого я всегда страдал и который как-то, ради забавы, нанес мне сильный удар по голени.

Чуть более двух лет назад Джей снова женился, и где-то год назад я однажды мельком видел его жену. Я размышлял над этой встречей и во рту у меня внезапно пересохло. Я начал вспоминать; совсем немного, но вполне достаточно.

Мне было страшно спрашивать, но я все же сказал:

— Как… как жена, Джей?

— Глэдис? Как обычно. Ты ее как-то видел, Марк, не так ли?

Он продолжал говорить, голос его приятно журчал, то усиливаясь, то затухая у меня в ушах, но я понятия не имел, о чем он говорил.

Глэдис. Еще до того, как я задал ему вопрос, я все понял. Я неожиданно вспомнил, почему с самого начала Глэдис казалась мне такой знакомой. В этот момент я живо вспомнил, как она выглядела, когда год назад открыла мне дверь дома Джея. Я даже вспомнил, как подумал тогда, что она из тех большеглазых брюнеток, которые созревают примерно к восемнадцати годам, а потом становятся все более зрелыми, зрелыми, зрелыми, и что Джей с ней еще намучается.

— В чем дело, Марк?

— Что? О, извини, Джей. Я был… в миллионе миль отсюда. Повтори.

— Я сказал, что уже недолго. — Он взглянул на часы. — Почти час.

Он не отрывал глаз от часов, а я смотрел на него, чувствуя себя вконец разложившимся человеком. Связь с Глэдис беспокоила меня и раньше, а сейчас все стало еще хуже. Глэдис была не просто соблазнительной женщиной замужем за каким-то неизвестным мужчиной, она была женой Джея. Я надолго, как казалось, задумался над этим.

Джей внезапно поднял голову и вздохнул.

— Пропал, — сказал он. — Пропал. О, боже. — Он весело улыбнулся. — В здравом уме на следующие двадцать три часа. Ну, Марк, как ты себя чувствуешь хозяином магазина Уэвера.

— Никакой разницы, Джей.

— Я чувствую себя лучше, чем все эти дни. Как гора с плеч свалилась. Придешь к пяти?

— Конечно. Я приду чуть пораньше. Хочешь, чтобы я что-то еще сделал до этого?

— Нет. Со мной все в порядке, если ты это имеешь в виду. И спасибо. Не забудь, скоро придет чек.

Я открыл рот, чтобы возразить, но он обрезал:

— Не спорь, Марк.

Он встал, кивнул и сказал:

— Увидимся около пяти, — и чуть ли не беспечно вышел. Я смотрел ему вслед и размышлял о нем. Немного поразмышлял и о себе. Я был самым настоящим поганым ублюдком.

Я изо всех сил хлопнул дверью и ее стук звонко разнесся по коридору, потом вернулся к столу, нашел домашний номер Джея Уэвера в телефонном справочнике и набрал номер. Ответил веселый и бодрый девичий голос.

Я сказал, что хотел бы поговорить с миссис Уэвер.

— Полминуты.

Я услышал, как стукнула трубка, потом настала тишина, а потом раздался голос, который я узнал.

— Хелло, Глэдис, — сказал я. — Это Марк.

— Ба, Марк! Мой дорогой. Не мог подождать?

— Нет, я могу подождать. Глэдис, забудь про сегодняшний вечер. С этого момента забудь про любой вечер.

— Что? — Она несколько секунд молчала, потом тихо сказала. — Как ты узнал, куда мне звонить. Марк? Что все это значит? Шнырял повсюду и шпионил за мной?

— Нет. С меня хватит, вот и все. Между нами все кончено.

— Слушай, что я тебе скажу. Марк Логан…

Я прервал ее.

— Слушай, Глэдис. Объясняю в первый и последний раз и на этом все. Я знаю твое имя и я знаю твоего мужа. Он мне нравится. Как раньше, уже больше не будет. Мне действительно очень жаль, но вот так.

Ее голос зазвучал громче, резче.

— Ах ты шныряющий подонок. Добродетельный, викторианский, глупый!..

Еще в том же роде и довольно много. В конце концов я повесил трубку. Я посидел, покурил, думая о Глэдис, о нашей дружбе с Джеем, о доверии, потом заставил себя выбросить все это из головы и сосредоточился на предстоящем деле. Я старался вести себя так, как будто с Джеем ничего особенного не произошло, однако сейчас я пытался разобраться, не свихнулся ли малый на самом деле. Люди в здравом уме не слоняются, разглядывая несуществующих попугаев и не продают запросто свое дело. Или все же?..

Я подошел к окну и посмотрел вниз на Спринг стрит. Справа на выступе здания шелудивый голубь вытаращил на меня свои глаза-бусинки и моргнул. Он производил мерзкое впечатление. Интересно, подумал я, а каким я кажусь голубю? А каким виделся Джей попугаю?

Когда до меня дошло, что я размышляю над тем, какое впечатление произвел Джей на попугая, я вернулся к столу и быстро позвонил в муниципалитет Брюсу Уилсону, психиатру из полиции.

Глава 3

В трубке раздался голос Брюса, спокойный и неторопливый, так соответствовавший всей его личности.

— Это Марк, — сказал я.

— Хелло, Марк. Как подсознание?

— Откуда я, черт побери, знаю.

— Вот это правильный ответ, приятель. Что хочешь?

— Мне нужна помощь. Ответь-ка мне, отчего вдруг парень начинает видеть вещи, которых на самом деле нет?

— Какого рода вещи?

— Ну, попугай. Почему вдруг парень начинает видеть попугая у себя на плече?

— Не знаю.

— Напрягись, Брюс. Из-за чего что-то подобное могло случиться?

Я прямо-таки видел, как он обхватил подбородок рукой.

— Трудно сказать, Марк. Ты это серьезно? Или это гипотетический случай?

— Серьезно. Парня знаю. Мой приятель.

— Не алкаш, а?

— Нет. Пьет, но не больше меня, насколько я знаю.

— Трудно сказать, не видя человека. Расскажи поподробнее.

— Началось в понедельник днем. С тех пор появляется каждый день в полдень. Исчезает в час. Сегодня четвертый день и, когда это случилось, он был у меня в конторе. Сказал, что птица сидит у него на плече, что он видит и чувствует ее. А там ничего. Он чокнулся?

В течение минуты он ничего не отвечал, а потом сказал:

— Судя по твоему описанию, похоже на постгипнотическую суггестию.

— На что?

— Постгипнотическое внушение. Гипноз, понял?

Я застонал. То немногое, что я знал о гипнозе, говорило в пользу этого объяснения. Я спросил:

— Это может получиться, Брюс? Я хочу сказать, для него все будет так реально?

— При определенных условиях. С каждым не получится, но у очень многих в результате гипноза возникают ярко выраженные галлюцинации.

— Не уходи, — сказал я. — Я сейчас приеду.

Я повесил трубку, положил купчую, которая делала меня «владельцем» магазина Уэвера в конверт и запер ее в среднем ящике стола. После чего смылся.

Брюс Уилсон был высоким, худощавым человеком с копной густых каштановых волос и бдительными карими глазами, поблескивавшими над острыми скулами. Он откинулся на спинку кресла, стоявшего у заваленного бумагами стола, перебросил левую ногу через подлокотник и спросил, как всегда не спеша:

— Что там у частного сыщика с исчезающим попугаем?

— Просто свалился на меня, Брюс. Все это более, чем смешно, но эта штука с попугаем на самом деле ставит меня в тупик. Никогда ничего подобного не встречал. Объясни поточнее про этот гипноз, ладно?

Он выпрямился и обхватил подбородок рукой.

— Довольно просто. Если легко поддающемуся гипнозу субъекту, который подвержен галлюцинациям, внушить под гипнозом, что он увидит попугая, когда проснется или в определенное время, то он его увидит. Конечно, это необязательно должен быть попугай; может быть обезьяна, собака, женщина, утконос — все, что угодно, что субъект видел раньше. — Он сделал паузу. — Ты когда-нибудь видел парня в белой горячке?

— Да. Алкаша в Педро.

— Что с ним было?

— Я разбудил его в середине ночи и малый начал бушевать. Он когда-то учился летать и вообразил, что он заходит на посадку. Потом ему стали мерещиться пауки на руках. Стал их лупить. — Я наконец начал понимать, к чему клонит Брюс.

— Ага, — сказал Брюс. — Но, естественно, никаких пауков не было. Хотя он видел их, так же, как твой приятель видит попугая.

— Да, но…

Брюс поднял желтый карандаш в правой руке.

— Это видишь?

— Ясное дело, вижу.

— Ладно, смотри, что происходит. Когда на сетчатку глаза падает свет, он, так сказать, нажимает на курок и посылает по нервным каналам импульс в твой мозг, и у тебя в мозгу возникает изображение карандаша. Другими словами, нервный образ, который дает тебе возможность видеть этот карандаш. Если убрать карандаш и в то же время нажать на конкретный курок, стимулировать те же нервные каналы и сформировать тот же нервный образ у тебя в мозгу, ты все равно увидишь карандаш.

Дело в том, что на самом деле мы видим не глазами; это просто окна. В действительности, мы видим нашим мозгом, поэтому нажми на нужный курок и увидишь паука или еще что. У твоего алкаша из Педро все это возникало непроизвольно, как результат сочетания алкоголя с плохой пищей, недостатком витаминов и отдыха. Но для него пауки были реальностью. Так же, как голоса для Жанны д’Арк или богоматерь для святой Бернадетты. Или попугай для твоего друга. Я это говорю к тому, что то же самое можно сделать с помощью гипноза.

Я подозрительно посмотрел на него.

— С любым? Со мной, например?

— Нет. — Он покачал головой. — Почти с каждым, в той или иной степени подверженным гипнозу. Но для того, чтобы у человека возникли галлюцинации, его необходимо погрузить в состояние глубокого транса, и обычно только двое из пяти средних субъектов способны на полную ответную реакцию. — Он слегка улыбнулся. — Думаю, что это и хорошо, потому что с легкими формами гипнотического внушения мы сталкиваемся ежедневно в нашей повседневной жизни: с радиорекламой, рекламными объявлениями, политической пропагандой. Когда доберешься до сути, то выясняется, что все наши предрассудки, включая расовые, это не более чем условные рефлексы. Хороший гипнотизер может заставить тебя чистить зубы мылом, поверить в то, что коммунистические концлагеря это утопия или полюбить твоего соседа.

— Да. Насчет глубокого транса, Брюс. Что значит способность на ответную реакцию?

— Только это. За исключением тех случаев, когда применяются наркотики, или же субъект был предварительно подготовлен, успешный результат гипноза зависит главным образом от субъекта внушения. Обычно он должен взаимодействовать с гипнотизером. Конечно, я говорю об обычных клинических методах, когда как врач, так и субъект руководствуются одной целью. Есть еще косвенные методы, с явным успехом применяются наркотики.

Он откинулся на спинку кресла и водрузил ноги на стол.

— Ты примерно это хотел?

Я ухмыльнулся в ответ. Он добрался до цели, но, как обычно, окольным путем. Если у парня, который, как я, в течение нескольких лет делает деньги на расследовании преступлений и розыске преступников, еще не полностью высохли мозги, он обязательно начинает интересоваться, почему некоторые из тех типов, которые воруют и убивают, встают на этот путь. Я начал интересоваться и таким путем познакомился с Брюсом Уилсоном.

Вот уже три года, как я иногда забегаю к нему перекинуться парой слов. И если я не расследовал никакого дела, то обычно все кончалось тем, что я проводил весь день у него, слушая, как он долго и нудно пережевывает одно и то же, а заодно и меня. И всегда он избирал окольный путь. У меня возникла мысль, что ему просто нравится слушать самого себя.

— О’кей, — сказал я. — Ты считаешь, что с моим приятелем именно это?

— Я этого совсем не говорил. Мне надо с ним побеседовать. Но из того, что ты сказал, следует, что так вполне могло быть. Ты упомянул, что галлюцинации возникают каждый день, в одно и то же время, длятся в течение часа и потом исчезают. Похоже, что так.

— Положим, что эта птица возникает в результате постгипнотического внушения. Вернее, предположим. Почему же, черт побери, Джей не сказал мне, что он был под гипнозом?

Он покачал головой.

— Я не думал, что ты настолько глуп. Неужели ты не допускаешь, что сила, которая заставила человека видеть несуществующее животное, не могла сделать так, чтобы он забыл, что он находился под гипнозом? Собственно говоря, когда субъект находится в глубоком трансе, в памяти, обычно, не остается никаких следов гипноза. Это явление называется постгипнотической амнезией, оно нередко встречается. В любом случае, если субъект находится в глубоком трансе, оператор или врач-гипнотизер, если хочешь использовать это несколько дискредитированное слово, — всегда может стереть любое воспоминание этого. Все, что он должен сделать, это сказать субъекту, что он ничего не будет помнить, и память так же легко, как текст на магнитофонной ленте, стирается.

— Подожди минутку. Ты хочешь сказать, что это могло случиться с моим другом?

— Возможно. И он ничего об этом не вспомнит. Внушение возымеет свое действие, и, естественно, он будет озадачен, если оно будет эксцентричным. Если же внушение примет форму простых, обычных вещей, то он, вероятно, выполнит его, даже ни о чем не задумываясь. Если бы его спросили, почему он сделал именно это, он, вероятно, придумал бы какую-нибудь разумную причину, в которую поверил бы и сам.

— Будь я проклят. Трудновато поверить. — Внезапно мне в голову пришла мысль. — Боже мой, Брюс. Если парня можно загипнотизировать, а потом сказать, чтобы он обо всем забыл… — Я умолк. Брюс улыбался.

— Точно, — сказал он. Он снял ноги со стола, подкатил кресло к столу и навис над ним. — Как только это особое проявление гипноза становится тебе понятным, такая мысль обязательно возникает. Испытываешь странное ощущение, не правда ли, когда осознаешь, что существует вероятность того, что тебя, лично тебя могли подвергнуть гипнозу один или несколько раз? Вчера, на прошлой неделе, в прошлом году — даже сегодня. Только ты этого не помнишь. Это могло случиться с любым. С любым человеком на этой зеленой планете. И никто из них ничего об этом не узнает. Можно представить, что кое-что из того, что ты сделал, было постгипнотическим внушением, которое ты выполнил, хотя давал этому логическое объяснение.

— Но это же глупо, — сказал я. — Черт, я знаю, что не подвергался гипнозу. Ведь это же… — Я умолк. Одна только мысль внушала страх.

Брюс продолжал ухмыляться.

— Ну, не надо волноваться. Возможность, конечно, существует, хотя вероятность не очень высока. За исключением некоторых условий необходимо добиться активного сотрудничества со стороны субъекта. Кроме того, очень немногие сохранили бы это в тайне от гипнотизируемого. В этом не было бы смысла, более того, это могло бы вызвать серьезное нарушение умственной деятельности и даже привести к умопомешательству. Что-нибудь еще?

Я загасил сигарету, а перед глазами стояло исстрадавшееся лицо Джея.

— А что ты понимаешь под «за исключением некоторых условий»?

— Косвенные методы гипноза. Они все описаны в литературе, подтверждены последними экспериментами. Кроме того, мы работаем над применением наркотиков в целях гипноза. Наркогипноз. Широко применялся во время войны.

— Наркотики?

— Конечно. Пентотал, например. Или амитал. Они уменьшают сопротивляемость организма субъекта. Это средства, подавляющие деятельность коры головного мозга, с их применением сдерживающие центры становятся менее активными и, таким образом, как бы прокладывается дорога к подсознанию, что облегчает проведение гипноза. Они вводятся внутримышечно, в вену на тыльной стороне руки или в локтевом сгибе. Он легонько постучал рукой по локтю.

Я покачал головой.

— Здорово. А я-то зашел узнать только про попугая. Но может ответ кроется именно в этом, а? Постгипнотическое внушение?

— Возможно. Может и что-то другое. Но описание полностью соответствует. Похоже, что кто-то, может, желая похвалиться своими способностями, внушил попугая твоему приятелю в гипнотическом трансе, но потом это внушение не снял. Похоже на серьезную ошибку со стороны чертовски опасного любителя, который балуется вещами, о которых не имеет никакого понятия.

— Для одного дня слишком много.

Он ухмыльнулся.

— Подожди минутку. — Он встал, подошел к книжному шкафу, вынул пару книг и протянул их мне. — Если заинтересуешься, они немножко, повысят уровень твоих знаний. Дай знать, что будет происходить с твоим другом. Если хочешь, приводи его сюда.

— Отлично, Брюс. Завтра зайду. Если он согласится, прихвачу его с собой.

Он кивнул и я вышел. Было три часа дня, и я поехал к себе в контору. До визита в магазин Джея надо было убить полтора часа, и я решил потратить это время на чтение книг, которыми Брюс снабдил меня. Может найду еще что-нибудь, что Джею будет интересно.

Кроме того, хотелось узнать побольше о том, как можно сделать так, чтобы человеку мерещился попугай — судя по всему, такая штука могла случиться с каждым.

Глава 4

В полчетвертого я закрыл одну из книг о гипнозе и отодвинул кресло от стола. Голова шла кругом. Редко встречалось мне нечто подобное, преисполненное возможностей для оказания добра и удобных случаев для причинения зла.

Я вынул из стола мой магнум калибра 9 мм, пристегнул кобуру и проверил барабан. Посмотрев на пять несущих смерть патронов, подумал, что они были просто еще одним способом, более прямым и менее хитроумным, заставить человека делать то, что ты хочешь.

Я вложил револьвер в кобуру и вышел.

Джей Уэвер был один, когда я вошел в его большой магазин на Девятой улице. Мне стало не по себе, когда я увидел его, но, заставив себя действовать так, как будто все нормально, я прошел мимо длинной вешалки с костюмами.

— Хелло, Марк. — Он взглянул на часы. — У нас еще около десяти минут — если они придут вовремя.

Я ухмыльнулся и весело сказал:

— Преданный работник. Я удваиваю тебе зарплату, Джей.

Он слегка улыбнулся, но мысли его были заняты другим.

— Что мы им скажем? — спросил он.

— Не знаю. Просто скажи им, что ты не у дел. Новый хозяин — я. Может они ретируются, не нарушая порядка.

Он насупился.

— Боюсь, что нет. Я, ты знаешь, не очень четко соображаю, но это странные ребята. Ведут себя так, как будто «нет» это для них не ответ.

— Придется им с ним согласиться. Похоже эта пара крутых ребят пытается примазаться к твоему бизнесу — новый вид старого рэкета. Ладно, после сегодняшнего дня ты их, может, больше не увидишь.

— Хотелось бы верить, но, по-моему, они не из таких.

— Из таких или не из таких, кому это, черт побери, интересно? — небрежно добавил я. — Между прочим, мне кажется, я знаю, откуда появился этот твой попугай.

— Что? Что ты хочешь сказать?

— Пару часов назад я разговаривал с психиатром. — Он вздрогнул, но я продолжал. — Он считает, что это могло быть постгипнотическим внушением.

— Чем?

— Внушением под гипнозом.

Он улыбнулся и покачал головой.

— Не пойдет.

— Почему? Ты помнишь, чтобы тебя когда-нибудь гипнотизировали?

— О, да, однажды. Но я произнес речь и все. Ничего общего с этим проклятым попугаем.

— Ты необязательно должен это помнить, Джей. Поверь мне, я говорю серьезно.

Он прикусил губы.

— Ну… — Тут он поднял голову. — Идут.

Я посмотрел на вход. К нам приближались два человека, два рослых, крепких на вид парня. Один — широкоплечий, шести футов с дюймом роста, в коричневом твидовом пиджаке. Второй — примерно на два дюйма пониже и может быть фунтов на двадцать легче. У первого была мрачная рожа с длинным крючковатым носом. На второго я бы и не взглянул, если встретил бы его на улице. Тот, который пониже., остановился в нескольких футах от нас и прислонился к стеклянной витрине. Верзила подошел к нам с Джеем.

— Здравствуйте, мистер Уэвер. Видите, мы точно в срок. — Он говорил отчетливо с выверенными интонациями будущего диктора радио. Не обращая на меня внимания, он сказал Джею:

— У меня будут двадцать пять тысяч через пятнадцать минут после вашего согласия. Я надеюсь, вы приняли решение.

Я был немного поражен. До этого момента я был склонен считать рассказ Джея о двух парнях, пытающихся купить его магазин за бесценок, несколько преувеличенным. Но, вот, пожалуйста.

— А, бросьте. В конце концов… — Верзила прервался и посмотрел на меня. Я стоял примерно в трех футах и разглядывал его.

— Эй, ты, — сказал он. — Вали отсюда.

Я улыбнулся.

Он нахмурился, слегка пожал плечами и чуть-чуть подвинулся, чтобы оказаться ко мне лицом. Затем ухмыльнулся, от чего кожа вокруг рта стала свисать складками.

— Ты что меня совсем не слышал, — спокойно произнес он. — Это не для посторонних. Пойди погуляй.

— Ага.

Он перестал улыбаться и сделал шаг в моем направлении. Собрал пальцы в огромный кулачище, мягко приставил его к моей груди и пихнул меня. Я отступил на полшага и в его глазах промелькнуло удивленное выражение. Я решил, что он почувствовал ремешок кобуры моего револьвера. Он быстро стрельнул глазами по моей левой подмышке, потом снова посмотрел на меня. Губы у него скривились, он медленно повернул голову и уставился на Джея.

Джей, запинаясь и как бы размышляя, а стоило ли все это заваривать, сказал:

— Мистер Люсьен, это мистер Логан. Он новый владелец магазина.

Люсьен нахмурился и снова посмотрел на меня, а Джей продолжал:

— Сегодня днем я зашел к мистеру Логану и продал ему мое дело. Оно теперь его. Я больше этим не занимаюсь. Вам надо поговорить с ним.

— Все правильно, Люсьен, — сказал я. — Теперь я хозяин. У меня нет настроения больше говорить о бизнесе сегодня, да и вообще когда-нибудь. Хотя могу продать костюм.

Челюсть у Люсьена отвисла, и он вытаращился на меня.

— До свидания, — сказал я.

Он покраснел, неожиданно протянул левую руку, схватил Джея за рубашку и притянул его к себе:

— Слушай, жопа, — начал он, но я прервал его.

Ребром ладони я врезал ему по верхней части руки. Не очень сильно, но тут много и не требуется, и его пальцы отлетели от рубашки Джея. Он хрюкнул, пару раз потряс рукой, сгибая и разгибая ее, потом повернулся ко мне.

Я взглянул на второго парня, который выпрямился, но по-прежнему стоял у витрины, и шагнул к Люсьену:

— Слушай, мистер. Ты уже достаточно покомандовал. Проваливай и больше здесь не появляйся. Не знаю, что у тебя за цель, но ничего хорошего в ней не вижу.

Он посмотрел мне в глаза и выдохнул:

— Ты, сукин сын.

Я почувствовал, что от него несет чесноком. Углы рта у него опустились. Быстро развернувшись и поймав меня врасплох, он мощно двинул мне правой в грудь. Я отшатнулся, споткнулся, но удержался на ногах и встал на место, в четырех или пяти футах от Джея и Люсьена.

Это все решило. Когда они появились, все, что я хотел, заключалось в том, чтобы убедить их, что ни сегодня, ни в любой другой день никаких дел не будет. Теперь все изменилось. Сердце у меня в груди стучало, я почувствовал, как мышцы рук напряглись. Я заставил себя расслабиться и раскрыл кулаки, когда Люсьен двинулся ко мне. Малый был чертовски уверен в себе.

Второй парень громко рассмеялся, когда я споткнулся, но не двинулся с места. Он вновь прислонился к витрине, как бы показывая, что со мной Люсьену помощь не понадобится.

— Ошибку допустил, мистер, — сказал я.

Люсьен ухмыльнулся, продолжая приближаться ко мне, грациозно и самоуверенно. Можно было наверняка спорить, что он знал, как справиться со мной. Он был спокоен, приготовившись отразить любой мой бросок. Поэтому я выжидал.

Беда с этими крутыми ребятами. Они считают, что разобраться с любым парнем можно только врезав ему так, чтобы он потерял ко всему интерес. Они привыкли к хорошеньким, чистеньким бойцам, которые в основном придерживаются правил маркиза Куинсберри. Крутой парень сбивает джентльмена с ног, а потом врезает ему по зубам. Меня давно не было бы в живых, если бы я был таким хорошеньким или таким глупым.

Люсьен придвинулся еще ближе. Он не стал размахиваться, а, по-прежнему глядя мне в глаза, вытянул правую руку. Я думаю, что он не ожидал, что я что-нибудь сделаю и позволю ему толкнуть меня, потому что положил мне ладонь на грудь, весело ухмыляясь. Я не стал его останавливать, но когда он коснулся моей груди, я поднял левую руку, пропихнул свой большой палец между его указательным и средним пальцами и крепко схватил указательный палец и мизинец. В тот момент, когда он толкнул меня, я сжал ему пальцы, я сделал шаг назад правой ногой и одновременно дернул его ладонь вверх, а потом немного вывернул свою кисть вправо и отогнул его два пальца.

Я знал, что произойдет, а теперь совершенно неожиданно это узнал и Люсьен. Трюк с двумя пальцами это элементарный прием дзюдо, известный просто как «пошли», и на вид ничего особенного из себя не представляющий, пока не испытаешь его на себе. Еще до того, как он почувствовал боль, пронзившую его кисть, глаза у Люсьена расширились, потом он со свистом вобрал воздух в себя. В горле у него забулькало. Он встал на цыпочки, немного наклонился вперед и так широко открыл рот, что стали видны черные пломбы в нижних зубах.

Я потянул его к себе, еще больше отжимая пальцы, и он засеменил ко мне, а я в этот момент легонько повернулся и дал ему возможность пройтись вокруг меня на цыпочках. Любой, кто был бы в футах пятидесяти отсюда, принял бы нас за двух педиков, кружащихся в медленном танце. Люсьен был абсолютно беспомощен. Он даже не мог взмахнуть свободной левой рукой, потому что еще небольшое усилие и он упал бы на колени. А еще одно, и я сломал бы ему пальцы.

Я едва сдерживался, чтобы не рвануть кистью и не вывернуть белые кости его пальцев через туго натянутую кожу. Я все еще весь кипел внутри. Кто-то должен был когда-нибудь проучить этого мальчика. Но я вовремя остановился и слегка ослабил нажим.

Из-за боли Люсьен не мог нормально произнести ни слова, и, задыхаясь, он прохрипел:

— Перестань, ради бога, перестань.

— Уберешься отсюда? Будешь держаться от этого места подальше, черт побери?

Я не расслышал его ответ, если он и последовал. Из-за его двух или трех семенящих шажков, сделанных в моем направлении, мне пришлось повернуться на пол-оборота, и я был так им поглощен, что почти не обращал внимания на второго красавчика. Однако он внимательно следил за мной, сосредоточив свое внимание на моем затылке.

Когда я пришел в себя, Джей прикладывал к моему лицу холодную тряпку, с которой стекала вода. Я лежал плашмя и ничего не мог разобрать. Наконец дымка надо мной превратилась в потолок, я застонал и сказал единственное, что можно было произнести в этой ситуации:

— Сукин сын. Что случилось?

Джей с облегчением вздохнул.

— Ты отключился на десять минут. Второй парень трахнул тебя по голове пистолетом.

Я мог бы и сам догадаться, что случилось нечто подобное. Я сел и ощутил такую боль в затылке, что даже подумал, а не остался ли кусок моей головы на полу. Страшно было посмотреть на пол. На толстом ковре краснело небольшое пятно, и когда я поднес руку к затылку, то почувствовал, что он липкий.

— Они ушли? — спросил я.

— Да. Сказали, чтобы я держал язык за зубами, потом обыскали тебя и ушли.

Я увидел валявшиеся на полу бумажник, документы и мелочь.

— Проклятье, — сказал я. — Они что, обчистили меня?

Я подобрал бумажник и заглянул внутрь. Голова так болела, что мне было наплевать. Однако все оказалось на месте: фотокопия моего удостоверения, водительские права, визитные карточки, другие документы. И почти триста пятьдесят долларов. Я все подобрал, рассовал по карманам, потом поднялся и подождал, пока головокружение не прошло.

— Черт, зачем они меня обыскали, Джей?

— Не знаю. Они сразу же после этого ушли.

Внезапно мне в голову пришла мысль.

— Слушай. Иди домой, а я приду к тебе что-нибудь через час. О’кей? Думаю, что смогу убедить тебя насчет этой штуки с гипнозом.

— Ладно, Марк. Ты куда собрался?

— Интуиция. Эти ребята меня обыскали, значит они знают, кто я такой. — Я схватился за револьвер. Он был на месте, видно, ребята удовлетворились тем, что разбили мне черепушку. — Кое-что надо проверить.

Джей кивнул и я вышел из магазина. Я все размышлял, с какой целью меня обыскали. Может Люсьен и его приятель не купились и не заглотили нашу историю о том, что я являюсь новым владельцем магазина Уэвера. А если поверили, то, наверное, начали соображать, а есть ли у меня купчая. Я как на пожар помчался в Фарнсуорт билдинг.

Я мог бы и не спешить. Дверь конторы была приоткрыта, замок взломан. Внутри все было в порядке, за исключением стола. Два боковых и средний ящики были взломаны. Купчая, которую мы с Джеем подписали чуть раньше, исчезла.

Глава 5

Не считая головной боли, я был вполне в приличной форме, поэтому поел, выпил кофе, выкурил сигарету и направился к Джею, надеясь, что Глэдис не закатит истерику, когда увидит меня.

Глэдис открыла дверь и свирепо посмотрела на меня. Она не удивилась, просто разозлилась. Видно, Джей сказал ей, что я зайду, и у нее было время, чтобы довести себя до бешенства.

— Хелло, миссис Уэвер, — сказал я.

— Ты, идиот! — тихо прошипела она. — Ну ты нахал. Что ты там хотел сказать…

Так же тихо, но любезнее я прервал ее:

— Слушай, Глэдис, мы друг друга даже не знаем. Давай на этом закончим. Ты собираешься пригласить меня к вам?

— Я приглашаю тебя ко всем чертям, — ответила она, но приоткрыла дверь пошире и я прошмыгнул мимо. Знакомый запах ее тела ударил мне в ноздри, и на мгновение я ощутил пустоту в желудке, но прошел в гостиную. Джей отвалил приличную сумму за свой большой дом на площади святого Эндрюса. В двухэтажном доме было шестнадцать комнат, все со вкусом и богато обставленные. Я прошел по толстому ковру к длинному дивану и пристроился сбоку. Глэдис села на другом конце дивана и повернулась ко мне.

В конце концов она сказала:

— Ты это действительно серьезно?

И голос и лицо выражали презрение. Надо думать ко мне, так как я стал беспокоиться из-за такой мелочи, как муж.

— Ты же знаешь, что серьезно, — ответил я. — Послушай, ты знала, что рано или поздно это произойдет. Я тебе об этом уже раз десять говорил. А сегодня днем объяснил, почему.

Взор ее черных глаз на мгновенье остановился на мне, потом она пожала плечами и ничего не сказала.

— Ты считаешь себя, — продолжал я, — взрослой и современной — по крайней мере не викторианской — поэтому давай будем взрослыми на минуту и трезво поговорим о Джее. Он нормально выглядел в последнее время?

— Конечно, нормально.

— Я хочу сказать, не выглядел ли он взволнованнее обычного? Может вел себя немного странно?

Она покачала головой, волосы взметнулись, и я вспомнил, как она лежала, разметав их по моей подушке.

— Нет, как всегда, — ответила она.

— Между прочим, а где он?

— Наверху, принимает ванну. Может, тонет.

— Ах ты милашка, Глэдис. Скажи-ка, а говорил ли Джей тебе что-нибудь о попугае?

— Нет. А с чего бы? — На ее лице отразилось удивление.

Я начал было отвечать, но в этот момент хлопнула входная дверь и в гостиную кто-то вошел. Я услышал, как девичий голос произнес: «О, извини, Глэдис», и поднял голову.

Это была маленькая блондиночка, одетая с иголочки, в ярко-зеленом шерстяном свитере и юбке. Она была достаточно миловидна и достойна того, чтобы быть увековеченной в мраморе. Волосы были собраны на макушке в какой-то сложный завиток.

Она вошла прямо в гостиную, и после долгой паузы Глэдис проговорила:

— Энн, дорогая, я думаю, ты когда-то знала мистера Логана, не так ли?

Неужели это была та маленькая чертовка, которая, бывало, так мучила меня? Энн Уэвер, дочь Джея от первого брака? Я встал и чуть-чуть покачал головой. Полагаю, ни один мужчина никогда не привыкнет к тому, что происходит с маленькими девочками, когда они становятся взрослыми. Может, привыкает к тому, что они взрослеют, но к метаморфозам — никогда. Мальчики тоже взрослеют и становятся мужчинами, но они просто становятся больше и, возможно, чуть безобразнее. С девочками все по-другому. Они не только становятся больше, они еще и увеличиваются по всем направлениям. Энн выросла во всех нужных направлениях.

Она грациозно пересекла комнату, подошла ко мне и протянула руку.

— Конечно, мистер Логан. Марк, правильно? Я сначала вас не узнала.

Я ухмыльнулся, глядя на нее сверху вниз:

— Спорю, что и сейчас не узнаёте. Вероятно, подавили память. Последний раз, когда я вас видел, вы выглядели довольно гадко.

Она была явно поражена.

— Вам было около десяти или одиннадцати лет, — сказал я. — Вы ударили меня по голени.

Энн опустила голову и рассмеялась, все время глядя на меня из-под длинных ресниц, которыми она, видимо, гордилась.

— Вообще-то я вас помню. Я даже помню, как ударила вас. Кроме того, я видела ваши фотографии в газетах с описанием стрельбы и всего такого.

— Вы изменились, мисс Уэвер, — сказал я и подумал, что сделал это не к месту.

Она посмотрела мне прямо в глаза и медленно проговорила:

— Я знаю, что изменилась, даже больше, чем вам кажется. Марк, зови меня Энн.

Она села в мягкое кресло, а я плюхнулся на диван и, глядя на Энн, сказал:

— Мы говорили о Джее. Я видел его чуть раньше, и он показался мне несколько изможденным — знаете, нервным и взвинченным. Было ли в последние дни что-нибудь такое, что могло расстроить его?

Глэдис медленно покачала головой.

— Не думаю. У нас был довольно милый уик-энд.

— Да, в субботу вечером мы отлично провели время, — вступила Энн. — Тебе надо было бы быть здесь, Марк.

— Жаль, что не был. Большая компания?

— Только нас трое и еще две пары, — ответила Глэдис. — Да еще ухажер Энн.

Энн фыркнула.

— Ухажер! На год моложе меня. Это Глэдис так представляет, какой мне нужен мальчик. — Она посмотрела на Глэдис и сказала — Этот вообще не подойдет. Держу пари, что он кальсоны носит. — Она нежно рассмеялась — Мне больше гипнотизер понравился.

Я открыл рот, но потом медленно закрыл его. Энн сидела, глубоко погрузившись в мягкое кресло, вытянув ноги и положив руки на подлокотники. Шерстяной свитер и юбка плотно облегали ее тело.

Энн спросила:

— Марк, ты веришь в гипнотизм?

— Да, верю.

Она подмигнула мне.

— В чем дело? Ты как-то странно выглядишь.

— Я всегда странно выгляжу.

Она рассмеялась.

— Я не это хочу сказать. Просто ты вроде удивился.

— Пожалуй, да, — ответил я. — Не каждый день слышишь о вечеринках с гипнотизером. А как Джей вел себя под гипнозом?

— Я не очень четко представляю… — сказала Глэдис.

— Он произнес речь, — прервала ее Энн. — Чертовски хорошую речь, надо сказать.

Я мило улыбнулся Глэдис.

— Миссис Уэвер, вы говорите, что не очень четко представляете, как все происходило?

— Да, не очень. Я тоже была одним из объектов. Говорят, я вела себя… забавно.

— Говорят? Разве вы сами не помните?

Она покачала головой.

— Я почти ничего не помню об этом вечере. Боюсь, мне больше нечего сказать.

— Только вас и Джея загипнотизировали?

— Нет, — ответила Глэдис. — Еще одну из наших знакомых, ее зовут Эйла Вейчек. Только нас троих.

— И все, — включилась в разговор Энн. — Со мной не получилось. — Она тихо рассмеялась и внимательно посмотрела на меня. — Я немного испугалась. Боялась, что он может… — Она умолкла, но продолжала слегка улыбаться.

Внезапно сверху донесся кошмарный звук. Слова были из «Дома на пастбище», но мелодия была абсолютно новой. Я ухмыльнулся, глядя на Глэдис, и спросил ее:

— Джей всегда так песни приканчивает?

Она улыбнулась.

— Разве это не ужасно? Боюсь, что да, но мы к этому привыкли. Он через минуту спустится.

— Глэдис. Эй, Глэдис! — завопил Джей сверху.

Глэдис вздохнула?

— Извините, я на минутку. Наверное, не может найти свои туфли или еще что-нибудь.

Она усмехнулась, однако как только взглянула на меня, кончики рта у нее сразу опустились, она встала и вышла из комнаты.

Почти сразу же Энн произнесла:

— Марк, ты здесь долго пробудешь?

— Пожалуй, полчаса. А что?

Она говорила тихо.

— Я хочу поговорить с тобой. Когда ты уйдешь отсюда, не зайдешь в «У Фрэнки» на Беверли?

— «У Фрэнки»? Это коктейль-холл, да?

— Точно. И не смотри на меня с таким придурковатым видом. Мне двадцать один. Разве непохоже? — Она улыбалась.

Я ухмыльнулся.

— Ты еще малышка.

Она перестала улыбаться, но совсем не обиделась. Я обратил внимание на ее пухлые и нежные губы, которые чуть-чуть выступили вперед, когда она немного опустила подбородок, закрыла рот и втянула щеки. Образовавшиеся ямочки только подчеркивали ее довольно высокие скулы. Это был рассчитанный жест, делавший ее прекрасной, и она знала об этом.

Она сделала глубокий вдох и медленно проговорила:

— Ладно. Можешь звать меня малышкой.

— Черт! — выругался я про себя. Тут вернулась Глэдис и я не успел спросить Энн, о чем она хотела поговорить со мной. По-моему, я именно это хотел спросить.

Глэдис сказала:

— Он сейчас спустится, мистер Логан.

— Что? Кто?

Миссис Уэвер странно посмотрела на меня и сказала:

— Да Джей, — а Энн запрокинула голову и разразилась хохотом.

Она хохотала, начиная корчиться от смеха. Я тоже немного подергался, чувствуя, как краска медленно заливает мне шею и подкрадывается к лицу.

Энн не сводила с меня глаз, и на какое-то мгновенье она показалась мне сиреной из старого фильма, готовящейся соблазнить героя.

— Честное слово! — воскликнула миссис Уэвер. — Что происходит?

Я изобразил улыбочку.

— Энн впала в детство, наверное.

— Впала в детство? Да она еще не вышла из него.

Энн перестала смеяться и засверкала глазами на миссис Уэвер, но Глэдис, видимо, сказала это без задней мысли. В противном случае ей предстояло еще многое узнать о падчерице. Впрочем, наверное, и мне.

Как раз в этот момент вошел Джей и произнес:

— Хелло, Марк. Как голова?

— Вполне прилично. Я про нее забыл.

Энн спросила:

— Забыл про голову?

Я повернулся, чтобы посмотреть на нее, и увидел как у нее открылся рот. Видимо, она только что заметила пластырь у меня на затылке. Она встала и подошла ко мне.

— Вот те на! Я и не заметила. Что случилось?

— Один малый ударил меня по голове.

— Болит?

— Нет, — ответил я. — Сейчас нормально.

— Я знаю, почему я его не заметила. Я не видела твой затылок, потому что ты все время смотрел на меня. — Она нежно провела рукой по наклейке, потом опустила руку и что-то прошептала над моей шеей.

— Дурочка, — сказал Джей, обращаясь ко мне. — Воображает себя Матой Хари. — Однако произнес он это с теплотой и улыбался, глядя на нее. — Надо бы ее отшлепать, — добавил он.

Энн повернулась и медленно направилась к креслу. Я не был бы самим собой, если бы не улучил этот момент, чтобы посмотреть на нее. Ее действительно надо было отшлепать, она этого заслуживала, и идея отшлепать ее совсем не вызывала отвращения.

Джей сказал:

— Ты все время здесь и тебе никто не предложил выпить? Пойдем, Марк.

Он попал прямо в точку. Мне надо было выпить. Я проследовал за Джеем через пару больших комнат и вошел в его рабочий кабинет в конце дома. Кабинет был гордостью хозяина, он хорошо его оборудовал, правда он больше походил на бар, чем на рабочую комнату. У правой стены была устроена стойка со стеклянным верхом и стояло четыре бамбуковых табурета. Я взгромоздился на табурет, а Джей начал смешивать себе коктейль с кока-колой, а мне ром с содовой.

Я спросил:

— Джей, ты что-нибудь говорил Глэдис и Энн о попугае? Или о сделке?

Он покачал головой.

— Нет. Боюсь… понимаешь, боюсь, они подумают, что я чокнулся или еще что.

— Поверь мне, Джей, я совершенно уверен, что здесь ничего другого нет.

Он чуть-чуть улыбнулся.

— Ты опять про гипнотизм?

— А что за гипнотизер был у вас в субботу вечером?

— А, этот, — сказал он.

Его ответ меня немного удивил. Я ожидал, что он спросит — какой гипнотизер?

Он продолжал:

— Я все думал, как только тебя увидел, и решил, что это может тебя заинтересовать. Ладно, был тут один, но это же всего лишь вечеринка. Пригласил некоторых друзей. Никакого попугая. Никакой здесь связи нет.

— Черт! Ты хоть помнишь, что ты делал?

— Ну, не совсем точно. Глэдис и Энн подшучивают надо мной по этому поводу. Вроде бы выступил с большой речью.

— Ага. Послушай, что я скажу. Человека можно загипнотизировать, а потом сказать ему, что он ничего не будет помнить о том, что он делал, и он обо всем забудет. Разве это не стоит проверить?

Он смотрел на меня в течение нескольких секунд, потом медленно кивнул.

— Пожалуй стоит, хотя может это ты чокнулся.

Он аккуратно помешал напиток палочкой и передал мне стакан. Я сделал глоток и спросил:

— Ты можешь лично мне сделать одолжение? Пойдем со мной завтра и поговорим с этим моим приятелем психиатром. — И быстро добавил. — Я хочу сказать, что он сможет объяснить эту штуку с гипнозом, которую я пытаюсь вбить тебе в башку. Может он сможет избавить тебя от твоей птицы.

Он пожал своими узкими плечами.

— О’кей, Марк. Ладно, пошли назад.

— Еще одно, Джей. Ты не будешь возражать, если мы обсудим все это с твоей женой и дочерью? Все-таки происходит что-то странное. И потом, тебе будет легче, если снимешь камень с души.

Он поджал губы.

— Знаешь, давай сегодня об этом не будем. Подождем, пока я не поговорю с твоим психом.

Я решил на этом остановиться. Решил ничего ему не говорить о краже купчей, потому что мне показалось, что пока с него достаточно. Не было смысла усиливать его беспокойство. Я прихватил стакан и пошел за ним в гостиную.

Когда мы вошли, Энн уже не было. Глэдис все еще сидела на диване и я спросил ее.

— Энн смылась?

— Да. Она все время снует туда-сюда.

Если Энн направилась в коктейль-холл «У Фрэнки», значит она была абсолютно уверена, что я приду туда. Пока она не сделала ничего, что могло бы убедить меня в том, что она не уверена в себе. Я сел в кресло, а Джей — рядом с женой на диван. Вряд ли найдешь другую такую комнату, которая была бы так набита битком, как та, в которой сидят женщина, ее муж и ее любовник. Поэтому в течение пяти минут разговор не клеился. Потом Джей спросил меня, не хочу ли я сыграть партию в шахматы.

— пожалуй нет, Джей. я быстро проиграю. — я повернулся к Глэдис. — А этот гипнотизер. Он любитель?

— Нет, — ответила она. — Он профессионал, это его профессия. Он держит контору в центре города.

— Вы не могли бы дать мне его имя и адрес?

— Конечно же, мистер Логан. Его зовут Борден, Джозеф Борден, а его контора — в Лангер билдинг на Оливковой.

Джей посмотрел на меня и покачал головой, как бы пытаясь еще раз сказать мне, что я иду по ложному следу.

Я взглянул на часы. Было уже пять минут девятого, и если Энн сидела в коктейль-холле, она могла начать проявлять нетерпение.

— Спасибо, — поблагодарил я. — Думаю, мне пора. Тогда до завтра, Джей.

Он кивнул и встал. У дверей я сказал:

— Ставлю пятерку, что послезавтра у тебя больше никаких неприятностей не будет.

Я еще не знал, что окажусь прав.

Глава 6

«У Фрэнки» оказалось небольшим заведением с приятным тусклым освещением и обслуживанием только за столиками — никакого бара, никаких табуретов. Напитки подавали откуда-то сзади. В центре зала стояли столики, а по всем четырем сторонам были устроены кабинки с роскошными диванами из черной кожи.

В середине зала в окружении столиков сидел за пианино изящный молодой человек, лениво перебирая клавиши. Через каждые несколько минут он начинал петь. По крайней мере он значился как певец, хотя его можно было бы назвать певицей. То, что называлось песнями, состояло, в основном, в том, что он нежно дышал в микрофон, расположенный в нескольких дюймах от его выразительного лица. Иногда можно было разобрать отдельные слова типа «амур», но больше всего волновали его охи, вздохи и стоны. Сексуальный малый.

Я никогда здесь раньше не был и задержался у входа в зал, пока не увидел белый платочек, развивавшийся над головой блондинки, сидевшей в кабинке в дальнем углу. Я кивнул высокому, изящному парнишке, который, пританцовывая, подошел ко мне, и последовал за ним к кабинке.

Зеленые глаза Энн блеснули, и она похлопала по кожаной подушке рядом с собой. Я сказал:

— Хелло, малышка, — и сел напротив Энн. Маленький круглый столик разделял нас.

— Хелло, — сказала она, встала, подошла к моей стороне дивана и втиснулась рядом со мной. — Ты не спешил.

— Я здесь. Едва вырвался.

Она рассмеялась.

— Ну, конечно. Еще бы.

— Почему именно здесь? — спросил

— Здесь ты меня действительно оценишь по достоинству, Марк.

Мы сидели всего в каком-то футе друг от друга, и она глядя на меня, сплела руки за головой и выгнулась вперед.

— Ты ведь оценишь меня, Марк, а?

— Конечно, детка. Давай перейдем к делу.

Она разжала руки, обвила мою шею и притянула меня к себе.

— Хорошо, — сказала она прежде, чем поцеловать меня в губы.

Меня это ошеломило. Может и не стоило так удивляться, но тем не менее я поразился, и глаза у меня широко раскрылись, когда она наклонилась и прижалась ко мне губами. Длинные ресницы нежно шелестели всего лишь в дюйме от моих глаз, но потом она пристально посмотрела на меня, в то время как ее пухлые и сочные губы, демонстрируя отработанный навык, ласкали мои. На какое-то мгновенье она этим удовлетворилась и была серьезна, но потом брови у нее изогнулись и я почувствовал, что ее рот растягивается в улыбке.

Я машинально выпрямился и оттолкнул ее от себя. С ума сошел, — подумал я про себя.

— Свеженький, — сказала она и посмотрела на мои руки.

Я быстро убрал их и спросил.

— Женщина, что ты пытаешься доказать?

— Женщина. — Она улыбнулась. — Так-то лучше. Ничего я не пытаюсь доказать. Я хотела тебя поцеловать.

— Ну поцеловала. Хотя вряд ли такое место для этого подходит. — Я вещал как пуританин.

— Да? А где бы ты хотел, чтобы тебя целовали? Все равно это отличное место. Здесь можно изнасиловать женщину и ни одна душа этого не заметит.

Я ухмыльнулся, глядя на маленькую плутовку.

— Скажи-ка, Энн. Ты действительно хотела поговорить со мной или проводишь какой-то психологический эксперимент?

— Это эксперимент. Хотя не психологический. Я на самом деле хотела с тобой поговорить. Во-первых, я собиралась заманить тебя сюда, а во-вторых, если бы мне нужен был предлог, я могла сказать, что хочу встретиться с тобой потому, что Глэдис тебе наврала.

— Наврала? — Я не мог раскусить эту девицу. Она выдала все это так просто, как будто в этом ничего не было.

— Тебе нужен предлог, — сказал я. — О чем она наврала?

— Ничего себе пришел на свидание, — сказала она. — Может поставишь мне что-нибудь?

— Я не на свидание пришел, но поставлю.

— Мне французский «Семьдесят пять». А что ты будешь пить? Кислоту?

Я проигнорировал ее выпад и поймал взгляд нашего официанта. Я сделал заказ и посмотрел на Энн.

— Выкладывай. Что там Глэдис наврала мне?

Наш разговор прервался, пока я подзывал официанта и делал заказ, и поэтому я не следил за Энн. А сейчас заметил, что она уставилась на меня, и не просто смотрела, а с каким-то странным напряженным вниманием следила за моим губами, плотно сжав свои. Она уже не выглядела такой привлекательной, как раньше. Она стала старше, более зрелой, в ней чувствовалось что-то животное. Иногда так выглядела Глэдис. Сейчас Энн была очень похожа на нее. Мне пришлось повторить мой вопрос.

Она пару раз моргнула, потом улыбнулась.

— Извини, Марк. Похоже, я была далеко. Так вот, Глэдис, она сказала, что не помнит, что происходило тогда вечером.

— А она помнит.

— Конечно, помнит. Мы больше часа болтали об этом в понедельник, а когда папа вечером вернулся домой, мы вдвоем подшучивали над ним.

— Что он делал?

— Мистер Борден сказал ему, что он Гитлер и что он должен произнести речь. И он произнес классную речь. Но вот что странно. Папа когда-то учил немецкий в колледже, но с тех пор ни слова по-немецки не сказал, а всю речь произнес на беглом немецком языке. Правда, странно?

— Да. — Энн снова оживленно болтала, прижавшись ко мне в широкой кабинке, и я почувствовал, как ее пальцы, словно случайно касались моего бедра. Я откашлялся.

— Тебе миссис Уэвер не очень нравится, да?

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Все просто. Ты вытаскиваешь меня сюда и рассказываешь мне о ее вранье.

Энн улыбнулась.

— Она мне не нравится. А сюда я тебя не тащила, ты сам прибежал. А здесь я тебя поймала, правильно?

— Не надолго. Джей казался озабоченным в последнее время? Не в настроении?

— Ага. Что-то его тревожит, не знаю, что именно, но видно, что он чем-то озабочен.

— Глэдис не заметила. ^

— Или так говорит. Хотя она ничего бы не заметила, даже если бы луна свалилась с неба.

Некоторое время я молчал, размышляя о Джее и его чертовом попугае. Похоже, что ему не понравилась моя мысль рассказать всю историю его семье. Не поверил сначала он и мне, а может не верит и до сих пор, что все это результат гипноза, в чем я убежден. Мне совершенно не нравилось наблюдать за тем, как Джей разваливается на куски на моих глазах, и собирался я поймать его неуловимую птицу по многим причинам. Во-первых, наша дружба, его вера меня и его уверенность, что я смогу его выручить. Во-вторых, конечно, Глэдис. Мне казалось, что мой долг Джею намного превышает мои возможности погасить его. Однако я мало чем мог помочь ему, держа язык за зубами, а во всем этом запутанном деле было несколько весьма странных вопросов. Я еще минуту раздумывал, а потом выложил Энн всю историю с попугаем Джея. В заключении я сказал:

— Вот так. Попробую встретится с этим Борденом сегодня вечером, если смогу найти его. Что-то подозрительно.

Она нахмурилась и была абсолютно серьезна.

— Я ничего об этом не знала, Марк. Я видела, что папа чем-то озабочен в последнюю неделю, но считала, что это пройдет. Странно, в тот вечер о попугае ничего не говорилось. Просто несколько трюков, ну как с Гитлером, да небольшая лекция о гипнозе, которую прочитал Борден.

— Какие еще трюки? Что еще он приказал Джею сделать? Расскажи мне все об этом вечере, хорошо?

Официант принес напитки, я отхлебнул рома с содовой, а Энн начала рассказывать.

— Мы устроили ужин в субботу вечером, было восемь человек. В восемь часов явился Борден. Он прочитал небольшую лекцию, а потом продемонстрировал на папе трюк, когда человек падает, ну знаешь он стоит, а Борден ему говорит, что он наклоняется назад, ниже, ниже, еще ниже и когда папа упал, Борден поймай его. Потом он на отце еще кое-что продемонстрировал — гипнотический маятник, тяжелая рука и так далее.

Я прервал ее.

— Ты много знаешь о гипнозе. Откуда?

— Я специализировалась по психологии в колледже, да сейчас читаю «Журнал общей психологии» и некоторые другие.

— Все еще читаешь?

Она улыбнулась и без всякой рисовки сказала:

— Я закончила колледж год назад с лучшими показателями на курсе. Я — голова. Точно. Я считаю, что вообще-то я гений. — Она рассмеялась.

— В прошлом году? Так тебе только двадцать один?

— О! — раздраженно воскликнула она. — Только двадцать один. Если бы я с пятнадцати лет села на героин, сколько бы мне было сейчас. — Она вскинула голову. Ладно, когда Борден с этим закончил, он привел нас всех в расслабленное состояние и попытался провести групповой гипноз. У него получилось с папой, Глэдис и Эйлой. Потом он гипнотизировал их по очереди. Ушел после двенадцати. Было очень весело, но со мной у него ничего не получилось. Думаю, что тут моя вина. Я хотела посмотреть, что будет дальше. Кроме того, я не хотела, чтобы он меня загипнотизировал. — Она умолкла и посмотрела на меня, слегка втянув щеки. Потом шаловливо сказала. — Но тебе бы я позволила, если бы ты захотел, Марк.

Я не обратил внимания на эту реплику и спросил:

— А что дальше?

— Как что? Я была бы полностью в твоей власти, дорогой.

— Черт побери, ты же знаешь, что я имел в виду. Что потом произошло на вашем вечере?

Она снова посмотрела на мой рот, все еще втянув щеки, будто покусывая их изнутри. Губы у нее все время двигались туда-сюда, как будто месили что-то. Ее пальцы все еще касались моей ноги, потом она положила ладонь мне на бедро. От ладони исходил такой жар, словно она лежала прямо на коже.

Энн сказала каким-то новым, натянутым голосом.

— Забудь о том вечере, Марк. Давай поговорим об этом вечере. О нашем вечере.

С каждой минутой я все больше и больше запутывался. Казалось, Энн была то в одном, то в другом настроении. Какое-то мгновение она была веселой и милой, очевидно вполне нормальной, а потом ее охватывало, почти поражало, какое-то странное состояние, а может страсть. Я просто не мог разобраться в ней.

— Послушай, Энн, голубушка, — сказал я. — Это не вечер. Понятно? Просто приятная беседа и мне нужна кое-какая информация. Выкладывай.

Она вздохнула и слегка улыбнулась.

— О’кей. Полагаю, ты здесь босс.

Судя по голосу вроде бы ничего не изменилось, никакой напряженности в голосе. Однако ее рука, по-прежнему лежавшая на моем бедре, немного дрожала, и я чувствовал эту дрожь всем своим хребтом.

Она продолжала рассказывать. Борден заставил их проделывать разные штуки. Правда, никаких попугаев. Он рассказал Глэдис, что после того как он разбудит ее, он будет касаться своего носа и она каждый раз будет вставать, откашливаться и садиться. Она так и делала. Когда Борден спросил ее, почему она так делает, она ответила, что ей защемило спину и она пыталась от этого избавиться. Правда, смешно, как они всегда объясняют причины своих действий после внушения?

— Иногда ничего смешного в этом нет. Никакого попугая, а?

— Абсолютно никакого.

— Джей оставался наедине с Борденом?

— Дай подумать… пожалуй, один раз. По-моему, он пошел с папой в его кабинет выпить. Впрочем, это было после того, как все уже закончилось, да они там долго и не задерживались. А что?

— Просто любопытно, Энн. Ни в чем нет уверенности. Больше ничего не хочешь рассказать?

— Больше ничего, ну, что, все?

— Нет. Как насчет того, чтобы дать мне списочек всех, кто присутствовал у вас в тот вечер?

Она несколько мгновений молчала, потом выражение лица у нес снова изменилось.

— Мне придется убрать руку, — сказала она. — Ты вел себя так, как будто и не знал, что она там, Марк.

Я поразился, как напряженно звучал мой собственный голос, когда я ответил.

— Я знал, что она там.

Она улыбнулась, не разжимая зубов, и нежно провела ладонью по моей ноге. Потом потянулась к сумочке и вынула карандаш и кусок бумаги. Во рту у меня пересохло.

Перед тем как начать писать она бросила на меня взгляд из-под длинных ресниц и нежно произнесла:

— Угу. Пожалуй, ты знал. — Потом небрежно сказала. — Давай посмотрим, так, папа, Глэдис и я, потом Артур в длинных кальсонах. Затем мистер Ганнибал, папин адвокат и вроде как друг семьи. Он пришел с мисс Стюарт. Еще Питер Солт и Эйла Вейчек. Он художник, а она натурщица. Боюсь, она тебе понравится. — Она писала и говорила одновременно.

— Почему она мне понравится?

— Потому что она просто прелестна. Тебе разве не нравятся прелестные женщины?

— Конечно нравятся, но…

— Я тоже прелестна, но может она больше в твоем вкусе. Ее можно назвать сексуальной. На вид сладострастная, даже больше, чем я. — Она сделала паузу и потом добавила. — Конечно, она немного глупа.

— Теперь знаю, что она мне понравится. Однако я могу не понравится ей.

Энн подвинула мне листок через столик и сказала:

— Если не понравишься, то сразу поймешь. — Она хмыкнула.

— А если понравишься, то тоже сразу поймешь. Одно только у Эйлы плохо. У нее большая грудь. — Она улыбнулась и продолжила, как бы специально разжигая мое воображение. — Хотя не знаю, если бы ты увидел ее обнаженной, ты мог бы со мной не согласиться. Это могло бы тебе понравиться.

Я не знал, что сказать.

— Но ты же никогда, — сказала Энн, — не видел Эйлу. Тебе будет трудновато представить, как она выглядит в обнаженном виде. — Она сделала паузу и еще нежнее сказала. — Но ты можешь представить меня, правда, Марк?

В этом-то и была вся беда: я уже этим занимался.

— Попробуй, Марк, — сказала она. — Посмотри на меня и постарайся представить. — Она откинулась назад, прислонившись к стенке кабинки. — Сейчас же, Марк.

Я все же посмотрел на нее, на все выпуклости и округлости тела, которые так ясно вырисовывались под облегающей шерстью. Потом вспомнил про Джея и Глэдис. Я отодвинулся от нее и грубо произнес:

— Ради бога, Энн, дай парню отличиться. Прекрати и слушай внимательно. Почему ты считаешь, что я встречусь с этой Эйлой? Или с кем-нибудь еще?

Она вздохнула, пожала плечами и выпрямилась:

— Очень просто, — молвила она наконец скучноватым голосом. — Ты расспрашиваешь Глэдис о папе и вечере. Ты забрасываешь меня вопросами. Теперь этот папин попугай. Когда мы расстанемся, ты обойдешь всех, кто был у нас вечером, может для того, чтобы узнать кто из нас врет — я или Глэдис. Разве не так? Так же, детектив.

— Ну…

— Конечно, обойдешь. Хочешь чуть-чуть повеселиться?

— Ну…

— Когда встретишься с Питером Солтом, скажи ему, что ты художник. Может он продемонстрирует тебе свои картины. — Она показала на листочек бумаги. — Здесь имена и адреса, которые я знаю.

— А эти картины. Хорошие?

— Просто писк. Он пишет обнаженную натуру.

Обнаженную натуру? Что ж, обнаженная натура мне нравится.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда в свободное время займусь картинами.

Она допила стакан.

— Еще.

— Э нет. Я должен встретиться с гипнотизером.

— Правда, Марк, — сказала она серьезно. — Мне хочется еще выпить. Я не хочу, чтобы ты уходил. Пожалуйста. — В ее голосе чувствовался подвох.

Я серьезно посмотрел на нее.

— Энн, в чем дело? Ты же знаешь, у меня работа, и мы не можем просидеть здесь весь вечер. — Я посмотрел вокруг. — И уж, конечно, не в этом заведении. Несколько странное для нас местечко, согласна?

Она не улыбнулась в ответ, а без обиняков сказала:

— Это клуб педиков. Я здесь как дома.

— Ты? Но ты же не…

Она прервала меня.

— Не так, конечно. — Замялась, потом придвинулась ко мне, тесно прижавшись своим бедром к моему. Она сложила руки на коленях и без улыбки смотрела на меня. Еще до того, как она начала говорить, я понял, что она собирается рассказать что-то о себе, и внезапно мне расхотелось ее слушать.

Однако Энн прямо посмотрела на меня и поспешно сказала:

— Они все больные, поэтому я здесь чувствую себя как дома. Видишь вон того коротышку в кабинке напротив нас?

Мне не надо было смотреть на него. Я уже засек этого малого, потому что официант уже три раза подходил к его столику, тогда как мы с Энн выпили только по разу.

Энн сказала:

— Он гомик и ему это не нравится. Может он чувствует свою вину. Поэтому, он еще и пьяница. Алкаш. До первого стакана с ним все нормально, но потом, ну в общем, он не в порядке. Он мне нравится. Я похожа на него.

Я нахмурился, все еще недоумевая, и она прояснила значение своих слов, коснувшись меня рукой и еще теснее прижавшись всем телом ко, мне.

— Только в моем случае это не алкоголь, Марк. Это ты.

Она была совсем малюткой, но вела себя так странно, что я почти боялся ее. И потом, горячая настойчивость, чувствовавшаяся в ее словах и движениях, передавалась и мне. Молодая, пылкая, прелестная, и я уже начинал думать о ней больше как о женщине, чем как о дочери моего друга.

Я и так оказался серьезно замешанным в делах Уэверов, а Энн мне слишком нравилась. Я не хотел увязать еще глубже.

— Мы все выяснили, Энн. Я отвезу тебя домой, — сказал я.

Она запротестовала, но когда я выскользнул из кабинки, последовала за мной и пошла к двери. Когда мы выходили, пианист коснулся своими длинными белыми пальцами клавиш и выдал нежный вздох в микрофон.

Всю дорогу она сидела, сжавшись в комочек на сиденьи, закрыв глаза и скрестив руки на груди, словно обнимала саму себя. Я взглянул на нее один раз и увидел, как ее бедра слегка извиваются. Ее глаза были все еще закрыты и, казалось, что она даже не подозревает, что я здесь.

Однако когда я остановился перед большим домом на площади святого Эндрюса, она взяла меня за руку и подвинулась поближе ко мне:

— Марк.

— Да, Энн?

— Я надеялась, что ты меня куда-нибудь отвезешь. Не сюда. Не домой.

— Я же сказал, что отвезу тебя домой.

— Я знаю. Но я думала… Ладно, ничего. Марк, посмотри на меня.

Ее лицо было так близко, что я ничего не видел, кроме нежных бровей, больших зеленых глаз и изогнутых алых губ. На нем застыло напряженное выражение. Влажные губы раскрылись.

— Поцелуй меня, Марк. — Одной рукой она обвила мою шею, придвинулась еще ближе, нагнула мою голову и прижалась ко мне губами. Ее поцелуй был нежным, губы — мягкими и теплыми. Сначала. Потом он стал требовательным, жаждущим. Это был уже не поцелуй, а приглашение. Я обнял ее, прижал к себе, наши губы слились и язык ожил.

В конце концов я положил ей руки на плечи и мягко оттолкнул от себя.

— Подожди минутку, Энн. Это ничего хорошего не даст.

— Пожалуйста, Марк. — Ее нетерпеливые руки без устали трудились, зубы были крепко сжаты. Я видел, как бьется жилка у нее на щеке. Меня обдавало ее горячее дыхание.

— Энн, мне надо ехать — сейчас же. Мы не можем. Мне надо встретиться с Борденом.

— Марк. Я тебе совсем не нравлюсь? Ты считаешь, что я некрасивая?

Мои пальцы чувствовали ее мягкие плечи. Каждые несколько секунд ее тело вздрагивало, и эта дрожь через пальцы проникала в мое тело.

— Конечно, ты красивая, — сказал я. — Ты прекрасна, ты восхитительна… — Я умолк. Я не мог найти слов, чтобы объяснить ей мое состояние.

— Тогда не будь жестоким, — лепетала она. — Я же сказала тебе за столиком, как я себя чувствую. Помоги мне, Марк, помоги.

Она еще крепче обняла меня и снова прижалась ко мне. Ее губы снова слились с моими. Ее пальцы скользнули по моей щеке и вниз по груди. Через тонкую рубашку я почувствовал, как ее ногти врезаются в тело. Сердце у меня тяжело забилось.

Я чувствовал ее мягкое, податливое тело. Она повозилась со свитером и прижала мою руку к своему телу. Она запустила мне руку под рубашку и я почувствовал, как ее ногти вонзились мне в кожу. Я провел рукой по ее телу и обхватил ладонью ее твердую, теплую грудь. Ее губы жадно впились в мой рот, мое лицо пылало от ее дыхания. Казалось, что ее грудь обожгла мою ладонь, когда она выпрямилась и выгнулась вперед. Все слилось — ее нежная грудь, бархатная кожа, ее бедра, влажные требовательные губы.

— Марк, — нежно прошептала она. — Марк, полюби меня, люби меня, люби меня.

Эти слова, как ледяная вода, обрушились на мою плоть.

Я вдруг вспомнил, как Глэдис произносит те же слова, почти так же, как Энн, те же едва слышимые фразы, нетерпеливые, неразборчивые, слившиеся в одно слово. Вспомнил, как напрягается тело Глэдис, а ее руки судорожно впиваются в мое тело. Глэдис. Миссис Уэвер.

Я неожиданно грубо оттолкнул Энн от себя.

Она охнула.

— Марк!

— Иди домой, Энн. — Я не узнал свой голос — грубый, мерзкий.

— Что случилось? Я не понимаю.

— Пожалуйста, Энн. Иди домой.

— Ты серьезно?

— Да.

Не знаю, как долго она смотрела на меня, моргая и крепко сжав рот. В конце концов она вымолвила, наклонив голову:

— В чем дело, Марк?

— Ни в чем. Не знаю.

— Тебе что-то во мне не нравится?

— Нет.

— Тогда почему?

— Не могу тебе сказать. Сам не уверен. Я совсем запутался. Просто… просто забудь об этом, Энн.

Несколько мгновений она сидела тихо, потом тяжело вздохнула.

— Я войду в дом, Марк, и поднимусь к себе наверх. И буду думать о тебе. Это то, что ты хочешь.

— Наверное.

— Я разденусь, думая о тебе. Лягу голой в постель. И буду думать о тебе. Я буду бодрствовать. И я буду думать о тебе.

Она умолкла. Я ничего не сказал.

Энн больше ничего не сказала. Через несколько невероятно долго длившихся секунд она вышла из машины и тихо захлопнула дверь. Я слышал, как ее высокие каблуки застучали по цементной дорожке. Входная дверь за ней закрылась.

Я еще немного посидел в машине, потом завел мотор и поехал в центр.

Глава 7

Дверь открыл сам Джозеф Борден, Я предварительно позвонил ему и сказал, что я частный детектив, но пока он не знал, что мне было от него нужно.

На вид это был кроткий человек среднего роста с вьющимися темными волосами и нежными голубыми глазами, небольшими усами и длинным узким носом. На нем был коричневый халат, перехваченный в талии золотым поясом. Стоя в дверях своей квартиры на Каталина стрит, он вежливо осведомился:

— Вы мистер Логан?

— Верно, мистер Борден.

— Входите, пожалуйста. — Он посторонился и я прошел в комнату, где он показал мне на современное угловатое кресло, которое, когда я сел, оказалось поразительно удобным. Гостиная состояла из целой серии углов и ломаных линий, соединявшихся в приятное для глаза целое. Половину одной стены занимали два больших книжных шкафа, на полках которых стояло много книг в ярких бумажных обложках.

Борден сел в такое же кресло в нескольких футах от меня и весело спросил:

— Чем могу быть полезен, мистер Логан?

— Вы профессиональный гипнотизер, правильно?

— Да. — Он ждал, когда я продолжу.

— Вы не будете возражать, если я попрошу вас в общих чертах рассказать о своей работе?

— Конечно, нет. В основном я читаю лекции и выступаю с частными и публичными сеансами гипноза.

— Вот поэтому я и здесь. Вы провели такой сеанс в прошлую субботу в доме мистера и миссис Уэвер.

— Да, провел. И весьма успешно, надо сказать.

Он мило улыбнулся.

— Когда вы гипнотизировали мистера Уэвера, галлюцинации являлись частью постгипнотического внушения?

Он широко раскрыл свои нежные голубые глаза.

— Что вы, нет. Я не внушал никаких галлюцинаций. Единственный сеанс, который я провел с ним, состоял в том, что он должен был произнести речь как Гитлер, да еще в самом конце вечера я подверг его еще одному внушению. Когда я щелкал пальцами, он должен был сказать: «Пойдемте, выпьем по стаканчику на ночь». — Борден мягко улыбнулся. — Довольно интересный способ завершения сеанса.

Я кивнул.

— Что потом?

— Мистер Уэвер смешал несколько коктейлей, мы все выпили, и я ушел домой. Я никогда не позволяю себе пить во время сеанса. — После короткой паузы он добавил. — Конечно, я позаботился разбудить всех до моего ухода и снять все внушения.

— Кто-нибудь был с мистером Уэвером, когда он готовил коктейли?

— Он был настолько любезен, что пригласил меня посмотреть его кабинет, все остальные его видели. Он весьма гордится этой комнатой.

— Ага. Мистер Борден, все эти вопросы я задаю вам потому, что после этого вечера у Джея Уэвера каждый день возникают галлюцинации. Он считает, что у него на плече появляется попугай. Черт побери, я твердо уверен, что это постгипнотическая суггестия?

— Что, это? — сказал он удивленно.

Я объяснил подробнее, и тогда он сказал:

— Это действительно похоже на последствия гипноза, но уверяю вас мистер Логан, это совершенно не связано с субботним сеансом. Ни попугай, ни какие-либо другие галлюцинации даже не упоминались. Если бы об этом шла речь, то я, как весьма осторожный и компетентный гипнотизер, не оставил бы никаких внушений в разуме субъекта после сеанса. — Он выглядел раздраженным.

— Последнее, мистер Борден. Не могли бы вы вкратце описать сеанс, который вы дали в тот вечер?

Он кивнул.

— Безусловно. Я выступил перед собравшимися, их было восемь человек, с короткой беседой об основах гипноза. Так сказать, проинструктировал их перед погружением в транс. Потом, после нескольких демонстраций, я попытался провести групповой гипноз.

Я прервал его.

— Другими словами, вы попытались загипнотизировать их всех сразу? — он кивнул и тогда я спросил. — А если бы все восемь погрузились в транс?

— С такой группой это никогда не получается, мистер Логан. Однако я смог погрузить в глубокий транс троих из них, используя метод обратной связи Эндрю Солтера. Он заключается в том, что гипнотизер спрашивает субъекта, как тот себя чувствует, и при следующей попытке внушает эти ощущения субъекту. Между прочим, я считаю это весьма значительным достижением. — Он опустил голову. — Так, это были мистер и миссис Уэвер и еще одна женщина со странным именем! Очень привлекательная девушка.

— Эйла Вейчек?

— Да, правильно. Во всяком случае я подверг эту троицу мгновенному гипнозу, потом разбудил их и проводил опыты с каждым по отдельности, так чтобы остальные семь человек могли наблюдать за трансом.

— Минуточку, мистер Борден. Что значит мгновенный гипноз?

— Общеизвестная процедура. Как только субъект впадает в транс, ему можно внушить, что он сразу же заснет, как только последует определенный сигнал или будет произнесено определенное слово или фраза. Например. Субъект А загипнотизирован. После этого я ему говорю, что он заснет глубокими, крепким сном, когда я щелкну пальцами и скажу ему: «Спать». Потом он просыпается и, когда я щелкаю пальцами и говорю: «Спать», он немедленно засыпает.

Я покачал головой.

— Вы хотите сказать, что могли бы сейчас пойти к мистеру и миссис Уэвер или Эйле Вейчек и усыпить их?

— Вовсе нет. Я же сказал вам мистер Логан, что перед тем, как покинуть Уэверов, я снял все внушения. Если помните, там было пять человек, которые вообще не подвергались гипнозу. Пять, кроме меня. Мне пришлось бы начать все сначала и с их согласия.

— Ага. — Я прокрутил все это в голове и потом сказал — Ну, что ж, спасибо за секретные сведения. Это, пожалуй, все, что я хотел, мистер Борден.

Я взглянул на часы. Шестнадцать минут десятого. Я посмотрел на Бордена, думая о странной власти, хотя бы временной, над тремя людьми в тот вечер. Я все еще размышлял над попугаем Джея.

— Чем больше я узнаю о гипнотизме, — сказал я, — тем все больше интересного нахожу в нем. Просто так приказать людям спать и, бах, они отключаются.

Он рассмеялся.

— Это не так просто, мистер Логан. Существует несколько методов… — Он сделал паузу и слегка нахмурился. — Ну, например… — начал он, но не договорил.

Потом он пошел к углу комнаты и отодвинул от стены стол, на котором стоял большой переносной проигрыватель и еще какое-то устройство, доселе мне неизвестное. Это был картонный диск диаметром около шести дюймов, с черным пятном посередине и чередующимися черными и белыми кривыми полосами, нанесенными по всей его поверхности. Они начинались в центре тончайшими линиями, а у края диска их ширина уже достигала полдюйма.

Борден включил проигрыватель и произнес, указывая на черно-белый диск.

— Есть много способов привлечения внимания с целью облегчения гипноза — хрустальные шарики, пятно на стене, яркий предмет — но, по-моему, вот это очень, эффективное средство.

Он нажал на другую кнопку и диск начал вращаться, полосы слились, и образовавшаяся спираль просто притянула мои глаза к черному центру.

— Обратите внимание, — произнес Борден тоном приятного собеседника, — есть какое-то очарование в этом диске, когда он начинает вращаться. Я часто им пользуюсь для того, чтобы привлечь внимание субъекта и уменьшить его сопротивление. Добавьте успокаивающей, приятной музыки и эффект усилится.

Он повернул ручку и из динамика полилась ритмичная мелодия. Эффект действительно был расслабляющим.

— Видите, как это помогает, — продолжал Борден. — Глаза сосредоточенны на диске, а музыка на фоне моего голоса звучит успокаивающим контрапунктом. Это расслабляет вас, вы полностью расслабляетесь.

Насчет этого он был прав. Вращающийся диск в сочетании с музыкой обладали явным гипнотическим воздействием даже без голоса Бордена. Он продолжал говорить и мне вдруг показалось, что его голос слегка изменился, стал более звучным, глубоким и грудным.

Он произнес:

— У вас очень тяжелые, тяжелые руки; ваши ноги тяжелеют, очень тяжелые. — Его голос зазвучал еще громче, стал совсем низким.

И я все это чувствовал. Я ощущал тяжесть в руках и ногах, которой раньше не испытывал. Я ощущал… черт побери, что здесь происходит? Я энергично потряс головой, оперся о ручки кресла и поднялся.

— Чертовски интересно, — сказал я.

Он улыбнулся.

— Безусловно, мистер Логан. Как видите, гипноз это не только усыпление людей, в нем есть нечто большее.

Он повернул ручки и музыка внезапно прервалась. Диск стал вращаться с меньшей скоростью и потом остановился.

Я хотел убраться отсюда ко всем чертям.

— Мы еще увидимся, — бросил я и направился к двери.

— Обязательно. Меня очень заинтересовал попугай, о котором вы говорили.

Он проводил меня до двери и, когда я уже выходил, сказал:

— Между прочим, мистер Логан. По-моему, из вас получился бы прекрасный объект для проведения гипноза. Ну, дайте знать, как пойдут дела, хорошо?

— Конечно, — ответил я и дверь за мною закрылась.

Я вышел на улицу и сел в свой бьюик. Поддавшись внезапному порыву, я взглянул на часы. Только двадцать одна минута десятого, а перед этим, когда я последний раз смотрел на часы, было шестнадцать минут десятого. Я посмеялся над собой из-за того, что он довел себя до такого нервного состояния, но все же испытал чувство облегчения, так как мог отчитаться за время, проведенное в квартире Бордена.

Было еще рано. Я решил нанести еще один визит, а потом ехать домой и посмотрел на список, который Энн передала мне. Я еще не беседовал с Артуром, приятелем Энн, не говорил ни с Робертом Ганнибалом, адвокатом Джея, ни с мисс Стюарт. Не встречался ни с Питером Солтом, ни с Эйлой Вейчек. Эта встреча обещала быть более интересной. Особенно с Эйлой. Энн Уэвер довела меня до довольно печального состояния, и как бы там Эйла не выглядела, она все же была женщиной.

Тут я обратил внимание на адреса и предстоящая встреча с Питером и Эйлой стала еще более интересной. Питер Солт жил в доме 1458 на Марафонской улице, в квартире номер семь. Эйла Вейчек жила в доме 1458 на Марафонской улице, в квартире номер восемь.

Я поехал на Марафонскую улицу.

Через дверь квартиры номер семь струился свет. Я постучал и через минуту услышал шаги. Дверь открыл высокий, худощавый человек лет тридцати. Его подбородок был в краске, в руках он держал длинную кисть.

— Привет, — жизнерадостно сказал он. — Давайте, заходите. Осторожнее.

Я вошел, соблюдая осторожность, сделал шаг, чтобы не споткнуться о высокий сапог, и наткнулся на лежащую рядом с ним книгу. Я обошел остальные препятствия и остановился посередине комнаты. Порядка в ней не было, но если хозяин не был против этого, то и я не возражал.

— Я Питер Солт, — сказал он. — А вы кто?

— Марк Логан, мистер Солт. — Я показал ему удостоверение. — Я частный детектив.

Он ухмыльнулся, обнажив ровные белые зубы.

— Кроме шуток? Что случилось?

— Просто проверяю кое-что в связи с вечеринкой в доме Джея Уэвера в прошлую субботу, на которой вы были с Эйлой Вейчек.

— А, да. — Он ухмыльнулся. — Настоящий бал. — Потом посерьезнел и нахмурился. — А почему вы проверяете? Что-нибудь случилось?

— Ага. Правда, ничего существенного. Просто хотел переговорить кое с кем из присутствовавших, чтобы выяснить, что там происходило.

Сзади меня открылась дверь и в комнату вошла высокая, черноволосая женщина, порочного вида. Ее волосы были убраны со лба и туго стянуты на затылке, ниспадая на плечи. Она была в легком черном халате, и выглядела именно такой, какой ее описала Энн — сладострастной и, пожалуй, прелестной. Энн была права и еще насчет кое-чего. Я бы назвал ее сексуальной. У нее длинные-предлинные ногти, кровавого цвета рот, черные брови, как крылья, разлетались от переносицы. И это было не все, что разлеталось.

Она сказала.

— Хелло. Вечеринка?

— Никаких вечеринок, Эйла, — ответил Питер. — Пока, по крайней мере. Это Марк Логан, частный детектив. Хочет получить секретные сведения об этом бале с шаманом.

Она взглянула на меня, ничего не сказала, прошла к стоящему в углу комнаты обитому креслу и плюхнулась на него, перебросив ноги через ручку. Она ужасно небрежно относилась к своим длинным, красивым ногам. Кроме Эйлы под халатом, видно, ничего не было.

Я объяснил им причину своего визита, и мы минут десять обсуждали вечеринку у Уэверов. Ничего для меня нового из этого не выплыло. Оба посмотрели на меня непонимающе, когда я рассказал им о попугае. Они подтвердили все, что рассказал мне Джозеф Борден. Я уже собирался уходить, когда вспомнил про картины Питера, о которых мне рассказывала Энн, и небрежно бросил, что «занимаюсь» живописью.

— Правда? — просиял Питер. — Ну, тогда пошли назад. Я как раз заканчиваю одну работу. Может вас заинтересовать.

Я вернулся вместе с ним в студию. Впереди нас шла Эйла, и шла она прекрасно. Во мне крепла уверенность, что под халатом на ней ничего не было. Он облегал ее талию, обтягивал выпуклую линию ее бедер. Упругое тело мягко колыхалось под тонкой тканью.

В середине комнаты на мольберте было натянуто большое полотно. Перед мольбертом стоял низкий, задрапированный диван. Эйла подошла к нему и прислонилась, придерживая полы халата так, что они едва сходились. Если так можно было сказать. Я с усилием отвел глаза в сторону и посмотрел на полотно, яркое, как черт знает что. На нем были кривые линии, точки, пятна. Я стоял, как дурак.

Питер озабоченно посмотрел на меня и спросил:

— Нравится?

Я пожевал ртом. Очевидно, это было современное искусство, «модерн». «Симфония обманщика», может. Или «Рассвет над критиком». Я просто не знал, что и сказать, боясь наврать.

— Гм. Да, действительно, — сказал я.

— Конечно, надо кое-что еще доделать, чтобы замысел стал по-настоящему понятен. Это моя последняя работа — «Диана после охоты», я так ее назвал. Должен чистосердечно признаться, что ни с какой другой натурщицей я бы такого эффекта не добился. Только Эйла смогла обеспечить нужное вдохновение, драму, пламя…

— Эйла? — Я взглянул на пестрое полотно. — Это Эйла?

Питер Солт хмуро посмотрел на меня.

— Ну и болван же я!

— Конечно, — грубо ответил он. — Это же очевидно. Видите, — он ткнул кистью в полотно. — Лейтмотив, — он прервался и повернулся к порочной девушке. — Эйла.

Она кивнула и пожала плечами, отпустив полы халата. Он распахнулся. Я был прав, на ней ничего не было. С полным безразличием она подняла руки и сбросила халат с плеч. На это должно быть ушло секунды две, но мне эта сцена с раздеванием показалась вечностью. Каждое движение выполнялось как бы с рассчитанной, возбуждающей медлительностью.

Ткань упала с плеч, обнажив ее высокую, вызывающую грудь. Казалось, Эйла почти не обращала внимания на свою наготу, однако пристальный взгляд ее темных глаз не отрывался от меня. Она придержала халат у талии, и теперь он прикрывал только внешнюю сторону ее бедер. Она стояла слегка расставив ноги, ее черные брови разлетались в стороны, грудь выступала вперед и ее белая кожа ярко блестела на фоне черной ткани. Она выглядела почти неприлично голой. Глядя на нее я подумал о похотливой, чувственной женщине, которая нашла бы себе усладу и в аду.

Халат упал на пол. Эйла повернулась, шагнула к дивану и легла, не двигаясь.

Питер продолжал говорить, но я едва его слышал. Он что-то сказал о «светотенях… символических элементах… о сложных тональных сочетаниях» и еще о многих непонятных вещах, а я все смотрел на Эйлу. Насколько я понимал, она была единственным произведением искусства в этой комнате, и все необходимые элементы были при ней, символические и какие угодно.

Питер ни на секунду не отрывался от полотна и продолжал болтать. Я тоже, не отрывая глаз от Эйлы, через соответствующие промежутки вставлял замечания, полные безудержных похвал. Эйла повернула голову и смотрела на меня, коварно улыбаясь.

Питер обратился ко мне, и я, ради разнообразия, посмотрел на него.

— Спасибо, — сказал он, довольно улыбаясь. — Приходите посмотреть, когда она будет закончена.

— Да, действительно, — ответил я. — Конечно, приду.

Питер повернулся к полотну и начал работать. На мой взгляд, там нечего было добавлять, но он продолжал тыкать кистью то тут, то там. Я стоял, не шевелясь. У меня уже больше не было вопросов к Питеру, но я хотел задать пару вопросов Эйле.

Питер вдруг разразился воплем.

— Черт возьми, где этот желтый крон?

Я вздрогнул.

— Что?

— Желтый крон. Его как раз не хватает! — Он рылся в большом ящике со сплющенными тюбиками краски. — Эйла, черт побери, где этот желтый крон?

Она пожала плечами. Потом приподнялась на локте, и ее длинные волосы упали волной на белое плечо.

— Проклятье, — выругался Питер и выскочил из комнаты. Откуда-то издали послышался стук хлопнувшей двери.

Эйла посмотрела на меня.

Через несколько секунд я спросил:

— Куда он пошел?

— Вероятно, в гараж. Он держит там краски и другие вещи.

— А. Только в гараж.

Она улыбнулась. Как будто сам дьявол коварно улыбался. Но это была красивая улыбка.

— Мистер Логан, — сказала она.

— Да?

— Подойдите сюда.

У нее было вызывающее трепет контральто. Низкое и мягкое, как ночь, как мгла. Под стать ее черным волосам, бровям и глазам. Я подошел к дивану.

— Сядьте, — предложила она.

Я сел около нее и она сказала:

— Посмотрите на меня.

Ее слова удивили меня. Я ожидал, что она скажет что-то другое.

— Что? — спросил я. И невольно затаил дыхание.

— Посмотрите на меня, мистер Логан. Просто посмотрите. Вы не против? — Она говорила очень медленно, почти лениво.

— Нет. Конечно нет. Я… — Странный получался разговор.

Она полулежала на локте, теперь же легла на спину, опустила руки по бокам и вытянула ноги. Она взглянула на меня и проговорила:

— Мне нравится, когда на меня смотрят, мистер Логан. Я люблю, когда на меня смотрят мужчины. — Она облизала губы и улыбнулась. — Поэтому я позирую в таком виде. Я получаю от этого удовольствие: чувствую себя лучше.

Она немного помолчала, потом продолжала:

— Питер смотрит сквозь меня. Но вы-то нет. Я знаю, что вы испытывали возбуждение, глядя на меня. Было? А сейчас?

— Ну, да. Конечно, Эйла.

— Можно звать тебя Марком?

— Да.

— Посмотри на меня, Марк. Сядь поближе ко мне, еще ближе, Марк.

Я подвинулся ближе к ней, всматриваясь в ее странной красоты лицо. Я обнял ее за талию, лаская ее выпуклую грудь.

Она медленно повела головой, глядя мне в глаза.

— Нет, — сказала она. — Не касайся меня. Пока не надо, Марк.

Она взяла меня за руки и отодвинула их от себя, потом вновь вытянула свои руки вдоль тела. Ее кожа ярко блестела. Я посмотрел ей в лицо — глаза у нее были закрыты, но она улыбалась.

Я коснулся ее бедра и невольно начал ласкать. Она открыла глаза, посмотрела на меня и снова облизала губы.

— Хорошо, — сказала она. — Сейчас хорошо, Марк.

Я нагнулся к ней. В этот момент хлопнула входная дверь.

Выражение лица Эйлы не изменилось. Я соскользнул с дивана и встал.

— Я… я лучше пойду.

— Он не возражает.

— Что?

— Питер не возражает. Я для него только натурщица. Останься.

Я покачал головой.

В комнату вошел Питер. Он размахивал рукой, держа в ней серебристый тюбик.

— Желтый крон! — ликующе заорал он.

Я был готов врезать ему в челюсть.

Питер начал наносить краску на полотно. Эйла приняла первоначальную позу. Через одну-две минуты она повернула голову и посмотрела на меня. Ее яркие алые губы изогнулись в улыбке. Потом она отвернулась. Длинные багряные ногти мягко поскрёбывали по дивану. Я слышал этот тихий звук.

Питер продолжал мазать полотно. Я вышел.

На Уилширском бульваре я заехал в ресторан для автомобилистов и с трудом впихнул в себя гамбургер, запив его черным кофе. Чувствовал я себя совсем нездорово. Посидел несколько минут в машине, размышляя о Энн Уэвер и о Эйле Вейчек и мне стало еще хуже. Потом поехал по бульвару к себе домой.

Мне пришлось растолкать привратника, дремавшего за столом, однако в конце концов я получил свой ключ и поднялся на лифте на пятый этаж. Войдя в комнату, захлопнул дверь и двинулся в темноте к маленькой настольной лампе справа от меня. Я нашел ее на ощупь, включил — и никакого результата. В комнате по-прежнему было темно, и я мысленно напомнил себе, что надо бы иметь запас лампочек.

Я пожал плечами и, шаря рукой по стене, добрался до выключателя. Нажал его и опять никакого результата, только легкий щелчок в темноте. Несколько мгновений я тупо смотрел в темноту, но потом почувствовал, как внутри меня нарастает беспокойство. Я автоматически втянул голову в плечи, вспомнив, что внизу свет был, да и холл на моем этаже был освещен. Я уже решил вернуться за револьвером, когда сзади меня воздух слегка заколебался и моя голова взорвалась.

Я плыл… плыл… в голове стучало и она протестовала, как будто ее зажали в тиски. В глазах мелькали какие-то неясные очертания, сердце бухало, голова наливалась кровью. Казалось, что череп увеличивается, сокращается, ноет и разрывается от боли. Рядом со мной послышалось какое-то движение, и я с усилием открыл глаза.

Я ничего не видел и плохо соображал. Хотел было приподняться, но не мог пошевелиться. Чувствовалось, что что-то прижимает меня к полу. Я потряс головой, темнота закружилась и я ощутил чьи-то руки на моей левой руке, причем не через пиджак или рубашку, а именно на коже. Я не помнил, чтобы я снимал пиджак. Сколько я здесь пролежал? Я снова попробовал подняться, разобраться, что случилось, что происходит.

Потом я почувствовал боль в изгибе руки. Она была неожиданной и острой, словно мне в тело вонзилась игла. В изгиб руки, в вену. Меня охватила внезапная паника, когда я вспомнил, как Брюс постукивал по руке и объяснял… Боль чувствовалась именно в том месте, где показывал Брюс. Нет. Я должно быть сошел с ума. Это невозможно. Однако я ощущал это странное давление и собрал все силы, пытаясь вырваться из невидимых пут.

Я по-прежнему ничего не видел, голова все также болела. Становилось все темнее и темнее. Казалось, что я лениво погружаюсь в теплую мглу, ныряю и плыву одновременно.

Я задыхался, потом мне что-то запихнули в рот. Стало немного легче. Голова уже не болела так сильно. Я устал и хотел расслабиться. Я так чертовски устал.

Глава 8

Зазвонил будильник, я приподнялся на локте и со злостью посмотрел на него. Семь утра — пора вставать. Я схватил ближайший ко мне будильник, нажал на кнопку звонка и снова лег в ожидании, когда загремит второй будильник и вытащит меня из постели.

Только в это утро второй будильник не зазвонил. В конце концов я с трудом продрал глаза и оглядел комнату. Посмотрел на будильник. Странно, он, видимо, остановился где-то после трех утра. Очевидно, я забыл его завести, хотя первый, тем не менее, поставил. Когда я просыпаюсь у меня не голова, а цементная плита, но сегодня я был дурее обычного.

Я зевнул и в голове застучало. Я тупо заморгал, поднял руку и нащупал наклейку на затылке. Тут я вспомнил Люсьена и второго бандита, который треснул меня вчера у Джея. Надо свести счеты с этими ребятами, может даже сегодня.

Черт с ними. Я дополз до кухни, поставил кофе, зевая, добрался до ванной комнаты и встал под душ. Через пять минут я окончательно проснулся и растерся толстым полотенцем. Я заметил небольшое красное пятнышко на изгибе левой руки. Немного болело, но оно было такое маленькое, что волноваться не стоило. Я прижег его йодом, зашел в кухню, налил чашку кофе, и пока он остывал, пошел одеваться.

Заглянув в шкаф, я выругался. Черт побери, куда подевался серый габардиновый костюм, который я надевал вчера. Обувные колодки не были вставлены в полуботинки, а почему-то валялись на полу. Я почесал затылок и огляделся. А, всё здесь. Одежда была аккуратно сложена и повешена на кресле, на полу под ним стояли мои начищенные коричневые полуботинки. Я уставился на них. Если у меня в глазах не двоилось и не троилось, я всегда вешал одежду в шкаф.

Я попытался пошевелить мозгами. Разве вчера вечером я здорово погудел? Один стаканчик у Джея, один с Энн — странная девица эта Энн. Хотя заинтриговывает. После этого ничего не пил. Встретился с Борденом, потом с Питером и Эйлой. Девочка, что надо. Никогда не видел такой коварной улыбки.

Я почувствовал, что плотоядно улыбаюсь и согнал улыбку с лица. Я не мог вспомнить, пил ли я что-нибудь, когда вернулся домой. Черт, я даже не мог вспомнить, как раздевался. Осторожней, Логан, подумал я. Стареешь, мальчик.

Я пожал плечами и надел коричневые брюки, чистую рубашку, носки в ромбик и коричневые ботинки. Потом вернулся на кухню и поджарил яичницу. После второй чашки кофе направился в спальню, выдвинул ящик комода и вынул портупею с кобурой. Несколько секунд внимательно смотрел на нее со странным чувством. Револьвера не было.

Я пошарил по всем ящикам, но ничего не нашел. На меня это было совсем непохоже. Мой мощный магнум калибра 9 мм — это не такая штука, которую можно бросать где угодно. Я потратил двадцать минут на обыск всей квартиры. Даже спустился вниз и осмотрел машину. Чисто. Вернувшись домой, я растянулся на диване, который стоял в тусклой передней, и попытался привести мои мысли в порядок.

Может сегодня день просто не сложился? Просыпаешься, вываливаешься из постели и весь день идет кувырком. Но что-то все-таки было очень странно. Я пощупал затылок. Удары сердца отдавались в голове, и я подумал, а нет ли у меня сотрясения мозга. Я вспомнил, что когда пришел в себя в магазине Джея, зрение у меня некоторое время было нарушено. Правда, всего несколько секунд, и потом, вроде, все было нормально. Но думать было трудно.

Я все еще пребывал на диване, когда раздался стук в дверь. Стук был громкий, и я вздрогнул. Я посмотрел на часы. Только начало девятого. Кого это черт принес в такую рань?

Я подошел к двери и открыл ее.

Сначала я даже не разобрался, кто это был. Первый кого я увидел, был полисмен, стоявший сзади человека в коричневом костюме, маячившего прямо у меня перед носом.

— Хелло, Марк.

Я взглянул на штатского. Ну надо же, Хилл. Лейтенант уголовной полиции Джим Хилл, мой приятель.

— Ну, привет, — сказал я. — Что гигант уголовки здесь вынюхивает? Хочешь посоветоваться, Хилл?

Он не расплылся в улыбке.

— Не возражаешь, если мы войдем, Марк?

— Черт возьми, нет, конечно. Кофе еще горячий, если хотите.

Они прошли за мной в квартиру. Я направился на кухню, но Хилл сказал:

— Не надо кофе, Марк. Мы по делу.

— По делу? — спросил я. — В этот час? Ну, даешь. — Он прикусил губу, посмотрел на меня и я прекратил свои шуточки. — Черт побери, что происходит? Хилл ты ведешь себя так, как будто я подхватил венерическую болезнь.

— Да, как насчет того, чтобы пройти с нами, Марк?

— Куда?

— В центр.

— Зачем?

— Там объяснят.

Несколько секунд мы пристально смотрели друг на друга. Я спросил:

— Ты, что, шутишь?

— Нет.

Он больше ничего не сказал, просто ждал. Я вздохнул.

— Подождите, пиджак надену.

В спальне я вынул коричневый твидовый пиджак из шкафа и надел его. Когда я повернулся, то заметил, что полисмен стоял в дверях и следил за мной. Я проскользнул мимо него и вышел вместе с Хиллом.

Выйдя на улицу, я направился к своей машине, но Хилл сказал:

— Мы тебя довезем, Марк.

Я сел вместе с ним на заднее сиденье темно-серого радиофицированного автомобиля, и мы в молчании доехали до муниципалитета.

Мы поднялись наверх, прошли под указателем «Полицейское управление» и пошли дальше, минуя различные отделы. Я ходил по этому коридору десятки раз, но всегда без личного эскорта. В самом конце холла находился кабинет начальника уголовного бюро, а слева, за углом в комнате № 42 — отдел убийств.

Когда мы дошли почти до конца коридора, я сказал:

— Хилл, ради бога, раскрой рот.

— Да, Марк. Через минуту.

Мы завернули за угол и вошли в комнату № 42. Я был здесь сотни раз, но сейчас все выглядело по-другому. Длинный, поцарапанный сосновый стол у большого окна, еще один стол у двери, стулья с прямой спинкой, на стене календарь из морга и справа от меня небольшой закуточек.

И Грант.

Капитан уголовной полиции Артур Грант, начальник отдела убийств. Он стоял, прислонившись спиной к стене, высокий и на вид изящный, однако под плохо сидящем на нем костюме скрывалось крепкое, жилистое тело. Как всегда, он немного сутулился и покусывал свои пышные, аккуратно подстриженные усы, поглядывая на меня темными, ничего не выражающими глазами. Жесткий, но лучший полицейский, какого я когда-либо знал, и вообще очень хороший человек.

Он выглядел утомленным. На столе перед ним стояла стеклянная пепельница, полная окурков, причем некоторые из них были едва начаты. Похоже, он был здесь уже давно.

— Хелло, Марк, — сказал он. И все. Обычно мы перебрасывались парой шуток, но на этот раз обошлись без них,

— В чем дело, Арт?

— Марк, — произнес он. — Сделай следующее. Расскажу нам, что ты делал вчера вечером. Ты знаешь порядок.

Порядок я знал, прекрасно знал, даже без всяких напоминаний о Конституции. По крайней мере дважды в неделю я заходил сюда и подолгу беседовал с Артом. Я спросил:

— Что за черт, Арт? Что я, по-вашему, сделал?

— Это важно, Марк.

Я никогда не видел его таким несчастным. Конечно, он был моим другом, но уж если у него были какие-то основания, он свое дело все равно сделает. Я же Нисколько не облегчал его задачу.

— О’кей, Арт. Что ты хочешь узнать?

Кроме Хилла, Гранта и меня в комнате находился еще один полисмен в штатском — сержант, которого я где-то видел. Полисмен в форме куда-то пропал по дороге.

Грант сказал:

— Начинай примерно с семи вечера. До этого все ясно.

— Отлично. — Я сел на стул, который он мне предложил, а Хилл сел напротив меня у другого края стола. Арт и сержант продолжали стоять. Я начал говорить. Рассказал им о том, как пошел к Джею после семи часов, коротко, в общих чертах обрисовал, что я там делал. Потом рассказал о том, что встречался с Энн, Борденом, Питером и Эйлой.

Потом я сказал:

— Когда я вернулся домой, я…

Я остановился и Хилл подстегнул меня:

— Ты что, Марк?

— Ну, вошел, конечно, и, по-моему, сразу лег. Я должно быть чертовски устал.

— Должно быть? Ты, что, не знаешь?

Я ощутил неприятный холодок. Хилл ловил меня на удочку, но пока мне никто не объяснил, почему я здесь, а я уже приближался к тому моменту, когда мне надо было это знать. Я сказал:

— Ну, я устал. Честно говоря, не слишком хорошо помню. По той простой причине, что взгрели меня вчера.

Арт резко произнес.

— Что такое? Ты об этом не упоминал, Марк.

— Это было раньше. Пара мальчиков осложняла жизнь Джею Уэверу, и я обещал прийти и помочь ему. Получилось не очень здорово. Их было двое, и один из них врезал мне, пока я развлекался с другим.

— Твоя наклейка из-за этого? — спросил Хилл.

Я потрогал затылок.

— Да. Немного кровило. Малый должно быть трахнул рукояткой пистолета. — Никто ничего не сказал, поэтому я закруглился. — В общем, лег спать. Будильник прозвенел в семь и я встал. Выпил кофе, потом вы объявились. — Я кивком показал на Хилла.

— Это все? — спросил он.

— Еще что-нибудь надо?

— Когда ты вчера вечером ввалился домой, ты не пил или еще что-нибудь? Сразу лег?

Я попытался ухмыльнуться, но из этого ничего не получилось.

— По правде сказать, я не очень хорошо помню. Пожалуй, этот удар оказался посильнее, чем я думал. Может, небольшое сотрясение.

Они молчали.

Я почувствовал, что у меня на лбу выступил пот.

— Слушайте, в чем дело, черт бы вас побрал! Я уже десять минут здесь треплюсь.

— Полегче, Марк, — сказал Арт.

Хилл закурил и предложил мне сигарету.

— Ты никуда не выходил, после того как лег? — спросил он.

Когда я закуривал, спичка у меня в руке немного дрожала.

— Черт возьми, я не вставал, — ответил я. — Что, по-твоему, я делал? Прыгал по крыше?

— Тогда ты помнишь, как ложился спать?

— Ну, конечно… — Самое смешное, я ничего не помнил. Я хотел было рассказать о всех тех странностях, которые заметил сегодня утром, но передумал. Все это мне не нравилось. Я продолжал. — По-твоему, я забыл, что лег спать? По-твоему, я чокнулся? Я лег и спал как ребенок. Как уставший ребенок. Ну, что?

Хилл затянулся и я видел, как кончик его сигареты засветился огоньком и потом стал серым.

— Тебя, случайно, никто не мог видеть в городе после двенадцати?

— После двенадцати? Я же сказал тебе, Хилл, что я спал? Что ты тут навешиваешь мне лапшу, что меня видели после двенадцати?

Он покачал головой.

— Я только спросил, могло ли это быть?

— Нет, черт побери, не могло. — Я начал злиться. Может у них тут и работа, но с меня хватит. — О’кей, друзья, — сказал я. — В чем дело? Я не люблю в игрушки играть, а от этой мне уже тошно. — Я перевел свой взгляд с Хилла на Гранта и прорычал. — Или вы мне говорите, зачем здесь вся компания собралась или я заткнусь. Я рассказал вам все, что знаю и, как говорят, мне скрывать нечего. А теперь молчу.

Минуту никто ничего не говорил, потом Арт вздохнул.

— Ладно, Марк, — сказал он. — Сейчас все узнаешь. Между прочим, револьвер при тебе?

Внутри у меня все перевернулось. Я тихо произнес.

— Нет. Что ты меня спрашиваешь о револьвере? — Я кивком головы показал на Хилла. — Он знает, что я без оружия. Я был без пиджака, когда он пришел. — Я попытался отвести этот вопрос, но я помнил, что револьвера при мне просто не могло быть. В горле вдруг все пересохло. — Выкладывай, — сказал я.

Арт повернулся и зашел в свой закуток. Вернулся с револьвером в руке и пустил его по полу к Хиллу. Потом он повернулся, ушел к себе в закуток и закрыл дверь.

— Эй, — сказал я, — дай-ка посмотреть.

Я мог и не смотреть. Это был мой магнум калибра 9 мм. Оружие одной и той же марки и одного и того же типа всегда более или менее выглядит одинаково, но когда оно с тобой многие годы, когда ты следишь за ним, сам им пользуешься, то свое оружие узнаешь сразу.

Хилл передал мне револьвер, я покрутил его в руках и внимательно осмотрел.

— Где ты его взял?

— Твой ведь, Марк?

— Перестань, знаешь же, что мой. Я спросил, где ты его взял?

— Нашли рядом с телом Джея Уэвера.

Меня просто сразило.

— Что ты хочешь сказать, какое тело? — спросил я. — Джей. Ничего не понимаю.

Он не ответил. Я взглянул на сержанта. Тот смотрел на меня. И тут до меня дошло.

Я медленно приподнялся, перегнулся через стол, вцепившись в него мокрыми руками.

— Ты, сволочь, — прохрипел я. — Так вот оно что. Ах ты, тупая сволочь. Я думал, у тебя хватит соображения… Я подошел к закуточку, куда удалился Грант, рывком открыл дверь. Он поднял голову.

— Арт, — сказал я. — Вы мне это не шейте. Если вы нашли мое оружие рядом с убитым человеком, значит я убил его? Ты считаешь, что я кого-то убил?

Он вздохнул.

— Сядь, Марк. — Он кивнул и остальные тоже зашли в закуток. Мы начали все снова. Они были очень вежливы, все трое. Они меня не допекали. Когда я попросил, мне дали сигареты и стакан воды. Но мы все кружились на одном месте. Они рассказали мне, что произошло.

Один из полисменов заметил, что входная дверь в магазин Уэвера не заперта, а внутри горит свет. Он зашел с проверкой и увидел, что Джей лежит мертвым на полу. Мой револьвер валялся под соседним прилавком. Джей умер не так давно. Примерно в три или четыре часа утра.

В конце концов я сказал:

— Все, что у вас есть, это данные баллистики и то, что я был вчера у Джея. И что я разговаривал с Брюсом Уилсоном о Джее. Я же рассказал вам об этом чертовом попугае.

Арт кивнул.

— Брюс нам об этом сообщил. Совпадает с тем, что ты нам рассказал о Джее.

Я повторил.

— Арт, это все, что у вас есть. Ты считаешь, что я его убил?

Он смущенно заерзал.

— Марк… — Он взглянул на Хилла с сержантом, потоь посмотрел на меня. — Может и нет. Но…

Этого было достаточно. Даже слишком. Мне стало лучше.

— Извини, Арт. Послушай. Поверь мне, я не убивал Джея. Если я сделал бы это, я не бросил бы револьвер рядом с ним. Единственное, что у вас есть против меня, это мой револьвер. Я не…

Я хотел сказать, что во-первых, понятия не имею, как он, черт побери, там оказался, однако даже если бы этс было правдой, прозвучало бы все равно фальшиво, поэтому я прикусил язык, успокоился и начал немного шевелить мозгами.

Я не знал, как обстояло дело с револьвером, но такое признание вряд ли помогло бы выбраться на свежий воздух. Я не распространялся насчет двух бандитов, только сказал, что они досаждали Джею и врезали мне, когда я пытался ему помочь. И тут я сообразил. Я не упомянул о нашей сделке с Джеем на предмет передачи его дела мне, и у меня возникла мысль. Мне было противно врать Арту, но еще противнее отправляться в тюрьму. Я должен был найти убийцу Джея, а сидя в тюрьме, не смог бы этого сделать.

Я сказал как можно убедительнее:

— Думаю, я понял. — Вся эта идиотская история сбила меня с панталыку, потом вы меня довели. — Мне удалось ухмыльнуться. — Насчет револьвера. Я не стрелял, значит это был кто-то другой. Кто, не знаю. Но увести мое оружие было не трудно.

Арт нахмурился.

Я попытался вспомнить, видел ли кто-нибудь вчера вечером меня с оружием. Револьвер был при мне, но твердо свидетельствовать никто бы не смог — за исключением Люсьена и его приятеля.

Поэтому я рискнул.

— Я был без оружия пару дней. Не работал. Последний раз я видел мой магнум, когда запирал его в среднем ящике письменного стола в конторе.

Арт продолжал хмурить брови.

Я продолжал.

— Это единственное, что приходит мне в голову, Арт. Это единственное разумное объяснение. Револьвер теперь у Хилла, а я последний раз видел его у себя в конторе. Кто-то, видно, его спер. — Я покачал головой, пытаясь изобразить недоумение. — Не знаю, как. Или зачем. Зачем кому-то понадобилось красть мой револьвер?

На этом я остановился. Арт Грант посмотрел мимо меня и кивнул. Я услышал, как сзади кто-то встал, но не обернулся. Я уже отстрелялся.

Прошло минут двадцать. За это время я постарался поубедительнее рассказать о своих действиях прошлой ночью, потом осторожно добавил кое-какие детали о нашей встрече у Джея с этими крутыми ребятами.

— Одного парня звали Люсьен, — сказал я в заключение. — Имени второго не знаю, но того, который покрепче, звали Люсьен. Поплясал он у меня, Арт. Знаешь этот прием с двумя пальцами — «пошли»? — Я показал ему прием на своей руке, и Арт слегка улыбнулся. — Боже, — сказал я. — Он прямо задыхался. Но в этот момент второй малый врезал мне по голове, и я потерял интерес. Мне еще повезло, что Люсьен не выбил мне все зубы.

Я закурил, затянулся и в этот момент зазвонил телефон. Арт произнес в трубку:

— Да? Отпечатки? Ага. Доложи. Хорошо. — И повесил трубку.

Я постарался сделать вид, будто меня это не касалось.

Арт стряхнул пепел с сигареты. Я ничего не говорил. Если все сработало, я смогу выбраться отсюда на некоторое время, но на душе было тошно. Я буду не в своей тарелке до тех пор, пока не выясню, что же произошло на самом деле, и не скажу Гранту, что я соврал, пока не скажу ему что револьвер был при мне, когда я вечером вернулся до мой, пока не объясню, что соврал, чтобы не загреметь в кутузку. Правда, он может узнать, что я наврал, а если узнает, тюрьма мне обеспечена. Друзья друзьями, но лжи Арт не потерпит.

— Ну, — произнес я. — Что теперь? Будете заводить дело на подозреваемого? Может вызвать адвоката, чтобы мне вручили ордер на арест? Я ухмыльнулся, стараясь выглядеть веселее, чем я чувствовал себя на самом деле.

— Не заводись, — сказал Арт, покусывая усы.

Хилл вышел из комнаты и вернулся с горячим кофе в бумажных стаканчиках. Мы все попили кофе. Через довольно длительный промежуток времени, в течение которого я снова пересказывал свою историю, зазвонил телефон.

Арт схватил трубку. Полминуты он слушал, потом сказал:

— Да. О’кей. Поднимайся. — Он посмотрел на меня. — Марк, ты знаешь, что твоя контора взломана?

Я не вскочил с места, не стал изображать крайнее удивление. Вместо этого я небрежно произнес, чувствуя себя последним подлецом.

— Ты не шутишь? Хотя, как я и сказал, смысл в этом есть.

Он кивнул и загасил сигарету.

— Взломана входная дверь, а также три ящика стола, включая и средний, где, как ты сказал, был револьвер. Ребята из лаборатории обнаружили отпечаток на поверхности стола, Марк. Хороший отпечаток — ладонь и четыре пальца. Отпечатки не твои и не Уэвера.

— Установите их? — Я решил, что с этого момента буду драить этот прекрасный стол каждый день.

— Уже установили.

— Кто? — спросил я. Но прежде чем он успел ответить, я сказал — Подожди минутку. Не говори ничего. У меня идея. У вас есть фотография этого парня?

Он кивнул.

— Что если принести сюда дюжину фотографий? Сколько хочешь, включая и фотографию этого парня с отпечатками. Я выберу одну или несколько фотографий тех, кто, видно, настолько меня ненавидит, что подстроил все это. Черт побери, Арт, я нисколько не сомневаюсь, что это все подстроено. Если за мной кто-то охотится, то это может быть только тот, с кем у меня пересеклись дорожки. Вся эта несуразица возникла не случайно. Может я чего-то не понимаю, но похоже, что против меня это давно замышлялось.

Он подумал, потом вывел Хилла в соседнюю комнату, оставив дверь открытой, и что-то сказал ему, но я не разобрал что. Через десять минут Грант, Хилл, сержант и я сидели в большой комнате. Я сел за длинный стол с пачкой фотографий в руках. Сердце у меня колотилось.

— Ну, поехали, — сказал я.

Я начал быстро просматривать колоду, надеясь найти мрачную рожу Люсьена с длинным крючковатым носом, или его приятеля. Кто-нибудь из них, считал я, взломал мою контору и выкрал купчую. И тут я увидел фотографию Люсьена. Я быстро отложил ее в конец пачки, пытаясь ничем себя не выдать. Фотографии приятеля Люсьена не нашел. Оно и к лучшему, может я попался.

И в этот момент мне в голову пришла мысль, от которой чуть не закружилась голова. Я до чертиков испугался. Я находился в отделе убийств, обсуждая с его сотрудниками убийство, которое, как они считали, мог совершить я, но положение мое было не таким уж плохим. Более того, оно улучшалось, потому что против меня не было ничего, кроме моего револьвера, послужившего орудием убийства. За исключением этого, положение мое было довольно прочным. Джей был моим другом; убив его, я ничего не выигрывал; револьвер у меня могли легко украсть именно так, как я показал; никто не мог бы доказать, что у меня был злой умысел или какой-нибудь мотив.

Вся шутка заключалась в этом. Мотив. И у Марка Логана, частного детектива, мотива не было. Совершенно никакого.

Только одна мелочь — я спал с женой убитого почти до дня его гибели.

Только эта мелочь — и четверть миллиона долларов.

Глава 9

Я затаил дыхание, потом медленно выдохнул и, стараясь выглядеть спокойным и естественным, посмотрел на первую фотографию и отбросил ее в сторону. Какой-то неизвестный, которого я никогда не встречал. Мой мозг лихорадочно работал.

Даже если в отделе убийств никогда не узнают про нас с Глэдис, хватит того, чтобы всплыла купчая, подтверждающая, что Джей продал мне свое дело накануне гибели. Убийца — я, и спорить нечего. Даже сумма сделки известна — один доллар. Кто мне поверит, когда я попытаюсь объяснить причину этой странной продажи? Все будет выглядеть так, как будто я заставил Джея переписать магазин на себя, а потом убил его. Я попробовал глотнуть, но ничего не получилось. Губы были как дубовые.

Секунд десять или пятнадцать я невидящим взором внимательно смотрел на вторую фотографию, а мой мозг продолжал лихорадочно работать. Потом моргнул и напряг зрение. Нет, этого парня я не знал. Я покачал головой и отбросил ее в сторону, посмотрел через стол на Хилла и сказал:

— Пока мимо. Лучше все-таки что-нибудь найти, да? — Голос звучал напряженно.

Третьей была фотография парня по имени Хоуи Блор. — Вот этот малый, — сказал я. — Не знаю, но у него может быть зуб против меня. Я засадил его на небольшой срок. — Я посмотрел на Арта и Хилла. — Да вы оба помните.

Никто из них ничего не сказал.

Я отложил фотографию Хоуи в другую сторону.

— Может быть, — продолжал я. — Трудно сказать, что бывший зек его типа может выкинуть.

Мне было немного не по себе. Я отметил еще пару физиономий, оказавшихся знакомыми, сказав, что этих ребят знаю, но наши пути не пересекались, и наконец добрался до Люсьена.

— Эй, — сказал я. — Вот с этим дурачком мы вчера схватились. Это тот Люсьен, о котором я говорил. Тот, который познакомился с «пошли». — Потом я покачал головой, надеясь, что не переигрываю, и продолжил. — Правда, не вижу причин, чтобы подставлять меня. Его приятель даже треснул меня по затылку.

Я положил фотографию Люсьена вместе с остальными. Когда я просмотрел всю пачку, справа от меня лежала — аккуратная стопка фотографий, а слева только фото Хоуи Блора.

— Пожалуй, бесполезно? — сказал я.

— Он отбывает срок, — произнес Хилл, показывая на фотографию Хоуи Блора.

Арт запустил руку в пачку и вытащил фотографию Люсьена. — Это тот парень, который портил нервы Уэверу?

— Ага. Один из них.

— А из-за чего?

— Странная штука. Джей утверждал, что они хотели, чтобы он продал им магазин за бесценок. Я обещал ему, что с моей помощью они, может, передумают. Что произошло — вы знаете.

— Это его отпечатки, — проговорил Арт. — Это он оставил свои отпечатки на твоем столе.

— Да? — голос у меня треснул, словно тонкий лед под ногами.

Мы потратили еще полчаса. Можно было бы вызвать адвоката, но в его услугах, я не нуждался. Я был свободен. Конечно, я не мог прыгнуть на пароход и отплыть в Паго-Паго, но я мог уйти отсюда. За это время я посмотрел картотеку и выкопал фотографию приятеля Люсьена, некоего Холла Поттера, а заодно выяснил полное имя Люсьена — Джордж Люсьен. У обоих были приводы, но ничего существенного за ними не числилось — пока.

В холле я пожал Арту руку, и он сказал:

— Ты не очень хорошо выглядишь.

— Я не очень хорошо себя чувствую.

— Не пропадай. Мы можем взять Люсьена и Поттера в любое время. Ты можешь нам понадобиться. Может даже раньше.

— Конечно, — сказал я и ушел.

Хотелось бежать. Бежать из муниципалитета ко всем чертям. Хотелось выпить. Однако я направился прямо в кабинет психиатра. Пока Люсьена и его дружка еще не поймали, я должен был добраться до сути всей этой запутанной истории, где бы эта суть не скрывалась.

И только сейчас я впервые осознал, что Джей Уэвер на самом деле погиб. Все это время я был занят собой, думая о том, как доказать, что я его не убивал.

Вчера я с ним разговаривал; вчера вечером пил с ним и сказал ему, что завтра у него не будет никаких неприятностей. Да, неприятности для него кончились. Теперь дело не ограничивалось каким-то смешноватым невидимым попугаем. Совершено убийство. И хотя я знал, что не убивал Джея, чистым считать меня было нельзя. И чем больше я прокручивал всю историю, тем больше мне казалось, что я больше всех подходил на роль подозреваемого.

Я толкнул дверь и вошел в кабинет Брюса Уилсона.

Брюс оторвался от чтения какой-то бумаги, лежавшей у него на столе. Он улыбнулся и провел своей худой рукой по густой черной шевелюре.

— Хелло. А я тут думал, зайдешь ли ты.

— Брюс, ты знаешь, что происходит? Со мной, я имею в виду?

Он кивнул.

— А как же. Я говорил с ребятами о нашем вчерашнем разговоре. Они мне все рассказали. Все это… странно.

— Странно? Скажи-ка мне, Брюс. Ты на моей стороне или ты не уверен?

Он посмотрел на меня.

— Я на твоей стороне, Марк. Хотя бы пока. Устраивает?

— Устраивает. Брюс, все это кажется мне очень странным — в понедельник у Джея начались галлюцинации, а сегодня утром его убили. Сегодня пятница, то есть меньше четырех дней с тех пор, как с ним приключились эти неприятности. Я не люблю совпадений, а это мне особенно не нравится.

Он медленно проговорил:

— Я об этом тоже подумал.

— Есть идеи?

— Хороших нет.

— Полагаю, ты знаешь, что после того, как я от тебя ушел, я потратил массу времени на то, чтобы поговорить с теми, кто присутствовал у Джея Уэвера в ту субботу. В том числе с профессиональным гипнотизером, который там тоже был.

Он выпрямился.

— Нет. Я знаю только, что Уэвера убили и что рядом с его телом нашли твой револьвер.

Я все ему пересказал, рассказал о вечеринке и обо всем, что узнал, закончив: «И Джей был под гипнозом. Один из трех».

Он молча сидел и хмурился.

— Предположим, — продолжал я, — что попугай Джея это результат гипноза. Тогда зачем, во имя всего святого, потребовалось навьючить на него эту птицу? Твой ответ, как психиатра?

— Ну, если это произошло случайно, то и говорить не о чем. Низкая квалификация. Значит, надо думать, что это не случайно.

— Предположим, что это было сделано специально. Ведь могло быть так?

— Безусловно. Ну, тогда, в этом случае, могло быть несколько причин. Грубая шутка. Месть за какую-то реальную или вымышленную обиду. — Он еще больше нахмурился и продолжил. — Конечно, это была бы ужасная месть. Или это была попытка вызвать невроз, может даже свести человека с ума. Могли быть и другие причины, Марк. Могло произойти и случайно.

— Да. — Я посмотрел на часы. Шел одиннадцатый час и мне не терпелось выбраться отсюда. Тем не менее, нужна была дополнительная информация. — Брюс, этот малый, Джозеф Борден. Ты что-нибудь о нем знаешь?

— Немного. Судя по тому, что я о нем слышал, он вполне надежный человек. Безусловно знает, что делает; по-моему, он вполне нормален.

— Ты понимаешь, куда я клоню?

— Конечно.

— Ну?

— Может быть. — Он почесал затылок. — Вроде бы никакой связи не просматривается. Немножко чудно.

— Еще как.

— Марк, кроме тебя кто-нибудь еще знает об этих галлюцинациях? Я имею в виду людей, которым ты об этом не говорил?

Секунду я ничего не понимал, потом ощутил холодок.

— Подожди, — медленно произнес я. — Ты что, считаешь, что я это все придумал?

— Спокойно, — сказал он. — Нечего набрасываться на меня. Я тебе верю. Но что, если тебе придется доказывать, что это Уэвер все тебе рассказал? Понял, что я имею в виду?

Я понял, что он имел в виду, еще бы не понять. Я мог все это придумать прежде, чем убить Джея. То есть, если я намеревался его убить. Умысел. Мне это ни капельки не понравилось, особенно если учесть, что Люсьена могли сцапать в любую минуту, или отдел убийств мог пронюхать насчет нас с Глэдис. Я проглотил слюну.

— Не уверен, — сказал я. — Он сказал, что мне первому об этом говорит. — На минуту я задумался. — Не знаю, есть ли еще кто-нибудь кроме меня. Но я рад, что ты это упомянул. Ладно, займусь-ка я этой личностью, Борденом, как следует. Может выйду на след.

Брюс снова нахмурился.

— Возможно… но не думай, что разгадка заключается только в Бордене. Даже если ключ к разгадке таится в гипнозе, неприятности Джея могут корениться в событиях, имевших место до той субботней вечеринки. Кроме того, Уэвер должно быть легко поддается гипнозу. Поэтому не только Борден мог его загипнотизировать.

— Прекрасно. Остается около миллиона человек.

— Еще одно, Марк. Когда человек находится в глубоком трансе, контроль над ним может быть передан любому человеку.

— Ну-ка повтори.

Он улыбнулся.

— Ты что, не прочел книги, которые я тебе дал?

— Не до конца. Черт! Я оставил их в конторе. Хотел дочитать вчера вечером, но забыл.

Он откинулся назад и перебросил свою длинную ногу через ручку кресла.

— Ладно, резюмирую для тебя. Предположим, ты меня загипнотизировал. Пока я нахожусь в трансе, ты говоришь мне, что мною будет управлять капитан Грант. Все, что я обычно делал бы под гипнозом, я стал бы делать по указаниям Гранта. Это упрощение, но незначительное. Кстати говоря, он в свою очередь может передать этот контроль сержанту Андерсону, тот — лейтенанту Хиллу и так далее. Если захочешь, контроль надо мной может быть возвращен тебе.

— Черт побери, — сказал я. — Ты меня не разыгрываешь?

Он, похоже, несколько разозлился.

— О, ради бога, Марк. Нет, я тебя не разыгрываю.

— А что, если я передал бы контроль Гранту, а он приказал бы тебе выпрыгнуть из окна? Ты бы выпрыгнул?

— Нет. По крайней мере я думаю, что из окна я не выпрыгнул бы, как и не ткнул бы ножом моего помощника, но я принадлежу к тем, кто твердо уверен, что загипнотизированного человека можно заставить причинить вред или самому себе или кому-либо другому. Хотя для этого потребуется подготовка и тренировка. Если, скажем, Грант без всякой подготовки приказал бы мне прирезать моего помощника или выпрыгнуть из окна, я, наверное, сразу бы проснулся, то есть вышел бы из транса. Может у меня даже был бы припадок.

— Черт бы меня побрал. А если бы тебя подготовили, как ты говоришь?

— Ладно, предположим, что в течение месяца или двух мне в ходе сеансов гипноза внушали бы, что мой помощник маньяк-убийца, который поклялся убить меня и что я должен убить его в целях самообороны. Более того, что он убил дюжину людей, изнасиловал нескольких женщин, совращал детей и так далее. Понял идею? Потребуется опытный гипнотизер и длительная подготовка, но в нужное время я мог бы его убить. Я убежден, что это возможно, хотя некоторые мои коллеги со мной не согласны. Видимо, наши разногласия никогда не будут разрешены.

— Почему?

Он улыбнулся.

— Предположим, с помощью гипноза я заставил субъекта убить другого человека. Я доказал правильность своей теории, но кому я могу этим похвастаться? Могу я опубликовать подробные данные об эксперименте в «Журнале общей психологии»? — Он сделал паузу. — Но я уверен, что это возможно. Особенно, если выберу гангстера или наемного убийцу. Легче преодолеть его сопротивление. Человек, который привык убивать, не будет яростно сопротивляться внушению, что он должен убить еще одного.

Он умолк и на мгновенье в комнате воцарилась тишина.

Потом я сказал:

— Пожалуй, понятно. Предположим, однако, что вся эта идея ему не понравится?

— Ты забываешь, Марк. Он об этом ничего не знает.

Меня пробрала легкая дрожь.

— Брюс, — сказал я. — У меня от тебя мурашки по телу.

— Это все теория, по крайней мере настолько, насколько я имею к этому отношение. Хотя она и могла быть опробована много раз, я об этом никогда не узнаю. Теперь насчет Джея Уэвера. Я буду исходить из предположения о том, что его попугай появился в результате гипнотического внушения. Предположим, что Джею приказали посетить мою контору вчера. Сделал бы он это?

— Не вижу причин, почему бы нет. Если бы он этого не сделал, он мог бы стать неврастеником.

— Неврастеником? Почему?

— Ну, воздействие внушения намного сильнее влияния какой-то идеи, неожиданно пришедшей тебе в голову. Если ты будешь сопротивляться, то внушение будет беспокоить тебя до тех пор, пока ты его не выполнишь. Я сейчас вспоминаю один эксперимент, который проводил давным-давно. Я сказал субъекту, который легко поддавался гипнозу, что после того, как он проснется, он отдаст мне свою рубашку, когда я произнесу: «Фи, фай, фоу, фам». Я его разбудил, мы немного побеседовали и в конце концов я сказал: «Фи, фай, фоу, фам». Я специально подобрал эти слова, которые показались бы ему странными и привлекли бы его внимание, хотя и обычная фраза сошла бы. Ну так вот, он встал и начал расстегивать рубашку. Потом остановился, ухмыльнулся и сел. До него дошло, что это результат внушения — он раньше испытывал такие ощущения — и сразу почувствовал его притягательную силу, заставлявшую что-то сделать. Он не помнил внушения, так как находился в тот момент в трансе, однако распознал его воздействие. Я признал его правоту и спросил, что он собирается делать.

Он держался три часа, стал нервным, раздражительным, выкурил почти целую пачку сигарет, в конце концов перестал разговаривать. Пот с него градом катился, а руки не отрывались от рубашки. Наконец он содрал ее с себя и бросил мне. После этого сразу же успокоился. Я считал этот эксперимент особенно интересным, поскольку сила внушения обычно несколько ослабевает, если субъекту о нем известно.

Полминуты я сидел молча. Потом поднялся.

— Спасибо, Брюс. Сегодня больше не переварю, да и проверить кое-что надо.

Он кивнул.

— Ясно. Держи меня в курсе, хорошо? Хотелось бы знать, что там действительно произошло с этим попугаем.

— Да. Мне тоже. — Я вышел.

Я сидел за столом в своей конторе и покуривал, пытаясь разобраться в событиях последних трех часов. Прошло около двадцати четырех часов, с тех пор как Джей позвонил мне в первый раз, а сколько всего произошло.

Я посмотрел на взломанный ящик и начал размышлять о пропавшей купчей. Люсьен и его приятель хотели купить у Джея его магазин. Предположим, что они его убили.

Если так, то, черт побери, на какой выигрыш они рассчитывали? Конечно, они знали, что Джей звал на помощь. Возможно, они рассудили, что после смерти Джея им больше повезет со мной или его наследниками, кто бы там ни унаследовал его дело, особенно если учесть, что меня они подставили как убийцу. Но как они добыли мой револьвер? И как…

Наследники.

Проснись-ка, Логан. Вспомни основы. Если совершено убийство, быстренько определи мотив. Задай себе вопрос — кто извлечет выгоду из смерти жертвы. Если у нее водились денежки, не хлопай глазами, а сразу же задавай следующий вопрос — кто на этом деле разбогатеет? Я полез за бумажником и выудил из него листочек, который Энн нацарапала вчера вечером. Теперь мне был нужен Роберт Ганнибал, адвокат Джея и друг семьи. Он держал контору в Спрокет билдинг на Фигероа. Кроме того, подумал я с любопытством, он тоже был на этой странной вечеринке.

Я собрался уходить. На столе лежала неразобранная почта, и я взял письмо, которое, видимо, послал Джей. Я открыл конверт. Внутри лежал чек на две тысячи пятьсот долларов. Сумма меня удивила. Конечно, Джей не испытывал нужды, но я не сделал ничего такого, что оправдывало бы эту сумму. Пока. Что ж, пора начинать оправдывать гонорар! Логически рассуждая, может теперь, когда Джей мертв, никто ему ничего не должен. Но я, по крайней мере, должен вернуть ему хотя бы это.

Мой путь лежал в Спрокет билдинг.

Роберт Ганнибал был похож на одного из слонов, с которыми другой Ганнибал перебрался через Альпы. Черт, он был похож на одну из вершин этих гор. Нельзя сказать, что он был жирным; он был просто очень здоровым. Когда я вошел в его тесную контору, он сидел за маленьким столом и поэтому казался еще больше. Он приподнялся, когда я вошел, и начал расти. Он дорос до моих шести футов и вымахал еще на четыре или пять Дюймов. Плечи у него были тоже соответствующие, а руки вдвое больше моих.

Он улыбнулся, обнажив крупные, как куски сахара, белые зубы, и произнес:

— Мистер Логан? Чем могу быть полезен?

Его секретарша доложила ему мое имя, но не сообщила, чем я занимаюсь. Я пожал его лапу:

— Я частный детектив, мистер Ганнибал. У меня есть пара вопросов, на которые вы могли бы ответить.

— Буду рад, буду рад. Садитесь.

Он вел себя так, как будто был вне себя от радости. У него был сочный и мощный голос, и я мог бы поспорить, что он являл собой внушительную фигуру перед судом присяжных. Особенно, если большинство в нем составляли женщины.

Я сел и взял сигарету из деревянной табакерки, которую он предложил мне. Он дал мне прикурить, затем поднес зажигалку к сигарете, болтающейся в его широких губах, и сказал, выпустив облако дыма:

— Теперь можно поговорить. Так что вы хотите, мистер Логан?

— Я насчет Джея Уэвера.

Он пришел в себя.

— Да, конечно, я слышал. Ужасно. Я знал Уэверов очень хорошо.

— Полиция у вас была?

Он кивнул.

— Полагаю, они уже побеседовали с семьей и близкими друзьями.

— Мистер Ганнибал, перейдем к делу. Насколько я знаю, Джей был достаточно обеспеченным человеком. Не могли бы вы сказать, кто наследует его состояние?

Он нахмурился:

— О, не рано ли…

— Знаю. Прошу извинить, если это кажется вам бессердечным.

Он набрал полный рот дыма, выдохнул и прочертил сигаретой кольцо в воздухе. Наблюдая за исчезающим кольцом, он спросил: «Мистер Логан, а почему вы этим интересуетесь?»

— Я давно знаю Джея Уэвера. Он мне нравился. Был моим другом.

Он нахмурился.

— Мистер Логан, может ваша профессия оказывает на вас чрезмерное влияние?

— Его убили.

Он посмотрел на меня.

— Полиция поставила меня в известность об этом. И все же я не считаю возможным обсуждать вопрос наследства.

Этого надо было ожидать. Мы немного поболтали, и я уже думал, что ничего от него вообще не добьюсь. Только когда я в конце концов сказал, что получу нужную мне информацию в другом месте, он начал поддаваться уговорам.

Наконец он произнес:

— Мистер Логан, я считаю, что надо мной довлеет привычка. Знаете, привилегированные связи. Просто мне кажется, что вы придаете излишнее значение вопросу наследства. Вряд ли это может быть связано со смертью мистера Уэвера. — Казалось, что его что-то тревожит. Он добавил. — Это абсолютно невозможно. — Потом вздохнул и произнес. — Хорошо, мистер Логан. Видимо, вы все равно вскоре прочтете в газетах условия завещания.

Я закурил новую сигарету. Похоже было на то, что через несколько минут мне выдадут хорошенький мотивчик, и я уже начал думать о Глэдис и ее любовных увлечениях. Джею пятьдесят восемь, Глэдис — тридцать, хотя, как она '"утверждает, двадцать девять. Шикарная, не прочь поразвлечься девочка и мужик с трубкой и в домашних тапочках. Я припомнил слева Глэдис о том, что у нее в голове почти ничего не удержалось, и вспомнил, как Энн сказала, что она врет.

— Полагаю, — сказал Ганнибал, — вам известно, что мистер Уэвер женился два года назад?

Я кивнул.

— После женитьбы Джей попросил меня составить завещание. Знаете, я занимаюсь всеми его юридическими делами. Он не был таким состоятельным, как сейчас… как в последнее время, но в целом общая сумма составляла примерно двести пятьдесят тысяч долларов. В основном эти деньги предназначались миссис Уэвер и его дочери — Энн. В случае его смерти двадцать пять тысяч долларов получала Энн, а все остальное — миссис Уэвер.

Я стряхнул пепел в латунную пепельницу. Значит Глэдис получала двести двадцать пять тысяч, плюс то, что Джей накопил с тех пор.

Ганнибал продолжал:

— Затем, примерно две недели назад мистер Уэвер, по неизвестным соображениям сделал новое завещание. Он оставил все Энн.

— Что-о?

— Я должен поправиться. Десять-тысяч долларов предназначалось миссис Уэвер, а все остальное — его дочери.

В моей голове сразу же возникла целая куча вопросов. Почему? Почему две недели назад? Знала ли Энн об этом? Почему всего лишь за две недели до гибели? Я загасил сигарету и спросил:

— Джей оставил все Энн?

Он кивнул.

— А миссис Уэвер и Энн, обе знали о новом завещании?

— Да, — ответил он. — Секретов тут не было. Вообще-то и миссис Уэвер и Энн были с ним, когда он зашел ко мне, чтобы дать новые указания.

— Это было всего лишь две недели назад?

— Чуть больше. Две недели назад завещание было составлено и подписано. Другими словами, с той даты оно вступало в силу вместо старого завещания. Теперь это законный документ. Не считая десяти тысяч, Энн — единственная наследница.

Это меняло дело. Версия о наследстве уже не казалась мне такой важной. Может я слишком рьяно за нее ухватился. И потом еще столько невразумительного — два бандита, например. Попугай Джея. Передача магазина мне за день до его смерти. И самое главное для меня сейчас обстоятельство — его убили моим револьвером. Я вдруг снова вспомнил все те странности, с которыми столкнулся, проснувшись сегодня утром. Я почувствовал, как мною овладевает беспокойство. Надо разобраться в обстоятельствах смерти Джея, да и в том, как он провел последние дни.

Я взял новую сигарету и сказал:

— Спасибо, если не возражаете, раз уж я здесь, то я хотел бы выяснить кое-что еще.

Он спокойно смотрел на меня.

— Вечеринка у Джея в прошлую субботу. Как я понимаю, вы были туда приглашены.

— Да.

— Я уже беседовал с несколькими гостями и довольно хорошо представляю, что там происходило. Меня особенно интересует сеанс гипнотизера. Буду вам признателен, если вы расскажете мне о лекции и сеансе мистера Бордена.

— Разумеется. Я был… я весь вечер не спал. — Он усмехнулся. — Я не поддавался мистеру Бордену. Знаете, не хотел под гипнозом разглашать профессиональные тайны.

Я кивнул и он продолжил. Его рассказ повторял то, что я уже слышал. Джей изобразил Гитлера и в конце сеанса приготовил коктейли. Глэдис встала и села, когда Борден коснулся своего носа. Эйла, по словам Ганнибала, исполнила небольшой танец. Похоже, все то же самое.

— Перед тем, как все разошлись, Борден был с Джеем, когда тот смешивал коктейли? — спросил я.

Ганнибал кивнул и я задал еще вопрос.

— Сколько времени это заняло?

Он недоуменно посмотрел на меня, но ответил.

— Три или четыре минуты. Сколько требуется, чтобы приготовить девять коктейлей? Я не обратил внимания. А что?

— В какое время это было?

— Около полуночи. Мы еще с полчаса посидели, поболтали, а потом разошлись. Мистер Логан, вы придаете какое-то странное значение целому ряду обстоятельств.

— Да, — я поднялся. — Не смею больше отвлекать вас. Кстати, Борден позаботился снять все внушения?

— Конечно. Он сделал это перед-тем как мы разошлись.

— Еще одно. Джей не говорил вам, мистер Ганнибал, почему он решил изменить завещание?

— Нет. Я пытался убедить его не спешить, предпринимая такой важный шаг, но все было бесполезно. Он вел себя совершенно спокойно и, видимо, уже все обдумал. Вообще-то я даже обсуждал с ним эту проблему в тот вечер.

— О-о? Во время сеанса?

— Нет, этот момент вряд ли подошел бы для такой беседы. Я вернулся к нему, после того как отвез домой мисс Стюарт.

— Вы приехали на вечеринку вместе с мисс Стюарт?

Он кивнул.

— Что ж, еще раз спасибо, мистер Ганнибал.

— Не за что, мистер Логан.

Я вышел из его конторы и направился к машине. Видимо, моим следующим шагом должна стать беседа с Энн. Мне вовсе не хотелось беспокоить расспросами близких Джея сразу после его смерти, но ничего другого не оставалось. Жаль, что у меня не было другого повода, чтобы встретиться с ней.

Глава 10

После ленча я направился домой к Джею. Я уже подруливал к обочине, но потом передумал. У подъезда большого дома стояла еще одна машина, а мне не хотелось, чтобы мой визит проходил в присутствии посторонних. В эти часы Глэдис и Энн имели право на уединение, и я не испытывал никакой радости от предстоящей встречи. Но смерть многое меняет. Я объехал квартал и поставил машину так, чтобы можно было наблюдать за входом в дом. Прошло десять минут; из дома появился Ганнибал с портфелем в руках и зашагал к автомобилю. Выглядел он как нечто среднее между баскетбольным центровым и футбольным защитником. Он дал задний ход и отъехал от дома по направлению к центру города.

Я посидел в своем бьюике еще пять минут, пытаясь разобраться во всем этом и одновременно досадуя на то, что Ганнибал является адвокатом семьи, а то бы можно было попытаться извлечь из него что-нибудь еще. Потом я проехал вперед, поставил машину перед входом, поднялся по ступеням и позвонил в дверь.

На звонок вышла Глэдис. Она была одета строже обычного, на ней было темно-синее джерсовое платье. У нее были красные глаза, следов косметики не было видно. Она выглядела по-прежнему прекрасно, только несколько осунулась.

— Глэдис, — сказал я, — ты знаешь как я огорчен. Если ты сейчас не хочешь разговаривать, так и скажи.

Она вздохнула и прикусила губу.

— Нет, ничего. Заходи, Марк.

Она прошла в гостиную и тяжело опустилась на диван. Я сел в одно из больших кресел. Наступил неловкий момент, в течение которого я бормотал свои соболезнования, а она прикладывала платочек к глазам. Но даже испытывая эту неловкость, отягощенную короткими и тяжелыми паузами, возникавшими в ходе нашего разговора, я не переставал спрашивать себя, а знает ли она, что ее мужа убили из моего пистолета. Большего неудобства я никогда не испытывал.

Наконец я сказал:

— А Энн здесь?

— Она у себя в комнате. После того как утром здесь была полиция, она оттуда не выходит. Ничего не ела.

Она говорила глухим и монотонным голосом. Вчера вечером со мной ругалась другая женщина.

— Я хотел бы повидаться с ней, если она не возражает, — сказал я. — Между прочим, Глэдис, вас полиция известила о случившемся?

Она кивнула, не проронив ни слова.

Конечно, я разговаривал с вдовой, потерявшей своего мужа всего несколько часов назад. Но, видимо, в силу своей профессии я не мог не спросить себя, а не сделали бы ее двести или триста тысяч долларов менее безутешной. Казалось странным, что она так тяжело переживала смерть Джея. Не очень-то она о нем беспокоилась, когда он был живым.

— Полиция вдавалась в подробности? Ты знаешь как он умер? — спросил я.

— Да. Его застрелили. Он… — она умолкла.

— Я имею ввиду подробности. О самом оружии.

Она слегка нахмурилась.

— Ну, полиция задала несколько странных вопросов. О тебе, Марк. Я ответила не очень уверенно, я была так поражена, просто оглушена. — Она еще больше нахмурилась чуть шире раскрыла глаза. — Однако сейчас…

Я быстро прервал ее.

— Глэдис, до сегодняшнего утра я понятия не имел о том, что случилось с Джеем. Ко мне тоже пришла полиция и сообщила мне об этом. Я… мой револьвер украли. Есть доказательства и полиция в них убеждена. — Несколько секунд тягостного молчания и потом я сказал — Я пытался помочь Джею. Можно сказать, что сейчас я стараюсь наверстать упущенное.

— Я и вижу. — Она посмотрела на меня покачав головой, и продолжила более резким тоном — Я и вижу. Дорогой Марк. Дорогой бывший возлюбленный. Это, наверное, часть твоего личного расследования. Правильно? Поэтому ты пришел? Конечно. Поэтому ты приходил и к Ганнибалу. — Она злобно посмотрела на меня.

— Послушай…

Она продолжала говорить неприятным тоном.

— Конечно же. — Она пронзительно рассмеялась. — А я-то думала, что ты пришел, чтобы выразить свое сочувствие, утешить меня, теперь когда… О, это просто невероятно! Дорогой, дорогой Марк. Мистер Ганнибал был здесь несколько минут назад, приходил сюда как адвокат Джея и как его друг! Полагаю, тебе это известно, не так ли? Ты опять шнырял вокруг, опять шпионил за мной? Разнюхивал про нас с Энн? Расспрашивал мистера Ганнибала о том, кто получит деньги Джея после его… О-о! Убирайся!

— Можно мне поговорить с Энн? — упрямо повторил я.

— Нет, нельзя тебе поговорить с Энн! — завопила она, брызгая слюной на каждом слове. Она вскочила с перекошенным ртом. — Убирайся! — взвизгнула она. — Убирайся, уби…

— Заткнись, Глэдис! — раздался сзади меня голос Энн, и когда я обернулся, она спокойно спросила, обращаясь ко мне.

— Ты хочешь видеть меня, Марк?

Сухим тоном Глэдис произнесла.

— Он хочет спросить тебя, не ты ли, Энн, убила своего отца. Он хочет спросить нас обеих. — Она говорила негромко, но хлестала как кнутом. — Джея застрелили из его оружия, поэтому он… — Она внезапно умолкла и рухнула на диван. Опустив голову, она сидела, уставившись в пол.

— Пойдем, Марк, — сказала Энн. Она повернулась и вышла в холл. Я последовал за ней. Она, не оглядываясь, медленно поднялась по лестнице на второй этаж, где была ее комната. Закрыла за мной дверь и присела на край кровати. Я остался стоять у двери, казня себя за то, что пришел в этот дом.

Она указала мне на низкое кресло, покрытое камчатной тканью.

Я сел и вымолвил:

— Энн, то, что миссис Уэвер сказала о моем оружии…

— Я об этом знаю.

— Знаешь? Откуда?

— Полиция. Они прямо не сказали, но было несложно сделать напрашивающийся сам собой вывод. — Она немного помолчала, потом решительно добавила. — Это было легко. Разве я тебе не говорила, что я практически гений. Среди всех прочих достоинств.

Она не улыбалась. Она выглядела почти так же, как вчера, только не была такой оживленной. На ней был тот же зеленый вязаный наряд, и она накрасилась, может просто ради того, чтобы занять себя. Но ее прежняя живость исчезла, голос звучал глухо и безжизненно.

Люди по-разному воспринимают смерть. Одни полностью теряют контроль над собой, другие как бы увядают сначала внутри и лишь позже боль, которую они переживают, становится зримой. Кое-кто напивается. Энн, видимо, принадлежала к тем, кто в течение нескольких дней или даже недель выглядит вполне нормально, а потом совершенно неожиданно приходит в полное расстройство.

Интересно, что она подумала, когда узнала, что Джея убили моим оружием, если она вообще думала о чем-нибудь.

Она смотрела мне прямо в глаза.

— Зачем ты пришел, Марк. Я думала, что ты не придешь — после вчерашнего вечера. — Она сделала паузу. — Я слышала, что говорила Глэдис. Ты разговаривал с Ганнибалом?

Я кивнул.

— Послушай, Энн. Хотя бы только для протокола. Я любил, восхищался и уважал Джея. Я никогда сознательно не причинил бы ему вреда. Но кто-то это сделал и я собираюсь его найти.

Она посмотрела так, словно только сейчас действительно увидела меня.

— Ты у Ганнибала узнал все, что хотел? Отец все оставил мне. Я теперь богатая. Глэдис ничего не получит и я этому рада. Она не любила его так, как я. — Она улыбнулась, но это была мимолетная улыбка, просто легкое движение губ. — Они даже не спали в одной комнате, но могу поспорить, что это не лишало ее сна. Или чего-нибудь другого.

— Что ты хочешь сказать?

— А ты сам подумай. — Она посмотрела в сторону и через несколько секунд добавила. — Я знаю, что она целыми днями ходила по магазинам и никогда ничего не покупала. Что ты на это скажешь?

Я не ответил. На этот вопрос я не смог бы дать хороший ответ. Мы сидели в молчании, потом я нарушил его.

— Энн, почему Джей изменил завещание?

— А почему бы и нет? Глэдис вышла за него замуж только из-за денег. Он это знал, поэтому и изменил условия завещания.

— Это твои предположения?

— Хорошо, пусть предположения. Отец никогда так не говорил, если ты это имеешь в виду. Никогда бы не сказал. Но все знали, что она вышла за него из-за денег. — Она сжала губы. Теперь она ничего не получит. — Немного помолчав, она тихо проговорила. — О, боже, как я ее ненавижу. — Прошло еще несколько секунд. Потом Энн глубоко вздохнула — Тебе лучше уйти.

— Энн, — сказал я. — Извини. Если я что-то…

— Тебе лучше уйти. Сегодня не вчерашний вечер, Марк. Я даже не могу разговаривать с тобой сейчас. Не могу думать, ничего не чувствую.

Ее ничего не выражавшее лицо вдруг смягчилось, она отвернулась и упала ничком на кровать. Послышались приглушенные рыдания. Ее тело содрогалось в конвульсиях. Я подошел и мягко положил ей руку на плечо.

Она перевернулась и посмотрела на меня. Тушь под глазами у нее расплылась, по лицу размазалась помада. Сжав губы, она покачала головой и махнула рукой на дверь.

Я спустился вниз и подошел к входной двери. Глэдис нигде не было видно, плача Энн я не слышал. Кроме своих собственных шагов я не слышал ничего, и они звучали так громко, словно я один шел по склепу.

Я сел в машину и несколько минут не двигался, раздумывая. Может я что-то узнал, но понятия не имел, смогу ли я этим воспользоваться. Да и было ли это все правдой. Я не переставал удивляться, почему Джей был так быстро убит, после того как оставил все Энн, однако я убедился в одном. Даже если Энн получила все наследство Джея, было глупо думать, что она убила его.

Если бы я очень постарался, то заставил себя поверить во многое в отношении этой девушки, но только не в то, что она убила своего отца.

Глава 11

Я подъехал к соседнему бару и заказал ром с содовой. Пока бармен готовил коктейль, я позвонил Джозефу Бордену, но у него никто не отвечал. Пока я допивал свой стакан, я позвонил к нему в контору и дважды домой, но в ответ раздавались только длинные гудки.

В течение следующего часа я позвонил мисс Стюарт, женщине, с которой Ганнибал был вечером у Джея, и Артуру, приятелю Энн в кальсонах. Ничего нового от них я не узнал и начал отчаиваться.

Мисс Марта Стюарт оказалась простоватой, но приятной женщиной, которой было немного за тридцать. Это была изящная, холеная женщина с только что сделанным маникюром и аккуратно уложенными волосами. Да, она знает Ганнибала примерно с год; два или три раза они ходили в театр, на вечеринку к Уэверам. Прекрасно провели время. Попугай? Что вы, мистер Логан, о чем вы говорите?

Я попрощался с ней и отправился к Артуру. Он напомнил мне тех, кого в школе называют зубрилами. У него был изящный подбородок, но изящным он был только наполовину и у него, видно, была привычка мягко покусывать нижнюю губу. Ему было около девятнадцати или двадцати и, наверное, он получал в школе только отличные отметки. Я даже не стал заходить к нему. Он поглядывал на меня через свои очки без оправы, иногда кивал, пока я говорил, и отвечал вежливо и быстро. Он считал встречу с частным сыщиком забавной и с интересом изучал документы, которые я показал ему. И, как я сказал, я ничего не узнал.

Я решил, что это будет мой последний визит; после этого я собирался вернуться к себе в контору и, может, выброситься из окна. Я постучал в дверь квартиры номер семь дома 1458 на Марафонской улице. Безрезультатно. Я постучал еще раз и дверь открылась, однако не та, в которую я ломился. В десяти футах от меня открылась дверь восьмой квартиры и оттуда выглянула Эйла Вейчек.

Она выглядела иначе. Порочное выражение лица не изменилось, черные волосы были так же подобраны, брови по-прежнему разлетались в стороны, но я так хорошо рассмотрел Эйлу вчера вечером, что знал ее вполне основательно и все же, что-то в ней изменилось. Ах, да, она была одета.

Оно и к лучшему. Мне надо было узнать еще кое-что о вечере у Уэверов, и я пришел сюда по делу, а не ради удовольствия. Впрочем, с Эйлой любое дело могло стать удовольствием. У нее был прекрасный вид даже в одежде. На ней было платье из яркого набивного хлопка — тонкого. А может это был не хлопок, но ткань все равно была тонкой. Казалось, что она носит его с явным неудовольствием. Когда-то у этого платья был вырез мысиком, но на Эйле он превратился в подковообразное декольте, и результаты были налицо. Похоже, одного резкого движения было достаточно для того, чтобы узкие бретельки упали с ее плеч и платье соскользнуло вниз до талии. По крайней мере.

Она нетерпеливо улыбнулаеь.

— Хелло, Марк.

— Хелло. Я искал тебя.

— О-о?

— И Питера. Где он?

— Вышел.

— В гараж?

Она все еще улыбалась.

— Нет. Поехал в центр. Я думала, что ты, может быть, вернешься сегодня.

— Я не из-за этого пришел. Я хочу сказать, что мне надо задать тебе несколько вопросов. Много вопросов. Вам обоим.

— Заходи.

Я вошел, она закрыла за мной дверь и подошла к приоткрытой двери в противоположной стене, которая вела в квартиру Питера. Девушка захлопнула дверь, посмотрела на меня и пожала плечами.

— Садись, — сказала она.

Я сел, а Эйла пододвинула ко мне другое кресло и удобно устроилась в нем, изящно перебросив ноги через ручку.

— Нашел попугая, о котором ты вчера спрашивал?

— Нет. Может и не найду. Ты слышала про Джея Уэвера?

— А что с мистером Уэвером?

— Его кто-то убил.

Она сбросила ноги на пол.

— Убил… ты хочешь сказать, что он погиб?

— Ты разве ничего не знала об этом?

— Нет. Как ужасно! — Она помолчала, потом спросила. — Как это произошло?

Я постарался не распространяться.

— Его нашла полиция. В него стреляли. Похоже, никто не знает, кто это сделал или почему.

Она недоверчиво покачала головой. Через несколько мгновений она пожала плечами и снова перебросила ноги через ручку кресла. У подола платья расцвела полоска белого бедра шириной в шесть дюймов, став внезапно самым ярким пятном в комнате. Бесспорно, самым красивым.

Я откашлялся и неопределенно произнес:

— Джей выглядел нормально в тот вечер?

— Пожалуй, да. Я не очень хорошо его знала. Я была там до этого только один раз, вместе с Питером.

— Значит Питер его знал?

— Он делал для него кое-какую работу. Знаешь, объявления, рекламные плакаты. Этим он зарабатывает на жизнь — коммерческим искусством.

— Коммерческим?

— Да. Вчера у меня создалось впечатление, что ты был невысокого мнения о моем портрете.

— Черт, вряд ли я его видел.

Она усмехнулась, и я спросил:

— Так значит, вы с Питером были старыми друзьями Джея?

— Нет. Питер нравился мистеру Уэверу, поэтому он нас и пригласил. Вот и все.

— Вчера ты мне сказала, что Борден тебя тогда загипнотизировал. Ты что-нибудь помнишь об этом?

Она нахмурилась.

— Мне не совсем все ясно, но я помню достаточно хорошо. Он приказывал мне делать разные вещи, и я помнила, что он мне говорил и все исполняла. Такое было ощущение, что мне все равно. Борден сказал, что я не была в глубоком трансе.

Бедро ее блестело. Она слегка качнула ногой и, казалось, что кроме этого роскошного бедра в комнате ничего нет. Я сказал:

— А эти внушения… он их снял перед тем как вы разошлись?

— Да. Думаю, это было около половины первого. Мы все как раз собирались уходить.

Я проглотил слюну.

— Вы все ушли вместе?

— Нет. Мы с Питером ушли первыми.

— Борден был еще там, когда вы уходили? — Я снова глотнул. Глаза заслезились.

— Нет. Он ушел первым, как раз перед нами. Все остальные, кроме Бордена, еще оставались там, когда мы с Питером ушли.

Немного помолчав, она спросила:

— Нравится?

— Что нравится?

— То, на что ты смотришь?

Боже мой! Я все еще смотрел на бедро. Я заморгал и перевел свой взгляд на ее лицо. Она улыбалась, откинувшись на спинку кресла и слегка покачивая ногой. Это была самая настоящая порочная улыбка. От всего этого покачивания подол ее платья пополз понемногу вверх. И там, где он полз чуть-чуть вверх, открывалось очень многое.

— Что ж, Эйла, все, пожалуй, раскрыто, точнее — закрыто. Я имею в виду вопросы. На данный момент. — Мне хотелось завершить сегодня еще кое-какие дела, но я чувствовал, что становлюсь каким-то несобранным. Я встал. — Ладно, спасибо. Я лучше пойду.

Она тоже выпрямилась, скользнув немного вперед с ручки кресла, отчего ее платье поднялось еще выше. Кроме Эйлы под платьем, как и вчера, ничего не было, и судя по всему, она не возражала против того, что мы оба это знаем.

Она встала и платье прошелестело вниз до колен.

— Ты должен идти, Марк?

— Когда-то надо.

— Останься еще немного. Вчера вечером ты не очень рвался уходить.

— Я и сейчас не рвусь.

— Тогда не уходи, Марк. Останься еще чуть-чуть. Со мной. — Она шагнула ко мне.

Эйла не улыбалась, не стремилась казаться веселой, впрочем я внезапно стал таким же. Я взглянул в ее черные глаза, посмотрел на ее разлетающиеся брови, алые, как кровь, губы, холмики белой плоти, выступающие из выреза ее легкого платья. Словно жидкость, обтекающая какой-либо предмет, она обхватила все мое тело, откинула назад голову, раскрыла губы, мы встретились в поцелуе, и я привлек ее к себе.

Мы тесно прижались друг к другу, тела наши слились воедино, потом она оторвалась от меня. Какое-то мгновение она молча смотрела на меня, затем обняла меня за шею и снова притянула к себе.

Прошлым вечером, когда я смотрел на нее, она производила впечатление бесчувственной красавицы, движения ее были вялыми, почти как в летаргическом сне. Сейчас она была иной; тесно прижавшись ко мне своим нетерпеливым телом, она жадно целовала меня в губы, а ее язык просто пронзал меня. Я провел рукой по ее пышным бедрам, по ее изогнутой спине и взялся за тоненькие бретельки.

Она отодвинулась, опустила руки и смотрела на меня, тяжело дыша, пока я сдвигал бретельки платья с плеч. Оно соскользнуло вниз, к талии, обнажив грудь, и я ощутил ее нежную кожу. Эйла опустила руки, стянула платье дальше вниз, к бедрам, оно упало, и она, переступив через него, шагнула ко мне. Обнаженная.

Я поднял ее, поднес к дивану и положил на него, сбросил свою одежду и вытянулся рядом с ней, простирая к ней руки, целуя ее и прижимаясь всем телом. Она положила ладони мне на грудь и чуть слышно прошептала: «Подожди, Марк». Казалось, прошла вечность, пока она удерживала меня, но потом улыбнулась. Глаза ее закрылись.

— Обними меня. Возьми меня.

Когда я притянул ее к себе, она обвила меня руками и страстно прижалась ко мне. Ее влажные губы жарко целовали меня и ласкали мое тело, а длинные ногти обжигали мою спину. Потом ее теплые руки, груди, бедра поглотили меня, окутали, и я погрузился в это неправдоподобно мягкое, бархатное тело.

Уже темнело, когда я подъехал к Фарнсуорт билдинг, поднялся на четвертый этаж и направился по тускло освещенному коридору в свою контору. В остальных конторах было темно и пусто, и мои шаги гулко отдавались внутри здания. Я шел и думал, что теперь предпринять. Все мои ходы бесцельно повисли в воздухе и ни к чему не привели. Я все еще не мог снова связаться с Борденом, и здесь я еще мог на что-то рассчитывать, но кроме этого, не было никакой уверенности в дальнейших шагах. Не было ничего определенного, за что можно было бы зацепиться. Как только в голове возникала какая-то идея, она, не задерживаясь, исчезала, подобно попугаю Джея.

Я удивился, увидев, что дверь в контору приоткрыта, но потом вспомнил, что ее взломали бандиты. Я был готов к тому, что они ждут меня внутри, но когда я включил свет там никого не оказалось. Ну и хорошо, ведь оружия у меня все еще не было.

В помещении было тепло и влажно, рубашка прилипала к телу, поэтому я повесил пиджак на вешалку, ослабил узел галстука и закатал рукава рубашки. В этот момент красное пятнышко на руке снова привлекло мое внимание Я так и не мог вспомнить, откуда оно, черт побери, взялось.

Я сел за стол и взглянул на часы. Без нескольких минут семь. На улице темно, пора идти домой и ложиться спать и я был готов свалиться в постель. Я устал, хотел спать и испытывал ко всему отвращение. Я думал о Джее, Энн Глэдис, Ганнибале, Эйле и Питере, Артуре и Марте Стюарт, о Джозефе Бордене. И вся эта злополучная история выводила меня из себя.

Гипнотизеры! Попугаи! Да пошли они ко всем чертям. Мой взор остановился на двух книгах о гипнозе, которые мне дал Брюс Уилсон, и даже они вызвали во мне злость. Я схватил и запустил ими по комнате. Они грохнулись в дверь и упали на пол. Дверь еще больше приоткрылась.

Правильно, Логан. Выброси все это из головы, веди себя как пятилетний ребенок. Что ж, может так и лучше. Пора кончать осторожничать и темнить, надо кое-кого потрясти.

Бордена в особенности, если только смогу до него добраться. Если его ответы мне не понравятся, придется придавить его немного, пока не получу от него удовлетворительные ответы.

Я посмотрел на часы. Ровно семь. Можно, наверное, поймать Бордена или в конторе или дома. Я схватил трубку.

И тут я вспомнил.

Мне надо ехать в отель «Феникс». Номер 524 в отеле «Феникс». Я встал, отвернул рукава рубашки, снял пиджак с вешалки и надел его.

Отель «Феникс», думал я. «Феникс», «Феникс» — а, да, большое здание на Бродвее. Надо спешить. Это важно. Надо спешить. Я выключил свет, направился к двери и начал закрывать ее. Не мог оставить контору с распахнутой настежь дверью. А тут еще эти чертовы книжки на полу.

Времени же нет, Логан. Живее. Отель «Феникс». Название отеля неотвязно вертелось в голове. Я остановился, посмотрел на валяющиеся книги и ощутил непреодолимое желание двигаться, громкий внутренний голос просто подгонял меня, требовал, чтобы я спешил, ехал туда, куда собирался.

Я покачал головой. Веду себя, как старая дева… Я нагнулся, подобрал книги с пола и в отблесках тусклого света из холла в глаза мне бросилось название верхней из них. «Гипнотизм». «Гипнотизм» — книга Дж. X. Эстербрукса, блестящего профессора психологии из Колгейтского университета. Мне понравилось, как он, находясь в больнице, создал ради развлечения путем самогипноза воображаемого и вместе с тем реального медведя.

Я зря терял время. Приказал себе положить книги на стол и отправляться. Однако этот глупый мишка не выходил у меня из головы. Я представил как он резвится на кроватях, болтается по коридорам больницы. Если Эстербрукс сказал бы медсестрам, что у него на постели сидит медведь, те, наверное, с криком убежали бы, призывая на помощь психиатра. Это вызвало у меня усмешку.

Но я быстренько перестал усмехаться.

Этот случай был очень похож на попугая Джея. Попугая, которого никто не видел, а Джей не только видел, но и чувствовал. Я вспомнил, как Джей сидел напротив меня, измученный и постаревший, и говорил: «Тютелька в тютельку, Марк. Каждый чертов полдень, тютелька в тютельку».

Семь. Тютелька в тютельку. Я положил книги на стол, испытывая страстное желание вырваться отсюда, ехать куда-то. В голове вертелись фразы, слова, картины. Брюс Уилсон, спокойный и серьезный, разъясняющий что-то… фразы из книги… слова Джея: «Чувствовал, будто я должен». Тютелька в тютельку, тютелька в тютельку.

Я не знал, как долго простоял. Вперился в циферблат. В темноте цифры были едва видны. Две минуты восьмого. Что-то было не так. С меня катился пот. Я чувствовал капли пота на лице, ладони стали влажными. Меня охватил страх. И вдруг я вспомнил, как Брюс неспешно сказал: «Он ничего об этом не знает».

Даже ничего не помнит!

Липкая паника охватила все мое нутро. Разве это нормально! Такого со мной не случалось, не могло случиться. Я стоял у стола, широко расставив ноги, словно собирался с кем-то драться, но в комнате кроме меня никого не было. Только я и чувство принуждения, которое я испытывал. И тут у меня в голове зародилась кошмарная, ужасающая мысль.

Я попытался успокоиться, попытался отстраниться от самого себя, посмотреть на себя со стороны и разобраться в том, что происходит со мной. Одно только было ясно: я хотел ехать в отель «Феникс». Я хотел ехать. Мне надо было ехать. Однако я не мог вспомнить, бывал ли там прежде. Я даже не знал, кто меня там ждал. Однако я знал, что никогда в жизни не испытывал такого побуждения сделать что-то такое, чего я даже не понимал.

В конце концов я пришел к единственному выводу, который мог сделать, к единственному выводу, который вообще имел какой-то смысл. Ничего этого я делать не собирался, но кто-то хотел, чтобы я это сделал. Чье-то внушение действовало мне на мозги.

Я вспомнил отметинку на левой руке и меня сковал страх. Я здоровый парень. В меня стреляли, мне самому приходилось убивать, и я испытывал чувство страха. Пожалуй, я всегда боялся, когда попадал в серьезную переделку, может даже больше, чем сейчас.

Сейчас же все было по-другому. Это был страх иного рода. Казалось, что моим разумом управляет чья-то холодная рука, поворачивая его то в одну сторону, то в другую, а я следую за ней, не задавая вопросов.

Однако сейчас я как раз задавал вопросы. Я знал, что не навлек это сам на себя. Я знал, что в этом не было ничего сверхъестественного или всесильного. Я мог не делать ничего такого, чего не хотел. Вне всякого сомнения, я мог этому сопротивляться.

Я быстро пересек комнату и включил свет. С исчезнувшей темнотой пропала и паника, и я заставил себя сесть за стол. Я закурил, глубоко затянулся, наполнив легкие дымом, и, как ни странно, почувствовал себя увереннее. Мне повезло, что я начал задавать вопросы прежде, чем уйти отсюда. Если бы я не поговорил с Брюсом, если бы Брюс не дал мне книги… хорошо, что дал.

И все же, как? Как это произошло? Я вдруг сбросил пиджак и снова закатал рукав рубашки. Я уставился на красное пятнышко и у меня внутри все оборвалось. Когда… когда я его заметил? Сегодня утром. Сегодня утром, когда встал.

И тут меня как ударило. Ударило так сильно, что на какое-то мгновенье у меня закружилась голова, внутри все похолодело, руки затряслись.

Я мог убить Джея Уэвера.

Глава 12

Несколько томительно тянувшихся секунд я оцепенело сидел, уставившись на пятнышко на руке. Просто невозможно, чтобы такая маленькая штучка… Невероятно. Я не верил этому. Я не хотел этому верить. Где-то таился другой ответ; должен был быть другой ответ.

Однако с этим вариантом я согласился без малейших вопросов: навязчивое стремление ехать в отель «Феникс» было гипнотическим внушением. Это казалось невероятным и тем не менее это было так. И я знал, что поеду туда. Я должен был узнать, что за этим скрывалось — и кто.

Прошло только пять минут.

Кто бы мог быть в отеле «Феникс»? Если я буду сидеть и ждать здесь дальше, тот, а может та, в отеле, может испугаться. Судя по тому, что говорил Брюс, этим человеком мог быть кто угодно. Я начал лихорадочно вспоминать имена и лица людей, с которыми встречался в течение последних двух дней, но мне было трудно сосредоточиться. Я встал, надел пиджак и вышел из конторы. Как только я направился в отель «Феникс», мне стало легче, я испытал облегчение и это все для меня решило. Теперь я был уверен.

Я остановился в холле в нескольких шагах от своей конторы. Я еще об этом не думал, что вдруг я не вернусь сюда? Я вошел в комнату, схватил лист бумаги, ручку и торопливо нацарапал: «Брюс Уилсон — гипноз. В семь вечера побуждение поехать в отель "Феникс”, номер 524. Обнаружил след укола на изгибе руки. Мог убить Джея. Марк».

Я оставил записку на столе и помчался вниз. На улице прыгнул в машину, быстро ее — завел и на полной скорости рванул с места. До отеля было около мили. Я не хотел терять время зря и пока ехал, попытался во всем разобраться. В открытое окно врывался ветер, обдувая лицо, и, казалось, теперь я смог сосредоточиться.

Я все еще пребывал в шоке, но, по крайней мере, мне было чем заняться. Я не сидел на месте, злясь на весь мир и на самого себя, и я был уверен, что кто бы там меня ни ждал, это был убийца Джея — пусть далее я сам нажал на курок. Через некоторое время мы встретимся лицом к лицу. У меня не было оружия, но у меня были мои руки, кулаки, опыт армейских тренировок и драк в барах. У меня были мои коленки и ноги, даже зубы, если уж дело дойдет до этого, и тот, кто убил Джея и проделал все это со мной, испытает на себе все приемы, описанные в учебниках.

Это уж точно. А вдруг нет? Что, если я окажусь не в состоянии что-либо сделать? Я нажал на тормоза и остановился, снова вспомнив слова Брюса, вспомнив про мгновенный гипноз, про автоматический рефлекс, когда люди мгновенно погружаются в гипнотический сон при одном только слове или каком-нибудь знаке.

А что, если все это было проделано со мной? Не будучи уверенным, я не мог действовать дальше. Потому что даже если я встречусь с убийцей Джея, узнаю его, пусть даже выясню, что за всем этим кроется, все равно мне это ничего не даст. Ибо мне можно было промыть мозги и затем все начисто стереть из памяти.

Я вдруг снова вспомнил все те странные вещи, которые творились со мной утром: часы, одежду, оружие. Я даже не знал, что делал прошлой ночью. Как я мог действовать дальше, если все, что увижу, услышу и скажу, можно так же просто стереть из памяти, как запись на магнитофонной ленте. Именно так Брюс это описал.

Магнитофон! Я посидел еще несколько секунд, не выключая двигатель, и в конце концов у меня возникла идея, которая могла сработать, могла и не сработать, но черт побери, она заслуживала того, чтобы ее попробовать.

Я медленно поехал вперед. Квартала за два уже виднелись неоновые буквы «ОТЕЛЬ ФЕНИКС», и тут я увидел то, что мне было нужно: «Диллон. Радио и телеаппаратура».

Я поставил машину во второй ряд и побежал в магазин, выхватывая из кармана бумажник.

Я схватил первого попавшегося мне продавца.

— Быстро. Сколько за самый хороший магнитофон? Портативный.

— А?

Тупой ублюдок.

— Магнитофон. Быстро. Мне некогда. Если поспешишь, отблагодарю.

Это подействовало. Или может мой вид. Он сказал:

— Вебстер стоит примерно сто девяносто, плюс налог на…

Я сунул ему две сотенные и двадцатку и сказал:

— Неси. Немедленно. Сдачу оставь себе.

Он вытаращился на деньги, потом подпрыгнул фута на четыре и исчез. Через тридцать секунд он вернулся.

— Вот…

— Работает? Стандартный?

— Демонстрационный экземпляр. Пленка вставлена. Только включите в…

Я уже бежал.

В холле отеля «Феникс» я огляделся в поисках лифтера, местного охранника, кого угодно. Пот с меня лил ручьем, и я просто чувствовал, как бегут секунды. Глаза засекли молодого рыжего посыльного с рыжими усиками. Я быстро направился к нему, зажав еще одну сотню в правой руке, и с магнитофоном в левой. Ассигнация была — хоть выжимай.

Я остановился перед ним и тихо произнес.

— Рыжий. Хочешь сотню заработать?

У него упала челюсть, и я, не дожидаясь, что он ответит, сказал:

— В номере пятьсот двадцать четыре собрались гости. Мне нужен соседний номер, годится с любой стороны. Сколько тебе надо времени, чтобы подыскать пустой номер и впустить меня? — Я сунул ему сотню, чтобы он посмотрел и пощупал ее, ткнул ему в физиономию мое удостоверение детектива и добавил. — Мне нужно только послушать, Рыжий. — Я помахал магнитофоном.

Ему хватило меньше двух секунд, чтобы решиться. Он бросил взгляд на стойку службы посыльных и сказал:

— Пошли.

Мы вскочили в лифт и взлетели на пятый этаж.

В лифте я взглянул на часы. Было уже четверть восьмого, и я льстил себя надеждой, что не потерял много времени. Сейчас узнаю.

Мы вышли на пятом, и я проследовал по коридору за посыльным. Он остановился у номера 522 и хотел было постучать, но потом остановился и посмотрел на меня. Я покачал головой. Он на мгновенье замялся и полез в карман.

— Ключ, — тихо проговорил он.

— Номер пустой? — прошептал я.

Он пожал плечами и тоже шепотом ответил:

— Связался я с тобой. Через минуту узнаешь. — Он открыл дверь и вошел в комнату. Я ждал, что сейчас раздастся крик женщины или мужской вопль: «Какого черта», Рыжий начнет извиняться, но ничего не последовало.

В дверях показалась голова Рыжего, и он помахал мне рукой.

Внутри я огляделся, пытаясь решить, где поставить магнитофон. Рыжий показал на стену, отделявшую этот номер от 524-го, и поднял брови. Я кивнул, и он, подойдя к стене, открыл стенной шкаф и прошептал:

— Лучшее место. Очень тонкая перегородка. — Он отрабатывал свою сотню.

Я по достоинству оценил его помощь, но хотел все остальное сделать без свидетелей. Я поднял вверх большой палец, он ухмыльнулся и вышел, тихо закрыв за собой дверь.

Я нашел розетку, вставил шнур, потом взял микрофончик и положил его в шкафу у стены. Я включил магнитофон, поставил его на «запись» с максимальной громкостью и посмотрел, как начала крутиться часовая бобина. Потом вздохнул и вышел из номера. Подошел к номеру 524 и постучал в дверь.

Сердце у меня колотилось. Через минуту я узнаю — может зря я кувыркался с этим магнитофоном — но я был доволен, что сделал это. Я чувствовал себя лучше не намного, но тут желудок у меня сжался, когда голос за дверью произнес:

— Войдите!

Я открыл дверь и вошел в комнату.

Глава 13

Я поставил машину и отправился к себе в контору, но едва войдя в Фарнсуорт билдинг, остановился.

Казалось, меня что-то беспокоило пока я ехал по Спринг стрит и ставил свой бьюик, и сейчас я решил привести все свои мысли в порядок. Я собирался ехать в отель «Феникс» — это я знал. Я отчетливо представлял себе весь кошмарный эпизод, случившийся в конторе несколько минут назад. Но после этого все было как в тумане, неясно.

Боже мой, так ездил я в отель «Феникс» или нет? За столь короткое время я не мог обернуться. Было семь часов, ровно семь, когда у меня возникло это непреодолимое желание. Меня вновь начал охватывать страх. Я все помнил, все до мельчайших подробностей: мои рассуждения, панику, пятно на левой руке, все до того момента, как я вышел отсюда. Вспомнил про записку. Записку, которую я написал Брюсу Уилсону, если я все это не выдумал.

Я взбежал вверх по лестнице и помчался по коридору в контору. Включил свет и подскочил к столу. Записка лежала на месте. Я дважды прочитал ее, вспоминая. Казалось, все это произошло всего лишь несколько минут назад. Я посмотрел на часы. Без десяти восемь.

Значит это все-таки случилось. По крайней мере, что-то случилось. Я вышел в пять или десять минут восьмого. Более получаса выпало, в голове ничего не осталось. Я прикусил губу, напряженно пытаясь вспомнить, куда я ездил, что делал, с кем встречался. За эти вычеркнутые минуты я мог даже убить человека. Я подумал о Джее Уэвере и содрогнулся.

Я сел за стол и попытался немного расслабиться. Я явно дал волю воображению. Я сказал сам себе, что не совершу убийства, даже если буду находиться под гипнозом. Брюс говорил, что хотя он и считал такой гипноз возможным, для него потребуется много времени. Даже опытный гипнотизер, просто щелкнув пальцами, здесь ничего не добьется.

Все, что мне оставалось, это успокоиться, не потерять голову от страха и мыслить логически четко и ясно. Я же не был каким-то дикарем, поклоняющимся в джунглях каменному идолу и верящим в чудеса и волшебство. Я был взрослым человеком, а не машиной с кнопками «стоп» и «пуск», не концентрацией рефлексов, которыми мог управлять другой человек, и не средством, которое он мог бы использовать в своих целях..

Однако в горле у меня пересохло, и я знал, что в данный момент я даже не мог доверять своим собственным мыслям. Я ничего не мог вспомнить. Я снял пиджак и снова закатал рукав рубашки… Посмотрел на смазанное йодом пятнышко; ранка уже подсохла. Я думал обо всем, что мог вспомнить и ничего путного из этого не выходило, не считая того, что я действительно мог съездить в «Феникс». Однако в памяти ни малейших следов того, что я там делал. И я знал, что никогда не выясню это, если только не поеду туда снова, но я боялся ехать. Меня сковал какой-то суеверный страх. Интересно, подумал я, испытывает ли то же самое душевнобольной в моменты просветления сознания.

Казалось, я живу в двух разных мирах, разделенных стеной забвения, в разное время. В некотором роде это была вызванная гипнозом шизофрения, раздвоение человека на два существа, не подозревающих друг о друге. Интересно, что за человек был Марк Логан, которого я не мог вспомнить. Может в плоти человека было не два, а несколько существ, как в романе Роберта Стивенсона между его героями Джекиллом и Хайдом были мириады людей, заключенных в одной оболочке, которая ходит, мыслит и говорит подобно одному человеку. Слишком я разнервничался. Нельзя сидеть здесь, уставившись на руку и предаваясь сумасшедшим мыслям.

На руку… Между кистью и локтем появились две красные точечки — не такие, как та, которую я заметил утром, а поменьше, еле видимые.

Я внимательно посмотрел на них, потрогал. Боли не чувствовалось, хотя кожа была проколота. Час назад их не было. В этом я был твердо уверен.

Несколько минут я спокойно сидел, раздумывая, пытаясь систематизировать мои мысли и выработать план действий. Потом встал, надел пиджак и вышел из конторы.

Я стоял у отеля «Феникс» и смотрел на неоновые буквы. Было страшно. Если я здесь уже однажды был и ничего не помню, значит все это может повториться. Но по крайней мере я знал, что раньше направлялся в номер 524; естественно, со мной ничего не случится в ярко освещенном холле.

Я вошел внутрь и направился к стойке.

Высокий, лысеющий клерк поднял голову.

— Да?

— Не скажете, кто живет в номере 524?

Он слегка нахмурился.

— Ну, я не думаю…

Я протянул раскрытый бумажник через стойку, чтобы ему было видно мое удостоверение.

— Послушайте, — произнес я, — может это мелочь, а может и что-то важное. Я проявляю максимум осторожности, чтобы ненужный скандал… — Договаривать я не стал.

— Скандал?

— Возможно. Может быть это не тот человек, который мне нужен. Если бы вы только дали мне его фамилию?

Он прикусил губу.

— Ну… вы будете осмотрительны?

— Максимум осмотрительности.

Он немного помялся, потом пошарил по регистрационным книгам.

— Смит, — сказал он. — Дж. А. Смит из Сан-Франциско.

Смит. Я мог бы и догадаться. Дж. означало, наверное, Джон.

— Мистер или миссис Смит? — спросил я.

— Странно. Не знаю. Заказ был сделан по телефону.

— Кто-нибудь видел этого Смита?

— Правда, сэр, не могу вам ничего сказать. У нас больше семисот номеров. Невозможно…

— Да. Спасибо. Полагаю, этот Смит выехал?

Он посмотрел карточку.

— Нет. Еще нет. По крайней мере, по моим книгам.

— Большое вам спасибо.

— Вы… проявите осмотрительность?

Я кивнул и отошел от стойки. Сел в углу холла и закурил. Будь я проклят, если по собственной воле поднимусь в номер 524. Может пора вызвать полицию, но что я ей скажу? Надо признаться, я боялся, что они найдут что-нибудь обо мне, чего я сам не знаю, а может и не хотел знать. Я был в таком замешательстве, что даже вел себя необычно. Лучше встретиться с человеком, вооруженным 11-мм автоматом, чем постучать в дверь наверху.

Я заметил, что за мной наблюдает маленький рыжий посыльный в форме. Он почесал свои рыжие усики и кивнул мне. Что касается меня, то я его никогда не встречал, но он вел себя так, как будто был знаком со мной.

Я нерешительно улыбнулся и кивнул. Он подошел ко мне.

— Привет. Получилось?

— А?

— Наверху, я имею в виду.

— Слушай, — сказал я. — Как давно это было? Это дело… наверху?

Он озадаченно посмотрел на меня.

— Шутишь?

— Говори!

— Ну… час назад, может меньше. Ты что, не помнишь?

— Нет. Что случилось?

У него сузились глаза.

— Ты помнишь, что дал мне сто долларов?

— Какие сто долларов?

Он облизал губы.

— Ладно — сказал он. — Я… я сейчас вернусь.

Я схватил его за руку, — Стой. Если я дал тебе сотню, она твоя. — Я соображал, что же мне ему сказать. — Слушай, малыш. Я частный детектив. Я тебе об этом говорил?

Он кивнул, пристально глядя на меня.

— Я веду расследование. Меня… ударили по голове. Совсем недавно один малый врезал мне. Вот, смотри. — Я повернул голову, чтобы он мог посмотреть на наклейку.

Когда я снова посмотрел на него, рот у него был широко раскрыт, и он медленно покачивал головой.

— Оглушил меня ко всем чертям. Ничего не помню, что произошло в течение дня. Наверное, разбил мне что-нибудь.

— Да — сказал он. — Боже.

— Слушай, малыш. Ты должен рассказать мне все, что знаешь о том, что я делал. Я заплачу…

Он поднял руку.

— Мистер, та сотня — мои самые большие чаевые. В нее все входит.

Он выложил всю историю, рассказал все, что знал. Получалось, что я поднялся наверх, но в номер 524 не заходил.

— Я взял туда магнитофон? — спросил я. — А что потом?

— Ты меня выгнал.

— Черт, очень жаль, что я это сделал. Можешь проводить меня в этот номер снова?

— Конечно. Пошли.

Мы вышли из лифта на пятом этаже, прошли по коридору и остановились, не доходя до номера 524. Я ждал, что сейчас кто-то выйдет и увидит меня, и с меня пот лил, как с бегуна на длинные дистанции.

Посыльный открыл дверь номера 522. Он был пуст. Мы вошли внутрь, я тихонько прикрыл дверь, и, тяжело дыша, прислонился к ней.

Посыльный посмотрел на меня.

— В чем дело, мистер? — Его голос звучал слишком громко.

Я вздрогнул и приложил палец ко рту. Он сжал губы и кивнул, а потом показал на открытую дверь стенного шкафа и стоящий рядом с ним магнитофон.

Он стоял там, где сказал малыш. Я подошел к магнитофону. Бобина медленно крутилась, пленка заканчивалась. Я вынул микрофон из шкафа, свернул шнур, убрал его, выключил магнитофон. Затем кивнул посыльному и с магнитофоном в руке подошел к двери.

Я открыл дверь, рыжий вышел, посмотрел по сторонам и поманил меня. Я вышел из номера и быстро прошел в конец коридора, пока малыш запирал дверь.

Я подождал его у лестницы и спросил:

— Еще одно, как тебя все же зовут?

— Ты же звал меня Рыжим. Сойдет.

Я вытащил бумажник. У меня там было несколько сотен, однако сейчас там лежала одна двадцатка. Я вынул двадцатку и протянул ему.

— О’кей, Рыжий. Как насчет еще одной услуги?

Он оттолкнул мою руку.

— Мне больше денег не надо. Что надо делать?

— Я хочу, чтобы ты поднялся в номер 524 и постучал в дверь. Если кто-нибудь откроет, придумай что-нибудь, скажи, что ошибся или спроси его, не вызывал ли он официанта из отдела обслуживания. Он или она, это может быть женщина, я не знаю. Черт побери, я не знаю, что там происходит. Посмотри хорошенько. Потом возвращайся и расскажешь мне, что из этого вышло.

— Хорошо.

— И держи двадцатку, Рыжий. — Я сунул деньги ему в карман. — Дал бы больше, если бы у меня с собой были деньги. Ты понятия не имеешь, просто не понимаешь, как это для меня важно. Когда постучишь, можешь влипнуть черт знает во что. Тот, кто внутри, может подозрительно отнестись к тому, что его прервали. Лучше, чтобы ты об этом заранее знал. О’кей?

— Ладно. — Он направился назад к номеру 524.

Я спустился на одну ступеньку и следил за ним, выглядывая из-за угла и тесно прижавшись к стенке. Это я-то, Марк Логан, прятался за стеной, пока малыш стучал в дверь. Но мне ни капельки не было стыдно. Я не собирался приближаться к этой двери до тех пор, пока не прослушаю запись, если на пленке вообще что-то было.

Рыжий тихонько постучал и немного подождал, потом постучал еще раз, посильнее. Никакого результата. Тогда он грохнул в дверь кулаком. Я видел, как он полез в карман за ключом, достал его, вставил ключ в замочную скважину и повернул ручку. Он бросил взгляд в мою сторону, ухмыльнулся и вошел в комнату.

Я ждал около минуты, скрипя зубами и начиная нервничать, но тут он вышел, запер дверь и подошел ко мне.

— Ничего, — сказал он. — Там никого нет. Ни одежды, ни постояльцев, ничего вообще. Даже окурков нет в пепельнице, полотенцами не пользовались. Не похоже, чтобы там кто-то вообще был.

— Там кто-то был. Кто-то там должен был быть.

Он только ухмыльнулся в ответ, и мы вошли в лифт.

В холле я сказал:

— Спасибо, Рыжий. И не вздумай пикнуть об этом, даже матери ничего не говори. — Я на минуту задумался. — И еще, Рыжий. Возможно я вернусь. Если сможешь узнать, кто зарегистрировался в этом номере, буду тебе признателен. Только ради бога, будь осторожен.

— Буду, — ответил он. И когда я выходил, добавил — И спасибо вам.

Вернувшись в контору, я вновь прочитал нацарапанную в спешке записку, сунул ее в карман и позвонил Брюсу Уилсону домой. Он почти сразу подошел к телефону.

— Брюс, — сказал я. — Это Марк Логан.

— Хелло, Марк. Ты где был весь день? Он говорил каким-то странным тоном.

— Бог его знает, Брюс. Мне надо с тобой встретиться. О’кей, если я сейчас выйду?

— Конечно. В чем дело?

— Когда приеду, расскажу. Есть что-нибудь новенькое о Джее Уэвере?

— Мне ничего неизвестно.

— Что-нибудь о Люсьене и Поттере?

— Нет. Да, Марк, ты Бордена видел?

— Нет. Не мог связаться с ним. А что?

— Значит ты еще ничего не слышал?

— Слышал? Что ты хочешь сказать? Что не слышал?

— Борден мертв. Его убили.

Глава 14

У меня отвисла челюсть. Борден убит! Неудивительно, что я не мог с ним связаться. В голове у меня зародилось какое-то подозрение.

— Где, Брюс? Когда?

— Я точно не знаю, Марк. Сам узнал об этом только несколько минут назад. Мне позвонил Хилл и сообщил об этом, потому что днем я его спрашивал о Бордене. Его нашли где-то за городом. Задушен.

Я отвел трубку в сторону и посмотрел на вцепившиеся в нее пальцы, побелевшие костяшки, выступившие сухожилия кисти.

— Сколько времени прошло с тех пор, как его убили? Можешь назвать точные сроки?

— Не могу. Узнаю, только когда получим доклад следователя.

— Понял.

— Ты когда выходишь, Марк?

— Прямо сейчас, если удобно.

— Конечно. Тогда до встречи. Я поставлю кофе.

Я повесил трубку и посмотрел на руки. Они дрожали.

Дверь открыл сам Брюс.

— Заходи, Марк. Ну, друг, у тебя такой вид, что тебе надо что-то посильнее кофе. А это что?

Он показал на магнитофон.

— Всему свое время, — ответил я. — Надеюсь, у тебя есть время?

— Вся ночь, если надо. — Он повернулся, и я прошел вслед за ним в гостиную. На стене справа висела большая картина с изображением пустынного пейзажа, а под ней он поставил друг против друга два огромных кресла. Между ними стоял низенький, со стеклянным верхом столик с серебряным кофейником на плитке, двумя чашками, сигаретами и двумя пепельницами.

— Ну, ты действительно подготовился, — сказал я.

Он рассмеялся:

— Это всего лишь психоанализ. Ты говорил немного взволнованно, когда позвонил.

— Пожалуй да, и весьма.

— Садись и расслабься. И не цепляйся смертельной хваткой за эту штуку.

Я на самом деле вцепился в магнитофон так, как будто думал, что если я поставлю его на пол, у него вырастут ноги и он смоется. Я поднес его к одному из кресел, поставил рядом, сел и вытянул ноги. Брюс опустился в другое кресло и налил кофе. Кофе был прекрасный. Меня охватывала усталость, сковывая все мышцы. Глоток кофе согрел и немного успокоил.

— Ну, — произнес Брюс, — что там у тебя?

Я не знал, как начать. В конце концов вымолвил.

— Вот эта штука, в которую я вцепился, — магнитофон. Я даже не знаю, что там записано, но что-то должно быть. Я тебе включу его через минуту, Брюс, но сначала хочу уяснить пару вопросов. И рассказать тебе, как я его приобрел. Это… это может оказаться важным в связи с убийством Джея Уэвера. — Он поднял брови, и я добавил: — Даже для моей психики. Похоже на сумасшедшего?

— Нет. — Он усмехнулся. — По крайней мере, пока. Пей кофе и излагай потихоньку.

Я залпом опрокинул чашку и закурил, а он наполнил ее снова. Потом я сказал:

— Брюс, расскажи-ка мне кое-что о мгновенном гипнозе. Правда ли, что человека можно загипнотизировать, а потом внушить ему, что он погрузится в транс при определенном слове или фразе? Или каком-то определенном сигнале? И, бах, он готов?

— Ну… да, конечно. Однако обычно сам субъект должен изъявить желание.

— А без его желания такое возможно? Скажем, неожиданно для него?

Прежде чем ответить, он взял чашку и сделал глоток.

— Да, такое возможно. Разумеется, если объект не сопротивлялся гипнозу. Может он даже не знал, что с ним произойдет. — Он допил кофе и снова наполнил чашку.

Следующий вопрос уже давно сверлил у меня в голове.

— Брюс, а вот насчет этого? Я тут размышлял кое о чем, что ты сказал сегодня утром — о гипнозе с помощью наркотиков. Можно человека накачать наркотиками, а потом, вопреки его воле, загипнотизировать.

— Ну, — медленно произнес он, — это довольно странный вопрос. Наркотики, скажем амитал, подавляют волю. Как только человеку ввели наркотик, все шлюзы, можно сказать, открываются, все сдерживающие центры притупляются. Если позволить кому-то, чтобы он ввел тебе наркотик, то, думаю, он сможет тебя загипнотизировать после того, как наркотик начнет действовать.

— Даже если будешь сопротивляться?

— Но для этого как раз и применяются наркотики. Твой организм может сопротивляться, но как только наркотик начинает действовать, ты, вне всякого сомнения, теряешь способность к сопротивлению.

— Так. Еще кое-что. Сегодня утром ты говорил, что находясь под гипнозом, можно совершить преступление? Каким образом… Давай перейдем на личности. Возьмем меня, к примеру. — Брюс внимательно посмотрел на меня, однако я продолжал — Как ты думаешь, могу я совершить преступление под гипнозом? Убить кого-нибудь?

Он потер подбородок.

— Марк, на этот вопрос трудно дать точный ответ. Я с тобой раньше не работал, поэтому не знаю, легко ли ты поддаешься гипнозу или тебя вообще нельзя загипнотизировать.

— Предположим, легко.

— Все равно не могу сказать. То, что я тебе рассказывал сегодня утром… все это так, но нельзя просто выбрать какого-то человека и сказать, что с ним у тебя все получится. С одними — да, а с другими — нет. — Он сделал паузу. — Ладно, Марк. Давай выкладывай. Ты весь изнервничался, сидишь на краю кресла.

Я сидел, напряженно нагнувшись вперед, почти неподвижно. Я глубоко вздохнул.

— Не буду больше скакать вокруг да около. Я просто боялся сказать об этом открыто, Брюс. Боюсь, что может это я убил Джея.

Он глотнул кофе. Не охнул, не вскочил с места. Только покачал головой.

— Послушай, Марк, выброси из головы, что ты мог кого-нибудь убить. Все эти разговоры о гипнозе, о попугаях, о том, что произошло с Джеем, подействовали тебе на нервы. Никого ты не убивал.

— Ты это знаешь? Ты уверен в этом, Брюс?

— Ну, не уверен, конечно, но…

Я встал, снял пиджак, закатал рукав рубашки и подошел к его креслу. — Что это, по-твоему? — Я показал на след укола на руке. — Я заметил это сегодня утром, но это ни о чем не говорило. Тогда.

Он выпрямился в кресле и уставился на пятнышко. Посмотрел на меня, потом опять на руку.

— Откуда это у тебя?

— Не знаю.

Какое-то время он внимательно смотрел на него, а потом заметил еще две точки. — А это что?

— Тоже не знаю. Появились сегодня вечером. Откуда взялись и когда, не знаю. Просто не знаю.

— Сядь, Марк. Лучше расскажи все, что ты об этом знаешь.

Я так и сделал. Начал с того, как проснулся сегодня утром. Перечислил все мелочи, которые пришли в голову. Когда я добрался до того, как обманом избежал тюрьмы, то не стал объяснять, как мне это удалось, так как не хотел примешивать сюда всю историю моей «покупки» магазина Джея. Мне надо было выложить все до конца, избавиться от того, что меня угнетало. Брюс не шевелился и ничего не говорил, а только спокойно слушал и курил. Я рассказал о своём желании поехать в отель «Феникс».

Когда я дошел до этого места, я вытащил из кармана записку.

— Брюс, я написал ее перед тем как ехать в отель. По крайней мере я знаю, что ездил туда, хотя и не помню этого. Только помню, что я уже снова сижу в конторе. Полчаса просто исчезло, улетело.

Он взглянул на записку и кивнул.

— Продолжай.

Я добрался до конца и потом сказал:

— Вот это магнитофон. Я даже не знаю, где я, черт побери, его взял. Может, украл, не знаю. Я что, с ума сошел?

— Нет, Марк, ты с ума не сошел. Боже, это грязное дело.

Я повернулся к магнитофону и наладил его. Оставалось только нажать на маленькую кнопку и я услышу, что случилось со мной примерно час назад.

Брюс отодвинул столик в сторону и я поставил магнитофон на пол между нами.

— По крайней мере, Марк, ты теперь знаешь, что происходит, — сказал он.

— Да? Черт побери, что же происходит?

— Ну, я не знаю, почему это происходит, но похоже, что, как ты и догадался, тебя накачали наркотиками и в состоянии пониженного сопротивления гипнотизировали. Судя по твоим словам, это было сделано прошлой ночью. След укола и все остальное говорят за это. Возможно, тебя готовили в течение всей ночи, хотя в общем-то не важно, сколько времени это заняло. Как только ты оказался в глубоком трансе, из памяти можно было вытравить абсолютно все. По какой-то причине тебе приказали приехать в отель «Феникс». Может для того, чтобы встретиться с кем-то. Может даже доложить кому-то. Ты же, в конце концов занимался расследованием обстоятельств смерти Джея.

— А как с этим? Меня накачали наркотиками до смерти Джея. Не мог я… не мог я убить его.

Он покачал головой.

— Марк, выброси это из головы. Я считаю, что практически невозможно, за такое короткое время, всего лишь за несколько часов подготовить человека. По крайней мерс, не тебя и не так быстро. Кроме того, мы знаем, что у тебя украли револьвер из конторы. Я знаю об этом и об отпечатках пальцев на твоем столе. Прекрати себя мучить.

— Брюс, — тихо произнес я, — мой револьвер не украли. Он был при мне, когда я вчера вечером вернулся домой.

Он опустил голову и почесал подбородок. Он ничего не сказал.

— Ну, поехали, — сказал я в конце концов. Я нажал на кнопку «Воспроизведение», включил магнитофон на полную громкость и откинулся на спинку кресла. Пленка закрутилась.

Глава 15

Брюс скрестил ноги и закрыл глаза. Он, похоже, расслабился, у меня же все нервы и мышцы были натянуты и напряжены. Все тело пронизывали ледяные иголки.

Из динамика послышался неясный шум. Какие-то шорохи, ничего мне не говорившие. Потом на несколько секунд все стихло, а затем раздалось несколько глухих звуков. Я посмотрел на Брюса. Он открыл глаза, поднял кулак и помахал им, как бы стуча в дверь. Я кивнул.

Потом из динамика послышалось: «Войдите». Было плохо слышно, и я весь напрягся, чтобы разобрать слова.

Послышался звук открывающейся двери и потом раздался еще один голос: «Ну, здравствуйте».

Теперь уже Брюс выпрямил ноги и наклонился вперед к магнитофону, чтобы лучше слышать дальнейшее. Он лучше меня мог бы догадаться, что будет сказано дальше. Хотя магнитофон был включен на полную громкость, тем не менее звуки и голоса были приглушены и искажены. Однако я знал, что последний голос принадлежал мне.

Я тоже наклонился вперед.

— Марк, — неожиданно сказал Брюс.

— А? — Я поднял голову. Из динамика глухо раздалось: «Спать! Крепко спать! Крепко спать!».

— В чем дело, Брюс? — спросил я.

Он покачал головой, вслушиваясь.

— Потом объясню, — сказал он.

После последних слов в динамике наступила тишина, а потом послышался звук закрывающейся двери. Из динамика тихо неслось: «Крепко спите, отлично, вы сейчас крепко спите, вы спите глубоким гипнотическим сном. Погружаетесь глубже в сон, глубже, еще глубже, вот так».

Я посмотрел на Брюса. Волосы на голове у меня встали дыбом. Он не отрывал глаз от пленки, но заметил, что я шевельнулся и, не поднимая головы, кивнул.

Голос, который нельзя было узнать, продолжал медленно и еле слышно бубнить. И вдруг: «Вы должны делать все, что я вам скажу. Понятно? Можете говорить, как обычно. Скажите да, если вам все понятно».

И затем другой голос, мой голос, приглушенно, но достаточно четко ответил: «Да».

Невероятно! Фантастика! Хотя я сам все слышал. Это произошло со мной, но осмысленно я слушал это впервые. Меня охватил ужас при одной мысли о том, что слова, которые я уже слышал, слова и команды, которые еще будут произнесены, покоились где-то глубоко в уголках моего разума, въевшись прочнее молекул на пленке, крутившейся у меня перед глазами.

И тем не менее это были странные, абсолютно неизвестные мне слова и фразы, которые буквально через час я забыл напрочь; я даже больше помнил о том, что произошло со мной утром в школе на третий день после моего десятилетия. На какое-то мимолетное мгновенье у меня возникло недоверие к собственной памяти, мыслям и впечатлениям, даже к тому, что я сейчас слышал и ощущал. Я не мог отличить реальность от вымысла.

Застыв на месте, я слушал, как другой голос на пленке приказал мне расслабиться в кресле и закатать рукав рубашки на левой руке. При этих словах я нахмурился, ничего не понимая. Брюс тоже слегка нахмурился, однако черты его лица разгладились и он кивнул головой, когда прозвучали следующие слова:

«Ваша левая рука такая тяжелая, такая тяжелая, она немеет и коченеет. Ваша рука ничего не чувствует. Ваша рука ничего не чувствует. Полная анестезия. Вы не чувствуете боли в левой руке. Вы ничего не чувствуете… — И еще раз снова. — Ваша рука как свинцовая, вы не чувствуете боли…»

Брюс поднял голову и, когда я посмотрел на него, показал на мою левую руку.

Я взглянул на нее. Рукав рубашки был все еще закатан. Я потрогал пятнышко и посмотрел на Брюса. Он покачал головой.

Пленка продолжала медленно крутиться, но никаких звуков из динамика не раздавалось. Брюс быстро посмотрел вокруг и схватил обгорелую спичку из ближайшей к нему пепельницы. Он зажал ее между пальцами и, не говоря ни слова, наклонился ко мне и схватил меня за левую руку, вывернув ее вверх ладонью. Сначала он держал спичку на расстоянии нескольких дюймов, а потом неожиданно ткнул ею в руку. Я невольно вздрогнул, а он ткнул еще раз.

Я посмотрел на грязные пятна на коже, оставленные спичкой рядом с двумя точками, которые обнаружил сегодня. Я содрогнулся, представив, как мне в тело вонзается игла, когда Брюс тыкал меня своей спичкой.

Потом из динамика магнитофона вновь послышалась речь:

«Ваша рука сейчас совершенно нормальна, только вы не будете чувствовать боли. Вы будете крепко спать, однако сможете нормально говорить и исчерпывающе отвечать на мои вопросы. Вам будет удобно, вы расслабитесь и вам будет приятно отвечать на все мои вопросы. Понятно?

— Да.

— Почему вас отпустили из полиции?

— Я придумал легенду для полиции о том, что у меня из конторы выкрали револьвер. Они установили, что дверь в контору и ящик стола, в котором я якобы хранил оружие, были взломаны. Они нашли на столе отпечатки пальцев Джорджа Люсьена и отпустили меня.»

Брюс покрутил головой и посмотрел на меня, но я почти не замечал его. Во рту у меня пересохло, и я напряженно ждал следующих вопросов. Звук стал чуть громче, потом исчез, так что речь была едва слышна. «Опишите ваши действия после того как вы вышли из полиции. Назовите всех с кем вы разговаривали. Опишите ваши действия и расскажите, что вам удалось выяснить.»

Из динамика раздался все тот же незнакомый голос, но я знал, что этот голос принадлежит мне. Я описал все в общих чертах, но достаточно подробно, и слушая сейчас запись в гостиной Брюса, даже сам удивлялся обилию приведенных мной деталей.

Я говорил монотонным, невыразительным голосом, называя каждого — его или ее — полным именем. Я не говорил «он» или «она», а называл только полные имена, и к великому огорчению никак не обращался к своему следователю.

Я рассказал как вышел из муниципалитета, вернулся в контору, посетил Роберта Ганнибала, Глэдис Уэвер, Энн Уэвер, Марту Стюарт, Артура. Наконец, я дошел до того места, когда я вернулся в квартиру Эйлы, и почувствовал, как мое лицо заливается краской.

Это было ужасно.

Я смущенно заерзал в кресле, а Брюс посмотрел на меня, слегка улыбнувшись, и отвел взгляд в сторону. В некотором роде это была самая интересная часть записи, но мне в ней не понравилось ни одно слово.

Пока я слушал эту часть, напряжение мое несколько спало. Неловкость, которую я испытывал, отвлекла меня от более страшных вещей, которые произошли со мной. И тут я просто застыл в кресле. Неловкость и облегчение — все исчезло.

Мысленно я уже опередил запись. Я вспомнил, что сразу же после Эйлы я вернулся к себе в контору. Потом возникло это неотвязное желание ехать в отель «Феникс», в котором я распознал внушение под гипнозом. Я мгновенно представил все, что делал и ощущал в тот момент — нерешительность, страх, записка Брюсу и провал в памяти, который сейчас восполнялся. Но где-то в этом промежутке я каким-то образом обзавелся магнитофоном.

Я ничего не понимал. Если я все это выложил, то почему магнитофон не был найден и уничтожен? Я посмотрел на Брюса в полном недоумении. В голове носились какие-то сумасбродные идеи, я не мог отделить в памяти реальное от нереального. В какой-то идиотский момент я даже подумал, а зачем я вообще пришел к Брюсу, попытался вспомнить, не ощущал ли я какого-либо принуждения, какого-то сверхъестественного желания. Нет, ничего такого не было. Это был логически оправданный и разумный шаг.

Я сидел, вцепившись в ручки кресла, уговаривая себя, что глупо раздувать такие идиотские страхи. Я прислушался к словам, которые едва доносились из динамика, пытаясь понять, что будет дальше.

Я все еще рассказывал о том, как ушел от Эйлы и поехал к себе в контору. «В семь часов я решил позвонить Джозефу Бордену еще раз. При необходимости я собирался выбить из него кое-какие ответы. Я поднял трубку и тут вспомнил, что мне надо ехать в отель "Феникс”, в номер 524. Я собрался ехать.»

Я почувствовал слабость, когда подумал, что за этим последует, но тут другой голос прервал меня: «Отлично. Отлично. Теперь слушайте меня. Слушайте меня внимательно. Я дам вам указания, и вы должны их неукоснительно выполнять».

Я так громко вздохнул, что Брюс вздрогнул и посмотрел на меня. Я нерешительно улыбнулся. Разумеется. Тот, с кем я разговаривал, очевидно хотел знать, что я делал в течение дня, судя хотя бы по тому, что я сидел там и разговаривал с ним — или с ней. Я никак не мог определить пол говорящего, так как голоса звучали слабо и приглушенно, но, похоже, тот голос принадлежал мужчине, и он безоговорочно согласился с тем, что я поехал прямо в отель. Это было единственное логически верное объяснение, иначе я бы здесь сейчас не сидел.

Я сконцентрировал все свое внимание на записи. Голос продолжал, медленно повторяя каждое внушение два или три раза: «Вы выйдете отсюда и вернетесь в контору. Вы будете нормальным человеком и будете вести обычный образ жизни. Вы не будете ощущать никаких вредных последствий и ничего не будете помнить с момента ухода из конторы до возвращения туда. Вы не сможете ничего вспомнить». Потом его голос стал громче. «Вы будете всегда засыпать глубоким, крепким гипнотическим сном, когда я прикажу, когда я скажу: "Крепко спать!”. Но никто, кроме меня, не сможет загипнотизировать вас! Понятно? Скажите да, если вам это понятно.

— Да.

— Прекрасно. Теперь слушайте очень внимательно. Завтра вернетесь в эту комнату в семь часов вечера. — Он медленно повторил внушение три раза, и я ответил, что понял. Потом голос произнес — Когда я сосчитаю до трех, вы откроете-глаза, но по-прежнему будете находиться в состоянии гипнотического сна. Вы откроете глаза и будете вести себя, как нормальный человек, однако вы будете находиться в состоянии гипнотического сна до тех пор, пока не вернетесь в контору. Вы вернетесь в контору и ничего не будете помнить о том, что происходило здесь. Вы не будете помнить, что были здесь, и не будете помнить, что с вами произошло.»

Он еще раз повторил все внушение и потом сосчитал до трех. После этого в течение пяти или десяти секунд все было тихо, а затем раздался звук открывающейся и закрывающейся двери. Мы с Брюсом продолжали напряженно вслушиваться, но больше ничего не было слышно. Лишь изредка раздавались тихие шорохи, да глухие шаги, как будто кто-то все еще ходил по комнате.

Я расслабился, всем делом ощущая усталость от напряжения. — Ну, слава богу, — сказал я. — Хоть Бордена я не убивал.

Брюс насупился. — Бордена? Ты имеешь в виду…

— Я хочу сказать, что просто не знал. Я ничего не помнил и думал, что может быть… — Я умолк, внезапно осознав, что все еще не могу быть уверенным. — По крайней мере, — продолжил я, — сегодня вечером я его не убивал. Кажется, я вполне могу объяснить, на что потратил время сегодня вечером. Ну, вот так, Брюс. Весь этот чертов день здесь. Теперь ты знаешь столько же, сколько и я.

Он кивнул, закурил новую сигарету и произнес, скрытый облаком дыма.

— Кое-что прояснилось, Марк.

— Но мне все кажется, что это произошло не со мной, а с кем-то другим, — сказал я, — Даже сейчас для меня это сплошной мрак.

— Для этого есть все основания. — Он замолчал, прислушиваясь.

— Из динамика послышался какой-то шум. Я нагнулся, перемотал пленку немного назад и включил магнитофон. Это был звук открывающейся и закрывающейся двери.

— Наверное, когда он уходил, — сказал я. — По-моему, это все же мужчина.

Брюс кивнул.

— Ну, ладно. Мы не можем быть уверены, но можем достаточно определенно утверждать, что на этой пленке записан твой разговор с убийцей Джея Уэвера.

Я проглотил слюну.

— Хотелось бы верить, Брюс. Ведь убийца мог бы почти с полной гарантией следить за ходом моего расследования обстоятельств смерти Джея. Боже, я бы докладывал ему все, что мне удалось бы узнать об убийце, даже не сознавая, что я Делаю. Я даже передавал бы ему все, что узнавал бы в полиции. — Я смолк, нахмурившись. — Но мне повезло, Брюс, что я не попал в тюрьму. Это просто чудо, что я не просидел в кутузке весь день. — Я покачал головой. — И все же я до сих пор точно не знаю, что я делал в ту ночь, когда Джей был убит. Я мог…

Брюс прервал меня.

— Марк, выброси из головы эту идею, будто ты убил Джея. Поверь мне, ничего хорошего это не даст.

Мне нравились слова Брюса, однако я не мог не задуматься, действительно ли он верит в то, что говорит или же просто пытается поднять мое настроение.

Поразмыслив я спросил:

— Но другие-то поступки? Я их совершил и ничего не помню. Откуда я знаю, что я еще делал и забыл про это? Как я могу это знать?

Он затянулся и наклонился вперед.

— Какие еще поступки, Марк? Пусть это тебя не угнетает. Смотри. Как нам известно, единственное, что ты действительно сделал, так только съездил в отель «Феникс». Это не такое уж сверхъестественное достижение, но даже это простое внушение не сработало без сучка и задоринки. Ты понял, что это такое, и сделал все остальное.

Он помолчал, посмотрел на меня и продолжал:

— Похоже, твой гипнотизер, Марк, не очень умело сработал. Если бы он глубже изучил возможности твоего разума или тщательнее стер бы в твоей памяти события сегодняшнего дня, сейчас все выглядело бы по другому.

— Рассказывай! Это все, что мы узнали, так ведь? Практически только я и говорил.

Он кивнул.

— Ну, мы узнали чуть больше. Мы, например, знаем, что транс достигался и, не забудь, все еще достигается методом устных команд. Нам также известно, что он достаточно осторожен, что он проверил твое состояние в трансе и что он смог обезболить твою руку.

— Ты про спичку?

Он кивнул.

— Ты же слышал запись. По видимому, после того как он сделал тебе анестезию, он что-то ткнул тебе в руку, может стерилизованную иглу. Если бы ты не был загипнотизирован, тебе пришлось бы попотеть, чтобы не подпрыгнуть или не заорать. Он страховался прежде чем продолжить.

Я снова вздрогнул.

— По твоему, под гипнозом он мог бы сказать, что моя рука онемела и ничего не чувствует, а потом тыкать меня булавками, и я не подпрыгнул бы?

— Ты даже ничего бы не почувствовал.

Я покачал головой.

— Слушай, логически рассуждая, я могу с этим согласиться, но понять это просто не могу. Тут, кажется, что-то не так.

Он пожал плечами.

— Ну, может, это не важно.

— Как это не важно, Брюс. Я же собираюсь возвращаться в отель.

Он изумленно посмотрел на меня.

— Сегодня вечером?

— Нет. Как он сказал. Завтра вечером в семь. Он будет там. Может быть в конце концов я доберусь до истины. Ты же знаешь, я должен. Иначе я с ума сойду.

— Да. Конечно. Но…

— Вот. А что, если я войду в номер и — бах, сразу же засну? — Я покачал головой. — Черт подери, сложно проверить. Но с этим надо как-то справиться.

— Я должен подумать. Если бы я мог тебя загипнотизировать и нейтрализовать его внушение, не было бы проблем. Но я не могу.

— Отчего же?

— Мы же слышали запись. Он достаточно умен. Сказал тебе, что, кроме него, тебя никто не загипнотизирует. И никто другой не сможет это сделать. — Он пожал плечами. — Я, конечно, могу попробовать, но это бессмысленно. Надо искать что-то другое.

— Во всяком случае на этот раз я не собираюсь вваливаться туда один. Я прихвачу с собой около девяноста фараонов, а может быть еще и пушку. Теперь он от нас не уйдет, если, конечно, не испугается, однако он по-прежнему должен считать, что находится в полной безопасности. — Я на минуту задумался. — Слушай, Брюс, вот что я скажу. Я могу подняться туда снова, но не хочу опять оказаться в трансе, чтобы ни черта не помнить, что там произошло. Если я буду знать, что делаю, то есть буду самим собой, может тогда я отплачу этому сукину сыну той же монетой.

Брюс встал и начал расхаживать по комнате.

— Хорошая идея, Марк, но тут есть ряд трудностей. — Он остановился около моего кресла и сказал — В этот раз он проверил, как на тебя действует анестезия. Если он сделал это один раз, то может сделать это снова. Думаешь, ты сможешь пройти через это, не выдав себя, если предположить, что ты не будешь загипнотизирован? — Он покачал головой. — Не знаю, Марк. Тяжело это будет.

— Можно было бы попробовать. Может я смог бы.

— А может и нет. И тогда тебя могут убить. — Он на мгновенье замолчал, потом ухмыльнулся. — Может тебе станет понятнее. Анестезию можно с одинаковым успехом сделать как с помощью гипноза, так и путем самогипноза.

— Самогипноза? Загипнотизировав самого себя?

— Так точно. Я давно выработал в себе такую способность, еще когда гораздо больше занимался гипнозом, чем сейчас. Я полагаю, ты знаком с основными принципами. Это как обычный гипноз, только субъект проводит самовнушение. Смотри. Я сейчас тебе это продемонстрирую. А ты потом скажешь, сможешь ли ты с этим справиться без гипноза.

Он вышел из комнаты и вернулся с иголкой в руке.

— Стерилизована, — сказал он и передал ее мне. — Подожди пока. Я скажу.

Потом он сел, откинулся на спинку кресла и закатал правый рукав рубашки. Он положил руку на ручку кресла и секунд на десять или пятнадцать, наверняка не больше, закрыл глаза, после чего открыл их и посмотрел на меня.

— Ладно, Марк. Я ничего не чувствую. Вводи иголку.

— Что? Ты что, шутишь?

— Давай, давай. Поверь, я ничего не почувствую.

Я проглотил слюну и примерился иголкой к руке. Несколько секунд ее острие было нацелено на его голую руку, но я так и не смог ничего сделать.

— Марк, — сказал он, — если ты даже не можешь уколоть меня этой иголкой, то как же ты собираешься сидеть спокойно и не реагировать на то, что кто-то ткнет тебе иглу в руку?

Он был прав. Может он на самом деле и почувствует боль, когда я ткну его иголкой, и делает это только для того, чтобы подготовить мня к чему-то.

— Валяй, — сказал он. — Руку отрубать не надо. Просто уколи.

В конце концов я пробормотал:

— Ладно, сам просил, — и аккуратно поднес иголку к его коже. Но в этот момент он неожиданно поднял руку, и игла ушла внутрь по крайней мере на четверть дюйма, а может и больше, но когда я посмотрел на него, он сидел совершенно спокойно и ухмылялся.

Он попросил меня вытащить иголку, я ухватился за нее, но она так глубоко ушла под кожу, что я боялся тянуть ее сильнее, опасаясь, что причиню ему боль.

Он отвел мою руку в сторону, резким рывком вытащил иголку и снова изо всех сил вогнал ее назад. Он продолжал улыбаться, выражение его лица не изменилось.

Про меня этого нельзя было сказать. Спина покрылась мурашками, коленки ослабли и взмокли. В животе урчало. Брюс спросил:

— Ты по-прежнему считаешь, что находясь в нормальном состоянии, сможешь это выдержать, не изменившись в лице и не отвернувшись в сторону?

Я покачал головой.

— Я проделал все это для того, — продолжал он, — чтобы ты понял, как трудно одурачить человека и заставить его поверить, что ты находишься под гипнозом, хотя на самом деле ты не загипнотизирован. Если ты действительно собираешься вернуться завтра в отель и встретиться с кем-то, кто с большой долей вероятности может оказаться убийцей, то ты должен быть начеку. Будет чертовски трудно провернуть это дело, даже если тебе каким-то образом удастся избежать гипнотического воздействия. Может лучше просто его арестовать.

— Ага. И он заткнется. Я хочу добраться до истины, Брюс. Кроме того, лично у меня хороший зуб на этого подонка.

— Ладно. Но теперь ты понимаешь, на что идешь. Не забудь, что как только ты вошел в номер, гипнотизер приказал тебе спать. И ты заснул. Между прочим, я поэтому и заговорил с тобой, когда пленка началась. На всякий случай, думая, что такая команда могла бы прозвучать, когда ты вошел.

— Ты запись имеешь в виду? От нее бы я не заснул.

— Мог бы. Можно гипнотизировать с помощью пластинок. Некоторых гипнотизировали даже по телефону после того, как они были должным образом подготовлены. Возможно, эти слова на пленке на тебя и не подействовали бы, но я для большей уверенности отвлек твое внимание. — Он замолчал и задумался, наморщив лоб. — Это наводит меня на одну мыслишку в отношении завтрашнего вечера, Марк.

— Ну, выкладывай.

— Дай подумать. Это сложная штука. Ночью поразмышляю. До семи еще много времени.

— Интересно, много ли у меня осталось времени до завтрашнего вечера. Может в мой разум заложены какие-то другие внушения, о которых я ничего не знаю.

Мы тихо сидели, погрузившись в раздумья, когда из динамика вновь раздались какие-то звуки. На этот раз они были резче и яснее. Послышался скрип, как будто кто-то поворачивал ключ в замке, и стук открывающейся двери.

— Я эту часть помню, — сказал я Брюсу. — Это должно быть тогда, когда я вернулся и забрал магнитофон.

Из динамика донесся четкий голос Рыжего, который громко спросил: «В чем дело, мистер?» Потом послышались шаги, треск и скрежет — это я убирал из шкафа микрофон — и наконец наступила полная тишина.

— Ну, вот, — сказал я. — Теперь все. Сразу же после этого я ушел из отеля и позвонил тебе. — Я встал. — Ну, Брюс, во всяком случае я чувствую себя намного лучше. Спасибо тебе за все Наверное, — на сегодня больше ничего не осталось, а?

— Пожалуй, нет. Зайди ко мне завтра на работу. Я постараюсь что-нибудь придумать.

— Как следует старайся. Я оставлю тебе эту проклятую запись. Может еще что-нибудь из нее выкопаешь.

Он кивнул, встал и проводил меня до дверей. Я вышел на улицу, оказавшись в темноте теплой южнокалифорнийской ночи, но я чуть не дрожал от холода.

Вернувшись домой и растянувшись в постели, я попытался обдумать события последних двух дней, разобраться в своих воспоминаниях, говоря: «Это реально, это со мной произошло, это мне точно известно». Но только больше запутался. Я думал о том, как мало люди знают о тайнах человеческого разума, насколько мы невежественны в том, что заставляет нас смеяться или испытывать чувство страха, заниматься любовью или убивать. Год за годом люди преодолевали все новые барьеры, все больше проникая в тайны человеческого разума, докапываясь до его тайных пружин, результатов взаимодействия его клеток. И все же мы так мало действительно понимали. Разум по-прежнему оставался неизведанным, а иногда и внушающим ужас, скрытым мглой миром.

Я долго лежал с открытыми глазами, прежде чем уснул.

Глава 16

Оба будильника загремели почти одновременно, безжалостно вырвав меня из забытья. Я лежал, не шевелясь, постепенно восстанавливая в памяти все случившееся под их резкий звон. Потом он стал тише, они звякнули еще несколько раз и окончательно остановились. В открытые окна струился солнечный свет.

Восемь часов. Правильно. Я помнил, что вчера вечером поставил будильники на восемь. Я посмотрел на руки. Никаких новых следов уколов. Все нормально. Одежда в шкафу, а не переброшена через спинку кресла. Все на месте, как и должно быть. Я вспомнил сомнения и размышления истекшей ночи и выбросил их из головы. Черт с ними.

Наступило абсолютно новое утро. Я отлично выспался и прекрасно себя чувствовал — как и всегда в эти утренние часы. После холодного душа и завтрака я сел на кухне с чашкой черного кофе, пытаясь заглянуть в предстоящее.

Настал твой день, Логан, думал я. Может сегодня ты сочтешься. Сегодня, если тебе повезет, ты выяснишь, что же, черт побери, происходит, и отправишь этого ублюдка в кутузку.

Я хотел начать действовать, куда-то идти, что-то предпринять. Мне хотелось, чтобы уже было семь вечера, хотя часть моего сознания страшилась этого часа. Тем не менее мне не терпелось приступить к этому делу и покончить с ним. С головой вроде бы было все в порядке. Я помнил все, что произошло вчера, и у меня появились кое-какие идеи.

Налив еще чашку кофе, я прошел в гостиную, сел у столика рядом с кушеткой, взял трубку, набрал номер отдела убийств и попросил капитана Артура Гранта.

После обычного трепа я спросил его:

— Люсьена и Поттера еще не взяли?

— Пока нет. Возьмем.

Странное дело. Куда эта парочка могла подеваться, черт побери?

— Ладно, держись, Арт, — сказал я. — У меня тут для тебя паршивая история. Ты сегодня утром разговаривал с Брюсом Уилсоном?

— Нет. А что с Уилсоном?

— Со мной. Держись за стул и не выходи из себя. И слушай, дай мне сначала все рассказать. Согласен?

— Что ты несешь, черт побери?

— Сейчас расскажу. Только ради бога не высылай дежурное подразделение пока я не закончу.

— Ты что, чокнулся?

Я прервал его.

— О’кей, Арт?

— Да, да, давай выкладывай.

Я выдал. Выдал все, что помнил и дважды, пока я говорил, в трубке раздавались какие-то сдавленные звуки. Но я продолжал говорить и добрался до конца.

— Ну, вот так, Арт, — закончил я. — Брюс все это знает. Он это подтвердит и добавит, если я что-либо упустил. Как насчет сегодняшнего вечера? Можешь все подготовить? Ну, знаешь — установить аппаратуру, выслать ребят?

Он ничего не сказал.

— Арт, Арт, ты здесь?

— Да, черт бы тебя побрал.

— Слушай, Арт. Ты меня извини с этими… с этими отпечатками. Такое дело. Я плохо соображал.

— Да, ублюдок, это верно. Надо было бы притащить тебя сюда.

— Думаю, это еще впереди. Все же, Арт, как насчет вечера? Мне, черт побери, совершенно не хочется оказаться в кутузке.

— Я поговорю с Уилсоном и перезвоню тебе.

Он дал отбой. Я положил трубку своего французского телефона и достал ручку и бумагу. Потом растянулся на диване и начал набрасывать все отрывочные сведения, которые мне удалось добыть за эту пару дней. Я перечислил имена всех, с кем встречался в эти дни, написал все, что я знал о них и о их взаимоотношениях, и когда зазвонил телефон, я был все еще занят этим делом. Десять тридцать. Звонил Арт.

— Марк? Я говорил с Уилсоном.

— Да? Убедился?

Он крякнул.

— Пожалуй. Вопреки здравому смыслу. Ты все же хочешь осуществить свой идиотский замысел сегодня вечером?

— Ты прав, черт побери. Есть возражения?

— Мне это ни хрена не нравится. Мы могли бы взять этого типа в номере.

— Не пойдет, Арт. А что потом? Отлупить его дубинками? У меня другая идея. Слушай. Я зайду попозже, и мы это обсудим. Проклятье, мы же работали раньше вместе и все у нас получалось как надо.

— Да. Только такого гнусного дела никогда не было.

— Мне это известно не хуже тебя. Я рискую собственной шеей.

— О’кей, Марк. Между прочим, мы уже начали работать. Аппаратура уже установлена. Практически все готово. Двое ребят в штатском уже в отеле. Никто понятия не имеет, что за тип этот Дж. Смит. Как призрак.

— Вполне соответствует. Может и действительно призрак. Больше мне ничего не надо.

Он глухо рассмеялся.

— Не наложи в штаны, Марк. Встретимся у меня. Во сколько?

— Скажем, в два.

— Порядок. — Он повесил трубку.

Я побродил по квартире, сделал еще кое-какие заметки, пообедал и в час тридцать позвонил Брюсу Уилсону.

— Есть идеи? — спросил я.

— Да, Марк. Мне кажется, я что-то дельное придумал. Приезжай побыстрее.

— Уже еду.

К двум пятнадцати Арт Грант закончил свой нагоняй, и все, по крайней мере, прояснилось. К семи вечера все будет готово. Детективы с аппаратурой, способной засечь и записать каждое слово и любой звук, разместятся в комнатах по обе стороны номера 524. Отель будет забит полицейскими в штатском, и — продолжал я убеждать самого себя — ничего страшного не случится, когда я шагну внутрь.

Уходя, я пожал Арту руку и сказал:

— О, да. Еще одно, Арт. Передай Хиллу, я беру свои слова назад — он не сволочь.

Он ухмыльнулся.

— Вали отсюда.

Когда я вошел, Брюс Уилсон сидел, положив ноги на стол.

— Привет, ходок, — сказал он.

— Черта с два, ходок. Я только что раскалывался у Гранта.

Он усмехнулся.

— Он ко мне заходил. Чуть не лопался, но в конце концов успокоился.

Я кивнул.

— Похоже, все к вечеру готовы. Кроме меня. Брюс, ты психиатр. Ты сказал по телефону, что у тебя есть идеи. Ну?

Он опустил ноги со стола и махнул рукой в сторону магнитофона, который стоял в углу комнаты.

— Я сегодня утром все снова прослушал, — сказал он. — Вот как обстоит дело. Ты хочешь вернуться сегодня вечером в номер 524, но не хочешь впасть в транс по команде «Спать! Крепко спать!» и так далее. Правильно?

— Правильно.

Брюс продолжал.

— Проблема состоит в том, чтобы ты выдержал внушение. Во-первых, ты будешь к этому готов и полон решимости сопротивляться. Но мы должны располагать чем-то более надежным и лучше всего, чтобы ты вообще не слышал его внушений! Я попробую загипнотизировать тебя, вызвать у тебя отрицательную реакцию на слуховые галлюцинации, но если у меня ничего не получится, остается только одно, что я могу придумать — заткнуть тебе уши.

— Заткнуть? Чтобы я ничего не слышал?

— Правильно. — Он ухмыльнулся. — У тебя есть что-то лучшее?

Ничего лучшего у меня не было и он сказал:

— Я думаю, что когда ты войдешь в номер, он первым делом произнесет те же слова, что ты слышал на пленке, те же, что и вчера. Может быть он покажет на тебя пальцем, щелкнет или сделает какой-нибудь жест. Нам это неизвестно, поскольку по записи это не определишь. Но если ты не будешь слышать, что он говорит, если будешь смотреть куда-то в сторону, а не на него, ты сможешь не поддаться ему.

Я задумался.

— Звучит неплохо, но как же я, черт побери, узнаю, о чем он меня спрашивает, если ничего не буду слышать?

— Это можно сделать. Может вставить такие тампоны, которые ты сможешь вынуть. Если будет возможность.

Я глотнул.

— Если… Ладно. Значит я буду слышать этого типа. А если он догадается?

— Это твоя проблема. Ты должен его убедить.

— Прекрасно. — Я пошевелил мозгами. — Впрочем, я сам напросился. А что… а что, если этот тип начнет резать мне руку на кусочки или втыкать в меня иголки? Ты подумал об этом?

— Новокаин.

Я уставился на него.

— Новокаин. Подействует ли? Ты же не можешь залить меня им?

— Нет. Может он и не подействует. Я введу тебе немного в вену и будем надеяться, что это поможет. Не могу же я сделать твои руки и ноги, да и всего тебя, бесчувственными, но это может помочь. Тебе остается только надеяться, что этот малый не будет осторожничать после того, как вчера все так прекрасно прошло. В противном случае… ну, это опять же твои проблемы.

— Я весь смеюсь. А если он ткнет гвоздем в ногу, а я подпрыгну, тогда что — дать ему по зубам что ли?

— Что-то в этом роде. — Он нахмурился. — Будем надеяться, что он не будет осторожничать и не будет подвергать тебя обычной проверке. Скажет, например, что даст тебе понюхать приятные духи, а сам подсунет тебе под нос нашатырь. Тут уж ты его не проведешь. Будем надеяться, что он прибегнет к той же проверке, что и вчера, если вообще будет это делать.

— Да. Он должен чувствовать себя довольно уверенно. Вряд ли он мог узнать, что мы охотимся за ним. Надеюсь, по крайней мере.

— Есть одна трудность.

— Одна? Да их около миллиона.

— Одна большая. Помнишь, когда он разбудил тебя — в конце записи — он приказал тебе открыть глаза и выглядеть как обычно. Это было в самом конце, значит все это время ты сидел с закрытыми глазами. А это, в свою очередь, означает, что когда он прикажет тебе спать, он будет рассчитывать на то, что ты закроешь глаза.

— Да, понятно.

Дело осложнялось. Мы провели почти целый час, снова слушая запись и обдумывая, как я должен действовать, чтобы походить на загипнотизированного. Оказалось, что я не знал таких мелочей, например, как я должен ходить, разговаривать, выглядеть, и Брюс терпеливо практиковался со мной до тех пор, пока я не решил, что готов ко всему.

Весь замысел сводился к следующему. Я войду в номер, и как только находящийся там человек начнет размахивать руками или делать еще что-нибудь и прикажет мне спать — исходя из того, что все будет происходить как вчера — я должен отвести глаза в сторону, закрыть их и надеяться, что это сработает. После этого предоставлялась полная свобода действий. Мне будет сделан легкий обезболивающий укол в обе руки, но все же я не очень понимал, как я справлюсь со всем этим делом, если глаза у меня будут закрыты, а уши заткнуты. Я буду глухим и слепым, надеясь, что останусь в живых.

Если все пойдет нормально — а чем больше я об этом думал, тем сомнительнее мне казалась моя затея — то полиция, которая засядет по обе стороны номера, услышит и запишет каждое слово. Это была моя главная ставка. Вот, что мне было нужно — слова, от которых не откажешься. Именно поэтому я хотел, чтобы все было проделано таким образом. У меня была хорошая возможность набрать достаточно данных, чтобы подвести кого-то под виселицу.

А если все обернется не так, как мы рассчитывали, ну, что же, по крайней мере в отеле будет полно полиции. Ничего особенного не случится. Правда, меня могут убить.

Брюс потратил больше часа, безуспешно пытаясь загипнотизировать меня. Он пробовал разные приемы, но все безрезультатно. Потом мы сели за стол и он сказал:

— Ну, вот все, Марк. Больше я ничего не могу сделать. Немного, но… Это твоя идея.

— Знаю. Ты оказал мне большую помощь. Еще одно, Брюс. Предположим все удастся. То есть я смогу одурачить этого малого, вытащить из ушей эти чертовы затычки и так далее. Но вдруг в этот момент он все поймет и — трах — прикажет мне спать. Я засну?

— Трудно сказать, но боюсь, ты сразу же заснешь. Конечно, это будет не настоящий сон, ты же знаешь, но ты будешь в его власти.

— Вот этого-то я и боялся. Значит я обязательно должен одурачить его. Главное, я должен сохранить голову на плечах. Если не потеряю головы, то, может, удастся выудить из него настоящий компромат. Я хочу разделаться с этим типом раз и навсегда.

Брюс кивнул. Мы немного посидели в тишине. Делать было уже нечего. До семи часов оставалось только думать.

В шесть тридцать я поднял трубку телефона на столе у Брюса и позвонил Уэверам. К телефону подошла Глэдис.

— Хелло, миссис Уэвер — сказал я. — Это Марк Логан.

В ее голосе послышались холодные нотки.

— В чем дело?

— Я хочу задать вам пару вопросов, если это удобно.

— Неудобно, но спрашивайте.

— В прошлую субботу, неделю назад, кто ушел от вас последним?

— Ну, трудно сказать. Или мистер Ганнибал или Артур.

— Приятель Энн?

— Да.

— А Ганнибал? Разве он не с миссис Стюарт был?

— Да. Он вернулся после того, как проводил ее домой.

— Не могли бы вы сказать, почему он вернулся?

Она на мгновенье замялась, но потом сказала.

— Джей попросил его вернуться. Он довольно долго с ним разговаривал.

— А Артур? Он ушел раньше или после Ганнибала?

— Я не очень уверена. Вы же знаете эту молодежь.

— Да. Спасибо. Энн дома?

— Да. Хотите поговорить с ней?

— Пожалуйста.

Через минуту или две раздался голос Энн.

— Да?

— Энн, это Марк. Насчет прошлой субботы. После того, как Ганнибал вернулся, кто ушел первым? Артур или Ганнибал?

— Мистер Ганнибал? Кто говорит, что он вернулся?

— Я… я думал, что он вернулся. А разве нет?

— Я точно не знаю. А что?

— Да просто подумал. Спасибо.

Она аккуратно повесила трубку. Я сделал то же самое. Брюс сказал:

— Пора сниматься. Ты готов?

— Как всегда, — ответил я. — Поехали.

Глава 17

Мы поставили черный седан без опознавательных знаков в квартале от отеля «Феникс», на противоположной стороне. Кроме нас с Брюсом в машине был лейтенант Хилл. Он сидел за рулем.

Я снова посмотрел на часы. Без одной или двух минут семь. Солнце уже давно зашло и темноту разрывал свет уличных фонарей. Я посмотрел на противоположную сторону улицы, размышляя о том, выйду ли я сейчас спокойно из машины и пойду туда или опять испытаю это неотвязное, нарастающее желание, которое сорвет меня с места и заставит бежать в отель.

Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Я как бы оказался на дне глубокой ямы, куда не доходили никакие звуки. В ушах у меня были затычки, которые сделал Брюс, безжалостно затолкав их до самых барабанных перепонок. Было немного больно, но зато эффективно. Я реагировал на крик, однако обычного разговора не слышал. К левой затычке Брюс прикрепил тоненькую, почти невидимую проволочку, пропустив ее под воротником пиджака и опустив вниз до полы, где я мог схватить ее левой рукой. Вроде слухового аппарата, только наоборот. Своего рода антислуховой аппарат. Казалось, меня опутали проволокой для того, чтобы до меня доходил звук, но я ничего не слышал.

Левое ухо болело, что-то кололо. В полиции я дважды опробовал это устройство, чтобы убедиться, смогу ли я дернуть за проволочку и вытащить затычку. Когда я дернул первый раз, проволочка лопнула. Во второй раз затычка вылетела вместе с проволочкой и я думал, что лишился уха, а затычка закатилась куда-то под пиджак.

Брюс похлопал меня по плечу и я открыл глаза. Он смотрел на меня и держал в руках большой, мерзкий шприц.

Я весь съежился, но снял пиджак и закатал рукава. На это ушло всего несколько секунд: он искусно ввел острую иглу в предплечье, повыше, чтобы след укола не был заметен — сначала в одну руку, потом в другую. Я как зачарованный следил за пальцем Брюса, медленно выдавливающим жидкость из шприца, чувствуя, как распространяется тупая боль по мере того как новокаин через полую иглу поступает в кровь.

Он заранее предупредил меня, что это может оказаться авантюрой, ибо из-за разветвленной системы вен в рукеобезболивание может оказаться недостаточным для того, чтобы можно было бы что-то гарантировать. Тем не менее, я почувствовал себя лучше. Я хотел обеспечить себя всем. Потом Брюс завершил свою операцию, покачал головой, сказав что-то, чего я не разобрал, и ласково похлопал меня по спине прежде чем убрать шприц в маленькую черную коробочку. Я откинулся назад и снова закрыл глаза. Руки немного дрожали. Я ждал.

И тут это ощущение появилось.

Сначала, как мимолетная мысль: пошли, Логан. Вставай, пошли в «Феникс». Я подождал, давая возможность импульсу отчетливее проявить себя, хотя легкий страх перед неизвестностью уже начал меня охватывать. Я подождал еще немного и убедился, что это желание усиливается, становясь навязчивым, несмотря на то, что я знал, что происходит и почему это происходит. Страх тоже усиливался. Я спокойно посидел еще несколько минут, потом кивнул Брюсу с Хиллом и вышел из машины.

Я хлопнул дверью, но пришлось обернуться, чтобы убедиться, закрылась ли она. Я не слышал стука. Я внимательно посмотрел по сторонам — не едут ли машины, так как шума движения не улавливал. До меня донесся глухой гудок автомобиля, и я немного подождал прежде чем пересечь улицу.

По плану они должны были выйти позже. Я не хотел, чтобы что-то испортило всю игру. У меня была масса времени все обдумать, и, сидя в машине, отключенный от внешних раздражителей, я еще раз прошелся по всем мелочам, которые давали ответ.

Полиция ничего не сообщала, однако я думал, что знаю, кто будет ждать меня наверху. Был ли я прав или ошибался, уже не имело значения. Через минуту мы встретимся лицом к лицу. Но сложить все эти странные и разрозненные кусочки воедино можно только одним путем.

В холле отеля я огляделся и в полной тишине направился к лифту. В нескольких футах от меня необычайных размеров толстяк спорил со своим собеседником. Щеки толстяка тряслись, его мясистые губы яростно кривились, но до меня не долетало не звука.

Я как будто летел куда-то, лишенный телесной оболочки, хотя и видел, что люди вокруг меня разговаривают — клерк за стойкой, молодая женщина, которая смеялась, широко раскрыв рот. Я не мог не подумать о том, каким бы странным и совершенно иным был бы мир, если бы все были абсолютно глухими: безжизненные лица, никаких криков, искаженные лица с извергающими ругательства ртами и вытаращенными глазами. И как тщательно будет взвешиваться каждое слово, прежде чем оно проявится в жестах, будет положено на бумагу или даже появится на страницах книг. Никаких ласковых слов, шепотом произносимых в темноте комнаты, никакой музыки, никаких звуков ветра или дождя. Каким странным и беззвучным предстает мир перед глухим человеком. Никогда об этом раньше не задумывался.

Я криво усмехнулся. Нашел о чем рассуждать. Я нажал кнопку лифта и покачал головой. Брось все это, Логан. Энергичнее. Немного осталось. Пора подумать о том, что там тебя ждет наверху.

Подошел лифт и дверь бесшумно открылась. Кроме меня никто не вошел и мы поехали вверх. Лифтерша посмотрела на меня и зашевелила губами — бла, бла, бла. По движению ее губ я почти мог разобрать слова, однако звук ее голоса лишь слегка достигал моих ушей.

Я сказал: «Пятый», и слово бесшумно пронеслось у меня в голове.

Я вышел в холл на пятом этаже, подождал пока лифт не тронулся вниз и направился к номеру 524. Перед дверью остановился. В конце холла, футах в сорока позади меня какой-то человек в темно-синем костюме поставил ногу на высокий ящик с песком для окурков и начал возиться со шнурком ботинка.

Я постучал.

Никакого ответа. Совершенно никакого.

У меня все напряглось в груди. Забухало сердце, к ушам прилила кровь. Когда я стучал, то почувствовал, что рука немного онемела и двигалась как-то неуклюже. Надо за этим следить. Пальцы были жесткими и неуправляемыми, как деревянные конечности у куклы.

Я уже собирался постучать еще раз и молча выругался. В прошлый раз меня пригласили войти. Я ждал, что дверь откроется, и, естественно, не слышал голоса изнутри. Пока одна ошибка. Больше позволить не могу. Я взялся за ручку, повернул ее и вошел в комнату.

Вот и он, возвышается надо мной.

— Хелло, мистер Ганнибал, — сказал я, пытаясь придать моему голосу удивленное выражение.

Он мило улыбался, сверкая своими огромными белыми зубами. Мне снова в голову пришли ровные, прямоугольные куски сахара. Он затянулся и дым лениво выплывал у него изо рта, когда он поднял правую руку и, все еще улыбаясь, направил на меня свой длинный указательный палец.

Вот оно! Держись, Логан. Наступил момент, ради которого все затевалось. Не испорти все дело.

На какое-то мгновенье я застыл, как заколдованный, но потом усилием воли поднял глаза к потолку и, не глядя на адвоката, откашливаясь, начал говорить про себя все, что пришло на ум. Слова, названия книг, ругательства — все, все, Энн, Эйла, Джей, ублюдочный подонок, убью тебя и вырежу твое сердце, у Мэри была овечка…

Я закрыл глаза, слегка откинул голову назад, заставил все свои члены расслабиться и чуть-чуть приоткрыл веки. Я должен был видеть его, должен был видеть, что он делает, и попытаться понять, что он говорит. Я не слышал его и это было хуже всего. Если удастся пройти через это испытание, тогда со мной все будет нормально.

Так выдержал я это испытание? Как я должен себя чувствовать? Я чувствовал себя хорошо, чувствовал себя нормально. Я видел смутные, размытые очертания Ганнибала, словно нас разделяла пленка, но боялся открыть глаза пошире, опасаясь, что он заподозрит неладное — если уже не заподозрил. Я увидел его руку, надвигающуюся на меня. Он подходил ко мне и что-то говорил. Потом он нежно взял меня за руку и повел к глубокому креслу. Я подошел к нему и сел, не дыша, лишь видел, что губы его продолжали шевелиться.

Ганнибал повернулся и пошел назад к двери. Наблюдая за его спиной, я дернул за проволочку, прикрепленную к уху, дернул еще раз — безрезультатно. В отчаянии я схватил обе затычки руками, следя за Ганнибалом и надеясь, что он не обернется и не посмотрит на меня, выковырял их ногтями и вместе с болью почувствовал, что слышу.

Дверь хлопнула и я бросил затычки на сиденье, пытаясь спрятать проволочку и уголком глаза следя за Ганнибалом, который поворачивал ключ в замочной скважине. Когда Ганнибал повернулся и подошел ко мне, я успел положить руки на колени и откинуться на спинку кресла. В узкую щелку я смутно видел, как он пододвинул ко мне стул, сел и положил ногу на ногу.

Он нагнулся вперед и своим мощным и сочным голосом начал размеренно говорить: «Вы крепко спите, крепко спите, погружаетесь глубже в сон, приятный, спокойный, гипнотический сон».

Он говорил очень медленно, почти шептал мне прямо в ухо. Я старался не слушать его, убеждал себя: «Ты в порядке, Логан. Все нормально. Это малый — идиот. Будь счастлив и радуйся жизни». Я попытался отключиться от его слов, попробовал занять себя своими собственными мыслями, фиксируя одновременно, что он говорил.

— Крепко спите, погружаетесь глубже и глубже…

«Аллилуйя, я опять бродяга, ты мой солнечный свет, ты

мой солнечный свет, та, та, та, ву, ду, ди, о, ду…»

— …будете делать, все, что я скажу. Понятно? Скажите да, если вам все понятно.

— Да. — «Да, у нас нет бананов, у нас нет бананов…»

— …не ощущаете боли в правой руке…

«Боли нет, новокаин, Вивьен Блен, у старого Макдональда была ферма, ия, ия…»

В правой руке Ганнибала появилась игла. Судя по всему, я зря надеялся, что он не будет осторожничать.

— Закатайте рукав.

Не снимая пиджака, я расстегнул рукав рубашки и закатал его до локтя. Ганнибал схватил мое запястье своей лапищей и положил мою руку на ручку кресла. Я чувствовал, как ею пальцы вцепились мне в запястье.

Боже, это не доставит мне удовольствия. Я знал, что со мной все в порядке, что я полностью владею собой — слышу, вижу, соображаю и так далее. Но что случится, если я подпрыгну? Что со мной произойдет, если он насторожится, посмотрит на меня и скажет — а я теперь слышу: «Спать! Крепко спать!».

Я заставил себя расслабиться, сосредоточившись на грязном пятне на ковре. Я вспомнил иголку, глубоко вошедшую в руку Брюса, усилием воли заставил себя отвлечься от этого и ни о чем не думать. Я почувствовал касание иглы, почувствовал как она входит в тело, но боли не ощутил. Как будто на руку давил толстый палец. Я не пошевелился. Потом снова почувствовал касание иглы; на этот раз боль была резче.

Ганнибал с довольным видом выпрямился. Сквозь узкие щелки я наблюдал за ним. Он был удовлетворен. Я был тоже вполне удовлетворен. Если буду действовать толково, то упеку этого ублюдка туда, где его место.

Он сказал:

— Вы будете крепко спать и дальше и будете слышать только мой голос. Вы сможете нормально говорить и исчерпывающе отвечать на мои вопросы. Понятно?

— Да. — «Ну, ублюдок, тебя еще ждет сюрприз».

— Опишите ваши действия сегодня. Расскажите мне обо всем, что вы делали. Назовите всех с кем вы разговаривали и расскажите, что вам удалось выяснить.

Он повторил все снова, откинулся на спинку стула и приготовился слушать.

Я начал говорить глухим, монотонным голосом, стараясь сохранить черты лица неподвижными. Врал самым бесстыдным образом, а он впитывал все, как губка. Все это вдруг стало доставлять мне удовольствие, я чувствовал, что власть, которую он имел надо мной, переходит ко мне, и меня охватило дикое желание расхохотаться.

Я боролся изо всех сил, стараясь говорить невыразительным тоном, но все это напоминало ситуацию в церкви, когда в ходе торжественной службы вдруг вспоминаешь конец смешной истории. Я подавил этот позыв и продолжал говорить.

Наконец, я сказал:

— Сегодня днем я много и долго размышлял о всех, кто замешан в этом деле, о всех странных эпизодах, о том, кто останется в выигрыше в случае смерти Джея. Я много думал о двух завещаниях Джея, особенно о последнем, по которому все отходило к Энн. Это обстоятельство было не в пользу Энн, но я знал, что у Джея должны были быть достаточные основания для того, чтобы изменить свое завещание. Возможно, он это сделал после того, как окончательно понял, что Глэдис были нужны только его деньги, и убедился, что она ему изменяет. Он, видно, подозревал, что она ему изменяет, потому что даже Энн вроде бы знала об этом. Глэдис была наполовину моложе Джея и здорово погуливала. Возможно, сразу с несколькими… в том числе и с вами.

Ганнибал уже не улыбался. Его вытянутая физиономия стала каменной, он облизал губы. Сквозь дрожащие ресницы я видел, что он закурил. Тем же монотонным, невыразительным голосом я продолжал.

— Но подозрения в отношении Энн совсем отпали, когда я сообразил, что человек, которому мерещатся попугаи, может быть признан сумасшедшим. Такого доказательства его помешательства было бы вполне достаточно для того, чтобы в дальнейшем объявить его завещание недействительным. В этот момент я стал внимательнее относится к Глэдис, да и к попугаю Джея. Роль Глэдис приобрела еще большее значение, когда я вспомнил слова Джея о том, что, если с ним что-либо случится, я должен позаботиться, чтобы его дело перешло к Энн, а не к Глэдис. И тут я понял, что адвокат Джея должен все это знать. Картинка начала складываться.

Ганнибал внезапно встал, и у меня в горле все сжалось. Неужели я допустил ошибку в своем рассказе! Но он просто повернулся и открыл небольшой чемоданчик, стоявший рядом с ним на полу. Он не обращал на меня никакого внимания, как будто я был здесь просто мебелью, полез внутрь, и я увидел в его руке сверкающий шприц, такой же, каким Брюс чуть раньше колол меня. Ганнибал наполнял шприц какой-то жидкостью из пузырька с коричневой резиновой крышечкой, и я подозревал, что это был не новокаин.

Внезапно мне стало ясно, что он все это давно продумал, и, продолжая без остановки говорить, я одновременно пытался сообразить, что он замыслил. До этого момента я, видимо, не представлял для него опасности. Теперь другое дело. И поскольку он, судя по всему, был уверен в том, что я говорю правду, можно было предположить, что в пузырьке был не амитал или еще какой-нибудь состав, под воздействием которого человек говорит, ничего не скрывая. Вторая мысль, которая пришла мне к голову, радости не вызывала.

Я продолжал выдавливать из себя.

— Когда все это сошлось — я понял, что вечеринка у Джея в субботу стала поворотным пунктом, хотя мотив преступления прослеживался раньше. Убийство из-за крупного наследства — достаточно обычное преступление, а вечеринка была устроена сразу же после того, как Джей сделал второе завещание. Убийство, очевидно, было спланировано позже, но именно вечеринка дала толчок преступлению. Все заключалось в деньгах Джея и его деле. Если бы их можно было получить, не убивая Джея — тем лучше. Появляется гипнотизер. Похоже, что Борден провел сеанс гипноза на вечеринке, а затем под воздействием ранее внедренного внушения Джей около полуночи уединился с ним, чтобы приготовить коктейли, и там Борден внушил ему, что передает контроль над ним вам или Глэдис. Только через полчаса, когда все собирались уходить, Борден снял все внушения, но к этому моменту Джей уже был под вашим контролем.

Ганнибал вернулся назад и сел на стул. Шприц практически исчез в его огромной руке, только длинная, тонкая игла поблескивала передо мной. Его лицо стало жестким, рот немного скривился.

Я продолжал.

— Вы проводили мисс Стюарт домой, а затем вернулись к Уэверам. Поскольку вы не были уверены, что вас не увидят, когда вернетесь, вы повели себя очень хитро. Вы даже не пытались скрывать, что вернулись. Вы всегда могли объяснить, что это Джей попросил вас вернуться, а он уже находился под вашим контролем. Теперь у вас была масса времени, чтобы поработать с Джеем, внушить ему все, что вам хотелось, и вы навьючили на Джея этого попугая для того, чтобы возник разговор о его помешательстве, а может и вообще для того, чтобы упечь его в сумасшедший дом.

Мне стало трудно говорить этим занудным, невыразительным тоном; может я зашел слишком далеко в своей игре, но Ганнибал, видимо, по-прежнему верил, что я говорил ему то, что сам считал правдой. Он поднял шприц у меня перед глазами и легонько нажал на него. С острия иглы скатилась капелька бесцветной жидкости.

Я продолжал:

— Однако потом начались неприятности. Кроме того, что вы нагрузили Джея этим попугаем, вы внушили ему, что он должен продать свой магазин. Вы подослали к нему двух бандитов — Люсьена и Поттера — чтобы они купили его магазин практически за бесценок. Возможно, они и справились бы с этим делом в нужное время, однако Джей рассказал мне об этом. Джей должно быть уже подозревал вас с Глэдис — я это — понял, когда вспомнил, что он консультировался по вопросу продажи магазина с Коэном и Фиском, а не с вами, его постоянным адвокатом. Кроме того, мне показалось, что он подозревает Глэдис еще и потому, что не хотел рассказывать ей о своих галлюцинациях. Было еще несколько обстоятельств, которые показались мне странными. Джей выслал мне чек на слишком большую сумму, учитывая те незначительные услуги, которые я должен был оказать ему. Странным казалось и то, что эти бандиты из всего Лос-Анджелеса выбрали магазин Уэвера, чтобы продемонстрировать свою силу.

Во всяком случае, когда эти два крепыша выкрали у меня купчую и передали ее вам с Глэдис, вы почувствовали, что я начинаю мешать вам, порчу все дело, становлюсь опасным. И почти сразу же я свалился на Глэдис со своими расспросами о Джее и гипнозе. Она не ожидала никакого расследования, во всяком случае не так быстро, и, застигнутая врасплох, попыталась все скрыть, заявив, что она ничего не помнит о вечеринке. Она, очевидно, позвонила вам сразу же после того, как я ушел от нее и поехал по другим гостям, и вот здесь возникает идея насилия — убить Джея и сделать Марка Логана козлом отпущения. Все вроде бы прекрасно. После смерти Джея его последнее завещание окажется действительным, и все наследство, очевидно, получит Энн. И даже если мне удалось бы выпутаться, подозрение все равно пало бы на Энн. Если бы Энн не удалось избежать наказания, тогда жена, как вторая наследница, получила бы ее долю. А на случай, если бы подозрения с Энн были бы сняты и вся шумиха утихла бы, у вас всегда оставался вариант с помешательством. Ловко.

Ганнибал уже не смотрел на меня, а только слушал, уставившись на шприц. Я продолжал:

— Итак, видя, что Джей вас подозревает, и более четверти миллиона долларов от вас уплывают, вы решили действовать. Поздно вечером в четверг вы пробрались в мою квартиру, дождались моего возвращения, сделали мне укол наркотика, загипнотизировали меня и поработали со мной, внушив мне, что я ничего этого не буду помнить. После этого вы убили Джея моим оружием.

Вам должно быть казалось, что вы убивали сразу двух зайцев — избавлялись от Джея, начиная всю игру вокруг наследства, и одновременно избавлялись от меня. У меня не было бы алиби, а мой револьвер был орудием убийства. Если бы я попал в тюрьму, прекрасно — вы вне подозрений. Если же мне удалось бы выбраться, то вам нужно было знать, почему меня освободили, что мне известно и прежде всего, что именно я узнал от самой полиции. Это было несложно. Еще одно внушение, чтобы я приехал к вам в отель. Здесь все выяснить и убрать меня, если я начну подбираться к истине, стану слишком опасным.

Теперь я на самом деле зашел слишком далеко. Еще мгновенье, и он начнет задавать вопросы. Элемент внезапности будет утрачен. Самое подходящее время ставить точку. Пора заканчивать.

Тем же монотонным голосом загипнотизированного человека, которого я изображал, я сказал:

— Вот все, что мне удалось установить перед тем, как прийти сюда. Но примерно так все и произошло, правда, Ганнибал?

Он по-прежнему не смотрел на меня. Он не отрывал глаз от шприца, поэтому я широко открыл глаза.

Он сидел, не шевелясь, слушая все это время, и теперь, даже не задумываясь, совершенно непроизвольно он медленно произнес.

— Не совсем. Борден думал, что мы хотели подшутить над Уэвером. Но после смерти Джея и разговора с вами он запаниковал. Он позвонил мне, явно был сломлен и я, — он посмотрел на свои большие руки, — мне пришлось заняться им. — Он покачал головой. — Боже мой, я не собирался убивать Уэвера, а уж тем более Бордена. И не стал бы, если бы меня не подзуживала Глэдис, если бы все не выглядело так безопасно и если бы старый дурак не обратился… не обратился к вам.

Его голос дрогнул, словно неожиданно до него все дошло. Я не должен был задавать вопросы — я просто не мог! Его лицо исказилось страхом, и он резко поднял голову, чтобы посмотреть на меня. Если бы я был трупом, внезапно восставшим из гроба, он и то был бы меньше удивлен и потрясен.

Челюсть у него отвисла, и он громко охнул.

Я усмехнулся.

— Да, Ганнибал, — тихо произнес я. — По обе стороны этого номера сидят фараоны и все записывают, в коридоре тоже ждет полиция и для тебя все кончено.

Он не мог понять. Все было слишком неожиданно. Выше его сил. Это убийство жило в его памяти, и он не желал, чтобы в ней копались. А теперь это — все его тщательно продуманные планы рушились.

Он опустошенно сидел, сжав кулаки, но потом ощутил в руках свое спасение — шприц — и взглянул на меня. За дверью в коридоре загрохотали шаги. Лицо Ганнибала исказилось, он подобрал ноги и, согнувшись, ринулся вперед, нацелив иглу прямо на меня. Я ухватился за ручки кресла, поднял ноги и всадил два твердых кожаных каблука в самую середину его личика.

Волна от мощного удара отдалась в ногах, охватила спину, но он остановился и полетел назад. Он растянулся на полу во всю длину своего прекрасного роста, его искаженное лицо окрасилось кровью, но, рухнув на ковер, он еще цеплялся за шприц, который собирался вогнать в меня.

Я не знаю, сделал ли он это специально, или просто не ожидал моего удара, или неловко упал, но он навалился на шприц и вогнал его до самого конца в правую сторону живота.

Дверь распахнулась, поддавшись напору крепких плеч. Два полисмена в штатском с оружием в руках ворвались в комнату. За ними вбежал еще один человек.

Едва взглянув, они все поняли, а я заорал:

— Хватайте ублюдка! Он воткнул в себя этот шприц!

Дальше все напоминало легкую прогулку.

Глава 18

Ганнибал протянул еще минут пятнадцать или двадцать. Сцена смерти тоже была хорошо продумана, только тем малым, который скончался таким странным образом, должен был оказаться я. Страшно было подумать, чем бы все это кончилось, если бы я на самом деле впал в транс, когда вошел в комнату, особенно если учесть содержимое этого гнусного шприца.

Сразу же по пятам полиции явился врач, но пользы это не принесло. Какое-то время Ганнибал болтал как сумасшедший, облегчая душу. Потом на его лице отразились беспокойство и страх. В самом конце он говорил, что жаль, что умирает. Он сожалел о многом. И хотя врач знал, что с ним происходит, было уже слишком поздно. Зрачки Ганнибала расширились, руки затряслись. Лицо покрылось потом, мышцы рук начали судорожно сокращаться.

Они делали все, что могли, но его не удалось даже вынести живым из отеля. У него начались судороги, он потерял сознание. Потом он умер.

Все это произошло три часа назад. А сейчас я сидел в машине, курил и размышлял. Я знал, что за всей этой историей стояла моя бывшая любовница — Глэдис, которая теперь томилась в тюремной камере. Все хитрые вариации на старую тему об убийстве были придуманы покойным Робертом Ганнибалом, которому нравилась красота Глэдис и то, как она занималась любовью. Я вспомнил ее красоту и то, как она занималась любовью, и мне стало жаль ее.

Потом я вспомнил все остальное и перестал ее жалеть.

Теперь я уже знал, что Ганнибал отослал Люсьена и Поттера из города, но их, несомненно, скоро возьмут. Я также знал, что в четверг вечером мне повезло — неопытный Ганнибал чуть не убил меня, всадив в меня в первый раз слишком большую дозу. Но мне еще больше повезло, когда он не смог сделать второй укол — шприц был заполнен адреналином.

Он все заранее продумал, даже то, что собирался внушить мне. Сначала он собирался ввести мне в вену большую дозу адреналина, потом я должен был выйти из отеля и бегать до тех пор, пока у меня не остановилось бы сердце и я не упал бы замертво. ДЕТЕКТИВ ИЗ ЛОС-АНДЖЕЛЕСА УМИРАЕТ НА УЛИЦЕ ГОРОДА ОТ СЕРДЕЧНОГО ПРИСТУПА! Хитрая сволочь, этот Ганнибал, ничего не скажешь.

Я все сидел в машине и о многом размышлял, правда, в основном об Энн. Она унаследует все, хотя это будет для нее не очень большим утешением — на некоторое время. В большом доме на площади святого Эндрюса слишком много свободного места, особенно для такой маленькой девочки. Пройдет время прежде чем она придет в себя, ей ведь здорово досталось. Я надеялся, что вся эта история не скажется на ней еще больше. Энн мне нравилась. Не знаю, хорошая или плохая мысль пришла мне в голову, но я завел мотор и поехал на площадь святого Эндрюса. В любом случае, она всегда могла меня выгнать.

Она сама открыла дверь.

— Привет, Энн, — сказал я. — Ехал тут по дороге, поэтому решил зайти. Ну, знаешь, посмотреть, как ты тут.

Она улыбнулась.

— Заходи, Марк.

Мы сели на диван в гостиной. Я заметил, что внизу почти везде был включен свет, словно она пыталась уничтожить все тени.

Она сказала:

— Я рада, что ты зашел, Марк. Глэдис мне не нравилась, но я все еще не могу поверить… — Она смолкла и покачала головой.

— Да. Довольно ужасно, знаю. Ты в порядке?

Она улыбнулась.

— В порядке, правда, немного ошарашена.

Мы поболтали еще несколько минут, спокойно и как-то обыденно. Она задала мне несколько вопросов о том, что произошло. Я как можно короче рассказал ей все, что она хотела знать.

Потом она сказала:

— Можешь со мной не сидеть, Марк. Со мной все в порядке, честно. Я думаю, может мне лучше побыть одной, выплакаться. Если, конечно, смогу поплакать. Право не знаю.

Она замолчала и как-то странно посмотрела на меня.

— Я очень много думала, Марк. Обо всем — о самой себе. Все перепуталось, но, наверное, я слишком ненавидела Глэдис. И очень любила отца. Всего чересчур. — Она замолчала и пожала плечами. — Не обращай внимания. Все равно я не это хотела сказать. Спасибо, что пришел, Марк.

Я встал, собираясь уходить. — Энн, все, что я могу…

— Я знаю.

— Может глупо с моей стороны сейчас говорить об этом, — сказал я, — но если у тебя будет настроение, мы могли бы посидеть как-нибудь в том заведении — «У Фрэнки».

Она улыбнулась и вокруг ее глаз появились легкие морщинки.

— Мне бы очень хотелось, Марк. Правда. И спасибо.

Мы расстались у дверей и, когда я отъезжал, она помахала мне рукой.

Вернувшись в контору, туда где все это началось, я сел за стол, думая, смогу ли остаться прежним человеком. Все было как кошмар. Я знал, что не совершал убийства, но мысль о том, что я мог это сделать, преследовала меня.

Я не мог не задаваться вопросом, чем бы все это кончилось, если бы на месте Ганнибала, не очень сведущего в гипнозе, оказался Джозеф Борден или кто-нибудь вроде Брюса Уилсона, тот, кто на самом деле умел манипулировать разумом другого человека. Пусть даже не это. Чем бы все кончилось, если бы у Ганнибала было просто побольше времени, чтобы поработать со мной. Чуть побольше времени, и я не понял бы, что желание отправиться в отель «Феникс» было гипнотическим внушением.

Даже после того, как Ганнибал и Глэдис раскололись, и я мог объяснить все, что я делал в течение последних трех дней, все равно оставались небольшие пробелы, небольшие провалы в моей памяти. Конечно, я понимал, что кое-что из того, что я знал, я почерпнул из записи, которую сделал во время первой встречи в отеле «Феникс». Этот кусок был как бы не из моей жизни, как будто это произошло с другим человеком, как будто мне об этом рассказали. Интересно, думал я, могла ли такая штука, пусть в несколько ином виде, случиться с другими; с теми, кому могло бы повезти меньше, чем мне, в расследовании этого дела; с теми, кто никогда не думал, что сигналы, которые посылал их разум, были на самом деле внушением другого человека; или с теми, кто просто ничего не помнил. Теперь я знал, что это могло бы произойти со многими людьми, которые рассмеялись бы, если бы им намекнули на такую явно абсурдную возможность.

Я считал, что теперь представляю себе всю картину, но какие-то смутные сомнения все еще мучили меня. Так же, как иногда удивляешься, где кончается сон и начинается действительность, так и я спрашивал сейчас себя: что из моих воспоминаний было реальностью, а что вымыслом, что на самом деле произошло, а чего вообще не было.

Потом я встряхнулся, мимолетная депрессия исчезла. К черту все это, Логан. Тебе все известно. Ты можешь все даже перепроверить, еще раз проанализировать свои действия и встречи. Это же легко, ты же детектив.

Я становился самим собой. Завтра я порыщу немного, и через несколько дней поставлю на этом точку. Стану опять нормальным и все забуду — это главное. Веду себя как старая дева. Черт побери, я отлично знал, что разговаривал с Глэдис и Энн, Ганнибалом, Артуром, Питером и Эйлой… да, Эйлой.

Это было достаточно реально. Если и был здесь гипноз, то заключался он в белых бедрах Эйлы. Не мог же я выдумать жар ее влажных губ, выпуклость ее груди, ее длинные красные ногти. Не мог же я этого выдумать!

Конечно, удостовериться не повредит. Надо бы завтра проверить и убедиться, не сыграла ли со мной злую шутку моя память.

Эйла, женщина с порочной внешностью. Эта раскачивающаяся нога, по-видимому для эффекта. Это нежное белое бедро. Угу. Надо завтра проверить.

Я схватил записную книжку, посмотрел телефон и начал набирать номер.

Черт, я уже снова стал нормальным. Зачем же ждать до завтра?

Рекс Стаут ЗВОНОК В ДВЕРЬ

1

Мой рассказ можно начать с описания того, что, безусловно, явилось решающим фактором. Это был розовый листок бумаги шириной три и длиной семь дюймов, в котором говорилось, что Первый национальный городской банк обязан выплатить Ниро Вульфу сто тысяч долларов ноль-ноль центов. Подписано: Рэчел Бранер. Листок лежал на письменном столе Вульфа, куда его положила миссис Бранер. Сделав это, она снова села в кресло, обитое красной кожей. Она сидела в нем уже полчаса, появившись у нас в шесть часов с минутами. Секретарша миссис Бранер попросила принять ее хозяйку всего лишь за три часа до этого, и, хотя такой срок для проверки человека вообще-то мал, все же времени оказалось достаточно, чтобы получить некоторые сведения о вдове Ллойда Бранера, унаследовавшей все его недвижимое имущество. По меньшей мере восемь зданий из нескольких десятков, оставленных ей покойным мужем, были почти небоскребами, а одно видно отовсюду — с севера, востока, юга и запада города. Можно было бы ограничиться звонком Лону Коэну в «Газетт» и узнать, имеются ли в редакции какие-нибудь материалы о семье Бранер, однако я позвонил еще и вице-президенту правления нашего банка, и адвокату Натаниэлю Паркеру. Я не выяснил ничего нового, разве только что вице-президент начал было:

— Да… была одна забавная история… — И замолчал.

Я спросил, что он хотел сказать.

— Нет-нет, ничего особенного. Просто наш президент мистер Эбернати получил от нее книгу…

— Какую?

— Это… Я забыл. Извините, мистер Гудвин, я сейчас занят.

Таким образом, открыв дверь и впустив миссис Бранер в наш старый каменный особняк на Тридцать пятой улице, я знал только, что она послала какую-то книгу президенту банка. После того как она уселась в красное кожаное кресло, я, положив на кушетку ее шубу стоимостью не меньше той штуки из соболей, за которую один мой приятель выложил восемнадцать тысяч, занял место за своим письменным столом и принялся рассматривать посетительницу. К числу элегантных дам она никак не относилась (ибо была довольно низенькой и слишком полной и круглолицей), даже если ее шерстяное платье было от Диора. Однако вряд ли можно было сказать что-то плохое о ее карих глазах, которые она не сводила с Вульфа, спрашивая его, следует ли ей рассказывать, кто она.

Вульф разглядывал ее без всякого энтузиазма. Дело в том, что новый год только что начался и Вульфу следовало приниматься за работу. В ноябре-декабре он, как правило, отказывался от дел, поскольку к этому времени сумма налога возрастала настолько, что на уплату его уходило до трех четвертей гонорара. В начале года дело обстояло иначе, а сегодня было только пятое января, и у этой женщины денег куры не клюют, но сама мысль о необходимости работать не нравилась ему.

— Мистер Гудвин назвал вас, — холодно заметил он, — а я читаю газеты.

Женщина кивнула:

— Разумеется. Я знаю о вас очень много и поэтому пришла к вам. Я хочу, чтобы вы сделали нечто такое, что, вероятно, не под силу никому другому. Вы, конечно, читаете и книги. Читали ли вы книгу под названием «ФБР, которое никто не знает»?

— Да.

— В таком случае мне нет нужды рассказывать вам о ней. На вас она произвела впечатление?

— Да.

— Благоприятное?

— Да.

— Боже мой, вы вовсе не словоохотливы.

— Я отвечаю на ваши вопросы, мадам.

— Понимаю. Я тоже могу быть краткой. На меня книга произвела такое сильное впечатление, что я закупила десять тысяч экземпляров и разослала их разным людям по всей стране.

— Да? — У Вульфа чуть заметно дрогнули брови.

— Да. Я послала книгу министрам, членам Верховного суда, губернаторам всех штатов, сенаторам и конгрессменам, депутатам законодательных собраний, издателям и редакторам газет и журналов, владельцам фирм, банков и радиовещательных компаний, радио- и телеобозревателям и комментаторам, районным прокурорам, деятелям образования и другим… Даже полицейскому начальству. Нужно ли объяснять, почему я это сделала?

— Мне — нет.

Посетительница сверкнула карими глазами.

— Мне не нравится ваш тон. Мне нужны ваши услуги, и я заплачу, сколько вы пожелаете и даже больше, но бессмысленно продолжать наш разговор, если… Вы говорите, что книга произвела на вас благоприятное впечатление. Значит ли это, что вы согласны с мнением автора о ФБР?

— С некоторыми оговорками.

— И об Эдгаре Гувере?

— Да.

— В таком случае вас не удивит, что за мною ведется круглосуточная слежка. За мною следует «хвост», так это, кажется, называют? Такое же наблюдение ведется за моей дочерью, сыном, секретаршей и братом. Все мои телефонные разговоры подслушиваются, то же думает мой сын о своем телефоне; он женат и живет отдельно. Некоторые служащие «Корпорации Бранера» подверглись допросу. Корпорация расположена на двух этажах «Дома Бранера», и в ней работает более ста сотрудников. Вас это удивляет?

— Нет, — промычал Вульф. — Вы рассылали книги с письмами?

— Не с письмами, а со своими визитными карточками, на которых я писала несколько слов.

— В таком случае вам не следует удивляться.

— А я удивлена. Я же не конгрессмен или какой-то там издатель, радиокомментатор или университетский профессор, которые боятся потерять должность. Неужели этот психопат, страдающий манией величия, думает, что может повредить мне?

— Он уже вредит вам!

— Нет, он всего лишь досаждает мне. Сейчас потихоньку допрашиваются, конечно под разными благовидными предлогами, мои служащие и личные друзья. Все началось недели две назад. Подслушивание разговоров по телефону ведется, по-моему, дней десять. Мои адвокаты говорят, что, вероятно, тут ничего не поделаешь, но все же занимаются сейчас этим вопросом. И хотя они являются владельцами одной из лучших юридических контор Нью-Йорка, даже они боятся ФБР! Они не одобряют рассылку книг и говорят, что это было опрометчивостью и донкихотством с моей стороны. Их мнение мне безразлично. Прочитав книгу, я пришла в бешенство. Я позвонила, в издательство, и оттуда прислали своего представителя; он сообщил, что фирма продала менее двадцати тысяч экземпляров книги. Это в стране с населением почти двести миллионов, из которых двадцать шесть миллионов голосовали за Голдуотера! Я подумала было о том, чтобы купить в газетах место и поместить несколько сообщений, но потом решила, что лучше будет разослать книги, и я приобрела их со скидкой в сорок процентов. — Миссис Бранер крепко сжала пальцами подлокотники кресла. — И вот теперь ФБР досаждает мне, и я хочу, чтобы это было прекращено. Я хочу, чтобы вы заставили их это сделать.

— Абсурд, — заметил Вульф, качая головой.

Посетительница протянула руку и взяла со столика сумку, открыла ее, вынула сложенную вдвое чековую книжку и авторучку, развернула книжку на столике и не спеша, тщательно и методично заполнила вначале корешок, а лотом бланк чека. Вырвав чек, она встала, положила его на письменный стол перед Вульфом и вернулась на свое место.

— Вот пятьдесят тысяч долларов. Это аванс. Я уже сказала, что сумму я не ограничиваю.

Вульф даже не посмотрел на чек.

— Мадам, я не чудотворец и не идиот, — сказал он. — Если за вами ведется наблюдение, то теперь уже известно, что вы пришли ко мне, а отсюда будет сделан вывод, что вы появились здесь, чтобы нанять меня. Вероятно, у дома уже дежурит агент. Если этого еще не произошло, слежка начнется, как только выяснится, что я оказался ослом и взялся выполнить ваше поручение. — Он повернул ко мне голову. — Арчи, сколько у ФБР филеров в Нью-Йорке?

— М-м… — Я поджал губы. — Не знаю, сотни две, наверное. Их то больше, то меньше.

Вульф повернулся к посетительнице:

— А у меня всего один помощник — мистер Гудвин. Я сам никогда не выхожу из дому по делам. Это было бы…

— У вас есть и Саул Пензер, и Фред Дэркин, и Орри Кэтер.

В другое время перечисление этих фамилий задело бы Вульфа, но сегодня этого не произошло.

— Я не имею права просить пойти их на такой риск, — ответил он. — Не думаю, что и мистер Гудвин согласится рисковать. Кроме того, это было бы бесполезно и бессмысленно. Вы сказали: «Заставьте их прекратить это». Как я понимаю, вы хотите, чтобы я заставил ФБР прекратить слежку?

— Да.

— Как?

— Не знаю.

— И я не знаю. — Он покачал головой. — Нет, мадам. Вы сами навлекли на себя неприятности. Я вовсе не хочу сказать, что не одобряю рассылку этих книг, однако я согласен с вашими адвокатами в том, что это было донкихотством. Дон-Кихот терпеливо переносил свалившиеся на него беды, и так же должны поступить вы. Не может же ФБР вечно вести за вами слежку, вы сами сказали, что вы не конгрессмен и не какой-то там служащий, который боится потерять место. Однако книг больше не посылайте.

Посетительница сидела, кусая губы.

— А я-то думала, что вы никого и ничего не боитесь.

— Я избегаю ошибок, а это вовсе не значит, что я чего-то боюсь.

— Я уже сказала, что, кроме вас, мое поручение никто не сможет выполнить.

— В таком случае вы находитесь в исключительно трудном положении.

Миссис Бранер открыла сумку, вынула чековую книжку и, заполнив бланк, подошла к письменному столу Вульфа. Она взяла чек, выписанный ею раньше, и заменила его новым. Затем снова расположилась в кресле.

— Эти сто тысяч долларов — всего лишь аванс, — сообщила она. — Все расходы я буду оплачивать отдельно. Если вам удастся выполнить мое поручение, то, кроме аванса, вы получите гонорар, сумму которого определите сами. Если не удастся — сто тысяч все равно останутся вам.

Вульф взял чек, внимательно посмотрел на него, положил обратно, откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Зная Вульфа, я понимал, о чем он размышляет. Не о предложении, ибо он уже сказал, что оно было абсурдным, — он задумался над тем привлекательным обстоятельством, что со ста тысячами долларов в кармане, полученными пятого января, ему вообще не понадобится брать какую-либо работу не только в течение зимы, но и весной и даже летом. За это время он прочтет сотню книг и выведет не менее сотни новых орхидей. Рай, одним словом. Губы у него скривились — это означало широкую улыбку. Он наслаждался. Ну, полминуты на это еще можно было потратить, имеет же человек право помечтать, но, когда прошла целая минута, я кашлянул.

Вульф открыл глаза и выпрямился:

— Арчи! Что ты скажешь?

Значит предложение его основательно заинтересовало. Не исключена возможность, что вопреки здравому смыслу он может впутаться в это дело. Чтобы предотвратить такое легкомыслие, следовало сперва отделаться от посетительницы, да поскорее.

— Ну, не с места в карьер, — ответил я. — Предложений у меня нет, но замечание есть. Вы говорите, что, если за миссис Бранер ведется слежка, «хвост» явился и сюда; но, ведь коль скоро ее разговоры по телефону подслушиваются, ФБР могло бы не утруждать себя наблюдением, ибо оно уже зафиксировало, с кем, где и когда ее секретарша назначила встречу.

Вульф нахмурился:

— И за моим домом уже ведется наблюдение?

— Возможно. Но может быть, дело обстоит не так уж плохо, как думает миссис Бранер. Конечно, миссис Бранер не станет раздувать умышленно, но все же…

— Я ничего не раздуваю, — прервала меня посетительница.

— Разумеется, нет, — согласился я и, обращаясь к Вульфу, продолжал — Люди, которые не привыкли к тому, чтобы им причиняли неприятности, раздражаются очень легко. Утверждение о слежке мы можем проверить сейчас же. — Я повернулся к посетительнице. — Вы приехали на такси, миссис Бранер?

— Нет. Моя машина с шофером у подъезда.

— Превосходно. Я провожу вас и, когда вы уедете, посмотрю, что произойдет.

Я встал.

— Мистер Вульф сообщит вам завтра свое решение.

Я двинулся к кушетке за соболями.

Мой маневр удался, хотя посетительнице он и не понравился. Она приехала, чтобы нанять Ниро Вульфа, и поэтому торчала еще минут пять, пытаясь заставить его согласиться сейчас же, но, убедившись, что только сердит его, поднялась с кресла. Она была явно недовольна Вульфом. Зная, что он терпеть не может рукопожатий, она не протянула ему руки, но на крыльце, куда я проводил ее, она крепко пожала мне руку, полагая, что от меня в какой-то мере будет зависеть решение Вульфа. Из семи ступеней крыльца было несколько обледенелых, и я, поддерживая ее под руку, помог ей спуститься на тротуар, где у открытой дверцы машины уже ждал шофер. Прежде чем сесть в машину, она сощурила глаза и, взглянув на меня, сказала:

— Спасибо, мистер Гудвин. Конечно и для вас лично будет чек.

Шофер и не прикоснулся к ней — очевидно, она предпочитала садиться в машину без чьей-либо помощи, а следовательно, вовсе не была одной из тех вдовушек средних лет, которым нравится, когда их под руку хватает большой и сильный мужчина. Как только миссис Бранер уселась, шофер захлопнул дверцу, сел за руль и машина тронулась. Не прошла она и тридцати ярдов в направлении Девятой авеню, как за ней скользнула машина, стоявшая поблизости с выключенными фарами. В машине сидели двое. Я постоял на холодном январском ветру и дождался, пока они повернули за угол Десятой авеню. Это было смешно, и, поднимаясь на крыльцо, я смеялся, однако, войдя в дом, тщательно закрыл за собой дверь.

Когда я вошел в кабинет, Вульф сидел с закрытыми глазами, откинувшись назад. Я взял чек и принялся его рассматривать. Я видел чеки на крупные суммы, но на кругленькую сумму в сто тысяч — никогда. Затем я направился к своему письменному столу, сел, нацарапал в блокноте номер машины филеров, пододвинул телефон и соединился с одним из чиновников муниципалитета, которому когда-то оказал большую услугу. Записав номер, он сказал, что ему понадобится около часа. Я ответил, что буду ждать, затаив дыхание.

— Как, по-твоему, пустая болтовня? — спросил Вульф.

— Нет, сэр. Она подвергается настоящей опасности. Два филера поджидали ее в машине, которая стояла недалеко. Как только она села в свой «роллс-ройс», они сейчас же включили фары. Они ехали так близко за нею, что чуть не касались задних бамперов. Слежка умышленно ведется в открытую, однако филеры слишком уж усердствуют. Если «роллс-ройс» внезапно затормозит, аварии не избежать. Миссис Бранер в опасности.

— Мм… — промычал Вульф.

— Да, сэр. Я согласен. Однако вопрос в том, кто они. Если это частные лица, тогда не исключена возможность заработать сто тысяч долларов. Если же это действительно люди Гувера, ей просто придется смириться со своими бедами, как вы сказали. Через час мы это будем знать точно.

Вульф взглянул на часы. Без двенадцати семь. Он посмотрел на меня.

— Мистер Коэн в редакции?

— Вероятно. Обычно он кончает работу около семи.

— Пригласи его пообедать с нами.

Это был хитрый шаг. Скажи я, что это приглашение бессмысленно, поскольку само поручение было нелепостью Вульф сейчас же ответил бы, что я, безусловно, отдаю себе отчет в необходимости поддерживать хорошие отношения с Лоном Коэном (что вполне соответствовало действительности), а он не встречался с ним уже больше года (что было сущей правдой).

Я снял телефонную трубку и набрал номер.

2

В девять часов мы перешли в кабинет. Лон расположился в красном кожаном кресле, мы с Вульфом — за своими письменными столами. Фриц принес кофе и коньяк. Полтора часа, проведенные в столовой за креветками в соусе из красного перца, мясом, тушеным в красном вине, кабачками под сметаной с мелко нарубленным укропом и авокадо с орехами, прошли довольно мило. Разговор касался положения в стране, особенностей женского мышления, того, как готовить устрицы, проблем структурной лингвистики и цен на книги. Беседа приняла оживленный характер, только когда мы заговорили о женском складе ума, и то Лон завел этот разговор умышленно, лишь для того, чтобы подразнить Вульфа.

Наконец Лон отпил коньяк и взглянул на часы.

— Если вы не возражаете, — предложил он, — перейдем к делу. Мне нужно быть в одном месте к десяти. Я, конечно, понимаю, что в обычных случаях, когда вам что-нибудь нужно, Арчи просто звонит или появляется сам; следовательно, речь идет — о чем-то необыкновенном. Но чтобы заслужить угощение таким коньяком, это необыкновенное должно быть прямо-таки фантастическим.

Вульф уткнулся взглядом в лист бумаги, лежащий перед ним, и нахмурился. Я положил эту бумагу ему на стол полчаса назад. Во время обеда звонил чиновник муниципалитета, сообщивший нужные мне сведения, и, прежде чем возвратиться в столовую, я написал «ФБР» на листке из блокнота и положил на стол Вульфа. Сообщение отнюдь не улучшило мой аппетит. Окажись посетительница неправой в отношении «хвоста», это открыло бы нам большие перспективы, включая солидный дополнительный гонорар в виде чека на мое имя.

Вульф отпил кофе и поставил чашку.

— У меня осталось еще четырнадцать бутылок, — сообщил он.

— Боже мой! — воскликнул Лон и понюхал коньяк.

Лон был человеком своеобразным. Гладко зачесанные назад волосы, маленькое личико, туго обтянутое кожей, — внешне не представлял собою ничего особенного. И все же он казался везде на месте — в своем ли кабинете на двенадцатом этаже здания «Газетт», через две двери от кабинета издателя, или на танцах в «Фламинго», или за столом в квартире Саула Пензера, где мы играли в покер, или в кабинете Вульфа, вдыхая аромат коньяка пятидесятилетней выдержки.

— Итак, — сказал он, делая глоток, — я к вашим услугам.

— Вообще-то говоря, ничего особенного нет, и, уж конечно, ничего фантастического, — произнес Вульф. — Во- первых, вопрос. Говорит ли вам что-нибудь имя миссис Рэчел Бранер, упоминаемое в одном контексте с Федеральным бюро расследований?

— Безусловно. Да и кому не говорит? Она разослала экземпляры книги Фреда Кука[1] несметному количеству людей, включая нашего издателя и редактора. Получение от нее книги — доказательство высокого положения человека; мне, черт побери, она ничего не прислала. А вам?

— Я сам ее купил. Знаете ли вы о каких-нибудь действиях, предпринятых ФБР в отместку за это? Наша беседа является сугубо частной и конфиденциальной.

Лон улыбнулся:

— Все ответные действия ФБР также должны носить конфиденциальный характер. Чтобы узнать о них, вам придется обратиться к самому Эдгару Гуверу. Или вам они уже известны?

— Да.

Лон вздернул подбородок.

— Сомневаюсь. Но в таком случае они известны и людям, которые платят Гуверу жалованье.

Вульф кивнул:

— Естественно, вы будете придерживаться такой точки зрения. Вы ищете информацию для того, чтобы опубликовать ее, а я делаю это в своих частных интересах. Сейчас я занимаюсь этим, чтобы решить: в чем же, собственно, заключаются мои интересы. Клиента у меня пока нет, никаких обязательств я на себя не брал, но хочу сразу внести ясность: даже если я и возьмусь за это дело, то вне зависимости от его исхода у меня вряд ли найдется для вас какая-либо информация, которую можно будет опубликовать. Конечно, если у меня появятся такие сведения, я вам их сообщу, но это сомнительно. Мы в долгу перед вами?

— Нет. Уж скорее я вам должен.

— Прекрасно. В таком случае я воспользуюсь этим. Почему миссис Бранер вздумала распространять эту книгу?

— Не знаю. — Лон отпил коньяк и, прежде чем проглотить, некоторое время перекатывал его во рту, чтобы продлить удовольствие. — По-видимому, в порядке общественного долга. Я сам купил пять экземпляров и послал лицам, которым следовало бы прочесть такую книгу, хотя они, вероятно, и не собираются этого делать. Я знаю человека, который разослал тридцать экземпляров в качестве рождественского подарка.

— Вам известно о каких-нибудь личных причинах, по которым миссис Бранер может питать вражду к ФБР?

— Нет.

— Какие-нибудь догадки или предположения?

— У меня нет, но у вас, очевидно, имеются. Послушайте, мистер Вульф, говоря между нами, кто, собственно, хочет нанять вас? Зная об этом, я, вероятно, смог бы сообщить факт-другой.

Вульф снова наполнил свою чашку и поставил кофейник на место.

— Возможно, никто, — сказал он. — Если кто-нибудь и обратится к моим услугам, не исключена возможность, что вы никогда не узнаете, кто это будет. Что касается фактов, я знаю, что мне требуется. Мне нужен список всех дел, которыми за последнее время занималось и продолжает заниматься ФБР в Нью-Йорке и в пригородах. Вы можете достать мне такой список?

— Конечно, нет, — улыбнулся Лон. — Позвольте… Нет, это невероятно! Я подумал, или, вернее, спрашиваю себя, уж не хочет ли Гувер, чтобы вы выполнили какое-то его поручение в отношении миссис Бранер? Вот была бы тема для статьи! Но если вы, черт побери… — Он прищурился. — Может быть вы тоже горите желанием выполнить общественный долг?

— Нет. Возможно, что даже и в частном порядке я не стану этим заниматься. Сейчас я изучаю вопрос. Вам известно, как я могу получить такой список?

— Никак. Конечно, кое-какая деятельность ФБР общеизвестна — вроде обнаружения похитителя драгоценностей из Музея естественной истории или поимки гангстеров, угнавших банковский грузовик с полумиллионом долларов мелкими купюрами. Но многое тщательно засекречивается от публики. Вы же читали книгу Кука. Конечно, разговоры ведутся постоянно, но публиковать их нельзя. Вас они могут интересовать?

— Да, особенно если речь идет о чем-нибудь сомнительном или даже незаконном.

— Понятно. Какой же смысл говорить о чем-то таком, что вовсе не является подозрительным или сомнительным? — Коэн взглянул на часы. — У меня есть еще двадцать минут. Если вы плеснете мне капельку коньяку и мы договоримся, что все сказанное останется между нами, что ж, я готов помочь вам чем смогу. — Он взглянул на меня. — Тебе потребуется блокнот, Арчи.

Минут через двадцать я заполнил пять страниц в блокноте, а Лон ушел. Не хочу излагать всего записанного, ибо большая часть так и осталась неиспользованной, а некоторые лица, упомянутые Лоном, вряд ли были бы мне благодарны. Когда, проводив Лона, я вернулся в кабинет, мои мысли были заняты Вульфом, а не записями в блокноте. Неужели он всерьез думает о том, чтобы взяться за это дело? Нет. Невозможно. Он просто тянул время и, конечно, разыгрывал меня. Как же мне к этому отнестись? Он, очевидно, ждет, что я наверняка выйду из себя. Поэтому, направляясь к своему письменному столу, я взглянул на Вульфа, ухмыляясь, выхватил из блокнота пять страниц и со словами «позабавились, и довольно», разорвал их пополам и уже намеревался было разорвать на четыре части, как он заорал:

— Остановись!

Я удивленно приподнял бровь.

— Извините, — сказал я совершенно дружески. — Оставить на память?

— Садись.

Я сел.

— Я чего-нибудь не понял?

— Не думаю, с тобой это редко случается. Гипотетический вопрос: что ты скажешь, если я сообщу тебе, что решил взять сто тысяч долларов?

— То же, что и вы: абсурд.

— Понятно. А подробнее?

— Откровенно?

— Да.

— Я бы посоветовал вам продать дом со всем, что в нем есть, и отправиться в какую-нибудь частную психиатрическую лечебницу, поскольку ваше решение свидетельствовало бы о том, что вы выжили из ума. Если вы, конечно, не намерены надуть ее и просто-напросто присвоить деньги.

— Нет, не намерен.

— В таком случае вы действительно помешались. Вы же читали книгу. Мы не сможем даже подступиться к этому делу! Ведь нужно было бы действовать так, чтобы получить возможность заявить людям из ФБР: «Перестаньте!» — и добиться, чтобы они это сделали. А это абсолютно исключено! Одна лишь шумиха, если ее поднять, ничего не даст. Нужно загнать проклятое ФБР в тупик. Полностью вывести на чистую воду. Предположим, мы примемся за дело. Выберем одну из этих историй, — я постучал пальцем по разорванным листам из блокнота, — и что-то начнем делать. С этого момента, когда бы я ни вышел из дому, мне придется тратить все свое время на то, чтобы отделываться от «хвостов», к тому же весьма опытных. Наш телефон будет прослушиваться, так же как и все другие телефоны, например мисс Роуэн, Саула, Фреда и Орри, независимо от того, будут они нам помогать или нет. ФБР может сфабриковать против нас какое-нибудь ложное обвинение, хотя, возможно, постарается обойтись и без этого. Если же ФБР пойдет на это, можно не сомневаться: фальшивка будет что надо. Мне придется ночевать здесь. Окна и двери, даже закрывающиеся на цепочки, для них сущий пустяк. Они будут просматривать и фотографировать всю нашу корреспонденцию. Я не преувеличиваю. ФБР в зависимости от обстоятельств решит, чем именно нужно воспользоваться, но пойти оно может на все. Оно располагает такими возможностями и техникой, о которых я даже никогда не слыхал.

Я положил ногу на ногу и продолжал:

— Мы даже и начать-то ничего как следует не сумеем. Ну, а если даже предположить, что мы начали действовать и почувствовали, что чего-то можем добиться, вот уж тут ФБР по-настоящему возьмется за нас. Ведь там около шести тысяч хорошо подготовленных сотрудников, многие из них — высококвалифицированные специалисты; ФБР располагает годовым бюджетом в триста миллионов долларов. Пожалуй, я загляну в словарь, чтобы найти, вместо «абсурда» более подходящее выражение.

Я опустил ногу.

— Ну, а кроме того, что мы знаем о миссис Бранер? Я не верю ее словам, что ей просто досаждают. Готов поспорить, что она до смерти перепугана. По-видимому, миссис Бранер знает о существовании материалов, компрометирующих если не ее, то ее сына, или дочь, или брата, а может быть, даже и ее покойного мужа, и боится, что ФБР раскопает их. Она прекрасно понимает, что просто докучать ей ФБР не будет, оно ищет нечто поважнее, что может причинить ей крупные неприятности и тем самым серьезно ослабить влияние разосланной его книги. Сто тысяч долларов для нее пустяки.

Я снова положил ногу на ногу.

— Вот что я бы сказал в ответ на ваш гипотетический вопрос.

— Последняя часть неуместна, — проворчал Вульф.

— А я часто говорю неуместные вещи. Это путает людей.

— Ты без конца болтаешь ногами.

— Это их тоже путает.

— Вздор. Ты нервничаешь, и это не удивительно. Я думал, что знаю тебя, Арчи, но твое сегодняшнее поведение для меня новость.

— Ничего тут нового нет. Всего лишь чутье.

— Чутье побитой собаки. Ты и ногами-то болтаешь, потому, что поджал хвост. Если разобраться, ты вот что сказал: мне поручают работу и дают самый крупный аванс за всю мою жизнь, без всяких ограничений расходов по делу и суммы окончательного вознаграждения, но я должен отказаться от этого предложения. Я должен отказаться не потому, что поручение трудное, возможно, даже невыполнимое (я успешно выполнял многие поручения, вначале казавшиеся безнадежными), а потому, что могу обидеть этим определенного человека и возглавляемое им учреждение, за что он отомстит мне. Я должен отказаться потому, что боюсь взяться за эту работу; я предпочту подчиниться угрозе, вместо того, чтобы…

— Я вовсе не так говорил!

— Но имел ввиду именно это. Ты терроризирован. Ты запуган. Я согласен, что основания для этого у тебя есть. Многие весьма высокопоставленные лица по тем же причинам не делают того, что должны делать. Возможно, что и я вел бы себя так же, если бы речь шла о том, чтобы взяться за эту работу или отказаться от нее. Но я не возвращу чек на сто тысяч долларов: это означало бы, что я испугался этого мерзавца. Мне не позволит сделать это мое уважение к самому себе. Полагаю, тебе следует взять отпуск на неопределенное время. Отпуск я оплачу — такой расход я выдержу.

— С сегодняшнего дня?

— Да, — мрачно ответил Вульф.

— Эти записи сделаны моим собственным шифром. Перепечатать их?

— Нет. Это может тебя скомпрометировать. Я еще раз повидаюсь с мистером Коэном.

Я закинул руки за голову и посмотрел на Вульфа.

— Я по-прежнему утверждаю, что вы спятили, — сказал я, — и отрицаю, что я поджал хвост. Проще простого мне сейчас было бы отойти и понаблюдать со стороны, как вы будете действовать без меня, но после того, как мы столько лет плавали вместе, прямо-таки позор — дать вам возможность утонуть в одиночку. Я извещу вас, если перепугаюсь в ходе работы. — Я собрал порванные листки блокнота. — Перепечатать?

— Нет. Будешь расшифровывать только то, что нам понадобится.

— Ладно. Одно предложение. Вы сейчас в таком настроении, что. может быть, пожелаете начать военные действия разговором с клиенткой? Она оставила номер своего личного телефона, который, конечно, прослушивается. Позвонить ей?

— Да.

Я снял телефонную трубку и набрал номер.

3

Около полуночи, заглянув на кухню, чтобы проверить, не забыл ли Фриц закрыть дверь на задвижку, я с удовольствием увидел, что в кастрюле на плите стоит тесто для гречневых блинчиков. Понятно, что в такой ситуации ограничиваться даже и хорошо подсушенным тостом или слоеной булочкой было бы недостаточно. Поэтому в среду утром, вскоре после девяти, спускаясь в кухню, я знал, что меня покормят как полагается. При моем появлении Фриц прибавил в плите газ, а я пожелал ему доброго утра и получил из холодильника свой стакан сока. Вульф, которому Фриц обычно приносит завтрак в комнату, уже поднялся в оранжерею, чтобы провести там, как всегда, два утренних часа со своими орхидеями. Принимаясь за еду, я спросил у Фрица, есть ли что-нибудь новенькое.

— Да, — ответил он, — и тебе предстоит рассказать об этом мне.

— Разве он тебе ничего не говорил?

— Нет. Сказал только, что двери и окна должны быть все время закрыты, а я сам — как это понимать? — «осмотрителен».

— Это значит, что тебе следует быть осторожным. Не говори по телефону ничего такого, что может быть неприятным тебе, если появится в газетах. Находясь вне дома, не делай ничего такого, что ты не хотел бы увидеть на экранах телевизоров. Например, не навещай своих возлюбленных. Ты обязан дать зарок молчать и подозревать всех незнакомых.

Поджаривая блины до нужного коричневого оттенка, Фриц молчал, так как не мог позволить себе разговаривать. Лишь поставив передо мною первые два блина вместе с колбасой и поливая их маслом, он произнес:

— Я хочу знать, Арчи, и имею на это право. Он сказал, что ты мне все объяснишь. Bien, я настаиваю, чтобы ты это сделал.

Я взял вилку.

— Ты знаешь, что такое ФБР?

— Еще бы! Мистер Гувер.

— По поручению одного клиента мы намерены дать ему щелчок по носу. Дело пустячковое, но он обидчив и попытается нам помешать. Тщетные усилия.

— Но он же великий человек. Правда?

— Конечно. Ты, наверное, видел его фотографии?

— Да.

— И что ты думаешь о его носе?

— Некрасив. Epate, коряво сделан.

— Тем больше оснований стукнуть по нему. — Я подцепил вилкой кусок колбасы.

К тому времени, когда я позавтракал и отправился в кабинет, Фриц уже успокоился. С меню все было в порядке, по крайней мере на сегодня. Вытирая пыль с полок, срывая листки с календарей, распечатывая почту (в основном чепуховую), я размышлял о возможности проделать некий эксперимент. Набрав номер телефона, ну, например, Паркера, я мог бы попытаться узнать, прослушивается ли наш телефон. (Интересно, реагировало ли уже ФБР на наш звонок миссис Бранер?) Но я тут же отказался от этой затеи, ибо намеревался строго придерживаться инструкций. В порядке выполнения их я достал из ящика письменного стола свою записную книжку и еще кое-что, а из сейфа — чек, зашел в кухню предупредить Фрица, чтобы он не ждал меня к ленчу, снял в вестибюле с вешалки шляпу и пальто и вышел из дому.

Я не спеша шагал по улице. Обнаружить за собой «хвост», даже и квалифицированный, вовсе нетрудно, особенно в зимний день, когда из-за холодного порывистого ветра прохожих на тротуарах немного. Но сейчас ФБР, очевидно, знало, куда я иду, и не желало утруждать своих людей. В банке на Лексингтон-авеню я испытал некоторое удовольствие, заметив, как расширились глаза кассира, когда он взглянул на чек. Выйдя из банка, я направился в деловую часть города. Идти нужно было мили две, но часы показывали всего лишь двадцать минут одиннадцатого, гулять я люблю, а если за мной следовал филер, что ж, прогуляться полезно и ему.

Четырехэтажный каменный дом на Семьдесят четвертой улице между Мэдисон-авеню и Парк-авеню был по крайней мере раза в два больше особняка Вульфа. Три ступеньки вели вниз, к массивной двери. Человек в черном оглядел меня через застекленную металлическую решетку и, только после того как я назвал себя, открыл дверь. Он провел меня через вестибюль к двери налево и знаком пригласил войти.

Это была канцелярия, хотя и небольшая: шкафчики с картотекой, сейф, два письменных стола, полки, столик с разбросанными в беспорядке бумагами. На стене висела увеличенная фотография здания «Корпорация Бранера». Я быстро обежал взглядом комнату, и мои глаза остановились на безусловно заслуживающем этого лице молодой женщины, сидевшей за письменным столом. Взгляд ее черных глаз встретился с моим.

— Я Арчи Гудвин.

Она кивнула.

— А я Сара Дакос. Присядьте, мистер Гудвин… — Она сняла трубку, сообщила кому-то о моем приходе. — Миссис Бранер скоро спустится, — сказала она.

— Вы давно работаете у миссис Бранер? — спросил я, садясь.

Она улыбнулась:

— Я знаю, мистер Гудвин, что вы детектив, и можете не демонстрировать мне этого.

— Должен же я практиковаться, — тоже улыбаясь ответил я. Улыбаться, глядя на нее, было нетрудно. — Так все-таки, давно?

— Почти три года. Нужно еще точнее?

— Может быть впоследствии. Мне следует дожидаться прихода миссис Бранер?

— Не обязательно. Она предупредила, что вы будете расспрашивать меня.

— В таком случае продолжим. Где вы работали раньше?

— Я была стенографисткой, а потом секретарем вице-президента «Корпорации Бранера».

— А в правительственных учреждениях вы когда-нибудь работали? Н'апример, в ФБР?

Она опять улыбнулась:

— Нет, никогда. Мне было двадцать два года, когда я поступила на службу к Бранеру. Сейчас двадцать восемь. Но вы ничего не записываете?

— У меня все здесь. — Я дотронулся пальцем до лба. — Почему вы считаете, что ФБР следит за вами?

— Я не знаю точно, что это ФБР. Но должно быть оно, потому что больше некому.

— Вы уверены, что за вами следят?

— Совершенно уверена. Я кончаю работу в самое разное время, и, когда иду к остановке автобуса, за мной всегда следует и садится в автобус один и тот же человек, который потом сходит там же, где и я.

— Это автобус, который идет по Мэдисон-авеню?

— Нет, по Пятой авеню. Я живу в Виллидже,

— Когда это началось?

— Не знаю точно. Я заметила этого человека в первый понедельник после рождества. Он торчит тут по утрам, и я вижу его вечерами, если куда-нибудь выхожу. Не знала я, что это так делается. Я-то думала, что, следя за кем-нибудь, не желают, чтобы объект слежки это замечал.

— Бывает и так. Это называется «открытое наблюдение». Вы могли бы сообщить приметы этого человека?

— Конечно. Он дюймов на шесть-семь выше меня, на вид ему лет тридцать или чуть больше, у него узкое лицо с квадратным подбородком, длинный тонкий нос и тонкие губы, зеленовато-серые глаза. Он всегда в шляпе, и я ничего не могу сказать о его шевелюре.

— Вы когда-нибудь с ним разговаривали?

— Конечно, нет.

— Вы обращались в полицию?

— Адвокат запретил. Адвокат миссис Бранер. Он сказал, что если это ФБР, там всегда могут сказать, что это делается в порядке проверки благонадежности.

— Вполне возможно. Они так и делают. Между прочим, это вы порекомендовали миссис Бранер разослать книгу Кука?

Она удивленно сморщила лоб:

— Что вы! Тогда я еще и не читала ее. Я прочитала ее только после.

— После того, как обнаружили, что за вами наблюдают?

— Нет, после того, как миссис Бранер решила разослать книгу.

— Вам известно, кто ей посоветовал это сделать?

— Нет, я не знаю. — Она улыбнулась. — Вероятно, естественно, что вы задаете мне такие вопросы, поскольку вы детектив, но мне кажется, что проще спросить об этом у миссис Бранер. Если бы я знала, кто дал ей такой совет, не думаю, чтобы…

В вестибюле послышались шаги, а затем появилась и сама миссис Бранер. Я встал — Сара Дакос тоже — и подошел пожать протянутую руку. Сев за другой письменный стол, миссис Бранер мельком взглянула на пачку бумаг, придавленных пресс-папье, отодвинула их и сказала:

— Я, видимо, должна поблагодарить вас, мистер Гудвин. И поблагодарить основательно.

Я покачал головой:

— Нет, вы ничего не должны. Хотя теперь это и не имеет значения, поскольку чек предъявлен к оплате, но я был против того, чтобы браться за ваше дело. Сейчас это уже работа, и я ею занимаюсь. — Я вынул из кармана то, что захватил из ящика своего письменного стола, и передал ей. Это был лист бумаги, на котором я напечатал:

Мистеру Ниро Вульфу,

35-я улица, Зап. 914,

Нью-Йорк, 1

6 Января 1965 года

Дорогой сэр!

В дополнение к нашему вчерашнему разговору настоящим письмом я уполномочиваю Вас действовать в моих интересах по обсуждавшемуся нами делу. Полагаю, что Федеральное бюро расследований занимается шпионажем в отношении меня, моей семьи и моих знакомых, но вне зависимости от того, кто именно ведет слежку, Вам поручается выяснить это и приложить все усилия к ее прекращению. Какими бы ни были результаты, я обязуюсь не требовать обратно сто тысяч долларов, выплаченных мною в качестве аванса. Я буду оплачивать все расходы, производимые Вами в связи с моим делом, и, если Вы добьетесь желаемого мною результата, выплачу гонорар, сумму которого Вы определите сами.

Рэчел Бранер

Она прочитала письмо дважды, вначале бегло, а затем очень внимательно, и взглянула на меня.

— Я должна это подписать?

— Да.

— Не могу. Я подписываю только то, что предварительно одобрил мой адвокат.

— Прочтите ему по телефону.

— Да, но разговоры по моему телефону подслушиваются.

— Знаю. Не исключена возможность, что, когда ФБР станет известно, что вы поручаете Вульфу вести дело, оно несколько поостынет. Так и скажите своему адвокату. Я вовсе не хочу сказать, что ФБР благоговеет перед Вульфом, ибо для этого учреждения нет ничего святого, но ему хорошо известна репутация моего шефа. А можете и не звонить вашему адвокату, тем более, что в последней фразе письма речь идет об определении суммы гонорара — у вас остается лазейка. В письме говорится: «…если Вы добьетесь желаемого мною результата». Следовательно, вы сами решите, добился ли Вульф того, что вы хотите. Таким образом, вы вовсе не подписываете карт-бланш. Ваш адвокат не может не согласиться с этим письмом.

Миссис Бранер вновь перечитала документ, а затем уставилась на меня

— Но я и этого не могу сделать, так как мои адвокаты даже не знают, что я была у Ниро Вульфа. Они этого не одобрят. Кроме мисс Дакос, никто не знает о моем визите.

— В таком случае мы зашли в тупик. — Я поднял руки. — Послушайте, миссис Бранер, вряд ли мистер Вульф сможет взяться за ваше дело, не располагая подобным документом. А вдруг обстановка так накалится, что вы захотите все бросить и предоставить ему одному расхлебывать кашу? Что, если вы струсите и потребуете обратно аванс?

— Никогда. Я не принадлежу к числу трусливых людей, мистер Гудвин.

— Прекрасно. Тогда подпишите.

Миссис Бранер взглянула на документ, потом на меня, потом снова на письмо и на мисс Дакос.

— Вот что, Сара, — сказала она наконец, — снимите-ка копию.

— У меня есть копия, — вмешался я.

Клянусь всеми святыми, она снова очень внимательно прочла копию. Ее хорошо вымуштровал муж или юрисконсульты после его смерти. Затем она подписала первый экземпляр, и я взял его.

— Мистер Вульф поэтому и хотел, чтобы вы зашли сюда сегодня утром? — спросила она.

— Отчасти, — кивнул я. — Он хотел, чтобы я расспросил мисс Дакос о том, как за нею ведется слежка, и я это сделал. Вчера я видел, как следили за вами из машины, номер которой я записал. В ней находилось двое сотрудников ФБР, и они хотят, чтобы вы знали о том, что за вами следят. В дальнейшем нам, вероятно, будет не о чем расспрашивать вас, пока не произойдет что-нибудь важное, однако такая возможность не исключается, и поэтому нам следует заранее договориться вот о чем. Вы читали книгу Кука и знаете, что означает выражение «поставить жучка». Как, по-вашему, есть в этой комнате «жучки»?

— Не знаю. Я, конечно, думала об этом, и мы обследовали комнату несколько раз. Я не уверена, есть ли в ней микрофоны. Ведь для их установки люди из ФБР должны были проникнуть сюда, не так ли?

— Да, если специалисты-электрики не изобрели что-нибудь новое, хотя я сомневаюсь в этом. Я не хочу сгущать красок, миссис Бранер, но не думаю, чтобы в этом доме можно было разговаривать, не опасаясь быть подслушанным. На улице холодно, но подышать свежим воздухом вам будет полезно. Что вы скажете на это?

Миссис Бранер кивнула:

— Вот видите, мистер Гудвин! И это — в моем собственном доме! Что ж, ничего не поделаешь.

Она поднялась и вышла.

— Но ведь вы могли бы пройти наверх, — улыбаясь заметила Сара Дакос. — Через стены или даже замочные скважины я слышать не могу.

— Нет? — Я внимательно оглядел ее с головы до ног, благо предлог был. Рассматривать ее было сплошным удовольствием. — А может, на вас спрятано оборудование для подслушивания? Существует единственный способ узнать это точно, но он вам не понравится.

— Вы в этом уверены? — спросила она, смеясь одними глазами.

— Да, исходя из знания человеческой натуры. Вы относитесь к числу щепетильных людей. Не подошли же вы к человеку, который следит за вами, и не спросили у него, что ему нужно и как его фамилия.

— Вы считаете, что мне следовало так поступить?

— Нет, но вы и не сделали этого. Можно мне узнать, вы танцуете?

— Иногда.

— Если вы потанцуете со мной, я буду больше знать о вас. Я не хочу этим сказать, что узнаю, работаете вы на ФБР или нет. Если бы вы работали на ФБР, им не нужно было бы следить за вашей хозяйкой и всей семьей. Единственная причина, почему я…

На пороге показалась наша клиентка. Я не слыхал ее шагов. Это было плохо. Конечно, мисс Дакос была привлекательна, но уж не настолько, чтобы я ничего не слышал, даже будучи занят разговором. Это могло означать только, что я не включился еще полностью в работу, а это было недопустимо. Следуя за миссис Бранер в вестибюль, я принял твердое решение на сей счет. Дверь на улицу нам открыл человек в черном, мы оказались на январском ветру и пошли по направлению Парк-авеню, но вскоре остановились на углу.

— Стоя разговаривать удобнее, — сказал я. — Итак, о встрече, если в ней возникнет необходимость. Совершенно невозможно предугадать заранее, что произойдет. Возможно даже, что нам с мистером Вульфом придется покинуть свой дом и где-нибудь скрываться. Если вы получите по телефону или каким-нибудь иным путем сообщение о том, что «каша прокисла», немедленно отправляйтесь в «Черчилль-отель» и найдите там человека по имени Уильям Коффи. Он работает в гостинице дежурным детективом. Вы можете сделать это открыто. Он или передаст вам что-либо, или сообщит устно. Запомните: «Каша прокисла», «Черчилль-отель», Уильям Коффи. Ничего не записывайте.

— Хорошо. — Она нахмурилась. — Вы уверены, что этому человеку можно доверять?

— Да. Если бы вы лучше знали мистера Вульфа и меня, вы не стали бы задавать таких вопросов. Вы все запомнили?

— Да.

Она плотнее закуталась в свое манто, правда на этот раз не соболье.

— Далее, как вызвать нас, если нельзя будет говорить по телефону? Из телефона-автомата позвоните в дом мистера Вульфа и независимо от того, кто вам ответит, скажите только, что «Фидо заболел», после чего повесьте трубку. Два часа спустя поезжайте в отель к Уильяму Коффи. Это, конечно, для разговора о содержании которого ФБР не должно знать. О том, что ФБР сделало или уже знает, вы можете сообщать нам по телефону открыто. В ином случае — «Фидо заболел».

Миссис Бранер продолжала хмуриться.

— Но ведь ФБР будет знать об Уильяме Коффи после первого же моего посещения.

— Может быть, нам придется всего один раз воспользоваться его услугами. Не беспокойтесь об этом. Вообще-то говоря, миссис Бранер, вы теперь будете стоять в стороне от всей этой процедуры. Мы будем работать для вас, а не против вас. Возможно, что нам вообще не потребуется связываться с вами. Все, что я вам сказал, — это на всякий случай, предусмотрительность никогда не помешает. Но есть нечто такое, что нам следует знать сейчас же. Вы посетили мистера Вульфа и вручили ему чек на шестизначную сумму только потому, что вам досаждают. Вы, конечно, очень богатая женщина, но поверить вашему объяснению трудно. Вполне вероятно, что существует нечто, касающееся вас или кого-то из ваших близких, что вы не хотели бы предавать гласности, и вы опасаетесь, что ФБР докопается до этого. Если это так, нам необходимо знать. Не существо дела, нет, а насколько оно важно и близки ли они к тому, чтобы узнать об этом.

Налетел порыв ветра, миссис Бранер наклонила голову и сгорбилась.

— Нет, — сказала она. Ветер отнес ее голос. — Нет, — повторила она громче. — Не будем обсуждать этого, мистер Гудвин. Наверное, у каждой семьи есть свои… есть что-то свое. Пока ФБР, насколько я знаю, ничего не известно… Я не думала о риске, когда рассылала книгу, но тем не менее послала ее и не жалею об этом.

— И это все, что вы хотите сказать?

— Да.

— Ну хорошо. Если сочтете нужным сказать больше, вы знаете, что нужно будет сделать. Что прокисло?

— Каша.

— Кто заболел?

— Фидо.

— Как фамилия?

— Уильям Коффи. «Черчилль-отель».

— Недурно. Ну, вам, пожалуй, следует идти домой. Вы замерзнете. Вероятно, я с вами увижусь, но только богу известно когда.

Она прикоснулась к моей руке:

— Что вы намерены делать?

— Осматриваться. Думать. Искать.

Она хотела было что-то сказать, но передумала, повернулась и пошла. Я подождал, пока она не скрылась в подъезде. Проходя мимо стоявших у обочины машин, я посматривал на них и недалеко от Мэдисон-авеню увидел автомобиль с двумя типами на переднем сиденье. Я остановился. Они делали вид, что даже не смотрят в мою сторону, как их учат в Вашингтоне. Я отступил шага на два, достал блокнот и записал номер машины. Если они действуют в открытую, почему бы и мне не поступать так же? Парни в машине по-прежнему не обращали на меня внимания, и я отправился дальше.

Сворачивая на Мэдисон-авеню, я даже секунды не потратил на то, чтобы проверить, следует ли за мной филер, так как еще накануне вечером по телефону-автомату договорился кое о чем со знакомым таксистом по имени Эл Голлер. Мои часы показывали одиннадцать тридцать пять.

Времени у меня оставалось достаточно, и по дороге я часто останавливался, разглядывая витрины магазинов. На углу Шестьдесят пятой улицы я зашел в аптеку, сел около входа и заказал бутерброд с солониной и ржаным хлебом и стакан молока. У Ниро Вульфа никогда не подается солонина и ржаной хлеб. Подкрепившись, я попросил кусок яблочного пирога и кофе. В 12.27, покончив со второй чашкой кофе, я обернулся, чтобы посмотреть в окно. В 12.31 у аптеки остановилось коричнево-желтое такси. Я быстро направился к выходу, хотя и не так скоро, как хотел, ибо дорогу мне загораживала женщина, также шедшая к двери. Я обогнал ее, вышел и сел в машину. Эл выставил знак «занято», и мы поехали.

— Надеюсь, на этот раз не фараоны? — заметил через плечо Эл.

— Нет, бедуины на верблюдах. Ну-ка сделай побольше поворотов. Береженого бог бережет, а я сегодня должен быть уверен, что за мной нет слежки. Извини, что я повернусь к тебе спиной.

Через десять минут и шесть поворотов, убедившись, что слежки не было, я попросил Эла ехать на угол Первой авеню и Тридцать шестой улицы. Здесь я заплатил ему десятку и сказал, чтобы через двадцать минут он смылся, если я не вернусь. Конечно, ему хватило бы и пятерки, но наш клиент от этого не обеднеет, а Эл, вероятно, еще нам понадобится. Пройдя полтора квартала, я вошел в здание, которого здесь не было еще года три назад, взглянул на указатель на стене вестибюля, узнал, что фирма «Эверс электроник» располагается на восьмом этаже, и поднялся туда на лифте.

Фирма занимала целый этаж; стол дежурного секретаря стоял сразу же при выходе из лифта, за ним сидел дюжий детина с хриплым голосом, квадратным подбородком и недружелюбным взглядом. Я подошел к нему.

— Будьте любезны доложить обо мне мистеру Адриану Эверсу. Мое имя Арчи Гудвин.

Секретарь явно не поверил этому, впрочем, он не поверил бы даже, если бы я сообщил, что сегодня шестое января.

— Вы договорились с ним о свидании? — спросил он.

— Нет. Я работаю в частном детективном агентстве Ниро Вульфа и располагаю кое-какой информацией, могущей заинтересовать мистера Эверса.

И этому он тоже не поверил.

— Вы сказали, что работаете у Ниро Вульфа?

— Да. Поклясться на Библии?

Он снял трубку телефона, сказал несколько слов, выслушал ответ и буркнул:

— Подождите.

Все это время он внимательно разглядывал меня, видимо решая, насколько ему будет трудно справиться со мной. Желая продемонстрировать, что меня это вовсе не трогает, я повернулся к нему спиной и принялся рассматривать висевшую на стене фотографию двухэтажного здания с надписью: «Электронный завод Эверса в Дейтоне». Я уже почти закончил пересчитывать окна заводского фасада, когда открылась дверь и женщина, произнеся мое имя, предложила мне следовать за ней. Пройдя по вестибюлю, мы свернули за угол и подошли к двери с табличкой, на которой было написано: «Мистер Эверс». Женщина распахнула передо мной дверь, и я вошел.

Эверс сидел за письменным столом и жевал бутерброд.

— Но я вовсе не хотел отрывать вас от завтрака! — воскликнул я.

Продолжая жевать, он принялся рассматривать меня сквозь очки без оправы. У него было маленькое аккуратненькое личико, из тех, что обычно не запоминаются, если специально не постараться. Проглотив кусок, он отпил кофе из бумажного стаканчика и сказал:

— Меня всегда кто-нибудь отрывает. Что там у вас о Ниро Вульфе и информации? Какая еще информация? — Он снова принялся за бутерброд.

Я подошел к столу и сел.

— Возможно, вам уже известно об этом… Я говорю о военном заказе, полученном вашей фирмой…

Он пожевал и, проглотив, спросил:

— А какое до этого дело Ниро Вульфу? Разве он теперь работает в каком-нибудь правительственном учреждении?

— Нет, он работает для одного частного лица. Его клиенту стало известно, что правительство аннулировало этот заказ или намерено аннулировать в самое ближайшее время в связи с проверкой сотрудниками ФБР политической благонадежности одного из ваших служащих. Разумеется подобное «совпадение» должно заинтересовать не только нашего клиента, но и общественность…

— Кто ваш клиент?

— Я не могу его назвать. Дело конфиденциальное и…

— Кто-нибудь, связанный с нашей фирмой?

— Нет, никоим образом. Как я уже сказал, мистер Эверс, дело представляет общественный интерес, и вы понимаете почему. Если ФБР грубо нарушает личные и имущественные права граждан под предлогом проверки их политической благонадежности, вопрос перестает быть частным. Клиент мистера Вульфа обеспокоен именно этим аспектом проблемы. Все, что вы найдете нужным сообщить нам, будет рассматриваться как строго конфиденциальный материал и использоваться только с вашего разрешения. Вполне естественно, вы не желаете терять полученный вами военный заказ, насколько нам известно довольно крупный, но вместе с тем, как всякий порядочный гражданин, не можете мириться с подобным беззаконием. По мнению клиента мистера Вульфа, в этом и заключается суть вопроса.

Эверс отложил бутерброд и вновь принялся внимательно рассматривать меня.

— Вы заявили, что располагаете какой-то информацией.

— Видите ли, мы считали, что вы еще не знаете о предстоящем аннулировании заказа…

— Об этом известно сотне людей. Что еще?

— Очевидно, причиной аннулирования заказа является то обстоятельство, что в процессе проверки вашего вице-президента стали известны некоторые факты, касающиеся его личной жизни. В связи с этим возникает два вопроса: насколько точны эти факты и какое отношение они имеют к определению благонадежности его или вашей фирмы в целом? Может быть, с ним или с вами поступают несправедливо.

— Что еще?

— Все. По-моему, и этого достаточно, мистер Эверс. Если вы не желаете обсуждать этот вопрос со мной, поговорите с самим мистером Вульфом. Если вам неизвестна его репутация и положение, проверьте. Мистер Вульф велел мне дать вам ясно понять, что, если вы получите какую-то выгоду от того, что им делается, он не намерен требовать от вас компенсации. Клиента он не ищет, ибо имеет его.

Мистер Эверс хмуро посмотрел на меня.

— Я ничего не понимаю. Ваш клиент — газета?

— Нет.

— Журнал? «Тайм»?

— Нет. — Я решил чуточку превысить данные мне полномочия. — Я могу только сказать, что это частное лицо, считающее, что ФБР злоупотребляет своими правами.

— Не верю. Все это мне весьма не нравится. — Он нажал кнопку звонка на столе. — Вы из ФБР?

Я ответил отрицательно и продолжал было говорить, но в открывающейся двери показалась приведшая меня сюда женщина, и Эверс резко приказал ей:

— Мисс Бейли, проводите этого человека до лифта.

Я попытался возражать и сказал, что, если бы он обсудил вопрос с Ниро Вульфом, самое худшее, что могло произойти, так это аннулирование правительством заказа его фирме (очевидно, и без того уже аннулированного), в то время как любая возможность сохранить его… Однако Эверс уже протянул руку к еще одной кнопке на столе, и по выражению его лица я понял, что дальнейший разговор бесполезен. Я встал и, сопровождаемый секретаршей, вышел из кабинета, причем сразу же в приемной снова убедился, какой это был для меня невезучий день. Едва только за мной закрылась дверь, как из лифта вышел человек, которого я никак не мог назвать незнакомцем. Около года назад, во время работы над одним делом, мне пришлось познакомиться с сотрудником ФБР по фамилии Моррисон. Именно он и появился из лифта.

— Ну и ну! Разве Ниро Вульф теперь тоже применяет электронику? — поинтересовался он, протягивая мне руку.

— Стараемся не отставать от других, — ответил я, дружески пожимая ему руку и улыбаясь. — Мы намерены оборудовать микрофонами одно здание на Шестьдесят девятой улице[2]. — Я подошел к лифту и нажал кнопку вызова. — Вот я и знакомился тут с последними новинками.

Моррисон из вежливости улыбнулся и заметил, что теперь, наверное, сотрудникам ФБР придется между собой на службе разговаривать кодом. Дверца лифта открылась, и я вошел в кабину. Да, день сегодня был действительно невезучий. Конечно, особенного значения это не имело, поскольку с Эверсом у меня все равно ничего не вышло. Однако невезение никогда не радует, и лишь одному богу было известно, как мы нуждались, чтобы нам повезло. Выйдя на тротуар и направляясь в деловую часть города, я тяжело ступал по твердому асфальту, а не летел на крыльях, как мне бы хотелось.

Прошло более двадцати минут, и Эл уехал. Однако в это время дня таксистов на Первой авеню было сколько угодно; я подозвал одну из машин и дал водителю адрес.

4

Вечером в ту среду, без четверти одиннадцать, усталый и настроенный пессимистически, я поднялся на крыльцо нашего старого кирпичного особняка и нажал кнопку звонка. Дверь была закрыта изнутри на цепочку, и сам открыть ее я не мог. Впустивший меня Фриц спросил, не хочу ли я отведать жареной утки с керри, но я ворчливо отказался. Сбросив пальто и шляпу, я прошел в кабинет, где за письменным столом сидел этот расплывшийся гений, удобно устроившийся в сделанном для него по специальному заказу кресле (чтобы оно могло вместить тушу весом в одну седьмую тонны); перед ним на подносе стояла бутылка пива, и он был погружен в чтение книги «Сокровища нашего языка» Линкольна Барнетта. Я подошел к своему столу, резко повернул вращающийся стул и сел. Он должен был взглянуть на меня по окончании очередного абзаца.

Так и произошло. Он даже вложил в книгу закладку — тоненькую золотую полоску, подаренную ему несколько лет назад одним клиентом, и заметил:

— Ты, конечно, обедал?

— Нет, я не обедал. — Я положил ногу на ногу. — Извините, пожалуйста, что я болтаю ногами. Я съел что-то очень жирное, забыл даже, что именно, в какой-то отвратительной забегаловке в Бронксе.

— Фриц подогреет утку и…

— Нет, я уже сказал ему, чтобы он этого не делал. Это был самый паршивый день в моей жизни, и я хочу хотя бы закончить его нормально. Сперва я отчитаюсь перед вами, а потом отправлюсь спать. Во-первых…

— Черт побери, но ты должен поесть!

— А я говорю — нет. Дело прежде всего.

Я сделал устный доклад, и в частности сообщил о двух парнях в машине, номер которой я записал. В конце я высказал несколько соображений, а именно: а) нам не к чему тратить время на проверку того, кому принадлежит эта машина, б) Сару Дакос, очевидно, следует вычеркнуть из нашего списка, а если оставить, то только для возможных справок в дальнейшем, в) если есть какие-то материалы, компрометирующие семью Бранер, наша клиентка пока не беспокоится, что они могут всплыть на поверхность.

Я встал и протянул ему подписанное миссис Бранер письмо, но он лишь взглянул на него и велел убрать в сейф.

Затем я доложил о посещении Эверса и, конечно, о встрече с Моррисоном и высказал глубокое убеждение, что в данном случае вел себя неправильно, ибо мне следовало заявить Эверсу о наличии у нас секретной информации, которой он не обладает, которую добыть не сможет, и о том, что ему придется нам заплатить. Это было бы довольно рискованно, но, возможно, вызвало бы его на откровенность. Вульф покачал головой и заметил, что это сделало бы нас слишком уязвимыми. Я достал с полки словарь и отыскал нужную страницу.

— «Доступный для ранения, — прочитал я вслух. — Не защищенный от нападения или повреждения», — вот, что означает выражение «уязвимый». Да, трудненько найти кого-нибудь более уязвимого, чем мы сейчас. Однако я хочу закончить свой отчет за этот день. Я потратил много времени на поиски Эрнеста Мюллера, обвиняемого в укрытии краденного и сейчас освобожденного на поруки; он вел себя еще хуже Эверса. Ему пришла в голову мысль стукнуть меня, причем он был не один, и мне пришлось отреагировать: возможно, я сломал или вывихнул ему руку. Затем…

— Ты не пострадал?

— Пострадали только мои чувства. Затем, отведав сала, как я уже докладывал, я отправился на поиски Джулии Фенстер, которую судили по сфабрикованному обвинению в шпионаже и оправдали. Я потратил целый вечер, пытаясь найти ее, а нашел лишь ее братца, и он оказался типом что надо. Никогда еще так бесполезно не проводил день. Это прямо-таки рекорд. А ведь мы выбрали эти три дела как наиболее перспективные. Я просто сгораю от нетерпения узнать программу, запланированную вами на завтра. Я положу ее себе под подушку.

— Частично тут виноват твой желудок, — заметил Вульф. — Ну, если не утку, тогда хоть яичницу?

— Нет.

— Икру? У нас есть фунт свежей.

— Черт возьми, вы же прекрасно знаете, как я люблю икру, но сейчас это было бы надругательством над таким деликатесом.

Вульф налил пива, подождал, пока опала пена, выпил, облизал губы и долго молча смотрел на меня.

— Арчи, — сказал он наконец, — ты, наверное, хочешь вынудить меня возвратить аванс?

— Нет. Я знаю, что мне это не удастся.

— В таком случае ты занимаешься пустословием. Тебе хорошо известно, что мы взялись за работу, которая, логически рассуждая, абсурдна. Мы оба пришли к такому мнению. Маловероятно, чтобы какое-нибудь из сообщений мистера Коэна было бы нам полезно, но исключить такую возможность нельзя. Определенный элемент случайности есть в расследовании каждого дела, ну а сейчас мы целиком зависим от случая. Мы должны ждать, чтобы нам повезло. Распоряжаться событиями мы не можем, но должны делать так, чтобы они происходили. У меня нет для тебя заданий на завтра. Все зависело от того, что ты сделал сегодня… Однако не следует утверждать, что день сегодня прошел без пользы. Возможно, что-нибудь из сделанного тобой подстегнет кого-нибудь на какие-то действия. Это может произойти завтра, а может быть, и на будущей неделе. Сейчас ты устал и голоден. Черт тебя побери, поешь чего-нибудь!

Я отрицательно покачал головой

— Так как же относительно завтра?

— Поговорим об этом утром.

Я встал, пнул ногой кресло, запер письмо в сейф, отправился на кухню и налил себе стакан молока. Фриц уже ушел спать. Внезапно сообразив, что надругательство над икрой в такой же степени относится и к молоку, я вылил его обратно в пакет, взял другой стакан и бутылку виски, налил полстакана и хватил добрый глоток. Это сразу устранило во рту привкус жира. Затем я проверил, хорошо ли закрыта дверь, допил виски, сполоснул стакан и поднялся в свою комнату, где облачился в пижаму и домашние туфли.

Я подумал, что неплохо было бы воспользоваться одеялом с электроподогревателем, но тут же отказался от этой мысли. В конце концов, должен же человек испытать иногда и некоторые неудобства. Со своей постели я взял только подушку, а простыни и одеяла захватил из шкафа в вестибюле. Нагрузившись таким образом, я прошел в кабинет и принялся стелить себе на кушетке. Я уже развертывал одеяло, когда услышал голос Вульфа:

— Я сомневаюсь в необходимости этого.

— А я нет. — Я повернулся к Вульфу. — Вы же читали эту книгу о ФБР. Если понадобится, ФБР может действовать очень оперативно. Проникнуть в наш сейф и шкафы с материалами для них детская забава.

— Ба! Ты преувеличиваешь. Взломать замок сейфа в частном доме?!

— Подобный метод давно устарел, и ФБР и не подумает им воспользоваться. Вам следует почитать кое-что по электронике. — Я подоткнул одеяло себе под ноги.

Вульф отодвинул кресло, поднялся, пожелал мне спокойной ночи и ушел, прихватив с собой «Сокровища нашего языка».

В четверг утром я надеялся, что Фриц, после того как отнесет Вульфу завтрак, передаст мне распоряжение шефа зайти к нему для получения указаний, но этого не случилось. Значит, Вульф не выйдет из оранжереи до одиннадцати, поэтому я не торопясь занялся обычными делами, и около десяти часов все у меня было в порядке — постельные принадлежности возвращены на место, завтрак съеден, «Таймс» просмотрен, почта распечатана, рассортирована и положена под пресс-папье на стол Вульфа, а Фрицу дано соответствующее объяснение, вовсе не удовлетворившее и не успокоившее его. Он прекрасно помнил, как и все мы, тот вечер, когда из пулеметов, установленных на крыше дома напротив нашего, были разбиты сотни стекол оранжереи и погублены тысячи орхидей. Узнав, что я спал в кабинете, Фриц решил, что мы ждем повторения тогдашнего фейерверка. Я объяснил ему, что являюсь сейчас только сторожем, а не беженцем, но он не поверил мне.

После всех дел у меня еще осталось время. Его нужно было чем-то занять. Фрицу звонил рыботорговец; я следил за их разговором, но никаких признаков подслушивания не заметил, хотя линия, безусловно, прослушивалась. Ура инженерам! Современная наука добилась того, что каждый может делать что угодно, но никто не знает, что за чертовщина происходит вокруг него. Из ящика стола я достал свой блокнот и снова просмотрел сообщенную нам Лоном Коэном информацию, обдумывая соответствующие возможности. Всего я записал четырнадцать пунктов, но по крайней мере пять из них были совершенно безнадежны. Из оставшихся девяти мы попытались кое-что сделать по трем, но абсолютно впустую. Оставалось шесть, и я тщательно, один за другим, перебрал их. Я уже решил, что наиболее обещающим или по крайней мере менее бесперспективным является случай с сотрудницей государственного департамента, вначале уволенной, а потом восстановленной на службе, и уже протянул руку за справочником по Вашингтону, чтобы узнать ее телефон, как позвонили в дверь.

Направляясь в вестибюль, чтобы взглянуть через стекло (через него можно было видеть только в одну сторону), я ожидал, что к нам пожаловал какой-нибудь «незнакомец», а возможно, и двое. Мог прийти и Моррисон. Работа в лоб, так сказать. Однако на крыльце я увидел хорошо знакомое лицо и фигуру доктора Волмера, приемная которого находится по соседству с нашим домом. Закрыв дверь и повернувшись, чтобы помочь доктору снять пальто, я сказал, что, если он ищет пациентов, ему придется обратиться по другому адресу.

Однако доктор даже не снял шляпы.

— Работы у меня и без того хватает, Арчи. Словно все сговорились болеть одновременно. Но я только что получил по телефону сообщение для вас. Звонил мужчина, не назвавший себя. Он попросил передать вам лично, чтобы в одиннадцать тридцать вы пришли в номер двести четырнадцать гостиницы «Вестсайд-отель» на Двадцать третьей улице, причем пришли бы без «хвоста».

От удивления я широко раскрыл глаза.

— Нечего сказать, сообщение!

— Вот и я так же подумал. А еще он сказал, что вы предложите мне никому не рассказывать об этом.

— Да, правильно, это самое я вам и говорю.

Я взглянул на часы: 10.47.

— Что он еще сказал?

— Ничего. Он передал это сообщение после того, как предварительно спросил, смогу ли я сам зайти и повторить его вам лично.

— «Вестсайд-отель», номер двести четырнадцать.

— Правильно.

— Какой у него был голос?

— Ничего особенного, обычный мужской голос.

— Большое спасибо, доктор. Если можно, окажите нам еще одну милость. Мы ведем сейчас довольно деликатное дело, и вас, вероятно, видели входящим к нам. Возможно, кто-нибудь пожелает узнать, зачем вы к нам приходили. Если кто-нибудь спросит…

— Я скажу, что вы звонили и просили зайти, так как вас беспокоит горло.

— Ни в косм случае. Известно, что горло меня не беспокоит и что я вам не звонил. Наш телефон прослушивается. Если они узнают, что мы получаем через вас сообщения, ваш телефон тоже возьмут на учет.

— Боже мой! Это же незаконно!

— Тем это забавнее для некоторых. Так вот, если кто-нибудь спросит вас, можете возмутиться и заявить, что это никого не касается, или можете сказать, что заходили измерить кровяное давление у Фрица… хотя, позвольте, у вас же нет с собой прибора для этого. Вы приходили…

— Я приходил к Фрицу взять у него рецепт приготовления escargots bourguignonne. Так будет лучше, и к моей профессии отношения не имеет. — Он направился к двери. — По-видимому, Арчи, вы действительно ведете деликатное дело.

Я не стал спорить и снова поблагодарил его, а он попросил передать привет Вульфу. Захлопнув за ним дверь, я не наложил цепочку, так как собрался уходить. Вначале я зашел на кухню и сообщил Фрицу, что он только что дал доктору Вольмеру свой рецепт для приготовления улиток по-бургундски, а затем вернулся в кабинет и по внутреннему телефону соединился с оранжереей. Я не верю, что ФБР может подслушивать разговоры по внутренним телефонам. Вульф взял трубку, и я рассказал ему о визите доктора. Он что-то промычал, а затем спросил:

— Ты имеешь какое-нибудь представление, в чем тут дело?

— Ни малейшего. Это не ФБР. ФБР это ни к чему. Возможно, что наши действия уже подстегнули кого-то… Эверса, или мисс Фенстер, или даже Мюллера. Ваши указания?

Он лишь фыркнул и повесил трубку, и я должен признать, что сам напросился на это.

Опаздывать я не хотел, передо мною стояла проблема обнаружить за собою «хвост» и отделаться от него, а для этого требовалось время. Кроме того, приходилось считаться и с такой, хотя и маловероятной, возможностью, что Эрнест Мюллер решил вдруг обидеться за свою поврежденную руку и расплатиться со мною, поэтому я достал из ящика стола кобуру с пистолетом «морли» и пристегнул под пиджак. Но мне могло понадобиться и иное снаряжение. Я открыл сейф и взял из резервного фонда тысячу долларов в потрепанных десятках и двадцатках. Конечно, можно было ожидать всего, могли даже сфабриковать мою фотографию в обществе обнаженной дамочки или возле трупа, но придумывать, как выйти из такого положения, мне следовало тогда, когда это случится.

Без одной минуты одиннадцать я вышел из дому. Не оглядываясь, направился в аптеку на углу Девятой авеню и из будки телефона-автомата позвонил в гараж, в котором стоял принадлежащий Вульфу «герон». Работающий в этом гараже уже лет десять Том Халлоран, когда я объяснил ему свой план, сказал, что будет готов через пять минут. Полагая, что лучше дать ему десять, я на некоторое время задержался в аптеке у прилавка с дешевыми книгами. Потом возвратился на Тридцать пятую улицу, прошел мимо нашего дома, повернул на Десятую авеню, вошел в гараж и направился к «герону», стоявшему с работающим мотором. За рулем уже сидел Том. Я забрался на заднее сиденье, снял шляпу и скорчился на полу, после чего машина тронулась.

Возможно, что в «героне» этой модели достаточно просторно для ног, но уж никак не для человека шести футов ростом, не являющегося к тому же опытным акробатом. Мне пришлось основательно помучиться. Минут через пять у меня возникли серьезные подозрения, что Том резко тормозит и крутит машину на поворотах с единственной целью: проверить мою выносливость. Я уже начал задыхаться и ноги у меня затекли, когда он в шестой раз затормозил и сказал:

— Все в порядке, дружище.

— Поднимай теперь меня домкратом, черт тебя, возьми!

Том рассмеялся. Я с трудом расправил плечи, ухватился за спинку сиденья, кое-как поднялся и надел шляпу. Мы стояли на углу Двадцать третьей улицы и Девятой авеню.

— Ты уверен?

— Полностью. Слежки нет.

— Чудесно. Однако в следующий раз держи наготове санитарную машину. Тут в углу найдешь кусок моего уха. Сохрани на память обо мне.

Я выбрался из машины. Том спросил, понадобится ли он еще. Я сказал «нет» и что поблагодарю его позднее. Он уехал.

«Вестсайд-отсль», третьеразрядное заведение, находился в середине квартала. Очевидно, дела у отеля шли еще неплохо, ибо фасад и вестибюль были отремонтированы всего два года назад. Войдя в гостиницу и ни на что и ни на кого не обращая внимания, включая лысого коридорного, я вошел в лифт и нажал кнопку. Выйдя на нужном этаже и взглянув на номер ближайшей комнаты, я обнаружил, что рука у меня непроизвольно скользнула под пиджак и прикоснулась к пистолету. Я усмехнулся. Если меня ожидает сам Дж. Эдгар Гувер, ему придется вести себя как следует или поймать пулю. Дверь номера 214 оказалась закрытой. Мои часы показывали 11.33. Я постучал, услышал шаги, дверь открылась, и, вытаращив от изумления глаза, я замер на месте. Передо мной было круглое красное лицо инспектора полиции Кремера из бригады по расследованию убийств в южной части города.

— Вы пунктуальны. Входите, — проворчал он, отступил в сторону, и я перешагнул через порог.

Я так долго тренировал себя в умении мгновенно замечать все окружающее, что, еще только приходя в себя от изумления, уже механически запомнил всю обстановку в комнате: двуспальную кровать, комод с зеркалом, два кресла, небольшой стол с бюваром, который давно следовало поменять, открытую дверь в ванную. Но тут же, швырнув пальто и шляпу на кровать, я получил новый удар: на столе, перед которым стояло кресло без подлокотников, красовался пакет молока. Рядом стоял стакан. Боже мой, мелькнула у меня мысль, ведь он купил молоко для своего гостя! Я не обижусь, если вы не поверите мне. Я тоже не верил своим глазам, но дело обстояло именно так.

Кремер подошел к одному из кресел, сел и спросил:

— Вы пришли без «хвоста»?

— А как же иначе! Я всегда выполняю указания.

— Садитесь.

Я сел. Кремер не спускал с меня серых глаз.

— Телефон Вульфа прослушивается?

Я взглянул на него.

— Вы же прекрасно осведомлены об этом. Послушайте, если бы я перечислил сотню людей, которые могли ждать меня здесь, вас бы среди них не оказалось. Этот пакет молока для меня?

— Да.

— В таком случае вы свихнулись. Вы вовсе не инспектор Кремер, так хорошо нам известный, и теперь я даже не представляю, что ожидает меня. Почему вас интересует, прослушивается ли наш телефон?

— Потому что я не люблю усложнять что-либо без крайней необходимости. Я предпочитаю простоту во всем. Я хочу знать, мог ли я позвонить непосредственно вам.

— Конечно, но в таком случае я бы посоветовал нам обоим молчать.

Кремер кивнул:

— Хорошо. Мне нужна информация, Гудвин. Мне известно, что Вульф сцепился с ФБР, и я хочу знать, в чем дело. Полностью и абсолютно все, даже если вам потребуются целые сутки на рассказ.

Я отрицательно покачал головой:

— Запретная территория, и вам это хорошо известно.

Кремер взорвался:

— Запретная территория, черт побери! А разве я не нарушаю запрет, появляясь здесь и вызывая вас сюда? А я-то думал, что у вас есть хоть немного здравого смысла! Вы что, не отдаете себе отчета в том, чем я рискую?

— Нет. Не имею ни малейшего представления.

— В таком случае я вам сейчас скажу. Я знаю вас довольно хорошо, Гудвин. Знаю и обязан знать, что вы с Вульфом иногда предпринимаете скользкие с точки зрения закона шаги, но мне также известно, что вы придерживаетесь определенных границ. Так вот, сейчас мы наедине, и я вам кое-что скажу. Два часа назад меня вызывал к себе начальник полиции Нью-Йорка. Ему позвонил Джим Перуццо. Знаете, кто это такой?

— Да, директор лицензионной службы штата Нью-Йорк. Дом номер двести семьдесят, Бродвей.

— Конечно, вы его знаете. Так вот, не буду тянуть: ФБР требует, чтобы лицензии, выданные Вульфу и вам, как частным детективам, были аннулированы. Перуццо предложил представить все данные, которые имеются на вас в полиции. Начальнику полиции известно, что в течение ряда лет я поддерживаю… гм-гм… контакт с вами, и он приказал мне представить письменный доклад. Вам известно, как пишутся доклады: их направленность зависит от того, кто их составляет. Прежде чем приняться за доклад, я хочу знать, что сделал или делает сейчас Вульф и почему он так восстановил против себя ФБР. Я хочу знать положение вещей самым подробным образом.

Когда что-нибудь требует внимательного размышления, полезно, чтобы ваши руки были чем-то заняты, например стряхиванием пепла с сигареты или доставанием носового платка. Но я не курю и поэтому, взяв пакет с молоком, оторвал клапан и осторожно наполнил стакан. Одно было совершенно очевидным. Ведь Кремер мог позвонить и вызвать меня к себе или прийти к Вульфу, но он не сделал ни того, не другого, подозревая, что наш телефон прослушивается, а за домом ведется наблюдение. Кремер явно не хотел, чтобы ФБР стало известно о нашей встрече, и приложил много усилий, чтобы провести свидание конспиративно… Он сообщил мне о ФБР, Перуццо и начальнике полиции с какой-то целью, ибо не имел права рассказывать об этом постороннему человеку. Кремер, бесспорно, не хотел, чтобы наши лицензии были аннулированы, из чего следовало: что-то серьезно тревожит его и мне следует узнать, что именно. В такой ситуации, прежде чем начать рассказывать, да тем более полицейскому, Следовало бы позвонить Вульфу и передать все на его усмотрение. Однако сейчас это исключалось. Полученные мною указания для подобных случаев заключались в том, что я должен руководствоваться здравым смыслом и своим опытом.

Я решил так и поступить. Я отпил молоко, поставил стакан на стол и сказал:

— Ну уж если вы можете нарушить инструкции, то и я вправе это сделать. Дело обстоит так… — И я изложил ему всю историю: про появление миссис Бранер, аванс в сто тысяч долларов, вечер с Лоном Коэном, мой разговор с миссис Бранер и Сарой Дакос, день, потраченный мною в «Эверс электроник», на Эрнеста Мюллера и Джулию Фенстер, и то, что я провел ночь на кушетке в кабинете. Я не вдавался в подробности, но коснулся всего. К тому времени, когда я закончил, стакан с молоком был пуст, а у Кремера изо рта торчала сигара. Вообще-то он не курит сигар, лишь жует и портит их.

— Следовательно, сто тысяч долларов остаются у Вульфа, что бы ни произошло?

Я кивнул и добавил:

— И еще чек лично для меня. Я упоминал об этом?

— Да. Ну, Вульф с его самомнением меня не удивляет. Нет ничего, за что бы он не взялся, особенно если, ему хорошо заплатят. Но вот вы меня просто поразили. Вы же прекрасно понимаете, что бороться с ФБР бесполезно. Даже Белый дом не в состоянии что-нибудь сделать с ФБР. Вы напрашиваетесь на крупные неприятности и, бесспорно, столкнетесь с ними. Если кто и свихнулся, так это вы.

Я налил себе еще молока.

— Вы правы, — согласился я. — Вы чертовски правы с любой точки зрения. Еще час назад я бы просто сказал «аминь». Но знаете, сейчас я чувствую себя иначе. Я говорил о том, что сказал мистер Вульф вчера вечером? Он сказал, что то или иное совершаемое нами может подстегнуть кого-нибудь на те или иные действия. Вот смотрите: ФБР подстегнуло Перуццо и заставило его позвонить начальнику полиции, тот подстегнул вас, а это вынудило вас позвать меня сюда и угостить молоком, что совершенно невероятно. Если могло произойти одно маловероятное событие, следовательно, может произойти и другое. Можно мне задать вопрос?

— Спрашивайте.

— Вы не питаете особой любви к Ниро Вульфу и, уж конечно, терпеть не можете меня. Почему вам так хочется представить начальнику полиции такой доклад, после которого аннулировать наши лицензии будет затруднительно?

— Я этого не говорил.

— Вздор. Вызов меня сюда тем способом, который вы применили, подтверждает это. Почему же все-таки?

Кремер встал с кресла, на цыпочках подошел к двери, резко распахнул ее и высунул голову в коридор. В отличии от меня он явно не был уверен, что пришел сюда без «хвоста». Потом он закрыл дверь, зашел в ванную, оттуда до меня донесся шум воды, пущенной из крана; через минуту Кремер вышел со стаканом воды. Он неторопливо выпил его, поставил стакан на стол, сел и, прищурившись, посмотрел на меня.

— Я служу фараоном уже тридцать шесть лет, — заявил он, — и впервые сейчас сообщу служебный секрет постороннему лицу.

Я вежливо улыбнулся:

— Польщен. Точнее говоря, мистер Вульф будет польщен.

— Враки. Ни он, ни вы не знаете, что такое благодарность, даже если ее оклеить соответствующими ярлыками. Гудвин, я хочу сообщить вам кое-что. Только вам с Вульфом и больше никому. Об этом не должны знать ни Лон Коэн, ни Саул Пензер, ни Лили Роуэн. Понятно?

— Непонятно лишь, зачем вы вообще упоминаете мисс Роуэн — ведь она всего-навсего мой личный друг. И, кстати, какой вам смысл рассказывать мне нечто такое, что мы не имеем права использовать?

— Использовать вы можете, но без упоминания источника. Об этом никто не должен знать. Никто и никогда.

— Пожалуйста. Жаль, что здесь нет мистера Вульфа, чтобы подтвердить наше соглашение своим честным словом, поэтому я это делаю за него. За нас. Наше честное слово.

— Этого достаточно. Записывать вы ничего, не должны, ибо у вас не память, а магнитофон. Вам что-нибудь говорит имя Морриса Элтхауза? — Он повторил фамилию по буквам.

— Я читаю газеты, — кивнул я. — Преступление, которое вам не удалось раскрыть. Убит выстрелом в грудь в конце ноября. Оружие не найдено.

— Да, в пятницу вечером двадцатого ноября. Труп обнаружен уборщицей на следующее утро. Смерть наступила между восемью часами вечера в пятницу и тремя часами утра в субботу. Одно пулевое сквозное ранение в грудь и в сердце. Задев ребро, пуля вышла через спину и ударилась в стену в сорока дюймах над полом, но сделала лишь вмятину, так как была на излете. Элтхауз лежал на спине, вытянув ноги. Одет, но без пиджака, в одной рубашке. В комнате все в порядке и никаких признаков борьбы. Я не слишком быстро говорю?

— Нет.

— Прервите меня, если у вас будут вопросы. Это произошло в гостиной его квартиры на третьем этаже — по адресу: Арбор-стрит, дом номер шестьдесят три, — состоящей из двух комнат, кухни и ванной. Убитому было тридцать шесть лет, и жил он там один. По профессии литератор, за последние четыре года написал семь статей для журнала «Тик-Ток». В марте должна была состояться его свадьба с двадцатичетырехлетней Мэриен Хинклей из редакции «Тик-Ток». Конечно, я мог бы продолжать рассказ и даже принести сюда досье. Однако в нем нет ничего такого, из чего можно было бы узнать, что делал Элтхауз перед смертью, о его связях или знакомых. Во всяком случае, мы не нашли ничего полезного.

— Вы упустили маленькую деталь — калибр пули.

— Ничего я не упустил. Пули не было. Ее не оказалось.

Я широко раскрыл глаза:

— Да? Чертовски аккуратный убийца.

— Вот именно. Аккуратный и хладнокровный. Судя по ране, выстрел был произведен из револьвера тридцать восьмого калибра или крупнее. Теперь еще два факта. Во-первых, в течение трех последних недель Элтхауз собирал материалы о ФБР для статьи в журнале «Тик-Ток», но никаких, абсолютно никаких материалов у него в квартире не обнаружено. Во-вторых, в пятницу около одиннадцати часов вечера три сотрудника ФБР вышли из дома номер шестьдесят три по Арбор-стрит, свернули за угол к ожидавшей их там машине и уехали.

Я сидел и молча смотрел на Кремера. Вообще говоря, существует много причин для молчания, но основная заключается в том, что вам нечего сказать.

— Таким образом, получается, что Элтхауз убит агентами ФБР, — продолжал Кремер. — Приходили ли они к Элтхаузу только для того, чтобы убить его? Безусловно, нет. Можно выдвинуть несколько версий. Вполне вероятно, что они позвонили ему по телефону, он не ответил, и они решили, что его нет дома. Они приехали к нему на квартиру и нажали кнопку звонка, но он опять не ответил, и сотрудники ФБР, решив, что квартира пуста, открыли дверь и сами вошли, чтобы провести секретный обыск. Элтхауз схватился за револьвер, но один из работников ФБР застрелил его, прежде чем он успел даже выстрелить. В этом отношении все они проходят отличную тренировку. Потом они взяли то, зачем пришли, и удалились, прихватив и пулю, поскольку она была из их револьвера.

Я слушал. Еще никогда в своей жизни я так хорошо не слушал. Потом спросил:

— А у Элтхауза был револьвер?

— Да. «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра. У него было разрешение. Однако револьвера в квартире не оказалось, и только ФБР известно, зачем его сотрудники взяли с собой и этот револьвер. В ящике стола осталась почти полная коробка патронов.

Я продолжал сидеть молча, а потом заметил:

— Таким образом, вы все же расследовали это дело до конца. Поздравляю.

— Оставьте свое паясничанье для другого раза, Гудвин.

— Кто их видел?

Кремер отрицательно покачал головой.

— Я могу вам рассказать все, что угодно, только не это. Да и кроме того, этот человек ничем не сможет вам помочь. Он видел, как они вышли из дома, сели в машину и уехали, и ему удалось записать номер их машины. Но мы связаны по рукам и ногам. Даже если мы назовем их, мы бессильны. Что я могу сделать, если не в состоянии доказать их вину? Но когда речь идет об этом проклятом ФБР, я готов отдать свое годовое жалованье, чтобы только зацепить его сотрудников и посадить. Это не их город, а мой. Наш — полиции Нью-Йорка. Уже много лет мы вынуждены только стоять в стороне и скрежетать зубами. Теперь уже дошло до того, что работники ФБР вламываются в дома на территории, за которую отвечаю я, убивают людей и смеются надо мной!

— Да? Смеются?

— Да. Я сам поехал на Шестьдесят девятую улицу и разговаривал с Бреггом. Я сказал, что, поскольку ФБР было, конечно, известно о том, что Элтхауз собирал материалы для статьи, за ним, возможно, велась тщательная слежка и в день убийства, а если так, то я буду признателен за любую помощь. Брегг ответил, что ФБР радо бы помочь, если бы могло, но у них очень много важных дел и им некогда возиться с делом какого-то паршивого газетного сплетника. Я не сказал ему, что там видели его подчиненных. Он бы просто рассмеялся мне в лицо. Конечно, мы обсуждали все это у начальника полиции, — продолжал Кремер. — И не однажды. Но повторяю, я связан по рукам и ногам. Мы с огромным удовольствием предъявили бы обвинение этой банде убийц, но какие доказательства их виновности можем мы представить суду и каковы будут для нас последствия? Поэтому мы вынуждены помалкивать. Вот почему я и сказал себе: я не только напишу начальнику полиции доклад о Вульфе и о вас, но еще и встречусь с вами. Не думаю, что ваши лицензии будут аннулированы. Однако я не сообщу ему, что мы виделись.

Он встал и снял с вешалки шляпу и пальто.

— Можете допить молоко. Хочу надеяться, что миссис Бранер не напрасно выдала вам аванс. — Он протянул мне руку. — Желаю успехов.

— И вам тоже. — Я встал и пожал ему руку. — А если понадобится, сможет ли тот человек опознать их?

— Да в уме ли вы, Гудвин? Трое против одного?

— Знаю, знаю. Но все же сможет ли он, если это потребуется, хотя бы для того, чтобы попортить кое-кому кровь?

— Возможно. Ну вот, я вам рассказал все, что знал. Не приходите ко мне и не звоните. Дайте мне несколько минут, чтобы уйти отсюда. — В дверях он обернулся и сказал — Передайте от меня привет мистеру Вульфу.

Я стоя допил молоко.

5

Было двадцать минут первого, когда я покинул «Вестсайд-отель». Мне захотелось пройтись. Во-первых, я все еще не замечал за собой филеров, а я люблю гулять в одиночестве. Во-вторых, я не хотел загружать голову разными мыслями, а, когда я гуляю, они обычно не беспокоят меня. В-третьих, я хотел осмотреть кое-какие достопримечательности. К тему же стоял погожий зимний день, почти безветренный.

Для того, чтобы вам стало ясно, какие мысли появляются у меня на прогулках, скажу, что, проходя по Вашингтон-скверу, я подумал об одном совпадении. Оно состояло в том, что Арбор-стрит, на которой жил Элтхауз, находилась в Виллидже и что Сара Дакос тоже живет в Виллидже. Мысль эту нельзя было назвать блестящей, ибо в Виллидже проживает около четверти миллиона людей, а мне известны куда более странные совпадения, однако это дает вам представление о том, чем занята моя голова, когда я гуляю.

Я бывал на Арбор-стрит и раньше, в связи с обстоятельствами, которые для моего нынешнего рассказа не имеют никакого значения. Это узенькая улица, длиной всего в три квартала, с двумя рядами старых кирпичных домов. Дом номер 63 ничем не отличался от других. Стоя на противоположной стороне улицы, я внимательно осмотрел его. Окна третьего этажа, где жил и умер Моррис Элтхауз, были задернуты рыжевато-коричневыми портьерами. Я прошел за угол, где в вечер убийства стояла машина сотрудников ФБР. Хоть я и сказал, что решил осмотреть кое-какие достопримечательности, на самом деле я выполнял свои прямые обязанности — знакомился с местом преступления, расследованием которого мне, возможно, предстояло заняться. Иногда это дает результаты. Правда, Вульф не признает этого, он ни за что не подойдет к окну, даже если преступление совершено под этим окном. Конечно, было бы неплохо подняться на третий этаж и осмотреть квартиру, но я хотел попасть домой до ленча и поэтому подозвал такси и уехал.

Вернуться раньше я хотел по той простой причине, что во время еды, по установленному Вульфом твердому правилу, разговоры о делах были запрещены. Но я опоздал. В двадцать минут второго, когда Фриц открыл мне дверь, Вульф был уже за столом. Усаживаясь на свое обычное место напротив него, я проронил несколько слов о погоде. Он что-то промычал, прожевывая поджаренную телятину.

Я тоже взял себе кусок, хотя аппетит у меня был испорчен. Мне очень хотелось показать Вульфу нелепость его правил, но все равно поговорить с ним о деле во время ленча не удалось.

После ленча я сказал Вульфу, что хочу что-то показать ему в подвале. Мы прошли вестибюль, свернули направо и спустились по лестнице. В подвале находилась комната Фрица, ванная, кладовая и большая комната с бильярдным столом. В бильярдной на возвышении стояло большое удобное кресло для Вульфа, в котором он восседал, когда у него появлялось желание посмотреть, как мы с Саулом Пензером орудуем киями, что происходило примерно раз в год. Я привел Вульфа сюда, зажег свет и заявил:

— Вот ваш новый кабинет. Надеюсь, он вам понравится. Хотя я не думаю, что специалисты ФБР могут оборудовать помещение микрофонами, не побывав в нем, но рисковать не стоит. Бильярдную они наверняка не приняли в расчет. Пожалуйста, присаживайтесь. — Сам я примостился на краешке бильярда, лицом к креслу.

Вульф сердито взглянул на меня:

— Ты что, пытаешься вывести меня из терпения или это на самом деле возможно?

— Не исключено. Поэтому я не хочу, чтобы они пронюхали о том, что инспектор Кремер просил передать вам привет, угостил меня молоком, пожал руку и пожелал счастливого Нового года.

— Не валяй дурака.

— И не думаю. Это был Кремер.

— В номер гостиницы?

— Да.

Вульф поднялся на возвышение и опустился в кресло.

— Докладывай, — приказал он.

Я рассказывал не торопясь, не желая ничего пропустить. Если бы мы находились в кабинете наверху, Вульф откинулся бы назад и закрыл глаза, но кресло в бильярдной не было приспособлено для этого, и ему пришлось сидеть выпрямившись. В течение последних десяти минут губы у него были плотно сжаты или из-за моего рассказа, или потому, что он сидел в необычной позе, а возможно, и потому, и по-другому. Заканчивая сообщение о своей экскурсии по городу, я заметил, что какой-нибудь человек, гулявший с собакой по другой стороне улицы, напротив дома Элтхауза, или кто-нибудь из дома напротив мог видеть, как сотрудники ФБР вышли из подъезда и направились к машине за углом, и даже заметить ее номер. Как раз на углу стоит уличный фонарь.

Вульф долго втягивал в себя носом воздух.

— Вот уж никогда бы не подумал, — сказал он, — что мистер Кремер может быть таким ослом, чтобы встретиться с тобой.

Я кивнул.

— Однако это так. Он не знал, почему ФБР заинтересовалось вами, пока я не сообщил ему. Ему было известно только, что вы чем-то настроили против себя ФБР, а у него в руках дело об убийстве, по которому он не может привлечь к ответственности сотрудников бюро, вот он и решил подбросить это дело вам. Признайтесь, что вы чувствуете себя польщенным, ибо Кремер уверен, что у вас есть пусть хотя бы самый маленький шанс успешно его завершить. Вы только подумайте, каких хлопот ему стоило организовать эту встречу! Он даже не задумался над тем, что я рассказал ему о миссис Бранер, хотя сейчас, наверное, размышляет об этом. Предположим, вы совершите чудо и докажете, что убийство Элтхауза — дело рук агентов ФБР. Вашей клиентке это абсолютно ничего не даст. Ей было бы на руку, а вам дало бы возможность получить гонорар, если бы вы могли заявить ФБР: послушайте, я не стану заниматься этим убийством, если вы прекратите преследовать миссис Бранер. Однако Кремеру это будет не по нраву. Да и вам тоже. Я знаю, что с убийцами вы ни на какие компромиссы не идете. Я ясно все изложил?

— Мне не нравятся твои местоимения, — проворчал Вульф.

— Ну, хорошо, сделайте это «мы», «нам», «нас» и так далее.

Вульф покачал головой:

— Вот положеньице! — Он чуть улыбнулся уголками рта.

— Чему вы улыбаетесь, черт вас возьми? — резко спросил я, не сводя с него глаз.

— Возникло очень затруднительное положение. Ясна бесполезность попытки доказать, что этот человек был убит сотрудниками ФБР. Ну что ж, в таком случае мы докажем, что они его не убивали. Нам-то это пойдет на пользу, а что дальше?

— Вот именно.

— Посмотрим. Ты только подумай, Арчи. У нас с тобой ничего не было, сведения мистера Коэна — мелочь. Сейчас же благодаря Кремеру мы располагаем хорошим орешком в виде не доведенного до конца дела об убийстве, в котором весьма серьезно замешано ФБР независимо от того, его ли сотрудниками оно совершено. Это прямой вызов нашему мастерству и нашим способностям, если мы ими обладаем Бесспорно, нам сперва нужно выяснить, кто убил этого человека. Ты видел Кремера и слышал, как он это рассказывал. Он действительно убежден, что убийство совершено фэбээровцами?

— Да.

— Убежден?

— Он так считает. Кроме того, ему очень хотелось верить, что это именно так. ФБР он называет не иначе как «проклятое», «банда убийц» и тому подобное. Узнав, что на месте происшествия были замечены трое сотрудников ФБР, Кремер даже не пытался заниматься другими версиями. Он опытный криминалист, и, будь у него другие серьезные данные, он бы их расследовал. Однако у него их не было, и он твердо решил, что убийство — дело рук фэбээровцев. Действительно, если Элтхауз уже был мертв, когда в его квартиру проникли сотрудники ФБР, почему они не сообщили об этом? Они же могли это сделать после ухода из квартиры и не называя себя. По каким-то причинам они сочли нужным промолчать. Почему? То же самое относительно пули. Не многие убийцы могли бы подумать о том, что пуля прошла насквозь и, ударившись о стену, упала на пол. А они нашли ее и унесли с собой. Для такого специалиста своего дела, как Кремер, это очень важное обстоятельство. Поэтому можно понять, почему Кремер обвиняет в убийстве ФБР.

— Кто этот Брегг, которого упомянул Кремер? — спросил Вульф, хмурясь.

— Ричард Брегг — самый старший представитель ФБР в Нью-Йорке. Начальник Нью-Йоркского управления ФБР.

— Но он-то знает, что Элтхауз был убит одним из его подчиненных?

— Это нужно спросить у него. Брегг может догадываться, что один из его подчиненных убил Элтхауза, но, если они не сообщили об этом и ему, утверждать обратное он, разумеется, не в состоянии, так как не был там. Он вовсе не идиот, но был бы им, доверяя всему, что докладывают его подчиненные. Это имеет значение?

— Возможно. Возможно, даже очень большое.

— В таком случае ему или точно известно, что один из его людей застрелил Элтхауза, или он считает это вероятным. В противном случае Брегг был бы значительно откровеннее, когда Кремер попросил его о содействии. ФБР иногда оказывает услуги полиции, когда ему это ничего не стоит, — ну хотя бы ради поддержания своего престижа. Кроме того, Бреггу хорошо известно, что Кремер не стал бы возражать против негласного обыска квартиры Элтхауза работниками ФБР, ибо, как вы знаете, полицейские тоже занимаются подобными делами. Возможно, что пуля спрятана в ящике стола мистера Брегга.

— Ну а ты сам-то что думаешь? Ты согласен с мистером Кремером?

— Странный вопрос. Ни у меня, ни у вас пока не может быть своего мнения. Возможно, что Элтхауза застрелил домовладелец за неуплату денег за квартиру. Или, или, или…

Вульф кивнул:

— Во всем этом мы должны разобраться. Ты немедленно начнешь расследование в той форме, какую сочтешь наиболее подходящей. Возможно, стоит начать с семьи убитого. Отец Элтхауза — дамский портной?

— Правильно. На Седьмой авеню. — Я соскользнул с бильярда и встал. — Поскольку мы предпочитаем, чтобы убийцей оказался не сотрудник ФБР, нас, вероятно, не интересует, какой материал против ФБР удалось собрать Элтхаузу?

— Нас интересует все. — Вульф сделал гримасу. — И если ты найдешь кого-нибудь, с кем, по твоему мнению, мне следовало бы поговорить, приведи сюда. — Он снова сделал гримасу и добавил — Его или ее.

— С удовольствием. Моя первая остановка будет в редакции «Газетт», где я просмотрю вырезки, а кроме того, у Лона могут найтись и кое-какие неопубликованные сведения. Что же касается встречи с вами, то как я могу привести кого-то в наш дом? Может быть, наблюдение ведется и за парадным входом, и за дверью, выходящей во двор? Как я могу кого-то привести сюда и вывести?

— Как обычно. Мы расследуем убийство, которое не интересует ФБР. Так заявил Кремеру сам Брегг. И на этот раз Кремер не будет на нас в претензии.

— В таком случае, мне нечего беспокоиться о слежке?

— Нет.

— Вот благодать-то! — воскликнул я.

6

Мои часы показывали 16.35, когда я вошел в аптеку около Центрального вокзала, заглянул в телефонный справочник по Манхэттену и в будке телефона-автомата набрал нужный номер.

Из досье в архиве «Газетт» и от Лона Коэна (при условии держать это в тайне) я узнал много сведений, которыми заполнил страниц двенадцать в своей записной книжке. Все это у меня сохранилось, но заняло бы в книге тоже страниц двенадцать, и поэтому я приведу здесь только данные, необходимые для понимания дальнейшего. Вот основные персонажи.

МОРРИС ЭЛТХАУЗ. 36 лет, рост 5 футов 11 дюймов, вес 175 фунтов, брюнет, пользовался большим успехом у женщин. В 1962–1963 годах имел роман с одной актрисой. Зарабатывал около десяти тысяч в год, но, вероятно, получал, кроме того, деньги от матери, без ведома отца. Когда он познакомился с Мэриен Хинклей, не известно, однако до знакомства с ней у него в течение нескольких месяцев не было постоянной подруги. В его квартире найдена рукопись неоконченного романа — триста восемьдесят четыре страницы на машинке. Никто в «Газетт», включая Лона Коэна, не мог даже предположительно назвать убийцу. До убийства никто в «Газетт» не знал, что Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР, что, по мнению Коэна, является позором для редакции.

ДЭВИД ЭЛТХАУЗ. Около 60 лет. Отец Морриса, совладелец фирмы «Элтхауз и Грейф, дамские платья и костюмы». Дэвиду Элтхаузу не нравилось, что его единственный сын не желает наследовать дело отца, и в последние годы отношения между ними были натянутыми.

АЙВЕНА ЭЛТХАУЗ. Мать Морриса, после смерти сына не встречалась с журналистами и до сих пор не желает их видеть, принимает лишь нескольких очень близких друзей.

МЭРИЕН ХИНКЛЕЛ. 24 года, два года работает в редакции журнала «Тик-Ток». Среди газетных вырезок имелись ее фотографии, одного взгляда на которые было достаточно, чтобы понять, почему Моррис Элтхауз решил обратить на нее свое внимание. Она тоже отказывалась встречаться с репортерами, но журналистке из «Пост» удалось все же побеседовать с нею и написать статью, из-за чего в конкурирующей «Газетт» разразился большой скандал. Одна дамочка из «Газетт» до того расстроилась, что даже придумала теорию, согласно которой. Мэриен Хинклей застрелила Элтхауза из его же револьвера за то, что он обманывал ее.

ТИМОТИ КВАЙЛ. Около 40 лет. Старший редактор журнала «Тик-Ток». Я включаю его в список потому, что он подрался с журналистом из «Дейли ньюс», пытавшимся подкараулить Мэриен Хинклей в вестибюле здания «Тик-Ток». Подобная галантность, безусловно, заслуживает внимания.

ВИНСЕНТ ЯРМЕК. Около 50 лет. Тоже старший редактор журнала «Тик-Ток». Я включаю его потому, что это по его поручению Элтхауз писал статью о ФБР.

Все это выглядело не очень обнадеживающим. Я подумывал было о том, чтобы встретиться с актрисой, но, во-первых, ее роман с Элтхаузом закончился больше года назад, а, во-вторых, из предыдущего опыта мне было хорошо известно, что с актрисами лучше иметь дело издалека, например из пятого-шестого ряда зрительного зала. Оба редактора ничего определенного не скажут, отец вряд ли может сообщить что-то новое, а Мэриен Хинклей заупрямится и передо мною. Наиболее обещающей могла быть встреча с матерью, и именно ей я звонил из будки телефона-автомата.

Первая задача состояла в том, чтобы заполучить ее к телефону. Женщине, которая сняла трубку, я не сообщил своей фамилии, а лишь официальным тоном попросил передать миссис Элтхауз, что звоню из автомата, что рядом со мною находится сотрудник ФБР и что я должен переговорить с миссис Элтхауз. Это подействовало. Через несколько минут послышался другой женский голос.

— Кто это? Сотрудник ФБР?

— Миссис Элтхауз?

— Да.

— Моя фамилия Гудвин. Арчи Гудвин. Я не сотрудник ФБР, а работаю для частного детектива мистера Ниро Вульфа. Со мной в кабинке нет никакого сотрудника ФБР, но он отсюда недалеко, так как следит за мной. Я должен повидать вас, лучше бы сейчас же. Это…

— Я никого не принимаю.

— Знаю. Вы, возможно, слышали о Ниро Вульфе. Вы знаете о нем?

— Да.

— Человек, полностью отвечающий за свои слова, сообщил ему, что ваш сын убит сотрудником ФБР. Вот почему за мной ведется слежка, и вот почему я должен повидать вас. Я могу прийти минут через десять. Вы расслышали мое имя? Арчи Гудвин.

Молчание. Затем:

— Вы знаете, кто убил моего сына?

— Не по фамилии. Я сам ничего не знаю. Мне известно только то, что было сообщено мистеру Вульфу. Это все, что я могу сообщить вам по телефону. Мы полагаем, что мисс Мэриен Хинклей также следует об этом знать. Я осмелюсь попросить вас пригласить и ее, чтобы я мог переговорить с вами обеими одновременно. Вы можете это сделать?

— Могу. Скажите, вы репортер из какой-нибудь газеты? Может быть, это очередной трюк?

— Нет. Если бы я работал газетным репортером, все это выглядело бы как большая глупость, и в конечном счете вы просто вышвырнули бы меня. Я Арчи Гудвин.

— Но я не… — Долго? молчание. — Ну, хорошо. Швейцар попросит вас предъявить что-нибудь удостоверяющее вашу личность.

Я, разумеется, согласился и поскорее повесил трубку, пока миссис Элтхауз не передумала.

Выйдя из дому, я твердо решил игнорировать филеров, но сейчас, поджидая такси, все же невольно поглядывал по сторонам. Только сев в машину, я успокоился и заставил себя смотреть вперед. Ко всем чертям тылы!

Многоквартирный жилой дом на Парк-авеню, между восьмидесятыми улицами, был обычным для этого района — козырек над парадным входом, привратник, выскочивший на мостовую, чтобы открыть дверцу такси, резиновый коврик у дверей, чтобы не пачкать настоящий ковер в вестибюле. И тем не менее это был первоклассный дом, ибо привратник не подменял здесь швейцара, и наоборот. Я показал швейцару свою лицензию частного детектива. Внимательно изучив удостоверение, он сказал, что мне следует подняться в квартиру 10Б, и я направился к лифту. Дверь квартиры на десятом этаже мне открыла горничная. Она взяла мою шляпу и пальто, повесила в шкаф и через дверь в глубокой нише провела в комнату размером даже больше, чем Лили Роуэн, в которой одновременно могли танцевать пар двадцать. У меня есть специальное мерило для людей, располагающих такими большими комнатами, это мерило не ковры, не обстановка и не драпировки, а картины, висящие на стенах. Если я в состоянии понять, что представляют собой эти картины, все в порядке. Если же я только могу гадать, что на них изображено, следует быть настороже, ибо за хозяевами нужно глядеть в оба. Комната, в которой я находился, прошла испытание прекрасно. Я рассматривал полотно с изображением трех девушек, сидевших на траве под деревом, когда послышались шаги, и я обернулся.

— Мистер Гудвин? — произнесла женщина, не подавая руки. — Я Айвена Элтхауз.

Она прошла бы у меня испытание даже без помощи картин: все в ней дышало честностью — маленькая изящная фигура, волосы с честной сединой и глаза с честным сомнением в них. Сидя на стуле лицом к хозяйке, я решил, насколько возможно, быть честным с ней. Сказав, что мисс Хинклей скоро придет, миссис Элтхауз не пожелала откладывать наш разговор до ее прихода. Как она поняла меня по телефону, ее сын был убит сотрудником ФБР. Это правильно?

Она смотрела на меня в упор.

— Не совсем, — ответил я. — Я сказал, что об этом известно мистеру Вульфу со слов одного человека. Но я должен объяснить кое-что касающееся мистера Вульфа. Он, видите ли… эксцентричный человек и имеет определенную точку зрения на нью-йоркскую полицию. Вульфу очень не нравится отношение полиции к нему и к его работе, так как полиция, по его мнению, постоянно ему мешает. Он читает газеты и особенно интересуется сообщениями об убийствах; недели две назад он решил, что полиция и окружная прокуратура фактически не ведут расследование убийства вашего сына, а когда Вульфу стало известно, что ваш сын собирал материалы для статьи о ФБР, он заподозрил, что это не халатность полицейских, а явное намерение замять дело. Если ему удастся доказать это и поставить полицию в неловкое положение, он получит величайшее удовлетворение.

Миссис Элтхауз продолжала смотреть на меня, почти не мигая.

Я продолжал:

— Так вот, хотя никто этого нам и не поручал, мы начали расследование. Пока нами выяснено одно обстоятельство, не упоминавшееся в газетах, а именно что в квартире вашего сына никаких заметок или материалов о ФБР полицией обнаружено не было. По-видимому, вы знаете об этом.

— Да, — кивнула она.

— Я так и думал. Нам известны и другие факты, но о них мне дано указание молчать — мистер Вульф еще разрабатывает их. Однако вчера один человек сообщил ему, что ваш сын был убит сотрудником ФБР, и в подтверждение привел некоторые данные. Я не могу сообщить вам, кто этот человек, однако он вполне надежен, а его сведения не вызывают сомнений, хотя их недостаточно для подтверждения факта. Поэтому мистер Вульф хочет получить все сведения от близких вашему сыну людей, которым ваш сын мог рассказать то, что ему удалось узнать о ФБР. К числу таких людей, конечно, принадлежите вы и мисс Хинклей, а также мистер Ярмек. Я имею указание передать вам, что мистер Вульф не ищет клиентов или гонорара. Он делает все это по собственной инициативе, никакой оплаты не желает и не ждет ее.

Она по-прежнему не сводила с меня глаз, но я видел, что ее мысли заняты чем-то другим.

— Я не вижу причин… — начала было она и умолкла.

— Да, миссис Элтхауз? — произнес я после небольшой паузы.

— Я не вижу причин, почему бы мне не сказать вам. Сразу же после того, как мистер Ярмек сообщил, что никаких материалов о ФБР в квартире моего сына обнаружено не было, я стала подозревать, что именно ФБР виновно в его смерти. Такое же мнение у мистера Ярмека и у мисс Хинклей. Я не считаю себя мстительным человеком, мистер Гудвин, но ведь он же был моим единственным сыном… — Голос у нее задрожал, она было замолчала, но тут же взяла себя в руки. — Это мой сын. Я все еще не могу примириться с мыслью, что его… что его уже нет в живых… Вы когда-нибудь встречались с ним?

— Нет.

— Вы детектив?

— Да.

— Вы ожидаете, что я помогу вам найти… виновных в смерти моего сына. Хорошо, я тоже хочу этого, но не думаю, что смогу быть вам полезной. Он редко разговаривал со мной о своей работе. Я даже не помню, чтобы он когда-нибудь упоминал о ФБР. И мисс Хинклей, и мистер Ярмек уже спрашивали меня об этом. Жаль, что я ничего не могу сообщить вам по этому поводу, очень жаль, ибо, если ФБР виновно в его смерти, я надеюсь, что убийцы будут наказаны. В Священном писании говорится: «Не мсти», но Аристотель утверждал, что мщение справедливо. Вы понимаете, я думала об этом и полагаю, что…

Она повернулась к двери. Послышались голоса, и в комнату вошла девушка. Я встал, миссис Элтхауз продолжала сидеть. Фотоснимки в «Газетт» далеко не соответствовали действительности, ибо мисс Хинклей в жизни была прямо-таки картинкой. Изящная шатенка с голубыми глазами. Она подошла к миссис Элтхауз и поцеловала ее в щеку, а затем повернулась, чтобы взглянуть на меня, когда миссис Элтхауз назвала мое имя. Пока ее лучистые глаза внимательно осматривали меня, я приказал своим не обращать внимания ни на что, не имеющее прямого отношения к делу. Миссис Элтхауз пригласила нас сесть, и я пододвинул девушке кресло.

— Вы сказали, что, по словам Ниро Вульфа, преступление совершено ФБР? — произнесла она, обращаясь к миссис Элтхауз. — Это так, да?

— Боюсь, что я не совсем правильно выразилась, — ответила миссис Элтхауз. — Мистер Гудвин, может быть, вы сами объясните?

Я повторил все сначала, подчеркнув три обстоятельства: почему в этом заинтересован Вульф, что вызвало у него подозрение и как это подозрение начало подтверждаться вчерашним сообщением. Я объяснил, что Вульф не может пока доказать причастность ФБР к убийству, однако намерен попытаться это сделать. Именно по этому поводу я сюда и пришел.

— Но я не понимаю… Вульф известил полицию об информации, полученной от этого человека? — хмурясь спросила мисс Хинклей.

— Извините, но, видимо, я не совсем ясно все изложил. По мнению мистера Вульфа, полиция или знает, или подозревает, что это дело рук ФБР. В связи с этим ему хотелось бы узнать, беспокоит ли вас полиция. Часто ли приходят к вам полицейские с одними и теми же вопросами? Миссис Элтхауз?

— Нет.

— Мисс Хинклей?

— Нет. Мы ведь и так рассказали им все, что нам было известно.

— Это не имеет значения. При расследовании убийства, если полиция не напала на след преступника, она никого не оставит в покое, а сейчас похоже, что она всех забыла. Итак, одно обстоятельство мы выяснили… По словам миссис Элтхауз, вы и мистер Ярмек уверены, что убийство Морриса Элтхауза — дело рук ФБР. Это правильно?

— Да-да, конечно. Иначе почему в квартире не найдено никаких материалов о ФБР? — воскликнула девушка.

— Вам известно, где могут быть эти материалы? Что удалось ему раздобыть?

— Нет. Моррис никогда не рассказывал мне о таких вещах.

— А что известно об этом мистеру Ярмеку? — спросил я.

— Не знаю. Думаю, что ничего.

— А как вы, мисс Хинклей, относитесь ко всему этому? Вы хотите, чтобы убийца Морриса Элтхауза был пойман независимо от того, кто он? Пойман и наказан?

— Конечно, хочу. Безусловно, хочу.

Я повернулся к миссис Элтхауз.

— И вы этого хотите? А знаете, я готов поспорить, что убийца никогда не будет пойман, если этим на займется Ниро Вульф. Возможно, вам известно, что мистер Вульф не выходит из дому, чтобы встречаться с людьми. Вам придется побывать у него — вам, мисс Хинклей, и, если возможно, мистеру Ярмеку. Вы можете прийти сегодня в девять часов вечера?

— Зачем?.. — Миссис Элтхауз с силой стиснула пальцы. — Я не… Зачем это? Я не могу рассказать ему ничего нового.

— Как знать? Я сам часто считаю, что мне нечего ему сообщить, но быстро убеждаюсь, что ошибался. Даже если он только придет к выводу, что никто из вас ничего существенного ему сообщить не может, и это уже будет полезно. Вы придете?

— Я полагаю… — Она посмотрела на девушку, которая могла бы стать ее невесткой.

— Да, — заявила мисс Хинклей. — Приду.

Я готов был прямо-таки расцеловать ее, и, по-моему, это имело бы самое непосредственное отношение к делу.

— А вы можете привести мистера Ярмека?

— Попытаюсь.

— Превосходно. — Я встал. — Адрес имеется в телефонном справочнике. — Затем я обратился к миссис Элтхауз — Должен вас предупредить, что ФБР ведет наблюдение за нашим домом и ваше посещение будет зарегистрировано. Если вас это не беспокоит, то мистера Вульфа и подавно. Он не против того, чтобы ФБР знало о расследовании убийства вашего сына. Итак, в девять?

Миссис Элтхауз ответила утвердительно, и я откланялся.

Горничная в прихожей пожелала подать мне пальто, и, чтобы не обидеть ее, я не воспротивился. По брошенному на меня взгляду швейцара, когда он открывал мне дверь, я понял, что привратник уже успел шепнуть ему о том, кто я по профессии. Не желая разочаровывать его, я бросил на него на прощание пронизывающий взгляд.

Направляясь в такси в другую часть города, я с горечью думал, что, если за мной следуют филеры (что было весьма вероятно), может быть, какая-то доля налогов, взимаемых с меня и Вульфа, уходит на содержание государственных служащих, которые без всякого приглашения составляют сейчас мне компанию.

Вульф только что спустился из оранжереи после своей ежедневной, от четырех до шести часов, сессии с орхидеями и уютно расположился в кресле с толстым томом «Сокровищ нашего языка». Вместо того, чтобы, как всегда, войдя в кабинет, направиться к своему письменному столу, я на пороге дождался, пока Вульф посмотрит на меня, решительно показал пальцем вниз, повернулся и по лестнице сбежал в подвал. Здесь я зажег свет, подошел к бильярдному столу и присел на краешек. Две минуты, три, четыре… Наконец Вульф появился в дверях и, сердито глянув на меня, заявил:

— Я этого не потерплю.

— Ну что ж, будем переписываться.

— Фу! Во-первых, риск очень невелик. Во-вторых, мы можем использовать это в наших интересах. Ты можешь вставлять в беседу различные замечания и утверждения, на которые я не должен буду обращать внимания, если ты при этом поднимешь палец. Я буду делать то же самое. Конечно, никаких упоминаний мистера Кремера, этим мы рисковать не можем. Кроме того, в наших беседах мы должны исходить из того, что убийство Элтхауза — дело рук ФБР и мы намерены доказать это.

— Но в действительности мы этого не намерены делать.

— Конечно, нет. — И с этими словами Вульф повернулся и вышел.

Таким образом, он все же перехитрил меня. Однако, поднимаясь по лестнице, я должен был признать, что, несмотря на все свое упрямство, Вульф придумал совсем не плохую штуку. Если ФБР подслушивало наши разговоры в кабинете, во что я не верил, предложение Вульфа было не так уж дурно. Я вошел в кабинет, где Вульф уже расположился за письменным столом, и, когда я сел, он заметил:

— Ну-с?

Ему явно следовало бы при этом поднять палец, ибо обычно, когда я возвращаюсь откуда-нибудь после выполнения его поручения, он не тратит силы на вопрос «Ну-с?», а лишь откладывает книгу или отставляет в сторону стакан с пивом, давая этим понять, что готов выслушать меня.

— Ваше предположение о том, что «Газетт», — начал я, подняв палец, — занимается расследованием убийства Элтхауза, исходя из вероятной виновности ФБР, оказалось никудышным. — Я опустил палец. — Никакой определенной версии у них нет. Лон Коэн дал мне возможность посмотреть газетные вырезки, затем мы побеседовали, и я записал различные имена и факты, которые могут быть нам полезны. — Я поднял палец. — Я Перепечатаю их, как всегда, по пять долларов за страницу. — Я опустил палец. — Потом я позвонил миссис Айвене Элтхауз и сказал, что ее сына убили фэбээровцы. Она согласилась встретиться со мной, и я отправился к ней. Проживает она на десятом этаже на Парк-авеню, в районе восьмидесятых улиц, со всеми необходимыми в подобных случаях причиндалами. С картинами оказалось все в порядке. Описывать внешность миссис Элтхауз я не буду, вы увидите ее сами. Она цитирует Священное писание и Аристотеля. — Я поднял палец. — Я мог бы процитировать кое-что из Платона, но не могу придумать, в какой связи это сделать. — Я опустил палец. — По телефону я попросил ее пригласить Мэриен Хинклей, и она сказала, что мисс Хинклей скоро будет у нее. Миссис Элтхауз заметила, будто из моих слов по телефону поняла, что ее сын убит сотрудниками ФБР, и спросила, так ли это. Дальше мне придется изложить все дословно.

Я доложил ему все подробности, будучи уверен, что не рассказываю ничего такого, что не следовало бы знать ФБР. Вульф слушал с закрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла, и все равно не увидел бы мой поднятый палец, в связи с чем я никаких вставок не делал. Как только я кончил, он засопел, открыл глаза и сказал:

— Плохо, когда известно, что искомая иголка находится в стоге сена. Но когда не знаешь даже этого…

Послышался звонок в дверь. Из вестибюля я увидел, что на крыльце стоит сотрудник ФБР Я, конечно, не знал его в лицо, но это было очевидно: подходящий возраст, широкие плечи, соответствующее выражение на физиономии с квадратным подбородком, аккуратное темно-серое пальто. Не снимая цепочки, я приоткрыл дверь дюйма на два и спросил:

— Вам кого?

— Моя фамилия Квайл, — рыкнул он в щель. — Мне нужно видеть Ниро Вульфа.

— Повторите, пожалуйста фамилию.

— Квайл, Тимоти Квайл!

— Мистер Вульф занят. Сейчас я доложу.

Я подошел к двери кабинета.

— Это одна из фамилий в моей записной книжке. Тимоти Квайл — старший редактор журнала «Тик-Ток». Тип героя. Ударил газетного репортера, который досаждал Мэриен Хинклей. Должно быть, сразу же после моего ухода она позвонила ему.

— Я не желаю его видеть.

— До обеда у нас еще полчаса. Вы что, посередине главы?

Вульф сердито взглянул на меня.

— Пригласи его.

Я возвратился к двери, снял цепочку и распахнул дверь. Квайл вошел. Когда я закрыл дверь, он сообщил мне, что я Арчи Гудвин. Мне пришлось согласиться, после чего я помог ему снять пальто и шляпу и провел в кабинет. Сделав по ковру три шага, он остановился, уставился на Вульфа и резко спросил:

— Вам сообщили мою фамилию?

— Да. Мистер Квайл.

Квайл подошел к письменному столу.

— Я друг мисс Мэриен Хинклей и хочу знать, какую игру вы затеяли. Я требую объяснения.

— Ба!

— Вам от меня так не отделаться! Что вы затеяли?

— Я люблю, когда глаза моего собеседника находятся на одном уровне с моими, — сказал Вульф. — Если вы намерены говорить со мной в повышенном тоне, мистер Гудвин сейчас же выведет вас вон. Если вы сядете вот в это кресло, измените свой тон и сообщите мне уважительную причину, по которой мне следует отчитываться перед вами, я готов вас выслушать.

Квайл открыл было рот, но тут же его закрыл. Он повернул голову, видимо, для того, чтобы еще раз взглянуть на меня и определить, справлюсь ли я с ним. Я не стал бы возражать, если бы он решил, что у меня не хватит сил для этого, так как после прошедших суток я с удовольствием воспользовался бы предлогом, чтобы вывихнуть руку еще кому-нибудь. Однако он отвернулся от меня, сел в кресло, обитое красной кожей, и, хмурясь, заявил Вульфу:

— Я кое-что знаю о вас. — Он сказал это более спокойно, но еще не в тоне светского разговора. — Знаю ваши методы. Если вы хотите сорвать куш с миссис Элтхауз — это ее дело, но вам не удастся ничего получить от мисс Хинклей. Я не намерен…

— Арчи, — обернулся ко мне Вульф, — выведи его! Фрид откроет дверь. — Он нажал кнопку звонка.

Я подошел к креслу и остановился, посматривая на нашего героя. Появившемуся Фрицу Вульф приказал растворить дверь.

Положение Квайла было не из завидных. Я стоял перед ним и мог взять его на любой прием. Но и своему положению я завидовать не мог. Вытащить из мягкого кресла человека весом фунтов сто восемьдесят, если он как следует упрется, — целая проблема. Однако он сидел, не подобрав ноги под кресло. Я сделал вид, что хочу схватить его за плечи, а затем нырнул, вцепился ему в лодыжки, рванул и, повалив на спину, вытащил в вестибюль прежде, чем он начал сопротивляться. У входной двери я остановился, а Фриц прижал его руки к полу.

— Наше крыльцо обледенело, — сообщил я. — Я позволю вам встать и отдам пальто и шляпу, если вы уйдете подобру-поздорову. Я знаю больше всяких трюков, чем вы. Договорились?

— Да. Бандитская рожа!

— Моя фамилия Гудвин, но сейчас я не намерен открывать дискуссию. Отпусти его, Фрид.

Квайл встал. Фрид уже снял с вешалки пальто гостя, как вдруг Квайл сказал:

— Хочу вернуться в кабинет.

— Это невозможно. У вас плохие манеры.

— Я хочу только спросить его.

— Вежливо и тактично?

— Да.

Я закрыл уже распахнутую дверь.

— В вашем распоряжении две минуты. Не садитесь, пока вам не предложат, не повышайте голоса и не употребляйте таких выражений, как «бандитская рожа».

Мы гуськом направились через вестибюль и вошли в кабинет. Фриц шел впереди, а я замыкал шествие. Вульф, прекрасно слышавший все, что говорилось в вестибюле, холодно взглянул на Квайла.

— Вы хотели, чтобы я сообщил вам уважительную причину, — обратился он к Вульфу. — Я друг мисс Мэриен Хинклей. Она позвонила мне и рассказала о Гудвине — о том, что он сообщил ей и миссис Элтхауз. Я посоветовал ей не приходить к вам сегодня вечером, но она сказала, что придет. В девять часов?

— Да.

— В таком случае я… — Он умолк, пытаясь сдержаться, и затем, хоть и с трудом, нашел нужную форму обращения — Я хочу присутствовать. Вы разрешите… Можно мне прийти?

— Если вы будете прилично себя вести.

— Да.

— Две минуты истекли, — сказал я.

7

В девять часов десять минут вечера я явился на кухню. Вульф спорил с Фрицем о том, сколько ягод можжевельника следует класть в маринад для отбивных котлет из филе телятины. Зная, что диспут может продолжаться до бесконечности, я извинился и сообщил:

— Пришли все, кого мы приглашали, и еще кое-кто. Явился отец — Дэвид Элтхауз: он лыс, сидит позади всех, справа от вашего стола. С ним адвокат Бернард Фромм — тоже позади, слева.

— Я не хочу, чтобы он присутствовал, — хмурясь, заявил Вульф.

— Сказать ему об этом?

— Будь он проклят! — Вульф повернулся к Фрицу. — Мне кажется, что три, но поступай как знаешь. Если положишь пять, мне не нужно будет даже пробовать, я и по запаху узнаю. С четырьмя это еще может быть съедобно. — Вульф кивнул и последовал за мной в кабинет.

Он обошел вокруг красного кресла, в котором сидела миссис Элтхауз, и стоял, пока я называл фамилии присутствующих. Впереди на стульях сидели Винсент Ярмек, Мэриен Хинклей и Тимоти Квайл, дальше — Дэвид Элтхауз и Бернард Фромм. Таким образом, ближе всех ко мне оказался Квайл, что было весьма кстати.

Вульф сел, обвел глазами собравшихся и сказал:

— Должен предупредить вас о возможности того, что работники Федерального бюро расследований с помощью электронных приборов подслушивают все, что говорится в этой комнате. Мы с мистером Гудвином полагаем, что это хоть и маловероятно, однако вполне возможно. Надеюсь, что вы…

— Зачем им это нужно? — перебил адвокат Фромм таким тоном, словно вел перекрестный допрос на судебном заседании.

— Вам это сейчас станет ясно, мистер Фромм. Мне думается, что вы должны знать о наличии такой возможности, как бы маловероятна она ни была. Ну а теперь я попрошу вас проявить снисходительность и послушать меня в течение некоторого времени. Я понимаю, что вы — отец, мать, невеста и знакомые человека, убитого семь недель назад, — поможете мне в моем деле, только если я докажу вам, что наши интересы совпадают. Как вы знаете, преступник до сих пор не найден. Я намерен найти его. Намерен доказать, что Моррис Элтхауз убит сотрудниками Федерального бюро расследований.

— Каким образом? — перебил Ярмек.

— Это намерение подкрепляется двумя соображениями, — кивнув, продолжал Вульф. — Недавно при выполнении одного поручения у меня возникла необходимость навести справки, касающиеся определенной деятельности ФБР, которое немедленно реагировало на это, попытавшись аннулировать, мою лицензию на производство расследований в качестве частного детектива. Возможно, что ФБР удастся проделать это, но во всех случаях я буду продолжать расследование как частное лицо и, конечно, докажу абсолютную вздорность утверждений ФБР, будто оно стоит на страже закона и справедливости. Таково мое первое соображение. Второе состоит в том, что я давно уже имею все основания быть недовольным нью-йоркской полицией. Чиновники полиции неоднократно пытались помешать моей вполне законной деятельности. Не раз грозили привлечь меня к ответственности якобы за сокрытие важных данных, за препятствия, которые я будто бы создаю на пути осуществления законности. Я с удовлетворением воспользуюсь возможностью доказать, что не я, а они попирают справедливость, ибо им или известно о причастности ФБР к убийству Морриса Элтхауза, или они подозревают это. Это так же…

— Слишком многословно, — прервал его Фромм. — Вы можете подкрепить чем-нибудь свои утверждения?

— Умозрительно — да. Полиция и окружной прокурор знают, что Моррис Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР, но в квартире убитого этих материалов не оказалось. Мистер Ярмек, я полагаю, вы имели отношение к этой статье?

Винсент Ярмек походил на типичного старшего редактора, каким я их себе представлял: круглые сутулые плечи, крепко сжатый маленький рот и настолько выцветшие глаза, что приходилось только догадываться о наличии их у него за очками.

— Да, имел, — ответил или, вернее, пропищал он.

— Удалось мистеру Элтхаузу собрать такие материалы?

— Разумеется.

— Он передал их вам или хранил у себя?

— Я считал, что они находятся у него, однако полиция меня информировала, что в его квартире ничего не обнаружено.

— Какой вы сделали вывод из этого?

— Единственно возможный: очевидно, кто-то их взял. Маловероятно, чтобы Моррис хранил материалы в другом месте.

— Сегодня днем миссис Элтхауз сообщила мистеру Гудвину о том, что вы подозреваете, будто эти материалы изъяты Федеральным бюро расследований. Это так?

Ярмек повернул голову, чтобы бросить взгляд на миссис Элтхауз, а затем снова посмотрел на Вульфа.

— Возможно, такое впечатление у миссис Элтхауз и создалось в результате нашего доверительного разговора. Но как я вас понял, наш сегодняшний разговор здесь не вполне конфиденциален…

— Я сказал, что подслушивание возможно, но еще не доказано, — проворчал Вульф. — Но если вы сделали столь очевидный вывод о материалах, следовательно, его должны были сделать и полицейские. — Он посмотрел на Фромма. — Не так ли, мистер Фромм?

— Видимо, да, — кивнул адвокат. — Однако это еще не дает оснований для утверждения, будто полиция мешает осуществлению законности.

— Для утверждения — нет, но для предположения — да. Если это не создание помех правосудию, то, во всяком случае, халатное отношение к своим обязанностям. Как адвокату, вам известна настойчивость полиции и окружной прокуратуры в любом деле об убийстве, расследование по которому не закончено. Если они…

— Я не занимаюсь уголовным правом.

— Фу! Вы не можете не знать того, что известно каждому ребенку. Если бы полицейские не были убеждены, что исчезновение материалов — дело рук ФБР, которое, следовательно, причастно и к самому убийству, они, несомненно, расследовали бы другие возможности: например, возможность виновности мистера Ярмека. Следствие занимается этим, мистер Ярмек? Полицейские вас беспокоят?

— Меня? Это еще с какой стати? — удивился редактор.

— Ну хотя бы в порядке расследования возможности, что вы убили Морриса Элтхауза ради того, чтобы присвоить собранные им материалы. Не возмущайтесь. При расследовании некоторых убийств выдвигались и еще более невероятные гипотезы. Элтхауз, например, мог рассказать вам о том, что эти материалы грозили вам каким-нибудь разоблачением. Вот вы и убрали его, а материалы уничтожили. Прекрасная гипотеза…

— Вздор! Полнейший вздор!

— Для вас — возможно. Но полиция, пытаясь найти виновных, конечно, должна была заняться и вами, а она этого не делает. Я вовсе не обвиняю вас в убийстве, ни на одно мгновение, я всего лишь показываю, что полицейские либо уклоняются от выполнения своих прямых обязанностей, либо манкируют ими. Если вы, разумеется, не сообщили им своего совершенно бесспорного алиби на вечер двадцатого ноября. Итак, есть ли у вас алиби?

— Нет.

— А у вас, мистер Квайл?

— Чушь! — воскликнул тот, вновь демонстрируя свои плохие манеры.

Вульф внимательно посмотрел на Квайла:

— Вы находитесь здесь только потому, что обещали хорошо себя вести. Вы хотели знать, что я затеял. Именно это я сейчас и объясняю. Руководствуясь исключительно своими личными интересами, я надеюсь доказать причастность ФБР к этому убийству и невыполнение полицией своего прямого долга. Действуя в этом направлении, я должен остерегаться, чтобы совпадение обстоятельств не толкнуло меня на ложный путь. Вчера в доверительном порядке я получил информацию с весьма серьезными, но еще не окончательными доказательствами вины ФБР. Я не могу не учитывать того обстоятельства, что явное бездействие полиции, возможно, всего лишь тактический маневр и что ей, так же как и ФБР, известна личность убийцы, но полиция ничего не предпринимает, пока не получит бесспорных доказательств его вины. Я должен буду внести полную ясность в этот вопрос, прежде чем предприму какие-либо дальнейшие шаги. Вы можете мне помочь, но, если вместо этого предпочитаете насмехаться надо мной, ваше присутствие здесь излишне. Мистер Гудвин уже один раз вышвырнул вас за дверь и в случае необходимости повторит это. При наличии такой аудитории он проделает это еще эффектнее, ибо обожает публику, так же как и я. Если вы предпочитаете оставаться здесь, ответьте на вопрос, который я вам задал.

Квайл сидел, крепко стиснув зубы. Бедняга оказался в незавидном положении. Рядом с ним, так близко, что, протянув руку, он мог бы коснуться ее, сидела девушка, ради которой он расквасил нос пронырливому репортеришке (да простит меня Лон Коэн), а сейчас он сам оказался в роли побитой собаки. Я ожидал, что Квайл повернет голову к мисс Хинклей и даст понять, что ради нее согласен поступиться своей гордостью, или ко мне, демонстрируя, что не боится меня, однако он продолжал смотреть на Вульфа.

— Я уже сказал вам, что могу держать себя в руках, — произнес он. — Бесспорного алиби для вечера двадцатого ноября у меня нет. На ваш вопрос я ответил, а теперь хочу спросить вас. Чем, по вашему мнению, может вам помочь мисс Хинклей?

Вульф кивнул:

— Резонный вопрос, имеющий прямое отношение к делу. Мисс Хинклей, конечно, согласна помочь, иначе она не пришла бы сюда. Я выдвинул теорию возможной виновности мистера Ярмека, а сейчас хочу сделать то же самое в отношении мистера Квайла, что совсем несложно. Миллионы мужчин убивали своих соперников из-за женщины, чтобы отомстить ей, досадить ей или добиться ее любви. Мисс Хинклей, если убийцей вашего жениха является мистер Квайл, хотите ли вы, чтобы он был привлечен к ответственности?

Она всплеснула руками:

— Какая нелепость!

— Отнюдь нет. Семье и друзьям убийцы такое обвинение может показаться нелепостью, но этим оно не аннулируется. Я же ни в чем не обвиняю мистера Квайла, а лишь рассматриваю различные гипотезы. Есть ли у вас какие-нибудь основания считать, что ваше обручение с мистером Элтхаузом не понравилось Квайлу?

— Надеюсь, вы не ждете, что я отвечу не этот вопрос?

— А я отвечу! — крикнул Квайл. — Да, мне это не понравилось.

— По какому праву?

— Ну, о «праве» я ничего не могу сказать. Я просил мисс Хинклей стать моей женой. Я… я надеялся, что она даст согласие.

— И она согласилась?

Вмешался адвокат.

— Не так быстро, Вульф. Вы упомянули о правах. Полагаю, что вы сами нарушаете некоторые нормы юриспруденции. Я нахожусь здесь по просьбе моего клиента мистера Дэвида Элтхауза и не могу выступать от имени мисс Хинклей или мистера Квайла, однако считаю, что вы зарываетесь. Ваша репутация мне известна, и я знаю, что недобросовестным дилетантом вас назвать нельзя. Я не намерен оспаривать вашу компетентность, если у меня не появится для этого серьезных причин, но, как юрист, должен сказать, что вы чересчур сгущаете краски. Безусловно одно: мистер Дэвид Элтхауз, я, как его адвокат, и жена мистера Элтхауза — все мы хотим, чтобы справедливость восторжествовала. Но зачем вы устраиваете всю эту инквизицию, если располагаете серьезными данными о причастности ФБР?

— Я полагаю, что ясно все объяснил.

— Ваше объяснение можно понять, если рассматривать его как характеристику положения, но оно никак не может быть основанием для подобных допросов. Чего доброго, вы еще и меня спросите, не поймал ли меня Моррис, когда я пытался что-то украсть.

— А он заставал вас за таким занятием?

— Я не желаю паясничать. Повторяю, вы зарываетесь.

— Ну, это как сказать… А теперь я хочу задать банальный вопрос, неизбежный при расследовании любого убийства: если Моррис Элтхауз не был убит сотрудником ФБР, кто же его убийца? Предположим, что невиновность ФБР полностью доказана, а я окружной прокурор. У кого были причины желать смерти этого человека? Кто ненавидел его, или боялся, или что-то выгадывал от его смерти. Вы можете назвать кого-нибудь?

— Нет. Естественно, что я думал над этим. Нет.

Вульф обвел присутствующих взглядом.

— А кто-нибудь из вас?

Все молчали.

— Мой вопрос шаблонен, — продолжал Вульф, — но не бесполезен. Прошу вас подумать. Не беспокойтесь об ответственности за клевету, так как никто не будет ссылаться на ваши слова. Моррис Элтхауз не мог прожить тридцать шесть лет, никого не обидев. Он обидел своего отца. Он обидел мистера Квайла. — Вульф взглянул на Ярмека. — А статьи, которые Элтхауз писал для вашего журнала, были всегда безобидными?

— Нет, — ответил редактор. — Но если эти статьи кого-то обидели настолько, что у обиженного возникла мысль об убийстве, вряд ли он стал, бы ждать столько времени.

— Во всяком случае, один из них должен был ждать, — вмешался Квайл, — так как сидел в тюрьме.

— За что? — спросил Вульф, сейчас же переключаясь на Квайла.

— 3а мошенничество. За жульническую сделку с недвижимым имуществом. Моррис написал статью, озаглавленную «Мошенничество при сделках с недвижимым имуществом». В результате один из жуликов был осужден на два года тюремного заключения. Произошло это года полтора назад, но в связи с сокращением срока за хорошее поведение человек этот, наверное, уже на свободе. Однако он не убийца, и не такое преступление у него не хватит духа. Я видел его два или три раза, когда он пытался уговорить нас не упоминать его имени. Он просто мелкий ловчила.

— Его фамилия?

— Я не… Но позвольте… Какое это имеет значение? Его фамилия Оделл. Да, да. Фрэнк Оделл.

— Не понимаю… — начала было миссис Элтхауз, но ей изменил голос, и она должна была откашляться, прежде чем обратиться к Вульфу. — Я ничего не понимаю. Если виновно ФБР, зачем вы задаете нам все эти вопросы? Почему вы не спросите у мистера Ярмека, что стало известно Моррису о ФБР? Я его спрашивала, и он ответил, что не знает.

— Да, не знаю, — подтвердил Ярмек.

— Так я и предполагал, — согласился с ним Вульф. — Иначе вас беспокоила бы не только полиция. Он рассказывал вам что-нибудь о своих открытиях и предположениях?

— Нет. Он этого никогда не делал. Вначале он готовил черновик статьи. Так он обычно работал.

Вульф что-то промычал в ответ, а затем обратился к миссис Элтхауз:

— Сударыня, я уже сказал вам, что моя цель — добиться полной ясности. Для этого я готов всю ночь напролет, целую неделю подряд задавать вопросы. Тысячи вопросов. Федеральное бюро расследований — это могучий враг, обладающий неограниченной властью и различными привилегиями, Никто в Америке — в одиночку или коллективно — не возьмется в настоящее время за выполнение задачи, которую я добровольно взял на себя, и вы понимаете, что это не бахвальство, а лишь констатация факта. Если сотрудник ФБР убил вашего сына, никто, кроме меня, не докажет его виновности. Поэтому выбор наиболее подходящей процедуры принадлежит только мне. Можете ли вы сказать теперь, мистер Фромм, что я зарываюсь?

— Нет, — ответил адвокат. — Было бы нелепо отрицать справедливость сказанного вами о ФБР. Как только мне стало известно, что никаких материалов о ФБР в квартире не обнаружено, я сделал напрашивающийся вывод и сказал мистеру Элтхаузу, что, по моему мнению, возможность раскрытия этого преступления почти исключена. ФБР неприкосновенно. Гудвин рассказал миссис Элтхауз, что какой-то человек сообщил вам о том, что убил ее сына сотрудник ФБР, и подкрепил это некоторыми фактами. Я явился к вам, чтобы узнать фамилию этого человека и полученную вами информацию, но вы правы, выбор процедуры принадлежит вам. По-моему, это безнадежное дело, но я желаю вам успеха и сожалею, что не могу помочь.

Вульф отодвинул кресло и встал.

— Я тоже. Если наша беседа подслушивалась, возможно, кого-нибудь из вас обязательно будут беспокоить. В таком случае прошу известить меня. Мне также хотелось бы знать обо всех фактах, связанных с этим делом, которые станут вам известны, какими незначительными бы они не казались. Независимо от того, подслушивалась наша беседа или нет, мой дом находится под наблюдением, и ФБР уже знает, что я занимаюсь расследованием убийства Морриса Элтхауза. Насколько мне известно, полиция не знает этого, и я прошу вас ничего не рассказывать полицейским, чтобы еще более не затруднить мою работу. Мистер Элтхауз, вы все время молчали, не хотите ли что-нибудь сказать?

— Нет. — Это было единственное слово Дэвида Элтхауза за весь вечер.

— В таком случае — до свидания. — Вульф покинул кабинет.

Гости вышли в вестибюль. Я остался в комнате. Джентльмены могли сами помочь дамам надеть пальто — во мне они не нуждались. Я оказался настолько невоспитанным, что даже не подумал об удовольствии подать шубку мисс Хинклей, а потом было слишком поздно, так как послышался шум открываемой парадной двери. Я подождал, пока дверь захлопнется, подошел и навесил цепочку.

Я не слышал шума лифта и, решив поэтому, что Вульф ушел в кухню, направился туда же, но его там не оказалось. Фрица тоже не было. Может быть, Вульф поднялся по лестнице пешком? Почему? Или, может быть, он отправился вниз? Я решил, что это вероятнее всего, и, спускаясь по лестнице, услышал его голос из комнаты Фрица.

Фриц мог бы жить наверху, но предпочитает подвал. У него здесь просторное помещение, но за много лет оно оказалось основательно загроможденным: столы заваленные кипами журналов, бюсты Эскофье[3] и Брея-Саварена[4], меню в рамках на стенах, пять стульев, огромная кровать, шкафы с книгами (у него 289 поваренных книг), голова дикого кабана, убитого им в Вогезах, телевизор и стереофонический проигрыватель, два больших шкафа с древней кухонной посудой (по его словам, одной из кастрюль пользовался повар Юлия Цезаря) и тому подобная дребедень.

Вульф расположился с бутылкой пива у стола. Фриц, сидевший напротив него, поднялся, я придвинул себе стул, и он опять сел.

— Плохо, что в нашем лифте нельзя спускаться, — заметил я. — Может быть, следовало бы его переоборудовать?

Вульф допил пиво, поставил стакан и облизал губы.

— Я хочу все знать об этих электронных мерзостях, — заявил он. — Здесь нас могут подслушивать?

— Не знаю. Я читал о приборе, с помощью которого можно подслушивать разговоры на расстоянии полумили, но не знаю, мешают ли этому такие препятствия, как стены и полы. Если не мешают, то людям придется разговаривать жестами или переписываться.

Вульф сердито посмотрел на меня. Не чувствуя за собой никакой вины, я ответил ему тем же.

— Отдаешь ли ты себе отчет в том, что никогда еще у нас не было такой острой необходимости, чтобы нас никто не подслушивал?

— Да, отдаю. Полностью.

— А шепот тоже можно подслушать?

— Пожалуй, нет.

— Тогда мы будем беседовать шепотом.

— Это помешает вам разговаривать в обычном для вас стиле. Можно сделать иначе. Фриц включит погромче телевизор, а мы сядем поближе друг к другу и будем разговаривать без крика, но и не прибегая к шепоту.

— Но мы могли сделать так и в кабинете!

— Конечно.

— Какого же черта ты не сказал об этом раньше?

— Вы волнуетесь. Я тоже. Я сам удивляюсь, как это не пришло мне в голову раньше. Давайте попробуем поговорить здесь. В кабинете мне придется наклоняться над вашим письменным столом.

— Фриц, если можно… — попросил Вульф.

Фриц включил телевизор, и скоро мы увидели на экране, как какая-то женщина, беседуя с мужчиной, выражала сожаление, что повстречалась с ним. Фриц спросил, достаточно ли громко, я попросил еще прибавить звук и пододвинул свой стул к Вульфу.

— Мы должны подготовиться на случай возникновения некоторых чрезвычайных обстоятельств. Как, по-твоему, клуб «Десять гурманов» еще существует?

Я пожал плечами. Нужно быть либо слабоумным, либо гением, чтобы задать вопрос, не имеющий абсолютно никакой связи с предыдущим разговором.

— Не знаю. Последний раз я слышал о них лет семь назад. Вероятно, существуют. Я могу позвонить Льюису Хьюиту.

— Только не отсюда.

— Я могу позвонить по телефону-автомату. Сейчас?

— Да. Если он ответит, что клуб по-прежнему… Или нет. Независимо от того, что он скажет о «Десяти гурманах», спроси, можно ли мне будет завтра утром приехать к нему выяснить один срочный частный вопрос. Если он пригласит меня на ленч, а он так и сделает, дай согласие.

— Но он в течение всего года проживает в Лонг-Айленде!

— Знаю.

— И нам, вероятно, придется отделываться от филеров.

— В этом нет необходимости. Если ФБР зафиксирует, что я ездил к нему, тем лучше.

— Тогда почему бы не позвонить ему отсюда?

— Я не хочу предавать гласности, что сам напросился к нему, хотя не только не возражаю, но даже хочу, чтобы мой визит к нему стал известен.

— Ну а если он завтра занят?

— В любой ближайший день.

Я вышел.

Шагая по Девятой авеню, я все время думал о том, что в один день оказались отброшенными два незыблемых правила: утренний распорядок дня и категорический отказ выходить куда-либо из дому по делам. Почему?..

Клуб «Десять гурманов» состоял из десяти весьма обеспеченных людей, добивавшихся, как они сами утверждали, «идеала в еде и напитках». Семь лет назад ради достижения этого идеала они встретились за трапезой в доме пароходного магната Бенджамена Шрайвера, причем член клуба Льюис Хьюит договорился с Вульфом, что блюда им будет готовить Фриц. Естественно, что мы с Вульфом тоже были в числе приглашенных, и сидевший за столом тип вместе с блинами с икрой и сметаной наелся мышьяка и умер. Вообще это был тот ужин! На отношениях Вульфа с Льюисом Хьюитом это не отразилось. Хьюит имел огромную коллекцию орхидей в своем поместье на Лонг-Айленде, был признателен Вульфу за какую-то специальную услугу, оказанную ему давным-давно, и раза два в год приезжал к нам ужинать.

Прошло некоторое время, прежде чем Хьюит подошел к телефону — он был не то в оранжерее, не то в конюшне, не то еще где-то, но, во всяком случае, как он сказал, мой голос доставил ему удовольствие. Как только я сообщил ему, что Вульф хотел бы нанести ему визит, он ответил, что будет рад разделить с ним ленч, и добавил, что в связи с этим ему хотелось бы задать Вульфу один вопрос.

— Боюсь, что вам придется действовать через меня, — ответил я. — Я звоню из автомата. Вы уверены, что наш разговор не подслушивается?

— Да что вы?! Я не вижу причин…

— Я звоню по телефону-автомату, так как наш телефон прослушивается и мистер Вульф не желает предавать гласности то, что ваша встреча состоится по его инициативе. Поэтому не звоните нам. Возможно, что завтра вас кто-нибудь навестит, отрекомендуется репортером и начнет задавать всякие вопросы. На этот случай, пожалуйста, запомните, что вы еще на прошлой неделе пригласили нас на завтрашний ленч. Хорошо?

— Да, конечно. Но боже мой, если ваш телефон прослушивается… это же совершенно незаконно!

— Завтра мы все вам расскажем… Во всяком случае, я надеюсь.

Он ответил, что будет с нетерпением ждать нас к полудню.

В кабинете у нас есть телевизор и радио. Я полагал, что, вернувшись, найду здесь Вульфа в его любимом кресле, причем радиоприемник будет включен на полную мощность. Однако в кабинете никого не оказалось, и я спустился в подвал. Вульф все еще был там. Телевизор продолжал работать, и Фриц, зевая, смотрел на экран. Вульф сидел, откинувшись в кресле, с закрытыми глазами, вытягивая губы. Он, несомненно, размышлял, но над чем? Я стоял и смотрел на него. Я никогда не прерываю его манипулирования губами, но на этот раз мне пришлось изо всех сил стиснуть зубы, чтобы не заговорить, так как я не верил, что он думает о чем-то серьезном. Ведь не было ничего такого, что бы он мог высиживать. Прошли целые две минуты. Три. Решив, что он просто практикуется или репетирует, я подошел к стулу и громко кашлянул. Вульф открыл глаза, замигал и выпрямился.

— Все в порядке, — доложил я. — Нас ждут в полдень, так что придется выехать в десять тридцать.

— Ты не поедешь, — ответил он. — Я уже позвонил Саулу. Он придет в девять утра.

— Понимаю. Вы хотите, чтобы я оставался дома на тот случай, если Брегг пришлет сюда своих молодчиков на исповедь.

— Я хочу, чтобы ты разыскал Фрэнка Оделла.

— Боже мой! Это все, что вы придумали?

— Нет. — Он повернул голову. — Чуть погромче, Фриц! — Затем снова обернулся ко мне. — Я вчера сказал, что ты убедил меня в том, что попытки доказать, будто убийство совершено агентами ФБР, окажутся тщетными. Беру свои слова обратно. Мы должны создать ситуацию, при которой ни одна из версий не останется без проверки. Мы можем или доказать, что убийство совершено ФБР, или доказать, что ФБР не причастно к убийству, или не доказывать ни того, ни другого, пусть убийство останется нерасследованным. Мы предпочитаем вторую версию, и именно поэтому ты должен отыскать Оделла. Если нас вынудят остановиться на первом предположении или на третьем, мы встретимся с обстоятельствами, при которых никогда не сможем выполнить наши обязательства перед клиентом.

— У вас нет никаких обязательств, кроме обязательства предпринять расследование и употребить на это все ваши усилия.

— Местоимения!

— Ладно, пусть будем «мы» и «наши».

— Так лучше. Вот именно, все наши усилия. Это самое важное обязательство для человека с чувством собственного достоинства, а мы оба обладаем им с излишком. Какие бы обстоятельства ни заставили нас принять то или иное решение, мистер Брегг должен поверить, во всяком случае заподозрить, что Морриса Элтхауза убил один из его людей. Пока я не могу придумать никакого маневра, который привел бы к этому. Я попытался что-нибудь изобрести, ожидая твоего возвращения. Что ты можешь предложить?

— Пока ничего. Он или верит в это, или не верит. Десять против одного, что верит.

— Как ты думаешь, о чем я хочу договориться завтра с мистером Хьюитом? Пока что у меня пересохло в горле. Фриц!

Молчание. Я обернулся. Сидя на стуле, Фриц крепко спал и, видимо, храпел, но телевизор заглушал его храп. Я предложил перейти в кабинет и для разнообразия включить музыку. Вульф согласился, мы разбудили Фрица, поблагодарили за гостеприимство и пожелали спокойной ночи. По дороге в кабинет я взял из холодильника пиво для Вульфа и молоко для себя. Когда я вошел, он уже включил радио и сидел за своим столом. Так как разговор должен был быть длительным, я передвинул желтое кресло поближе к нему. Он налил себе пива, я сделал глоток молока и сказал:

— Я забыл спросить Хьюита относительно «Десяти гурманов». Вы все равно повидаетесь с ним завтра и спросите сами. Итак, какова программа действий?

Было далеко за полночь, когда Вульф направился к лифту, а я — за простынями, одеялом и подушками, чтобы провести вторую ночь на кушетке в кабинете.

8

В телефонной книге было больше сотни Оделлов и ни одного Фрэнка. Установив это около десяти часов утра в пятницу, я сидел за своим столом, размышляя, что же предпринять? Это была не такая уж проблема, чтобы обращаться с ней к Вульфу, да и все равно его не было.

Саул Пензер пришел к девяти часам. В девять тридцать, вместо того чтобы отправиться наверх в оранжерею, Вульф спустился вниз, надел свое самое теплое пальто и бобровую шапку и, последовав за Саулом на улицу, сел в машину марки «герон». Он, конечно, знал, что, если включить отопление на полную мощность, в машине будет жарко, как в печке, но все же оделся потеплее, так как не верил никаким механизмам более сложным, чем тачка. Даже если бы я управлял машиной, он, наверное, опасался бы, что может оказаться в каких-нибудь диких джунглях Лонг-Айленда.

Пришлось напрячь силу воли, чтобы сосредоточиться на Фрэнке Оделле, беседа с которым могла быть лишь ударом в темноте, совершаемым по приказу Вульфа исключительно потому, что он избрал второе из трех предположений. Я предпочел бы думать о Лонг-Айленде. Хотя я знал умение Вульфа использовать все возможности для достижения цели, но еще никогда мне не приходилось видеть, чтобы он выдумывал что-либо более хитроумное, чем план, для проведения в жизнь которого он собирался привлечь Льюиса Хьюита. Поэтому и я хотел быть там. Гений хорош в качестве свечи зажигания, дающей искру, но кто-то должен проверить, не течет ли радиатор и в порядке ли резина. Если бы не Саул Пензер, я бы настоял на том, чтобы поехать с ним. Но Вульф приказал ехать Саулу, и Саул — единственный человек, которому я, не задумываясь, доверил свои дела, случись мне сломать ногу.

Я заставил себя вернуться мыслями к Фрэнку Оделлу. Проще всего было бы позвонить в отдел амнистий и узнать, нет ли его в списках досрочно освобожденных. Но конечно, не по нашему телефону. Если в ФБР пронюхают, что мы тратим время и деньги на Оделла, о котором нам рассказал Квайл, они сразу сообразят, что это неспроста, и мы считаем, что он замешан в убийстве Элтхауза, а этого нельзя было допустить ни в коем случае.

Я решил действовать наверняка. Если какой-нибудь сотрудник ФБР сочтет, что я преувеличиваю возможности его учреждения, это будет означать, что он очень многого не знает. Я тоже не много знаю о ФБР, но кое-что слыхал…

Я заглянул в кухню, сказал Фрицу, что ухожу, оделся и вышел на улицу. Пешком дошел до гаража на Десятой авеню, попросил разрешения Тома Халлорана воспользоваться телефоном и набрал номер Лона Коэна в редакции «Газетт». Лон был осторожен и не расспрашивал меня о том, как продвигаются наши дела с миссис Бранер и ФБР. Он спросил только, может ли он рассчитывать на бутылку коньяка.

— Пришлю тебе бутылочку, — ответил я, — если ты ее заработаешь. Можешь приступить немедленно. Года полтора назад человек по имени Фрэнк Оделл был осужден за мошенничество. Если он вел себя хорошо, ему, возможно, сократили срок и он находится на свободе.

Далее я сказал Коэну, что стал заниматься благотворительностью и поэтому хочу поскорее найти Оделла и помочь ему.

— Можешь застать меня, и чем скорее, тем лучше, по этому телефону. — Я сообщил ему номер. — Видишь ли, я держу в секрете свою благотворительную деятельность, так что, пожалуйста, помалкивай об этом…

Лон заметил, что неплохо, если бы я занимался помощью ему самому, когда он проигрывает в покер, но я ответил, что в этом случае пусть он играет лучше в подкидного дурака.

Он сказал, что ему достаточно одного часа, и я отправился бродить по гаражу, разглядывая автомобили. Вульф покупает новую машину каждый год, думая, что тем самым уменьшает возможность несчастных случаев, чего в действительности не происходит. Выбор новых машин он предоставляет мне. Меня соблазнил «роллс-ройс», но это был бы срам — выбрасывать его через год. В тот день в гараже я не увидел ничего, на что стоило бы сменить наш «геронт. Мы с Томом обсуждали приборную доску «линкольна» 1965 года, когда раздался телефонный звонок. Это был Лон. Он уже все разузнал. Фрэнк Оделл досрочно освобожден в августе, живет в доме номер 2533 по авеню Ламонт в Бронксе и работает в отделении Дрискольского агентства по аренде недвижимости, Гран Конкур-стрит, 4618.

Я решил поехать на метро, а не в такси, конечно, не ради экономии средств миссис Бранер. Прошло уже два дня и две ночи с тех пор, как ФБР должно было начать проявлять к нам интерес, и двадцать пять часов с тех пор, как обратилось к Перуццо с просьбой лишить нас лицензий, а я все еще не видел доказательств того, что меня сопровождают агенты мистера Брегга. То ли я случайно ускользал от них, то ли просто не замечал. Сейчас я решил это проверить, но, конечно, не шагая пешком по улицам. На станции метро у Центрального вокзала я сел в экспресс, направляющийся в деловую часть города.

Если вы подозреваете, что за вами следят, и хотите это проверить, спускайтесь в метро, но не стойте на одном месте во время движения поезда, а на каждой остановке подходите к двери, чтобы в последний момент иметь возможность выскочить из вагона. В часы пик это довольно затруднительно, но сейчас было половина одиннадцатого утра. Я приметил его уже на третьей остановке, вернее, не его, а их. Филеров было двое. Один — неуклюжий дылда, а другой напоминал Грегори Пека[5], если не считать, скрученных маленьких ушей. Игра заключалась в том, чтобы раскрыть их обоих так, чтобы они этого не заметили, и, когда я вышел на станции у 170-й улицы, я был почти уверен, что выиграл первый тайм. Шагая по тротуару, я делал вид, что не замечаю их.

Отделаться от преследования в Нью-Йорке проще простого. Существуют тысячи способов, и преследуемый по собственному усмотрению выбирает, когда, как и где это проделать. Я быстро шагал вперед по Тремонт-авеню, время от времени поглядывая на часы и на номера домов, пока не увидел свободное такси. Когда оно было в тридцати шагах от меня, я протиснулся между стоявшими вдоль тротуара машинами, остановил такси, вскочил, захлопнул дверцу, сказал водителю: «Прямо!» — и в тот же миг, проезжая мимо, увидел Грегори Пека, таращившегося на меня. Второй субчик находился на противоположной стороне улицы. Мы проехали семь кварталов, пока красный глаз светофора не остановил нас на перекрестке. Сознаюсь, что я поглядел назад. Я дал водителю адрес Дрискольского агентства, зажегся зеленый свет и мы покатили вперед.

Несколько контор находилось на верхних этажах большого жилого дома, но нужная мне была на первом этаже. Я вошел. Агентство занимало небольшое помещение, в котором стояли два стола и шкаф с картотекой. Красивая молодая женщина с копной черных волос, которых было бы достаточно для всех четырех «битлов», сидела ближе к двери. Она улыбнулась и спросила, чем может быть мне полезна. Я должен был перевести дыхание, чтобы голова моя не пошла кругом. Такие женщины в служебное время должны сидеть дома! Я сказал, что хотел бы повидать мистера Оделла, и она кивнула своей красивой головкой вглубь комнаты.

Одного взгляда на него было достаточно. Некоторые люди даже после краткосрочного пребывания в кутузке обретают какой-то поникший вид. Но его это словно не коснулось. Ростом с ноготок. Светлокожий, светловолосый, он был одет более чем хорошо. Серый костюм в полоску обошелся ему или кому-то еще по меньшей мере сотни в две.

Он поднялся из-за стола, представился и протянул руку. Было бы куда проще, будь у него отдельный кабинет; его соседка, видимо, не знала, что делит комнату с тюремной пташкой. Я сказал, что меня зовут Арчи Гудвин, и протянул свою визитную карточку. Он внимательно посмртрел на нее, сунул в карман и сказал:

— Боже мой, мне следовало бы вас узнать. По фотографиям в газетах.

Моя фотография не появлялась в газетах вот уже месяцев четырнадцать, а он тогда еще был за решеткой, но я промолчал.

— Не можете ли вы уделить мне несколько минут? — спросил я и добавил — Ниро Вульф взялся за одно небольшое дельце, в котором замешан человек по имени Моррис Элтхауз, и считает, что вы можете предоставить кое-какую информацию.

Он даже глазом не моргнул. Просто сказал:

— Это тот, который был убит?

— Совершенно верно. Полиция, конечно, занималась этим делом. Сейчас речь идет о частном расследовании по некоторым побочным линиям.

— Если вы имеете в виду, была ли здесь полиция, то ее не было. Давайте присядем.

Мы сели.

— Какие побочные линии? — спросил он.

— Это несколько сложно… Касается одного дела, которым мистер Вульф занимался в то время, когда было совершено убийство. Вы можете знать что-нибудь об этом, если встречались с Моррисом Элтхаузом в течение того периода. Я имею в виду ноябрь прошлого года. Вы виделись с ним в ноябре?

— Нет. В последний раз я встречался с ним около двух лет назад. В зале суда, когда некоторые люди, которых я считал своими друзьями, сделали меня козлом отпущения. И зачем бы полиции интересоваться мной?

— О, при расследовании убийства они хватаются за любую ниточку. — Я пренебрежительно махнул рукой. — Это интересно, что вы сказали насчет козла отпущения. Возможно, это имеет отношение к тому, что нас интересует. Не являлся ли Элтхауз одним из тех друзей, о которых вы упоминали?

— Бог мой, нет! Он не был моим другом. Я всего дважды встретился с ним: в первый раз, когда он писал ту штуку или готовился писать ее. Он искал более крупную рабу. Я был всего лишь мелким служащим в фирме Бранера.

— Бранера? — Я сдвинул брови. — Не помню такой фамилии в связи с тем делом. Конечно, я недостаточно знаком с ним. Следовательно, это ваши друзья по работе у Бранера сделали вас козлом отпущения?

Он улыбнулся:

— Вижу, что вы действительно не в курсе дела. Оно не имело никакого отношения к фирме Бранера. Все это выяснилось на суде. Мои сослуживцы были очень милы, очень милы. Вице-президент даже устроил мне свидание с самой миссис Бранер. Вот тогда-то я и встретился с Элтхаузом во второй раз, в ее конторе. Она тоже была очень добра ко мне. Она поверила тому, что я рассказал ей, и даже оплатила моего защитника. Частично оплатила. Видите ли, она поняла, что я, не ведая, оказался впутанным в грязное дело, и, не желая, чтобы человек, служащий в ее фирме, был несправедливо осужден, взяла на себя часть расходов. Это было очень любезно с ее стороны, я так считаю.

— Конечно. Почему же вы не вернулись на старое место, когда освободились?

— Меня не захотели взять.

— Ну, это уже не очень любезно, не так ли?

— Что ж, такова жизнь. В конце концов, я же был осужден. Вице-президент компании — человек довольно суровый. Я мог бы обратиться к миссис Бранер, но у меня еще осталось немного гордости, и к тому же я услышал о вакансии у Дрисколла. — Он улыбнулся. — Я не считаю себя потерпевшим крушение. Отнюдь нет. Работа в агентстве Дрисколла очень перспективна, а я еще молод. — Он выдвинул ящик стола. — Вы дали мне визитную карточку, позвольте вручить вам свою.

Он дал их мне с десяток и принялся расхваливать агентство Дрисколла. Я слушал его из вежливости, затем поблагодарил и, уже уходя, позволил себе вольность обменяться взглядами с красивой девицей, которая в ответ улыбнулась мне. Служба здесь была действительно завидной!

Я шагал по Гран Конкур-стрит, освещенной зимним солнцем, и в уме систематизировал обстоятельства дела:

1. Миссис Бранер распространяла книгу Кука;

2. Моррис Элтхауз собирал материалы для статьи о ФБР;

3. Элтхауза убили сотрудники ФБР или по крайней мере находились в его квартире во время или после убийства;

4. Элтхауз встречался с миссис Бранер, он был в ее доме;

5. Человек, который служил в фирме миссис Бранер, был осужден (явился козлом отпущения?) в результате того, что Элтхауз опубликовал статью.

Это не было простым стечением обстоятельств; это было причиной и следствием какой-то запутанной ситуации. Я начал было раскладывать все по полочкам, но вскоре понял, что комбинаций и предположений столько, что можно сделать вывод, будто сама миссис Бранер застрелила Элтхауза, что исключалось хотя бы потому, что она являлась нашим клиентом. Ясно одно: в этом стоге сена спрятана иголка, и ее следовало отыскать.

Вульф снова одурачил меня. Спросив у Ярмека о статье Элтхауза для «Тик-Ток», он велел мне найти Оделла только потому, что не мог придумать для меня другого, более стоящего занятия.

Я не мог позвонить Вульфу, даже если бы он был дома, и решил также не звонить к Хьюиту, потому что и там телефон мог уже прослушиваться. Ведь фэбээровцы, наверное, пронюхали, что он поехал туда, тем более что Саулу было предложено не обращать внимания на слежку, а для ФБР организовать подслушивание пригородных телефонов никакой трудности не составляло. Я знаю, как ФБР однажды… Однако давайте не будем говорить об этом…

Но идти домой и там ждать возвращения Вульфа я тоже не собирался. Я нашел телефонную будку, набрал номер телефона миссис Бранер, вызвал ее и спросил, не может ли она встретиться со мной за ленчем в двенадцать тридцать у Рустермана. Она ответила утвердительно. Затем я позвонил в ресторан Рустермана, вызвал Феликса и заказал отдельный кабинет наверху.

Ресторан Рустермана, конечно, потерял ту славу, которой обладал в годы, когда был жив Марко Вукчич. Вульф уже не шефствует над этим заведением, но все еще раз в месяц посещает его, да и Феликс время от времени появляется в нашем доме за советами. Вульф обычно берет с собой меня и Фрица, мы обедаем в маленьком кабинете наверху. Феликс провел меня туда, поддерживая вежливый разговор, передал меня попечениям Пьера, и вскоре, всего с десятиминутным опозданием, появилась миссис Бранер.

Она заказала двойной мартини, попросив положить в коктейль маринованную луковку, а не традиционную оливку. Никогда нельзя понять этих женщин; я был уверен, что она захочет шерри или дюбонне, а если мартини, то уж, конечно, не с луком. Когда Пьер принес мартини, она сделала три хороших глотка, проверила взглядом, хорошо ли официант прикрыл за собой дверь, и сказала:

— Я, конечно, ничего не спрашивала у вас по телефону. Что случилось?

За компанию и я заказал мартини, но без лука. Пригубив бокал, я ответил:

— Ничего особенного, мистер Вульф нарушил сегодня два правила. Не побывал в оранжерее и вышел из дому по делу, по вашему делу. Он находится в Лонг-Айленде на свидании с одним человеком. Из этого кое-что может выйти, но пока ни на что не рассчитывайте. Что касается меня, то я только что совершил прогулку в Бронкс, где встретился с человеком по имени Фрэнк Оделл. Он когда-то работал в вашей фирме, не так ли?

— Оделл?

— Да.

— Не помню. — Она пожала плечами. — Хотя нет, конечно, Оделл… Оделл… Маленький такой человечек, у которого были все эти неприятности. Но ведь он… Разве он не в тюрьме?

— Был. Его выпустили досрочно.

Она снова пожала плечами.

— Но зачем, ради всего святого, вам надо было встречаться с ним?!

— Это долгая история, миссис Бранер. — Я сделал еще глоток. — Мистер Вульф решил начать со сбора материалов о деятельности ФБР в Нью-Йорке и в окрестностях. Среди прочего мы выяснили, что прошлой осенью журналист Моррис Элтхауз загорелся желанием написать статью о ФБР в один журнал, а семь недель назад был убит. Это не прошло мимо нашего внимания, и мы кое-что предприняли в связи с этим. Так, мы выяснили, что около двух лет назад он написал статью, в результате которой Фрэнк Оделл был приговорен к тюремному заключению по обвинению в мошенничестве. Мистер Вульф попросил меня отыскать его Я выяснил его местонахождение, повстречался с ним и узнал, что он служил в вашей фирме. Поэтому я и решился расспросить вас о нем.

Она поставила бокал на стол.

— Но о чем меня спрашивать?

— Просто несколько вопросов. Например, относительно Морриса Элтхауза. Хорошо ли вы его знали?

— Я вовсе не знала его.

— Он по крайней мере однажды был в вашем доме, точнее, в вашей конторе. Если верить Оделлу.

Она кивнула:

— Совершенно верно, был. Я вспомнила об этом, когда прочла, что он убит, — Она вскинула подбородок. — Мне не нравится ваш тон, мистер Гудвин. Вы считаете, что я что то скрываю?

— Да, миссис Бранер, это вполне возможно. Нам легко разобраться во всем этом за ленчем. Вы наняли мистера Вульфа для определенного, но почти невыполнимого дела. Минимум, что вы можете сделать, — это рассказать нам все, что хотя бы отдаленно имеет к этому делу отношение. Тот факт, что вы были знакомы с Моррисом Элтхаузом или хотя бы однажды встретились с ним, естественно, интересует нас. Было ли вам известно, что он работал над статьей о ФБР? Позвольте мне закончить. Знали ли вы или, может быть, подозревали, что ФБР замешано в его убийстве? Не поэтому ли вы рассылали книгу Кука? Не поэтому ли вы явились к Ниро Вульфу? Мы хотим знать все, что знаете вы.

Она вела себя отлично. Женщина, которая может не моргнув глазом швырнуть чек на сотню тысяч, вряд ли привыкла выслушивать вопросы своего наемника, но она с честью прошла это испытание. Она не считала до десяти (во всяком случае, вслух), она просто подняла свой бокал и, сделав глоток, посмотрела мне прямо в глаза.

— Я ничего не скрыла. Просто мне и в голову не пришло, что вас может интересовать Моррис Элтхауз. Я ничего о нам не знала. Не знаю и сейчас. Я прочла об убийстве и вспомнила, что встречалась с ним. Но мысль о ФБР в связи с этим убийством родилась у меня из-за мисс Дакос, моей секретарши, которая сказала, что… Однако это было просто бабской болтовней. Она сама ничего не знала. Ее слова не имели никакого отношения к рассылке книги. Я рассылала книгу потому, что прочла ее и подумала, как необходимо людям познакомиться с ней. Удовлетворяет ли вас мой ответ?

— Вполне, но он вызывает другой вопрос. Не забывайте только, что я работаю на вас. Что рассказала вам мисс Дакос?

— Ничего существенного. Так, пустая болтовня. Она жила в одном доме с Элтхаузом, да и сейчас живет там же. Ее…

— В одном доме?

— Да. В Виллидже. На втором этаже. Как раз под квартирой Элтхауза. Она куда-то уходила в тот вечер, и вскоре после…

— В тот вечер, когда произошло убийство?

— Да. Не перебивайте. Вскоре после возвращения домой она услышала шаги — какие-то люди спускались по лестнице, и ее заинтересовало, кто бы это мог быть. Она подошла к окну, выглянула наружу и увидела трех мужчин, которые вышли из дома и скрылись за углом. Она почему-то подумала, что они из ФБР. Единственно, почему она так подумала, было то, что они походили на агентов. «Такого типа», — сказала она. Как я уже говорила, мы обе ничего не знали о существовании какой-то связи между Моррисом Элтхаузом и ФБР. Вы спросили, знала ли я, что он работает над статьей о ФБР? Нет, не знала, пока вы не сказали об этом. Я отвергаю ваше предположение, будто я что-то скрываю. — Она взглянула на часы. — Второй час, у меня в половине третьего назначено заседание, на которое я не могу опоздать.

Я извинился, что, пригласив позавтракать со мной, морю ее голодом, и нажал кнопку. Через минуту вошел Пьер с супом из омаров, и я распорядился подать второе через десять минут.

Тут возникло одно деликатное обстоятельство. С деловой точки зрения мне следовало бы сообщить ей, что, так как Рустерман категорически отказывается брать деньги с Ниро Вульфа и меня, когда мы посещаем его ресторан, следовательно, стоимость завтрака не будет включена в счет, который мы представим за ведение ее дела. Однако поданный нам завтрак был так роскошен, что говорить за ним о такой мелочи, как деньги, мне показалось неуместным, и я промолчал. Я не стал возобновлять разговор и о мисс Дакос, тем более что интересующей нас темой была деятельность ФБР.

Во время завтрака я узнал, что она получила 607 писем, авторы которых коротко благодарили ее за книгу, 184 письма, некоторые довольно длинные, не одобряющие присылку книги, и 29 анонимных писем и открыток, ругающих ее на чем свет стоит. Я удивился, что их всего 29. Из 10 ООО должно было бы быть несколько сот членов общества Джона Берча и других подобных организаций.

За кофе я все же вернулся к разговору о мисс Дакос, проделав кое-какие подсчеты. Если Вульф уедет от Хьюита в четыре часа, он будет дома что-нибудь около половины шестого, однако возможно, что он уедет позже, скажем в пять, и вернется лишь в половине седьмого, да еще захочет отдохнуть после непривычной поездки ночью, в окружении тысячи мерещащихся ему опасностей. Поэтому, когда Пьер, сервировав кофе, вышел, я сказал:

— Мистер Вульф, несомненно, захочет повидать мисс Дакос. Возможно, она ничего не знает, но он должен сам удостовериться в этом. Не будете ли вы любезны попросить ее приехать сюда в девять часов вечера? В этот ресторан. В нашем доме, возможно, установлены микрофоны.

— Но ведь я сказала вам, что это была пустая болтовня!

Я ответил, что, возможно, она и права, но особенность Вульфа та, что он узнает нечто полезное для дела от людей, которые просто болтают.

Когда миссис Бранер допила кофе, я проводил ее в контору Феликса, и она позвонила мисс Дакос.

Посадив ее в машину, я вернулся и выпил еще чашку кофе, передумывая сызнова все обстоятельства. Я поскользнулся только на одном пункте: я не спросил, присутствовала ли мисс Дакос при разговоре Морриса Элтхауза и Фрэнка Оделла с миссис Бранер в ее кабинете. Конечно, об этом могла бы рассказать и сама мисс Дакос, но Вульф спросит сперва меня, и я не мог простить себе такую оплошность. Насколько обоснованно предположение, что именно Сара Дакос сообщила полиции о трех вышедших из дома мужчинах? Совсем необоснованно; разве только она придумала это для полиции или для миссис Бранер. Из окна дома номер шестьдесят три она не могла видеть, как они сели в машину, стоявшую за углом, а следовательно, не могла заметить и номер этой машины. Если же она видела это, то мы можем получить подтверждение первой версии, а именно, что убийство совершено сотрудниками ФБР. Но ведь мы предпочитаем вторую! Ну и что? Ведь и это вовсе не бесполезно для плана Вульфа.

Я вспомнил, как, пересекая Вашингтон-сквер во время моей вчерашней прогулки, я подумал о том совпадении, что Арбор-стрит находится в Виллидже и что Сара Дакос живет в Виллидже. Теперь это могло оказаться больше чем совпадением; это могло явиться причиной и следствием.

В три часа дня я прошел в конторку Феликса и набрал номер Льюиса Хьюита. Прошло не менее четырех минут, пока я наконец услышал в трубке голос Вульфа:

— Арчи?

— Он самый, — ответил я. — Я у Рустермана. Завтракал здесь с миссис Бранер. Если вы приедете сюда до половины седьмого, я обо всем успею доложить вам до ужина. Мы можем и поужинать здесь, потому что одна особа явится сюда в девять часов, чтобы кое-что обсудить.

— Приехать к Рустерману?

— Да, сэр.

— Почему? Почему не к нам?

— Здесь лучше. Если вы, конечно, не хотите, чтобы одна хорошенькая молодая особа разговаривала с вами при включенном радио, сидя у вас на коленях.

— Что еще за молодая особа?!

— Сара Дакос. Секретарша миссис Бранер. Я все объясню, когда вы приедете.

— Если я приеду. — Он повесил трубку.

Я позвонил Фрицу и сказал, чтобы он не ждал нас к ужину и оставил телячьи отбивные в маринаде на завтра. Затем набрал номер миссис Элтхауз, но, пока она подошла, я передумал разговаривать с ней по телефону. Я хотел узнать, не приходилось ли ей слышать, чтобы ее сын упоминал девушку по имени Сара Дакос, но, так как у меня было три часа, которые я не знал, как убить, я с тем же успехом мог и пройтись. Я спросил, примет ли она меня, если я приду в половине пятого, и она ответила утвердительно.

Выйдя из ресторана, я сказал Феликсу, что мы с Вульфом будем у него ужинать.

9

Я сидел в кабинете наверху, вытянув ноги и разглядывая кончики ботинок, в который уже раз перебирая в уме все обстоятельства дела, когда без двадцати семь Феликс распахнул дверь и появился Вульф. Зная, что в эти часы у Феликса обычно полно посетителей, я прогнал его, помог Вульфу снять пальто и высказал надежду, что у него была интересная поездка.

Он что-то буркнул себе под нос, сел в кресло, которое Марко Вукчич приобрел много лет тому назад специально для своего друга Ниро. Между визитами Вульфа это кресло обычно хранилось в кладовой.

— Я пришел к заключению, — произнес Вульф, — что все люди, живущие в наше время, — полуидиоты и полугерои. Только герои могут выжить в этой толчее, и только идиоты могут желать жить в ней.

— Суровое заключение, — отозвался я. — Но вы почувствуете себя лучше после еды. Сегодня у Феликса вальдшнеп.

— Знаю.

— Как дела с Хьюитом?

— Удовлетворительно. Саул был очень полезен, как обычно.

Я придвинул себе стул.

— Мой отчет, может быть, не столь удовлетворителен, но в нем есть свои заслуживающие внимания пункты. Начну с конца: миссис Элтхауз никогда не слышала, чтобы ее сын упоминал имя Сары Дакос.

— А почему он должен был упоминать это имя?

— В том-то и дело.

Я подробно изложил ему, как провел день, включая шалость с филерами. Это было нашим первым соприкосновением с противником, и я подумал, что Вульф должен знать об этом. Он не шевельнул ни единой мышцей, даже не раскрыл глаз. Закончив рассказ, я целые три минуты просидел в полнейшей тишине. Наконец я не выдержал:

— Я, конечно, понимаю, что все это надоело вам. Спасибо, что вы хоть соблаговолили выслушать меня. Вам наплевать на то, кто убил Морриса Элтхауза. Вас интересует только ваш трюк, который вы собираетесь проделать, и к черту все и всякие убийства и убийцы. Я высоко ценю, что вы не захрапели. Я ведь человек чувствительный.

Он открыл глаза:

— Но ты мог бы пригласить эту женщину прийти днем, а не вечером.

— Вам не только все надоело, но вы и раздражены, — кивнул я. — Вы говорили, что мы, бесспорно, отдаем предпочтение второй версии, поэтому хотим отыскать хоть какой-нибудь шанс доказать ее. Сара Дакос находилась в доме, где проживал Элтхауз, если не во время убийства, то вскоре после него. Возможно, она может так или иначе быть нам полезной. Если хотите…

Дверь отворилась, и вошел Пьер с плотно уставленным подносом. Я взглянул на часы — семь пятнадцать. Стало быть, так распорядился Вульф. Что ж, он по крайней мере придерживался одного правила и, конечно, соблюдет и второе — никаких деловых разговоров за столом. Вульф поднялся и вышел из комнаты вымыть руки. Когда он вернулся, Пьер уже поставил на стол устрицы и стоял наготове, чтобы придвинуть ему кресло. Вульф сел, отправил моллюск, подцепленный на вилку, в рот, подержал его на языке, проглотил, одобрительно кивнул и произнес:

— У мистера Хьюита расцвели четыре гибрида Miltonia sanderae и Odontoglosum puramus.

Значит, они нашли время посетить оранжерею!

Около половины девятого появился Феликс и попросил разрешения на одну минуту оторвать нас от обеда, чтобы обсудить проблему транспортировки лангустов из Франции самолетом. На самом деле он хотел получить одобрение Вульфа относительно замороженных лангустов и, конечно, не получил его. Но Феликс упорствовал, и они все еще продолжали спорить, когда Пьер ввел в комнату Сару Дакос. Она пришла точно в назначенное время. Я помог ей снять пальто; она не отказалась от предложенного мной кофе, и я усадил ее за стол и, дождавшись ухода официанта, представил Вульфу.

Мой шеф глубоко убежден, что любое впечатление от женщины всегда ошибочно. Он, конечно, внимательно оглядел Сару Дакос, раз уж ему пришлось встретиться с ней, и сказал, что миссис Бранер, конечно, передала ей о разговоре со мной.

Она ответила утвердительно. Она была не так самоуверенна, как тогда, на работе, и глаза у нее сейчас не блестели. Миссис Бранер говорила мне, что ее секретарша просто сболтнула тогда лишнее, и вот теперь, придя на свидание с Ниро Вульфом, она, вероятно, решила, что наболтала слишком много.

Вульф, прищурившись, смотрел на нее.

— Меня интересует все связанное с Моррисом Элтхаузом, — произнес он. — Вы хорошо были знакомы с ним?

— Нет, не очень, — покачала она головой.

— Вы жили в одном доме?

— Да, но в Нью-Йорке это ничего не означает, как вы знаете. Я переехала в этот дом примерно год назад, и когда мы однажды встретились в подъезде, то сразу вспомнили, что уже встречались прежде в конторе миссис Бранер, когда он приходил туда вместе с этим человеком, Оделлом. После этого мы иногда обедали вместе, раз-другой в месяц.

— Это переросло в интимные отношения?

— Нет. Какое бы значение вы ни вкладывали в это слово. Мы не были в интимных отношениях.

— Что ж, с этим покончено, и мы можем перейти к делу. Вы не ужинали с мистером Элтхаузом вечером в пятницу двадцатого ноября?

— Нет.

— Вы были дома?

— Нет. Я ходила на лекцию в Новую школу.

— Одна?

Она улыбнулась:

— Вы похожи на мистера Гудвина — хотите доказать, что вы сыщик. Да, я была одна. Лекция была посвящена фотографированию. Я интересуюсь фотографией.

— В котором часу вы вернулись домой?

— Незадолго до одиннадцати. Я хотела послушать одиннадцатичасовые известия.

— И затем? Будьте, по возможности, точны.

— Тут нечего быть особенно точной. Я поднялась наверх — это всего один этаж, — в свою квартиру. Сняла пальто, выпила стакан воды и начала было раздеваться, как вдруг услышала на лестнице чьи-то шаги. Казалось, кто-то крадется. Это удивило меня. В нашем доме всего четыре этажа, и женщина, живущая на самом верху, была в отъезде. Я подошла к окну, растворила его ровно настолько, чтобы просунуть голову, и увидела трех мужчин, которые вышли из дома, повернули налево и быстрым шагом скрылись за углом. — Она развела руками. — Вот и все. «

— Они не заметили, как вы открыли окно?

— Нет. Я отворила окно до того, как они вышли на улицу.

— Они разговаривали между собой?

— Нет.

— Узнали ли вы кого-нибудь из них?

— Нет, конечно.

— «Конечно» вовсе не обязательно. Не узнали?

— Нет.

— Могли бы вы их опознать?

— Нет. Я не видела их лиц.

— Не обратили ли вы внимания на какие-нибудь особенности — рост, манеру ходить?

— Пожалуй… нет.

— Не обратили внимания?

— Нет.

— Затем вы легли спать?

— Да.

— Перед тем как вы услышали шаги на лестнице, не слышали ли вы каких-нибудь звуков сверху, из квартиры мистера Элтхауза?

— Не обратила внимания. Я двигалась по квартире, сняла и убрала в шкаф пальто, и притом у меня был открыт водопроводный кран, чтобы вода пошла похолоднее: я хотела пить. К тому же у него в комнате лежит на полу толстый ковер.

— Вы бывали у него?

Она кивнула.

— Несколько раз. Три или четыре раза. Мы выпивали по рюмочке, перед тем как отправиться ужинать.

Она взяла чашку, рука у нее не дрожала. Я заметил, что ее кофе уже остыл, и предложил горячего, но она отказалась. Вульф налил себе кофе и сделал глоток.

— Как и когда вы узнали об убийстве мистера Элтхауза? — спросил он.

— Утром. Я не работаю по субботам и поэтому поздно встаю. Ирэн, уборщица, постучала ко мне в дверь. Это было после девяти.

— Это вы позвонили в полицию.

— Да.

— Вы сообщили полиции, что видели трех мужчин, вышедших из дома?

— Да.

— Вы заявили полиции, что, по вашему мнению, эти трое — сотрудники ФБР?

— Нет. Я была словно в шоке. Я никогда прежде не видела мертвецов, разве только в гробу.

— Когда вы сказали миссис Бранер, что, по вашему мнению, это были сотрудники ФБР?

Она пошевелила губами, задумавшись:

— В понедельник.

— А почему вы решили, что это сотрудники ФБР?

— Мне так показалось. Они выглядели молодыми и, ну как вам сказать, атлетически сложенными. И то, как они шагали…

— Вы же говорили, что не заметили ничего особенного.

— Да, ничего особенного я и не заметила. — Она прикусила губу. — Я знала, что вы спросите меня об этом. Думаю, что я должна признать: мне кажется, основная причина, почему я так сказала миссис Бранер, заключалась в том, что я знала ее отношение к ФБР. Я часто слышала, как она отзывалась о книге Кука, и мне показалось, что ей понравится… Я имею в виду, что это должно было соответствовать ее отношению к ФБР. Мне неприятно признаваться в этом, мистер Вульф, поверьте, очень неприятно. Я понимаю, как это звучит, но надеюсь, вы не сообщите об этом миссис Бранер.

— Я скажу ей только то, что потребуется по ходу дела. — Вульф поднял чашку, отпил и взглянул на меня. — Арчи?

— Всего один или два вопроса. — Я посмотрел в лицо мисс Дакос, и она не отвела взгляда. — Полицейские, конечно, интересовались тем, когда вы в последний раз виделись с Элтхаузом. Когда это было?

— За три дня до той пятницы. Мы совершенно случайно встретились утром в подъезде и поболтали минуту-другую.

— Он говорил вам о том, что пишет статью о ФБР?

— Нет. Он никогда не разговаривал со мной о своей работе.

— Когда вы в последний раз встречались с ним за обедом или по другому подобному поводу?

— Я не могу точно назвать число. Это было примерно за месяц до случившегося, в конце октября. Мы вместе ужинали.

— В ресторане?

— Да.

— Вы когда-нибудь встречались с мисс Мэриен Хинклей?

— Хинклей? Нет.

— Или с человеком по имени Винсент Ярмек?

— Нет.

— С Тимоти Квайлом?

— Нет.

— Упоминал ли Элтхауз когда-нибудь эти имена?

— Не помню. Возможно, что и упоминал.

Я поднял брови, глянув в сторону Вульфа. Он с полминуты смотрел на мисс Дакос, хмыкнул и сказал, что сомневается в том, чтобы сообщенные ею сведения могли бы принести нам пользу, так что вечер, по-видимому, потерян зря. Я встал и принес ее пальто. Вульф не поднялся с места. Он редко встает, когда приходит или уходит женщина; возможно, что и на этот счет у него есть какое-нибудь правило, но истинной причины я не знал. Она просила меня не беспокоиться и не провожать ее, но, желая показать ей, что некоторые частные детективы хорошо воспитаны, я проводил ее вниз. На тротуаре, пока швейцар подзывал такси, она положила руку мне на рукав и сказала, что будет очень, очень благодарна, если мы не расскажем миссис Бранер о ее признании, и я похлопал ее по плечу. Похлопывание по плечу может означать все, что угодно, — от извинения до обещания, и только тот, кто это делает, знает, что именно это означает.

Когда я вернулся, Вульф по-прежнему восседал в кресле, скрестив пальцы на животе. Я притворил за собой дверь, и он проворчал:

— Она врет?

Я сказал:

— Наверняка, — и сел на свое место.

— Почему, черт побери, ты так уверен?

— Что же, — ответил я, — надеюсь, вы не станете спорить, что я хорошо разбираюсь в красивых молодых женщинах в отличие от вас — это ваше собственное утверждение. Но даже вы должны понимать, что она не так глупа, чтобы говорить миссис Бранер эту чушь про агентов ФБР только лишь потому, что она подумала, будто миссис Бранер будет приятно это слышать. Я не считаю ее такой дурой. Но она сказала это миссис Бранер, следовательно, у нее были для этого причины, она не просто сболтнула. У нее были основания это сказать! Хотя только богу известно какие. Одна догадка из дюжины: когда она вошла в дом и услышала шум, то поднялась этажом выше, стала подслушивать у дверей квартиры Элтхауза и что-то узнала. Мне это не нравится; если было так, то почему она не сообщила об этом полиции? Я предполагаю, что она узнала нечто такое, о чем не хочет говорить. Например, она узнала, что Элтхауз работает на ФБР. Он…

— Как она узнала об этом?

— О, их отношения дошли до интимности. Она соврала. Это самая простейшая ложь, которую женщины не устают повторять уже десять тысяч лет. Очень удобно. Живут в одном доме. Он поглядывал на женщин, а она вовсе не уродина. Он сам рассказал ей. Даже сказал, что фэбээровцы могут без приглашения явиться в его отсутствие к нему на квартиру. Поэтому она…

— Пошла наверх узнать, дома ли он?

— Так она и сделала, увидев уходящих мужчин. Но дверь была заперта, ключа у нее не было, а на ее звонки и стук никто не отзывался. Во всяком случае, я только отвечаю на ваш вопрос — врет ли она. Она врет.

— Следовательно, мы нуждаемся в правде. Добудь ее.

Это было естественно с его стороны. Разумеется, он не верит, что я могу пойти с девушкой в ресторан «Фламинго», потанцевать с ней пару часов и узнать все ее сокровенные тайны. Однако он делает вид, что не сомневается в этом, ибо полагает, что этим самым поощряет меня лучше работать.

— Это надо обдумать, — сказал я. — Можно переменить тему разговора? Вчера вечером вы спросили, не могу ли я выдумать какой-нибудь маневр, который заставил бы Брегга поверить в то, что убил Элтхауза один из его людей, и я ответил, что не могу. Но теперь я придумал. Они открыто следят за Сарой Дакос и поэтому знают, что она была здесь, и почти наверняка знают о том, что здесь вы. Они знают также, что она живет на Арбор-стрит в доме номер шестьдесят три, но не знают, что она слышала или видела в ту ночь. Поэтому им невдомек, что она рассказывала вам, но они придут к выводу, что это должно было касаться той ночи.

— Ну?

— Если мы сейчас возьмем такси, отправимся домой к Кремеру и проведем у него часок, они окончательно уверуют, что мы узнали от Сары Дакос нечто горяченькое об убийстве Элтхауза. Это наверняка поможет нам.

Он покачал головой:

— Ты дал мистеру Кремеру наше честное слово.

— Только о моем прошлом свидании с ним. Мы отправляемся к нему потому, что, желая выяснить некоторые вопросы относительно ФБР, мы заинтересовались убийством Морриса Элтхауза, который собирался писать о ФБР и был убит, а Сара Дакос рассказала нам кое-что об этом убийстве, что, по нашим предположениям, следовало бы знать Кремеру. Наше честное слово твердо, как золото.

— Который час?

Я взглянул на часы:

— Без трех минут десять.

— Мистер Кремер, может быть, уже лег спать, а у нас нет ничего существенного для него.

— Черта с два! У нас имеется человек, у которого есть основания предполагать, что это были фэбээровцы, но он скрывает свои сведения. Это будет праздничным пирогом для Кремера.

— Нет. Это наш пирог. Кремеру мы отдадим мисс Дакос только после того, как она не будет нам нужна. — Он отодвинул кресло. — Добудь у нее правду. Завтра же! Я устал. Едем домой — и спать.

10

В субботу утром, в 10 часов 35 минут, я воспользовался ключом от двери дома номер 63 на Арбор-стрит, поднялся по лестнице на третий этаж и при помощи другого ключа вошел в квартиру, принадлежавшую Моррису Элтхаузу.

Я решил прибегнуть к собственному методу получения сведений у Сары Дакос. Признаюсь, это был окольный путь, особенно если учесть тот факт, что времени было в обрез, но так было проще, добиться результатов, чем пригласив ее на танцы в «Фламинго». О том, что времени было в обрез, сообщала заметка на двадцать восьмой странице утренней газеты, которую я просматривал за завтраком. В ней говорилось:

«Члены клуба "Десять гурманов", одного из нью-йоркских клубов с ограниченным доступом, очевидно, не верят тому, что история повторяется. Льюис Хьюит, капиталист, занимающий видное общественное положение, знаток и любитель орхидей и гурман, сообщил о предстоящем приеме в своем доме в Норт-Коув, Лонг-Айленд, в четверг 14 января. Меню будет составлено Ниро Вульфом, известным частным детективом. Блюда приглашен готовить Фриц Бреннер, шеф-повар мистера Ниро Вульфа. Вульф и Арчи Гудвин, его доверенный помощник, будут присутствовать на приеме в качестве гостей.

Это вызывает в памяти происшедший 1 апреля 1958 года случай во время обеда в доме Бенджамена Шрайвера, пароходного магната, на котором также в качестве гостей присутствовали мистер Вульф и мистер Гудвин. Один из десяти гурманов — Винсент Пайл, глава маклерской фирмы, был отравлен мышьяком, оказавшимся в блюде, поднесенном ему Каролем Энниксом, который и был обвинен в убийстве.

Вчера репортер "Таймса”, вспомнив этот случай, позвонил мистеру Хьюиту и спросил, не высказал ли кто-нибудь из членов клуба нежелания присутствовать на предстоящем в четверг обеде, на что мистер Хьюит ответил отрицательно».

Назначение точной даты — четверг, четырнадцатое января — явилось предметом горячего спора между мной и Вульфом. Я настаивал, что газетчикам следует сообщить нечто вроде «обед состоится в один из вечеров этого месяца». Вульф сказал, что Хьюит должен назначить своим гостям точную дату.

— Он может сказать что-нибудь неопределенное, — протестовал я, — так как точная дата будет зависеть от того, когда Фриц получит кое-какие продукты, отправленные из Франции по воздуху. Гурманы любят продукты, присланные по воздуху из Франции.

Но Вульф заупрямился, и теперь мы были связаны по рукам и ногам. Оставалось всего пять дней.

Итак, сразу же после завтрака я позвонил миссис Элтхауз и спросил, не может ли она уделить мне десять минут. Она сказала: «Да, пожалуйста», и я ушел, конечно начисто игнорируя, следят за мной филеры или нет. Чем больше они будут убеждаться в том, что я занимаюсь делом Элтхауза, тем лучше. Я сообщил миссис Элтхауз, что дело продвигается, ей будет сообщено, когда все станет ясно, и что она может оказать нам большую услугу, если даст мне возможность осмотреть квартиру ее сына и то, что там осталось. Она сказала, что там ничего не тронуто. Контракт по найму заканчивается почти через год, и они не захотели передать квартиру в субаренду. Мебель там не переставлялась, и, насколько ей известно, полиция там тоже ничего не трогала. Во всяком случае, они не просили на это разрешения. Я пообещал ничего не брать без ее ведома, а она тут же вручила мне ключи, даже не позвонив мужу или адвокату. Может быть, я произвожу большее впечатление на пожилых женщин, чем на молодых, но, ради бога, не говорите об этом Вульфу.

Итак, в субботу в 10 часов 35 минут утра я вошел в квартиру покойного Морриса Элтхауза и запер за собой дверь. Квартира была не так уж плоха, если не считать картин. Как говорила Сара Дакос, ковер, разостланный в гостиной от стены до стены, был толстый. Там стояла большая кушетка, перед ней кофейный столик, под торшером хорошее кресло, четыре стула, небольшой столик с железной статуэткой на нем, которая могла быть создана любым пареньком, владеющим слесарным инструментом, из металлического лома, найденного в гараже, большой письменный стол, на котором не было ничего, кроме телефона и пишущей машинки. Одна стена почти до самого потолка в книжных полках. Чем меньше говорить о картинах на стенах, тем лучше. Они были хороши для викторины — развлекать гостей: пусть себе угадывают, что на них изображено; только я сомневаюсь, что нашелся бы хоть один, кто дал бы правильный ответ.

Я положил пальто и шляпу на кушетку и обошел квартиру. Два стенных шкафа в гостиной. Ванная комната, маленькая кухонька, спальня с единственной кроватью, комод, туалетный столик, два стула и стенной шкаф, битком набитый одеждой. На туалетном столике фотография матери и отца Элтхауза. Я вернулся в гостиную и принялся разглядывать все по порядку. Было темно — портьеры были задернуты, и я включил свет. Повсюду лежал толстый слой пыли, но я явился сюда с ведома и разрешения хозяев и поэтому не стал надевать резиновые перчатки.

Безусловно, я не ожидал найти в квартире что-нибудь интересное. Ведь полиция уже побывала здесь, но у них на уме не было ничего определенного, а у меня было — Сара Дакос. Несомненно, вы бы очень хотели иметь подробный перечень всего, что находилось в квартире, особенно содержимого ящиков и шкафов, но для этого потребовалось бы слишком много времени. Упомяну только одну вещь — рукопись незаконченного романа объемом 384 страницы. Я посмотрел странички полторы. Чтобы прочесть его целиком и узнать, нет ли там девушки, похожей на Сару Дакос, нужен был целый день.

Последнее, что я еще не упомянул, валялось на дне ящика комода в спальне. Среди всякой всячины там было с десяток фотографий. Ни на одной из них я не обнаружил Сары Дакос, но зато нашел одну фотографию, на которой был изображен сам Элтхауз, лежавший на кушетке в чем мать родила. Я никогда прежде не видел его обнаженным, так как на фотографиях, которые публиковались в «Газетт», он всегда был в приличной форме. Мышцы хорошо развиты, живот плоский, но самое интересное я обнаружил не на фотографии, а на ее обратной стороне. Кто-то написал там стихотворение (или отрывок из стихотворения):

Любовник смелый, ты не стиснешь в страсти

Возлюбленной своей — но не беда:

Она неувядаема, и счастье

С тобой, пока ты вечен и неистов.

Перевод Олега Чухонцева.

Я не прочитал всей поэзии мира, но у Лили Роуэн целая полка со сборниками стихов, и иногда она просит меня прочесть ей вслух то или иное из них, и я был убежден, что уже читал строки, написанные на обороте фотокарточки. Я попытался сосредоточиться, но не смог. Во всяком случае, следовало узнать, кто написал это стихотворение на фотографии. Не Элтхауз: мне приходилось видеть его почерк на различных бумагах. Сара Дакос? Если так, то я обнаружил нечто важное. Я положил фотографию на комод и еще целый час провел в розысках, но безрезультатно.

Я обещал миссис Элтхауз ничего не брать без ее разрешения, но искушение было велико. Я мог бы взять и унести фотографию — не из дома, а спуститься всего на этаж ниже, постучать в дверь Сары Дакос и, если она дома (ведь была суббота), показать ей снимок и спросить: «Это вы написали?» Мысль была соблазнительной, но, черт возьми, слишком уж прямолинейной. Следовало придерживаться окольных путей. Я запер квартиру и вышел на улицу. Из телефонной будки я позвонил миссис Бранер и спросил, могу ли я заехать к ней для выяснения одного вопроса. Она ответила, что будет ждать меня до часу дня. Было двадцать минут первого. Я бросился на поиски такси.

Миссис Бранер была в своей конторе, разбирала какие-то бумаги за столом. Она спросила, приходила ли вчера мисс Дакос на свидание с нами, заметив, что вопреки ее ожиданиям Сара не позвонила ей вечером. Я сказал, что приходила и была нам весьма полезна. Я подчеркнул слово «весьма», так как не исключено, что кабинет миссис Бранер прослушивается. Затем я сел, наклонился к ней и прошептал:

— Надеюсь, вы ничего не будете иметь против, чтобы мы разговаривали шепотом?

Она растерянно посмотрела на меня:

— Вы меня удивляете!

— Да, — прошептал я, — но так спокойнее. Не говорите ничего лишнего. Я хочу получить у вас образчик почерка мисс Дакос. Что угодно — запись в календаре, записку к вам. Я понимаю, вам это кажется странным, но ничего странного тут нет. Не требуйте у меня объяснений, потому что я не могу их вам дать. Я следую инструкциям. Либо вы доверяете мистеру Вульфу вести ваше дело, и вести его правильно, либо нет.

— Но тогда, скажите на милость, почему… — начала она, но я предупреждающе поднял руку.

— Если вы не желаете разговаривать шепотом, — прошипел я, — дайте мне что я прошу, и я уйду.

Пятью минутами позже, когда я покидал дом с двумя образчиками почерка Сары Дакос в кармане — записью в девять слов на листке календаря и запиской в шесть строк, адресованной миссис Бранер, — мною владела уверенность, что пожилые женщины являются главной опорой страны. Она не шепнула ни слова. Открыла ящик стола, достала записку, затем вырвала страничку из календаря, протянула их мне со словами: «Известите меня, когда выяснится что-нибудь такое, что мне следует знать» — и подвинула к себе одну из бумаг, лежавших на ее столе. Что за клиент!

Сев в такси, я принялся изучать полученные бумажки и, подъехав вновь к дому номер 63 на Арбор-стрит, поднялся в квартиру Элтхауза, устроился поудобнее в одном из кресел в гостиной, взял фотографию и принялся сравнивать почерки. Я не эксперт-графолог, но в данном случае он и не был нужен. Та же рука, что набросала записку и сделала запись на листке календаря, написала четыре строчки на обороте фотографии. Возможно, что этот же человек сделал и фотографический снимок, но это не имело значения. Хотя память Сары Дакос, очевидно, изменила ей, когда она говорила, будто ее отношения с Элтхаузом не переросли в интимные.

Передо мной встал вопрос: не позвонить ли миссис Элтхауз и не получить ли разрешение взять фотографию? Я решил, что оставлять фотографию здесь рискованно: Сара могла каким-нибудь образом проникнуть сюда и разыскать ее. Я взял со стола лист бумаги, завернул снимок и сунул в карман, огляделся по привычке, желая удостовериться, все ли остается в том же порядке, который я застал здесь, и ушел, унося свою добычу.

Проходя мимо двери Сары Дакос, я послал ей воздушный поцелуй. Тут же мне пришло в голову, что дверь эта заслуживает большего, нежели поцелуй, и я вернулся и оглядел замок. Той же системы «Бермат», что и в квартире Элтхауза, ничего особенного.

Из того же автомата, по которому я звонил миссис Бранер, я позвонил миссис Элтхауз и, сказав, что оставил в квартире все в том же порядке, спросил, нужно ли вернуть ключи немедленно.

— Как вам будет угодно, — ответила она. — Это не к спеху.

— Кстати, — мимоходом заметил я, — если вы не будете возражать, я возьму фотографию одного человека, которую обнаружил в яшике. Я хочу, чтобы кто-нибудь опознал его.

Она ответила, что я очень «таинственный человек», но не протестовала. Мне захотелось поведать ей, что я думаю о пожилых женщинах, но я решил, что мы еще недостаточно близко знакомы для этого. Я набрал другой номер, попросил позвать мисс Роуэн и секундой позже услышал знакомый голос:

— Ленч будет подан через десять минут. Приходи.

— Ты слишком молода для меня. Я решил, что женщины после сорока лет… Ну что, догадайся?

— Скучны, вот самое правильное определение.

— Я подумаю и отвечу сегодня вечером. У меня есть одно сообщение и один вопрос. Первое — ночевать я должен в конторе. Причину объясню при встрече. Не перебивай. Подожди секунду. — Я взял трубку в правую руку, а левой достал из кармана фотографию. — Послушай одно стихотворение.

Я с чувством прочел ей четыре строки и спросил:

— Ты знаешь эти стихи?

— Конечно. И ты тоже знаешь.

— Нет, я не знаю, хотя они кажутся мне знакомыми.

— Еще бы. Почему ты их вспомнил?

— Расскажу в другой раз. Чьи же это стихи?

— Ките. «Ода греческой вазе». Последние четыре строчки второй строфы. Эскамильо, ты довольно хороший детектив, ты танцуешь как ангел, и у тебя много других выдающихся качеств, но ты никогда не станешь настоящим интеллигентом. Приходи, почитаем вслух Китса.

Я сказал, что она слишком скучна, повесил трубку, сунул фотографию обратно в карман, вышел и сел в пятое по счету такси за последние пять часов. Ничего, клиент выдержит такие расходы.

Без десяти минут два я подошел к двери в столовую, сказал Вульфу, который восседал за столом, что, кажется, пойдет снег, и отправился на кухню. Я никогда не сажусь за стол вместе с Вульфом, если опаздываю; по обоюдному согласию мы решили, что, если один будет спешить с мясом или рыбой, в то время как второй уже наслаждается десертом, это не так уж хорошо для пищеварения. Фриц поставил передо мной прибор, и я спросил, как обстоят дела с меню на четверг.

— Я не разговариваю на эту тему, — ответил он. — Я вообще ни о чем не разговариваю, Арчи. Он был в моей комнате перед завтраком и провел там более часа, беседуя со мной при включенном на полную мощность телевизоре. Если это так опасно, я вообще отказываюсь разговаривать.

Я успокоил его, сказав, что скоро все войдет в норму, и он воздел руки и пробормотал: «Mon Dieux!»

Поев, я отправился в контору. Вульф стоял у глобуса, хмуро ворочая его. Человек, подаривший ему этот глобус, самый большой из всех, которые я когда-либо видел, не мог предполагать, какую огромную помощь он оказывает Вульфу. Всякий раз, когда ситуация становилась щекотливой и Вульф желал оказаться в другом месте земного шара, он мог подойти к глобусу и выбрать любую точку, куда бы уехать. Когда я вошел, он спросил, есть ли у меня новости. Я кивнул, он направился к своему письменному столу, а я, включив радио, подсел поближе к Вульфу и отчитался во всем. Это заняло немного времени, так как я не пересказывал ему все разговоры, а только доложил о своих действиях. Я не упомянул и звонка к Лили Роуэн, так как это было сугубо личным делом.

Прочитав'стихотворение дважды, Вульф молча вернул мне фотографию.

— Я же говорил, что она неглупа, — сказал я. — Даже знакома с творчеством Китса.

Он сузил глаза, уставившись на меня:

— Откуда, черт побери, ты знаешь?! Неужто читал Китса?

Я пожал плечами.

— Читал в детстве. Вы знаете, у меня хорошая память. Я не хвастаюсь ею, но вот этим могу похвастаться. — И я похлопал по фотографии. — Теперь понятно, почему она врала. Она замешана в этом деле. Возможно, не так серьезно. Возможно, она не хотела сознаться, что была с ним в близких отношениях, достаточно близких, чтобы он поведал ей относительно ФБР. А возможно, она замешана, и очень серьезно. «Она неувядаема, и счастье с тобой, пока ты вечен и неистов». Но он сказал ей, что собирается жениться на другой, она взяла и застрелила любовника, может быть, даже из его собственного револьвера. Вторая версия, которой мы пока отдаем предпочтение. Однако зацепить ее будет трудно, особенно если ей удастся доказать, что она была на лекции. Определить точно время, когда она оттуда ушла, довольно сложно. Может быть, она вообще там не была, а провела вечер вместе со своим возлюбленным и застрелила его незадолго до появления сотрудников ФБР. Привлекает ли вас такое развитие событий?

— В качестве предположения — да.

— Тогда мне следует заняться лекцией. У Сары Дакос может быть хорошее алиби. По утверждениям Кремера фэбээровцы ушли около одиннадцати часов, и, конечно, они обыскали квартиру и в том случае, если убили его, и в том случае, если не убивали. Они забрали компрометирующие их материалы, собранные им. Следовательно, они явились туда не позже десяти тридцати или даже десяти сорока. Если Элтхауза застрелила Сара Дакос, то она должна была уйти до их прихода. Лекция состоялась на Двенадцатой улице. Если кто-нибудь видел ее там около половины одиннадцатого или даже в четверть одиннадцатого, она чиста. Я начну расспросы.

— Нет.

— Нет?

— Нет. Если путем слежки или по какому-нибудь недосмотру с твоей стороны ФБР узнает об этом, они сразу поймут, что мы признаем возможность того, что убийство совершено Сарой Дакос. Это будет для нас катастрофой. Мы должны поддерживать у них иллюзию, будто мы убеждены, что застрелил Морриса Элтхауза сотрудник Федерального бюро расследований, и у нас есть доказательства, иначе все наши приготовления на четверг будут впустую. Для защиты наших флангов было необходимо узнать, что мисс Дакос лгала, и ты это доказал: она лгала. Это нас устраивает. Заключалось ли ее участие в этом деле только в тайной связи, которую она хочет скрыть, или в том, что она является убийцей, не так уж важно.

— Кремер будет счастлив узнать об этом. Ведь это он натолкнул нас на след. Я свяжусь с ним.

— Фу! Когда мы закончим дело, для которого нас наняли, мы вспомним о наших обязательствах перед ним. Если убийцей является не сотрудник ФБР, Кремер не поблагодарит нас, но и мы не будем обязаны извиняться перед ним.

— Стало быть, забудем об убийстве до четверга?

— Да.

— Превосходно. Сегодня и завтра агентства не работают, и, следовательно, Хьюит не начнет присматриваться к людям раньше понедельника. Сегодня вечером я буду во «Фламинго» — на тот случай, если понадоблюсь вам. Ну, например, позвонит Хьюит, скажет, что все это слишком хлопотно и нам следует найти еще кого-нибудь вместо него… А на завтра мисс Роуэн пригласила гостей, после чего я останусь, чтобы помочь ей вычистить пепельницы. Будут ли какие-нибудь указания на сегодня?

— Выключи радио, — буркнул Вульф.

11

Это не давало мне покоя четыре дня и четыре ночи начиная с субботы, когда Вульф сказал, что следует забыть про убийство, и до утра в среду, когда я кое-что предпринял по собственной инициативе.

Я был в растерянности. Ведь если предположение относительно Сары Дакос подтвердится, я изъял улику с места убийства и скрывал ее у себя. Полицейские, конечно, видели фотографию, но не обратили на нес внимания. Ключи от квартиры мне дала миссис Элтхауз, но это был мой единственный законный шаг. Беспокоило меня и другое. Кремер сберег нам наши лицензии и пригласил меня, Арчи Гудвина, на свидание, угостил молоком и разоткровенничался относительно убийства. У меня нет возражений против того, чтобы играть в прятки с полицией, но на этот раз все повернулось по-иному. Я лично был обязан Кремеру.

Но в еще большей степени тревожило меня то представление, которое готовил Вульф. Это была самая фантастическая из всех его затей. Слишком многое в этом предприятии находилось вне нашего контроля. Когда я, например, позвонил Хьюиту по телефону-автомату в понедельник вечером и спросил, как продвигаются дела, он ответил, что все идет отлично, что он нанял одного актера в одном агентстве, а второго — в другом и что оба они прибудут к нему во вторник вечером; я поинтересовался, удостоверился ли он в том, что тот, который предназначался исполнять мою роль, умеет водить машину и имеет права; на это Хьюит ответил, что позабыл спросить, но что теперь все умеют водить машину. А ведь это было чрезвычайно важно, и он должен был знать об этом! Он обещал справиться немедленно — номер домашнего телефона этого актера был ему известен. Что касается других деталей, все было более или менее в порядке. Действительно, он позвонил Вульфу во вторник, как и было условлено, и сообщил, что весьма огорчен тем, что не имеет возможности прислать обещанных двадцать орхидей Phalaenopsis Aphrodite, а присылает всего дюжину; что касается Oncidium Flexuosum, то пока их вообще нет ни одной; однако он приложит все усилия, чтобы достать и отправить орхидеи до полудня в среду, так что они прибудут к нам к двум часам. Он также был молодцом, сообщив о закупленных продуктах и приготовлениях к трапезе десяти гурманов. В общем, все шло по плану. И все же чувство тревоги не покидало меня.

Фред Дэркин и Орри Кэтер не вызывали у меня беспокойства. Они были поручены Саулу, который, будь с ними хоть какая-нибудь заминка, поставил бы нас в известность. Каким образом — его дело.

Весь день и вечер в понедельник и даже часть вторника Вульф и я провели в обсуждении наших дальнейших действий. Особенно много времени мы посвятили тому, должен ли я позвонить Бреггу и сказать, что Вульф обладает информацией относительно убийства Элтхауза и что я хочу выйти из игры и могу передать ему все материалы, какие у нас имеются по этому делу, за десять, двадцать или пятьдесят тысяч. Трудность заключалась в том, что мы его не знали. Можно было почти наверняка предположить, что он клюнет на эту приманку, но могло случиться и наоборот: у него возникнут подозрения. Наконец поздно вечером во вторник мы похоронили эту идею. Она была слишком рискованна, да и времени к тому же было у нас в обрез.

В девять часов в среду, сидя за завтраком, я услышал, что лифт поднимает Вульфа наверх, в оранжерею, и, прихватив с собой чашку кофе, отправился в кабинет помозговать над одной идеей, которая не оставляла меня с понедельника. До двух часов, когда должен был прийти грузовик с орхидеями, делать было нечего, все возможное уже было сделано. Когда я покончил с кофе, было двадцать минут десятого, а рабочий день Сары Дакос начинался, наверное, в девять тридцать или в десять. Я пошел в кабинет, отпер ящик, в котором мы хранили набор различных ключей, и отобрал несколько из них. Это было не так сложно, так как я знал систему замка — «Бермат». Из другого ящика я прихватил резиновые перчатки.

В 9.35 я набрал номер телефона конторы миссис Бранер.

— Мисс Дакос?

— Да.

— Доброе утро. Гоборит Арчи Гудвин. Мне может понадобиться миссис Бранер, и я хочу узнать, когда можно будет ее застать.

Она ответила, что миссис Бранер должна быть в конторе от трех до половины шестого. Я поблагодарил и сказал, что позвоню, если у меня возникнет необходимость.

Итак, Сара Дакос на службе. Придется пойти на риск встретиться с уборщицей. Я сказал Фрицу, что иду звонить по телефону, отправился в прихожую, взял шляпу и пальто и на Девятой авеню поймал такси.

Ключ миссис Элтхауз от парадного подъезда дома шестьдесят три по Арбор-стрит был еще у меня, так что до дверей в квартиру Сары Дакос я был чист. Здесь я достал свою коллекцию ключей. Дважды постучав и дважды нажав кнопку звонка и услышав, как он безответно-дребезжал в квартире, я попробовал первый ключ. Четвертый легко и свободно отпер замок. Я натянул перчатки, повернул ручку, перешагнул через порог, нарушив законы штата Нью-Йорк, и закрыл за собой дверь.

Расположение комнат было точно такое же, как и в квартире наверху, только меблировка иная. Коврики там и сям вместо большого ковра, кушетка — поменьше, с разбросанными на ней подушками, отсутствовали письменный стол и пишущая машинка, меньше стульев, раза в четыре меньше книг, всего пять маленьких картинок на стенах, которые бесстыдный возлюбленный мог бы счесть старомодными. Занавеси были задернуты, и я включил свет, положил пальто и шляпу на кушетку и открыл стенной шкаф. В любую минуту могла появиться уборщица, а у меня не было ни малейшего представления, что я ищу и вообще найду ли что-нибудь. Я попросту мечтал обнаружить хоть что-нибудь, что могло бы нам помочь независимо от того, что произойдет вечером в четверг. Желание отблагодарить Кремера за молоко владело мной. Я потратил всего десять минут на беглый осмотр гостиной, двух стенных шкафов и затем перешел в спальню.

Я едва не прозевал это… Стенной шкаф в спальне был переполнен — платья на вешалках, обувь, чемоданы, картонки и коробки для шляп стояли и лежали на двух полках. Мешок и два чемодана были набиты летними платьями; шляпные коробки я пропустил. Я готов был отдать половину месячного жалованья, чтобы знать, приходит ли уборщица по средам. Через десять минут, рассматривая пачку фотографий, я сообразил, что это глупо — пропускать шляпные коробки и тратить время на фотографии, которые вряд ли дадут мне что-нибудь новое, поэтому я забрался на стул, придвинул его к стенном'у шкафу и спустил коробки вниз. Их было три. В первой находилось несколько так называемых шляп и два бикини. Во второй была одна большая с широкими полями шляпа. Я вытащил ее и на дне коробки увидел револьвер. Я остолбенело глазел на него несколько секунд, затем вынул и осмотрел. Это был «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, и в барабане находился один стреляный патрон и пять нестреляных.

Я взял револьвер в руку. Можно было поставить сто против одного, что это тот самый револьвер, на который у Элтхауза было разрешение, и что из него вылетела пуля, которая прошла сквозь его сердце, и именно Сара Дакос нажала на курок. Но к черту предположения! Вопрос заключался в том, что мне с ним делать? Если я возьму револьвер, он не сможет явиться уликой против убийцы, так как я заполучил его незаконным путем. Если оставить его на месте и позвонить Кремеру из, автомата, чтобы он получил ордер на обыск квартиры Сары Дакос, револьвером завладеют полицейские. Если же в течение тридцати шести часов об этом станет известно в ФБР. что не исключено, то предстоящему представлению в четверг вечером — капут. И еще: если оставить его на месте и не звонить Кремеру, кто гарантирует, что Саре Дакос не придет в голову мысль, что сегодняшний вечер весьма подходящ для того, чтобы швырнуть револьвер в реку?

У меня оставался единственный выход — перепрятать его. Я сунул шляпу обратно в коробку и огляделся. Ни одно место в спальне не было мне по душе, и я перешел в гостиную. Теперь, как никогда, было некстати, если бы уборщица или кто-нибудь другой помешал мне. Я обследовал кушетку. Может быть, укрыть револьвер под пружинами? Недурно. Если Сара Дакос и обнаружит пропажу, то, конечно, никогда не предположит, что револьвер просто-напросто переложен в другое место. Она даже не станет искать его. Я засунул револьвер под пружины, осмотрелся вокруг, проверяя, все ли находится в том самом порядке, как я застал, схватил пальто и шляпу и в такой спешке покинул квартиру, что чуть не вышел на улицу в резиновых перчатках.

Сидя в такси, я размышлял о том, говорить или не говорить Вульфу о находке? Почему не подождать до четверга, когда все будет кончено? Ответить на этот вопрос было просто, но именно для этого мы и напрягаем наш ум — чтобы найти сложные причины для уклонения от простых ответов. К тому времени, как машина остановилась перед нашим старым особняком, я вообще перестал что-либо соображать и подумал, что с возрастом не поумнею.

Было десять минут двенадцатого, так что Вульф уже спустился из оранжереи, но еще не пришел в кабинет. Из кухни доносился грохот — радио было запущено на полную мощность, и я направился туда. Вульф стоял у кухонного стола, сердито глядя на Фрица, который нюхал кусок копченой осетрины.

Вульф обернулся и спросил:

— Где ты был?

Я ответил, что у меня есть новости. Вульф распорядился, чтобы отбивные были готовы в четверть третьего, позже он ждать не намерен, и направился в кабинет. Я последовал за ним и включил радио. На его письменном столе я заметил три отвертки — одну из ящика моего письменного стола и две из кухни — и против воли улыбнулся: он самолично приготовил инструменты. Первым делом я заверил его, что он не опоздает к ленчу.

— Надеюсь, — ответил он. — Когда у человека гости, он должен сесть за стол вместе с ними.

— Ну, в данном случае у нас достаточно времени, чтобы обсудить мое короткое сообщение, — сказал я. — Думаю, вам будет интересно узнать, что я могу подтвердить версию, которую мы предпочли. Я отправился на прогулку и случайно оказался возле дома шестьдесят три по Арбор-стрит, случайно у меня в кармане нашелся ключ, который подходил к двери квартиры Сары Дакос, я вошел, осмотрелся и в шляпной коробке, спрятанной в стенном шкафу, обнаружил револьвер системы «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра с одним израсходованным патроном. Как вам известно, Кремер говорил мне, что у Элтхауза имелось разрешение на «Смит и Вессон» тридцать восьмого калибра, но револьвер в его квартире обнаружен не был, хотя в ящике письменного стола находилась коробка с патронами. Итак, она…

— Что ты с ним сделал?

— Перепрятал. Мне показалось, что ему не место в картонке с дамской шляпкой, так что я сунул его под пружины кушетки.

Вульф глубоко вздохнул, задержал дыхание на секунду-другую и затем выдохнул.

— Она застрелила его, — проворчал он.

— Совершенно верно. Именно это я и хотел сказать, но вы меня перебили.

— Она не обнаружит револьвер?

— Нет. Если она увидит, что револьвера нет на месте, то даже не станет искать. Насколько я знаю молодых и привлекательных женщин, пропажа напугает ее. Если это случится, возникнут следующие перспективы: она может сбежать, я должен буду сообщить Кремеру о револьвере и меня могут вздернуть на дыбу. Если я не сообщу Кремеру, то не буду спокойно спать по ночам.

Он закрыл глаза.

— Ты должен был сказать мне, что идешь туда.

— Нет, не должен был. Я отправился туда по собственной инициативе. Видите ли, тут замешан пакет молока, за который я должен был отблагодарить. Пусть она ничего не заметит, проблема все равно будет стоять передо мною, если план, задуманный на завтрашний вечер, окончится пшиком. Видите — если и если. Сейчас я хочу позвонить Хьюиту по телефону-автотомату. Звонить?

— Нет. Хьюит занят. Я полагаю, револьвер можно опознать?

— Конечно. Специалисты сумеют это сделать, даже если номер вытравлен. А Кремер знает номер револьвера, на который у Элтхауза имелось разрешение.

— Следовательно, затруднений не предвидится. Хочу взглянуть на осетрину.

Он поднялся с кресла и направился к двери, но у порога остановился, повернулся ко мне и буркнул: «Все проходит удовлетворительно», а затем вышел. Я покачал головой и продолжал качать ею, расставляя кресла. «Затруднений не предвидится». Черта с два! У меня мелькнула мысль, что с подобным самомнением я бы уже руководил ФБР, но тут же сообразил, что так думать не полагается.

«Затруднений не предвидится»… Черта с два! Я положил ключи и перчатки на место и отправился в кухню выпить стакан молока, так как до ленча было еще далеко, и послушать спор Вульфа и Фрица об осетрине.

Впереди было около двух часов, а то и больше, и я поднялся к себе, чтобы взглянуть, все ли готово к приему гостей. Фрицу не дозволялось что-либо трогать в моей комнате: она моя, включая и ответственность за нее. Все было в порядке, за исключением того, что две подушки, которые я принес утром, были разного размера, но тут уж ничего не поделаешь. Затем я отправился в южную гостиную, находящуюся как раз над комнатой Вульфа, где должны были спать еще два гостя. Этот визит был излишним, так как Фриц предельно аккуратен, но мне нужно было как-то убить время.

С грехом пополам я убил его.

Я не ожидал их раньше двух, но ошибся. Это можно было предположить, раз дело было поручено Саулу. Вульф был в кухне, а я в передней, примыкающей к кабинету, когда раздался звонок в дверь. Я взглянул на часы. Без двадцати два. Рано для грузовика. Но все же это был именно он. Я открыл дверь, и дюжий тип в кожаной куртке гаркнул с порога прямо мне в лицо:

— Ниро Вульф? Орхидеи для вас!

Я вышел. У обочины стоял огромный зеленый фургон, на котором красными буквами было выведено: «Транспортная корпорация северного побережья». Второй детина отпирал дверцы фургона. Я сказал довольно громко, что погода чертовски холодна для орхидей и я помогу, чтобы быстрее их разгрузить. Пока я надел пальто и вышел, они уже вытащили один ящик и несли его в дом. Я знал его точные размеры — три фута шириной, пять футов длиной и два фута высотой, — потому что упаковывал точно такие же ящики с орхидеями, когда нам приходилось отправлять их на продажу или на выставки. По бокам ящика было написано: «Хрупкое. Не кантовать. Скоропортящееся. Тропическое растение. Держать в тепле».

Я сошел на тротуар и посторонился. Вульф открыл дверь, и они внесли ящик в дом. Я стоял и сторожил грузовик. В кузове было еще пять ящиков, все одинакового размера. Один из них должен быть довольно тяжел даже для этих двух здоровяков, но не знал, какой именно. Им оказался предпоследний ящик. Когда они поставили его на тротуар, один сказал: «Черт побери, горшки, верно, из свинца», на что другой заметил: «Или из золота». Я оглянулся — нет ли где-нибудь рядом агента ФБР, который бы это услыхал. Даже не запнувшись, они все же внесли ящик на крыльцо, хотя он весил почти триста фунтов. Когда последний ящик был внесен, Вульф расписался в получении, а я дал каждому по два доллара. Они поблагодарили меня, я проводил их, запер дверь и наложил засов.

Ящики стояли вдоль стены в вестибюле. Радио в конторе вопило вовсю. Вульф уже орудовал отверткой над одним ящиком. Я спросил, уверен ли он, и, когда он ответил, что ящик помечен мелом, взялся за вторую отвертку. Винтов было всего восемь, и через несколько минут мы отвинтили их все. Я поднял крышку: в ящике, лежа на боку, с подогнутыми к подбородку коленями, был Саул Пензер собственной персоной. Я начал наклонять ящик, но Саул изогнулся, встал сперва на колени, а затем вскочил на ноги.

— Добрый день, — сказал Вульф.

— Не очень, — потянулся он. — Можно разговаривать?

— Только когда включено радио.

Он снова потянулся.

— Ну и поездочка!.. Надеюсь, они живы?

— Хочу удостовериться, правильно ли я запомнил их имена, — сказал Вульф. — Мистер Хьюит сообщил их Арчи по телефону.

— Познакомьтесь, — сказал Саул. — Эшли Джервис — это вы. Дэйл Кирби — это Арчи. Лучше поскорее выпустить их.

Это был первый и единственный случай, когда я присутствовал при представлении заколоченных в ящики людей.

— Одну секунду, — сказал Вульф. — Вы все разъяснили им?

— Да, сэр. Они не должны разговаривать, ни единого слова, разве только вы или Арчи попросите их об этом. Они не знают, кто владелец дома и для какого дела их наняли, но они получили обещание Хьюита, что им не грозит никакая опасность. Хьюит передал им ваши гарантийные письма. Он дал каждому из них по пятьсот долларов, и еще по пятьсот должны дать вы. Думаю, что они подойдут.

— Они знают о том, что не должны выходить из своей комнаты и не подходить к окнам?

— Да, за исключением того времени, когда они… кхм… репетируют.

— У них имеется подходящий туалет для вечера в четверг?

— В этом ящике, — указал Саул. — Наши вещи тоже там, включая оружие. И конечно же( они наденут ваши и Арчи шляпы и пальто.

Вульф состроил гримасу.

— Очень хорошо. Выпустим скорее Фреда и Орри.

— Они замаркированы. — Саул взял из рук Вульфа отвертку, подошел к ящику, на котором мелом был нарисован кружок, обернулся ко мне — Орри помечен треугольником, — и начал отвинчивать винты.

Я нашел ящик с треугольником и тоже принялся за дело. Саул освободил Фреда раньше, чем я успел открыть ящик, в котором находился Орри, потому что резьба у одного винта оказалась сорванной. Фреду и Орри тоже было велено не разговаривать, если к ним не обратятся, и, когда они поднялись на ноги, я понял по выражению их лиц, что это к лучшему. Я вопросительно глянул на Саула, ткнул себя в грудь пальцем, и он показал на дальний ящик; я подошел к ящику и начал орудовать отверткой.

Я понимал, что у профессиональных актеров благодаря огромной сценической практике вырабатывается навык говорить именно то, что им полагается сказать, и держать язык за зубами, если так требует роль, но даже и в этом случае следует отдать должное Эшли Джервису и Дэйлу Кирби. Им пришлось провести два трудных часа, особенно Джервису, который весил ничуть не меньше Вульфа. Нам пришлось завалить ящик на бок, чтобы Джервис смог выбраться оттуда, и он добрых пять минут пролежал на полу, шевеля ногами и руками. Когда гость в конце концов пришел в себя и поднялся, он обернулся к Вульфу и отвесил церемонный поклон, не сказав ни единого слова. Покуда мы ждали, чтобы Джервис поднялся на ноги, Кирби стоял в стороне, делая ритмическую гимнастику в такт доносившейся по радио музыке.

Я, пожалуй, был согласен с Саулом — они подойдут. Кирби хоть и пониже меня на полдюйма, но телосложение у нас было одинаковое. Джервис был точно такого же роста, что и Вульф. Правда, плечи у него не так широки, да и в талии он потолще, но в пальто все это будет скрадываться. Иное дело лица, но при проведении нашей операции будет темно, и ни один фэбээровец не подойдет так близко, чтобы заметить подмену.

Вульф ответил поклоном на поклон и, жестом пригласив: «Пройдемте, джентльмены», направился в кабинет. Вместо того чтобы сразу усесться за письменный стол, он сперва включил радио, затем принес и поставил стул на середину ковра, достаточно толстого, чтобы заглушить шаги, и направился за другим. Я притащил два стула, Саул, Фред и Орри — по одному, и все мы уселись в два круга, в центре — Вульф, Джервис и Кирби. Вульф сказал: «Арчи, деньги». Я достал из сейфа две пачки, по двадцать пять двадцаток в каждой, которые были заранее приготовлены для этой цели.

Вульф перевел взгляд с Джервиса на Кирби и обратно.

— Перед тем как приступить к ленчу, — сказал он, — выясним несколько пунктов. Эти деньги принадлежат вам. Арчи!

Я протянул каждому по пачке. Джервис только глянул на деньги и тут же сунул в боковой карман. Кирби достал из нагрудного внутреннего кармана бумажник, аккуратно положил в него банкноты и спрятал обратно.

— Наклонитесь поближе, джентльмены, я буду разговаривать' вполголоса. Мистер Хьюит известил вас о том, что вы получите по тысяче долларов, — сказал Вульф. — И вот вы их получили. Однако, увидев, как вы вылезали из этих ящиков, я понял, что вы уже заслужили свой гонорар. С лихвой. Поэтому, если вы исполните удовлетворительно роли, получите еще по тысяче. В пятницу или в субботу.

Джервис открыл было рот, но вовремя спохватился. Он показал на Кирби, постучал себе в грудь, и на лице его появилось вопросительное выражение.

Вульф кивнул:

— Две тысячи. По тысяче каждому. Джентльмены, вы пробудете здесь двадцать восемь часов. В течение этого времени не должно быть произнесено ни единого звука, который выдал бы ваше присутствие. Ваша комната — двумя этажами выше. Пользоваться лифтом запрещается. Если вам что-нибудь понадобится — в вестибюле дежурит человек. Если возникнет потребность общаться между собой — только шепотом. В вашей комнате вы найдете несколько десятков книг. Если ни одна из них не придется вам по вкусу, можете воспользоваться этими полками. Ни радио, ни телевизор не включать. В доме не должно быть никакого шума. Вам следует внимательно присматриваться к осанке и манерам мистера Гудвина и моим, и для этого у вас будет достаточно возможностей. Подражать нашим голосам вам не понадобится. — Он выпятил губы. — Вот, кажется, все. Есть вопросы? Спрашивайте шепотом, мне на ухо. Оба отрицательно покачали головами.

— Тогда прошу всех к ленчу. Радио будет выключено. За столом мы никогда не обсуждаем никаких дел. Никто, кроме меня и мистера Гудвина, разговаривать не будет.

Он поднялся со стула.

12

А бы хотел вновь пережить эти двадцать восемь часов.

Когда идешь лесом, в котором, как тебе известно, засели снайперы и один из них, может быть, притаился на ближайшем дереве, от тебя требуется лишь сила воли и острый глаз. Но если ты не знаешь, есть ли там снайперы или нет, это уже иное дело. К чему вся твоя сила воли, к чему зоркость и внимательность!

Мы не знали, прослушивается ли наш дом, мы только предполагали это. Если Джервис или Кирби закричат или выругаются, прищемив дверью палец, это может погубить все задуманное нами, но только может, и это было хуже всего. Всякий раз, как я выходил проверить, дежурят ли в вестибюле Саул, Фред или Орри, и не назюзюкались ли они, и не принялись ли болтать между собой, я чувствовал себя крайне глупо. Взрослые люди не глядят под кровать каждую ночь, чтобы проверить, нет ли там вора, хотя вор может спрятаться там.

Обед и ужин прошли довольно тоскливо, разговаривали только Вульф и я, большей частью Вульф, остальные только поглощали пищу и слушали нашу беседу. Попробуйте испытать это сами. Я был не вправе даже обратиться к кому-нибудь из них с просьбой передать мне соль или масло, а мог только показывать пальцами. А когда мы, например, перетаскивали пустые ящики в кладовую, даже мне нельзя было разговаривать, так как мог возникнуть вопрос, с кем я разговариваю.

Я выходил из дому только один раз, вечером в среду, позвонить Хьюиту и сообщить, что груз получен в хорошем состоянии, и в гараж, чтобы проинструктировать Тома Халлорана.

В этой мрачной жизни были и светлые моменты, два из них падают на среду и четыре на четверг, когда Джервис разглядывал Вульфа. Стоя в вестибюле, Джервис изучал, как Вульф спускался по лестнице, как шагал по ровному полу. Во время второго занятия, в четверг, Джервис копировал Вульфа, наслаждаясь довольной улыбкой на лице шефа. Конечно, Кирби точно так же наблюдал за мной, но его задача была значительно проще. В обычный день я поднимаюсь и спускаюсь по лестнице десятки раз. Единственно, чего не мог видеть Кирби, так это моей манеры управлять автомашиной. А ведь возможно, что за ними до самого дома Хьюита будут следовать филеры, и, если его

манера вождения машины слишком отличается от моей, это может вызвать подозрение у сметливого сыщика. Утром в четверг я привел его в кабинет, включил радио и с полчаса толковал с ним на эту тему.

Вспоминая все это, я думаю, что мы не упустили ни единой мелочи. Часов в одиннадцать вечера в среду я поднялся в свою комнату, которая выходит окнами на Тридцать пятую улицу, и, не обращая внимания на то, плотно ли задернуты занавески, переоделся в пижаму, сел на постель, повернул выключатель и погасил свет. Через несколько минут вошли Фред и Орри и разделись в темноте. Затем я поднялся, а они легли. Саул спал на диване в передней, там света мы не включали. Мы редко это делаем.

Я упоминаю смешные вещи. Когда в среду вечером я погасил свет в кабинете и залез под одеяло, я думал не о ловушке, которую мы готовим, не о том, сработает ли она, а о кушетке в квартире Сары Дакос. Что, если уборщица решит перевернуть подушки и заглянет под пружины? Задержись я там еще минут на пять, может быть, я бы додумался о лучшем тайнике для револьвера.

В четверг утром мы завтракали без Фрица. Как было договорено, в восемь часов утра Хьюит прислал за Фрицем машину. Я помог ему вынести вещи, и, садясь в машину, он мрачно пожал мне руку. Настроение у него было явно неподходящее для создания гастрономических шедевров кучке гурманов. Саул и я приготовили завтрак, а на ленч у нас было холодное мясо, осетрина, две бутылки шампанского и пять сортов сыра.

В 16.45 я находился в кабинете вместе с Саулом, Фредом и Орри. В это время спустился из оранжереи орхидейная нянька Теодор Хорстман, которому сегодня было предложено закончить работу раньше, попрощался и ушел. Вульф был наверху, в своей комнате. В 17.10 я поднялся к себе, зажег свет и начал переодеваться. Я мог бы проверить, нет ли просвета между занавесками, но для меня было бы необычно беспокоиться об этом, а мы дьявольски хотели, чтобы все шло, как всегда. То же самое делал Вульф в своей комнате. В 17.40, одетый для ужина, я спустился в кабинет. А в 17.45 раздался шум лифта, и появился Вульф. Не включая радио, мы принялись разговаривать относительно предстоящей дороги. В 17.55 послышались легкие шаги в вестибюле — это спустились Джервис и Кирби, также одетые для званого ужина. Вечерний костюм Джервиса был значительно лучше костюма шефа, видавшего лучшие времена; костюм же Кирби не шел ни в какое сравнение с моим, за который я в свое время выложил три сотни. Они остановились в дверях. Я сказал Вульфу, что буду ждать его в машине, вышел в вестибюль, подал свое пальто Кирби и протянул мою шляпу. Когда он открывал дверь, чтобы войти на крыльцо, я встал в угол так, чтобы меня нельзя было увидеть с улицы. Появился Джервис, я подошел и подал ему пальто и шляпу Вульфа. Через несколько минут, которые показались мне вечностью, подкатил наш «герон» и остановился у подъезда. Джервис вышел и затворил за собой дверь. Я наблюдал за ним сквозь смотровое стеклб и решил, что он честно зарабатывает лишнюю тысячу долларов. У меня не было никакого мнения относительно Кирби, так как я не знаю, как выгляжу, когда ухожу, но я бы поклялся, что это Вульф собственной персоной спускается с крыльца, пересекает тротуар и садится в машину, если бы не знал точно, что это Джервис. «Герон» укатил спокойно, не торопясь, и я вдруг осознал, что сдерживаю дыхание один бог знает сколько времени.

Вестибюль опустел. Перед тем как там погас свет, Вульф ушел в кухню, Орри — в неосвещенную столовую, а Саул и Фред — в темную, смежную с вестибюлем комнату. Я сунул руку в боковой карман, ощупал «морли» тридцать восьмого калибра, сделал шаг к парадной двери, удостоверился, что она заперта, постоял, пока мои глаза привыкли к темноте, и затем сел в кресло, стоявшее у вешалки.

Я чувствовал себя отлично. Напряжение прошло. Я был готов ко всему, и мне не оставалось ничего иного, как только ждать, клюнут ли они, решатся ли пойти на грязное дело или нет: это уж зависело от них, не от меня. Я не знал, сколько подобных дел было на их счету. Никто, кроме них, не знает этого, но мне было доподлинно известно про четыре случая в Нью-Йорке за последний год, не говоря о всяких сплетнях, которые я слышал. Все зависело от того, верил ли Брегг, что это его люди убили Элтхауза. Если верил, то десять против одного, что они заявятся сюда. Если же не верил или почему-либо считал, что его люди не имеют отношения к убийству, они не появятся. Хороша ли наживка, зависело теперь от Брегга, не от нас. Мы сделали все от нас зависящее. Я чувствовал себя превосходно.

Решив, что прошло уже полчаса, я подошел к двери, чтобы взглянуть на часы при свете, проникавшем через матовое стекло. Было всего 18.22, и я почувствовал себя значительно хуже. Ошибка на восемь минут. Обычно я довольно точно определяю время и, если сейчас ошибся, значит, несколько распустился. Вместо того чтобы сесть на место, я пересек вестибюль, подошел к двери в кабинет и почувствовал себя еще хуже, когда дважды зацепил плечом стену. Это было непростительно. Следовало взять себя в руки. Конечно, пойти обратно, руководствуясь прямоугольником света в матовом стекле двери, было проще, но, будь оно проклято, я должен пройти прямо в центр вестибюля, который знал так хорошо! Я проделал это три раза подряд, а затем вернулся и сел.

Я не могу точно назвать время, когда они появились, потому что твердо решил не смотреть на часы до семи вечера, но это произошло около семи. Тусклый свет в дверях вдруг стал еще тусклее — это были они. Двое. Возможно, что третий оставался на тротуаре. Один из них наклонился, осматривая замок, а другой стоял спиной к двери, лицом на улицу.

Конечно, они знали, что замок был системы «Рабсон», и прихватили с собой нужные отмычки, но все же не смогли отпереть им дверь с первого раза. Спешить мне пока было некуда. Они не зажгут карманный фонарь в тот же момент, как войдут внутрь, а постоят некоторое время прислушиваясь. Дверь из вестибюля в комнату находилась в четырех футах от моего кресла и была открыта. Я шагнул к ней, сунул внутрь голову, тихонько присвистнул сквозь зубы и в ответ услышал такой же свист. Затем, не касаясь стены, я направился к двери в столовую, еще раз свистнул и вновь услыхал ответный сигнал.

Впоследствии я спорил с Саулом, сколько времени у них ушло на то, чтобы отпереть дверь. Он утверждал, что прошло восемь минут, прежде чем дверь отворилась, а я говорю, что десять. Во всяком случае, она отворилась, и я тут же прошел в кабинет, прижался спиной к стене, протянул левую руку к выключателю, а правой вытащил из кармана свой «морли».

Открыв дверь, они прислушивались не более пяти секунд и затем сразу прошли в вестибюль. Повернув голову, я видел слабое мерцание карандашей-фонариков, которое становилось все ярче по мере приближения, затем увидел луч, направленный в открытую дверь, ведущую в кабинет, затем и их самих. Они вошли, сделали три или четыре шага и остановились. Тот, который был с фонариком, принялся светить вокруг и через три-четыре секунды обнаружил бы меня, поэтому, воскликнув: «Игра началась!», я поднял «морли» и повернул выключатель. Стало светло как днем.

Один из них просто остолбенел, второй выронил фонарь и сунул руку в карман. Но не только я был вооружен — Орри уже стоял рядом, с пистолетом наготове, и голос Саула послышался из-за двери: «Добро пожаловать!» Они обернулись на возглас и увидели еще два пистолета, направленные на них.

— М-да, это похоже на попытку ограбления, — сказал я. — Нам даже нет необходимости разоружать вас, вы не можете стрелять сразу в нескольких направлениях. Мистер Вульф!

Он был тут как тут. Должно быть, вышел из кухни, когда воскликнул: «Игра началась!» Обойдя незваных гостей сторонкой, он сел за стол и принялся их разглядывать.

— Весьма прискорбный случай, — сказал он. — Арчи, вызови полицию.

Я двинулся с места. В нашу программу не входила рукопашная, поэтому я тоже сделал большой круг. На полпути к телефону я остановился и сказал:

— Послушайте, если вы нападете на меня, когда я буду набирать номер, вам не уйти отсюда своими ногами. Надеюсь, что вы знаете законы — налетчики обычно знают их. Вы вторглись в частный дом. Если вы позволите себе что-нибудь, вас пристрелят, и представители закона только поблагодарят нас за это.

— Чушь. — Это произнес красивый парень с квадратной челюстью, и квадратными плечами. Другой был повыше, но жилист, с худым лицом, сквозь кожу выпирали кости. — Чушь, мы не грабители, и вы знаете это.

— Черта с два я знаю. Вы вломились в чужой дом. Объясняйтесь с полицией. Я вас предупредил. Стойте смирно. Не двигайтесь. Одно движение, и вас остановят. У наших ребят быстрая рука и меткий глаз.

Чтобы дойти до телефона, стоявшего на моем столе, я должен был повернуться к ним спиной. Я это сделал, и только взялся за трубку, как красавчик воскликнул:

— Прекратите ломать комедию, Гудвин! Вы отлично знаете, кто мы. — Он обернулся к Вульфу. — Мы сотрудники Федерального бюро расследований, и вам это известно. Мы ничего не трогали и не собирались трогать. Мы хотели только повидать вас. Мы позвонили, никто не ответил, дверь была отперта, и мы вошли.

— Вы лжете, — спокойно сказал Вульф. — Пять человек покажут под присягой, что дверь была на запоре и что вы не звонили. Четверо из них слышали, как вы подбирали ключи. Когда вас обыщет полиция, Она обнаружит и инструменты, которыми вы взламывали замок. Федеральное бюро расследований! Фу! Вызови полицию, Арчи, и скажи, чтобы прислали людей, которые смогут справиться с двумя бандитами.

Перед тем как набрать номер, я подозвал к себе Фреда. Проходя мимо них, он чуть не задел их локтем. Когда-то один фэбээровец вывернул ему руку, и он рад был бы случаю расквитаться. Опершись о стол, стоя лицом к ним, с револьвером наготове, он выглядел более грозно, чем это было на самом деле. В действительности это миролюбивый парень, образцовый муж и отец четверых детей. Начав набирать номер, я готов был поставить сто против одного, что мне не закончить этого дела. Так и случилось. Когда я набрал четвертую цифру, красавчик прорвался:

— Остановись, Гудвин!

Я задержал палец и обернулся. Он полез рукой во внутренний карман. Я положил трубку и встал рядом с Фредом. В руке красавчика оказалась маленькая черная кожаная книжечка.

— Вот удостоверение, — сказал он, показывая книжечку.

Это был самый щекотливый момент. Им разрешено только показывать удостоверение, но не выпускать его из рук. Вульф буркнул:

— Дайте взглянуть.

Красавчик сделал шаг вперед, но Фред толкнул его на место. Ни слова не говоря, я протянул руку. Он было замешкался, но все же положил удостоверение мне на ладонь. Я сказал худощавому:

— Вы тоже, — и протянул руку. Он уже достал свое удостоверение и положил его поверх первого. Я обернулся и передал их Вульфу. Он взглянул на одно, затем на другое, открыл ящик стола, достал очки, внимательно прочитал документы, не торопясь положил очки обратно в ящик, небрежно бросил оба удостоверения поверх очков и задвинул ящик.

— Возможно, что удостоверения поддельные, — сказал он. — Это установит полицейская лаборатория.

Они должны были отлично владеть собой, чтобы сдержаться. Я мог бы даже восхититься ими, если бы моя голова не была занята другими мыслями. Оба они словно окостенели, но не тронулись с места. Затем худощавый произнес:

— Ты жирная свинья!

Вульф кивнул:

— Естественная реакция. Давайте порассуждаем. Предположим, что вы действительно являетесь сотрудниками Федерального бюро расследований. В таком случае вы можете вполне обоснованно жаловаться, но только не на меня, а на ваше начальство, которое одурачили, заставив подумать, будто этот дом пустует. Вам не в чем извиняться передо мной.

Он откашлялся.

— Итак, продолжим наши рассуждения. Я собираюсь задержать ваши удостоверения личности в качестве залога. Вы или ваше бюро можете получить их, только обратившись к законным властям. Тогда станет известно, как они попали ко мне, а я, конечно, в свою очередь предприму контрмеры, так как вы вторглись в мой дом незаконно и были схвачены на месте преступления, чему есть четверо свидетелей. Сомневаюсь, чтобы ваше начальство захотело заплатить такую цену. Следовательно, инициатива принадлежит мне. Можете идти. Я хочу лишь одного — иметь неопровержимые доказательства того, что сотрудники Федерального бюро расследований совершили уголовное преступление и могут быть преследуемы судебным порядком; эти доказательства находятся у меня в ящике письменного стола. Между прочим, я не упомянул про перчатки, которые на вас. Это явится еще одной уликой, если начнется судебное разбирательство этого дела. Можете идти, джентльмены.

— Будьте прокляты, — сказал красавчик. — Суд будет федеральный, и он учтет, что эти удостоверения принадлежат правительственным служащим.

— Возможно. Однако трудно поверить, чтобы правительственные служащие, призванные защищать закон, могли нелегально войти в чужой дом. Очевидно, я вправе задержать у себя эти документы до тех пор, пока будет установлена их подлинность.

— А как вы это установите?

— Подожду развития событий. Если документы подлинные, кто-нибудь из ваших начальников позвонит мне, возможно даже сам мистер Брегг.

— Жирная свинья, — сказал худощавый.

Видимо, его словарный запас при стесненных обстоятельствах не отличался богатством.

— Я очень снисходителен, — сказал Вульф. — Вы вторглись в мой дом и уверяете меня, будто являетесь государственными служащими. А вы просто-напросто два уголовника. Если вы вооружены, нам следует отобрать у вас оружие, а также те инструменты, которыми вы вскрыли замок моей двери и, без сомнения, собирались вскрыть ящики моего стола в кабинете. Рекомендую вам уйти без промедления. Мои помощники не любят ни грабителей, ни ФБР, и им доставит удовольствие унизить вас. Не предоставляйте им этой возможности!

Они стояли и глазели на нас. Затем обменялись взглядами, вновь посмотрели на Вульфа и попятились к двери. Орри, не опуская пистолета, выскользнул в вестибюль. Он обожает держать пистолет в руках. Саул прошел в вестибюль через боковую комнату и включил свет. Фред и я следовали за фэбээровцами. Саул распахнул перед ними парадную дверь, Орри, Фред и я присоединились к нему и проводили взглядами незваных гостей, спускавшихся с крыльца на тротуар. Совершенно очевидно, что где-то здесь торчал третий фэбээровец, но его негде не было видно. Они повернули налево, в сторону Девятой авеню, но мы решили не провожать их до машины. Перед тем как закрыть дверь, мы осмотрели замок и увидели, что он не поврежден. Я накинул цепочку, а Фред заметил, что у них, по-видимому, самая лучшая в мире коллекция отмычек.

Когда мы все вместе снова собрались в кабинете, Вульф стоял посреди комнаты, разглядывая карандаш-фонарик, оброненный красавчиком. Он швырнул его ко мне на стол и весело крикнул:

— Разговаривать! Всем! Громко разговаривать!

Мы расхохотались.

— Я предлагаю награду, — громко сказал я, — портрет в раме Дж. Эдгара Гувера тому, кто сумеет заполучить в ФБР ленту записи всего здесь происшедшего и пошлет ее Гуверу.

— Бог мой, — воскликнул Фред, — если бы только они полезли в драку!

— Я хочу шампанского, — сказал Саул.

— А я виски, — отозвался Орри. — И к тому же я голоден.

Было без двадцати минут восемь. Все, включая Вульфа, отправились на кухню, громко разговаривая и перебивая друг друга. Вульф принялся выгружать из холодильника съестное — икру, паштет из гусиной печенки, осетрину, копченого фазана. Саул достал из морозильника лед для шампанского. Орри и я нашли в буфете бутылки. Фред спросил, может ли он воспользоваться телефоном, чтобы позвонить жене; я разрешил и попросил передать ей привет, но тут заговорил Вульф:

— Скажите ей, что вы задержитесь здесь на всю ночь. Все вы эту ночь проведете здесь. Утром Арчи повезет ваши трофеи в банк, и вам придется сопровождать его. Возможно, что они ничего не предпримут, а возможно, что попытаются. Фред, ничего не рассказывайте вашей жене и вообще никому. Дело еще не закончено, оно только хорошо начато. Если вы хотите чего-нибудь горячего, ребята, я могу в двадцать минут приготовить оленину по-йоркширски, если только Арчи сварит яйца.

Все хором отказались. Это меня устраивало. Терпеть не могу варить яйца для оленины по-йоркширски.

Час спустя вечер был в разгаре. Мы занялись игрой в пинокль, а Вульф, усевшись в кресло, углубился в книгу «ФБР, которое никто не знает». Либо он тайно злорадствовал, либо что-то придумывал, точно не знаю.

В десять часов я извинился и временно покинул картежный стол: Вульф решил позвонить Хьюиту, так как гурманы, по-видимому, закончили свою трапезу. Я пошел к телефону, от имени Вульфа поблагодарил Хыоита и сообщил, что все прошло отлично. Хьюит сказал, что он и его гости нашли наших заместителей весьма занимательными: Джервис читал отрывки из Шекспира, а Кирби изображал президента Джонсона, Барри Голдуотера и Альфреда Ланта[6]. Вульф просил передать им привет, затем я вернулся к пиноклю, а Вульф — к своей книге.

Но еще одно обстоятельство прервало наш мирный вечер. Вскоре после одиннадцати часов зазвонил телефон, и так как Вульф ненавидит отвечать на звонки, пришлось мне еще раз прошагать в кабинет.

— Дом мистера Ниро Вульфа. У телефона Арчи Гудвин.

— Это говорит Ричард Брегг. — Голос был тягучий, глухой. — Я хочу поговорить с Вульфом.

Мы ожидали этого звонка, и поэтому у меня были соответствующие инструкции.

— Боюсь, что вам это не удастся. Он занят.

— Я хочу увидеться с ним, Гудвин.

— Отличная мысль. Он так и думал, что вы захотите встретиться с ним, Брегг. Скажем, завтра в одиннадцать у него дома.

— Я хочу видеть его сегодня! Сейчас же!

— Сожалею, но это невозможно. Он очень занят. Самое раннее — в одиннадцать часов завтра утром.

— Чем он так занят?

— Он читает книгу «ФБР, которое никто не знает». Через полчаса он уже будет в постели.

— Буду у вас утром в одиннадцать.

Он с грохотом швырнул трубку; — я отчетливо представил себе эту картину.

— Я назвал его просто Бреггом, без «мистера», так же как и он меня, — обернулся я к Вульфу. — В одиннадцать часов завтра утром. Все, как мы ожидали.

— И желали. Следует признать это. Нам нужно посоветоваться. Вы скоро кончите играть?

— Да. Я только что набрал триста сорок.

13

Мне необходим хороший восьмичасовой сон, но в эту ночь я спал всего шесть часов. В десять минут второго Вульф отправился в постель, точно так же как и Фред и Орри, а Саул улегся на диване в передней. Только я хотел забраться по одеяло, как раздался звонок в дверь. Явился Фриц с Джервисом и Кирби, и когда я увидел, как Кирби, шатаясь, перешагнул через порог, то сразу решил, что наш «герон» наверняка побывал в каком-нибудь кювете. Я спросил, где машина, но в ответ Кирби только выпучил глаза и скривил губы. Решив, что он все еще продолжает следовать инструкциям, я позволил ему разговаривать, но тут вмешался Фриц и объяснил, что Кирби не в состоянии произнести ни слова, такой он пьяный, и добавил, что машина в полном порядке, стоит перед домом, но что только один господь бог знает, как им удалось сюда добраться. Фриц повез обоих актеров в лифте на второй этаж, а я надел ботинки, накинул пальто поверх пижамы, вышел на улицу, осмотрел машину — ни единой царапины! — и отвел ее в гараж.

Первый номер программы на пятницу был назначен на 8.30 утра. В 7.45 я заставил себя встать, взял в охапку простыни, одеяло и подушку и отнес их в мою комнату. Когда, приняв душ и побрившись, я вышел из ванной, Фред и Орри, зевая, сидели на своих постелях. Я заметил, что мы должны выйти из дому через час и двадцать минут, и они чертыхнулись. Я спустился вниз и встретил Фрица, выходящего из комнаты Вульфа, куда он, как обычно в это время, отнес шефу завтрак. В 8.30 я отправился в контору и начал трудовой день со звонка миссис Бранер. Я извинился за то, что беспокою ее так рано, но у меня важное сообщение, и я прошу ее в 9.45 позвонить мне из телефона-автомата по номеру, который я ей сообщил прежде. Она сказала, что это помешает деловому свиданию, назначенному ею, и спросила, насколько важен этот звонок. Я ответил, что чрезвычайно важен, и она согласилась.

Итак, мы могли не спешить с завтраком, и это было весьма кстати.

Фриц знал, что Саул, Фред и Орри любят фаршированный яйца, так что это было главным блюдом, и мы уплели их по четыре штуки, не считая тостов и бекона.

С удостоверениями личности наших вчерашних гостей в кармане я покинул дом в сопровождении телохранителя и в 9.40 уже был в угловой аптеке, возле телефона. При моем знании женщин я приготовился к двадцатиминутному ожиданию, но в 9.46 раздался звонок, как раз в тот момент, когда в аптеку вошел какой-то человек и направился к телефону. Опередив его, я решил, что это не агент Брегга, явившейся подслушать наш разговор: он вовсе не был похож на фэбээровскую ищейку.

Миссис Бранер выразила надежду, что наш разговор действительно важен, так как она не желает из-за пустяков опоздать на деловое свидание.

— У вас не может быть более важного свидания, — ответил я. — Забудьте о ваших деловых встречах. Вы должны быть у мистера Вульфа без четверти одиннадцать, ни на секунду позднее.

— Сегодня? Но я не могу!

— Можете и должны. Вам дважды не понравился мой тон, но все это пустяки по сравнению с тем, что вы услышите, если скажите, что не придете. Мистер Вульф может даже вернуть вам полученный аванс.

— Но почему? Что случилось?

— Я всего-навсего курьер. Вы все узнаете, когда придете. Это не просто важно, это жизненно важно.

Короткое молчание.

— Без четверти одиннадцать?

— Или раньше.

Опять молчание.

— Хорошо. Буду.

— Вот и отлично. Вы прекрасный клиент. Не будь вы богаты, я бы женился на вас.

— Что?! Что вы сказали?

— Ничего. — Я повесил трубку.

Недоспав, я чувствовал себя неважно, но понимая значение порученного мне дела, быстро шагал к Континентальному банку на Лексингтон-авеню, подгоняемый в спину зимним ветром.

Немногие имеют такого телохранителя, какой был у меня, — лучшего между двумя океанами, к тому же чертовски хорошими океанами. Если вы думаете, что мы излишне осторожны, представьте себе, что я поскользнулся и ударился головой или встретил сирену, которая очаровала меня, а на самом деле оказалась агентом Брегга! Во всяком случае, они же вторглись в наш дом и сейчас вполне могут следовать за мной. Что ж, прогулка пойдет им только на пользу. В банке я первым делом спустился вниз, в зал личных сейфов, и запер документы. Наверху, когда я получил по чеку пять тысяч, чтобы пополнить запас нашей наличности, мне пришла в голову мысль, что с тех пор, как я был здесь, чтобы положить на текущий счет полученный нами аванс, прошло ровно девять дней. Тогда я считал, что у нас имеется всего один шанс из миллиона. Теперь же…

Нам пришлось прибавить шагу, чтобы поспеть домой без четверти одиннадцать, и то мы едва не опоздали. Мы снимали пальто в вестибюле, когда я увидел, что к дому подкатил «роллс-ройс» миссис Бранер. Она поднялась на крыльцо, и я распахнул перед ней дверь. Фред и Орри хотели было уйти, но я остановил их.

— Миссис Бранер, — сказал я, — позвольте представить вам людей, которые ради вас тряслись шестьдесят миль в грузовике, съежившись внутри деревянных ящиков заколоченными крышками, и которые вчера вечером в течение двадцати минут держали под дулами револьверов двух сотрудников ФБР, в то время как мистер Вульф растолковывал им кое-какие истины.

— Очень рада познакомиться.

— Я так и думал. Мистер Саул Пензер, мистер Фред Дэркин, мистер Орри Кэтер, — представил я. — Миссис Бранер, вам придется провести некоторое время с мистером Пензером. Если позволите, я повешу ваше пальто в шкаф. Ричард Брегг, глава ФБР в Нью-Йорке, сейчас придет сюда и не должен видеть его. Поэтому же я попрошу вашего шофера отъехать от подъезда.

Ее глаза широко раскрылись, но она не сказала ни слова. Я снова решил жениться на ней, несмотря на ее мешок с деньгами. Когда я помог ей снять меховое пальто, Фред и Орри поднимались по лестнице в южную гостиную, чтобы остановить Кирби или Джервиса, если им вздумается спуститься вниз.

В углу вестибюля, ближе к кухне, с левой стороны, находится небольшой альков; в стене его есть специально устроенная смотровая щель. Этот «глазок» закрывается скользящей дощечкой со стороны алькова, а со стороны кабинета скрыт хитроумной картиной, изображающей водопад. Если, стоя в алькове, отодвинуть дощечку, то сквозь водопад можно разглядеть почти весь кабинет и, конечно, слышать все до последнего слова.

Проведя миссис Бранер в альков, я отодвинул дощечку и сказал:

— Вам уже известно, сейчас придет Брегг, он пробудет некоторое время в кабинете вместе с мистером Вульфом и мною. Мистер Пензер принесет вас стул. Сколько это может продлиться, не знаю, может быть, десять минут, может быть, два часа. Вы не все поймете из того, что услышите, но поймете вполне достаточно. Если вам захочется кашлянуть или чихнуть, как можно быстрее пройдите на цыпочках в кухню. Саул даст вам знак, если…

Раздался звонок в дверь. Я высунул голову из алькова. На крыльце стоял Брегг собственной персоной, и на пять минут раньше назначенного времени! Я велел Саулу принести стул для гостьи и направился в вестибюль. У двери я оглянулся, Саул кивнул мне, и я открыл дверь.

Ричарду Бреггу было сорок четыре года. Он занимал в Бруклине квартиру, в которой проживал вместе с женой и двумя детьми. Он служил в ФБР уже пятнадцать лет. Мы, детективы, много знаем. Он был примерно моего роста, с длинным лицом и выпирающим вперед подбородком; еще года четыре, а может быть, и три — и он совсем облысеет. Он не протянул мне руки, но повернулся ко мне спиной, когда я начал стаскивать с него пальто, так что, как видите, он до некоторой степени доверял мне. Я проводил его в кабинет, пригласив сесть в красное кожаное кресло. Он остановился и оглядел комнату, и я было перепугался, что его слишком заинтересовала картина с водопадом. Но видимо, я ошибся. Он все еще стоял, когда послышался звук спускающегося лифта и вошел Вульф. Шеф остановился возле своего стола и произнес:

— Мистер Брегг? Я Ниро Вульф. Садитесь.

Их взоры встретились. Со своего места я не видел глаз Вульфа, но Брегг был прямо передо мной.

— Я знаю про вас, — произнес Брегг, — хоть мы никогда не встречались прежде.

Вульф кивнул.

— Не все дорожки перекрещиваются.

— Однако теперь это произошло, — продолжал Брегг. — Наша беседа записывается?

— Нет. Оборудование для записи существует, но оно не включено, и мы можем разговаривать вполне откровенно. В течение недели я предполагал, что все в этом доме прослушивается. Возможно, и сейчас у вас при себе соответствующий аппарат. Но это известно лишь вам. Я тоже мог бы включить магнитофон, однако не делаю этого. Давайте не говорить больше на эту тему.

— Мы не прослушивали этот дом.

Вульф повел плечами.

— Вы хотели видеть меня?

— Как вы и ожидали. Давайте не тратить время на хитрости. Я хочу получить документы, которые вы силой отобрали у моих людей вчера вечером.

— Ну, это вы хитрите! — отпарировал Вульф. — Возьмите назад слова «силой». Силу применили вы. Ваши люди силой проникли в мой дом. Я был вынужден силе противопоставить силу.

— Я хочу получить эти документы.

— Вы берете назад слово «силой»?

— Нет. Я лишь допускаю, что ваше поведение имело основание. Верните документы, и мы будем разговаривать на равных условиях.

— Фу! Или вы тупица, или принимаете меня за такового. Я не имею намерения разговаривать с вами на равных. Вы захотели встретиться со мной, ибо я вынудил вас к этому, но если вы пришли, чтобы нести чушь, то с тем же успехом можете уйти. Но прежде позвольте мне описать ситуацию, какой она представляется мне.

— Я вас слушаю.

Вульф повернул голову:

— Арчи, письмо миссис Бранер…

Я подошел к сейфу и достал письмо. Вульф кивнул в сторону гостя, и я протянул письмо Бреггу. Я стоял, держа письмо в руке, пока тот читал его. Он прочитал раз, другой, даже не взглянув на меня. Я вернулся к своему столу и спрятал письмо в ящик.

— Интересный документик, — произнес Брегг, обернувшись к Вульфу. — К вашему сведению, если в отношении миссис Бранер и была предпринята некоторая слежка, чего я не признаю, то она производилась в соответствии с правилами о проверке политической благонадежности.

Вульф кивнул.

— Конечно, так вы и должны говорить. Обычная ложь. Итак, я продолжаю. Вчера ваши люди покинули этот дом, оставив мне свои документы и не осмелившись обратиться к помощи полиции. Они знали, что, если им предъявят обвинение в противозаконном вторжении в частный дом (и делу будет дан законный ход), симпатии нью-йоркской полиции и окружного прокурора будут на стороне пострадавшего. Вы тоже не станете предпринимать законных шагов для получения этих документов, так что они не будут вам возвращены. Я сохраню их у себя. Предлагаю сделку. Вы прекращаете всякую слежку за миссис Бранер, членами ее семьи, знакомыми и служащими, прекращаете подслушивание разговоров по ее телефонам, а я…

— Я ведь не признавал, что за ними велась слежка.

— Повторяю: с восемнадцати ноль-ноль сегодняшнего дня вы обязуетесь прекратить слежку за миссис Бранер, членами ее семьи, ее знакомыми и служащими, ее домом, включая тайное подслушивание телефонных разговоров, а также слежку за мистером Гудвином, мной и моим домом. Я в свою очередь обязуюсь оставить интересующие вас документы там, где они хранятся (а именно в моем сейфе в банке), и не предпринимать мер, направленных против ваших людей за их незаконное вторжение в мои частные владения, а также обязуюсь не предавать случившееся огласке. Такова ситуация, и таково мое предложение.

— Вы имеете в виду письменное обязательство?

— Нет. Если только вы не сочтете более удобным для себя дать его в письменном виде.

— Нет, не сочту. Ни одного написанного слова. Я готов дать согласие в отношении слежки, но за это я хочу получить документы.

— Вы их не получите. — Вульф ткнул пальцем в собеседника. — Поймите, мистер Брегг, я расстанусь с документами только по постановлению суда и даже в этом случае буду оспаривать такое постановление всеми возможными для меня и моего клиента средствами.

— Черт побери, но ведь у вас же есть четверо свидетелей!

— Знаю. Но судьи и присяжные бывают разные… Из пустого каприза они могут подвергнуть сомнению честность свидетеля, и не одного, а даже пятерых, включая меня. Бессмысленно с вашей стороны подвергать сомнению мою добропорядочность. Я не собираюсь вступать в смертельную распрю с вашим бюро; единственной моей целью является выполнить поручение моего клиента, для чего я нанят. До тех пор, покуда вы не начнете тревожить моего клиента или меня, я не воспользуюсь ни документами, ни свидетелями.

Брегг посмотрел на меня. Мне показалось, что он хочет что-то спросить, но нет, я был просто местом, где его взгляд мог отдохнуть от Вульфа, пока он мысленно отвечал на какие-то свои вопросы. Наконец он вновь обернулся к Вульфу.

— Вы кое-что упустили, — произнес он. — Вы говорите, что единственная ваша цель — выполнить поручение клиента. Почему же вы взялись за дело об убийстве, к которому мы не имеем никакого отношения? Зачем Гудвин дважды виделся с миссис Элтхауз и дважды посещал квартиру Морриса Элтхауза? И зачем вы собирали у себя вечером в четверг шестерых известных вам лиц?

Вульф спросил:

— Вы думаете, что один из ваших сотрудников застрелил Морриса Элтхауза?

— Абсурд. Я так не думаю.

Вульф начал раздражаться.

— К черту, сэр, неужели вы не можете говорить разумно? Почему же ваши люди вторглись в мой дом? Вы подозревали, что я каким-то образом дознался — и это так и есть на самом деле, — что трое ваших сотрудников были в квартире Морриса Элтхауза в вечер убийства. Они доложили вам, что, когда они пришли, он уже был мертв, но вы им не поверили. Во всяком случае, вы сомневались в правдивости их утверждений. Причина этого мне понятна: вы знаете своих людей, я их не знаю. И вы подозревали или опасались, что я не только узнал о том, что они там были, но и будто у меня есть доказательства, что они, точнее, один из них застрелил Элтхауза. Будем разумны!

— Вы все еще не объяснили, почему взялись расследовать это убийство.

— Неужели вам не ясно? Я узнал, что ваши люди были в квартире, где произошло убийство.

— Как вы узнали об этом?

Вульф покачал головой.

— Это неважно.

— Вы связались с инспектором Кремером?

— Нет. Я не видел его и не разговаривал с ним уже несколько месяцев.

— А с окружным прокурором?

— Нет.

— Собираетесь ли вы продолжать расследование?

Уголок рта у Вульфа поднялся кверху.

— Мистер Брегг, я могу и хочу облегчить вашу душу, но сперва я должен быть уверен, что выполнил порученное мне дело. Принимаете ли вы мое предложение? Можете ли вы заверить меня что сегодня с шести часов вечера ваше бюро прекращает слежку за миссис Бранер и за всеми, кто с ней связан?

— Да. Это улажено.

— Хорошо. Теперь я прошу вас дать мне другое обязательство. Я хочу, чтобы по первому моему требованию вы привезли сюда пулю, которую один из ваших людей подобрал на полу квартиры мистера Морриса Элтхауза.

Обескуражить Ричарда Брегга — дело непростое. Нельзя быть одним из руководителей важнейшего в стране учреждения, если вас легко озадачить. Но слова Вульфа доконали Брегга. Рот у него открылся, челюсть отвисла. Понадобилось всего две секунды, чтобы закрыть рот и взять себя в руки, но он был явно ошеломлен.

— Теперь чушь порете вы, — сказал он.

— Если вы принесете мне пулю, то почти наверняка — мне даже хочется сказать: на все сто процентов — я сумею доказать, что Элтхауз был убит не вашими людьми.

— Черт возьми, — глаза Брегга сузились, — что за глупости! Если бы у меня была пуля, я принес бы ее хотя бы ради того, чтобы повидать вас.

— О, она у вас есть, — неторопливо произнес Вульф. — Что произошло в ту ночь в квартире Элтхауза? Человек, назовем его X — я мог бы назвать и настоящее имя, — застрелил Элтхауза из его собственного револьвера. Пуля прошла насквозь, ударилась в стену и упала на пол. X ушел, захватив с собой револьвер. Вскоре появились трое ваших сотрудников, войдя в квартиру точно таким же способом, каким они проникли вчера в мой дом… Нужно ли продолжать?

— Да.

— Вчера они не звонили в дверь, потому что им было известно, во всяком случае, они так считали, что дом пуст: он был под наблюдением в течение недели. А в квартиру Элтхауза они позвонили, возможно, что звонили и по телефону, но им никто не ответил: владелец квартиры был мертв. Проникнув в квартиру, они обыскали ее, взяли то, ради чего они пришли, и вдруг у них возникла мысль, что вы можете заподозрить их в убийстве. Тогда в доказательство своей невиновности они захватили пулю, валявшуюся на полу. Это является нарушением закона штата Нью- Йорк, но они уже нарушили один закон, почему же не нарушить и второй? Итак, они взяли пулю и передали вам вместе со своим отчетом. Однако, — продолжал Вульф, — то, что они принесли пулю, имело обратный эффект — вы заподозрили их. Я не буду анализировать ваш мыслительный процесс и то, почему вы не поверили им. Как я уже сказал, вы лучше знаете своих людей. Очевидно одно — пуля у вас, и она может мне понадобиться.

Глаза Бретта все еще были прищурены.

— Послушайте, Вульф, один раз вы заманили нас в ловушку, будь вы прокляты! Ловко заманили. Но больше не удастся! Будь эта пуля у меня, я не был бы таким глупцом, чтобы передать ее вам.

— Вы окажетесь глупцом, если не сделаете этого. У меня есть обязательство перед одним человеком, от которого я узнал, что ваши люди были там в ту ночь. А я не люблю быть обязанным. Разоблачение убийцы снимет с меня это обязательство и, между прочим, облегчит вашу душу. Разве вам не хочется узнать, что Элтхауз убит не вашими людьми? Принесите мне пулю, и вы это узнаете. Делаю вам предложение: принесите пулю и, если в течение месяца с ваших людей не будет снято подозрение в убийстве, я верну вам документы. Это может и не занять месяца, возможно, понадобится одна неделя.

Брегг раскрыл глаза.

— И вы вернете документы?

— Да.

— Вы сказали: «Снято подозрение в убийстве». Кто их подозревает?

— Вы. А я докажу, что ваши люди неповинны в этом убийстве.

— Какие гарантии могу я получить?

— Мое слово.

— Чего стоит ваше слово?

— Больше вашего. Много больше, если верить этой книге. — Он постучал пальцами по лежащей на столе книге Кука. — Ни один человек на свете не может сказать, что я когда-либо нарушил данное слово.

Брегг сделал вид, что не заметил колкости.

— Когда бы вы хотели получить пулю, если только она имеется у меня?

— Еще не знаю. Сегодня. Или завтра. Я хотел бы получить ее из ваших рук.

— Если она у меня имеется, — сделав ударение на первом слове, сказал Брегг, поднимаясь с места. — Мне нужно кое о чем подумать. Я ничего не обещаю. Я…

— Но вы уже кое-что обещали: никакой слежки ни за моим клиентом, ни за мной.

— В отношении этого — да. Я имел в виду… Впрочем, вы знаете, что я имел в виду. — Он двинулся к двери, но вдруг остановился. — Вы будете-дома весь день?

— Да. Но если вы захотите позвонить — учтите, что мой телефон прослушивается.

Бреггу это не показалось смешным. Сомневаюсь, чтобы сейчас что-нибудь могло рассмешить его. Я проводил его в вестибюль, помог надеть пальто, протянул шляпу, но он даже не замечал меня. Когда я закрыл за ним дверь и обернулся, наша клиентка в сопровождении Саула входила в кабинет. Я решил не жениться на ней. Ей следовало дождаться меня, чтобы я проводил ее. Когда я вошел, то застал в кабинете живописную картину. Миссис Бранер и Саул стояли рядышком перед столом Вульфа, глядя на него сверху вниз, а он с закрытыми глазами сидел, откинувшись в кресле. Это была милая сценка, и я остановился в дверях, чтобы насладиться ею. Так прошло полминуты. Целая минута. Вполне достаточно, так как у миссис Бранер были назначены деловые свидания, поэтому я нарочито громко спросил:

— Вам было хорошо слышно?

Глаза Вульфа открылись. Не отвечая на мой вопрос, миссис Бранер обратилась к Вульфу:

— Вы удивительный человек! Невероятно! Сказать по правде, я не верила, что вам удастся это сделать. Невероятно! Есть ли что-нибудь, чего вы не можете?

— Да, сударыня, — выпрямился он, — есть. Я не могу вложить мозги в голову глупца. Я пытался это проделать. Теперь вы понимаете, почему ваш приход был так желателен? В письме, подписанном вами, говорится: «Если вы добьетесь результата, которого я желаю». Вы удовлетворены?

— Конечно! Невероятно!

— Я сам с трудом верю в это. Присядьте, пожалуйста. Я должен кое-что сообщить вам.

Она направилась к красному кожаному креслу. Саул — к желтому, а я сел за свой стол.

— Что это за ловушка, которую вы подстроили им? — спросила она.

Вульф покачал головой.

— Об этом потом. Мистер Гудвин может рассказать вам все детали, когда вы пожелаете. Я хочу сказать вам не о том, что было проделано, а о том, что предстоит сделать теперь. Вы — мой клиент, и я обязан оберегать вас от неприятностей. Насколько вы благоразумны?

Она улыбнулась.

— Почему вы спрашиваете об этом?

— Можно ли вам доверить секрет?

— Да.

Он обернулся ко мне:

— Это касается и тебя, Арчи.

Будь он проклят! Как ему не стыдно ставить меня в неловкое положение! А что, если я снова переменю свое решение и захочу жениться на ней?!

— Конечно, — ответил я. — Если только вы имеете в виду именно то, о чем я думаю.

— Конечно, то, — ответил Вульф и продолжал, обращаясь к миссис Бранер. — Я хочу, чтобы вы были готовы к тому, что ваша секретарша может быть арестована у вас в конторе, возможно даже в вашем присутствии, по обвинению в убийстве.

Вульф только что ошеломил Брегга. Теперь миссис Бранер уставилась на него, потеряв дар речи.

— Это почти не вызывает сомнений, — отрезал Вульф. — Жертвой явился Моррис Элтхауз. Мистер Гудвин изложит вам все подробности относительно этого дела, когда ситуация окончательно прояснится. Я бы предпочел бы не сообщать вам сейчас даже этого, но в качестве клиента вы имеете право на мою защиту. Я хочу сделать вам одно предложение.

— Не верю, — наконец сказала она. — Я желаю знать все подробности сейчас же.

— Вы их не узнаете. — Он был грубоват. — У меня была тяжелая неделя, ни днем, ни ночью покоя. Если вы будете продолжать настаивать, я просто покину кабинет, а вы покинете этот дом и, возможно, даже приметесь расспрашивать мисс Дакос. Это насторожит ее, и она удерет, а после того, как полиция разыщет ее и арестует, они начнут приставать с вопросами к вам. Вы желаете этого?

— Нет.

— Неужели вы могли подумать, что я способен бросить кому-либо столь тяжкое обвинение так просто, без всяких оснований?

— Нет.

— Я предлагаю следующее. — Он посмотрел на стенные часы. Было пять минут первого. — В котором часу мисс Дакос уходит на перерыв?

— Обычно в час дня.

— Мистер Пензер отправится сейчас с вами. Скажите вашей секретарше, что вы решили отремонтировать контору — перекрасить стены, отштукатурить и все такое — и что вам не понадобятся ее услуги до конца недели. Мистер Пензер сыграет роль представителя ремонтной фирмы и немедленно начнет подготовку к ремонту. Таким образом, мисс Дакос будет арестована не в вашем доме. Я не хочу, чтобы убийцу арестовывали в доме моего клиента. А вы?

— Нет.

— Да и мало приятного сидеть со своей секретаршей в конторе, когда появится полиция и уведет ее.

— Конечно…

— Тогда можете поблагодарить меня за предупреждение. Я понимаю ваше состояние, но ничего не поделаешь… Может ли мистер Пензер поехать с вами в вашей машине или ему ехать отдельно? Вы могли бы обсудить с ним все по дороге. Он неплохой собеседник.

Она взглянула на меня и затем перевела взгляд на Вульфа.

— Может ли со мной поехать мистер Гудвин?

— Нет, мистер Гудвин мне нужен, — ответил Вульф, и бедняжка вынуждена была согласиться на Саула.

Он принес ей пальто.

Дверь за ними захлопнулась. Вульф покосился в мою сторону:

— Ну, что скажешь?

— Наш телефон все еще прослушивается.

— Не можешь ли ты встретиться с мистером Кремером до ленча?

— Лучше после ленча. У него будет хорошее настроение. Для получения ордера на арест ему потребуется не более часа.

— Хорошо. Но не… Что тебе, Фред?

Фред Дэркин, до сих пор стороживший актеров, объявил в дверях:

— Они просят есть!

14

Кабинет полицейского инспектора, ведавшего расследованием убийства, хотя и был не в очень запущенном состоянии, но и хвастаться было нечем. Линолеум на полу был ветхий, письменный стол Кремера нуждался в полировке, и я никогда не видел, чтобы окна здесь были по-настоящему чисты. В 14.35, когда я опустился на простой стул перед столом инспектора, Кремер зарычал:

— Я же сказал: не приходить и не звонить!

Я кивнул:

— Но теперь все в порядке, и мистер Вульф…

— Что в порядке?

— Он заработал свою сотню тысяч плюс гонорар.

— Черта с два!

— Однако это так. Но мы не выполнили вашего распоряжения. Мы…

— Я не отдавал никаких распоряжений.

— Ладно, ладно. Мы узнали, что Морриса Элтхауза застрелил не сотрудник ФБР. Мы знаем, кто это сделал, и, думается, сумеем это доказать. Я не собираюсь рассказывать, как мы загнали в угол Брегга. Я пришел сюда не для этого. Когда у вас будет свободное время, мистер Вульф с удовольствием расскажет вам все. Получите удовольствие. Я пришел к вам поговорить об убийстве.

— Говорите.

Я достал из нагрудного кармана фотографию и протянул ему.

— Сомневаюсь, чтобы вы видели ее прежде, — сказал я, — но один или несколько из ваших людей видели эту фотографию. Она находилась в ящике комода в спальне Элтхауза. Его мать дала мне ключи, поэтому не пытайтесь пришить мне незаконное вторжение в частный дом. Взгляните, что на обороте.

Он перевернул фотографию и прочел стихи.

— Это четыре строки Китса из «Оды греческой вазе», продолжал я. — Написано рукой секретарши миссис Бранер, мисс Сары Дакос, проживающей в доме шестьдесят три по Арбор-стрит, на втором этаже, как раз под квартирой Элтхауза. Я удостоверился в этом, достав образчики ее почерка у миссис Бранер. Вот они. — Я протянул ему листок из календаря и записку. — Между прочим, из своего окна она видела трех фэбээровцев, выходящих из дома. Помните об этом, когда будете допрашивать ее.

— Допрашивать ее? За это? — Он постучал пальцами по фотографии.

— Нет. Я явился сюда главным образом ради того, чтобы предложить вам пари. Ставлю пятьдесят долларов против одного, что если вы получите ордер и прочешете ее квартиру, то обнаружите кое-что, что доставит вам удовольствие. И чем скорее, тем лучше. — Я поднялся с места. — Вот и все.

— Черта с два «все»! — Его красное лицо еще больше побагровело. — Садитесь. Я допрошу вас! Что мы обнаружим и где вы это спрятали?

— Я ничего не прятал. Послушайте, вам известно, что, имея дело со мной, вы имеете дело с мистером Вульфом. Вы знаете также, что я всегда придерживаюсь инструкций. В настоящее время я больше ничего не могу сообщить вам. Я нем как рыба. Любое количество времени, которое вы потратите на брань, будет потерянным временем. Заполучите ордер, воспользуйтесь им, и, если вы найдете что-нибудь в квартире мисс Дакос, мистер Вульф будет рад вместе с вами обсудить все.

— Сперва я обсужу это с вами! Вы никуда отсюда не уйдете!

— Разве только если буду подвергнут аресту. — Я обиделся. — Что еще вам от меня надо, ради самого господа бога?! Вы занимаетесь этим убийством уже более двух месяцев! У нас оно заняло всего одну неделю.

Я встал и направился к двери. Я был уверен, что, если не он сам остановит меня, это сделают внизу, когда я выйду из лифта. Но дежурный у входа, знавший меня в лицо, только кивнул, не слишком дружелюбно, но почти по-человечески. Я не остался в долгу.

Все было в порядке в нашем старом особняке. Эшли Джервис и Дэйл Кирби накормлены, получили по своей тысяче долларов и отправились восвояси. Фред и Орри за двухдневную работу получили по три сотни — значительно больше обычного — и тоже уехали. Саул находился в конторе миссис Бранер, готовясь то ли красить стены, то ли штукатурить их, что больше придется ему по душе. Вульф, конечно, читал книгу, и, конечно, не «ФБР, которое никто не знает», так как теперь он, во всяком случае, кое-что уже знал, и в четыре часа поднимется наверх, в оранжерею, точно по заведенному распорядку дня. Так как я никогда не сплю после обеда, даже если не доспал ночью, я вполне мог бы позволить себе выйти и прогуляться, что я и сделал.

Я остановился напротив дома шестьдесят три по Арбор-стрит. Было холодно, я продрог. Ключи были все еще у меня в кармане, так что я перешел через дорогу и поднялся на третий этаж, в квартиру Элтхауза. Пятьдесят три часа прошло с тех пор, как я сунул револьвер между пружинами кушетки, а этого времени было вполне достаточно для любой девицы, чтобы отыскать дюжину револьверов и перепрятать их в другое место. Если там его не окажется, мы будем в глупейшем положении, а и то и хуже, так как это я направил Кремера по следу. Он понимал, что Вульф послал меня не из пустого подозрения, а твердо зная, что в квартире есть что-то горяченькое, и, если оно исчезло, виноватыми окажемся мы. Если бы я прямо сказал ему про револьвер, то тем самым признал бы, что скрыл важную улику, и тогда — если меня заподозрят в чем-нибудь более худшем — прощай наши лицензии.

Вас может не интересовать состояние моих мыслей, но, поверьте, они волновали меня. В гостиной Элтхауза я отдернул портьеру на одном из окон и прижался лбом к стеклу, чтобы видеть тротуар внизу. Довольно глупое занятие, но что можно было требовать от меня в моем тогдашнем состоянии? Часы показывали половину четвертого. Я покинул Кремера всего сорок минут назад, а только для того, чтобы получить ордер, ему понадобится не меньше часа, так что я еще ничего не мог увидеть. Стекло было холодное, лоб у меня занемел. Но я нервничал и все прижимался лбом к стеклу и через некоторое время кое-что увидел. В поле моего зрения показалось Сара Дакос, шагавшая по тротуару с большим свертком подмышкой. Она вошла в подъезд. Было без десяти минут четыре. Я ничего не имею против Сары Дакос. Но и «за» у меня тоже ничего не было.

Женщина, пославшая пулю в сердце человека, возможно, заслуживает сочувствия, а может быть, и нет, но, черт побери, она никак не может ожидать, что повстречавшийся с ней незнакомец отложит свои дела ради нее.

Я услышал, как открылась и тут же захлопнулась дверь в ее квартиру.

В четверть пятого подъехали две полицейские машины. Одна из них нашла местечко у обочины, вторая остановилась напротив, и я узнал всех трех сыщиков из отдела Кремера, когда они зашагали к дому номер шестьдесят три. Один из них, сержант Пэрли Стеббинс, возможно, думал обо мне, нажимая на кнопку звонка. Ему ненавистна даже мысль о том, что Ниро Вульф или я находимся в том же районе, где совершено убийство, а тут ему приходится выполнять задание, связанное с нами. Я хотел выйти на лестницу, послушать, что они будут говорить, когда предъявят ей ордер, но не решился.

На обнаружение револьвера ушло у них не более десяти минут. Они вошли в квартиру в 16.21, а Пэрли покинул дом вместе с Сарой Дакос в 16.43. Кладу двенадцать минут, в течение которых он мог задавать ей разные вопросы, после того как был найден револьвер. Я стоял у окна и наблюдал, как Пэрли вместе с ней уселся в машину. Затем машина отъехала, я отошел от окна и опустился на кушетку. С арестом Сары Дакос вопрос о револьвере был разрешен. Я просидел на кушетке несколько минут, приводя в порядок свои мысли.

Когда я вышел, перед домом все еще стояла полицейская машина, ожидавшая двух сыщиков, находящихся в квартире Сары Дакос. Шофер мог знать меня в лицо, но мне это было безразлично. Поравнявшись с машиной, я заметил, что он бросил на меня внимательный взгляд, но, возможно, просто потому, что я вышел из этого дома.

Уже смеркалось, когда я поднялся на наше крыльцо и отпер дверь. Я отправился в кухню, налил стакан молока и спросил Фрица:

— Он тебе сказал, что телефон наш больше не прослушивается?

— Нет. — Фриц следил за кастрюлей, в которой варилась морковь.

— Так вот, знай. Говори по телефону что хочешь. Возобнови связи с твоими подружками. Если незнакомец заговорит с тобой, веди себя, как тебе вздумается. Хочешь услышать хороший совет?

— Да.

— Потребуй у него прибавки. Я это сделаю. Между прочим, я не спрашивал тебя о вчерашнем ужине. Ты хорошо накормил гурманов?

Он перевел взгляд на меня.

— Арчи, этого никогда не надо больше упоминать! Ужасный день! Мои мысли были здесь, с вами. Я не знаю, что я готовил, не знаю, что подавал. Я хочу забыть это, если только возможно.

— Хьюит говорил по телефону, что все они стоя аплодировали тебе.

— Естественно. Они вежливые люди. Но я-то знаю, что забыл заправить соус трюфелями!

— Бог мой! Я рад, что не был там. Ладно, забудем об этом. Можно мне моркови? Люблю морковь с молоком.

— Ради бога.

И я положил себе на тарелку морковь.

Я сидел за своим столом, выписывая чеки для оплаты счетов, когда Вульф спустился из оранжереи. Я видел, что он находится в таком же напряженном состоянии, в каком был я сам, и сказал:

— Успокойтесь. Они нашли револьвер.

— Откуда ты знаешь?

Я рассказал ему все, начиная с разговора с Кремером и кончая беседой с Фрицем. Он спросил, взял ли я расписку на фотографию.

— Нет, — ответил я, — он был не в настроении писать расписки. Я сказал ему, что Элтхауз был убит не фэбээровцами, и это испортило ему настроение.

— Еще бы. У себя ли сейчас мистер Брегг?

— Возможно.

— Соедини меня с ним.

Я взял трубку, но только начал набирать номер, как раздался звонок в дверь. Я вышел в вестибюль, вернулся и сказал:

— Можете сами попросить у него расписку.

Вульф перевел дух.

— Он один?

Я кивнул и пошел открывать дверь. На этот раз Кремер не принес мне молока. Он даже не кивнул мне. Сняв пальто, он направился в кабинет, и, когда я вошел туда, он уже сидел в кожаном кресле. Я захватил конец фразы:

— …я мог бы догадаться. Боже, я должен был догадаться! — Он резко повернулся ко мне — Где вы достали этот револьвер и когда сунули его в кушетку?

— К черту! — зарычал Вульф. — Вам не следовало приходить сюда в таком настроении. Вы должны были подождать, пока успокоитесь! Арчи, соедини меня с мистером Бреггом.

Когда Кремер кипятится, не так-то просто спустить ему пары, но упоминание имени Брегга мигом подействовало на него. Стоя к нему спиной, я не видел, как он сжал челюсти, но ясно представил себе это. Набирая номер коммутатора, я думал, что мне придется долго ждать, пока я доберусь до самого верха, но ошибся. Видимо, Брегг дал команду: соединять Ниро Вульфа немедленно. Это было хорошим признаком. Мгновение спустя я услышал низкий голос, протяжно выговаривающий слова, услышал его и Ниро, поднявший свою трубку. Я прослушал весь их разговор.

— Вульф?

— Да. Мистер Брегг?

— Да.

— Мне нужна та пуля. Сейчас же, как мы договорились. Если я не выполню обещанного в течение месяца — думаю, что это произойдет раньше, значительно раньше, — я верну вам документы.

Ни минуты размышлений.

— Я приеду.

— Сейчас же?

— Да.

Когда мы повесили трубки, Вульф спросил:

— Сколько времени уйдет у него на дорогу?

Я ответил:

— Двадцать минут или даже меньше, так как ему не придется искать такси.

Вульф повернулся к Кремеру:

— Мистер Брегг будет здесь через двадцать минут. Я предлагаю…

— Брегг из ФБР?

— Он самый. Предлагаю вам отложить ваши нападки до его приезда, а может быть, и до того, как он уйдет, а пока я опишу вам проделанную нами операцию. Я обещал мистеру Бреггу не разглашать ее, однако к вам это не относится, так как осуществление этой операции стало возможным благодаря вам. Но мне будет значительно легче разговаривать с ним, если вы ответите на два вопроса. Обнаружили ли вы револьвер в квартире мисс Дакос?

— Конечно. Я только что спрашивал Гудвина, когда он спрятал его там, и собираюсь спросить еще раз.

— Отложите ваши вопросы до тех пор, пока мы не закончим беседу с мистером Бреггом. Это тот самый револьвер, на который у Морриса Элтхауза имелось разрешение?

— Да.

— Это значительно облегчает дело. Итак, операция…

Вульф описал ее, а он рассказывает почти так же хорошо, как я, даже лучше, если вы любите длинные речи. Когда он дошел до описания сцены в кабинете с двумя сотрудниками ФБР под дулами револьверов и рассказал, как он бросил их удостоверения личности к себе в ящик стола, я увидел нечто, что мне никогда не приходилось видеть и вряд ли придется: широкую улыбку на лице инспектора Кремера. Она не покидала его и тогда, когда, рассказывая об утренней встрече с Бреггом, Вульф упомянул о том, что его слово крепче слова фэбээровца. Я даже подумал, что Кремер вот-вот подойдет к Вульфу и похлопает его по плечу, как вдруг раздался звонок в дверь, и я пошел в вестибюль.

Я уже упоминал о том, как был ошарашен Брегг, когда Вульф попросил его принести пулю, но это было ничто по сравнению с тем, как он был потрясен, когда увидел в кабинете Кремера. Весь он вдруг одеревенел, пальцы у него сжались. Кремер поднялся с места, хотел было протянуть руку, но тут же снова сел.

Я подвинул гостю желтое кресло, и Брегг заговорил, обращаясь к Вульфу:

— Вот каково ваше слово! Крепче моего?! Это подлость!

— Садитесь, — сказал Вульф. — Хорошо ли мое слово или нет — не вашего ума дело. Я не оцениваю ситуации, пока досконально не ознакомлюсь с ней. Мистер Кремер находится здесь для…

— Все наши соглашения аннулированы!

— Фу! Не будьте ослом. Мистер Кремер сожалеет, что подозревал одного из ваших сотрудников в убийстве. Если вы сядете и успокоитесь, он сам скажет вам об этом.

Я не перед кем не собираюсь извиняться! — рявкнул Кремер. — Всякий, кто скрывает известные ему сведения…

— Перестаньте, — обрезал Вульф. — Если вы, джентльмены, хотите ссориться — это ваше дело, но занимайтесь этим не у меня. Я желаю разрядить обстановку, а не запутывать ее. Садитесь, мистер Брегг.

— Разрядить? Но как?

— Садитесь, и я вам расскажу.

Но Брегг не желал садиться. Он глядел на Кремера, даже на меня, словно генерал, оглядывающий поле битвы и наблюдающий за флангами своих войск. Ему не нравилось происходящее, но в конце концов он все же сел.

Вульф поднял руку.

— В действительности обстановка вовсе не такая уж запутанная, — начал он. — Все мы желаем одного и того же.

Я хочу выполнить свои обязательства. Вы, мистер Брегг, хотите услышать заявление о том, что ваши люди не замешаны в убийстве. Вы, мистер Кремер, — найти и привлечь к ответственности убийцу Морриса Элтхауза. Ничего не может быть проще. Вы, мистер Брегг, отдадите мистеру Кремеру пулю, которая находится у вас в кармане, и расскажете ему о том, как она попала к вам. Вы, мистер Кремер, определите: эта ли пуля вылетела из револьвера, обнаруженного сегодня в квартире Сары Дакос, и вместе с другими уликами, которые ваши люди, без сомнения, отыскивают сейчас, это разрешит ваши проблемы. Не может быть сомнения…

— Я не говорил, что у меня есть пуля.

— Глупости. Советую вам одуматься, мистер Брегг. Мистер Кремер имеет основания предполагать, что вы владеете неопровержимой уликой против убийцы. Согласно закону штата Нью-Йорк, он вправе подвергнуть вас обыску тут же, на месте, и овладеть этой уликой. Не так ли, мистер Кремер?

— Безусловно.

— Однако такой необходимости нет, — продолжал Вульф, обращаясь исключительно к Бреггу. — У вас есть голова на плечах. Совершенно очевидно, что в ваших интересах и в интересах вашего бюро передать мистеру Кремеру пулю.

— Черта с два это в моих интересах, — сказал Брегг. — Чтобы один из моих людей попал свидетелем на суд и под присягой признался, что был в квартире и взял пулю? Черта с два!

Вульф покачал головой.

— Нет, этого не будет. Скажите только мистеру Кремеру, откуда у вас эта пуля, и один из его людей выступит перед судом и под присягой заявит, что это он нашел ее в квартире убитого. И тогда…

— Мои люди не клятвопреступники, — перебил Кремер.

— Фу! Наша беседа не записывается. Поверите ли вы мистеру Бреггу, если он даст вам пулю и скажет, что она была найдена на полу квартиры Морриса Элтхауза около одиннадцати часов вечера в пятницу двадцатого ноября?

— Да.

— Тогда приберегите ваши пышные слова для другой аудитории, которая сможет их оценить. Здесь вы не найдете наивных простачков. Я не думаю…

— А не может ли случиться так, что сам мистер Кремер заявит суду о том, каким образом к нему попала эта пуля, — вмешался Брегг, — и тогда меня самого заставят выступать перед судом?

Вульф кивнул:

— Совершенно верно. Так может быть. Но не будет. Если Кремер это сделает, меня также потянут в суд и мистера Гудвина тоже и тогда значительно большая аудитория, чем сейчас, узнает о том, как был обнаружен убийца Морриса Элтхауза после тщетных двухмесячных попыток полиции и окружной прокуратуры. Нет, он этого не сделает.

— Будьте вы прокляты, — сказал Кремер. — Оба.

Вульф взглянул на часы:

— Время моего обеда уже подошло, джентльмены. Я сказал вам все, что хотел сказать, и выполнил свое обязательство. Желаете ли вы уладить это дело или упретесь как бараны? В таком случае, прошу продолжать ваши дебаты в другом месте.

Брегг взглянул на Кремера:

— Вы согласны с предложением Вульфа?

Взоры фэбээровца и полицейского встретились.

— Да, — сказал Кремер. — А вы?

— Я тоже. Револьвер у вас?

— Да. — Кремер повернулся к Вульфу. — Вы сказали, что, после того как мы закончим разговор с Бреггом, я смогу расспросить Гудвина. Я не стану этого делать. Может быть, впоследствии, если понадобится… — он снова обратился к Бреггу. — Дело за вами.

Брегг сунул руку в карман и достал маленький пузырек из пластмассы. Затем поднялся с места и шагнул вперед.

— Это пуля, — сказал он, — была найдена на полу в квартире Морриса Элтхауза около одиннадцати часов вечера в пятницу двадцатого ноября прошлого года. Теперь она ваша. Я никогда не видел ее.

Кремер встал, взял пузырек и отвернул пробку. Кусочек свинца скользнул ему на ладонь. Он внимательно осмотрел его.

— Вы чертовски правы, это моя пуля, — сказал он.

15

Через три дня, в понедельник около половины седьмого вечера, Вульф и я обсуждали в кабинете некоторые пункты расходов, которые следовало отнести за счет миссис Бранер. Я считал это второстепенным делом, но принципиальным. Вульф утверждал, что стоимость ленча у Рустермана было бы справедливо отнести за счет нашей клиентки, так как он был устроен в связи с ее делами, и, хотя Рустерман не берет денег с Вульфа, это вовсе не означает, что он кормит нас бесплатно: он делает это в качестве компенсации за услуги, которые Вульф оказывал ему в прошлом и продолжает оказывать в настоящее время. Я придерживался противоположной точки зрения.

— Даже если вы доведете счет до предела, прибавите, скажем, еще одну сотню тысяч, — говорил я, этого все равно будет недостаточно, чтобы мы протянули целый год, и где-нибудь в мае или в июне вам придется приняться за работу, поэтому следует, конечно, выколачивать из клиента каждый лишний цент. Но она была отличной клиенткой, следует это признать. Не забывайте также, что к ее расходам прибавился теперь и еще один — она, без сомнения, захочет обеспечить Сару Дакос первоклассным защитником. Будьте снисходительны!

— Мисс Дакос уже созналась.

— Тем более ей понадобится адвокат. Я принимаю это очень близко к сердцу, так как это я пригласил миссис Бранер на ленч к Рустерману…

Раздался звонок в дверь. Я направился в вестибюль. На крыльце стоял один тип, которого я прежде никогда не видел в лицо, хотя хорошо знал по многочисленным фотографиям в газетах. Я вернулся в контору и сказал Вульфу:

— Крупная шишка!

Он пожал плечами, затем сообразив, кто к нам явился, сделал то, чего никогда прежде не делал: поднялся с кресла и вышел вместе со мной в вестибюль. Мы стояли бок о бок, глядя в смотровое стекло. Посетитель приложил палец к кнопке, и звонок снова задребезжал.

— Может быть, провести его в переднюю комнату, чтобы он там обождал? — сказал я.

— Нет. Я не желаю встречаться с ним. Пусть себе звонит, пока не надоест. — Вульф повернулся и пошел обратно в кабинет.

Я последовал за ним.

— Может быть, он проделал долгий путь из Вашингтона только ради того, чтобы проведать вас. Большая честь.

— Фу! Я же сказал. Продолжим разговор.

Я сел к столу.

Дверной звонок продолжал звонить.

Росс Макдональд ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Адвокат Джон Тратвелл продержал меня в приемной, чтобы я успел по достоинству оценить обстановку. Я сидел в кресле, обтянутом мягкой зеленой кожей. На стенах, подобно рекламе красовались пейзажи с видами округи — горы, море.

Юная розововолосая секретарша оторвалась от коммутатора. Подведенные толстыми черными линями глаза придавали ей сходство с узником, выглядывающим из-за решетки.

— Очень сожалею, но мистер Тратвелл задерживается. Это он из-за дочери, — невнятно пояснила девица. — Зря он так: пусть бы сама выпутывалась — все на ошибках учатся, а то как же? Я вот училась.

— Да ну?

— Я ведь манекенщица. А сюда устроилась на время после, того, как мой второй муж дал деру. Скажите, вы на самом деле сыщик?

— На самом, — сказал я.

— А мой муж фотограф. Дорого б я дала, чтобы узнать с кем — то есть я хочу сказать, где он сейчас.

— Забудьте о нем. Дело того не стоит.

— Наверно, вы правы. Фотограф он никудышный. Очень понимающие люди говорили мне, что я на его фотографиях выходила куда хуже, чем в жизни.

Ну как не пожалеть ее, подумал я.

В дверном проеме появился высокий мужчина. На вид ему было далеко за пятьдесят. Широкоплечий и элегантный, он был красив и явно это сознавал. Седая шевелюра его была тщательно уложена, столь же тщательно продуманным было и выражение лица.

— Мистер Арчер? Я Джон Тратвелл. — Он без особого энтузиазма пожал мне руку и повел по коридору в свой кабинет. — Очень благодарен, что вы так быстро приехали из Лос-Анджелеса. Извините, что заставил ждать. Тут считают, что я почти устранился от дел, но никогда в жизни я не был так занят, как теперь.

Несмотря на сбивчивую речь, Тратвелл производил впечатление человека собранного. Поток слов, казалось, извергался сам по себе, в то время как его жесткие невеселые глаза внимательно разглядывали собеседника. Он провел меня в кабинет и усадил в коричневое кожаное кресло напротив письменного стола. Хотя сквозь тяжелые занавеси пробивалось солнце, в комнате горели лампы дневного света. В их мертвенном голубоватом свечении Тратвелл и сам казался не живым человеком, а озвученной восковой фигурой. На полке справа от него стояла фотография ясноглазой белокурой девушки, очевидно его дочери.

— В разговоре со мной по телефону вы упоминали о мистере и миссис Лоренс Чалмерс.

— Упоминал.

— Что у них стряслось?

— Я перейду к этому через пару минут, — сказал Тратвелл. — Но сначала я хочу вам объяснить, что Ларри и Айрин Чалмерс мои друзья. Наши дома на Пасифик-стрит стоят напротив. Я рос с Ларри, наши родители тоже знали друг друга с давних пор. Как юрист я бесконечно обязан отцу Ларри — он был судьей. Моя покойная жена очень дружила с матерью Ларри.

В тоне Тратвелла я уловил какую-то непонятную гордость. Левой рукой он пригладил волосы на виске так бережно, словно прикасался к сокровищу, полученному в наследство. Взгляд и голос у него были вялыми: видно, он жил только прошлым.

— А рассказываю я вам все это к тому, чтоб вы знали — Чалмерсы не обычные клиенты. У меня к ним особое отношение. И я хочу, чтобы вы обращались с ними как можно деликатнее.

Светские обязательства тяжелым бременем наваливались на мои плечи, и мне захотелось сбросить одно-другое.

— Как с предметами старины?

— Примерно так, хотя они вовсе не старые. Я отношусь к Чалмерсам как к произведениям искусства; правда, их роднит лишь одно — они также имеют право не приносить пользу. — Тратвелл умолк, но тут же, словно вдруг его осенило, заговорил снова — Дело в том, что Ларри после войны так ничего и не достиг. Конечно, он сколотил большое состояние, но деньги ему, можно сказать, сами в руки плыли. Мать оставила ему большое наследство, она, как оказалось, откладывала на черный день, потом Ларри удачно играл на бирже и нажил миллионы.

В голосе Тратвелла промелькнула зависть; видно, он относится к чете Чалмерсов далеко не просто и, уж во всяком случае, без особого восторга. Я намеренно откликнулся на эту неприязненную нотку.

— Я должен быть потрясен?

Тратвелл посмотрел на меня так, будто я издал неприличный звук или заметил, что его произвел кто-то другой.

— Как видно, я вам так ничего и не сумел объяснить. Дед Ларри Чалмерса участвовал в Гражданской войне, потом поселился в Калифорнии и женился на испанке — наследнице больших земельных участков. Ларри сам герой войны, хоть и не любит об этом рассказывать. Поэтому в нашем лишенном традиций обществе он может считаться аристократом, если допускать, что они вообще имеются. — Он следил за тем, какое впечатление произведет на меня последняя фраза: похоже, он произносил ее не впервые.

— А что вы скажите о миссис Чалмерс?

— Ну, Айрин никак не назовешь аристократкой. Но, — добавил он с неожиданным пылом, — она удивительная красавица. А что еще требуется от женщины?

— Однако вы так до сих пор и не сказали, что же у них стряслось.

— Видите ли, мне и самому тут не все ясно. — Взяв со стола большой лист желтой бумаги, Тратвелл уставился на неразборчивый текст. — Надеюсь, с незнакомым человеком они будут более откровенны. — Я стал было подниматься, и тут он изложил мне суть дела — пока Чалмерсы проводили уикенд в Палм-Спрингсе, их дом ограбили. Но ограбление было не совсем обычным. Как говорит Айрин Чалмерс, из ценных вещей похитили только старинную золотую шкатулку, которая хранилась в кабинетном сейфе. Сейф этот я видел. Судья Чалмерс приобрел сейф в двадцатых годах — открыть его далеко не просто.

— Мистер и миссис Чалмерс известили полицию?

— Нет, и не собираются.

— У них есть слуги?

— Приходящий слуга-испанец. Но он у них больше двадцати лет. Кроме того, он отвозил их в Палм-Спрингс. — Тратвелл замолк и покачал седой головой. — Однако, судя по всему, действовал кто-то из своих.

— Вы подозреваете слугу, мистер Тратвелл?

— О своих подозрениях я предпочел бы не говорить. Предубеждения мешают в работе. Ларри и Айрин, насколько я их знаю, люди замкнутые, и жизнь их мне не очень ясна.

— У них есть дети?

— Один сын, Николас, — сказал он нарочито безразличным тоном.

— Сколько ему лет?

— Двадцать два или двадцать три. Он в этом месяце кончает университет.

— В январе?

— Совершенно верно. Ник пропустил семестр на первом курсе. Не сказав никому ни слова, бросил университет и несколько месяцев где-то пропадал.

— И сейчас он опять беспокоит родителей?

— Ну, это слишком сильно сказано.

— Он мог совершить ограбление?

Тратвелл не спешил с ответом. Выражение его глаз то и дело менялось; видно, он мысленно прикидывал разные варианты: амплитуда была широкая — от обвинения до защиты.

— Ник мог это сделать, — сказал он наконец, — но с какой стати ему красть золотую шкатулку у собственной матери?

— Я могу тут же назвать несколько вероятных причин. Ника интересуют женщины?

— Интересуют. Он, между прочим, жених моей дочери Бетти, — чопорно ответил Тратвелл.

— Извините.

— Ну что вы. Откуда вам знать. Но прошу вас разговаривать с Чалмерсами очень осторожно. Они привыкли к тихой, размеренной жизни, а эта история, боюсь, выбила их из колеи. Они так возмущаются ограблением их драгоценного дома, что можно подумать, будто речь идет об осквернении храма.

Он раздраженно скомкал желтый лист бумаги и бросил его в корзину. Этим жестом он, казалось, давал понять, что был бы рад вот так же одним махом отделаться от мистера и миссис Чалмерс и всех их проблем, включая сына.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Пасифик-стрит, словно тропа из чистилища, вела от нищей низины города к холмам, где возвышались старинные особняки потомственных богачей. Хотя дому Чалмерсов, построенному в калифорнийской разновидности испанского стиля, было не меньше полувека, стены его под лучами позднего утреннего солнца сверкали ослепительной белизной.

Я пересек двор, огороженный высокой кирпичной оградой, и постучался в кованную дверь. — Мне открыл слуга в темном костюме, с лицом испанского монаха, взял мою визитную карточку и оставил меня в холле, огромном, с высоким, в два этажа, потолком, где я сначала остро ощутил свое ничтожество, а потом, из противоречия, почувствовал себя очень большим и значительным.

Передо мной просторной пещерой белела гостиная. Ее стены пестрели яркими полотнами современных художников. От холла гостиную отделяли черные железные решетки в рост человека, что придавало дому вид музея. Впечатление это нарушила темноволосая женщина, вышедшая из сада с секатором и ярко-красной розой в руках. Положив секатор на столик, она пошла мне навстречу. Роза точь-в-точь повторяла цвет ее губ. Сквозь оживленную улыбку проступала тревога.

— Я почему-то думала, что вы старше.

— Так оно и есть, просто я выгляжу моложе своих лет.

— Но я просила Джона Тратвелла нанять главу сыскного агентства.

— Он так и сделал. Только в моем агентстве работает всего один человек — я. Других сыщиков я кооптирую по мере надобности.

Она нахмурилась.

— Не слишком солидное заведение, как я вижу. До Пинкертонов[7] вам далеко.

— Если вам нужна крупная фирма, предупреждаю сразу, вы обратились не по адресу.

— Да нет же. Мне нужен хороший сыщик, самый лучший, какой только есть. Вы уже имели дело с такими… — и она рукой указала сначала на себя, потом на холл, — ну, с такими людьми, как я?

— Я слишком мало вас знаю, чтобы ответить на этот вопрос.

— Но ведь речь идет не обо мне, а о вас.

— Очевидно, рекомендуя меня, мистер Тратвелл сказал вам, что я не новичок.

— Выходит, я не имею права и вопроса задать, так что ли?

Несмотря на апломб, в словах ее проскальзывала неуверенность. Очевидно, эта красивая женщина вышла замуж за деньги и положение в обществе и никогда не забывает о том, что в любую минуту может всего лишиться.

— Ну что ж, задавайте ваши вопросы, миссис Чалмерс.

Она перехватила мой взгляд и долго смотрела на меня в упор, словно хотела прочитать мои мысли. Глаза у нее были черные, жгучие и непроницаемые.

— Мне нужно знать одно: если вы найдете флорентийскую шкатулку… Джон Тратвелл, наверное, рассказал вам про золотую шкатулку!

— Он сказал, что у вас пропала такая шкатулка.

Она кивнула.

— Предположим, вы ее найдете и найдете человека, который ее похитил. Так вот, остановитесь ли вы на этом? То есть я хочу сказать, вы не побежите в полицию и не расскажите им обо всем?

— Нет. Разве что они уже в курсе дела.

— Они не в курсе, и никто не собирается вводить их в курс, — сказала она. — Я хочу сохранить все в тайне. Я и Джону Тратвеллу не хотела говорить о шкатулке, но он чуть не клещами вытянул из меня признание. Впрочем, ему, как мне кажется, я доверяю.

— А мне, как вам кажется, вы не доверяете?

Я улыбнулся, она ответила тем же и, потрепав меня по щеке розой, уронила ее на изразцовый пол. Видно, та отслужила свое.

— Пройдемте в кабинет. Там нам не помешают, — она повела меня за собой по короткой лестнице к великолепной двери резного дуба. Прежде, чем дверь за нами закрылась, я увидел, как слуга подобрал сначала секатор, потом розу.

Мы очутились в кабинете — строгой комнате со скошенным белым потолком, перерезанным темными балками. Единственное крошечное оконце, забранное снаружи решеткой, придавало кабинету сходство с тюремной камерой. Вдоль одной стены тянулись полки со старинными книгами по юриспруденции; казалось, заточенный здесь узник ищет пути на свободу.

На стене напротив висела большая картина, выполненная в примитивной манере; на ней, по всей видимости, изображался Пасифик-Пойнт в старину. В бухте стоял парусник семнадцатого века, на берегу нежились голые коричневые индейцы, над их головами, прямо по небу, маршировали испанские солдаты.

Миссис Чалмерс предложила мне сесть в обтянутое телячьей кожей старинное кресло рядом с бюро.

— Мебель тут выбивается из общего стиля, — сказала она, будто это имело какое-то значение. — Но за этим бюро работал мой свекор, а кресло, на котором вы сейчас сидите, стояло у него в суде. Он был судьей.

— Мистер Тратвелл мне об этом говорил.

— Да, Джон Тратвелл его знал, а я нет. Свекор умер давным-давно, когда Лоренс был еще ребенком. Но муж по-прежнему боготворит отца.

— Я хочу познакомиться с вашим мужем. Он дома?

— К сожалению, нет. Поехал к доктору. Ограбление выбило его из колеи. Впрочем, — добавила она, — мне ни в коем-случае не хотелось бы, чтобы вы с ним встречались.

— Он знает, что я здесь?

Она отошла к столу из мореного дуба — такие некогда украшали монастырские трапезные — и облокотилась на него. Покопавшись в серебряной шкатулке, миссис Чалмерс достала оттуда сигарету, прикурила от настольной зажигалки и задымила так яростно, что между нами легла голубая дымовая завеса.

— Лоренс считал, что не имеет смысла привлекать частных сыщиков. Но меня это не остановило.

— А почему ваш муж против этого возражал?

— Муж — человек замкнутый. Ну, а та шкатулка, которую украли… словом… его мать получила ее в подарок от поклонника. Предполагается, что мне об этом не известно, но тут они ошибаются. — Она криво усмехнулась. — А вдобавок ко всему прочему свекровь хранила в шкатулке его письма.

— Письма поклонника?

— Письма моего мужа. В воину Ларри написал ей кучу писем, и она складывала их во флорентийскую шкатулку. Письма тоже пропали, хотя сами по себе они никакой ценности не представляют, разве что для Ларри.

— Шкатулка ценная?

— Думаю, что да. Она искусной работы и выложена золотом: флорентийская работа, времен Ренессанса. — На середине непривычного слова она было споткнулась, но в конце концов все же справилась с ним. — На крышке изображена любовная сцена.

— Шкатулка застрахована?

Она покачала головой и скрестила ноги.

— Мы не считали это необходимым. Шкатулку почти никогда не вынимали из сейфа. Мы никак не думали, что сейф могут взломать.

Я попросил разрешения осмотреть сейф. Миссис Чалмерс сняла со стены примитивную картину с индейцами и испанскими солдатами; под ней оказался большой сейф, вмонтированный в стену. Повернув несколько раз диск, она открыла сейф. Заглянув через ее плечо, я увидел цилиндрическую выемку в стене, напоминающую ствол шестнадцатидюймовой пушки, и такую же пустую.

— Где ваши драгоценности, миссис Чалмерс?

— У меня их не так много, я ими никогда не увлекалась. А те, что есть, я храню в своей комнате в футляре. Футляр я брала с собой в Палм-Спрингс. Мы были там, когда шкатулку похитили.

— Давно вы хватились шкатулки?

— Дайте подумать. Сегодня вторник, я спрятала шкатулку в сейф в четверг вечером. На следующее утро мы отправились в пустыню[8]. Шкатулку, скорее всего, украли после нашего отъезда. Так что выходит, дня четыре тому назад, а то и меньше. Вчера вечером, когда мы вернулись, я заглянула в сейф — шкатулка исчезла.

— Что побудило вас открыть сейф?

— Не знаю, — сказала она и повторила — Право же, не знаю, — и тут я ей не поверил.

— А у вас не возникла мысль, что шкатулку могут украсть?

— Нет. Разумеется, нет.

— Ну, а что вы скажете о вашем слуге?

— Эмилио не брал шкатулку. Я ему абсолютно доверяю.

— У вас что-нибудь пропало, кроме шкатулки?

Она задумалась.

— Пожалуй, ничего. Кроме писем, конечно.

— А они представляют ценность?

— Как я уже говорила, для моего мужа. Ну и, разумеется, для его матери. Но она умерла давно, в самом конце войны. Я ее не знала, — сказала миссис Чалмерс расстроенно, словно, не получив в свое время благословения свекрови, она до сих пор чувствовала себя обделенной.

— А зачем грабителю могли понадобиться письма?

— Не спрашивайте меня. Скорее всего, потому, что они лежали в шкатулке. — Она скорчила гримаску. — Если вы их найдете, не трудитесь возвращать. Я их все, или почти все, много раз слышала.

— Слышали?

— Муж любил читать их Нику.

— Где ваш сын?

— Зачем он вам?

— Я хотел бы с ним поговорить.

— Это исключено. — Она снова помрачнела.

За прекрасной маской, подумал я, скрывается испорченная девчонка — так некогда в статуях богов прятались обманщики-жрецы.

— Очень жаль, что Джон Тратвелл не прислал мне кого-то другого. Все равно кого.

— Я что-нибудь сделал не так?

— Вы задаете слишком много вопросов. Копаетесь в наших семейных делах, а я и так сказала вам больше, чем надо.

— Вы можете мне доверять, — сказал я и тут же пожалел о своих словах.

— В самом деле, могу?

— Доверяли же мне другие. — Увы, в моем голосе звучала рекламная нотка. Мне не хотелось расставаться с этой женщиной и ее необычным делом: в красоте Айрин Чалмерс было нечто, заставлявшее интересоваться ее прошлым.

— Я уверен, что и мистер Тратвелл посоветовал бы вам быть со мной откровенной. Когда я работаю на адвоката, по закону я так же имею право хранить тайны клиента, как и сам адвокат.

— А что это все-таки значит?

— А то, что меня нельзя заставить говорить о том, что я узнаю в ходе расследования. Даже если присяжные решат предать меня суду, заставить меня говорить они не вправе.

— Понятно.

Она поймала меня на хвастовстве; я пытался себя рекламировать, и теперь она могла меня купить, причем не обязательно за деньги.

— Если вы пообещаете ничего не говорить даже Джону Тратвеллу, я вам кое-что скажу. Не исключено, что ограбление было не совсем обычным.

— Вы подозреваете кого-то из своих? Не похоже, чтобы сейф был взломан.

— Лоренс тоже так думает. Вот почему он не хотел вас приглашать. Он мне даже Джону Тратвеллу не разрешал сказать о пропаже шкатулки.

— А кто, он считает, украл шкатулку?

— Он не говорит. Но мне кажется, он подозревает Ника.

— У Ника прежде бывали неприятности?

— Другого рода, — сказала она так тихо, что я с трудом ее расслышал. Она как-то сразу сникла, словно мысль о сыне навалилась на нее ощутимой тяжестью.

— И какого же рода неприятности у него были?

— Так называемые эмоциональные проблемы. Он неизвестно почему ополчился против нас с Лоренсом. Убежал из дому, когда ему шел двадцатый год. Пинкертоны несколько месяцев не могли его найти. Нам эти поиски обошлись в несколько тысяч долларов.

— Где он был?

— Ездил по стране, подрабатывал на жизнь. Впрочем, его психиатр говорит, что ему это пошло на пользу. Потом он засел за учебу и даже обзавелся девушкой, — сказала она не то с гордостью, не то с надеждой, но глаза ее оставались по-прежнему мрачными.

— Вы не верите, что ваш сын украл шкатулку?

— Нет, не верю. — Она надменно вскинула голову. — Если б верила, вы не были бы здесь.

— Он может открыть сейф?

— Вряд ли. Мы не давали ему шифра.

— Я заметил, что вы знаете шифр на память. Он у вас где-нибудь записан?

— Да.

Она отомкнула нижний правый ящик бюро, вытащила его и перевернула вверх дном, вывалив кипу пожелтевших балансовых отчетов. К дну ящика был прикреплен скотчем клочок бумаги, на котором стоял ряд отпечатанных на машинке цифр. Скотч от старости пожелтел и потрескался, а бумага так истрепалась, что цифры почти стерлись.

— Шифр не так уж сложно найти, — сказал я. — Ваш сын нуждается в деньгах?

— Не знаю, зачем бы они ему могли понадобиться. Мы даем ему шестьсот — семьсот долларов в месяц, а если нужно, и больше.

— Вы говорили, у него есть девушка?

— Он помолвлен с Бетти Тратвелл, а ей деньги ни к чему.

— Есть у него другие женщины или девушки?

— Нет, — ответила она не сразу и без особой уверенности.

— Как Ник относится к исчезновению шкатулки?

— Ник? — На гладкий лоб миссис Чалмерс набежали морщины: видно, мой вопрос захватил ее врасплох. — Кстати говоря, в детстве он ею очень интересовался. Я разрешала им с Бетти играть со шкатулкой. Мы, вернее, они воображали, будто эта шкатулка — ящик Пандоры. Словом, что она волшебная, понимаете? — И она засмеялась, уйдя в воспоминания о далеком прошлом. Потом глаза ее снова помрачнели, и в них отразился ее характер, одновременно взбалмошный и жестокий.

— Может, не стоило так раздувать эту историю, — сказала она упавшим голосом, — но я никак не могу поверить, что Ник взял шкатулку. Он никогда нас не обманывал.

— А вы его спрашивали, брал он шкатулку или нет?

— Не спрашивала. Мы с ним еще не виделись с тех пор, как вернулись из Палм-Спрингса. У него своя квартира около университета, сейчас он сдает выпускные экзамены.

— Мне хотелось бы с ним поговорить, хотя бы для того, чтоб услышать от него — да или нет. Раз уж он под подозрением…

— Только не говорите Нику, что отец его подозревает. За последние два года у них наладились отношения, и я не желаю, чтоб они испортились.

Я пообещал ей быть тактичным. И она без дальнейших колебаний написала на клочке бумаги номер телефона Ника Чалмерса и его адрес в университетском городке детским нетвердым почерком. Потом поглядела на часы.

— Что-то мы заговорились. Мой муж вот-вот приедет обедать.

Щеки ее пылали, глаза блестели, словно наше свидание было не деловым, а любовным. Она поспешила вывести меня в холл, где нас встретил слуга в темном костюме. Его почтительное лицо было непроницаемым. Он распахнул входную дверь — и миссис Чалмерс чуть не вытолкала меня вон.

Из остановившегося перед домом черного «роллс-ройса» вылез пожилой мужчина в отличном твидовом костюме. Он пересек двор по-военному четко, словно каждый его шаг, каждый взмах руки управлялись приказами свыше. На худом загорелом лице выделялись невинные голубые глаза. Темные квадратные усики придавали стандартность его внешности. Он едва удостоил меня взглядом.

— Что здесь происходит, Айрин?

— Ничего. То есть… — Она перевела дух. — Это представитель страхового общества, он пришел по поводу ограбления.

— Ты посылала за ним?

— Да. — Женщина сконфуженно посмотрела на меня. Она лгала и просила у меня поддержки.

— Напрасно, — сказал Чалмерс. — Насколько мне известно, флорентийская шкатулка не застрахована. — В его вежливом взгляде звучал обращенный ко мне вопрос.

— Нет, — сказал я деревянным голосом. Я разозлился: миссис Чалмерс не только разрушила наши с ней отношения, но и все возможные контакты с ее мужем.

— Что ж, не будем вас больше задерживать, — сказал он. — Приношу вам извинения за допущенную миссис Чалмерс оплошность. Очень жаль, что вы зря потратили время.

Чалмерс шагнул вперед, снисходительно улыбаясь в усы. Я отступил в сторону. Он протиснулся в дверной проем, стараясь не коснуться меня. Я был плебеем, а это опасно — чего доброго заразишься…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Остановившись по пути в университет у бензоколонки, я позвонил Нику из автомата.

— Квартира Николаса Чалмерса, — отозвался девичий голос.

— Мистер Чалмерс дома?

— Нет, его нет, — профессионально бодро зазвенел голосок. — С вами говорит его телефонная служба.

— Скажите, как связаться с ним? У меня к нему важное дело.

— Я не знаю, где он, — я уловил в голосе непрофессиональную нотку беспокойства. — Вы хотите поговорить с ним по поводу пропущенных экзаменов?

— Допустим, — сказал я. — А вы приятельница Ника?

— Да. По правде говоря, я вовсе не из телефонной службы. Я его невеста.

— Мисс Тратвелл?

— Мы с вами знакомы?

— Пока нет. Вы сейчас у Ника?

— Да. Вы университетский советник?

— В некотором смысле, да. Моя фамилия Арчер. Я сейчас выезжаю к вам, подождите меня, пожалуйста, в квартире, мисс Тратвелл. И если Ник объявится, попросите его тоже подождать, договорились?

Она сказала, что так и сделает.

— Я готова на все, лишь бы помочь Нику.

Из ее слов я понял, что Ник сейчас как никогда нуждается в помощи.

Университет стоял на плоскогорье в нескольких милях от города, прямо за аэропортом. Издалека расположенные подковой новые корпуса казались древними и таинственными, как Стоунхендж[9]. Январь шел к концу, и, если я не ошибался, зимняя сессия должна быть в разгаре. У студентов, которых я встречал, проезжая по городку, вид был усталый и замученный.

Я когда-то бывал в городке, но последние несколько лет не наведывался сюда. Студентов с тех пор стало гораздо больше, а на месте разбросанных там и сям коттеджей вырос лес многоэтажных домов. После Лос-Анджелеса было непривычно видеть на улицах одни молодые лица.

Ник жил в пятиэтажном доме, именовавшемся «Кэмбридж Арме». Поднявшись в лифте на пятый этаж, я тут же нашел квартиру Ника. На ее двери значился номер 51. Девушка в темном брючном костюме открыла дверь прежде, чем я успел постучать. Когда она увидела, что это всего-навсего я, глаза ее потускнели. Ее прямые светлые волосы ниспадали на плечи. На вид ей было лет двадцать.

— Ник не появлялся? — спросил я.

— К сожалению, нет. Вы мистер Арчер?

— Да.

Она испытующе посмотрела на меня, и я понял, что она старше, чем мне показалось сначала.

— Вы действительно советник, мистер Арчер?

— Я же сказал вам, в некотором смысле. Я роздал немало советов в своей жизни, но только как дилетант.

— А что вы делаете как профессионал?

Нельзя сказать, чтобы голос ее звучал недружелюбно. Взгляд у нее был открытый и беззащитный. И мне захотелось защитить ее. Таких милых девушек я уже давно не встречал.

— Если я вам откроюсь, мисс Тратвелл, вы, наверное, откажетесь со мной разговаривать.

— Вы полицейский, правда?

— В прошлом. Теперь я частный сыщик.

— Тогда вы не ошиблись. Я не желаю с вами разговаривать.

Она явно встревожилась. Зрачки ее расширились. Ноздри дрогнули. Лицо залилось краской. Она сказала:

— Это родители Ника прислали вас?

— Что вы! Они же не знают, что вы здесь. Кстати, раз уж мы разговорились, не лучше ли пройти в квартиру.

Поколебавшись немного, она все же отступила в сторону, и я вошел. Гостиная была обставлена дорого и со вкусом, но как-то уныло. Очевидно, Чалмерсы купили мебель, не советуясь с сыном. Комната выглядела такой безликой, словно Ник больше всего боялся проявить себя. На стенах не было картин. О пристрастиях хозяина свидетельствовали разве что книги в секционном шкафу, но там по преимуществу стояли учебники по политическим дисциплинам, юриспруденции, психологии и психиатрии.

— А Ник не любит оставлять вещественных доказательств, — обратился я к девушке.

— Нет, он мальчик, вернее, мужчина скрытный.

— Так кто же он — мужчина или мальчик?

— Наверное, он сейчас это выясняет.

— Сколько ему лет, мисс Тратвелл?

— В прошлом месяце — четырнадцатого декабря — ему исполнилось двадцать три. Он пропустил семестр несколько лет назад и окончит университет на полгода позже. Точнее говоря, кончит, если ему разрешат сдавать сессию. Он уже пропустил не то три, не то четыре экзамена.

— Почему?

— Только не подумайте, что у Ника проблемы с учебой. Ник поразительно способный, — добавила она, словно я ей возражал. — По соцнаукам лучше Ника тут никого нет, а на следующий год он собирается заняться юриспруденцией, — говорила она, словно сама себе не веря; так девчонки пересказывают сны или вспоминают о несбывшихся надеждах.

— Ну а какие же все-таки у него проблемы, мисс Тратвелл?

— Как говорится, житейские. — Она шагнула было мне навстречу, но тут же остановилась. Руки ее повисли плетями. — Ни с того ни с сего Нику все опостылело.

— И вы тоже?

— Если б дело было только во мне, я б стерпела. Но он от всего устранился. В последние дни Ник изменил всю свою жизнь.

— Пристрастился к наркотикам?

— Не думаю. Ник знает, чем это грозит.

— Иногда соблазн именно в этом и заключается.

— Понимаю, понимаю, что вы хотите сказать.

— Он обсуждал это с вами?

— Что это?

— Ну, ту перемену в его жизни, которая произошла за последние несколько дней.

— Толком нет. Видите ли, тут замешана другая женщина. Женщина гораздо старше Ника. — Девушка побледнела от ревности.

— Он, должно быть, лишился рассудка.

Я хотел ей польстить. Но она поняла меня буквально.

— Конечно. Ник никогда не стал бы делать ничего подобного, будь он в своем уме.

— Расскажите мне, что он делал.

И тут впервые за время нашей беседы девушка задержала свой взгляд на моем лице.

— Не могу. Я ведь вас совсем не знаю.

— Меня знает ваш отец.

— Правда?

— Позвоните ему, если не верите.

Она перевела взгляд на телефон, стоявший на столике, около дивана, потом снова на меня. — Значит, вы работаете на Чалмерсов. Они папины клиенты.

Я не ответил.

— Для чего вас наняли родители Ника?

— Ответа на этот вопрос не будет. Зря тратим время. Мы оба хотим, чтобы Ник снова стал прежним. Поэтому нам следует помогать друг другу.

— Как я вам могу помочь?

Я почувствовал, что подобрал к ней ключ.

— Вам явно нужно излить душу. Вот и расскажите мне, что натворил Ник. — Я все еще стоял, как незваный гость, но тут, не дожидаясь приглашения, сел на диван. Девушка робко подошла к дивану и примостилась на валике подальше от меня.

— Если я вам расскажу, вы не передадите мои слова родителям Ника?

— Разумеется, нет. А что вы имеете против его родителей?

— В сущности, ничего. Они славные. Я знаю их с детства — мы ведь соседи. Уж очень они разные. К примеру, Ник не одобряет войны, а мистер Чалмерс считает это не патриотичным. Он отличился в последней войне, и поэтому у него несколько косные взгляды.

— Что он делал во время войны?

— Служил в морской авиации, он тогда был моложе Ника. Ник ему кажется ужасным бунтовщиком. — Она замолчала. — Но на самом деле он вовсе не бунтовщик. Хотя, не стану отрицать, одно время Ник придерживался крайних убеждений. Но со всем этим покончено несколько лет назад, еще до того, как Ник вернулся в университет. Вплоть до прошлой недели дела шли как нельзя лучше. А потом все полетело в тартарары.

Я ждал. Она легко, словно птичка, вспорхнула с валика и нерешительно опустилась на диван рядом со мной. Лицо ее вдруг горестно скривилось, и она изо всех сил зажмурила глаза, чтобы сдержать хлынувшие слезы.

— По-моему, всему виной та женщина, — через минуту продолжила она. — Понимаю, в какое дурацкое положение я себя ставлю. Но как мне не ревновать, если он меня отшвырнул, как старый башмак, и променял на женщину, которая годится ему в матери. Да еще замужнюю.

— Откуда вам это известно?

— Он представил ее мне как миссис Траск. Я уверена, что она живет не здесь — в телефонном справочнике никаких Трасков не значится.

— Он представил ее вам?

— Ему ничего другого не оставалось делать. Я увидела их в «Лидо», подошла к столику и не уходила до тех пор, пока Ник не представил меня ей и мужчине, который с ними сидел. Его зовут Сидней Хэрроу. Он живет в Сан-Диего и работает в фирме, торгующей в кредит, — собирает просроченные взносы.

— Он вам это сказал?

— Не совсем. Я сама выведала.

— А вы, я вижу, великий сыщик.

— Да, — сказала она, улыбнувшись, — хотя обычно я не сую нос в чужие дела. Но бывает так, что обстоятельства на это толкают. Так вот, когда мистер Хэрроу отвернулся, я незаметно взяла талончик со стоянки — он лежал у его тарелки. Сходила на стоянку «Лидо» и попросила служителя показать мне машину Хэрроу. Он указал на потрепанную машину с откидным верхом, заднее стекло у нее было разбито. Дальше все пошло как по маслу. Я прочла его имя и адрес на паспорте машины, а потом заказала разговор с его квартирой в Сан-Диего. Но оказалось, что это номер не квартиры, а конторы. Там мне сказали, что Хэрроу в отпуске. Ничего себе отпуск!

— А почему вы думаете, что он не в отпуске?

— Я еще не кончила, — сказала она раздраженно: ей явно не терпелось докончить свой рассказ. — Я встретила их в ресторане в четверг. А в пятницу вечером я снова увидела эту машину. Она стояла перед домом Чалмерсов. Мы живем через улицу, наискосок, так что из окна моего кабинета хорошо виден их дом. Я решила проверить, тот ли это автомобиль, и подошла посмотреть на паспорт. Дело было в пятницу, часов около девяти. Так вот, это оказалась, машина Хэрроу. Он, наверное, услышал, как я хлопнула дверцей, опрометью выбежал из дома и накинулся на меня: что, мол, я тут делаю? А я спрашиваю: а вы что тут делаете? Он дал мне пощечину и стал выкручивать руку. Должно быть, я вскрикнула, потому что из дому выскочил Ник и сшиб мистера Хэрроу с ног. Мистер Хэрроу выхватил из машины револьвер, и я испугалась — думала, он застрелит Ника. Лица у обоих были такие чудные, словно им жизнь не дорога. Словно им только бы убить, а потом хоть умирай.

Мне не раз приходилось видеть у людей такой взгляд, словно взгляд этот последний в их жизни. И на войне, да и после войны случалось.

— Но тут из дому выбежала та женщина, — продолжала Бетти, — и разняла их. Она велела мистеру Хэрроу сесть в машину, потом села туда сама, и они уехали. Ник сказал, ему очень жаль, но сейчас он не может со мной говорить, ушел в дом и запер дверь на ключ.

— Откуда вы знаете, что он запер дверь на ключ?

— Я пыталась войти. Родители Ника уехали в Палм-Спрингс, а он был очень расстроен. Не спрашивайте почему, я и сама ничего не понимаю, кроме того, что эта негодяйка вцепилась в него мертвой хваткой.

— Вы уверены?

— Она из таких: крашеная блондинка с размалеванным ртом и злющими глазами. Не могу понять, чем она его пленила.

— А почему вы так думаете?

— Она обращается с ним так, словно он ее собственность, — сказала девушка, отворачиваясь от меня.

— Вы рассказали отцу об этой женщине?

Она покачала головой.

— Он знает, что у меня с Ником не ладится. Но я не могу ему сказать, в чем дело. Это выставило бы Ника в дурном свете.

— Вы хотите выйти замуж за Ника?

— Я так давно этого жду, — сказала она, глядя мне в лицо, и я почувствовал в ее тихом упорстве такую силу, с какой вода давит на плотину. — Я выйду за него замуж, хочет мой отец того или нет. Но, конечно, получить его согласие было бы предпочтительно.

— Ему не нравится Ник?

Лицо ее вдруг вытянулось.

— Ему не понравится любой человек, за которого я решу выйти замуж. Моя мать погибла в сорок пятом году. Она тогда была моложе меня, — добавила девушка, словно ее это удивляло. — Отец так и не женился из-за меня. А было б куда лучше, если б женился, — для меня же.

Девушка умела держать себя в руках, и это окончательно убедило меня в том, что она гораздо старше, чем кажется на первый взгляд.

— Сколько вам лет, Бетти?

— Двадцать пять. Если вы думаете, что я слишком молода…

— Когда вы в последний раз видели Ника?

— В пятницу вечером, у его дома.

— И с тех пор поджидаете его здесь?

— Ну, не все время, конечно. Папа слег бы, если б я не пришла ночевать домой. Между прочим, Ник ни разу не спал здесь с тех пор, как я его жду.

— А когда вы заступили на пост?

— В субботу днем. А если он хочет с ней переспать, — сказала она, и лицо ее помертвело, — пусть его.

В этот момент зазвонил телефон. Она бросилась к трубке и, с минуту послушав, мрачно сказала:

— Говорит телефонная служба мистера Чалмерса… Нет, я не знаю, где он… Мистер Чалмерс мне ничего не передавал, — потом снова замолкла. Из трубки доносился взволнованный женский голос, но слов разобрать я не мог. Бетти повторяла за женщиной: «Передать мистеру Чалмерсу, чтоб он ни в коем случае не приезжал в гостиницу "Монте-Виста”. Понимаю. Муж поехал туда за вами. Это тоже передать?.. Хорошо».

Она положила трубку на рычаг так бережно, будто та была начинена взрывчаткой. Кровь хлынула Бетти в лицо, залив его румянцем.

— Звонила миссис Траск.

— Я так и подумал. Насколько я понял, она сейчас в гостинице «Монте-Виста».

— Да. Вместе с мужем.

— Я, пожалуй, навещу их.

Она порывисто встала.

— Я еду домой. Не стану больше его ждать. Это слишком унизительно.

Мы спустились в лифте.

Изолированная кабинка вызывала на откровенность, и Бетти сказала:

— Я выложила вам все свои секреты. Скажите, как вы заставляете людей разговориться?

— Никак. Люди сами любят поговорить о том, что их мучит. Иногда от этого становится легче.

— Да, вы, пожалуй, правы.

— Разрешите задать вам еще один неприятный вопрос?

— Видно, сегодня других и не будет.

— Как погибла ваша мать?

— Она попала под машину на Пасифик-стрит прямо перед нашим домом.

— Кто вел машину?

— Никто этого не знает, а я тем более. Я тогда была совсем маленькой.

— Что же, водитель задавил вашу мать и скрылся?

Она кивнула. На первом этаже дверцы лифта раздвинулись, положив конец нашей откровенности. Мы пошли к стоянке.

Я смотрел ей вслед. Она рывком тронула с места свой красный двухместный автомобильчик. На крутом повороте тормоза взвизгнули.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Монте-Виста, непритязательное местечко, раскинулось на берегу моря, к югу от Пасифик-Пойнта. Здесь селились любители природы, которых не всегда заботил комфорт.

Я свернул с автострады и повел машину по заросшему дубами холму к гостинице «Монте-Виста». Сверху крыши коттеджей казались островками в океане зелени. Я справился у молодого человека в конторе о миссис Траск. Он направил меня в коттедж номер семь, за бассейном.

На дальнем краю большого старомодного бассейна изрыгал воду бронзовый дельфин. Прямо за ним начиналась выложенная плитняком тропинка. Петляя среди виргинских дубов, она вела к белому оштукатуренному домику. С ветки вспорхнул красноперый дятел и в несколько взмахов перенесся на другое дерево — крылья его трепетали, как огромный, отороченный красным атласом веер.

Мне здесь все пришлось по вкусу, кроме сварливых голосов, доносившихся из коттеджа. Женский голос явно издевался. Мужской отвечал грустно и ровно.

— Ничего смешного тут нет, Джин, — говорил мужчина. — Ты много раз портила жизнь себе. И мне — да, да, и мне тоже. Но в конце концов всему бывает предел. Тебе бы следовало извлечь урок из истории с твоим отцом.

— Не приплетай сюда моего отца.

— А как же иначе? Вчера я заезжал к твоей матери в Пасадену, и она сказала, что ты продолжаешь его искать. Это же бессмысленно, Джин. Он наверняка давным-давно умер.

— Нет! Папка жив. И на этот раз я его найду.

— Чтобы он тебя опять бросил?

— Он меня никогда не бросал.

— Так мне сказала твоя мать. Он бросил вас обеих и спутался с какой-то девкой.

— Ничего подобного! — закричала она. — Не смей так говорить о моем отце.

— Почему бы мне не говорить, раз это правда?

— Я не стану тебя слушать! — опять закричала она. — Убирайся отсюда. Оставь меня в покое!

— Нет. Мы вместе поедем домой, в Сан-Диего, и ты будешь вести себя прилично. Мы прожили вместе двадцать лет, и ты обязана сделать это ради меня.

На минуту женщина замолкла — и тут же на меня нахлынули окрестные шумы: в подлеске копошилась овсянка, чирикал щурок. Потом она заговорила снова, на этот раз более спокойно и серьезно — Мне очень жаль, Джорджи, правда, жаль, но тебе лучше поставить тут точку. Все, что ты говоришь, я уже знаю наизусть, так что не трать зря время.

— Раньше ты всегда возвращалась, — сказал он с надеждой в голосе.

— На этот раз я не вернусь.

— Вернешься, Джин, — поднял он голос.

Надежда оборачивалась угрозой. Я поспешил обогнуть коттедж.

— Не смей ко мне прикасаться, — сказала она.

— Я имею полное право. Ты моя жена.

Все, что он говорил и делал, было ошибкой, кому как не мне это знать: ведь я в свое время совершал те же ошибки. Женщина негромко взвизгнула. Похоже, это была репетиция, в следующий раз она завизжит погромче.

Я завернул за угол — тропинка привела меня во внутренний дворик. Мужчина, сжав женщину в объятиях, целовал ее белокурые волосы. Женщина отворачивалась. Лицо ее было обращено ко мне, глаза смотрели холодно, словно от поцелуев мужа у нее кровь стыла в жилах.

— Прекрати, Джордж. Мы не одни.

Он отпустил ее и попятился, лицо у него побагровело, в глазах стояли слезы. Крупный, средних лет мужчина смотрел на меня так сконфуженно, словно не я сюда вторгся, а он.

— Моя жена, — сказал он, скорее оправдываясь, чем представляя нас.

— Почему она кричала?

— Все в порядке, — сказала женщина. — Он мне ничего плохого не сделал. А теперь, Джордж, тебе лучше уйти подобру-поздорову.

— Мне надо с тобой поговорить, — и он протянул к ней ширококостную красную ручищу. Жест этот, трогательный и грозный одновременно, чем-то напоминал мне чудовище Франкенштейна[10], также не ведавшее своей разрушительной силы.

— Ты только опять заведешься.

— Но я имею право себя защищать. Ты не можешь прогнать меня, не дав мне слова. Я не преступник — не то, что твой отец. Однако и преступнику суд дает возможность высказаться. Ты должна выслушать меня. — Он все больше распалялся и в любую минуту мог окончательно потерять власть над собой.

— Вам лучше уйти, мистер Траск.

Он перевел на меня безумные, налитые кровью глаза. Я показал ему оставшийся от прежних времен значок полномочного представителя полиции. Он осмотрел его внимательно, словно это был некий раритет.

— Хорошо, я ухожу. — И он зашагал прочь, но, дойдя до угла коттеджа, остановился. — Я буду неподалеку! — крикнул он.

Женщина со вздохом повернулась ко мне. Волосы ее растрепались, она поправляла их дрожащими пальцами: пышная кукольная прическа была не по возрасту. Но что' бы там ни говорила Бетти, она, несмотря на свои сорок или около того, была вовсе недурна: высокая грудь, несколько грубоватое, но красивое лицо. И только глаза ее меня насторожили — потухшие и недоверчивые, они, казалось, говорили о том, что их обладательница давно разочаровалась в жизни.

— Вы> вовремя подоспели, — сказала она. — С Джорджем никогда не знаешь, что он выкинет в следующую минуту.

— А про кого знаешь такое?

— Вы здешний охранник?

— Временно.

Она оглядела меня с ног до головы, словно готовилась к роли разведенной женщины.

— Что ж, выпивка за мной. Как вы относитесь к шотландскому виски?

— Только, пожалуйста, со льдом.

— Лед есть. Кстати, меня зовут Джин Траск.

Я в свою очередь назвал себя. Она провела меня в гостиную, а сама удалилась на кухню. По стенам, на серии английских гравюр, охотники в красных фраках с собаками гоняли по горам и долам лисицу, пока той не пришел конец. Постепенно, переходя от одной стены к другой, будто разглядывая гравюры, я приблизился к открытой двери в спальню и заглянул туда. На кровати, стоявшей ближе к двери, в раскрытом синем чемоданчике лежала золотая шкатулка. На ее крышке предавались любви мужчина и женщина в легкомысленных античных одеяниях.

У меня появилось искушение взять шкатулку и дать деру, но Тратвелл явно не одобрил бы подобных действий. Впрочем, не будь Тратвелла, я, наверное, все равно не взял бы ее. Я чувствовал, что не в шкатулке дело. Если в ней и заключалась какая-то магия, черная ли, белая ли, золотая, она была не в ней, а в тех людях, у которых шкатулка побывала в руках.

Все же я вошел в спальню и поднял тяжелую крышку шкатулки. Она была пуста. В гостиной послышались шаги миссис Траск, и я поспешил ей навстречу. Женщина захлопнула дверь спальни.

— Эта комната нам не понадобится.

— Какая жалость!

Она посмотрела на меня изумленно, словно не сознавая двусмысленности собственных слов. Потом сунула мне бокал с виски — Держите, — а сама снова ушла на кухню и вернулась оттуда с каким-то темно-коричневым напитком. Стоило ей отхлебнуть глоток-другой, как глаза ее увлажнились, а щеки порозовели. «Эге, да ты, голубушка, пьянчуга, — подумал я, — а меня пригласила только потому, что не хочешь пить в одиночку»..

Пока я смаковал виски, она залпом выпила свой бокал и ушла на кухню за следующей порцией. Потом она села напротив меня, в кресло у кофейного столика. Я чувствовал себя недурно. Комната была просторная и тихая; сквозь открытую дверь доносилось чириканье и щебет перепела.

— Я любовался вашей золотой шкатулкой. Скажите, это флорентийская работа? — нарушил я идиллию.

— Скорее всего, — сказала она небрежно.

— Неужели вы не знаете? На вид она очень ценная.

— Правда? Вы в этом разбираетесь?

— Нет. Но как здешний охранник я не рекомендовал бы вам оставлять такую вещь без присмотра.

— Благодарю за совет, — сказала она без намека на благодарность и с минуту помолчала, прихлебывая из бокала.

— Я не хотела вам грубить, просто у меня голова кругом идет. — Она перегнулась ко мне через столик, изображая живейший интерес. — Давно вы занимаетесь охраной?

— Больше двадцати лет, если считать и те годы, что проработал в полиции.

— Вы были полицейским?

— Был.

— Тогда вы, наверное, можете мне помочь. Я попала в неприятную историю. Сейчас у меня нет настроения вам объяснять, как там и что, скажу только, что я пригласила некоего Сиднея Хэрроу приехать сюда со мной. Он уверил меня, что он частный сыщик, но оказалось, он занимался лишь розыском краденых автомобилей. Он скор на расправу. Чуть что, хватается за гаечный ключ. Да и вообще он человек опасный. — Она допила бокал и передернула плечами.

— Откуда вы знаете, что он опасен?

— Он едва не убил моего дружка. И за револьвер тоже, чуть что — хватается.

— Так, значит, у вас есть и дружок?

— Я только называю его так, — сказала она с усмешкой, — на самом деле мы с ним скорее как брат и сестра или отец и дочь, то есть я хочу сказать, мать и сын, — усмешка сменилась жеманной улыбкой.

— Как его зовут?

— Это не имеет ни малейшего отношения к нашему разговору. Я вам это рассказала только потому, что Сидней Хэрроу едва не застрелил его вчера вечером.

— Где это происходило?

— Прямо перед домом моего дружка. Тут-то я и поняла, что Сидней человек необузданный и нам с ним не по пути. Фотография и прочие бумаги остались у него, но он ничего с ними не делает. А я боюсь пойти к нему и потребовать их обратно.

— И вы хотите поручить это мне?

— Возможно. Но пока я ничем не хочу себя связывать, — сказала она с апломбом дурехи, ничего не смыслящей в мужчинах и без конца попадающей из-за этого впросак.

— А что Хэрроу следовало делать с фотографией и бумагами?

— Разузнать кое-что, — сказала она осторожно. — Для этого я его и нанимала. Но я сделала большую глупость — заплатила ему вперед, и теперь он засел в мотеле и беспробудно пьет. Он уже два дня мне не звонил.

— В каком мотеле?

— В «Сансете», на побережье.

— Как вы связались с Хэрроу?

— И вовсе я с ним не связывалась. Один знакомый привел Хэрроу ко мне в гости на прошлой неделе. Он мне показался парнем энергичным, а я как раз такого и искала. — И, словно поднимая тост в память этой многообещавшей встречи, она поднесла к губам бокал и слизала последние капли. — Хэрроу напомнил мне отца в молодости.

И она предалась приятным воспоминаниям об отце и Хэрроу. Но при ее переменчивом нраве такое настроение продержалось недолго. Глаза ее тут же потускнели — счастливые воспоминания были забыты. Она встала и направилась в кухню, но на полпути вдруг остановилась, словно натолкнувшись на невидимую стеклянную стену.

— Слишком много я пью, — сказала она, — и слишком много болтаю.

Оставив в кухне бокал, она вернулась в гостиную и подошла ко мне. Глаза у нее были несчастные, она смотрела на меня подозрительно, словно видела во мне причину всех своих несчастий.

— А теперь уходите, хорошо? И забудьте о том, что я вам рассказала.

Я поблагодарил ее за выпивку, спустился на Ошен-бульвар и поехал к мотелю «Сансет».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Мотель занимал одно из зданий старой застройки в прибрежной части Пасифик-Пойнта — внушительное двухэтажное строение из красного кирпича. Напротив мотеля, в бухте, шлюпки лежали на стапелях, как птицы с опущенными крыльями. Несколько «Капри» и «Сишеллов», подгоняемых январским ветерком, неслись по каналу.

Я оставил машину у отеля и пошел в контору. Вежливая седая дама, смерив меня натренированным глазом, мигом определила мой возраст, вес, вероятный доход, возможный кредит, а также семейное положение. Она отрекомендовалась миссис Делонг. Я справился о Сиднее Хэрроу, и ее глаза не хуже бухгалтерской книги показали, как упал мой кредит.

— Мистер Хэрроу уехал.

— Когда?

— Вчера вечером. Вернее, ночью.

— Не заплатив по счету?

Глаза ее оживились — Значит, вы знаете мистера Хэрроу?

— Только по слухам.

— А вы не подскажете, как его разыскать? Он дал нам свой служебный адрес в Сан-Диего. Но там сказали, что он работал у них неполный день, что они не несут за него ответственности и не могут дать его домашний адрес, если у Хэрроу таковой и имеется, — она перевела дух. — Знай я, где он живет, я напустила бы на него полицию.

— Возможно, я смогу вам помочь.

— Это как же? — спросила она недоверчиво.

— Я частный сыщик и тоже разыскиваю Хэрроу. Его комнату уже убрали?

— Нет еще. Он оставил на двери табличку: «Просьба не беспокоить». Правда, он ее почти никогда не снимал. А я только недавно заметила, что его машины нет на стоянке, и открыла номер отмычкой. Хотите посмотреть его комнату?

— Очень не прочь. Кстати, миссис Делонг, пока не забыл, какой номер его машины?

Она заглянула в картотеку.

— KIT-994. Машина старая, с откидным верхом, бежевого цвета, заднее стекло разбито. Почему Хэрроу разыскивают?

— Пока не знаю.

— А вы в самом деле сыщик?

Я показал ей ксерокопию удостоверения, она успокоилась и, старательно записав мою фамилию и адрес, вручила ключ от комнаты Хэрроу.

— Номер двадцать один на втором этаже, вход со двора.

Поднявшись на несколько ступенек, я пошел по дорожке, огибающей здание мотеля. Еще со двора я заметил, что окна двадцать первого номера плотно задернуты шторами. Повернув ключ, я толкнул дверь. Из темной комнаты потянуло застоявшимся запахом табака. Я отдернул шторы — в комнату полился свет. На кровати явно не спали, хотя покрывало было скомкано, а сдвинутые к изголовью подушки примяты. На тумбочке у кровати, на обложке малоприличного фотожурнала стояла наполовину опорожненная бутылка хлебного виски.

Меня несколько удивило, что Хэрроу оставил бутылку недопитой. К тому же на полочке в ванной я увидел зубную щетку, тюбик пасты, трехдолларовую бритву, баночку бриллиантина и пульверизатор пряного одеколона под названием «Свинджеру». Похоже было, что Хэрроу либо собирался вернуться, либо уехал второпях. Второе вероятнее, подумал я, обнаружив в самом дальнем углу шкафа одинокий ботинок. Новехонький, узконосый, черного цвета итальянский ботинок на левую ногу. К нему б еще правый — и двадцати пяти долларов за пару не жаль. Но правого ботинка не было. Зато в процессе поисков на верхней полке шкафа под запасными одеялами я наткнулся на конверт. В нем лежала маленькая фотокарточка выпускника университета. Улыбающийся молодой человек на снимке очень напоминал мне Айрин Чалмерс; по всей вероятности, это был ее сын Ник. Догадка моя подтвердилась, когда я увидел на обороте конверта написанный карандашом адрес Чалмерсов: 2124, Пасифик-стрит. Я положил снимок в конверт и сунул его во внутренний карман пиджака, решив унести с собой.

Доложив миссис Делонг в общих чертах обстановку, я пересек улицу и направился в бухту. Шлюпки, зажатые в лабиринте, образованным плавучими доками, захлестывало волнами. Мне захотелось сесть в одну из них и уплыть далеко-далеко.

Знакомство с жизнью Сиднея Хэрроу плохо сказалось на мне. Слишком его жизнь походила на мою, в этом, наверное, и было все дело. Разъедающая душу тоска накатила нежданно, как туман.

Но ветер с океана развеял тоску: ветер почти всегда так на меня действовал. Я миновал порт, пересек асфальтовую пустыню автомобильных стоянок и вышел на пляж. Волны стеною обрушивались на берег, и мне вдруг показалось, что я могу убежать от прежней жизни.

Только никому этого еще не удавалось. В конце пути меня ждал видавший виды бежевый «форд» с откидным верхом и выбитым задним стеклом. «Форд» стоял поодаль от других машин, на самом краю асфальта, его заносило песком. Просунув голову сквозь разбитое стекло, я увидел на заднем сиденье скрюченную фигуру — лицо человека было залито кровыо. В нос мне ударил запах виски и «Свинджеру». Дверцы «форда» были открыты, ключи торчали в зажигании. Я чуть не поддался искушению открыть багажник. Однако вместо этого я сделал все, что положено в таких случаях. Я выехал за пределы Лос-Анджелесского округа, а местная полиция не терпела посягательств на свои территориальные привилегии. Отыскав ближайший телефон у подножия волнореза, в лавчонке «Все для рыболова», я позвонил в полицию. Потом вернулся к машине и стал ждать полицейских. Ветер швырял мне в лицо песок; на море вздымались грозные зеленые валы, а над ними, как некий сложный мобиль, подвешенный в небе, кружили чайки и крачки. Машина городской полиции, проскочив стоянку, затормозила рядом со мной.

Из нее выпрыгнули два офицера в форме. Они поглядели на меня, потом на труп в машине, потом снова на меня. Оба были молоды и поразительно похожи друг на друга, только один темноволосый, а другой белокурый. У обоих были могучие плечи, квадратные челюсти, неподвижный взгляд, грозные пистолеты в кобуре — я сразу понял, что они не станут со мной церемониться.

— Кто это? — спросил голубоглазый.

— Не знаю.

— А вы кто?

Я назвался и предъявил удостоверение личности.

— Вы частный сыщик?

— Совершенно верно.

— А кто там в машине, вы не знаете?

Я колебался. Скажи я им, что это Сидней Хэрроу (а судя по всему, в машине был именно он), мне пришлось бы им объяснить, как я это обнаружил, и в конце концов — не ровен час — выложить все, что я знаю.

— Нет, — сказал я.

— Как же вы его нашли?

— Шел мимо.

— Куда шли?

— На пляж. Хотел прогуляться по берегу.

— Не слишком подходящее место для прогулок в такую погоду, как сегодня, — сказал белокурый.

Я готов был с ним согласиться. Пляж вдруг стал мрачным, словно мертвец унес с собой солнечный свет и краски дня. К тому же полицейские придали ему унылый вил присутственного места. Подул холодный ветер.

— Где вы живете? — спросил брюнет.

— В Лос-Анджелесе. Адрес указан в удостоверении. Да, кстати, верните-ка мне его.

— Вернем, когда все выясним. Вы приехали сюда на машине или городским транспортом?

— На машине.

— Где ваша машина?

И тут я только сообразил, что моя машина стоит перед мотелем «Сансет»: очевидно, наткнувшись на труп Хэрроу (если это был он), я все же перенес шок. Вот и выходило, что скрывай не скрывай, а полиция все равно найдет машину. Они поговорят с миссис Делонг и узнают, что я шел по следу Хэрроу.

Так оно и случилось. Я сказал им, где моя машина, и вскоре очутился в полицейском участке. Там за меня принялись два сержанта. Несколько раз я просил их вызвать адвоката, в частности того адвоката, по чьему поручению я приехал в город. Они удалились, оставив меня одного в душной каморке. Ее грязные серые стены пестрели именами. Я коротал время, читая надписи. Здесь сидел за бродяжничество Джон-Пижон из Далласа, и Джо Хеспелер, и Жох-Джок Олифант, и Ловкач Люк Лэраби.

Сержанты вернулись и сказали, что, к их сожалению, связаться с Тратвеллом им не удалось. Но мне позвонить они не разрешают. Это грубое нарушение законности взбодрило меня: значит, ни в чем серьезном я пока не заподозрен.

Они пытались прощупать, не выполнил ли я уже их работу. А я уселся поудобнее и дал им возможность поработать на меня. Мертвец был Сиднеем Хэрроу — тут сомнений быть не могло: отпечатки его пальцев совпадали с отпечатками на водительских правах. Его убили выстрелом в голову.

Умер он сразу, и по крайней мере двенадцать часов тому назад. Выходит, смерть наступила вчера до полуночи, не позже, а я в это время сидел у себя дома в Уэст-Лос-Анджелесе.

Все это я изложил сержантам, но мое сообщение их нисколько не заинтересовало. Они хотели знать, что я делал в их округе и почему интересовался Хэрроу. Они и обхаживали меня, и упрашивали, и умоляли, и угрожали, и измывались. И у меня появилась странная мысль — с ними я ею не поделился, — что ко мне перешла по наследству жизнь Сиднея Хэрроу.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В комнату тихо вошел мужчина в штатском. Сержанты вскочили. Он кивком разрешил им сесть. У мужчины были стриженные ежиком седые волосы, перебитый, весь в шрамах нос и жесткие проницательные глаза. Провалившийся рот — свидетельство жизни, проведенной в подозрительности и недоверчивости, — все время двигался, словно что-то жуя.

— Я — Лэкленд, капитан сыскной полиции, — сказал он, садясь за стол напротив меня. — Мне сказали, что вы задали жару моим ребятам.

— А мне казалось, совсем наоборот.

Он внимательно оглядел мое лицо.

— По вашему виду этого не скажешь.

— Я имею право вызвать адвоката.

— А мы имеем право рассчитывать на ваше сотрудничество. Попробуйте только заупрямиться — в миг лишитесь лицензии.

— Очень кстати напомнили, верните-ка мне мое удостоверение.

Вместо этого он вынул из внутреннего кармана плотный коричневый конверт и вскрыл его. Среди прочих бумаг там лежала фотография или обрывок фотографии. Лэкленд швырнул снимок через стол.

На снимке был изображен мужчина лет сорока, светловолосый, с намечавшейся плешью, наглыми глазами и перекошенным ртом. Он походил на поэта, который отказался от своего призвания ради более земных радостей. Снимок этот был вырезан из фотографии больших размеров, на которой мужчина стоял в группе других людей. По обе стороны от него виднелись девичьи платья, но сами девушки были отрезаны. По всей вероятности, Лэкленд показывал мне увеличенный снимок двадцатилетней давности.

— Вам знаком этот человек? — спросил капитан Лэкленд.

— Нет.

Его исполосованное шрамами лицо грозно надвинулось на меня: вот что случится с тобой, казалось, предостерегало оно.

— Вы в этом абсолютно уверены?

— Уверен. — Стоило ли напоминать о моей ничем не подкрепленной догадке, что эту фотографию Хэрроу получил от Джин Траск и что на фотографии изображен ее отец.

Он снова наклонился ко мне.

— Да будет, мистер Арчер, помогите нам. Скажите, почему Сидней Хэрроу носил эту фотографию? — Он постучал пальцем по увеличенному снимку.

— Не знаю.

— А мне думается, вы должны бы знать. Почему вы интересовались Хэрроу?

— Я должен поговорить с Джоном Тратвеллом. После этого я, наверное, отвечу на кое-какие вопросы.

Лэкленд встал и вышел из комнаты. Минут через десять он вернулся с Тратвеллом. Юрист участливо посмотрел на меня.

— Насколько я понимаю, Арчер, вы довольно долго пробыли здесь. Вам следовало раньше связаться со мной. Я хочу поговорить с мистером Арчером наедине, — обратился он к Лэкленду. — Он расследует по моему поручению одно дело, требующее соблюдения полной тайны.

Лэкленд не спеша удалился. Тратвелл сел напротив меня.

— Почему они вас держат?

Прошлой ночью убили некоего Сиднея Хэрроу. Лэкленду известно, что я выслеживал Хэрроу. Правда, он не знает, что Хэрроу был в числе людей, замешанных в краже золотой шкатулки.

— Как, вы уже все знаете? — поразился Тратвелл.

— Ничего удивительного тут нет. Более небрежного ограбления не знает история. Женщина, у которой сейчас находится шкатулка, и не думает ее прятать.

— Кто она?

— По мужу ее фамилия Траск, Джин Траск. А кто она такая — надо еще выяснить. Очевидно, Ник украл шкатулку и отдал ей. Вот почему я не могу говорить откровенно ни с Лэклендом, ни с его ребятами.

— Разумеется. А вы уверены, что дело было именно так?

— Я же не страдаю галлюцинациями. — Я встал. — А нельзя ли закончить наш разговор где-нибудь в другом месте?

— Обождите минутку здесь.

Тратвелл вышел, закрыв за собой дверь. Вернувшись, он с довольной улыбкой вручил мне ксерокопию удостоверения.

— Вы свободны. Оливеру Лэкленду нельзя отказать в здравом смысле.

К стоянке я шел, как сквозь строй — в узкий коридор гурьбой высыпали Лэкленд и его сержанты. Они так усердно раскланивались со мной, что я не на шутку встревожился.

Пока мы ехали по городу в «кадиллаке» Тратвелла, я успел рассказать ему обо всем, что произошло.

— Куда мы едем? — спросил я, когда он свернул на Пасифик-стрит.

— Ко мне. Вы завоевали доверие Бетти. Она хочет держать с вами совет.

— По какому поводу?

— Скорее всего, по поводу Ника. Она ни о чем другом не думает. — Тратвелл замолк. — Бетти кажется, что я против него предубежден, — после долгой паузы сказал он. — Хотя на самом деле это не так. Но я не хочу, чтобы она наделала ошибок, которых вполне можно избежать. Ведь она у меня одна.

— Она мне сказала, что ей двадцать пять лет.

— Но она не по годам молода. Молода и ранима.

— Согласен, она может произвести такое впечатление. Однако, мне кажется, в случае чего она сумеет за себя постоять.

По глазам Тратвелла я увидел, что он приятно удивлен.

— Очень рад, что вы так думаете. Я воспитывал ее один, и на мне большая ответственность. — Он опять замолчал и добавил — Моя жена умерла, когда Бетти было всего несколько месяцев.

— Бетти сказала мне, что машина, которая сшибла ее мать, тут же скрылась.

— Да, — сказал Тратвелл еле слышно.

— Водителя так и не удалось разыскать?

— К сожалению, нет. Дорожная инспекция обнаружила машину неподалеку от Сан-Диего, но она оказалась краденой. По странному совпадению убийца прежде предпринял попытку ограбить дом Чалмерсов. По всей вероятности, моя жена увидела, как грабители входят в дом, и спугнула их. Удирая, они сшибли ее.

Он холодно посмотрел на меня, предупреждая дальнейшие расспросы. Остаток пути мы ехали молча. Дом Тратвелла стоял напротив испанского особняка Чалмерсов. Тратвелл высадил меня у обочины, сказав, что его ждет клиент, и уехал.

В архитектуре верхней части Пасифик-стрит традиционализм сочетался с эклектикой. Тратвелловский дом был выдержан в колониальном стиле: белый, с крашенными зеленой краской ставнями обоих этажей. Я постучал в зеленую дверь. Мне открыла пожилая женщина в темном платье, чем-то напоминавшем форму экономки. Когда я назвал себя, жесткие складки, обрамлявшие ее рот, смягчились.

— Мисс Тратвелл вас ждет. — Она провела меня по винтовой лестнице в парадную гостиную. — К вам мистер Арчер.

— Спасибо, миссис Гловер.

— Вам что-нибудь подать, деточка?

— Нет, спасибо.

Бетти не вышла ко мне, пока миссис Гловер не удалилась. Увидев ее, я сразу понял почему: глаза у нес распухли, лицо побледнело; она съежилась, как обиженный зверек, который ждет, что его вот-вот обидят. Бетти отступила, пропуская меня в комнату, и закрыла за собой дверь. Я очутился в обычной рабочей комнате молодой женщины — с веселыми ситцевыми занавесками, репродукциями Шагала и ломящимися от книг полками.

— Ник дал о себе знать, — сказала Бетти, повернувшись спиной к окнам, и показала на оранжевый телефон на письменном столике. — Но вы ничего не расскажете отцу, правда?

— Он и сам обо всем догадается, Бетти.

— Но вы больше ничего ему не скажете?

— Разве вы не доверяете отцу?

— В общем-то, да. Но прошу вас, не передавайте ему наш разговор.

— Сделаю все возможное. Но больше ничего не могу вам обещать. У Ника неприятности?

— Да, — она опустила голову, и светлые волосы упали ей на лицо. — Мне кажется, он хочет покончить с собой. А если он покончит с собой, мне незачем жить.

— Он не говорил почему?

— Он сделал нечто ужасное, так он мне сказал.

— Скажем, убил человека?

Она откинула волосы назад и пронзила меня взглядом, полным ненависти. — Как вы можете так говорить?

— Вчера на побережье убили Сиднея Хэрроу. Ник упоминал о нем?

— Разумеется, нет.

— Что он вам говорил?

Она с минуту молчала, припоминая.

— Что он заслуживает смерти. Что он подвел меня и родителей, — медленно пересказывала она, — и что он никогда в жизни не осмелится посмотреть нам в глаза. А потом попрощался со мной — попрощался навсегда. — И тут на нее напала нервная икота.

— Давно он вам звонил?

Она посмотрела на оранжевый телефон, потом на часы.

— Около часа тому назад. Но мне кажется, с тех пор прошла вечность.

Она рассеянно прошла вглубь комнаты и сняла со стены фотографию в рамке. Я подошел сзади и заглянул через ее плечо. Она держала увеличенную копию того снимка, который лежал в моем кармане. Того самого, что я нашел в номере Хэрроу в «Сансете». И тут только я заметил, что, хотя молодой человек на фотографии улыбается, глаза у него грустные.

— Насколько я понимаю, это Ник, — сказал я.

— Да. Это его фотография для выпускного альбома.

Она не без торжественности водрузила фотографию на стену и отошла к окну. Я последовал за ней. Она смотрела через дорогу на белый фасад чалмерсовского особняка, на наглухо закрытые двери.

— Не знаю, что мне делать.

— Мы должны его найти, — сказал я. — Он сказал вам, откуда звонит?

— Нет.

— А что еще он говорил?

— Больше ничего не помню.

— Он не говорил, как он собирается покончить с собой?

Она тряхнула головой — волосы снова закрыли ее лицо — и ответила почти беззвучно — Нет, на этот раз не говорил.

— Вы хотите сказать, что говорили об этом уже не первый раз?

— Не совсем так. И вы не правы. Ник не бросается словами.

— Я тоже. — Но мне стало обидно за Бетти: это ж надо вытворять такое с девчонкой! — А какие разговоры он вел раньше и что тогда делал?

— Когда у Ника начиналась депрессия, он часто говорил о самоубийстве. Да нет, он не угрожал самоубийством. Просто говорил о разных способах и методах. Он от меня никогда ничего не скрывал.

— Пора бы и начать.

— Вы говорите, точь-в-точь, как отец. Вы оба предубеждены против него.

— Грозить самоубийством — жестокая вещь, Бетти.

— Если любишь, нет. В подавленном состоянии человек ничего не может с собой поделать.

Я не стал спорить.

— Вы хотели мне рассказать, как он намеревался покончить с собой.

— Да вовсе он не намеревался. Просто рассуждал об этом. Если застрелиться, говорил он, слишком много крови, таблетки — ненадежны. Лучше всего просто уплыть в море. Но искушение повеситься, говорил он, самое сильное.

— Повеситься?

— Он мне говорил, что с детства думает об этом.

— Откуда такое?

— Не знаю. Его дед был судьей Верховного суда, в городе его называли вешателем, будто он любил выносить смертные приговоры. Может, это повлияло на Ника, знаете, от противного. Мне доводилось читать и о более странных вещах.

— Ник когда-нибудь говорил вам о том, что среди его предков был судья-вешатель?

Бетти кивнула.

— А о самоубийстве?

— Многократно.

— Веселый кавалер, нечего сказать.

— Не жалуюсь. Я люблю Ника и хочу быть ему полезной.

Я начинал понимать девушку, и чем лучше я ее понимал, тем больше она мне нравилась. Я и раньше замечал, что у вдовцов обычно вырастают на редкость самоотверженные дочери.

— Вернемся к его телефонному звонку, — сказал я. — Постарайтесь вспомнить, Ник не упоминал, где он сейчас находится?

— По-моему, нет.

— Не спешите с ответом. Сядьте у телефона, подумайте.

Она опустилась на стул у письменного стола и положила руку на аппарат, словно вынуждая его молчать.

— В трубке слышался шум.

— Какого рода шум?

— Подождите минуту. — Она подняла руку, требуя тишины, и стала вслушиваться. — Детские голоса, плеск воды. Знаете, как в бассейне. Скорее всего, он звонил из автомата теннисного клуба.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Хоть мне и случалось наведываться в теннисный клуб, женщину за конторкой я видел впервые. Но она знала Бетти Тратвелл и тепло приветствовала ее.

— Мы вас теперь почти не видим, мисс Тратвелл.

— Я ужасно занята последнее время. Ник сегодня был у вас?

— По правде говоря, был, — неохотно ответила женщина. — Он пришел около часу назад, зашел ненадолго в бар. И вышел оттуда в нехорошем виде.

— Вы хотите сказать, он был пьян?

— К сожалению, да, мисс Тратвелл, раз уж вы спросили. И та женщина, блондинка, которую он привел, тоже была под мухой. Когда они ушли, я выдала Марко по первое число. Но он сказал: я и отпустил-то всего по две рюмки на брата. Он сказал: дама уже явилась навеселе, а мистер Чалмерс и вовсе пить не умеет.

— Верно, — согласилась Бетти. — А кто эта женщина?

— Я забыла, как ее зовут… Он один раз уже ее приводил. — Она заглянула в книгу записи посетителей, лежавшую перед ней, и сказала — Джин Свейн.

— А не Джин Траск? — спросил я.

— Скорее, похоже на Свейн, — подвинув ко мне книгу, она ткнула алым ногтем в строчку, где Ник написал свою фамилию и фамилию своей дамы. Я не мог не согласиться, скорее, похоже на Свейн. Местом жительства гостья назвала Сан-Диего.

— Дама довольно крупная блондинка с хорошей фигурой, лет сорока?

— Совершенно точно. Фигура хорошая, — добавила она, — если вам нравятся дамы в теле.

Сама она была на редкость тощая. Мы с Бетти направились в бар верхней галереей, огибающей бассейн. Дети все еще плескались в воде. Кое-где по углам растянулись в шезлонгах взрослые, ловя нещедрое январское солнце.

Бар был пуст, только двое мужчин замешкались с ленчем. Мы с барменом кивнули друг другу. Марко, проворный круглый коротышка в красном жилете, хмуро подтвердил, что Ник здесь был.

— По правде говоря, я попросил его уйти.

— Он много выпил?

— Только не у меня. Я ему отпустил два виски, так что вам не подвести меня под статью. А что он натворил? Разбил машину?

— Надеюсь, нет. Я пытаюсь его найти, пока он что-нибудь не натворил. Не знаете, куда он поехал?

— Не знаю, скажу только одно: он был зол как черт. Когда я отказался отпустить ему третью рюмку, он полез на меня с кулаками. Пришлось пригрозить ему кием. — Марко полез под стойку и вытащил оттуда отпиленный кусок тяжелого кия в полметра с лишком длиной. — Негоже, конечно, так поступать с членом клуба, но у него был револьвер, и я хотел, чтобы он поскорее убрался. Будь на его месте кто другой, я бы вызвал шерифа.

— У него был револьвер? — спросила Бетти жалким, тоненьким голосом.

— Ага, в кармане куртки. Он его не вытаскивал, но такой большой револьвер не спрячешь. — Перегнувшись через стойку, Марко заглянул Бетти в глаза. — И скажите ради бога, мисс Тратвелл, какая муха его укусила? За ним раньше ничего подобного не водилось.

— У него неприятности, — сказала Бетти.

— А эта дамочка не имеет отношения к его неприятностям? Ну, та блондинистая дамочка? Ох, и здорова она пить. И его еще подбивает на выпивку, вот что скверно.

— Вы не знаете, кто она, Марко?

— Нет. Но от таких только и жди беды. Не возьму в толк, зачем он с ней спутался.

Бетти направилась к двери, но на полпути повернулась к Марко.

— Почему вы не отняли у него револьвер?

— Не в моих правилах валить дурака с оружием, мисс. Не по моей это части.

Мы с Бетти пошли на стоянку за машиной. Клуб стоял на берегу узкой бухточки, и на меня сразу пахнуло морем. Этот резкий запах, запах сырости и водорослей, вызвал в моей памяти берег, где я нашел Сиднея Хэрроу.

Мы с Бетти сидели молча, и, пока машина преодолевала длинный пологий склон, наверху которого помещалась «Монте-Виста», каждый был погружен в свои мысли. Молодой человек в конторе узнал меня.

— Если вам нужна миссис Траск, вы поспели вовремя. Она собирается уезжать.

— Она не сказала, почему уезжает?

— По-моему, она получила неприятное известие. И должно быть, очень тревожное, потому что она не стала возражать, когда я посчитал ей за лишний день. Обычно все возражают.

Я миновал дубовую рощицу и постучал в раздвижные двери оштукатуренного коттеджа. Дверь в комнату была распахнута настежь. Из спальни донесся голос Джин Траск: «Чемоданы запакованы, можно выносить».

Я быстро прошел в спальню. Джин Траск трясущейся рукой красила губы перед туалетным столиком.

Мы встретились глазами в зеркале. Рука миссис Траск взлетела, намалевав кровавый клоунский рот поверх ее собственных губ. Она неуклюже вскочила, повалив стул.

— Вас прислали за моими чемоданами?

— Нет. Но я с удовольствием вам помогу. — Я подхватил щегольские синие чемоданы. Они оказались довольно легкими.

— Поставьте чемоданы, — сказала она. — И объясните наконец, кто вы такой?

Ее мог запугать кто угодно и чем угодно, не прилагая особых усилий. Она так дрожала, что ее страх передался и мне. Кровавый клоунский рот внушал ужас. Леденящий смех сводил мне живот.

— Я справлялась о вас в конторе, — сказала она. — Они заявили, что у них нет охранника. Говорите, что вы здесь делаете?

— В данный момент ищу Ника Чалмерса. Так что не стоит ходить вокруг да около. Вы не можете не знать, что он переживает нервный кризис.

Она ответила с такой готовностью, словно давно ждала случая излить душу.

— Конечно, знаю. Он только и говорит о самоубийстве. И я решила, что рюмка-другая его взбодрит. А он и вовсе пал духом.

— Где он сейчас?

— Я взяла с него обещание, что он пойдет домой и проспится. Он сказал, что так и сделает.

— Куда домой, в свою квартиру?

— По всей вероятности.

— Что-то вы темните, миссис Траск.

— Стараюсь по мере возможности. Так легче жить, — сказала она сухо.

— Почему вы заинтересовались Ником?

— Не ваше дело. Не вздумайте на меня давить — ничего не добьетесь, — сказала она громко; видно, гнев придал ей уверенности в себе, но срывающийся на визг голос все же выдавал ее страх.

— Чего вы так боитесь, миссис Траск?

— Прошлой ночью прикончили Сиднея Хэрроу, — сказала она вдруг охрипшим голосом. — Но вам, должно быть, это известно.

— А вам откуда это известно?

— Ник мне сказал. Никогда себе не прощу, что полезла в эту банку с пауками.

— Он убил Сиднея Хэрроу?

— По-моему, он и сам этого не знает — такая у него путаница в голове. А я не собираюсь сидеть здесь и ждать, пока выяснится, кто убийца.

— Куда вы едете?

Она не ответила. Я вернулся к Бетти и передал ей все или почти все, что узнал. Мы решили поехать в студенческий городок — каждый на своей машине. Моя машина стояла там, где я ее и оставил — перед мотелем «Сансет». Из- под дворника торчал талон за пользование стоянкой.

Я пытался не отставать от Бетти, но куда там: она выжимала по прямой не меньше ста тридцати километров в час. Когда я подъехал к «Кэмбридж Арме», она уже ждала меня на стоянке.

— Он здесь. Во всяком случае, его машина здесь, — и, подбежав ко мне, она показала на синюю спортивную машину, стоявшую рядом с ее красной. Я подошел и потрогал капот. Мотор еще не остыл. В зажигании торчали ключи.

— Оставайтесь здесь, — сказал я.

— Ни за что. Если он будет бушевать… словом, я хочу сказать, при мне он не станет.

— Что ж, это мысль.

Мы поднялись на лифте. Бетти, постучав в дверь, крикнула:

— Ник, это я, Бетти.

Молчание. Мы подождали, потом Бетти постучала снова. Дверь рывком распахнули. Бетти влетела в комнату и упала Нику на грудь. Обхватив ее одной рукой, Ник другой направил мне в живот крупнокалиберный револьвер.

Глаз его я не видел, их скрывали большие темные очки, отчего лицо его казалось особенно бледным. Нечесаные волосы свисали на лоб. Белая рубашка была не первой свежести. Я машинально регистрировал эти детали, словно хотел как можно точнее запомнить картину, представшую перед моим последним взором. Я чувствовал скорее обиду, чем испуг. Не хотелось умирать ни за что ни про что от руки запутавшегося переростка, с которым я и знаком-то не был.

— А ну бросьте, — сказал я привычно.

— Кто вы такой, чтоб мне указывать?

— Перестань, Ник, — сказала Бетти.

Пытаясь отвлечь его внимание, Бетти прижалась к нему еще крепче. Одной рукой обвила за талию, припала к ногам. Левая ее рука взлетела вверх — казалось, онасобирается обнять его за шею, — но вместо этого она вдруг изо всех сил стукнула Ника по руке, в которой он держал револьвер. Дуло револьвера уставилось в пол, я подскочил к Нику и вырвал револьвер.

— Черт бы вас побрал, — сказал он, — черт бы побрал вас обоих!

Из квартиры напротив выбежал не то писклявый мальчишка, не то басовитая девчонка.

— Что тут происходит? — раздался крик.

— Посвящение, — сказал я.

Ник вырвался от Бетти и замахнулся на меня. Я увернулся. Удар прошел мимо. Наклонившись, я перебросил Ника через плечо и внес в гостиную. Бетти захлопнула дверь и привалилась к ней всем телом. Она раскраснелась и тяжело дышала. Ник снова полез на меня с кулаками. Я пригнулся и двинул его в солнечное сплетение. Ник упал, хватая ртом воздух. Я прокрутил барабан в его револьвере. Одного патрона не хватало. Это был кольт-45. Вытащив черную книжечку, я записал его номер.

Бетти встала между нами.

— Зачем вы его били? Могли обойтись без этого.

— Не мог. Не тревожьтесь, он скоро отойдет.

Бетти, опустившись на колени, ощупывала лицо Ника. Он откатился от девушки. Постепенно дыхание его стало ровным. Он подполз к дивану и оперся о него.

Присев на корточки, я показал ему револьвер.

— Откуда он у вас, Ник?

— Я не намерен вам отвечать. Вы не можете меня заставить давать показания против себя, — сказал он странным, неестественным голосом, словно магнитофонную ленту вдруг запустили в обратном направлении. «Что бы это могло означать?» — подумал я. Глаза его по-прежнему скрывали темные стекла очков.

— Если вы думаете, что я работаю в полиции, Ник, вы ошибаетесь.

— А меня не интересует, где вы работаете.

Я попытался подобраться к нему с другого бока.

— Я частный сыщик и представляю ваши интересы. Но мне не вполне ясно, в чем они заключаются. Хотите об этом поговорить?

Он затряс головой, как истеричный ребенок; волосы его мотались из стороны в сторону так, что у меня зарябило в глазах.

— Пожалуйста, Ник, перестань, у тебя шея заболит, — сказала Бетти огорченно и пригладила ему волосы.

Он не шелохнулся.

— Дай-ка мне на тебя поглядеть, — сказала она и сняла с него темные очки.

Он потянулся за очками, но Бетти подняла их над головой. Казалось, его глаза, черные и блестящие, как вар, живут своей отдельной жизнью. Они становились то испуганными, то агрессивными в зависимости от того, куда они обращены: внутрь или на внешний мир. И я понял, почему он носит очки: за их стеклами он скрывал этот горький изменчивый взгляд.

Закрыв глаза руками, он вглядывался в меня сквозь пальцы.

— Не надо так, Ник, ну, пожалуйста. — Девушка снова встала перед ним на колени. — Что случилось? Пожалуйста, скажи мне, что случилось.

— Нет. Ты меня разлюбишь.

— Ничто не заставит меня тебя разлюбить.

— Даже если б я убил человека? — проговорил он, не отрывая рук от лица.

— Вы кого-то убили? — спросил я.

Он медленно опустил голову и застыл так, пряча от меня лицо.

— Из этого револьвера?

Он утвердительно дернул головой.

— Он не может сейчас говорить, — сказала Бетти. — Не заставляйте его.

— Мне кажется, ему надо выговориться — облегчить душу. Почему, вы думаете, он позвонил вам из клуба?

— Попрощаться.

— Согласитесь, что кончилось все лучше, чем вы ожидали.

— Не знаю, — трезво сказала она. — Не знаю, на сколько меня хватит.

— Где вы достали револьвер? — снова обратился я к Нику.

— Нашел его в машине.

— В машине Сиднея Хэрроу?

Он отнял руки от лица. Глаза у него были озадаченные и испуганные. — Да, я нашел его в той машине.

— Вы застрелили Хэрроу в машине?

Лицо его сморщилось. Он стал похож на перепуганного ребенка, который готовится задать ревака.

— Не помню, — сказал он и ударил себя кулаком по лбу, потом изо всех сил — по челюсти.

— Не мучьте его, — сказала девушка. — Разве вы не видите, что он болен?

— Перестаньте с ним нянчиться. На то у него есть мать.

Ник удивленно вскинул голову.

— Только не говорите ни матери, ни отцу. Он меня убьет.

Я промолчал. Родителям все равно придется сообщить.

— Вы хотели рассказать, где произошло убийство.

— Теперь вспомнил. Мы пошли в бродяжий квартал, что за Ошен-бульваром. Там горел костер, мы сели у тлеющих угольев. Он заставлял меня делать что-то плохое, — голос его звучал наивно, совсем по-детски. — А я взял у него револьвер и выстрелил.

Лицо Ника снова исказила плаксивая гримаса. Из груди его рвались рыдания и стоны, но глаза при этом оставались сухими. Тяжело было смотреть на эти рыдания без слез.

Бетти обняла его.

— Ведь у него и раньше случались нервные срывы, правда? — сказал я громко, чтобы заглушить его стенания.

— Не такие сильные.

— Он оставался дома или его госпитализировали?

— Дома, — ответила Бетти. — Я отвезу тебя домой, — обратилась она к Нику.

Он буркнул что-то вроде «да».

Я набрал номер Чалмерсов, Эмилио снял трубку и подозвал Айрин Чалмерс к телефону.

— С вами говорит Арчер. Я звоню из квартиры вашего сына. Он плохо себя чувствует. Я привезу его домой.

— Что с ним?

— Он в тяжелом состоянии, говорит о самоубийстве.

— Я свяжусь с его психиатром, доктором Смизерэмом, — сказала Айрин.

— Ваш муж дома?

— Он в саду. Хотите поговорить с ним?

— В этом нет необходимости. Однако вам стоит подготовить его.

— Вы справитесь с Ником?

— Думаю, да. Со мной Бетти Тратвелл.

Перед уходом я позвонил в бюро расследования преступности в Сакраменто и продиктовал номер револьвера одному парню, которого давно знал. Звали его Рой Снайдер. Рой сказал, что постарается выяснить фамилию владельца. Когда мы спустились к машине, я положил револьвер в багажник, предварительно спрятав его в металлический ящик. Я всегда прячу туда вещественные доказательства.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мы поехали в моей машине, за руль села Бетти; Ника мы поместили на переднее сиденье, между нами. Он не проронил ни слова и не шелохнулся, пока машина не остановилась перед домом Чалмерсов. Тут он стал умолять меня не вести его к родителям.

Мне пришлось чуть не силой вытолкать его из машины. Так мы и прошли через двор — я держал Ника за руку, Бетти страховала его с другого бока. Ник шел с такой неохотой, словно его вели к белой стене особняка на расстрел.

Навстречу нам из дверей выбежала Айрин Чалмерс.

— Ник? С тобой ничего не случилось?

— Я в порядке, — ответил он все тем же неестественным магнитофонным голосом.

— А вам обязательно надо говорить с моим мужем? — обратилась она ко мне, когда мы вошли в холл.

— Да. Я просил вас подготовить его.

— У меня просто не хватило духу, — сказала она. — Вам самому придется все рассказать мужу. Он сейчас в саду.

— А как насчет психиатра?

— У доктора Смизерэма сейчас пациент, но он скоро приедет.

— Вам, пожалуй, стоит позвонить и Джону Тратвеллу, — сказал я. — Нам не обойтись без адвоката.

Я оставил Ника с женщинами в гостиной. Бетти сидела притихшая и подавленная, словно мрачная красота Айрин Чалмерс действовала на нее угнетающе.

Чалмерс возился в огороженном садике. Худой, чуть ли не хилый, в своем опрятном выгоревшем комбинезоне, он, энергично орудуя лопатой, окапывал срезанные на зиму кусты, торчавшие мертвыми колючими обрубками. Окинув меня презрительным взглядом, Чалмерс не спеша выпрямился и с размаху воткнул лопату в землю. Разбросанные там и сям по саду статуи греческих и римских богов напоминали нудистов, потрепанных суровыми непогодами.

— Мне казалось, вам уже известно, что флорентийская шкатулка не застрахована, — резко сказал Чалмерс.

— Меня это не волнует, мистер Чалмерс, я ведь не страховой агент.

Он побледнел и насторожился.

— Насколько я понял, вы именно так себя отрекомендовали.

— Это ваша жена меня так отрекомендовала. На самом деле я частный сыщик. Меня по просьбе вашей жены призвал Джон Тратвелл.

— Так пусть он вас и отзовет, — сказал Чалмерс, но тут же взял себя в руки. — Вы хотите сказать, что жена обратилась к Тратвеллу за моей спиной?

— И поступила довольно умно. Я знаю, вы беспокоились о сыне, так вот, я вернул его домой. Он шатался с револьвером, болтал на всех углах о самоубийстве и убийстве.

Я просветил Чалмерса, рассказав ему о событиях последних дней. Он пришел в ужас.

— Ник, наверное, сошел с ума.

— Не без этого, — сказал я. — Но мне кажется, он не врет.

— Вы верите, что он совершил убийство?

— Найден труп некоего Сиднея Хэрроу. Известно, что они с Ником здорово поцапались. И Ник не отрицает, что убил его.

Чалмерс пошатнулся и оперся на лопату. Голова его упала на грудь, и я увидел плешь на макушке, которую он тщательно прикрывал редкими прядями, словно старался замаскировать уязвимое место. Да, от ударов, наносимых детьми, подумал я, труднее всего оправиться и труднее всего уберечься.

Но Чалмерс думал не о себе.

— Бедный Ник. У него все так хорошо складывалось. Что с ним стряслось?

— Это вам объяснит Смизсрэм. Кажется, все началось с золотой шкатулки. По всей видимости, Ник взял ее из вашего сейфа и отдал женщине по имени Джин Траск.

— Впервые слышу о ней. Зачем этой женщине понадобилась шкатулка моей матери?

— Не знаю. Мне показалось, что она ей очень нужна.

— А вы разговаривали с этой дамой?

— Разговаривал.

— Куда она дела мои письма к матери?

— Не знаю. Я заглядывал в шкатулку, но она была пуста.

— Почему вы не спросили ее об этом?

— С ней не так-то просто иметь дело. Да и потом, я занимался более важными вещами.

Чалмерс горестно покусывал усики.

— Какими же, к примеру?

— Мне удалось выяснить, что она наняла Сиднея Хэрроу, чтобы тот сопровождал ее в Пасифик-Пойнт — очевидно, они собирались разыскивать отца миссис Траск.

Чалмерс недоуменно глянул на меня, обвел глазами сад, высокую изгородь и уставился в небо.

— Ну, и какое же это имеет отношение к нам?

— Увы, пока сказать не могу. Я хочу внести одно предложение на рассмотрение Джона Тратвелла. И ваше, разумеется. Было бы очень желательно передать револьвер в полицию, чтобы они провели баллистическую экспертизу.

— Значит, вы хотите сдаться без боя?

— Давайте обсудим все по прядку, мистер Чалмерс. Если окажется, что Хэрроу убит не из этого револьвера, значит, признание Ника, скорее всего, выдумка чистой воды. Если же из этого, тогда будем решать, что делать дальше.

— Прежде всего надо поговорить с Джоном Тратвеллом. У меня голова кругом идет, — и Чалмерс приложил руку ко лбу.

— Но даже если Ник и убил Хэрроу, все равно не стоит терять надежды, — сказал я, — мы наверняка найдем смягчающие обстоятельства.

— Это какие же?

— Хэрроу лез на рожон. В тот вечер, когда украли шкатулку, он перед вашим домом угрожал Нику револьвером и, возможно, тем же самым.

Чалмерс недоверчиво посмотрел на меня.

— Не представляю, откуда вам это известно?

— У меня есть свидетель. Но я не хочу называть его имени.

— Револьвер при вас?

— Он в багажнике. Сейчас я вам его покажу.

Миновав застекленную веранду, мы прошли длиннымкоридором в холл. На диване в гостиной, словно гости, засидевшиеся на давно угасшей вечеринке, застыли Ник с матерью и Бетти. Ник снова надел темные очки, будто завязал глаза черной повязкой.

Чалмерс вошел в гостиную и встал перед сыном — казалось, он смотрит на него с огромной высоты.

— Это правда, что ты застрелил человека?

Ник тупо кивнул.

— Извини. Я не хотел ехать домой. Я собирался покончить с собой.

— Прекрати эту трусливую болтовню, — сказал Чалмерс. — Будь мужчиной.

— Хорошо, папа, — безнадежно сказал сын.

— Мы сделаем для тебя все, что возможно. Не отчаивайся. Обещай, что не будешь, Ник.

— Обещаю, папа. Извини меня.

Чалмерс, по-военному четко повернувшись на каблуках, подошел ко мне. Лицо его выражало решимость стоически встретить все удары судьбы. Оба — и сын и отец — сознавали, что этот разговор ничего не значит. Когда мы вышли из дому, Чалмерс вдруг остановился и удрученно посмотрел на свой садовый комбинезон.

— Не люблю появляться в таком виде на людях, — сказал он, будто соседи могли его слышать.

Я открыл багажник и, не вынимая револьвера из ящика, показал его Чалмерсу.

— Видели его раньше?

— Нет. Кстати говоря, у Ника никогда не было револьвера. Он испытывает отвращение к огнестрельному оружию.

— Почему?

— Наверное, передалось от меня по наследству. Отец брал меня с собой на охоту, когда я еще мальчишкой был. Но война навсегда отбила у меня охоту стрелять.

— Я слышал, вы славно воевали.

— Кто вам это сказал?

— Джон Тратвелл.

— Лучше б Джон Тратвелл меньше болтал обо мне, да и о себе тоже. Я предпочитаю не говорить о своем участии в войне. — И он горько и презрительно посмотрел на револьвер, словно тот символизировал насилие во всех его видах. — Вы и впрямь думаете, что нам следует передать револьвер Джону Тратвеллу?

— А что вы предлагаете?

— Я знаю только, что мне хотелось бы с ним сделать: зарыть поглубже и забыть о нем навсегда.

— Нам бы все равно пришлось его выкопать.

— Наверное, вы правы, — сказал он.

В самом начале Пасифик-стрит показался тратвелловский «кадиллак». Поставив машину перед своим домом, адвокат рысцой пересек улицу. Наш рассказ он выслушал так, словно наперед знал, что от Ника ничего хорошего ждать не приходится.

— Вот револьвер. Он заряжен, — я передал ему ящик с ключом в замке. — Пусть побудет у вас, пока мы не решим, что с ним делать. Я просил разузнать, кто был его первым владельцем.

— Отлично. — Тратвелл повернулся к Чалмерсу. — Где Ник?

— В доме. Мы ожидаем доктора Смизерэма.

Тратвелл тронул Чалмерса за костлявое плечо.

— Как ужасно, что тебе и Айрин придется снова через это пройти.

— Прошу тебя, не будем об этом, — сбросив руку Тратвелла, Чалмерс круто повернулся и тем же шагом стоика прошествовал к парадной двери.

Я пошел с Тратвеллом к нему домой. В кабинете адвокат запер ящик с револьвером в металлический сейф.

— Очень рад сбагрить эту игрушку с рук, — сказал я. — Не хотелось бы, чтобы Лэкленд поймал меня с поличным.

— Вы считаете, я должен сегодня же передать его Лэкленду?

— Посмотрим, какие сведения поступят из Сакраменто о его владельце. Да, кстати, вы вот сказали, что Чалмерсам придется снова через «это пройти», на что вы намекали? Ник и раньше попадал в подобные передряги?

Тратвелл медлил с ответом.

— Все зависит от того, как это понимать. Ник никогда не был замешан в деле об убийстве — во всяком случае, насколько мне известно. Но один-два срыва за ним числятся, кажется, психиатры так это называют. Несколько лет назад он удрал из дому; его нашли только после того, как объявили розыск по всей стране.

— Он что — с хиппи спутался?

— Не совсем. Просто пытался жить самостоятельно. Когда Пинкертонам удалось наконец разыскать его на восточном побережье, он работал уборщиком в ресторане. Нам еле удалось уговорить его вернуться домой и закончить образование.

«Как он относится к родителям?

— С матерью он очень близок, — сухо сказал Тратвелл, — но не знаю, хорошо ли это. Отца, по-моему, он боготворит, но чувствует, что ему до него далеко. Так же относился и Ларри Чалмерс к своему отцу, судье. Очевидно, это наследственное.

— Но вы сказали, что подобный срыв не был единичным? — подтолкнул я его.

— Сказал. — Он сел напротив меня. — Но это было давным-давно, четырнадцать или пятнадцать лет тому назад, и, может, там-то и следует искать корень всех бед. Мне кажется, доктор Смизерэм придерживается того же мнения. Но со мной Смизерэм откровенен лишь до известного предела.

— Что же все-таки тогда случилось?

— Вот об этом-то Смизерэм и умалчивает. Я думаю, Ника тогда похитил сексуальный маньяк. Родителям удалось быстро вернуть его в лоно семьи, но мальчик безумно перепугался. Ему тогда шел девятый год. Теперь вы понимаете, почему никто не хочет вспоминать об этой истории.

Я хотел спросить Тратвелла еще кое о чем, но тут раздался стук, и на пороге появилась экономка:

— Я слышала, как вы пришли, мистер Тратвелл. Вам что-нибудь подать?

— Нет, спасибо, миссис Гловер. Я сейчас опять уеду. Кстати, где Бетти?

— Не знаю, сэр, — сказала она и посмотрела на меня с укоризной.

— Она у Чалмерсов, — сказал я.

Тратвелл встал, всем своим видом выражая неудовольствие.

— Мне это совсем не нравится.

— Тут ничего нельзя было поделать: Бетти помогала мне, когда я забирал Ника. И справилась с этим отлично. С Ником, между прочим, она тоже здорово справляется.

Тратвелл хлопнул себя по бедру.

— Не для того я растил дочь, чтобы она стала нянькой психу.

Экономка в ужасе попятилась и тихо прикрыла за собой дверь.

— Пойду за Бетти, приведу ее домой, — сказал Тратвелл. — Лучшие свои годы она потратила на этого слюнтяя.

— Она, по-моему, не считает, что потратила их впустую.

— Так, значит, вы на его стороне? — сказал он ревниво.

— Нет, я на стороне Бетти, а возможно, и на вашей. Но сейчас нельзя требовать, чтобы она с ним порвала.

— Да, вы правы, — поразмыслив с минуту, согласился Тратвелл.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Перед уходом Тратвелл набил трубку и закурил. Я задержался у него в кабинете — мне нужно было срочно позвонить Рою Снайдеру в Сакраменто. Часы показывали без пяти пять, в пять рабочий день Снайдера кончался.

— Рой? Это опять Арчер. Тебе удалось узнать, кто купил кольт?

— Да. Его приобрел некий Роулинсон. Самюэль Роулинсон из Пасадены. — Снайдер повторил фамилию по буквам. — Он купил его в сентябре сорок первого и тогда же получил от пасаденской полиции разрешение на оружие. В сорок пятом году срок разрешения истек. Вот и все, что я узнал.

— А Роулинсон объяснял, для чего ему оружие?

— Сказал, что в его положении револьвер необходим. Он тогда был президентом пасаденского Западного банка, — сухо пояснил Снайдер.

Я поблагодарил его и позвонил в пасаденское справочное бюро. В списке абонентов пасаденский Западный банк не числился, зато числился Самюэль Роулинсон. Я заказал разговор с Роулинсоном. Трубку сняла женщина, голос у нее был грубоватый, но добродушный.

— Мне очень жаль, — сказала она телефонистке, — но мистер Роулинсон никак не может подойти к телефону — у него артрит.

— В таком случае я хочу переговорить с этой дамой, — сказал я телефонистке.

— Минуту, сэр, — сказала телефонистка.

— У телефона Лу Арчер. С кем имею честь говорить?

— Миссис Шеперд. Я приглядываю за мистером Роулинсоном.

— Он что, болен?

— Он стар, — сказала она. — Все мы стареем.

— Вы совершенно правы, миссис Шеперд. Я пытаюсь выяснить, к кому перешел револьвер, который мистер Роулинсон купил в сорок первом году. Кольт-45. Вы не можете спросить мистера Роулинсона, что он с ним сделал?

— Сейчас спрошу.

Минуту-две ее не было слышно. Линия была перегружена; в трубке бормотали далекие голоса, слышались отдельные фразы, обрывавшиеся прежде, чем я успевал понять, о чем идет речь.

— Он хочет знать, кто вы такой, — сказала миссис Шеперд. — И какое имеете право расспрашивать его о всяких там револьверах. Я повторяю слова мистера Роулинсона, — добавила она извиняющимся голосом. — Он у нас очень строг — во всем любит порядок.

— Я тоже. Передайте ему, что я сыщик. Есть подозрение, что из этого револьвера прошлой ночью убили человека.

— Где?

— В Пасифик-Пойнте.

— Он раньше всегда там жил летом, — сказала миссис Шеперд. — Спрошу его еще раз. — Она положила трубку и тут же вернулась. — Извините, но он не хочет отвечать. Он говорит, если вы сами к нему приедете и объясните, для чего вам эти сведения, он с вами переговорит.

— Когда?

— Если хотите, приезжайте сегодня же вечером. Он вечерами всегда дома. Локаст-стрит, 245.

Я сказал, что тут же приеду. И уже сел было в машину, но увидел впереди черный «кадиллак» с санитарным знаком на дверце и понял, что сейчас не время уезжать. Прежде всего я должен переговорить с доктором Смизерэмом.

Дверь чалмерсовского особняка была распахнута настежь, словно его обитатели, поняв, что прежняя замкнутая жизнь невозможна, махнули на все рукой. Я прошел в холл. Тратвелл — он стоял ко мне спиной — спорил с плотным плешивым мужчиной, по всей видимости пресловутым психиатром. Лоренс и Айрин Чалмерс почти не принимали участия в споре.

— Клиника противопоказана, — говорил Тратвелл. — Нельзя знать наперед, что может сказать мальчик, а в клиниках не умеют хранить тайны.

— В моей умеют, — сказал психиатр.

— Допускаю, охотно допускаю. Но и в этом случае, если вас или кого-нибудь из ваших служащих вызовут в суд, вам придется отвечать на вопросы. Тогда как юрист…

— Ник совершил преступление? — прервал Тратвелла доктор.

— Я не намерен отвечать на этот вопрос.

— Как я могу лечить пациента, если от меня утаивают информацию?

— Ну, информации у вас хоть отбавляй, — в голосе Тратвелла зазвучала давняя обида. — И эту информацию вы уже пятнадцать лет от всех утаиваете.

— По крайней мере вы признаете, — сказал Смизерэм, — что я не побежал с этой информацией в полицию.

— А она заинтересовала бы полицию, доктор?

— Я не намерен отвечать на этот вопрос.

Мужчины злобно уставились друг на друга. Лоренс Чалмерс попытался что-то сказать, но его попросту не замечали. Айрин Чалмерс подошла ко мне и отвела в сторону. Глаза у нее были тусклые и усталые, и я понял, что она давно ждала этого удара.

— Доктор Смизерэм хочет положить Ника в свою клинику. Как вы думаете, что нам делать?

— Я согласен с мистером Тратвеллом. Вашему сыну адвокат нужен не меньше врача.

— Почему? — напрямик спросила она.

— Прошлой ночью Ник, по его словам, убил человека; он рассказывает об этом всем встречным и поперечным. — Я замолчал, давая ей возможность обдумать мои слова. Но, судя по ее реакции, они не были для нее такой уж неожиданностью.

— Кого он убил?

— Некоего Сиднея Хэрроу. Хэрроу принимал участие в краже вашей флорентийской шкатулки, так же, по всей видимости, как и Ник.

— Ник?

— Боюсь, что да. А так как Ник все время только об одном этом и думает, мне кажется неблагоразумным класть его в какую бы то ни было клинику или больницу. В клиниках, как говорит Тратвелл, не умеют хранить тайны. Вы не могли бы подержать его дома?

— Кто будет за ним смотреть?

— Вы и ваш муж.

Она смерила мужа оценивающим взглядом.

— Может быть. Но я не знаю, под силу ли это Ларри. Он принимает все очень близко к сердцу, особенно если речь идет о Нике, хотя по виду никогда не скажешь. — Она придвинулась ко мне, пуская в ход свои чары. — А вы не взялись бы, мистер Арчер?

— За что не взялся бы?

— Присмотреть сегодня за Ником?

— Нет, — решительно отрезал я.

— А мы ведь, знаете ли, вам деньги платим.

— Что ж, я их получаю не даром. Но в сиделки я не нанимался.

— Очень сожалею, что к вам обратилась, — сказала она желчно, повернулась спиной и ушла.

Надо поскорей уехать, пока она не дала мне расчет, подумал я, подошел к Джону Тратвеллу и объяснил ему, куда и зачем еду.

Вскоре страсти несколько поутихли, и адвокат представил меня Смизерэму; при жестком взгляде у него оказалось неожиданно вялое рукопожатие. Его умные глаза глядели тревожно.

— Мне хотелось бы узнать у вас кое-что о Нике, — сказал я.

— Сейчас не время и не место.

— Понимаю, доктор. Я заеду к вам завтра.

— Если вы настаиваете. А теперь прошу извинить: меня ждет пациент.

Я проводил его до железной решетки и заглянул в гостиную. Бетти и Ник сидели рядом на ковре. Бетти, упершись рукой в пол, повернулась всем телом к Нику. Ник уткнул голову в колени.

Они не только не двигались, но словно и не дышали — они, казалось, навеки застыли в своих позах, как люди, затерявшиеся в безвоздушном пространстве: его фигура выражала отчаяние, ее — нежность.

Доктор Смизерэм подошел и опустился рядом с ними на пол.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Я отправился в Пасадену дорогой на Анахайм. Время для поездки было выбрано самое неподходящее: транспорт порой полз, как недобитая змея. Путь от Чалмерсов до Роулинсона занял полтора часа.

Остановившись перед домом Роулинсона, я с минуту посидел в машине, чтобы прийти в себя после дорожной нервотрепки. Квартал, в котором жил Роулинсон, сплошь состоял из совершенно неотличимых друг от друга каркасных домов. Дома, по калифорнийским понятиям, были старые, украшенные модными на рубеже нашего столетия коньками и куполами.

Через два-три дома Локаст-стрит заканчивалась полосатым черно-белым заграждением — за ним улица обрывалась глубоким оврагом. Небо заволакивали сумерки.

Открылась парадная дверь, и я увидел, что у Роулинсона горит свет. Женщина, пройдя по веранде, спустилась с крыльца, перешагнув сломанную ступеньку.

Пока она шла к моей машине, я успел разглядеть, что ей уже под шестьдесят, однако двигалась она не по годам легко. За стеклами очков блестели черные глаза. Смуглая кожа наводила на мысль о примеси индейской или негритянской крови. На ней было строгое серое платье и пестрый мексиканский фартук.

— Вы тот джентльмен, который хотел повидать мистера Роулинсона?

— Да. Моя фамилия Арчер.

— А я миссис Шеперд. Он сейчас обедает и не станет возражать, если вы к нему присоединитесь. Он любит есть в компании. Обед я приготовила только для нас двоих, но буду рада предложить вам чашечку чая.

— От чая не могу отказаться, миссис Шеперд, — сказал я и прошел за ней в дом. Если не приглядываться, холл производил внушительное впечатление. Но я тут же заметил, что паркет расшатался и покоробился, а стены потемнели от плесени.

Столовая казалась менее запущенной. Под тусклой хрустальной люстрой, где горела всего одна лампочка, стоял стол, накрытый на одну персону, на белоснежной скатерти красовалось начищенное до блеска столовое серебро. Седовласый старикан в порыжевшем смокинге доедал нечто напоминавшее рагу. Миссис Шеперд представила меня. Старик отложил ложку и, с трудом встав, протянул скрюченную руку.

— Не жмите сильно — у меня артрит. Присаживайтесь, миссис Шеперд подаст вам кофе.

— Чай, — поправила она. — Кофе кончился. — Но она не торопилась уйти: ей было интересно послушать, о чем пойдет речь.

Глаза Роулинсона сверкнули слюдяным блеском. Он тут же перешел к делу — так велико было его нетерпение.

— Этот револьвер, по поводу которого вы мне звонили, как я понимаю, использовали в противозаконных целях?

— Вероятно. Но пока нельзя сказать ничего определенного.

— Но если это не так, значит, вы проделали весь этот длинный путь впустую?

— В моем деле приходится проверять все до последней мелочи.

— Как я понимаю, вы частный сыщик, — сказал он.

— Совершенно верно.

— Кто вас нанял?

— Адвокат из Пасифик-Пойнта по фамилии Тратвелл.

— Джон Тратвелл?

— Да. Вы с ним знакомы?

— Я познакомился с Джоном Тратвеллом через одного из его клиентов и раза два-три встречался с ним. Это было очень давно — он тогда был молод, а я уже нет. Вот и выходит, что не видел я его лет тридцать — ведь со смерти Эстеллы прошло двадцать четыре года.

— Эстеллы?

— Эстеллы Чалмерс — вдовы судьи Чалмерса. Дивная была женщина, — и старикан причмокнул, словно смакуя вино.

— Это когда еще было, мистер Роулинсон. Мистера Арчера не интересует древняя история, — недовольно сказала миссис Шеперд. Она все еще топталась в дверях.

Роулинсон засмеялся.

— А я никакой другой и не знаю. Кстати, где же чай, что вы так любезно предлагали, миссис Шеперд? Думает, я ее собственность, — обратился ко мне старик. — Но она сильно ошибается. Если в моем возрасте и воспоминаний лишиться, так вообще ничего в жизни не останется.

— А меня очень интересуют ваши воспоминания, — сказал я, — особенно относительно того револьвера, который вы купили в сентябре сорок первого года. Не исключено, что прошлой ночью из него застрелили человека.

— Кого?

— Некоего Сиднея Хэрроу.

— Никогда не слышал о нем, — сказал Роулинсон так, словно ставил под сомнение существование Хэрроу. — Он умер?

— Да.

— И вы хотите доказать, что мой револьвер имеет какое-то отношение к убийству?

— Не совсем так. Одно из двух: либо убийца стрелял из него, либо нет. Так вот, я хочу выяснить, что было на самом деле.

— Разве баллистической экспертизой нельзя этого определить?

— Можно. Но экспертиза еще не производилась.

— Тогда мне, пожалуй, лучше подождать результатов экспертизы, верно?

— Если убийца — вы, тогда конечно, мистер Роулинсон.

Он покатился со смеху, чуть было не потерял верхнюю челюсть, однако успел подхватить ее большим и указательным пальцами и водворить на место. В дверях появилась миссис Шеперд с подносом.

— Что вы так смеетесь? — спросила она.

— Да, вас бы это не рассмешило, миссис Шеперд. Вам недостает чувства юмора.

— А вам приличия. Кто бы мог подумать, что вам за восемьдесят и вы когда-то были президентом банка… — Она грохнула подносом о стол, как бы ставя точку. — Вам с молоком или с лимоном, мистер Арчер?

— Просто крепкий чай.

Она разлила чай в две чашки тончайшего фарфора от разных сервизов. «Кто же Роулинсон на самом деле, бедняк или скупец, — думал я, глядя на остатки былой роскоши, — и что, черт подери, стряслось с его банком?»

— Мистер Арчер подозревает, что я совершил убийство, — сказал он не без бахвальства.

Но миссис Шеперд это сообщение ни в коей мере не рассмешило. Ее смуглое лицо стало еще темнее, у рта и глаз обозначились угрюмые морщины.

— Раз так, к чему скрывать от него правду? — накинулась миссис Шеперд на старика. — Вы же помните, что отдали револьвер дочери, и отлично помните когда.

— Помолчите.

— Вот еще! Вы, чего доброго, дошутитесь, а я этого не допущу. Умный-то вы умный, а от безделья каких только глупостей не надумаете.

Однако Роулинсона эти нападки ничуть не рассердили. Его скорее радовала чуть ли не супружеская заботливость миссис Шеперд. К тому же, по всей видимости, он просто забавлялся, а утаивать ничего не хотел. Зато миссис Шеперд встревожилась не на шутку.

— Кого застрелили?

— Некоего Сиднея Хэрроу — он временно подвизался в роли сыщика.

— Не знаю, кто бы это мог быть, — покачала она головой. — Выпейте-ка чаю, пока горячий. Хотите фруктового кекса, мистер Арчер? У меня остался с рождества.

— Нет, благодарю вас.

— А я, пожалуй, не откажусь, — сказал Роулинсон, — и положите наверх еще ложечку мороженого.

— Мороженое у нас вышло.

— Похоже, что у нас все вышло.

— Нет, еды у нас хватает, а вот денег в обрез.

С этими словами миссис Шеперд удалилась. С уходом добродушной и энергичной экономки в комнате стало неуютно. Роулинсон беспомощно озирался, словно его вдруг одолели все старческие недуги разом.

— Мне очень жаль, что ей взбрело в голову навести вас на след моей дочери. Но я надеюсь, что вы не броситесь очертя голову к Луизе. Потому что это пустой номер.

— Почему?

— Я действительно подарил дочери револьвер в сорок пятом году. Но у нее его украли много лет спустя, в пятьдесят четвертом году, если быть точным, — даты он приводил торжественно, гордясь своей памятью. — Однако к вашей истории это никакого отношения не имеет.

— Кто украл револьвер?

— Откуда мне знать? Дом моей дочери ограбили.

— А для чего вообще вы подарили ей револьвер?

— Ну, это давняя история, и довольно грустная, — сказал он. — Муж моей дочери оставил ее, притом оставил без всяких средств к существованию с Джин на руках.

— С Джин?

— Ну да, с моей внучкой Джин. Две слабые женщины остались одни в доме, ну вот Луиза и решила на всякий случай завести оружие, — внезапно ухмыльнулся он. — По-моему, надеялась, что он вернется.

— Кто вернется?

— Ее муж. Мой неподражаемый зять Элдон Свейн. Я ни минуты не сомневаюсь, что, если б Элдон вернулся, она бы его застрелила. И получила бы на то мое благословение.

— За что вы так не любите вашего зятя?

Он засмеялся, но тут же оборвал смех.

— Бесподобный вопрос. Но, с вашего позволения, я, пожалуй, не стану на него отвечать.

Миссис Шеперд принесла два тончайших ломтика кекса. Я вмиг проглотил свой, она это заметила.

— Вы голодны. Я сделаю вам бутерброд.

— Не стоит беспокоиться. Я сейчас еду домой, там и пообедаю.

— Ну что вы, какое беспокойство.

Однако Роулинсон явно не желал делить со мной ее внимание.

— Мистеру Арчеру угодно узнать, — сказал он с шутовским видом, — чем мне насолил Элдон Свейн. Ну как, рассказать ему?

— Нет. Вы и так слишком много болтаете, мистер Роулинсон.

— О махинациях Элдона всему свету известно.

— Вовсе нет, о них уже давно забыли. Не стоит ворошить прошлое. Все могло обернуться еще хуже. Шеперду я так же сказала. Когда начинаешь ворошить старое, того и гляди накличешь новую беду.

— А я думал, ваш муж в Сан-Диего, — раздраженно сказал старик: он ревновал.

— Рэнди Шеперд мне не муж, а бывший муж.

— Вы с ним виделись?

Она пожала плечами.

— А что мне делать, если он приходит. Я его не приваживаю.

— Значит, вот куда у нас идет кофе и мороженое.

— Ну уж нет. Никогда Шеперду не перепадало ни кусочка и ни цента вашего.

— Обманщица!

— Вы не смеете меня обзывать, мистер Роулинсон. Такого я и от вас не потерплю.

Роулинсон повеселел: весь пыл ее души и внимание опять принадлежали ему.

Я поднялся.

— Что ж, мне пора.

Они не стали меня удерживать. Миссис Шеперд пошла со мной до двери.

— Ну как, не зря потратили время, узнали, что вам нужно?

— Кое-что узнал. Вы не можете сказать мне адрес дочери мистера Роулинсона?

— Конечно, сэр. — Она продиктовала мне адрес, здесь же, в Пасадене. — Только не говорите ей, что адрес вам дала я. Миссис Элдон Свейн меня не больно жалует.

— По-моему, вы от этого не слишком страдаете, — ответил я. — Скажите, Джин Траск приходится дочерью миссис Свейн?

— Да. Неужто и Джин тут припутана?

— Увы, это не исключено.

— Вот жалость-то! Я ведь Джин помню еще невинным ангелочком. Они с моей дочкой так дружили — водой не разольешь. А потом рассорились, — тут она сообразила, что сболтнула лишнее, и прикусила язык. — Я и сама что-то слишком разболталась, того и гляди, накличу беду.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Луиза Свейн жила в бедном районе неподалеку от Фэр-Оукс, на полпути между Старым городом и гетто. На углу, под фонарем, на выхваченном из тьмы пятачке, копошились ребятишки всех оттенков кожи.

Над дверью оштукатуренного коттеджа миссис Свейн горел фонарь поменьше, у обочины перед домом стоял фордовский «седан», он был заперт. Посветив фонариком, я прочел паспорт: машина была зарегистрирована на имя Джорджа Траска, проживающего в Сан-Диего, Бейвью-авеню, 4545.

Записав адрес в книжку, я вытащил контактный микрофон и обогнул оштукатуренный коттедж по бетонной тропке, которая при необходимости могла служить и подъездной дорожкой. Под проржавевшим навесом стоял допотопный черный «фольксваген» с помятым крылом. Укрывшись в тени навеса, я встал под забранным жалюзи окном.

Микрофон мне не понадобился. Я и так отчетливо слышал голос разъяренной Джин.

— Я ни за что не вернусь к Джорджу…

— Послушай моего совета и возвращайся к нему, — отвечала более сдержанно женщина постарше. — Джордж тебя еще любит, он сегодня ни свет ни заря приехал справляться о тебе, но так будет не вечно.

— А меня это ничуть не трогает.

— И напрасно. Потеряешь его и останешься одна, а пока этого не испытаешь, не понять, что такое одиночество. И не думай, что я возьму тебя к себе.

— Да ты хоть на коленях умоляй, я у тебя жить не стану.

— Этого ты не дождешься и не рассчитывай, — сказала сухо женщина постарше. — У меня и места, и денег, и сил только-только на себя хватает.

— Какая ты жестокая, мама.

— Я? Что ж, такой меня сделали ты и твой отец. Когда-то я была другой.

— А-а, ревнуешь! — Теперь в голосе Джин сквозь горечь и ярость пробивалось торжество. — Ревнуешь меня к отцу. Теперь мне ясно, почему ты подсунула ему Риту Шеперд.

— Ничего подобного. Рита сама вешалась ему на шею.

— А ты ей помогала. Ты все это подстроила.

— Уходи, — сказала женщина постарше. — Уходи, пока ты не наговорила бог знает что. Тебе уже под сорок, и я не отвечаю за тебя. Скажи спасибо, что у тебя есть муж, который может и хочет о тебе заботиться.

— Я его не выношу, — сказала Джин. — Разреши мне остаться с тобой. Я его боюсь.

— И я боюсь, — сказала ее мать. — Боюсь за тебя. Ты ведь опять пьешь, верно?

— Да, я выпила самую чуточку в честь праздника.

— Что еще у тебя за праздник?

— А тебе ведь интересно узнать, правда? — Джин замолчала. — Я тебе скажу, если ты хорошенько попросишь.

— Если тебе есть что сказать, говори. Не тяни.

— Раз так, я тебе ничего не скажу, — сказала Джин тоном ребенка, любящего трепать нервы. — Разузнавай сама.

— Я уверена, что и разузнавать-то нечего, — сказала мать.

— Ах, вот как? А что бы ты сказала, если б узнала, что папка жив?

— В самом деле, жив?

— Ей-ей, — сказала Джин.

— И ты его видела?

— Скоро увижу. Я напала на его след.

— Где он?

— А вот этого, мама, я тебе не скажу.

— Да ты опять за свое! С ума надо сойти, чтобы поверить в твои бредни.

Ответа не последовало. Решив, что разговор и силы собеседниц иссякли, я вышел из-под навеса на темную улицу.

На пороге показалась Джин — тусклый свет фонаря выхватил ее из тьмы. Дверь хлопнула. Фонарь погас.

Я поджидал Джин, укрывшись за машиной.

Увидев меня, она попятилась и споткнулась о выбоину в асфальте:

— Что вам нужно?

— Отдайте мне золотую шкатулку, Джин. Она ведь не ваша.

— Нет, моя. Это наша фамильная драгоценность.

— Да будет вам.

— Нет, правда, — сказала она. — Шкатулка принадлежала моей бабке Роулинсон. Она обещала завещать ее мне. И теперь она у меня.

Я почти поверил ей.

— А мы не могли бы поговорить в машине?

— Что толку? Чем больше говоришь, тем тоскливей на душе.

Лицо у нее было угрюмое, она еле волочила ноги. И мне показалось, что передо мной не Джин Траск, а ее призрак; она чувствовала себя опустошенной — видно, жизнь для нее потеряла смысл.

— Отчего тоскливей, Джин?

— Да от всего, — и она прижала руки к груди, словно тоска причиняла ей физическую боль. — Жизнь не задалась. Папка убежал в Мексику с Ритой. Он мне даже открытки в день рождения не прислал.

— А сколько вам тогда было лет?

— Шестнадцать. С тех пор ничего хорошего в моей жизни не было.

— Ваш отец жив?

— Я думаю, да. Ник Чалмерс говорил, что видел его в Пасифик-Пойнте.

— Где именно в Пасифик-Пойнте?

— Возле железнодорожных складов. Давно, Ник был тогда еще совсем мальчишка. Но он узнал папку по фотографии.

— А при чем тут Ник?

— Он свидетель, что папка жив, — сказала она неожиданно громко, словно ответ предназначался не мне, а матери, — да и с какой стати ему умирать? Ведь ему только… дайте подумать, мне сейчас тридцать девять, а папке было двадцать четыре, когда я родилась, выходит, ему сейчас шестьдесят три, верно?

— Да, если к тридцати девяти прибавить двадцать четыре, выходит шестьдесят три.

— А шестьдесят три еще не старость в наше-то время. Да и выглядел он молодо не по возрасту. Он и нырял, и танцевал до упаду, а уж какой подвижный был — передать не могу, — говорила она. — На колене меня качал.

Видно, она повторяла эти фразы с детства. Поток воспоминаний нахлынул на нее и — хотела она того или нет — тащил по подземным руслам к грозным стремнинам.

— Я разыщу папку, — сказала она. — Живого или мертвого. Если он жив, я буду ему стряпать, хозяйство вести, а уж счастливая буду, как никогда. А если умер, разыщу его могилу — и знаете, что сделаю? — заберусь туда к нему и успокоюсь вечным сном.

Она села в машину, свернула на юг, к бульвару, и исчезла из виду. Наверное, надо было за ней поехать. Но я не поехал.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Я постучал в дверь; вскоре над порогом оштукатуренного коттеджа зажегся фонарь, потом дверь приоткрыли, не снимая цепочки, и из узкой щели выглянула седеющая блондинка. Лицо ее было суровым: наверное, она ожидала увидеть дочь. Видно было, что она все еще настроена воинственно.

— Что вам нужно?

— Я только что говорил с вашим отцом, — сказал я, — относительно кольта, купленного им в сорок первом году.

— Я ничего не знаю ни о каком кольте.

— Вы не миссис Элдон Свейн?

— Я Луиза Роулинсон-Свейн, — поправила она меня, но тут же добавила — Скажите, выяснилось что-нибудь о моем муже?

— Не исключено. А мы не могли бы войти в дом? Я частный сыщик.

Я протянул удостоверение в щель. Миссис Роулинсон долго его осматривала — только что на зуб не попробовала — и наконец отдала назад.

— На кого вы работаете, мистер Арчер?

— На одного адвоката из Пасифик-Пойнта, его зовут Джон Тратвелл. Я расследую два взаимосвязанных преступления — кражу и убийство. — Я не стал говорить, что ее дочь наверняка замешана в одном из них, а скорее всего, в обоих.

Она впустила меня в дом и провела в тесную убогую гостиную. Однако, как и у Роулинсона, здесь тоже бросались в глаза остатки прежней роскоши. На полке над газовым камином любезничали дрезденские пастух и пастушка. Восточный коврик лежал не на полу (его прикрывала потрепанная циновка), а на спинке дивана. Напротив дивана помещался телевизор, на нем электрические часы, рядом, на тумбочке, телефон. В чистой — нигде ни пылинки — комнате едва уловимо пахло плесенью: видно, комнату, как и ее хозяйку, не часто посещали.

Миссис Свейн не предложила мне сесть. Крупная, как и ее дочь, и в молодости, наверное, такая же красивая, она стояла напротив меня.

— Кого убили?

— Я сейчас к этому перейду, миссис Свейн. Сначала я хочу расспросить вас о некоей украденной шкатулке, золотой флорентийской шкатулке. На крышке ее изображены мужчина и женщина в античных одеждах.

— У моей матери была такая, — сказала она. — Мать складывала туда свои драгоценности. Не знаю, куда она девалась после маминой смерти. — Но глаза ее забегали: она что-то лихорадочно прикидывала. — А в чем все-таки дело? Элдон дал о себе знать?

— Не знаю.

— Вы сначала сказали «не исключено»?

— Я хотел учесть все возможности. Но приехал я поговорить о том револьвере, который подарил вам отец. Заодно мы можем обсудить все, что вам угодно.

— Нечего мне обсуждать. — Но уже через минуту она спросила — Что вам сказал отец?

— Что он дал вам кольт для защиты после того, как муж вас оставил. Он относит это событие к сорок пятому году.

— Совершенно верно, — сказала она осторожно. — Он вам не говорил, при каких обстоятельствах Элдон меня покинул?

Я решил расставить ей ловушку.

— Миссис Шеперд не дала ему говорить.

Она попалась.

— При вашем разговоре присутствовала миссис Шеперд?

— Она то входила, то выходила из столовой.

— С нее станется! А что еще отец говорил при ней?

— Он сказал, что револьвер пропал в пятьдесят четвертом году, когда ваш дом ограбили. Но не припомню, была ли при этом миссис Шеперд.

— Понятно, — она обвела взглядом комнату, словно проверяя, поверю ли я в ограбление.

— Ограбление произошло в этом доме?

Она кивнула.

— Грабителя удалось поймать?

— Не знаю. Думаю, что нет.

— Вы сообщили полиции об ограблении?

— Не помню. — Она не привыкла лгать и ненавидела себя в этот момент. — Разве это важно?

— Я пытаюсь проследить, в чьих руках побывал револьвер. И если у вас есть какие-нибудь подозрения, миссис Свейн… — не закончив фразы, я взглянул на электрические часы. Половина девятого. — Около двадцати часов тому назад из этого револьвера убили человека, некоего Сиднея Хэрроу.

Она слышала его имя: я понял это по ее лицу. Вокруг, ее глаз собрались морщины.

— Джин мне об этом не говорила, — спустя минуту сказала она. — Теперь понятно, почему она так перепугалась, — миссис Свейн заломила руки и отошла от меня, насколько позволяли размеры комнаты. — Вы подозреваете, что Сиднея Хэрроу убил Элдон?

— Не исключена и такая возможность. Кто взял револьвер в пятьдесят четвертом году, ваш муж?

— Да, он, — сказала миссис Свейн отворачиваясь, словно в лицо ей дул ветер. — Мне не хотелось говорить отцу, что Элдон в городе и что мы виделись. Вот и пришлось сочинить историю про грабеж.

— А зачем вам понадобилось рассказывать об этом отцу?

— Потому что на следующее же утро он спросил меня, где револьвер. Кажется, до него дошли слухи, что Элдон в городе, и он решил его застрелить. Из этого самого револьвера. Но револьвер уже был у Элдона. Не ирония ли это судьбы?

Иронии я тут не уловил, но вежливо поддакнул.

— Как Элдону удалось заполучить револьвер? Вы ведь его вряд ли бы отдали?

— Разумеется. Револьвер хранился в тумбочке, — она посмотрела в сторону тумбочки. — Когда Элдон постучался в дверь, я вынула револьвер — почуяла, что это он. Я его по стуку узнала: уж очень у него стук нетерпеливый — вынь да положь — в этом весь Элдон. Девять лет скрывался в Мексике с той девчонкой, принес столько горя мне и моей семье. А потом заявляется как ни в чем не бывало и еще уверен, что стоит ему улыбнуться — и ему все простят, как в прежние времена.

Она посмотрела на дверь.

— У меня тогда еще не было на двери цепочки — мне ее поставили на следующий день. Дверь была не заперта — и вот с улыбочкой входит Элдон, называет меня по имени. Я хотела его пристрелить, но не сумела спустить курок. А он подошел ко мне и выхватил револьвер.

Тут силы ее оставили, и она опустилась на диван, привалившись к восточному коврику. Я не без робости сел подле.

— А дальше что было?

— Все в том же духе. Элдон все отрицал; денег он не брал, не убегал в Мексику с этой девчонкой. А скрылся потому, что его несправедливо обвинили. И с тех пор, мол, так и хранил мне верность. Он даже утверждал, что моя семья у него в долгу, потому что отец публично назвал его растратчиком и лишил честного имени.

— Ну, а что же все-таки, предполагают, совершил ваш муж?

— Ни о каких предположениях не может быть и речи. Он служил казначеем в отцовском банке и похитил там полмиллиона долларов. Значит, отец вам этого не сказал?

— Нет. Когда это случилось?

— Первого июля сорок пятого года. Это самый черный день в моей жизни. Элдон разорил тогда отцовский банк, а меня запродал в рабство.

— Я не вполне вас понимаю, миссис Свейн.

— Не понимаете? — Она застучала кулаком по колену: так судья стучит молотком, призывая к порядку. — Весной сорок пятого года я жила в большом доме в Сан-Марино. Но прежде чем настала осень, мне пришлось перебраться сюда. Конечно, мы с Джин могли поселиться у отца, но я не хотела жить в одном доме с миссис Шеперд. Пришлось искать работу. А я только и умела, что шить. И уже больше двадцати лет я демонстрирую швейные машины. Вот что я называю рабством. — Рука ее, лежавшая на колене, сжалась в кулак. — С тех пор я ничего хорошего в жизни не видела. И все по вине Элдона. А он еще имел наглость отпираться.

— Мне очень жаль.

— Мне тоже жаль. Жаль, что не застрелила его. Если б еще представился случай… — она глубоко вздохнула.

— Что толку, миссис Свейн. К тому же есть места и похуже этого. И одно из них — женская исправительная тюрьма в Короне.

— Правильно. Я просто так говорю. Скажите, Элдона видели в Пасифик-Пойнте? — заговорщически склонилась она ко мне.

— Не знаю.

— Я вас потому спрашиваю, что Джин уверяет, будто она напала на его след. Вот почему она и наняла этого самого Хэрроу.

— Вы знали Хэрроу?

— Джин приводила его ко мне на прошлой неделе. Мне он не понравился. Но Джин никогда ничего не понимала в мужчинах. А теперь вы говорите, что его убили.

— Да.

— Застрелили из того револьвера, который отобрал у меня Элдон, — сказала она надрывно. — Очутись Элдон в безвыходном положении, он пошел бы на убийство. Он не поколебался бы убить любого, кто попытался бы его сюда вернуть — ведь ему тут грозила тюрьма.

— Но Джин ничего подобного делать не собиралась.

— Знаю. Дурочка, она боготворит его память. Но у Сиднея Хэрроу могли быть другие планы. На меня Хэрроу произвел впечатление головореза. И не забудьте, что Элдон буквально купался в деньгах — ведь у него больше полмиллиона.

— Да, если считать, что он к этим деньгам не прикасался.

Она зло ухмыльнулась.

— Вы не знаете Элдона. Не в его характере сорить деньгами. Ему, кроме денег, ничего в жизни не нужно. И он хладнокровно и методично разработал свой план. Ревизия выяснила, что он подготавливал кражу больше года. А как добрался до Мексики, так поместил весь капитал под десять процентов, не меньше, я уверена.

Я не слишком ей верил. Ведь она сама сказала, что не видела мужа с пятьдесят четвертого года. В ее рассказе о муже были неувязки, она явно давала волю воображению. Да, женщина может много чего напридумывать, демонстрируя двадцать лет подряд швейные машины.

— А вы все еще не развелись с мужем, миссис Свейн?

— Нет. Может быть, он и получил в Мексике развод, но мне об этом ничего не известно. Так что он по-прежнему живет во грехе с шепердовской девчонкой. А я ничего другого и не хочу.

— Вы имеете в виду дочь миссис Шеперд?

— Вот именно. Яблоко от яблони… Я пустила Риту Шеперд в свой дом, обращалась с ней как с родной, а она украла у меня мужа.

— Какая кража была первой?

Она посмотрела на меня недоуменно, но тут же смекнула.

— Поняла, что вы имеете в виду. Да, Элдон связался с Ритой до того, как украл деньги. Я их быстро вывела на чистую воду. У нас в Сан-Марино был бассейн в пятнадцать метров длиной, и мы устроили там вечеринку: плавали, ныряли, — добавила она еле слышно. — Мне невыносимо об этом вспоминать.

Последний час дался ей нелегко, да и мне порядком все надоело. Поблагодарив женщину, я встал, но она не отпускала меня.

— Скажите, а бывает так, что сыщики работают за условное вознаграждение? — спросила она, с трудом поднимаясь с дивана.

— Что вы имеете в виду?

— Мне сейчас нечем вам заплатить. Но если б я получила хотя бы часть тех денег, что присвоил Элдон… — фраза повисла в воздухе: она и надеялась, и давно потеряла надежду. — Мы снова стали бы богатыми, — сказала она тихим молитвенным голосом. — И тогда, конечно, я бы вас щедро вознаградила.

— Ну, конечно, нисколько не сомневаюсь. — Я попятился к двери. — Буду смотреть в оба, может, и увижу вашего мужа.

— Вы знаете, как он выглядит?

— Нет.

— Подождите, я достану его фотографию, если только дочь не унесла все.

Она пошла в комнату за гостиной. Судя по звукам, она поднимала и передвигала какие-то вещи. Вернулась она с запыленной фотографией. Щека у нее была грязная, как будто она только что вылезла из забоя.

— Все мои лучшие семейные фотографии, все альбомы времен Сан-Марино утащила Джин, — пожаловалась миссис Свейн. — Джин, бывало, их часами разглядывала — так иные девчонки карточки киноактрис разглядывают. Джордж, ее муж, мне говорил, что она до сих пор крутит любительские фильмы, которые мы снимали в Сан-Марино.

Я взял фотографию — на ней был изображен мужчина лет тридцати пяти, светловолосый, с наглыми глазами, очень похожий на мужчину на том снимке, который капитан Лэкленд нашел у Сиднея Хэрроу. Но фотография была нечеткая, так что особенной уверенности быть не могло.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Я пообедал в Пасадене и отправился домой в Уэст-Лос- Анджелес. Поднялся на второй этаж, открыл дверь. В квартире было душно. Я распахнул окно, откупорил пиво и устроился с бутылкой в полутемной гостиной.

Живу я в тихом районе, вдалеке от главных магистралей, и все равно до меня доносится уличный гул, приглушенный и столь же привычный, как биение крови, бегущей по венам.

По улице изредка проезжали машины, блики фар метеорами проносились по потолку. Дело, которым я занимался, было так же трудно удержать в памяти, как эти мелькающие блики и гул. Дело разрасталось, меняясь на глазах. Правда, так бывало всегда, стоило по-настоящему втянуться в работу. Неожиданно его центром стал Элдон Свейн, он потянул за собой свою семью. Если Свейн жив, ему придется ответить на вопросы, которые мне так необходимо выяснить. Если мертв, отвечать придется людям, которые знают его жизнь.

Я включил свет, вытащил черную книжечку и написал кое-какие данные: «Кольт-45», который я отобрал у Ника Чалмерса, был куплен в сентябре 1941 года Самюэлем Роулинсоном, президентом пасаденского Западного банка. В начале июля 1945 года он подарил револьвер своей дочери, Луизе Свейн. Муж Луизы Элдон, казначей банка, незадолго до этого присвоил себе более полумиллиона долларов и разорил банк. Элдон Свейн, по слухам, убежал в Мексику с дочерью роулинсоновской экономки Ритой Шеперд (одно время ближайшей подругой дочери Свейна, Джин).

В 1954 году Элдон Свейн вновь объявился в доме своей жены и отобрал у нее кольт. Как кольт попал от Свейна к Нику Чалмерсу? Via[11] Сиднея Хэрроу или через других лиц?

N.B. Сан-Диего: там жил Хэрроу, там живет и дочь Свейна, Джин, с мужем, Джорджем Траском, и бывший муж миссис Шеперд».

Я покончил с записями к полуночи, тут же позвонил Джону Тратвеллу домой, в Пасифик-Пойнт, и по его просьбе дважды зачитал их ему.

— Было б недурно, — сказал я, — отдать Лэкленду кольт для экспертизы.

Тратвелл сказал, что кольт у Лэкленда, и я отправился спать.

В семь по радиочасам меня разбудил пронзительный телефонный звонок. Сняв трубку, я назвал себя, с трудом ворочая пересохшим языком.

— У телефона капитан Лэкленд. Знаю, что звоню слишком рано, но я и сам всю ночь не спал: проверял револьвер, который вы передали своему адвокату.

— Мистер Тратвелл не мой адвокат.

— Он вел переговоры от вашего имени. Однако обстоятельства сложились так, что необходимо ваше присутствие.

— Какие обстоятельства?

— Не считаю возможным обсуждать такого рода вещи по телефону. Можете приехать в участок через час?

— Постараюсь.

Махнув рукой на завтрак, я явился к Лэкленду, когда электрические часы на стене его кабинета показывали без двух восемь. Он коротко кивнул. Глаза его еще больше ввалились. На щеках пробилась колючая серебристая щетина — казалось, стальной шнур вдруг дал проволочные ростки. Стол был завален фотографиями. Наверху лежал сильно увеличенный снимок двух пуль. Лэкленд указал мне на жесткий стул напротив его стола.

— Я считаю, нам с вами давно пора установить военный совет.

— Боюсь, капитан, как бы наш военный совет не перешел в военные действия.

Лэкленд не улыбнулся.

— Я сейчас не настроен шутить. Мне надо знать, откуда у вас этот револьвер. — Он неожиданно перебросил через стол револьвер, за которым потянулась прикрученная проволокой фанерка.

— Не могу вам этого сказать. Да и не обязан по закону.

— Что вы понимаете в законах?

— Я работаю на хорошего адвоката, и меня вполне устраивает его толкование законов.

— А меня нет.

— Я вас так и понял, капитан. Я готов всячески вам помогать. И уже одно то, что кольт у вас, служит тому подтверждением.

— Подтверждением было бы, если бы вы мне сказали, откуда он у вас.

— Этого я сказать не могу.

— Вы бы переменили свое решение, если б я вам сказал, что нам это известно?

— Сомневаюсь. Испытайте меня.

— Нам известно, что вчера револьвер находился у Ника Чалмерса. У нас есть свидетель. Есть и другой свидетель, который видел Ника около мотеля «Сансет» приблизительно в те часы, когда был убит Хэрроу.

Голос Лэкленда звучал сухо и официально, словно он давал показания в суде. Он пристально глядел мне в глаза. Я же смотрел на него как можно более безразлично и холодно.

— Комментариев не будет, — сказал я.

— В суде вас заставят отвечать.

— Очень сомневаюсь. И потом, сейчас мы не в суде.

— Вы окажетесь там гораздо раньше, чем думаете. У меня, наверное, и сейчас хватит материалов для того, чтобы присяжные привлекли вас к суду. — Он похлопал по пачке фотографий на столе. — У меня есть бесспорные доказательства, что Хэрроу убит из этого револьвера. Пули, которыми стреляли на экспертизе, ничем не отличаются от пули, извлеченной из мозга Хэрроу. Хотите посмотреть?

Я рассматривал микрофотографии. Даже такому профану в баллистике, как я, было ясно, что пули схожи. Против Ника накапливались улики. Улик было даже слишком много. И от этого я все меньше верил признанию Ника, что он убил Хэрроу в бродяжьем квартале.

— А вы не теряете времени впустую, капитан.

Лэкленда комплимент явно огорчил.

— Если бы так! Вот уже пятнадцать лет, как я занимаюсь этим делом, а результатов никаких. — Он посмотрел на меня долгим оценивающим взглядом. — А знаете, я не отказался бы от вашей помощи. Я ведь не меньше других люблю, чтоб мне помогали.

— И я люблю. Да, кстати, о каких это пятнадцати годах вы говорили, я не понял?

— Если б я сам понимал. — Лэкленд убрал микрофотографии и вынул из знакомого мне коричневого конверта другие снимки. — Посмотрите.

Первым он показал тот, обрезанный, который я уже видел. На нем был изображен Элдон Свейн собственной персоной, в окружении девичьих платьев, но самих девушек не было.

— Известен вам этот человек?

— Возможно.

— Либо он вам известен, либо нет, — сказал Лэкленд.

Молчать не имело смысла. Лэкленд непременно узнает, что револьвер принадлежал Самюэлю Роулинсону, если уже не узнал. А от старика прямой ход к его зятю.

— Это Элдон Свейн, — сказал я. — Он раньше жил в Пасадене.

Лэкленд довольно кивнул, так кивает учитель отстающему ученику, который вдруг стал подавать надежды. Затем вынул из конверта другой снимок. На снимке, сделанном со вспышкой, было изображено усталое лицо спящего мужчины. Вглядевшись, я понял, что мужчина спит вечным сном.

— Ну, а этого парня? — спросил Лэкленд.

Волосы у мужчины выцвели добела, лицо, опаленное не нашим, а куда более жарким солнцем, было перепачкано грязью или сажей. Черные провалы во рту свидетельствовали о потерянных зубах, а горькие морщины по его сторонам — о потерянных надеждах.

— Может быть, это один и тот же человек, капитан.

— И я того же мнения. Вот почему я выкопал этот снимок из архива.

— Он мертв?

— Давным-давно. Тому уже пятнадцать лет, — в грубоватом голосе Лэкленда послышалась нежность: видно, он испытывал ее только к покойникам. — Его пришили в бродяжьем квартале, в пятьдесят четвертом — я тогда еще в сержантах ходил.

— Как он был убит?

— Выстрелом в сердце. Из этого револьвера, — и он приподнял кольт вместе в фанеркой. — Из того же револьвера, что и Хэрроу.

— А это вам откуда известно?

— Опять же баллистическая экспертиза. — Достав из ящика стола выложенную ватой коробочку, он вытащил оттуда пулю. — Эта пуля во всем схожа с теми, которыми мы стреляли вчера на экспертизе, а человека в бродяжьем квартале убили ею. Мне пришло в голову их сопоставить, — сказал он, едва удерживаясь от ликования, — потому что Хэрроу всюду носил с собой этот снимок, — и он постучал пальцем по обрезанной фотографии Элдона Свейна. — Мне сразу бросилось в глаза его сходство с человеком, убитым когда-то в бродяжьем квартале.

— По-моему, на снимке труп Свейна, — сказал я, — и время смерти совпадает. — Я рассказал Лэкленду, как револьвер из рук Роулинсона перешел в руки его дочери, а от дочери попал к ее пропавшему супругу.

Лэкленда мой рассказ очень заинтересовал.

— Вы говорите, Свейн долго жил в Мексике?

— Лет восемь-девять, по всей видимости.

— Ваши слова лишний раз подтверждают нашу версию. Мертвец был одет как мексиканский сезонный рабочий. Во время войны я служил на границе и хорошо знаю, как трудно напасть на след мексиканца. Вот мы и прекратили расследование, а, видимо, зря.

— Отпечатки пальцев сделали?

— Вот именно, что нет. Руки трупа лежали в костре, вернее, в тлеющих углях. — И он показал страшный снимок обуглившихся рук. — Не знаю, случайно так вышло или нет. В бродяжьем квартале и не такие ужасы случаются.

— Вы в ту пору подозревали кого-нибудь в убийстве?

— Мы, конечно, прочесали весь квартал. В облаву попал один человек, поначалу показавшийся нам подозрительным, некий Рэнди Шеперд, с судимостью в прошлом. У него оказалось слишком много денег для бродяги, кроме того, его видели с покойным. Но он утверждал, что они случайно познакомились в пути и распили вместе бутылочку. Опровергнуть его показания нам не удалось.

Он стал расспрашивать меня об Элдоне Свейне и его револьвере, я отвечал.

— Мы обсудили все, — наконец сказал он, — за исключением самого главного. Как вам удалось заполучить револьвер?

— Простите, капитан, на это пока ответить не могу. Но я рад, что вы хотя бы не стараетесь пришить убийство в бродяжьем квартале Нику Чалмерсу. Ему тогда и с игрушечным пистолетом не под силу было управиться.

— Дети вполне могут стрелять из револьвера. Такие случаи известны, — с неумолимой логикой шахматного игрока сделал встречный ход Лэкленд.

— Вы шутите.

Лэкленд холодно улыбнулся: я знаю столько, сколько тебе и не снилось, казалось, говорила эта улыбка, и так будет всегда.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Я остановился у конторы Тратвелла — доложить ему о беседе с Лэклендом. У розововолосой секретарши при виде меня, казалось, камень с души свалился.

— А я прямо из сил выбилась — столько вам звонила. Мистер Тратвелл сказал, что у него к вам срочное дело.

— Он здесь?

— Нет, у Чалмерсов.

Дверь мне открыл слуга Чалмерсов Эмилио. Тратвелл сидел в гостиной с Чалмерсом и его женой. Сцена напоминала похороны, разве что покойник отсутствовал.

— С Ником что-нибудь случилось?

— Он убежал, — сказал Чалмерс. — Прошлой ночью я почти не спал, и, боюсь, Ник воспользовался тем, что я был не в лучшей форме. Он заперся в ванной наверху. Мне и в голову не приходило, что ему удастся вылезти в окно. Но тем не менее это так.

— Давно он удрал?

— С полчаса тому назад, не больше, — сказал Тратвелл.

— Очень плохо, просто хуже некуда.

— Сам знаю, что плохо. — Чалмерс нервничал. Лицо его осунулось — сказывалась мучительная бессонная ночь. — Мы надеялись, что вы поможете вернуть Ника домой.

— Вы же понимаете, что мы не можем обратиться в полицию, — сказала его жена.

— Понимаю. Как был одет Ник, мистер Чалмерс?

— Так же, как вчера: он не захотел раздеться на ночь. На нем был серый костюм, белая рубашка с синим галстуком. Туфли черные.

— Он что-нибудь унес?

— К сожалению, да, — ответил за родителей Тратвелл, — он унес все снотворное из аптечки.

— Во всяком случае, оно исчезло, — сказал Чалмерс.

— Что именно исчезло? — спросил я его.

— Несколько капсул хлоральгидрата и довольно много таблеток нембутала по 0,75.

— Пропал также нембусерпин, — добавила его жена.

— Деньги у него есть?

— Полагаю, что есть, — сказал Чалмерс. — Я не стал их него отбирать. Не хотелось расстраивать Ника.

— В каком направлении он убежал?

— Не знаю. Наверное, прошло несколько минут, прежде чем я его хватился. Увы, сторож из меня никудышный.

Айрин Чалмерс тихо, почти неслышно щелкнула языком и тут же спохватилась. Однако я ее понял. «Если б только сторож», — казалось, говорила она.

Я попросил Чалмерса показать мне, откуда убежал Ник. Мы прошли наверх по короткой, выложенной плитками лестнице, затем по глухому коридору в ванную. Створки разоренной аптечки были распахнуты. Я открыл окно, пробитое в толще стены, размером полметра на метр, и, перегнувшись, посмотрел вниз.

На клумбе, метрами четырьмя ниже, виднелись глубокие следы, обращенные носками к дому. Должно быть, Ник сначала спустил ноги, потом ухватился за подоконник и спрыгнул. Других следов вокруг не было.

Мы спустились в гостиную, где остались Айрин Чалмерс и Тратвелл.

— Вы очень умно поступили, — сказал я, — не обратившись в полицию. Я б на вашем месте не стал говорить им, да и вообще никому, что Ник сбежал.

— Мы никому об этом не говорили и не собираемся говорить, — сказал Чалмерс.

— Ну, а в каком был Ник настроении перед побегом?

— В неплохом, мне кажется. Спал он мало, мы почти всю ночь проговорили.

— Вы не можете пересказать мне ваш разговор?

— Отчего ж, могу. Я говорил о том, что нам надо держаться заодно, что мы готовы оказать ему всяческую поддержку.

— Как он на это реагировал?

— К сожалению, почти никак. Но он по крайней мере не злился.

— Он упоминал об убийстве Хэрроу?

— Нет. Я не задавал ему вопросов.

— А о том человеке, которого застрелили пятнадцать лет назад?

От удивления у Чалмерса вытянулось лицо.

— Что, черт побери, вы имеете в виду?

— Неважно. Нам и без того хватает дел.

— Нет, это очень даже важно. — Айрин Чалмерс встала и направилась ко мне. Под глазами у нее залегли черные круги, кожа пожелтела, губы шевелились, словно ей хотелось что-то сказать, но она не решалась.

— Вы что, обвиняете моего сына еще в одном убийстве?

— Я только задал вопрос.

— Но какой чудовищный вопрос!

— Согласен с вами. — Тратвелл поднялся и подошел ко мне. — Мне кажется, нам пора уходить. Хозяева провели ужасную ночь.

Я отвесил поклон, который можно было расценить и как извинение, и пошел за Тратвеллом к выходу. Эмилио выбежал отворить нам дверь. Но нас нагнала Айрин Чалмерс.

— Скажите, мистер Арчер, а где произошло это убийство, о котором вы упоминали?

— В местном бродяжьем квартале. По всей видимости, стреляли из того же револьвера, что и в Хэрроу.

— Откуда вам это известно? — спросил Чалмерс, внезапно выросший за спиной жены.

— Полиция провела баллистическую экспертизу.

— И они подозревают Ника? Ведь пятнадцать лет назад ему было всего восемь.

— Я указал на это капитану Лэкленду.

— Вы обсуждали эту историю с капитаном? — накинулся на меня пораженный Тратвелл.

— На его вопросы я не отвечал — если вы об этом спрашиваете, но почти все, что мне известно об убийстве пятнадцатилетней давности, я знаю от него.

— Как у вас зашел разговор об убийстве? — спросил Тратвелл.

— Лэкленд его завел. И я счел своим долгом тут же поставить вас в известность.

— Понятно. Если вы не возражаете, — сказал Тратвелл официально, — я хотел бы поговорить наедине с мистером и миссис Чалмерс.

Я ждал его внизу в машине. Стоял ясный январский день, легкий ветерок придавал ему особую прелесть. Но и события этой ночи, и разговор с Чалмерсами вконец испортили мое настроение. Я боялся, что Чалмерсы меня уволят. Дело было не из легких, но, проведя день и ночь с людьми, в нем замешанными, я хотел довести его до конца.

Наконец из дому вышел Тратвелл и подсел ко мне, на переднее сиденье.

— Они хотели вас рассчитать. Но я их отговорил.

— Не знаю, стоит ли вас за это благодарить.

— Я и сам не знаю. Люди они тяжелые. Мне пришлось им доказывать, что вы не работаете за их спиной на Лэкленда.

Последняя фраза прозвучала вопросом, и я ответил:

— Нет, не работаю. Но мне приходится с ним сотрудничать. Лэкленд ведет это дело уже пятнадцать лет. А я меньше суток.

— Лэкленд сказал, в чем именно он обвиняет Ника?

— Не прямо. Просто заметил, что из револьвера может выстрелить и ребенок.

Глаза Тратвелла сузились и засверкали холодным блеском, как градины.

— Вы верите, что так оно и было?

— Лэкленд сейчас проверяет эту версию. К несчастью, для ее подтверждения у него есть труп.

— Вы знаете, кем был убитый?

— Личность убитого окончательно не установлена. Но им мог быть преступник, которого давно разыскивает полиция, некий Элдон Свейн.

— Почему его разыскивают?

— Он совершил хищение. Й есть еще одно обстоятельство, о котором и не хотелось бы упоминать, да придется, — я сделал паузу, мне и правда не хотелось, — перед тем, как я привез Ника сюда, он вроде бы признался мне, что убил человека. Судя по его рассказу, речь шла скорее о давнем убийстве, убийстве Свейна, а не Хэрроу. Впрочем, возможно, он признавался разом в обоих.

Тратвелл несколько раз стукнул кулаком о кулак.

— Мы должны вернуть его домой, прежде чем он погубит себя этими разговорами.

— Бетти дома?

Тратвелл строго глянул на меня.

— Надеюсь, вы не собираетесь использовать ее в качестве манка или подсадной утки?

— Или женщины? Ведь она как-никак женщина.

— Прежде всего она моя дочь. — Тратвелл редко так себя выдавал. — И я не потерплю, чтобы она фигурировала в деле об убийстве.

Я не стал напоминать ему, что она и так уже там фигурирует.

— У Ника есть еще друзья, с которыми я мог бы поговорить?

— Сомневаюсь. Он всегда сторонился людей. Вот почему — помимо всего прочего — я возражал… — Тратвелл резко оборвал фразу. — Пожалуй, вам лучше обратиться к доктору Смизерэму — если вам удастся заставить его разговориться. Я пятнадцать лет пытаюсь, но так и не добился успеха. У нас с ним, наверное, профессиональная несовместимость, — сухо добавил он.

— Вы сказали, пятнадцать лет…

Тратвелл ответил на мой незаконченный вопрос:

— Помню, когда Ник учился не то во втором, не то в третьем классе, с ним что-то стряслось. Однажды он не вернулся из школы. Его мать позвонила мне и спросила, что делать. Я дал полагающийся в таких случаях совет. Последовала она ему или нет, не знаю. Но на следующий же день мальчик был дома. С тех пор Смизерэм время от времени лечит его. И должен добавить, не слишком успешно.

— Миссис Чалмерс объяснила вам, что тогда произошло?

— Кажется, Ник не то убежал из дому, не то был похищен. Скорее последнее. И еще мне кажется, — Тратвелл брезгливо сморщился, словно почуял мерзкий запах, — что тут замешан секс.

— Вы уже вчера это говорили. Какой секс?

— Ну, извращения, — буркнул Тратвелл.

— Вам об этом рассказала миссис Чалмерс?

— Да нет. Просто эту историю все старались замалчивать, — сказал он упавшим голосом.

— Убийство, знаете ли, тоже нередко замалчивают.

Тратвелл фыркнул.

— Восьмилетний мальчишка не способен на убийство, во всяком случае на настоящее убийство.

— Согласен. Но он может про это и не знать, особенно если дело тут же замяли.

Тратвелл беспокойно заерзал, словно его обступили страшные видения.

— Боюсь, что вы слишком поспешно делаете выводы, Арчер.

— Не выводы, а предположения.

— И не слишком ли мы удалились от вашей первоначальной цели?

— Но ведь этого следовало ожидать. Не так ли? И, кстати говоря, мне бы хотелось, чтоб вы пересмотрели свое решение насчет Бетти. Она, возможно, знает, где Ник.

— Не знает, — отрезал Тратвелл. — Я и сам ее спрашивал.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Я высадил Тратвелла в центре. Он объяснил мне, как проехать к клинике Смизерэма. Клиника помещалась в просторном новом здании на фешенебельной окраине Монте-Висты. «Клиника Смизерэма 1967» — было выбито на каменной плите над главным входом.

В глухую, без единого окна, приемную вышла статная шатенка и спросила, записан ли я к доктору.

Я признался, что не записан.

— Я приехал по неотложному делу, касающемуся одного из пациентов доктора Смизерэма.

— Какого пациента?

Голубые глаза женщины смотрели участливо. В темных волосах серебрилась седая прядь, словно время ласково провело рукой по ее голове.

— Я бы предпочел изложить свое дело доктору.

— Вы можете обсудить его со мной. Я миссис Смизерэм, и я тоже здесь работаю. — В улыбке, несмотря на всю ее профессиональность, было неподдельное тепло. — Вы родственник нашего пациента?

— Нет. Моя фамилия Арчер…

— Как же, как же, — сказала она. — Вы сыщик. Доктор Смизерэм ждет вас. — Внимательно посмотрев на меня, она нахмурилась. — Что-нибудь еще случилось?

— Ад разверзся. Я бы все-таки попросил вас дать мне возможность поговорить с доктором.

Она посмотрела на часы.

— Никак не могу. У него сейчас пациент, и он будет занят около получаса. Я могу их прервать лишь в случае крайней необходимости.

— Сейчас как раз такой случай. Ник снова сбежал. Кроме того, мне кажется, полиция готовится перейти в наступление.

— Они хотят его арестовать? — сказала она так, словно была сообщницей Ника.

— Да.

— Какая дикость! Ведь он был тогда совсем еще ребенком… — она оборвала фразу на полуслове, видно, в ней вдруг пробудилась задремавшая было бдительность.

— Совсем еще ребенком, когда сделал что, миссис Смизерэм?

Она сердито втянула воздух, тихо выдохнула, показывая, что сдается на милость победителя, и ушла во внутренние покои, закрыв за собой дверь.

Вскоре появился сам Смизерэм, огромный, в белом халате. Вид у него был отсутствующий — казалось, он спал на ходу и еще не очнулся. Смизерэм раздраженно пожал мне руку.

— Хотелось бы знать, где же все-таки сейчас Ник?

— Понятия не имею. Удрал.

— Кто приглядывал за ним?

— Отец.

— Какая глупость! Я предупреждал их, что мальчика надо охранять, но Тратвелл запретил. — В гневе психиатр не знал, на кого накинуться, и мне почудилось, что он гневается прежде всего на самого себя. — Если они не следуют моим советам, я умываю руки.

— Ты не можешь так поступить, и тебе это отлично известно, — сказала с порога его жена. — За Ником охотится полиция.

— Вернее, того и гляди начнет охотиться, — сказал я.

— Какой у них материал на него?

— Они подозревают его в двух убийствах. Но вам подробности этого дела, наверное, известны лучше, чем мне.

Доктор Смизерэм взглядом дал мне отпор, и я понял, что имею дело с человеком волевым и изворотливым.

— Не много ли вы на себя берете?

— Послушайте, доктор, почему бы нам не сложить шпаги и не поговорить по-человечески? Ведь мы оба хотим, чтобы Ник возвратился домой живым и невредимым, хотим спасти его от тюрьмы и излечить от болезни, в чем бы она ни заключалась.

— Программа обширная, — сказал Смизерэм с невеселой улыбкой, — но мы что-то не слишком успешно с ней справляемся, не так ли? '

— Согласен. Куда он мог направиться?

— Трудно сказать. Три года назад он исчезал на несколько месяцев. Шатался по стране, добрался даже до восточного побережья.

— У нас не только трех месяцев, а и трех дней нет. Ник унес несколько пачек снотворного и транквилизаторов — хлоральгидрата, нембутала, нембусерпина.

Смизерэм помрачнел.

— Очень скверно. Ником, как вам, без сомнения, известно, иногда овладевает желание покончить с собой.

— Чем вы это объясняете?

— Жизнь Ника сложилась неудачно. Он считает, что сам во всем виноват и должен понести кару.

— А вы считаете, что он не виноват?

— Я считаю, что никто не виноват, — сказал он уверенно, — но не стоит терять времени на разговоры, и, как бы там ни было, я не собираюсь разглашать тайны моих пациентов, — с этими словами Смизерэм двинулся к двери во внутренние покои.

— Минутку, доктор. Всего одну минутку. Жизни вашего пациента угрожает опасность, и вам это известно.

— Ну, пожалуйста, Ральф, поговори с ним, — сказала миссис Смизерэм.

Обернувшись ко мне, Смизерэм подчеркнуто любезно поклонился. Я не задал ему вопроса, который вертелся у меня на языке. Спроси я его о человеке, погибшем в бродяжьем квартале, он и вовсе бы ничего мне не рассказал.

— Ник говорил с вами вчера вечером? — спросил я.

— Можно сказать, что да. Но при разговоре почти все время присутствовали его невеста и родители, что, конечно, сковывало Ника.

— Он упоминал каких-нибудь людей, города? Я пытаюсь проследить, куда он мог скрыться.

Доктор кивнул.

— Сейчас достану записи.

Он вышел и принес несколько листов бумаги, исписанных неразборчивыми каракулями. Нацепив очки, Смизерэм быстро просмотрел записи.

— Ник упоминал о некой Джин Траск, с которой он встречался.

— Как он к ней относится?

— Двойственно. По-моему, он винит ее в своих несчастьях, но почему, я не понял. И в то же время она его очень интересует.

— В сексуальном плане?

— Я бы не сказал. Скорее, по-братски. Называл он также и некоего Рэнди Шеперда. Вернее, он хотел, чтоб я помог ему найти Шеперда.

— Зачем, он не говорил?

— По всей вероятности много лет назад Шеперд был или мог быть свидетелем какого-то события.

Смизерэм удалился, прежде чем я успел задать следующий вопрос. Мы с его женой обменялись номерами телефонов, но она все еще не отпускала меня. Глаза у нее померкли, видно, что-то тяготило ее.

— Я знаю, как противно, когда тебе не говорят правды, — сказала она. — Но мы не можем иначе. Ведь пациенты моего мужа с ним абсолютно откровенны. Без этого невозможно никакое лечение.

— Понятно.

— И пожалуйста, поверьте мне — мы на стороне Ника. Мы оба, и доктор Смизерэм, и я, очень привязаны к нему, да и ко всей его семье. Как уже говорил доктор, на их долю и так выпало слишком много несчастий.

Смизерэмы были великими мастерами в искусстве долго говорить, ничего не сказав. Однако миссис Смизерэм производила впечатление женщины искренней, наверное, скрытность давалась ей нелегко. Она проводила меня до двери, и я заметил, что она по-прежнему чем-то огорчена, тем ли, что она мне рассказала, или тем, что утаила, — я не понял.

— Поверьте, мистер Арчер, в моих картотеках есть такие вещи, о которых вы предпочли бы не знать.

— В моих тоже. Давайте как-нибудь встретимся и поделимся опытом.

— Вот будет денек, — сказала она с улыбкой.

В вестибюле смизерэмовскои клиники я нашел автомат. Набрав номер сан-диегского справочного бюро, я узнал телефон Джорджа Траска и позвонил ему домой. Трубку долго не снимали.

— Алло, — раздался наконец испуганный и неуверенный голос Джин Траск, — это ты, Джордж?

— Это Арчер. Если к вам явится Ник Чалмерс…

— Я бы на его месте поостереглась. Я знать его не хочу.

— И все же, если Ник у вас появится, постарайтесь его задержать. У него карманы набиты снотворным, и, по-моему, он собирается их проглотить.

— Так я и думала, что он психопат, — сказала она, — значит, это Ник убил Сиднея Хэрроу?

— Сомневаюсь.

— Нет, видно, он его убил, не иначе. А теперь за мной охотится? — голос ее дрожал от страха.

— Нет никаких причин так думать. — Я переменил тему. — Вы знаете Рэнди Шеперда, миссис Траск?

— Как чудно, что вы меня о нем спросили. Я только что… — и она осеклась.

— Что «только что»?

— Ничего. Я подумала о другом. Не знаю я такого.

Она лгала. Но по телефону во лжи не уличишь. До Сан-Диего было рукой подать, и я решил нагрянуть к миссис Траск.

— Очень жаль, — сказал я и повесил трубку.

Я снова позвонил в справочное. В Сан-Диего Рэнди Шеперд в списке абонентов не числился. И я позвонил в Пасадену Самюэлю Роулинсону. К телефону подошла миссис Шеперд.

— Говорит Арчер. Помните меня?

— Еще бы не помнить! Если вам опять нужен мистер Роулинсон, так он еще не встал.

— На этот раз мне нужны вы, миссис Шеперд. Скажите, как связаться с вашим бывшим мужем?

— Уж только не через меня. Он опять что-нибудь натворил?

— Насколько мне известно, нет. Один мой знакомый парень удрал из дому, набив карманы снотворным. Он собирается покончить с собой. Шеперд мог бы мне помочь напасть на его след.

— О каком парне вы говорите? — спросила она настороженно.

— О Никс Чалмерсе. Вы с ним никак не можете быть знакомы.

— Нет, нет, откуда. И адреса Шеперда не могу вам дать. Да и вряд ли у него есть адрес. Он живет неподалеку от Тихуаны, у мексиканской границы.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

В Сан-Диего я приехал незадолго до полудня. Дом Трасков был в той части Бейвью-авеню, что выходила к самому мысу Лома; отсюда открывался вид на Северный остров и залив. На косогоре перед добротным домиком типа ранчо раскинулся ухоженный газон с клумбами.

Я постучал в дверь металлическим молотком, изображающим морского конька. Ответа не последовало. Снова постучав, я подождал и повернул ручку. Дверь не открылась. Заглядывая поочередно во все окна, я обошел дом с таким видом, словно собираюсь его купить. Плотно задернутые шторы оставляли узкую щель, сквозь которую видны были только некрашеные деревянные шкафчики да раковина из нержавеющей стали, увенчанная грудой грязных тарелок. Прилегающий к дому гараж был заперт изнутри.

Я вернулся к своей машине — она стояла на другой стороне улицы наискосок, — забрался в нее и стал ждать. Домишко был самый заурядный, но я не мог оторвать от него глаз. Мне казалось, что суета на море и на небе — мельтешащие паромы, рыбачьи лодки, самолеты и чайки — необъяснимо связаны с этим домом.

Время тянулось долго и нудно. Мимо меня проезжали фургоны, битком набитые детишками машины, за рулем которых сидели мамаши. Похоже, местные жители пользовались улицей в основном для проезда. Гордые собственники больше сидели по домам: очевидно, не желали якшаться с внешним миром. Видавший виды автомобиль — явно нездешний, — пыхтя, взбирался по холму, за ним тянулся хвост выхлопных газов. О его приближении меня задолго оповестил скрежет шестеренок, нуждавшихся в смазке. Из машины вылез костлявый верзила с грязной серой бородой и в грязной серой куртке. Он пересек улицу, бесшумно ступая ветхими теннисными туфлями. Под мышкой он нес круглую мексиканскую корзину. Как и я до него, он постучал в дверь Трасков. Как и я, повертел дверную ручку. Потом стремительно, инстинктивным движением матерого зверя вскинул голову и одним взглядом охватил всю улицу сверху донизу и меня заодно. Я сделал вид, что разглядываю дорожную карту округа Сан-Диего. Когда я снова поднял глаза, верзила уже закрывал за собой дверь — ему все-таки удалось ее открыть.

Я вылез из машины и пошел посмотреть на паспорт его колымаги. «Рэндолф Шеперд, "Хижины Кончиты”», — прочитал я. Ключи торчали в зажигании. Я сунул их в карман.

Справа от шоферского сиденья валялся открытый на третьей странице экземпляр лос-анджелесского «Таймса».

Под крупным — в две колонки — заголовком было помещено сообщение о смерти Сиднея Хэрроу и фотография молодого хлыща, которого мне так и не довелось увидеть.

В сообщении упоминалось, что я обнаружил тело, — и только. О Нике Чалмерсе не упоминалось вообще. Зато цитировался капитан Лэкленд: он обещал арестовать убийцу в течение суток.

Я еще не успел вытащить голову из его машины, когда Шеперд открыл дверь. Воровато озираясь, Шеперд выскочил из дому, словно его вынесло оттуда взрывной волной. Он был явно не в себе: глаза у него стали круглыми и мутными, как мраморные шарики, а разинутый рот красной дырой зиял в седой бороде.

Увидев меня, он остолбенел и затравленно оглядел широкую, залитую солнцем улицу так, словно это был тупик, огороженный глухой стеной.

— Привет, Рэнди…

Озадаченная ухмылка обнажила гнилые зубы. Делая над собой неимоверное усилие — так ступают в ледяную пучину, — Шеперд поплелся через дорогу мне навстречу, рот его растянула придурковатая улыбка.

— Вот привез мисс Джин помидорки. Я ведь раньше садовником работал у ее папаши. У меня чудо что за руки: что в землю ни ткну, урожай дает, видали? — он стал совать мне в нос заскорузлые руки-грабли с грязными обломанными ногтями.

— Вы всегда пользуетесь отмычкой, Рэнди, когда продукты привозите?

— Откуда вы мое имя знаете? Вы что — шпик?

— Не совсем.

— Откуда же вы тогда мое имя знаете?

— Вы человек известный, Рэнди. Вот я и захотел с вами познакомиться.

— А вы кто есть? Шпик?

— Частный шпик.

Рэнди мгновенно принял решение и просчитался. Видно, вся его жизнь состояла из сплошных просчетов: об этом свидетельствовало его покрытое шрамами лицо. Он полез пальцем мне в глаза, одновременно пытаясь ударить коленом в живот.

Я успел перехватить его руку и вывернуть ее. На мгновение мы так и застыли. Глаза Шеперда сверкали яростью. Но его хватило ненадолго. Лицо его с каждым мигом менялось: я словно смотрел стоп-кадры, показывающие, как старел и дряхлел этот человек. Рука его обмякла, и я ее отпустил.

— Слушайте, хозяин, может я пойду? Мне еще в другие дома надо товар доставить.

— А что у вас за товар — неприятности?

— Что вы, сэр. Никогда я такими делами не занимался. — Он поглядел на дом Трасков, словно никак не ожидал его здесь увидеть. — Вспылить я могу, но при том и мухи не обижу. Вас ведь я не обижал. Это вы меня обидели. Меня всегда обижают, такая уж моя участь.

— Ну, не только вас.

Он замолчал, словно я его кровно оскорбил.

— На что это вы намекаете, мистер?

— Да вот тут прикончили двоих. И для вас это не новость, — достав газету с сиденья, я показал ему фотографию Хэрроу.

— В жизни его не видел, — сказал Шеперд.

— Но газету вы развернули как раз на этой странице.

— Не я эту газету разворачивал. Я ее так на станции подобрал. Всегда там газеты подбираю. — Шеперд наклонился ко мне, он весь взмок от страха. — Послушайте, мне идти надо, так я пойду, ладно? Мне невтерпеж.

— Перетерпите. У меня дело поважнее вашего.

— Для меня не важнее.

— И для вас важнее. Знаете Ника Чалмерса, такой молодой еще парнишка?

— И вовсе он не… — но, спохватившись, переспросил — Как вы сказали?

— Вы же слышали. Я ищу Ника Чалмерса. А он, возможно, ищет вас.

— Это за что же? Да я его и пальцем не тронул. Когда я узнал, что Свейн задумал похитить мальчонку, — снова спохватившись, он прихлопнул рот рукой, словно хотел затолкать слова обратно или спрятать их, как пташек, в бороду.

— Свейн похитил сына Чалмерсов?

— Чего вы ко мне пристали? Я чист как стеклышко. — Однако, сощурив глаза, он уставился в небо, будто заметил, как оттуда спускают веревку, чтобы накинуть ему на шею.

— Мочи моей нет стоять на этом солнце. У меня от него рак кожи начинается.

— Это медленная смерть. Свейн умер быстрее.

— Вам не удастся пришить мне убийство Свейна, хозяин. Даже шпики в Пойнте тогда меня выпустили на все четыре стороны.

— Знай они то, что знаю я, не выпустили б.

Он подогнул колени, стараясь вызвать жалость, и придвинулся ко мне.

— Христом-богом клянусь, ничего за мной нет. Чист я. Ну, пожалуйста, мистер, отпустите меня.

— Да что вы, мы еще толком и не приступили к делу.

— Что ж, мы так и будем здесь стоять?

— Почему бы и нет!

Голова его непроизвольно дернулась, он оглянулся на дом Трасков. Проследив за его взглядом, я заметил, что парадная дверь приоткрыта.

— Вы не закрыли за собой дверь. Пойдите и захлопните.

— Сами захлопните, — сказал он. — А я ногу зашиб, мне присесть бы. Не то свалюсь.

Он забрался в свою колымагу. Без ключей он далеко не уедет, решил я и пересек улицу. Сквозь приоткрытую дверь были видны рассыпавшиеся по полу помидоры. Я вошел в холл, стараясь не наступить на них.

Из кухни несло паленым. Кофейник на плитке выкипел и потрескался. Рядом на зеленом винилитовом полу лежала Джин Траск.

Я выключил плитку и склонился над телом Джин. На груди ее виднелись ножевые раны, горло было перерезано. На ней была пижама и розовый нейлоновый халат, тело еще не остыло. И хотя Джин была несомненно мертва, я явственно слышал чье-то дыхание. Мне показалось, будто дышит сам дом. Через открытую дверь я прошел в крохотную каморку и, минуя мойку и сушилку, вышел к пристроенному к дому гаражу. В гараже стоял «седан» Джорджа Траска. Подле него на цементном полу лежал лицом вверх Ник Чалмерс. Я расстегнул Нику ворот рубашки, заглянул в глаза: зрачки закатились. Ударил его изо всех сил сначала по левой щеке, потом по правой. Никакой реакции. И тут я услышал свой собственный стон. Три порожних аптекарских пузырька разных размеров валялись на полу. Я подобрал пузырьки и сунул в карман. Пришлось прекратить поиски: надо было везти Ника на промывание желудка. Подняв дверь гаража, я пересек улицу, сел в машину и завел ее за дом. Потом, крякнув, втащил Ника (он был здоровенный малый) на заднее сиденье. Заперев гараж, я захлопнул парадную дверь. И тут я заметил, что Рэнди Шеперд и его колымага исчезли. Очевидно, он умел управляться с машинами без ключей не хуже, чем с замками. Однако, учитывая обстоятельства, его поспешное исчезновение было вполне понятно.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Выехав с Розенкранса на 80-е шоссе, я остановил машину у приемного покоя. В больницу только что доставили людей, попавших в автомобильную катастрофу, и все отделение «Скорой помощи» сбилось с ног. Я открыл первую попавшуюся дверь в поисках носилок, увидел там труп и тут же захлопнул ее. Каталку я нашел в другой комнате, вывез ее на улицу, взвалил на нее Ника и подкатил к столику дежурной сестры.

— Этот парень нуждается в срочном промывании желудка. Он наглотался снотворных.

— Еще один? — сказала сестра и велела мне заполнить бланк. Но, посмотрев на безжизненно лежащего Ника, пожалела красивого парня. Решив, что бюрократическая писанина подождет, она помогла мне ввезти Ника в процедурную и вызвала туда молодого врача с армянской фамилией.

Врач пощупал Нику пульс, послушал дыхание, приподнял веки — зрачки были сужены.

— Вы знаете, что именно он принимал? — обратился ко мне врач.

Я показал ему пузырьки из-под лекарств, которые подобрал в гараже Трасков. На них стояло имя Лоренса Чалмерса, а также названия и количество лекарств, хлоральгидрата, нембутала и нембусерпина.

Врач взглянул на меня вопросительно:

— Он не все лекарства проглотил?

— Не знаю, может, пузырьки были и початые. Скорее всего, что так.

— Будем надеяться, что с хлоральгидратом, во всяком случае, дело обстоит именно так. Двадцати капсул достаточно, чтобы убить двух человек.

Задавая мне вопросы, доктор вводил гибкую пластмассовую трубочку Нику в нос. Потом приказал сестре накрыть Ника одеялом, а сам стал готовить инъекцию глюкозы.

— Когда он отравился? — снова обратился ко мне врач.

— Не могу точно сказать. По всей видимости, часа два тому назад. Кстати, что такое нембусерпин?

— Смесь нембутала и резерпина. Это транквилизатор, его применяют при повышенном кровяном давлении, а также при лечении психических заболеваний. — Наши взгляды встретились.

— Парень эмоционально неуравновешенный?

— В какой-то мере.

— Понятно. Вы его родственник?

— Друг, — сказал я.

— Я задаю вам эти вопросы, потому что его необходимо госпитализировать. Больница принимает лиц, покушавшихся на самоубийство, лишь в том случае, если им обеспечивают круглосуточное дежурство. А это стоит денег.

— Насчет денег не беспокойтесь. Его отец миллионер.

— Шутки в сторону, — мое заявление доктора не потрясло. — Кроме того, перед тем, как мы положим вашего друга в больницу, его должен осмотреть лечащий врач. Вы меня поняли?

— Сделаю все, что в моих силах, доктор.

Я разыскал автомат и позвонил Чалмерсам в Пасифик- Пойнт. Трубку сняла Айрин Чалмерс.

— У телефона Арчер. Могу я поговорить с вашим мужем?

— Лоренса нет дома. Он ищет Ника.

— Пусть прекратит поиски. Я нашел его.

— Как он?

— Неважно. Он принял снотворное, и сейчас ему промывают желудок. Я вам звоню из больницы в Сан-Диего. Запомните, Сан-Диего.

— Мне знакома эта больница. Я там бывала. Постараюсь приехать как можно скорее.

— Захватите с собой доктора Смизерэма и Джона Тратвелла.

— Не уверена, что мне это удастся.

— Скажите им, что дело не терпит отлагательств. Это действительно так, миссис Чалмерс.

— Он при смерти?

— Он был близок к смерти, но будем надеяться, что все обойдется. И кстати, захватите с собой чековую книжку. Ему понадобятся квалифицированные сиделки.

— Да, да, конечно. Благодарю вас, — сказала она таким безжизненным голосом, что я не понял, дошел ли до нее смысл моих слов.

— Захватите с собой чековую книжку или деньги.

— Да, разумеется. Просто я подумала, какая странная штука жизнь. Все в ней повторяется: в этой больнице Ник родился, а теперь он может там умереть.

— Я не думаю, что он умрет, миссис Чалмерс.

Но она уже плакала, и я слушал ее плач, пока она не повесила трубку.

Если своевременно не доложить об убийстве, потом это тебе же выйдет боком. И я позвонил в полицейский участок Сан-Диего.

— В этом доме, — я дал дежурному сержанту адрес Джорджа Траска, — произошел несчастный случай.

— Какой еще несчастный случай?

— Зарезали женщину.

— Назовите, пожалуйста, ваше имя, — повысил, голос сержант. Очевидно, он заинтересовался моим сообщением.

Я повесил трубку и прислонился к стене. В голове было пусто, мне казалось, я вот-вот потеряю сознание. Вспомнив, что мне так и не удалось сегодня позавтракать, я отправился на поиски кафе. Там я выпил два стакана молока, съел тост и яйцо всмятку — завтрак, достойный инвалида. Происшествия этого утра сказались на моем желудке.

Потом я вернулся в отделение «Скорой помощи», где врачи все еще трудились над Ником.

— Как он?

— Боюсь сказать, — ответил врач. — Заполните этот бланк, и мы примем его условно и поместим в отдельную палату. Идет?

— Прекрасно. Его мать и психиатр прибудут в течение часа.

Доктор поднял брови.

— Он тяжело болен?

— Вы имеете в виду психически? Да, достаточно тяжело.

— Я так и подумал. — Он засунул руку под халат и вытащил оттуда клочок бумаги. — Этот листок выпал из нагрудного кармана вашего приятеля.

Доктор передал мне листок; на нем было написано:

«Я убийца и заслуживаю смерти. Простите меня мама и папа. Бетти, я тебя люблю».

— Ведь он не убийца, нет? — спросил доктор.

— Конечно, нет.

Ответ мой прозвучал не слишком убедительно, но, похоже, доктор мне поверил.

— Вообще-то такого рода письма полагается показывать полиции. Но парню и так худо. Мне не хочется причинять ему лишние неприятности.

Я сложил записку, спрятал в бумажник и ушел, прежде чем доктор успел передумать.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Я направился на юг в Империал-Бич. Кассирша придорожного ресторана рассказала мне, как разыскать «Хижины Кончиты».

— Только вам не захочется там останавливаться, — предупредила она меня.

Доехав до «Хижин Кончиты», я понял, что она имела в виду. Местность имела такой разоренный вид, словно тут долго орудовали археологи. На конторе висело объявление: «Доллар в сутки, дети бесплатно». Хижины при ближайшем рассмотрении оказались оштукатуренными хибарами, давно нуждавшимися в ремонте. Самая крупная из них, через весь фасад которой шла надпись «ПИВО» и «ТАНЦЫ», была забита досками. Лишь тополь, пышная зеленая листва которого отбрасывала на землю тень, несколько скрашивал безобразие окружающей обстановки. Я встал в тень и решил ждать, пока на меня обратят внимание.

Из хижины вышла грязная женщина. На ней было платье без рукавов, оставляющее открытыми могучие коричневые руки, голову прикрывала красная повязка.

— Вы Кончита?

— Я миссис Флоренс Вильямс. Кончита вот уже тридцать лет как умерла. Когда мы с Вильямсом купили «Хижины», мы не стали менять названия. — Она обвела взглядом хибары, словно не видела гостиницы много лет. — Хотите верьте, хотите нет, но в войну они кучу денег приносили.

— Теперь конкуренция сильней.

— Кому это известно лучше меня, — она встала рядом со мной в тени тополя. — Чем могу служить? Если вы коммивояжер, так понапрасну трудитесь. Я только что лишилась своего предпоследнего постояльца, — и она, словно прощаясь, махнула рукой в сторону одной из хибар, дверь которой была открыта.

— Рэнди Шеперда?

Она отступила на шаг и оглядела меня с ног до головы.

— Значит, вы за ним охотитесь? Я так и думала — неспроста Рэнди дал деру и даже вещичек не забрал. Беда только, что цена им грош. За них не выручишь и десяти процентов тех деног, что он мне задолжал.

Она смерила меня взглядом, я ответил ей тем же.

— А сколько же все-таки он вам должен, миссис Вильямс?

— Да за все годы несколько сотен наберется. Когда муж помер, Рэнди меня уговорил дать ему деньги — он хотел сокровища искать. Было это году, пожалуй, в пятидесятом, он тогда как раз из тюрьмы вышел.

— Сокровища искать, говорите?

— Ну да, эти закопанные деньги, — сказала она. — Рэнди взял напрокат машины разные, перерыл мой участок, да и вокруг все вскопал. С тех пор ни я, ни гостиница никак не оправимся. У нас тут будто ураган пронесся.

— А я бы не прочь купить пай в вашем деле.

— Купите мой, недорого возьму. Уступлю за сто долларов, — быстро смекнула она.

— С Рэнди Шепердом впридачу?

— Надо еще подумать. — Разговор о деньгах взбодрил миссис Вильямс, ее мутные глаза заблестели. — А ну как вы деньги мне дадите, а сами его убьете?

— Я не намерен убивать Шеперда.

— Чего ж он тогда перепугался? В жизни не видела, чтоб он так дрожал. И почем я знаю, что вы его не убьете?

Я назвал себя и показал ей удостоверение.

— Куда он поехал, миссис Вильямс?

— Сначала покажите мне ту сотню долларов.

Я вынул из бумажника две бумажки но пятьдесят и протянул ей одну из них.

— Другую отдам после того, как поговорю с Шепердом. Где его найти?

Она показала на дорогу, ведущую на юг.

— Он идет к границе пешком, так что вы его не упустите. Да он и вышел всего минут двадцать назад.

— Что случилось с его машиной?

— Продал перекупщику где-то на дороге. Потому я и решила, что он вздумал податься в Мексику. Он и раньше туда удирал. У него там дружки есть, они его припрячут.

Я направился к машине. Миссис Вильямс последовала за мной, передвигаясь с удивительной для ее комплекции быстротой.

— Только ни слова Рэнди о том, что я вам сказала, договорились? Не то он вернется и темной ночью спустит с меня шкуру.

— Не скажу, миссис Вильямс.

Положив дорожную карту рядом на сиденье, я повел машину на юг. За окном потянулся фермерский край: сначала поля, где паслись коровы-голштейнки, затем бесконечные помидорные гряды. Овощи уже собрали, однако то тут, то там с высохшего куста свисал сморщенный красный помидор.

Километра через два дорога ушла в заросли колючих кустарников, машину затрясло на ухабах, и тут-то я увидел Шеперда. Он быстро, чуть не в припрыжку мчался вперед, через плечо у него был перекинут тюк с постелью, голову прикрывала широкополая мексиканская шляпа. Прямо перед нами на фоне неба, как гигантская мусорная куча, вздымалась Тихуана.

Шеперд обернулся и увидел мою машину. Припустив со всех ног, он скрылся в зарослях, но вскоре показался снова. Он бежал по пересохшему руслу реки; шляпу он потерял, но тючка не бросил.

Я вылез из машины и пошел за ним. Из-под мексиканской сосны выползла гремучая змея, и я на мгновение забыл о Шеперде. Когда я снова поднял голову, Шеперд как сквозь землю провалился. Стараясь ступать как можно осторожнее и бесшумнее, я пробирался через заросли к дороге, которая тянулась параллельно пограничной полосе. Дорожная карта именовала ее Моньюмент-роуд. Если Шеперд задумал перебежать границу — Моньюмент-роуд ему не миновать. Я засел в придорожную канаву и поглядывал то в одну, то в другую сторону.

Я ждал больше часа. Птицы в зарослях привыкли ко мне, насекомые перестали со мной церемониться. Солнце медленно клонилось к закату. Я неторопливо вертел головой, как болельщик на теннисном корте, которому исход матча не слишком важен. Но тут Шеперд так рванул вперед, что мне стало ясно — для него сейчас удрать в Мексику важнее всего. Он выскочил из зарослей метрах в двухстах к западу, метнулся через дорогу — тючок колотил его по спине — и помчался вверх по склону к проволочной изгороди, отделяющей нас от Мексики.

Перебежав вспаханную полосу, я настиг Шеперда в тот самый момент, когда он собирался перемахнуть через границу. Привалившись спиной к изгороди, он сказал, с трудом переводя дыхание:

— Лучше не подходите, горло перережу.

В руке его сверкнул нож. На холме за изгородью словно из-под земли выросла стайка девчонок и мальчишек.

— Бросьте нож, — сказал я устало. — На нас смотрят. — И указал на детей. Кое-кто из них стал показывать на нас. Другие махали нам руками. Шеперда одолело любопытство, и он обернулся.

Я всей тяжестью навалился на руку, в которой Рэнди держал нож, и вывернул ее. Нож выпал, я поднял его и перебросил через границу. Мальчишка пополз за ним вниз по склону.

Выше по склону начинались дома; в одном из них невидимый музыкант выводил на трубе мелодию, которую обычно исполняют перед боем быков. И мне почудилось, что Мексика смеется надо мной. Неплохое чувство.

Шеперд чуть не плакал.

— Это что ж, опять меня засадят! Мне больше каталажки не выдержать, я помру, ей-ей, помру.

— Я не думаю, что вы убили Джин Траск.

Он посмотрел на меня с удивлением, но глаза его тут же потухли.

— Да вы только так говорите.

— Вовсе нет. Пошли отсюда скорее, Рэнди. Вы же не хотите, чтоб вас зацапал пограничный патруль. Найдем местечко, где можно поговорить.

— О чем поговорить?

— Я готов заключить с вами сделку.

— Ну уж нет. Меня во всех сделках только облапошивали, — сказал Шеперд с цинизмом карманного воришки. Он начал меня раздражать.

— Пошевеливайся, бандюга.

Я крепко взял его под руку и свел на дорогу. С мексиканской стороны, перекрывая звуки трубы, донесся пронзительный, как свисток, детский голос: «Adios![12]»

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Мы с Шепердом направились по Моньюмент-роуд на восток и дошли до перекрестка. Тут Моньюмент-роуд пересекалась с дорогой, шедшей с севера на юг. Увидев мою машину, Рэнди попятился: она могла в два счета домчать его до тюрьмы.

— Зарубите себе на носу, Рэнди, мне нужны не вы, а то, что вы знаете.

— А мне-то с этого какая корысть?

— Чего вы хотите?

— Хочу, чтоб хоть раз в жизни подвернулось выгодное дельце, — ответил он не задумываясь, с пылом человека, обойденного жизнью. — И хочу, чтоб денег было вдоволь. Думаете, когда карманы пусты, легко соблюдать законы?

— Резонный вопрос.

— Если б меня не обошли, — продолжал он, — я б теперь богачом был. Не стал бы одни маисовые лепешки да перец жрать.

— Как я понимаю, речь идет о деньгах Элдона Свейна?

— Не Свейна это деньги. Они того, кто их найдет. Да и срок давности много лет как истек, — сказал он, щеголяя юридической эрудицией, приобретенной за годы отсидок. — Так что теперь эти деньги того, кто до них первым доберется.

— Где они?

— Где-то тут, — он широким жестом обвел высохшее русло и пустынные поля. — Я в этих местах лет двадцать ковыряюсь. Знаю тут все как свои пять пальцев. — Он мне напомнил старателя, который потерял разум, безуспешно взрывая пустыню в поисках золота. — Мне б немного удачи, и я б всенепременно нашел их месторасположение. Ведь я Элдону Свейну законный наследник.

— Это почему же?

— Уговор у нас такой был. Он интересовался одной родственницей моей. — Очевидно, он говорил о дочери. — Вот мы с ним и уговорились.

Эти воспоминания подбодрили его, и, закинув тюк на заднее сиденье, он без пререканий сел в машину.

— Куда теперь поедем? — спросил он.

— Для начала можем и здесь постоять.

— А потом?

— Потом разойдемся каждый своей дорогой.

Он быстро взглянул на меня, словно хотел по лицу определить, не шучу ли я:

— На пушку берете?

— Поживем — увидим. Прежде всего выясним одно: зачем вы сегодня приходили к Джин Траск?

— Помидоры ей привез.

— А замок зачем отмычкой открыли?

— Думал, она спит. Ее не добудишься, особенно когда надерется. Не знал я, что ее убили. Хотел поговорить.

— О Сиднее Хэрроу?

— Не только о нем. Я знал, шпики будут ей вопросы о нем задавать. А если правду сказать; мисс Джин с Сиднеем я познакомил. Вот и хотел, просить ее, чтоб она об этом шпикам не говорила.

— Потому что вас подозревали в убийстве Свейна?

— Не только. Я понимал, что они до этого докопаются. А как меня снова в газетах пропечатают, так доберутся до моих делишек со Свейном — и опять заграбастают. Да я со Свейном лет уж тридцать как знаком.

— И поэтому вы не опознали тела?

— Ага.

— Не сказали Джин, что ее отец мертв, и не препятствовали ей искать его?

— Для ее же пользы, — сказал он. — Так она никогда не узнает, как он помер.

— Кто его застрелил?

— Не знаю. Ей-ей, не знаю. Только не я это был.

— Вы упоминали о похищении ребенка.

— Это правда. Вот тут-то наши пути и разошлись. Скрывать не стану, по мелочишке я таскал, но крупные дела не по моей части. А как Свейн задумал похищение, я тут же дал задний ход. Когда в пятьдесят четвертом Свейн вернулся из Мексики, — добавил задумчиво Шеперд, — он был уже не тот. Верно, свихнулся там.

— Свейн похитил Ника Чалмерса?

— Да вроде бы его. Сам-то я мальца в глаза не видел. К тому времени мы со Свейном уже расплевались. И газеты ничего не печатали. Родители небось замяли.

— Зачем человеку, у которого в кармане полмиллиона долларов, похищать ребенка?

— Откуда мне знать. Свейн и сам отвечал по-разному. Иной раз говорил, что у него есть полмиллиона, а иной раз, что нету. А то говорит, были у меня деньги, да сплыли. А раз сказал, что его обчистили пограничники. А еще нес разные небылицы про мистера Роулинсона. Роулинсон был председателем банка, где Элдон работал. Так вот он заливал, будто Роулинсон присвоил денежки, а вину на него свалил.

— Могло такое быть?

— Не возьму в толк, к чему мистеру Роулинсону свой банк разорять? И потом, он сам с тех пор сидит без гроша. Мне это доподлинно известно — родственница моя у него работает.

— Ваша бывшая жена.

— Ну и быстрый вы парень, — сказал он удивленно. — А вы с ней говорили?

— Немного.

— Что она обо мне рассказывала? — спросил~он, заинтересованно наклонившись ко мне.

— Мы о вас не говорили.

Шеперд огорчился, словно от него утаили нечто важное.

— Я иногда с ней вижусь. Я на нее зла не держу, хоть она и развелась со мной, когда я в каталажке сидел. Да я и сам не прочь был с ней развязаться, — сказал он уныло, — в ней ведь есть капля дегтя, вы небось и сами заметили. Ну, а мне такая жена не к чести.

— Мы говорили о деньгах, — напомнил я ему. — Вы уверены, что после того, как Свейн их похитил, они остались у него?

— Уверен. Когда он у Кончиты жил, он их при себе держал. А он к ней поехал сразу, как деньги спер.

— Вы видели деньги?

— Я знаю человека, который их видел.

— Это ваша дочь?

— Нет. Не касайтесь до моей дочери, — добавил он угрожающе, — она не таковская.

— Где она сейчас?

— В Мексике. Она уехала со Свейном в Мексику, да там и застряла, — бойко ответил он, и я усомнился в его словах.

— Почему Свейн вернулся?

— Я так думаю, он с самого начала не собирался там оставаться. Деньги он по эту сторону границы спрятал, он мне сам не раз говорил. Звал меня в партнеры, обещал долю выделить, если я соглашусь его возить, и расходы оплачивать. Я уж вам сказал: он вернулся из Мексики совсем не тот. По правде говоря, за ним надо было приглядывать.

— И вы за ним приглядывали?

— Верно. Я ведь у него в долгу сидел. Элдон-то Свейн когда-то славным парнем был. Когда мне вкатили условно, меня никуда брать не хотели, а он садовником взял к себе в Сан-Марино. Шикарный он там себе домик отгрохал. Я ему розы выращивал с кулак величиной — ну точно георгины. И кто бы мог подумать, что такого человека пристрелят как собаку у железнодорожных складов.

— Вы отвезли Свейна в Пасифик-Пойнт в пятьдесят четвертом году?

— Врать не буду — я. Но только он тогда еще и не заикался, что хочет украсть мальчонку. Я б на такое дело его не повез. Ну я тогда сразу дал деру из города. Не хотел мараться.

— А перед тем как удрать, вы часом не застрелили его?

— Нет, сэр, — возмутился он. — Плохо вы меня знаете. Я насильничать не люблю. Для меня первое дело — подальше от беды да от тюрьмы. Я на том твердо стою.

— За что вас посадили?

— За кражу автомобиля. Взлом и проникновение. Но револьвера я отродясь на дело не брал.

— А может быть, Свейна застрелил кто-нибудь другой, а вы только сожгли ему руки?

— Скажете тоже. Чего ради мне такое делать?

— А того ради, чтоб через Свейна не выследили вас. Предположим, что вы у Свейна отняли выкуп?

— Какой еще такой выкуп? Никакого выкупа я и в глаза не видел. Когда, он мальчишку украл, я уж давно на границе торчал.

— А что — Элдона Свейна к детям тянуло?

— Возможное дело. — Шеперд искоса посмотрел на небо. — Он и раньше был до молоденьких охоч, ну а с годами и подавно: чем моложе, тем ему лучше. Тут-то и была его погибель.

Я не верил Шеперду. И не мог ему верить. Умишко, проглядывавший в его мутных глазах, напоминал воду, которая постоянно вспенивалась страхами, вымыслами и алчными планами. Он состарился в отчаянной надежде разбогатеть и теперь был готов на все, лишь бы эта надежда осуществилась.

— Куда вы теперь направляетесь, Рэнди? В Мексику?

Он на миг примолк и посмотрел на солнце, клонившееся к западу.

Реактивный самолет военно-морских сил ласточкой пронесся над нами, оставив позади оглушающий грохот товарного поезда.

Шеперд следил за самолетом, пока он не скрылся из виду, словно тот уносил с собой его счастье.

— Лучше мне не говорить вам, мистер, куда я иду. Если нам нужно будет свидеться, я сам вас разыщу. Только не думайте, что вам удастся пришить мне убийство мисс Джин. Ну, видели вы меня в доме мисс Джин, так ведь выходит, что вы и сами там были.

— Не совсем так. Но я вас не собираюсь выдавать полиции, если не найду для того веских причин.

— Ничего вам не найти. Я чист как стеклышко. И потом, вы же белый человек, — добавил он, взывая к единственному, что у нас было общего, хотя гордиться, на мой взгляд, тут было нечем.

— Как насчет денег на дорожные расходы?

Я дал ему пятьдесят долларов и визитную карточку. Он, похоже, остался доволен, вылез из машины, взял свой тючок, встал у обочины дороги — и стоял там, пока я не перестал видеть его в зеркале машины.

Я вернулся в «Хижины Кончиты» и застал миссис Вильямс за уборкой бывшей комнаты Шеперда. Опустив щетку, она радостно приветствовала меня. -

— Вот уж не думала, что вы вернетесь, — сказала она. — Вам, наверное, не удалось его разыскать?

— Я его нашел, и мы поговорили.

— Рэнди любит почесать языком.

Она запнулась, не решаясь спросить, получит ли остальные деньги. Я дал ей еще пятьдесят долларов. Она жеманно взяла бумажку кончиками пальцев, словно поймала редкую бабочку или мотылька, потом сунула ее в лифчик.

— Очень вам благодарна. Мне эти деньги ох как нужны. Да вы и сами знаете, как туго иной раз приходится.

— Знаю, конечно. А вы не хотите мне что-нибудь еще сообщить, миссис Вильямс?

— Что угодно, кроме моего возраста, — улыбнулась она и плюхнулась на ободранный матрас. Под ее тяжестью он застонал и осел. Я опустился на единственный стул. Луч солнца проник в окно и лег между нами ярким зайчиком на потертый линолеум пола; в его свете засверкали мириады блестящих пылинок.

— Что вы хотите узнать?

— Сколько лет Шеперд жил у вас?

— Да он тут с самой войны околачивается. Приезжает, уезжает. Иной раз как до ручки дойдет, так бродит со сборщиками овощей. А то заколачивает доллар-другой тем, что нанимается сады полоть. Он ведь раньше садовником служил.

— Он мне говорил. Шеперд работал в Сан-Марино, у некоего мистера Свейна. Он при вас упоминал когда-нибудь Элдона Свейна?

Мои вопросы огорчили ее. Она опустила глаза и принялась теребить юбку.

— Хотите, чтоб я вам все по правде сказала, как ребята говорят?

— Да, очень вас прошу.

— Так вот, меня это тоже не очень-то с хорошей стороны показывает. В нашем деле какая беда: с годами за деньги начинаешь делать такие вещи, за какие в молодости никогда б не взялась. Да за деньги на все пойдешь.

— Это мне известно. К чему вы клоните, Флоренс?

Она затараторила, словно рассчитывала, что от быстрого рассказа ее вина покажется мне не столь значительной.

— Элдон Свейн здесь останавливался со своей девушкой. Она Рэнди Шеперду дочкой приходилась. Вот почему Рэнди тогда, еще в первый раз, сюда и заявился.

— Когда это было?

— Дайте вспомнить. Как раз перед этой историей с деньгами, перед тем как мистеру Свейну в Мексику сбежать. Я числа плохо помню, но война уже шла к концу, это точно, — и, подумав, добавила — Тогда велись бои за Окинаву. Мы с Вильямсом следили за боями, ведь у нас много морячков тогда останавливалось.

Я не дал ей отвлечься.

— Что произошло, когда Шеперд к вам явился?

— Ничего особенного. Покричали и перестали. Я волей-неволей их слышала, хоть и не все, конечно. Рэнди требовал, чтобы Свейн ему заплатил за дочку. Он только о деньгах и думал.

— Ну, а что вы скажете о дочке Шеперда?

— Прелестная девочка. — Глаза миссис Вильямс подернулись влагой: старой сводне были не чужды материнскйе чувства. — Смуглая и очень нежная. Не возьму в толк, почему такая девушка убежала с человеком вдвое старше. — Она уселась поудобнее, старые пружины ритмично зарокотали. — Ясное дело, девчонка на денежки польстилась.

— Но вы ведь сказали, что они останавливались у вас до того, как Свейн похитил деньги?

— Так-то оно так, но Свейн уже давно задумал их похитить.

— Откуда вам это известно, миссис Вильямс?

— Полицейские так говорили. Через неделю, после того, как он сбежал, сюда понаехало видимо-невидимо полицейских. Вот они и говорили, будто Свейн похищение еще за год замыслил, не меньше. А мою гостиницу выбрал как отправной пункт для переправы в Мексику.

— Как он перешел через границу?

— Это выяснить не удалось. Может, перемахнул через колючую проволоку, а может, пересек границу под чужим именем. Кое-кто из полицейских думал, что он деньги поблизости припрятал. Наверное, они-то и навели Рэнди на мысль искать деньги здесь.

— Что случилось с девушкой?

— Никто не знает.

— Даже ее отец?

— Вот именно. От такого отца, как Рэнди, любая девушка постарается держаться подальше. Да и жена Рэнди так же к нему относится. Она с ним развелась, когда он в тюрьму в последний раз угодил, так что он, как вышел, сразу сюда явился. И с тех пор уезжает-приезжэет, но живет здесь.

Мы немного помолчали. Зайчик на полу заметно удлинился, напоминая нам, что время идет и земля вращается вокруг своей оси.

— Рэнди сюда вернется, как вы считаете? — спросила она меня.

— Не знаю, миссис Вильямс.

— Хорошо бы вернулся. В нем много плохого. Но когда мужчина столько лет рядом живет, привыкаешь к тому, что он тут, под боком. А уж какой он там, тебе все равно.

— Да и, кроме того, он ведь ваш предпоследний постоялец, — сказал я.

— Вы откуда знаете?

— Сами сказали.

— Верно. Да, продала б я свое заведение, если б покупатель нашелся.

Я встал и пошел к двери.

— А кто ваш последний постоялец?

— Да вы не можете его знать.

— Не скажите.

— Молодой совсем паренек, Сидней Хэрроу его зовут. Только и он вот уже неделю глаз не кажет. Его Рэнди Шеперд куда-то послал, у него ведь одна затея глупее другой.

Я вынул фотографию Ника.

— Шеперд дал такую фотографию Хэрроу, миссис Вильямс?

— Может и дал. Я помню, что Рэнди показывал мне такую карточку. Спрашивал, кого мне напоминает этот паренек.

— Ну и как?

— Ничего не могу сказать. Я лиц не запоминаю.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Я вернулся в Сан-Диего и поехал по Бейвью-авеню, к дому Джорджа Траска.

Солнце только что село, и все вокруг казалось багровым, словно в краски заката подмешали крови, растекавшейся по кухне Трасков.

На подъездной дорожке у дома Трасков стоял черный «фольксваген» с помятым крылом. Я где-то видел его, но не мог вспомнить где. У обочины я заметил полицейскую машину с сан-диегским номером. Я не стал останавливаться и вернулся в больницу.

В справочном столе мне сообщили, что Ник находится в 211-й палате, на третьем этаже.

— Но к нему пускают только близких родственников.

Я все же решил подняться. В холле напротив лифта читала журнал миссис Смизерэм, жена психиатра. Через спинку стула было переброшено пальто, подкладкой наружу. Увидев ее, я обрадовался сам не знаю чему, пересек холл и сел рядом с ней.

Оказалось, она не читает, а просто держит журнал. Миссис Смизерэм смотрела на меня невидящим взглядом. В ее голубых глазах отражалась напряженная работа мысли, отчего красивое лицо ее сразу стало строгим. Сначала она только отметила, что в комнату вошли, потом узнала меня.

— Мистер Арчер!

— И я не ожидал вас здесь увидеть.

— Мне захотелось прокатиться, вот я и приехала, — сказала она. — В войну я несколько лет прожила в Сан-Диего, а потом здесь не бывала.

— С тех пор много воды утекло.

Она опустила голову.

— Я сейчас вспомнила эти годы и все с ними связанное. Но вас вряд ли интересует моя биография.

— Интересует, и даже очень. Вы были замужем, когда жили здесь?

— И да и нет. Муж почти все время был в плавании. Он служил военным врачом на конвойном авианосце, — в голосе ее звучала невеселая гордость, видно относившаяся к далекому прошлому.

— А вы, оказывается, старше, чем я думал.

— Я рано вышла замуж. Слишком рано.

Женщина мне нравилась, и потом захотелось хоть раз в кои веки поговорить о чем-то, не имеющем отношения к убийствам. Но она вновь вернула разговор к надоевшей теме:

— Судя по последним прогнозам, Ник выкарабкается. Вопрос только, какие будут последствия.

— А что думает ваш муж?

— Ральф пока еще не может ничего сказать. Сейчас он совещается с нейрохирургом и невропатологом.

— Разве при отравлении снотворным делают операции мозга? Поправьте меня, если я ошибаюсь.

— Увы, у Ника не только отравление, но еще и сотрясение мозга. Он, должно быть, ударился затылком при падении.

— А может, его ударили?

— И это возможно. Кстати, как он попал в Сан-Диего?

— Не знаю.

— Муж говорил, что в больницу его привезли вы.

— Верно. Но в Сан-Диего я его не привозил.

— Где вы его нашли?

Я промолчал.

— Не хотите сказать?

— Совершенно верно. Родители Ника здесь? — не слишком ловко переменил я. тему.

— Мать дежурит около него. Отец скоро прибудет. Ему ни вы, ни я ничем помочь не можем.

Я встал:

— Мы могли бы пообедать.

— Где?

— В здешнем кафе, если не возражаете. Кормят тут прилично.

Она скорчила гримаску.

— Я по горло сыта больничными обедами.

— Я думал, может, вам не хочется заходить далеко, — фраза прозвучала двусмысленно: мы оба это заметили.

— Отчего бы и нет? — сказала она. — Ральф освободится не скоро. Почему бы нам не съездить в Ла-Джоллу?

— Вы там жили во время войны?

— От вас ничего не скроешь.

Я подал ей пальто; серо-голубая норка выгодно оттеняла седую прядь. В лифте она сказала:

— Ставлю одно условие: не спрашивайте меня о Нике и его семействе. На некоторые вопросы я не могу отвечать — так же как и вы, так что не стоит портить друг другу настроение.

— Я не собираюсь портить вам настроение, миссис Смизерэм.

— Меня зовут Мойра.

За обедом она рассказала, что родилась в Чикаго и окончила университетские курсы по психиатрии для работников социального обеспечения при мичиганской больнице. Там она познакомилась с Ральфом Смизерэмом, который заканчивал ординатуру по психиатрии. Потом его призвали во флот, он получил назначение в сан-диегский военно-морской госпиталь, и она переехала в Калифорнию вслед за ним.

— Мы жили здесь, в Ла-Джолле, в стареньком отеле. Отель был не из лучших, но мне он нравился. Я хочу после обеда сходить посмотреть, не снесли ли его.

— Мы можем сходить вместе.

— Я пошла на риск, вернувшись в эти края. Вы не можете даже представить, какая здесь была красота. Я в первый раз увидела океан. Когда на заре мы приходили в эту бухточку, я чувствовала себя Евой в раю. Такое тут было приволье, таким все казалось свежим и новым. Не то что здесь.

И она пренебрежительно обвела рукой зал: пошлый псевдогавайский интерьер, официантов в черных фраках, ретрансляторы, из которых лилась музыка, — обязательный гарнир к пятнадцатидолларовым бифштексам на двоих.

— Да, эту часть города не узнать, — согласился я.

— А вы помните Ла-Джоллу в сороковые годы?

— Помню и в тридцатые. Я тогда жил на Лонг-Бич. А сюда и в Сан-Онофре мы приезжали заниматься серфингом.

— Мы — это вы с женой?

— С приятелями, — сказал я, — жена серфингом не интересовалась.

— Прошедшее время?

— Доисторическое. Она развелась со мной в тех самых сороковых. Я ее не виню. Ей хотелось размеренной жизни и оседлого мужа, а не вечного странника.

Мойра выслушала меня молча и немного погодя сказала, обращаясь скорее к себе:

— Кажется, все бы отдала, чтобы развестись тогда, — и, посмотрев мне в глаза, спросила — Ну, а чего вы хотите?

— Вот этого.

— Вы имеете в виду — быть здесь, со мной? — Мне показалось, она набивается на комплимент, но потом я понял: она меня поддразнивала. — В качестве награды за труды всей жизни я не гожусь.

— Жизнь сама по себе награда, — парировал я. — Мне нравится вторгаться в жизнь людей, а потом расставаться с ними навсегда. Мне быстро наскучило бы жить в одном месте и постоянно видеть одни и те же лица.

— Но ведь не из-за этого же вы выбрали свою профессию. Я знаю людей вашего склада. Не отрицайте, вами движет тайная страсть к справедливости.

— Мной движет тайная страсть к милосердию, — сказал я. — Но жизнь устроена так, что от справедливости никому не уйти.

Склонившись ко мне, она сказала с тем женским ехидством, которым обычно маскируют интерес к собеседнику:

— Знаете, чем вы кончите? Состаритесь и превратитесь в дряхлую развалину. Ну, и как вы считаете, это будет справедливо?

— Я умру раньше. И не знаю, будет ли это справедливо, но милосердно, во всяком случае, будет.

— В вас ужасно много детского, вам это известно?

— Ужасно много.

— Неужели я вас не разозлила?

— Я злюсь, когда ко мне враждебны. А вы не враждебны. Напротив, вами руководит обычное в женщине желание нянчить мужчину. Вы, собственно, хотели сказать, что мне пора жениться, не то некому будет нянчить меня и лелеять мою одинокую старость.

— Ах, вы… — выпалила она, но, не договорив, расхохоталась.

Пообедав, мы оставили машину у ресторана и пошли по главной улице к морю. Прибой выл, то набегая на берег, то отступая, как морж, испугавшийся собственного рева.

Почти у самого берега мы повернули направо и, миновав недавно построенное многоэтажное административное здание, подошли к мотелю, стоявшему на углу следующего квартала. Мойра остановилась как вкопанная и долго смотрела на мотель.

— Мне казалось, это тот самый угол. Видно, я ошиблась. Никакого мотеля здесь тогда не было, — но тут ее осенило — Ну конечно, мы стоим на том же углу, верно? Просто наш отель снесли, а на его месте построили мотель, — сказала она горько, словно вместе со старым зданием ушла в небытие частичка ее прошлого.

— Это не тот, что называется «Магнолия»?

— Он самый, «Магнолия». Вы здесь останавливались?

— Нет, — сказал я, — но, видно, в вашей жизни он много значил.

— Значил и значит. Я здесь прожила два года, после того как Ральф ушел в плавание. Теперь мне кажется, что только тогда я и жила настоящей жизнью. Я никому никогда об этом не рассказывала.

— Даже мужу?

— Еще бы, — отрезала она. — Когда пытаешься что-то объяснить Ральфу, он тебя не слышит. Он вникает в твои побуждения, вернее, в то, что ему кажется твоими побуждениями. Кое-как вникает в подтекст. Но тебя он просто не слышит. Это профессиональная болезнь психиатров.

— Вы недовольны мужем.

— И вы туда же! — Однако она продолжала — Да, недовольна и им, и собой. И это недовольство давно во мне накапливается.

Она замолчала и, схватив меня за руку, потащила через освещенный перекресток и дальше — вниз по склону, — к морю. Водяная пыль радужными облаками клубилась вокруг разбросанных там и сям фонарей. На поросшей травой пустоши и прибрежной тропке не было ни души. Мы спустились на тропку.

— Сначала я грызла себя за то, — снова заговорила она, — что поступаю нехорошо. Мне едва исполнилось девятнадцать, и меня терзало чувство вины — обычная вещь в молодости. А потом за то, что не довела все до логического конца.

— Вы что-то утаиваете.

Она подняла воротник шубки, защищаясь от брызг. Воротник полумаской закрыл лицо Мойры, придавая ей разбойничий вид.

— Так оно и есть.

— т А мне кажется, вам хочется излить душу.

— Что толку? Все это в далеком прошлом, куда возврата нет, — сказала она горько и быстрыми шагами пошла прочь.

Я бросился за ней. Ее настроение то и дело менялось. С женщинами, пытающимися на склоне лет отыскать смысл своей жизни, такое случается.

На темной и узкой тропе можно было ненароком оступиться и рухнуть с кручи в бурлящее море. Я догнал миссис Смизерэм уже в бухте, свидетельнице счастливых дней ее молодости. Белые гребни разбивались о крутой берег. Мойра сняла туфли, я спустился по ступенькам вслед за ней. Мы остановились у самой кромки прибоя.

— Держи меня, — я не понял, к кому она обращалась: ко мне или к тому, другому.

— Вы любили человека, который погиб на войне?

— Нет. Просто мальчика — он работал на почте.

— Это с ним вы сюда приходили, с ним чувствовали себя Евой в раю?

— С ним. И меня до сих пор гложет вина. Я жила здесь с тем мальчиком, пока Ральф сражался за родину. — Когда она говорила о муже, в голосе ее звучали саркастические нотки. — Ральф писал мне длинные — как и положено мужу — письма, но это ничего не меняло. Мне только хотелось сбить с него спесь — такой он был самоуверенный, такой всезнайка. Думаете, я немного сумасшедшая?

— Нет.

— Знаете, а Сынок был сумасшедший. По-настоящему.

— Сынок?

— Ну, тот мальчик, с которым я жила в «Магнолии». Он ведь был пациентом Ральфа, я через мужа с ним познакомилась. Ральф просил меня приглядывать за ним. Вот вам ирония судьбы.

— Остановитесь, Мойра. Вы накличете беду.

— Некоторые могут сами накликать беду. Других она настигает. Если б можно было вернуть то время, я бы, наверное, поступила иначе…

— Что бы вы изменили?

— Не знаю, — сказала она уныло, — давайте не будем больше об этом говорить. — И зашагала прочь. От ее обнаженных ступней на песке оставались следы, посредине узенькие, словно осиная талия. Я залюбовался ее грациозной походкой, но она тут же неуклюже пошла на меня спиной. Она пятилась назад, тщетно стираясь попадать в свои следы. Вскоре она налетела на меня, и моя рука уткнулась в ее прикрытую мехом грудь. Я обнял Мойру и притянул к себе. Лицо ее было мокрым — от брызг или от слез, не знаю. Во всяком случае, я почувствовал на губах вкус соли.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Когда мы возвращались к машине, ярко освещенная улица уже опустела. Звезды были расставлены по местам и казались очень близкими. Так и не встретив никого на своем пути, я вошел в ресторан и позвонил Джорджу Траску.

Он тотчас снял трубку.

— Квартира Траска, — сказал он плачущим усталым голосом. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с ним о его жене.

— Моя жена погибла.

— Очень сожалею. Но может быть, вы разрешите мне приехать. Я хочу задать вам несколько вопросов.

— Пожалуйста. — Видно, ему некуда было девать время.

Из машины, как серо-голубая кошка из норы, выглядывала Мойра.

— Отвезти вас в больницу? Мне придется поехать по делу.

— Возьмите меня с собой.

— Дело малоприятное.

— Мне все равно.

— Если б вы развелись с мужем и вышли за меня, вам было бы не все равно. Я почти все вечера так провожу.

Она похлопала меня по колену.

— Знаю, что не гарантирована от страданий. Я сама подставляю себя под удар. Но до смерти надоело осторожничать, чтоб не дай бог не нарушить профессиональную этику.

Я взял ее с собой. На Бейвью-авеню полицейской машины уже не было. У дома Трасков по-прежнему стоял черный «фольксваген» с помятым крылом. Теперь я вспомнил, где видел его: в Пасадене, под ржавым навесом миссис Свейн.

Я постучал, дверь открыл долговязый Джордж Траск, в темном, как и подобает случаю, костюме и черном галстуке. Держался он незаметно и услужливо, как держатся гробовщики. Только по его покрасневшим глазам и по тому, что он меня не узнал, я понял, как он потрясен.

— Мистер Траск, познакомьтесь с миссис Смизерэм. Она психиатр и занимается социальным обеспечением.

— Как мило, что вы пришли, — сказал ей Траск. — Но мне не нужна помощь. Все налажено. Может быть, пройдем в гостиную, поговорим? К сожалению, не могу предложить вам кофе, мне не разрешают ходить на кухню. Да и потом, — продолжал он, и мне показалось, будто голос его доносится откуда-то издалека, — в то утро, когда убили мою жену, испортился кофейник.

— Очень вам сочувствую, — сказала Мойра.

Мы прошли вслед за Джорджем Траском в гостиную и сели рядышком напротив него. За неплотно задернутыми шторами виднелись городские огни, отражающиеся в воде. Их красота и красота женщины рядом лишний раз напомнили мне о страданиях Джорджа Траска, сравнить которые можно было лишь с пожизненным одиночным заключением.

— Компания отнеслась ко мне очень сочувственно, — сказал он, поддерживая разговор. — Дали отпуск с полной оплатой, на неограниченное время. Так что я успею все уладить, верно?

— Вам известно, кто убил вашу жену?

— У нас на подозрении один человек — рецидивист с послужным списком в километр длиной, он знал Джин с детства. Полиция просила меня не называть его имени.

Они явно подозревали Рэнди Шеперда.

— Его задержали?

— Полиция рассчитывает поймать его сегодня ночью. Надеюсь, они его поймают и посадят в газовую камеру. Мы-то с вами знаем, отчего так часты преступления и убийства. Суды жалеют преступников, не выносят смертных приговоров. А если и выносят, закон то и дело нарушается и убийцы выходят на волю. Теперь газовые камеры не в почете, так чего ж удивляться, что у нас ни в грош не ставят порядок и законность.

И он уставился широко раскрытыми глазами в пустоту, словно ему открылся мир, объятый хаосом.

Мойра подошла и погладила его по голове.

— Не надо так много говорить, мистер Траск. Это вас только расстроит.

— Знаю. Я сегодня весь день без передышки разговаривал.

Он закрыл руками пылающее лицо. Сквозь пальцы ярко, как монеты, сверкали глаза. Но голос звучал громко, словно существовал сам по себе.

— Этого старого мерзавца в любом случае стоило бы отправить в газовую камеру. Даже если не он ее убил, все равно он виноват в ее смерти. Это он подбил Джин искать отца. Заявился на прошлой неделе, нарассказал кучу небылиц, он-де знает, где отец Джин, наконец-то она разыщет его. И вот к чему привели его разговоры, — сказал Траск убитым голосом. — Джин отправилась в могилу за отцом.

Траск заплакал. Мойра утешала его — теперь уже не словами, а междометиями.

И тут я заметил, что на пороге двери, ведущей в коридор, стоит, как одряхлевший призрак дочери, Луиза Свейн.

— Как поживаете, миссис Свейн? — подошел я к ней.

— Не слишком хорошо, — она провела рукой по лбу. — Хоть мы с бедняжкой Джин и не ладили — она была, что называется, папина дочка, — но любили друг друга. А теперь я осталась совсем одна, — она медленно покачала головой. — Джин меня не послушалась. Я знала, что Джин играет с огнем, и старалась ее удержать.

— Что вы имеете в виду?

— Разное. Она копалась в прошлом, воображала, что отец жив', а ни к чему хорошему это привести не могло. Такие игры опасны. Элдон — преступник и водил компанию с преступниками. Вот один из них и убил Джин за то, что она слишком много знала.

— Вы в этом уверены, миссис Свейн?

— Материнское сердце никогда не обманывает. Вспомните: на карту поставлены сотни тысяч долларов. За такие деньги можно убить кого угодно, — она зажмурилась, словно в глаза ей бил яркий свет. — Даже собственную дочь.

Я поспешил вывести ее в коридор, мне не хотелось, чтобы наш разговор слышали.

— Как вы считаете, Элдон Свейн может быть жив?

— Может. Джин так думала. Иначе никак не объяснишь все случившееся. Я слышала, будто преступники с помощью пластической операции так меняли свою внешность, что их потом никто не узнавал, — она уставилась мне в лицо сузившимися глазами, словно ожидала увидеть оставшиеся после операции шрамы, которые должны были изобличить во мне Элдона Свейна.

А другие преступники убегали, оставляя вместо себя трупы схожих с ними людей, подумал я.

— Почти пятнадцать лет назад, — сказал я миссис Свейн, — в то самое время, когда ваш муж вернулся из Мексики, в Пасифик-Пойнте был убит человек. В убитом опознали вашего мужа. Но опознали лишь предположительно: полиция располагала очень плохими фотографиями. Одна из них была та самая, что вы дали мне вчера вечером.

Она обескураженно уставилась на меня:

— Неужели это было только вчера вечером?

— Да. Мне понятны ваши чувства. Вчера вы упомянули, что лучшие семейные фотографии забрала себе ваша дочь. Упоминали вы и о любительских фильмах. Они могли бы пригодиться при расследовании.

— Понятно.

— Они здесь?

— Кое-какие из них, во всяком случае, здесь. Я только что их перебирала, — она протянула ко мне руки. — Видите, у меня пальцы в пыли.

— Могу я посмотреть на фотографии, миссис Свейн?

— Это зависит от…

— От чего?

— От денег. С какой стати мне отдавать их даром?

— А вдруг это вещественные доказательства, которые понадобятся при расследовании убийства вашей дочери?

— А мне все равно! — закричала она. — У меня, кроме этих фотографий, ничего не осталось в жизни. И тому, кто хочет их получить, придется заплатить — мне тоже за все приходилось платить. А теперь ступайте и передайте мои слова мистеру Тратвеллу.

— Он-то какое имеет к ним отношение?

— Вы ведь работаете на Тратвелла, верно? Я расспросила о нем отца, так вот он сказал: Тратвеллу вполне под силу мне заплатить.

— Сколько вы хотите получить?

— Пусть назовет свою цену, — сказала она. — Между прочим, я нашла ту золотую шкатулку, о которой вы справлялись, — флорентийскую шкатулку моей матери.

— Где вы ее нашли?

— Ну уж это не ваше дело. Суть в том, что она у меня и тоже продается.

— Она в самом деле принадлежала вашей матери?

— Разумеется. Мне удалось узнать, что сталось со шкатулкой после смерти матери. Отец отдал ее другой женщине. Ему очень не хотелось в этом признаваться, но я его вынудила.

— Другая женщина была Эстелла Чалмерс?

— Значит, вам известно об их связи? Впрочем, видно, это всем известно. И он еще посмел подарить ей материнскую шкатулку. Мать ведь хотела, чтоб она перешла к Джин.

— Почему вы придаете такое значение флорентийской шкатулке, миссис Свейн?

Женщина на минуту задумалась.

— Видите ли, мне кажется, что история со шкатулкой символизирует всю историю нашей семьи. Вся наша жизнь пошла прахом. Наши деньги, мебель и даже произведения искусства — все уплыло в чужие руки… — Она задумалась, потом сказала — Когда Джин была совсем маленькая, бабушка разрешала ей играть со шкатулкой. Она рассказывала ей о ящике Пандоры, вы помните этот миф? Ну, и Джин с подружками воображала, будто флорентийская шкатулка и есть ящик Пандоры: поднимешь крышку, и все несчастья разлетятся по свету, — эта картина испугала ее, и она замолкла.

— Вы разрешите мне посмотреть снимки и шкатулку?

— Ни за что! Я не хочу рисковать последней возможностью раздобыть деньги. Без денег ты ничто, тебя просто нет. И я не допущу, чтобы меня обманом лишили последнего! — в запальчивости кричала она.

Мне показалось, что в ней говорит горе. Раз ступив на гнилую половицу, она рухнула под пол и теперь понимала, что ей вовек не выбраться из нищеты. Она защищала от меня мечты не о будущем, а о прошлом, том самом прошлом, когда она жила в Сан-Марино в роскошном особняке с бассейном в пятнадцать метров длиной и была замужем за преуспевающим дельцом.

Я сказал, что мне надо обсудить ее предложение с Тратвеллом, и посоветовал не выпускать из рук шкатулку и фотографии. Распрощавшись с Джорджем Траском, мы с Мойрой пошли к машине.

— Жаль мне их.

— Вы очень помогли, Мойра.

— Увы, тут трудно помочь, — Мойра запнулась. — Знаю, наше соглашение запрещает задавать вопросы. И все-таки один вопрос я задам. Можете не отвечать, если не хотите.

— Валяйте.

— Вы сегодня нашли Ника неподалеку отсюда?

Я колебался, но очень недолго. Она была женой другого; к тому же в их профессии руководствовались иными правилами, чем в моей. И ответил решительным «нет».

— Почему вы спрашиваете?

— Мистер Траск сказал мне, что у его жены были какие-то дела с Ником. Он не знал имени Ника, но описал его очень точно. Очевидно, видел их вместе в Пасифик- Пойнте.

— Да, они часто проводили время вместе, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

— Они были любовниками?

— Нет никаких оснований так думать. Траски и Ник — слишком невероятный треугольник.

— Мне случалось видеть и более невероятные, — сказала она.

— Уж не хотите ли вы сказать, что Ник мог убить Джин Траск?

— Вовсе нет. Да если б и так и думала, вам бы я этого все равно не сказала. Ник уже пятнадцать лет у нас лечится.

— С пятьдесят четвертого года?

— Да.

— Что произошло в пятьдесят четвертом?

— Ник заболел, — невозмутимо ответила она. — Но я не могу говорить о причинах его заболевания. Я и так сказала слишком много.

Мы чуть не вернулись на исходные рубежи. Но по дороге в больницу она прижималась ко мне робко и трепетно.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Мойра бросила меня на пороге — сказала, что пойдет привести в порядок лицо. Я поднялся в лифте на второй этаж. В холле я увидел родителей Ника. Чалмерс похрапывал, откинув голову на спинку кресла, жена его, в элегантном черном платье, сидела рядом с мужем.

— Миссис Чалмерс?

Встав, она поднесла палец к губам и направилась к двери.

— Ларри впервые уснул за долгое время. — Она вышла за мной в коридор. — Мы оба вам страшно благодарны за то, что вы разыскали Ника.

— Надеюсь, что не слишком поздно.

— Нет, не слишком. — Она попыталась улыбнуться. — Доктор Смизерэм и другие врачи нас очень обнадеживают. Наверно, Ник извер… — так и не справившись с последним словом, она сказала — В общем, Ника вырвало, прежде чем снотворное на него подействовало.

— А как насчет сотрясения мозга?

— Кажется, оно не очень серьезно. Вы не знаете, как это случилось?

— Ник упал или получил удар по голове, — сказал я.

— Кто его ударил?

— Не знаю.

— Где вы его нашли, мистер Арчер?

— Здесь, в Сан-Диего.

— Но где именно?

— О деталях я предпочел бы сообщить вам через мистера Тратвелла.

— Но его здесь нет. Не захотел приехать. Сказал, что у него неотложные дела с другими клиентами. — Давно накапливавшийся гнев вдруг вырвался наружу. — Если Тратвелл думает, что нами можно пренебрегать, он сильно ошибается.

— Уверен, что у него и в мыслях ничего подобного не было, — переменил я тему. — Впрочем, раз Тратвелл недосягаем, я, пожалуй, передам вам свой разговор с некой миссис Свейн. Она приходится Джин Траск матерью, и у неге есть семейные фотографии, на которые мне хотелось бы посмотреть. Но она просит за них деньги.

— Сколько?

— Много. Может, мне удастся заполучить их за тысячу долларов или около того.

— Не смешите меня. Она, должно быть, не в своем уме.

Я не стал настаивать. Мимо нас то и дело сновали сестры. Они уже познакомились с миссис Чалмерс и теперь приветливо кивали ей, вопросительно косясь на ее горящие черные глаза. Глубоко вздохнув, она взяла себя в руки.

— Я требую, чтоб вы сказали, где нашли Ника. Если тут какая-то грязная игра…

— На вашем месте я не стал бы кидаться такими обвинениями, миссис Чалмерс, — оборвал я ее.

— Что вы этим хотите сказать?

— Давайте пройдемся немного, — и, завернув за угол, мы удалились в пустой вестибюль и стали ходить взад-вперед вдоль закрытых на ночь кабинетов. Я подробно рассказал, как нашел ее сына в гараже рядом с кухней, где лежала убитая Джин Траск. Айрин Чалмерс прислонилась к белой стене, голова женщины бессильно поникла, словно ее ударили по лицу. Ее серая укороченная тень казалась тенью сгорбленной старухи.

— Вы верите, что Ник ее убил?

— Видите ли, у меня есть на этот счет другие предположения. Но я пока не сообщал о них полиции. Надеюсь, вы понимаете почему.

— Значит, вы никому, кроме меня, ничего не рассказывали?

— Пока нет.

Она оттолкнулась от стены обеими руками и выпрямилась.

— Давайте пока оставим все, как есть. Не говорите ничего Джону Тратвеллу — он злится на Ника из-за дочки. И мужу ничего не говорите. Он и так извелся, а этого и вовсе не перенесет.

— А вы перенесете?

— У меня нет иного выхода. — Она молчала, собираясь с мыслями. — Вы сказали, что у вас есть и другие предположения.

— Да, и вот вам первое: преступник воспользовался вашим сыном в своих целях. К примеру, убийца нашел его в бессознательном состоянии и подкинул в гараж Трасков. Но в этой версии полицию будет не так-то легко убедить.

— Неужели обязательно нужно посвящать полицию?

— Полиция и без того посвящена. Сейчас для нас важнее всего решить другую проблему: насколько мы можем перед ними раскрыться. И на этот счет следует посоветоваться с адвокатом. Я и так рискую головой.

Моя судьба ее нисколько не волновала.

— Ну, а другие предположения?

— Могу выдвинуть еще одно. Мы сейчас к нему перейдем. — Я вынул из бумажника записку, выпавшую из кармана Ника. — Это почерк Ника?

Она подошла к свету:

— Да, Ника. Значит, все-таки виноват он?

Я отобрал у нее записку.

— Значит, ему кажется, что он в чем-то виноват, — только и всего. Может быть, он случайно обнаружил труп миссис Траск и его охватило чувство вины. Вот вам моя вторая версия. Правда, я не психиатр, и поэтому мне, с вашего разрешения, хотелось бы об этом поговорить с доктором Смизерэмом.

— Нет, нет, никому ни слова — даже доктору Смизерэму.

— Вы ему не доверяете?

— Он и так слишком много знает о моем сыне, — и, наклонившись ко мне, настойчиво повторила — Нельзя доверять никому, неужели вам это непонятно?

— Нет, — сказал я, — Непонятно. Мне кажется, наступил такой момент, когда всем, кто несет ответственность за Ника, не мешало бы откровенно поговорить друг с другом. Политика замалчивания ни к чему хорошему нас не привела.

Она посмотрела на меня недоверчиво:

— Вам нравится Ник?

— Видите ли, у меня не было времени ни полюбить его, ни узнать поближе. Просто я чувствую ответственность за него. Надеюсь, и вы тоже.

— Я его обожаю.

— А не слишком ли вы его обожаете? Мне кажется, пытаясь оградить его от всего на свете, вы с мужем сослужили ему плохую службу. И потом, если окажется, что он убил хотя бы одного человека, я не стану ничего скрывать.

Она смиренно покачала головой.

— Вы не знаете обстоятельств дела.

— Что ж, просветите меня.

— Не могу.

— А ведь тем самым вы сберегли бы время и деньги, миссис Чалмерс. Не говоря уж о рассудке сына, а может, и его жизни.

— Доктор Смизерэм говорит, что жизни Ника ничто не угрожает.

— Доктор Смизерэм не говорил с теми людьми, с которыми говорил я. За пятнадцать лет произошло три убийства.

— Молчите, — сказала она отчаянным шепотом и затравленно огляделась по сторонам. Тень на стене искажала ее движения. Чем-то, несмотря на всю свою женственность и элегантность, она напомнила мне Рэнди Шеперда.

— Не стану я молчать, — сказал я. — Вы так давно живете в страхе, что потеряли чувство реальности. Как я уже сказал, убиты три человека. Есть все основания полагать, что убийства связаны между собой. Я не говорю, что всех троих убил Ник. Возможно, он вообще никого не убивал.

Она горько покачала головой.

Я продолжал:

— Даже если он и прикончил того типа у железнодорожных складов, это еще не убийство. Он защищался от похитителя, от вооруженного преступника Элдона Свейна, разыскиваемого полицией. Я представляю себе эту сцену так: Свейн накинулся на вашего сына, мальчик выхватил у чего револьвер и выстрелил ему в грудь.

— Откуда вам все известно? — изумленно посмотрела она на меня.

— Мне известно далеко не все. Я восстановил эту сцену, отчасти со слов самого Ника. К тому же мне сегодня удалось поговорить со старым мошенником Рэнди Шепердом. Если верить ему, он прибыл в Пасифик-Пойнт вместе с Элдоном Свейном, но, узнав, что Свейн собирается похитить вашего сына, дал деру.

— Но почему он выбрал нашего сына? — выспрашивала она.

— Пока не выяснил. Подозреваю, что на самом деле Рэнди Шеперд играет гораздо более важную роль в этой истории. Он так или иначе был замешан во всех трех убийствах. Сидней Хэрроу был дружком Шеперда, и именно Шеперд подбил Джин Траск снова начать поиски отца.

— Отца?

— Ну да, Элдон Свейн — отец Джин Траск.

— И вы говорите, что этот тип, Свейн, был вооружен?

— Да. Нам известно, что его убили из того же револьвера, что и Сиднем Хэрроу. Все это заставляет меня сомневаться в том, что Ник убил Хэрроу. Он не смог бы прятать револьвер пятнадцать лет.

— Нет, конечно. — Ее горящие, немигающие, как у ястреба, глаза смотрели куда-то вдаль — казалось, она пытается охватить взглядом все эти долгие годы. — Конечно, нет, — сказала она наконец.

— Ник когда-нибудь упоминал о револьвере?

Она кивнула.

— Когда пришел домой — он тогда сам нашел дорогу. Он сказал, что какой-то мужчина схватил его на улице и утащил на склады. Сказал, что он выхватил револьвер и выстрелил в него. Мы с Ларри ему не поверили — решили, что это мальчишеские выдумки, но назавтра в газетах напечатали, что на складах найден труп.

— Почему вы не обратились в полицию?

— Было уже поздно.

— И сейчас еще не поздно.

— Для меня поздно — да и для всех нас.

— Почему?

— Полиция не поймет.

— Если он убил, защищаясь, — поймет. Ник вам говорил, почему он выстрелил в того человека?

— Никогда, — она замолчала, и глаза ее наполнились слезами.

— Куда девался револьвер?

— Ник, наверное, бросил его на складах. В газетах писали, что полиция не обнаружила оружия, а Ники его домой не приносил, это точно. Наверное, револьвер подобрал какой-нибудь бродяга.

Мои мысли снова вернулись к Рэнди Шеперду. Он околачивался тогда около складов и очень боялся, как бы его не впутали в эту историю. Не надо было им его отпускать, подумал я: полмиллиона долларов — сумма коварная, такие деньги могут любого воришку превратить в убийцу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Мы вернулись в холл. Там доктор Смизерэм и его жена беседовали с Ларри Чалмерсом.

Доктор приветливо мне улыбнулся, однако взгляд его оставался подозрительным и испытующим.

— Мойра сказала, вы возили ее обедать. Спасибо.

— Что вы, для меня это честь. Смогу ли я поговорить с вашим пациентом?

— Вряд ли. Скорее всего — нет.

— Ни минуты?

— Это только повредило бы ему — таково мнение и терапевта и психиатра.

— Как он?

— Пока еще неважно, он плохо себя чувствует и очень подавлен. Отчасти виной тому огромная доза резерпина. К тому же, у него сотрясение мозга.

— Что вызвало сотрясение?

— По-моему, удар тупым предметом по затылку. Впрочем, я не силен в судебной медицине. Но как бы там ни было, Ник идет на поправку. Я должен вас поблагодарить за то, что вы вовремя доставили его сюда.

— Мы все должны вас благодарить, — сказал Чалмерс и церемонно пожал мне руку. — Вы спасли жизнь моему сыну.

— Нам с Ником просто повезло. Хорошо было бы, если б и дальше фортуна не оставляла нас своими милостями.

— Что вы хотите этим сказать?

— Мне кажется, комнату Ника следовало бы охранять.

— Вы опасаетесь, что он опять убежит? — сказал Чалмерс.

— А это мысль! Но мне она не приходила в голову. Я имел в виду защиту Ника.

— У него круглосуточно дежурят сестры, — сказал доктор Смизерэм.

— Ему нужен вооруженный охранник. Совершено несколько убийств, и я думаю, мы должны сделать все, чтобы предотвратить еще одно. Я могу обеспечить трехсменную охрану за сто долларов в день, — обратился я к Чалмерсу.

— Ради бога, — сказал Чалмерс.

Я спустился вниз и позвонил в два места. Сначала в лос-анджелесскую службу охраны с конторой в сан-Диего. Они пообещали, что через полчаса их охранник, Макленнан, явится в больницу. Потом вызвал «Хижины Кончиты» в Империал-Бич. Мне ответил приглушенный, встревоженный голос миссис Вильямс.

— Говорит Арчер. Скажите, Рэнди Шеперд вернулся?

— Нет и вряд ли вернется, — сказала она, понижая голос. — Не вы один им интересуетесь. Ему тут устроили засаду.

Ее слова обрадовали меня — одной заботой меньше.

— Спасибо, миссис Вильямс. Не переживайте.

— Легко вам говорить: не переживайте. Почему вы мне не сказали, что Сидней Хэрроу убит?

— Зачем вам было это знать?

— Теперь уж что говорить. Но как только они отсюда вытряхнутся, слово даю, тут же продам гостиницу.

Я пожелал ей удачи и вышел подышать свежим воздухом.

Вскоре ко мне присоединилась Мойра Смизерэм.

Она вынула сигарету из непочатой пачки и закурила, жадно затягиваясь, словно поспорила на пари выкурить ее как можно скорее.

— Вы не курите, нет?

— Бросил.

— Я тоже. Но в гневе курю.

— На кого вы гневаетесь?

— На кого же как не на Ральфа. Он сегодня ночует в больнице, чтоб в случае чего быть под рукой. Я могла бы с таким же успехом выйти замуж за монаха.

Я не очень поверил ее гневу, мне казалось, она маскирует им свои подлинные чувства. Я ждал, когда они прорвутся наружу. Отшвырнув сигарету, Мойра сказала:

— Ненавижу мотели. Вы не поедете сегодня в Пойнт?

— Нет, в Уэст-Лос-Анджелес. Могу забросить и вас по дороге.

— Вы очень добры, — ей передалось мое возбуждение, и формальная фраза не могла этого скрыть.

— Зачем вам в Уэст-Лос-Анджелес?

— Я там живу. Привык спать в собственной квартире. Единственная привычка, которую я пронес через всю жизнь.

— А я думала, вы не любите ничего привычного. За обедом вы сказали, что вам нравится вторгаться в жизнь других людей, а потом расставаться с ними навсегда.

— Верно. Особенно с людьми, которых я встречаю по работе.

— Вроде меня?

— Я не вас имел в виду.

— Вот как? А я думала, вы сформулировали свой главный жизненный принцип, — сказала она иронически, — которому неукоснительно следуете.

Из густой тени, окутывавшей стоянку, вышел стриженный ежиком высокий широкоплечий парень в темном костюме и направился к главному выходу. Я окликнул его:

— Макленнан?

— Да, сэр.

Сказав Мойре, что скоро вернусь, я поднялся на лифте вместе с Макленнаном.

— Не впускайте к нему никого, кроме обслуживающего персонала, докторов, сестер, ну и, конечно, близких родственников.

— А как я их узнаю?

— Я вам их покажу. Главное — следите за мужчинами, и неважно, в белых они халатах или нет. Не впускайте к нему ни единой души без поручительства знакомой сестры или доктора.

— Вы опасаетесь покушения?

— Такое возможно. Вы вооружены?

Макленнан отогнул пиджак — сбоку торчала рукоятка револьвера.

— От кого я должен его охранять?

— К сожалению, я и сам не знаю. У вас будет еще одна обязанность: следите, чтобы парень не убежал. Но ни в коем случае не стреляйте в него и вообще его не трогайте. В нем вся загвоздка.

— Понимаю, — ответил он с невозмутимостью, присущей большим мужчинам.

Я подвел его к двери палаты и попросил сиделку позвать Смизерэма. Доктор вышел, широко распахнул дверь, и я увидел Ника — он лежал на спине, глаза его были закрыты, по обе стороны кровати сидели родители. Они напомнили мне группу со старинного фриза, изображавшего жертвоприношение, только алтарь тут заменяла койка.

Дверь бесшумно захлопнулась. Я представил Макленнана доктору Смизерэму, тот смерил нас обоих усталым скучающим взглядом.

— Неужто все эти вылазки и тревоги и впрямь необходимы?

— По-моему, да.

— А по-моему, нет. Но как бы то ни было, я не допущу этого человека в палату.

— Его присутствие там было бы куда полезней.

— Полезней в случае чего?

— В случае покушения на жизнь Ника.

— Это просто смешно. Ник здесь в полной безопасности. Да и кому нужно его убивать?

— Спросите его.

— И не подумаю.

— А мне вы разрешите его спросить?

— Нет. Он сейчас не может…

— Ну, а когда сможет?

— Никогда, если вы не перестанете измываться над ним.

— Выбирайте выражения, доктор. Вы, что, хотите меня разозлить?

Смизерэм ехидно хихикнул.

— Если так, кажется, мне это удалось.

— Что вы хотите утаить, доктор?

Глаза его сузились, рот быстро задвигался:

— Я ничего не утаиваю, а настаиваю на защите интересов моего пациента, что является моим правом и моим долгом. И пока это в моих силах, я не допущу к нему никаких подонков ни сейчас, ни потом. Вы меня поняли?

— А как насчет меня? — сказал Макленнан. — Меня нанимают или снимают?

— Нанимают, — подавив раздражение, обратился я к Макленнану. — Но доктор Смизерэм не хочет пускать вас в палату, он требует, чтобы вы стояли в коридоре. Если вас будут спрашивать, по какому праву вы здесь находитесь, говорите, что охраняете Ника Чалмерса по поручению его родителей. Доктор Смизерэм или одна из сестер представят вас его родителям, когда выберут время.

— Жду не дождусь, — буркнул Макленнан.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Я не нашел Мойры ни перед госпиталем, ни в моей машине. В конце концов мне удалось отыскать ее на стоянке для машин персонала. Она сидела за рулем мужниного «кадиллака».

— Мне надоело ждать, — сказала она весело. — Вот я и решила проверить, хороший ли вы сыщик.

— Нашли время играть в прятки.

Ответ мой, должно быть, прозвучал грубо, потому что она закрыла глаза, помолчала и вылезла из «кадиллака».

— Я пошутила. А впрочем, мне и вправду захотелось проверить, будете ли вы меня искать.

— Я искал. Довольны?

Она подергала меня за руку.

— Все еще сердитесь?

— Не на вас. На вашего мерзкого мужа.

— Что еще натворил Ральф?

— Задирал нос, обозвал меня подонком. Но это так сказать, в личном плане. Серьезней другое. Он решительно не хочет пускать меня к Нику — ни сейчас, ни потом. А за пять минут я мог бы многое выяснить.

— Надеюсь, вы не станете просить, чтобы я ходатайствовала за вас перед Ральфом?

— Нет.

— Мне никак не хотелось бы очутиться меж двух огней.

— Если вам этого не хочется, — сказал я, — прячьтесь получше.

Она искоса взглянула на меня, и этот взгляд вдруг выдал ее истинный характер — робкий, непостоянный и легко ранимый.

— Это правда? Вы действительно хотели со мной разминуться?

Я молча обнял ее — слова были ни к чему. Но она тут же высвободилась.

— Я могу ехать домой. А вы?

Я сказал, что могу, но без особой уверенности. Мое отношение к Смизерэму, в котором к злобе теперь примешивалась еще и подозрительность, влияло на отношение к его жене. А это наталкивало на малоприятные мысли: я подумывал, уж не воспользоваться ли мне Мойрой, чтобы отыграться на Смизерэме, а то и переиграть его. Я отгонял эти мысли, но они засели где-то в подсознании, как забиваются в темные углы шкодливые дети.

Мы ехали на север. Заметив, что я чем-то озабочен, Мойра сказала:

— Если вы устали, я могу сесть за руль.

— Дело не в усталости, — я постучал себя по лбу. — Мне надо кое-что обдумать, а мой компьютер — ранняя примитивная модель, он не говорит ни «да», ни «нет», а только «может быть».

— Насчет меня?

— Насчет всего.

Мы молча проехали Сан-Онофре. Огромный шар атомного реактора маячил в темноте, как потухшая луна, упавшая с неба. Над ним светилась настоящая луна.

— Скажите, а ваш компьютер запрограммирован на вопросы?

— Не на все. Некоторые его выводят из строя.

— Вот и хорошо, — сказала Мойра мягко и серьезно. — Мне кажется, я знаю, о чем вы думаете, Лу. Вы выдали себя, когда сказали, что, если бы вам дали побыть пять минут с Ником наедине, вы бы все выяснили.

— Не все. Но многое.

— Вы считаете, что Ник убил всех троих, ведь так? Хэрроу, и бедняжку миссис Траск, и того типа на складах?

— Может быть.

— Нет, скажите, что вы на самом деле думаете.

— А я и на самом деле думаю: «Может быть, он убил». Я почти не сомневаюсь, что того типа на складах убил он. Относительно двух других я сомневаюсь, и с каждым часом сомневаюсь все больше. Теперь у меня возникло предположение, что Ника использовали как подставное лицо и что Нику может быть известно, кто подвел его под удар. А, следовательно, он может оказаться четвертым.

— Вам поэтому не хотелось ехать со мной?

— Я этого не говорил.

— Но я почувствовала. Слушайте, если вам так надо быть там, поворачивайте машину, я пойму. — Потом она добавила — Я всегда могу завещать свое тело науке. Или попытать счастья с другим кандидатом.

Я засмеялся.

— Ничего смешного, — сказала Мойра. — Мир идет вперед семимильными шагами, и при современной конкуренции кандидатами не пробросаешься.

— Возвращаться попросту не имеет смысла, — сказал я. — Ника хорошо охраняют. Он не может оттуда выбраться, и к нему никто не сможет пройти.

— Значит, оба ваших «может быть» под надежной охраной, не так ли?

Мы надолго замолчали Мне хотелось порасспросить ее о Нике и ее муже, но, если б я воспользовался и этой ситуацией и этой женщиной, я опустился бы до уровня компьютера, до уровня шпиона, а так низко я никогда не опускался.

Незаданные вопросы, растревожив меня, так и остались незаданными. Мозг мой бездействовал. И то чувство, что для меня нет жизни вне работы, которым я иногда взбадривал себя, как наркотиком, вдруг улетучилось.

Женщина рядом со мной обладала незаурядной интуицией. Почувствовав, что я сбросил защитную броню, она прижалась ко мне. Ее тепло согревало меня.

Она жила на берегу Монте-Висты, ее прямоугольный дом — сплошь сталь, стекло и деньги — возвышался на крутой скале.

— Если хотите, поставьте машину под навес. Может, зайдем в дом — выпьем?

— Разве что одну рюмку.

Она попыталась открыть дверь.

— Это же ключ от машины, — сказал я.

Она на минуту задумалась.

— Интересно, что бы это могло значить?

— Скорее всего, одно — вам нужны очки.

— Я и так читаю в очках.

Она пропустила меня вперед и зажгла свет в холле. Мы прошли в восьмиугольную комнату, в которой вместо стен были сплошные окна. Луна висела так низко, что казалось, протяни руку — и дотронешься до нее; внизу зигзагами белели волнорезы.

— Приятное местечко.

— Вы в самом деле так думаете? — спросила она удивленно. — Видит бог, пока мы не построились, здесь было красиво, и планы у архитектора тоже были интересные. Но дом нарушил все очарование, — сказала она и, помолчав, добавила — Построить дом — все равно что посадить птицу в клетку, а птица — ты сам.

— Это у вас в клинике так говорят?

Она обернулась ко мне с улыбкой.

— Я много болтаю?

— Вы предлагали выпить.

Она придвинулась ко мне: в скудном свете, проникавшем сквозь окна, лицо ее серебрилось, глаза и рот казались черными — Что вы хотите?

— Шотландское виски.

Она отвела глаза. Меня снова поразил ее незащищенный взгляд; он промелькнул так же неожиданно, как мелькает свет, зажженный где-то в глубине дома.

— А если я передумаю? — сказал я.

Она не стала сопротивляться. Сбросив одежду, мы рухнули на ковер, как борцы, у которых одинаково почетным и достойным считается пригвоздить противника и быть пригвожденным им. В какую-то минуту она вдруг сказала: «А ты нежный».

— В старости есть свои преимущества.

— Не в этом дело. Ты напомнил мне Сынка, а ему ведь было всего двадцать. С тобой я снова почувствовала себя Евой в раю.

— Такие разговоры нас далеко заведут.

— Ну и пусть, — она приподнялась на локте. — Тебе неприятно, когда я говорю о Сынке?

— Как ни странно, нет.

— Правильно. Бедняжка был такой никчемушный. Но нам было хорошо вместе. Мы жили как несмышленые ангелы, друг для друга. Он до меня не знал женщин, я знала только Ральфа.

Когда она заговорила о муже, у нее упал голос, а у меня — настроение.

— Ральф был ужасно техничный и самоуверенный. Он врывался в постель, как армия колонизаторов в слаборазвитую страну. А с Сынком все было совсем иначе. Он был такой трогательный, такой сумасшедший. Наша любовь была фантазией, в которой мы жили… Мы играли, все равно как дети играют в папы и мамы. Иногда Сынок делал вид, что он Ральф. Иногда я делала вид, что я его мать. Тебе кажется, мы были не в своем уме? — спросила она с нервным смешком.

— Спроси Ральфа.

— Тебе скучно?

— Напротив. И долго длился ваш роман?

— Почти два года.

— А потом вернулся Ральф?

— В конце концов да. Но я порвала с Сынком до его приезда. Нашей фантазии не было удержу. Сынку — тоже. Кроме того, я не могла сразу перескочить из его постели в постель Ральфа. Меня и так чуть не замучила совесть.

Я посмотрел на нее.

— Никогда б не подумал, что тебя может замучить совесть.

Помолчав с минуту, она ответила:

— Ты прав. Не в совести дело. Отчаяние меня замучило. Я отказалась от единственной в своей жизни любви. И ради чего? Ради дома за сто тысяч долларов и клиники за четыреста? Глаза б мои на них не глядели. По мне, уж лучше назад, в «Магнолию», в мой однокомнатный номер.

— «Магнолии» больше нет, — сказал я. — И не слишком ли ты раздула эту историю?

— Может, я кое-что и преувеличиваю, — ответила она задумчиво, — особенно хорошее. Женщины склонны сочинять истории, в которых они играют главные роли.

— Хорошо, что мужчины этим не занимаются.

Она засмеялась.

— Пари держу, что историю с яблоками придумала Ева.

— А историю с раем — Адам.

Она придвинулась ближе.

— Ты псих. Считай это диагнозом. Я рада, что все тебе рассказала. А ты?

— Как-нибудь переживу. А почему ты рассказала мне об этом?

— По разным причинам. К тому же у тебя есть одно неоценимое преимущество — ты мне не муж.

— В жизни не получал лучшего комплимента от женщины.

— Нет, серьезно. Если б я рассказала все это Ральфу, меня бы просто не стало. Я превратилась бы в один из его прославленных психиатрических трофеев. Он набил бы из меня чучело и повесил на стенку в кабинете в ряд с дипломами. — И добавила — Да, собственно говоря, он так и сделал.

Я хотел было еще порасспрашивать ее о муже, но понимал, что сейчас не время и не место; мне по-прежнему не хотелось воспользоваться возникшей ситуацией.

— Забудь о Ральфе. А что сталось с Сынком?

— Встретил другую девушку и женился на ней…

— Ты ревнуешь?

— Нет, просто мне тоскливо. У меня ведь никого нет.

Мы бросились в объятия друг друга, и, хоть нас объединяла и не любовь, на время тоска забылась. В Уэст-Лос-Анджелес в эту ночь я так и не попал.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Я не стал будить Мойру и уехал рано утром. С моря полз туман, он окутал густой пеленой дом на скале и берег Монте-Висты. Я медленно вел машину между рядами призрачных деревьев.

Внезапно туман рассеялся. Небо очистилось, его перерезали лишь две самолетные инверсии. Я поехал в центр — отметиться в полицейском участке.

Лэкленда я застал в кабинете. Электрические часы над его головой показывали ровно восемь. На какой-то миг у меня появилось неприятное ощущение: я решил, что Лэкленд наделен магической силой, благодаря которой он вызывает меня к себе ровно в восемь.

— Спасибо, что заскочили, — сказал он. — Садитесь. А то я уж стал подумывать, куда же вы подевались.

— Ездил в Сан-Диего по следу.

— И клиентов брали с собой.

— Их сын попал в беду. Они поехали в Сан-Диего ухаживать за ним.

— Понятно. — Он замолчал, кусая губы, словно в наказание — зачем задают вопросы. — А что с ним случилось, или это тоже семейная тайна?

— Отравился снотворным. И ушиб голову.

— Попытка самоубийства?

— Возможно.

Лэкленд так резко наклонился ко мне, что мы чуть не стукнулись лбами.

— После того как укокошил миссис Траск?

Вопрос застал меня врасплох, и я ответил уклончиво:

— В убийстве Джин Траск подозревают прежде всего Рэнди Шеперда.

— Знаю, — сказал Лэкленд, давая мне понять, что я не открыл ему ничего нового. — Мы получили на Шеперда материал из Сан-Диего.

— Там упоминается, что Шеперд с давних пор знал Элдона Свейна?

Лэкленд закусил верхнюю губу.

— Вы уверены в этом?

— Да, я говорил вчера с Шепердом еще до того, как его заподозрили в убийстве. Он сказал мне, что Свейн удрал, прихватив с собой его дочь Риту и полмиллиона долларов. По-видимому, Шеперд всю жизнь потратил на то, чтобы урвать хоть часть этих денег. Кстати, я почти уверен, что именно Шеперд уговорил миссис Траск нанять Сиднея Хэрроу и приехать сюда, в Пойнт. Он решил загребать жар чужими руками — выяснить все через них, не подвергая себя риску.

— Выходит, у Шеперда все же были причины убить Свейна, — сказал Лэкленд вдруг упавшим голосом, словно вся его энергия ушла на это пятнадцатилетнее расследование, — были причины сжечь Свейну руки и уничтожить отпечатки пальцев. Где же вы с ним виделись?

— На мексиканской границе около Империал-Бич. Но сейчас вы его вряд ли там застанете.

— Вот именно. Кстати говоря, Шеперда видели в Хемете вчера вечером. Он ехал на север в украденном «меркурии» последнего выпуска — черном с откидным верхом — и останавливался у бензоколонки.

— Надо проверить Пасадену. Шеперд родом оттуда, и Элдон Свейн тоже.

Я выложил Лэкленду все, что узнал о пасаденских делах, о Свейне и миссис Свейн, об их убитой дочери и о том, как Свейн разорил роулинсоновский банк.

— Теперь, когда вам известны эти факты, — заключил я, — вы не можете винить во всем Ника Чалмерса. Когда Элдон Свейн похитил деньги, его еще на свете не было. А все вертится вокруг этих денег.

Лэкленд с минуту сидел молча. Неподвижное лицо его походило на растрескавшуюся землю.

— Не думайте, что эта история известна вам одному, — сказал он. — Роулинсон, владелец банка, в двадцатые — тридцатые годы всегда отдыхал здесь. Я еще и не то могу вам рассказать.

— Сделайте одолжение.

— Не хотелось бы вас разочаровывать, Арчер, но как бы далеко мы ни забирались, от Ника Чалмерса нам не уйти. У Роулинсона была возлюбленная в нашем городе. С тех пор как она овдовела, они всегда отдыхали вместе. Знаете, кто была его возлюбленная?

— Бабка Ника, — сказал я, — вдова судьи Чалмерса.

Лэкленд не мог скрыть своего разочарования. Взяв напечатанную на машинке страничку из папки «входящие», он внимательно ее перечитал и, скомкав, швырнул в мусорную корзину в углу. Бумага упала на пол, я подобрал ее и бросил в корзину.

— Как вы все это узнали? — спросил он меня наконец.

— Я вам уже говорил: порасспросил кое-кого в Пасадене. И тем не менее не понимаю, какое отношение ко всей этой истории имеет Ник. Он ведь не в ответе за бабку.

Лэкленд впервые не смог возразить. Но когда я покинул полицейский участок, меня вдруг осенило: скорее всего, истина в обратном — не Ник в ответе за бабку, а она за него. Старинные связи между Роулинсонами и Чалмерсами не случайны.

По дороге в центр я миновал здание суда. На бетонном барельефе над входом старуха Фемида с повязкой на глазах возилась с весами. Пора бы тебе завести поводыря, мысленно посоветовал я ей. У меня неожиданно поднялось настроение, а это не сулило ничего хорошего.

Съев на завтрак бифштекс с яйцом, я заглянул в парикмахерскую — побриться. Время близилось к десяти, Тратвелл наверняка уже был в конторе.

Однако его там не оказалось. Секретарша сообщила, что он ушел минуту назад и не сказал, когда вернутся. На этот раз секретарша красовалась в черном парике, а мой ошарашенный взгляд она приняла за комплимент.

— Люблю менять обличья. Мое прежнее мне надоело.

— Мне тоже, — я скорчил гримасу. — Мистер Тратвелл поехал домой?

— Не знаю. Ему пару раз звонили по международному, потом он сорвался с места и уехал. Если так будет продолжаться, он всех клиентов растеряет, — девица завлекательно улыбнулась, словно ждала, что я предложу ей новую вакансию. — Как вам кажется, к моему цвету лица идут черные волосы? Ведь я натуральная шатенка. Но мне нравится экспериментировать.

— Вы просто прелестны.

— Мне и самой так казалось, — сказала она, захлебываясь от самодовольства.

— Откуда были международные звонки?

— Один из Сан-Диего — звонила миссис Чалмерс. А еще кто звонил — не знаю: она не назвалась. Голос вроде бы старый.

— Откуда звонили?

— Она не сказала. Звонили по прямому проводу.

Я попросил ее соединить меня с Тратвеллом. Адвокат был дома, но не мог или не хотел подойти к телефону. Я поговорил с Бетти.

— С вашим отцом ничего не случилось?

— По-моему, нет. Надеюсь, что нет. — Голос Бетти звучал озабоченно и подавленно.

— А с вами?

— Тоже ничего, — сказала она без особой уверенности.

— Если я приеду, он не будет против?

— Не знаю. Только поторопитесь. Он собирается уехать из города.

— Куда?

— Не знаю, — сказала она мрачно. — Но если вы даже с ним и разминетесь, мистер Арчер, мне все равно хотелось бы с вами поговорить.

Подъехав, я увидел перед домом тратвелловский «кадиллак». Дверь открыла Бетти. Глаза у нее были тусклые и безразличные. Даже золотые волосы казались поблекшими.

— Видели Ника? — спросила она.

— Видел. Доктор им доволен.

— А сам Ник что говорит?

— Он не мог говорить.

— Со мной бы он поговорил. Мне так хотелось поехать в Сан-Диего, — она судорожно прижала кулачки к груди, — но папа не пустил меня.

— Почему?

— Из ревности к Нику. Я знаю, так говорить нехорошо. Но отец сам себя разоблачил. Сегодня утром, после того, как миссис Чалмерс дала ему отставку, он сказал, что мне придется выбирать между ним и Ником.

— Почему миссис Чалмерс дала ему отставку?

— Спросите отца. У нас с ним разрыв отношений.

В коридоре за ее спиной появился Тратвелл. Он, по всей видимости, слышал наш разговор, однако виду не подал, только раздраженно посмотрел на дочь, но это заметил один я.

— В чем дело, Бетти? В нашем доме не принято держать гостей на пороге.

Она молча повернулась и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Тратвелл стал жаловаться, но сквозь его жалобы прорывалась злоба.

— Она потеряла голову из-за этого слизняка. Меня и слушать не хочет. Правда, может, теперь послушает. Но входите же, Арчер. У меня для вас новости, — он провел меня в кабинет. Тратвелл был на этот раз особенно продуманно одет и более, чем обычно, выхолен. В свежайшем летнем костюме из искусственного шелка, спортивной рубашке с подобранным в тон галстуком и таким же платочком; от него пахло лавровишневой водой и хорошим одеколоном.

— Бетти сказала, что вы расстались с Чалмерсами. У вас такой вид, словно вы празднуете это событие.

— Бетти не следовало вам этого рассказывать. Она совсем не думает, что можно говорить и чего нельзя.

Его красивое свежее лицо исказила капризная гримаса. Он то и дело поглаживал седую шевелюру. Бетти нанесла удар его самолюбию, подумал я, а больше у него в жизни ничего не осталось.

Перемена в Тратвелле обеспокоила меня гораздо больше, чем перемена в его дочери. Она еще молода и успеет много раз измениться, прежде чем у нее установится характер.

— Славная девочка ваша дочь, — сказал я.

Тратвелл захлопнул дверь кабинета и привалился к ней спиной.

— Не надо расхваливать ее мне. Я прекрасно знаю, что она собой представляет. Но сейчас она всецело под влиянием этого сопляка, а он настраивает ее против меня.

— Думаю, вы ошибаетесь.

— Вы ей не отец, — сказал он, словно отцовство придавало ему особую прозорливость. — Она опустилась до его уровня. Она стала говорить на вульгарном фрейдистском жаргоне. — Лицо его налилось кровью, голос прерывался. — Вы не поверите, но она обвинила меня в том, что я проявляю к ней нездоровый интерес.

Здоровым его и впрямь не назовешь, подумал я.

— Я знаю, откуда идут эти идеи, — продолжал Тратвелл, от Смизерэма via Ник. И знаю, почему Айрин Чалмерс дала мне отставку. Она по телефону мне прямо сказала, что на этом настоял великий и непогрешимый доктор Смизерэм. Он наверняка стоял рядом с ней и подсказывал, что говорить.

— Ну, а она объяснила, что тому причиной?

— Боюсь, что вы, и только вы, Арчер. Я не собираюсь вас критиковать — а что же еще он делал? — но, насколько я понимаю, вы задавали слишком много вопросов. Это пришлось не по вкусу доктору Смизерэму. Он решил взять на себя общее руководство, что, на мой взгляд, может привести к катастрофе. Ни один адвокат не возьмется защищать Ника, не зная, что он натворил. — Тратвелл настороженно посмотрел на меня.

Стоило ему заговорить о деле, как к нему тут же вернулась его адвокатская самоуверенность.

— Вы куда лучше меня знаете обстоятельства дела. Во фразе Тратвелла прозвучал вопрос. Но я медлил с ответом. Мое отношение к Тратвеллу менялось. Правда, не радикально. Должен признаться, я с самого начала не вполне понимал, что им движет, и не слишком ему доверял. Теперь мне стало окончательно ясно, что Тратвелл использовал меня в своих целях и намеревается использовать впредь. Как Шеперд загребал жар руками Хэрроу, так и Тратвелл хотел загребать жар моими руками. И теперь он — красивый, ловкий, холеный, как кот, — ждал, что я буду разоблачать перед ним друга его дочери.

— В этом деле не так-то просто что-либо узнать… Мне даже неизвестно, на кого я работаю. И вообще, работаю ли я…

— Разумеется, работаете, — сказал он благосклонно. — Ваши труды будут полностью оплачены, и я гарантирую вам оплату, включая по меньшей мере сегодняшний день.

— А кто будет платить?

— Чалмерсы, разумеется.

— Но ведь вы больше не ведете их дела.

— Пусть вас это не тревожит. Передайте мне ваш счет, и они его оплатят. Вы не какой-нибудь сезонный рабочий, и я не позволю им так с вами обращаться.

Грош цена его словам, подумал я. Едва я перестану быть ему нужен, как он тут же забудет о своих обещаниях. И все же Тратвелл меня озадачил. Я не знал, как поступить. Обычно в таких случаях прежде всего жертвовали мной.

— А мне не следует отчитаться перед Чалмерсами?

— Нет. Они вас уже уволили. И потом, они не хотят знать правду о Нике.

— Как он?

Тратвелл пожал плечами.

— Айрин ничего не сказала.

— Перед кем я теперь должен отчитываться?

— Передо мной. Я работал на Чалмерсов тридцать лет. И они еще убедятся, что меня нельзя одним махом скинуть со счетов, — пророчествовал он улыбаясь, но в голосе его звучала угроза.

— А если не убедятся?

— Не сомневайтесь, убедятся. Если вы беспокоитесь о деньгах, я лично обещаю платить вам начиная с сегодняшнего дня.

— Спасибо, я обдумаю ваше предложение.

— Торопитесь, — сказал он с улыбкой. — Я сейчас выезжаю в Пасадену на встречу с миссис Свейн. Она позвонила сегодня утром — уже после того, как миссис Чалмерс дала мне отставку, — и предложила купить у нее семейные фотографии. Мне хотелось бы, чтобы вы поехали со мной.

В моей профессии не всегда поступаешь, как хочется. Откажись я иметь дело с Джоном Тратвеллом, он мог бы отстранить меня от расследования и, чего доброго, навсегда закрыть для меня округ.

— Я поеду в своей машине. Встречусь с вами у миссис Свейн. Ведь вы к ней едете? В Пасадену?

— Да, но мне хотелось бы, чтобы вы поехали со мной, нам надо бы поговорить. Я не вполне понимаю, почему этим фотографиям придается такое значение.

— Я и сам не понимаю. Может, они ничего нам не дадут. Так что не выкладывайте денег, пока мы их не посмотрим.

— Значит, я могу рассчитывать, что вы поедете за мной?

— Можете, — сказал я, но поехал за ним не сразу. Сначала я решил поговорить с его дочерью.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Бетти, будто мы заранее сговорились, вышла на крыльцо и пригласила меня в дом.

— Письма у меня. Те самые письма, которые Ник взял из отцовского сейфа, — сказала она спокойно, провела меня наверх в свой кабинет и вынула из ящичка коричневый конверт. Из конверта высыпалась куча авиаписем, сложенных по пачкам. Их было не менее двухсот.

— Откуда вы знаете, что Ник взял их из сейфа?

— Он мне сам сказал это позавчера вечером, когда доктор Смизерэм на минуту оставил нас вдвоем. Ник сказал, что спрятал письма в своей квартире, и объяснил, где их найти. Я вчера съездила за ними.

— Ник не сказал, зачем он их взял?

— Нет.

— А вам понятно зачем?

Она села на большую пеструю подушку.

— У меня возникали самые разные предположения, — сказала она. — Мне кажется, тут дело в обычном сыновнем комплексе. Несмотря ни на что, Ник всегда очень уважал отца.

— А вы своего уважаете?

— Не обо мне речь, — оборвала она меня. — Да и потом, с девчонками иначе — у нас все менее определенно. А мальчишка или хочет походить на отца, или нет. Ник, по-моему, хочет.

— И все же это не объясняет, зачем Ник украл письма.

— Я и не говорила, что могу это объяснить. Ему, наверное, казалось, что вместе с письмами к нему перейдет отцовская храбрость и все прочее. И письма приобрели для него большое значение.

— Почему?

— В этом виноват сам мистер Чалмерс. Он часто читал Нику письма, во всяком случае отрывки из них.

— Недавно?

— Нет, когда Ник был еще мальчишкой.

— Лет восьми?

— Начал он примерно в это время. Мне кажется, мистер Чалмерс надеялся таким образом повлиять на Ника, сделать из него мужчину и всякое такое. — сказала она презрительно, но презрение относилось не к Нику и не к отцу, а к самой идее.

— Когда Нику исполнилось восемь, — сказал я, — с ним случилась беда. Вы знаете об этом, Бетти?

Она низко опустила голову, и светлые волосы закрыли ей лицо.

— Да, он тогда застрелил человека. Он мне той ночью сказал. Но не будем об этом говорить, хорошо?

— Еще один вопрос: как сам Ник относится к этому убийству?

Она обхватила плечи руками, словно ее трясло от озноба; волосы свесились Бетти на лицо, она скрючилась на подушке.

— Не будем об этом разговаривать.

Подтянув колени к подбородку, она в отчаянии уткнулась в них лицом — в такой же позе сидел той ночью Ник.

Я перенес письма на столик у окна. Отсюда был виден ослепительно белый фасад дома Чалмерсов, увенчанный красной черепичной крышей. Казалось, у этого особняка — своя история, и я прочитал первое из писем в надежде пополнить свои знания о ней.

Пирл-Харбор, 9 октября 1943 года

Миссис Хэролд Чалмерс

2124, Пасифик-стрит,

Пасифик-Пойнт, Калифорния

Дорогая мама, на длинное письмо не хватает времени. Но я хочу как можно скорее сообщить тебе, что мое заветное желание исполнилось. Мне сказали, что письмо будет читать военная цензура, поэтому я просто упомяну, что вокруг вода и воздух, и ты поймешь, где я выполняю свой долг. Мама, у меня такое ощущение, словно мне пожаловали дворянство. Пожалуйста, передай мои добрые вести мистеру Роулинсону.

Наше путешествие было однообразным, но довольно приятным. Мои приятели пилоты в большинстве своем проводили время на юте, стреляли летающих рыб. Я не выдержал и сказал, что они даром тратят время и омрачают красоту дня. Сначала я думал, что мне придется схлестнуться с четырьмя-пятью ребятами сразу. Но в конце концов им пришлось признать, что я прав, и уйти с юта.

Надеюсь, дорогая мама, что ты здорова и счастлива. Я в жизни не был так счастлив, как сейчас.

Твой любящий сын

Ларри.

Видно, я ожидал, что письмо прольет какой-то свет на случившееся, но оно меня разочаровало. Его писал не знающий жизни задавака-юнец, который противоестественно рвался на войну.,

Поражало лишь одно, как этот юнец мог превратиться в такого сухаря, как Чалмерс.

Второе письмо, лежавшее сверху, было послано года через полтора после первого. Оно было длиннее, интереснее и явно написано человеком более зрелым, которого война отрезвила.

Мл. лейтенант Л. Чалмерс с борта «Сорел-бей» (К.А.[13] 185)

15 марта 1945 года Миссис Хэролд Чалмерс 2124, Пасифик-стрит,

Пасифик-Пойнт, Калифорния

Милая мама, мы снова на передовой, поэтому мое письмо еще не скоро отправят тебе. Трудно писать, зная, что письмо долго пролежит у меня. Это все равно, что вести дневник — а этого я очень не люблю — или разговаривать с диктофоном. Правда, писать тебе, милая мама, совсем другое дело.

Если не считать тех новостей, которые не пропустит военная цензура, у нас все по-прежнему. Я летаю, сплю, ем, читаю, мечтаю о доме. И все мы так. Хотя мы, американцы, и создали не только самый могущественный, но и самый передовой флот в мире, все мы, в сущности, никудышные моряки. Единственное, чего мы хотим — вернуться на матушку-землю.

Те же чувства испытывают и кадровые моряки — они все как один хотят служить на берегу и выйти в отставку, все-все, кроме штабных крыс, которые не помышляют ни о чем, кроме карьеры. Не отличается от нас и британский флот, с офицерами которого я недавно познакомился в неком порту. В ту ночь мы узнали о разгроме Германии; было трогательно смотреть, как радовались англичане. Слухи, как тебе известно, оказались преждевременными, но к тому времени, когда ты получишь это письмо, с Германией уже будет покончено. А после этого Япония продержится не больше года.

Я тут познакомился с двумя летчиками, они бомбили Токио, и спросил их, как дела. Неплохо, отвечали они, ни один наш самолет не был сбит (нашей эскадрилье далеко не так повезло). Они выполнили задание, а теперь возвращаются домой, в Штаты, и чувствуют себя на седьмом небе. Несмотря на это, они взвинчены до предела, на лицах их застыло напряженное выражение, и между ними по любому поводу разгораются ссоры. Летчики чем-то напоминают скаковых лошадей — они до того растренированы, что это уже нездорово. Надеюсь, что я не выгляжу так со стороны.

А вот командир нашей эскадрильи Вильсон выглядит именно так (он больше не читает наших писем, так что я могу не стесняться в выражениях). Вот уже четыре года как он на войне, но мне кажется, он ничуть не переменился — все тот же чопорный выпускник Йельского университета, что и четыре года назад. Однако мне кажется, он остановился в своем развитии. Он отдал лучшие годы войне, и теперь ему уже не оправдать тех надежд, которые на него возлагались. (После войны он хочет служить в каком-нибудь консульстве.)

Если не считать одного-двух ливней, погода стоит отличная, синее море сверкает под лучами солнца, что очень способствует полетам. Правда, сейчас на море волнение, а это как раз не способствует. Наше старое корыто кренится, скрипит и виляет, будто танцует хулу; вещи летят на пол. Меня колышет бездны колыбель[14], образно выражаясь.

Что ж, пойду спать. Любящий тебя

Ларри.

Довольно впечатляющее письмо, с какой-то подспудной грустью. Одна фраза врезалась мне в память: «Он отдал лучшие годы войне, и теперь ему уже не оправдать тех надежд, которые на наго возлагались». Её с таким же успехом можно отнести и к самому Чалмерсу. Третье письмо было датировано 4 июля сорок пятого года.

Милая мама, мы почти у самого экватора, очень донимает жара, но не подумай, что я жалуюсь. Если мы и завтра будем стоять у этого атолла, я поныряю с борта: мне уже несколько месяцев не приходилось плавать — с самого Пирл-Харбора. Теперь мое самое большое удовольствие — душ, я его принимаю каждый вечер перед сном. Вода не холодная, потому что при температуре моря около 90 градусов остудить ее нелегко; к тому же у нас режим строгой экономии: ведь воду здесь приходится конденсировать из морской. И все же я получаю большое удовольствие от душа.

Доставило бы мне удовольствие и многое другое: полакомиться свежими яйцами на завтрак, выпить стакан холодного молока, поплавать у нас в Пойнте, посидеть-поболтать с тобой, мама, в нашем саду, любуясь горами и морем. Мне очень горько было узнать, что ты плохо себя чувствуешь и что зрение тебе отказало. Пожалуйста, поблагодари от меня миссис Тратвелл (миссис Тратвелл, привет!) за то, что она тебе читает.

Не беспокойся обо мне, мама. После довольно тревожного периода (мы тогда потеряли командира Вильсона и великое множество других) наступило затишье. И теперь я даже испытываю угрызения совести — правда, не настолько сильные, чтобы выпрыгнуть за борт и поплыть к Японии. Хорошие вести с японского фронта, верно? Я имею в виду бомбежку городов. Теперь уж не секрет, что мы поступим с Японией так же, как с тем самым островом (не станем его называть), куда я столько раз летал на задания.

Любящий тебя

Ларри.

Я вложил письма в конверт. Видно, каждое из них отмечало новый период в развитии Чалмерса. Юноша или мужчина переходил от восторженного идеализма (первое письмо) к впечатляющей зрелости (второе), а от нее к усталости и пессимизму (третье). И я задумался над тем, что же видел сам Чалмерс в этих письмах; что заставляло его читать их сыну вслух?

— Вы читали эти письма, Бетти? — спросил я девушку, за все это время ни разу не шелохнувшуюся на своей подушке.

Она подняла голову. Взгляд у нее был мрачный, отсутствующий.

— Простите, не расслышала. Я задумалась.

— Вы читали эти письма?

— Не все. Мне хотелось понять, почему с ними так носятся. По-моему, письма просто нудные. А то, где про бомбежку Окинавы, противно читать.

— Можно мне оставить у себя те три, что я прочитал?

— Отчего бы и нет, оставьте хоть все. Если отец их найдет, мне придется объяснять, как они ко мне попали. А это погубит Ника.

— Ник пока еще не погиб. Не стоит кидаться такими словами.

— Оставьте этот отеческий тон, мистер Арчер. Не надо меня поучать.

— Почему же? Я не верю, что люди родятся всезнайками, а с возрастом все забывают.

Моя резкость подействовала на него благотворно.

— А, это платонизм. Познание как воспоминание. Я тоже в него не верю, — сказала она и, вскочив с подушки, подошла ко мне. — Почему вы не хотите отдать письма мистеру Чалмерсу? Ведь не обязательно говорить, как они к вам попали.

— Он сейчас дома?

— Увы, понятия не имею. Я ведь, знаете ли, не все время слежу за чалмерсовским домом. Во всяком случае, не больше шести-восьми часов в день, — добавила она с вымученной улыбкой.

— А вам не кажется, что пора бы и отказаться от этой привычки?

Она удрученно посмотрела на меня.

— И вы против Ника?

— Как видите, нет. Но я едва знаю его. А вас знаю. И мне жаль вас: ведь вы очутились между двух огней. Альтернатива достаточно мрачная.

— Вы имеете в виду Ника и отца, верно? Но это вовсе не так.

— Не упрямьтесь, именно так. Это недостойная война на измор, которую вы ведете с отцом, может и кажется вам войной за свободу, но тут вы глубоко заблуждаетесь. Вы только связываете себя с отцом все более тесными узами. И даже если вам удастся вырваться из-под его опеки, свободы вам не видать. Вы так устроены, что место отца тут же займет другой деспотичный представитель сильного пола. Я имею в виду Ника, вы не ошиблись.

— Не смейте говорить о нем ничего плохого.

— Я говорю о вас, — сказал я. — А вернее, о том положении, в которое вы себя поставили. Почему вы не хотите покончить с этим?

— А что мне тогда остается делать?

— Почему вы спрашиваете меня? Ведь вам уже двадцать пять.

— Я боюсь.

— Чего?

— Не знаю. Просто боюсь, — и, помолчав, она сказала глухо — Вы не знаете, как погибла мать. Я ведь вам рассказывала? Она выглянула из этого самого окна — она любила здесь шить — и увидела, что у Чалмерсов поздно вечером горит свет. Мама пошла проверить, в чем дело, грабители погнались за ней на машине и сшибли ее.

— Почему они ее убили?

— Не знаю. Может быть, просто случайно.

— Что им понадобилось в доме Чалмерсов?

— Не знаю.

— Когда все это произошло, Бетти?

— Летом сорок пятого года.

— Вы ведь не можете этою помнить: вы тогда были совсем маленькой.

— Верно, но мне рассказывал отец. И с тех пор меня не покидает страх.

— Я вам не верю. Прошлой ночью, когда миссис Траск и Хэрроу явились к Чалмерсам, вы не боялись.

— Нет, боялась, ужасно боялась. Мне не надо было туда ходить. Они оба погибли.

И тут я понял, чего она боится. Она была убеждена (или подозревала?), что Ник убил и Хэрроу и миссис Траск и толкнула его на это преступление она. Возможно, где-то в ее мозгу гнездилось не выраженное словами ощущение, что в младенчестве она послужила причиной гибели своей матери.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Шорох шин под окном вернул мои мысли к настоящему. Я узнал черный «роллс» Чалмерса. Он вышел из машины, нетвердой походкой пересек двор, отпер дверь и скрылся в доме.

— Да, дурные привычки заразительны, — сказал я Бетти.

— Какие привычки?

— Я стал следить за домом Чалмерсов. А ведь, собственно говоря, в них нет ничего особенно интересного.

— Может, вы и правы. Но все ровно они люди необычные, за такими всегда следят.

— А почему они за нами не следят?

Мое настроение передалось ей.

— Потому что они интересуются только собой. И до нас им нет дела, — она невесело улыбнулась. — Но ваш намек я поняла: мне тоже следует больше интересоваться собой.

— Или чем-нибудь еще. Кстати, что вас интересует?

— История. Мне предложили стипендию в другом городе. Но у меня было ощущение, что я нужна здесь.

— Для чего, для слежки за чужими домами?

— Вы свое доказали, мистер Арчер. Не надо перебарщивать.

Выйдя из дому, я положил письма в багажник и пошел через улицу к Чалмерсам. Только теперь — замедленная реакция — я понял, что смерть матери Бетти имеет самое непосредственное отношение ко всему случившемуся. Если б Чалмерс захотел, он, наверное, мог бы мне помочь в этом разобраться.

Двери открыл сам Чалмерс. Его худое загорелое лицо еще больше осунулось. Вид у него был болезненный, усталые глаза покраснели.

— Не ожидал вас увидеть, мистер Арчер, — сказал он вежливо, но не слишком любезно. — Мне казалось, моя жена прервала дипломатические отношения.

— Я надеюсь, мы все же можем поговорить. Как дела у Ника?

— Хорошо, — и добавил озабоченно — Мы с женой весьма благодарны вам за помощь. И я хотел бы, чтобы вы об этом знали. К сожалению, вы попали между двух огней: Тратвелл и доктор Смизерэм никак не могут сработаться, а при сложившихся обстоятельствах мы вынуждены выбрать Смизерэма.

— Доктор берет на себя большую ответственность.

— Наверное. Однако вас ведь это никак не касается. — Чалмерс начал терять терпение. — Я надеюсь, вы пришли ко мне не затем, чтобы нападать на доктора Смизерэма. В нашем положении просто необходимо на кого-нибудь опереться. Мы ведь не острова, — сказал он неожиданно, — и в одиночку нам не справиться со своими проблемами.

Злость, прозвучавшая в его словах, меня встревожила.

— Вполне с вами согласен, мистер Чалмерс. Я по-прежнему рад был бы помочь вам, чем могу.

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Как помочь?

— Вы знаете, я начал разбираться в этом деле. И мне кажется, корни его уходят вглубь, в те времена, когда Ника еще не было на свете. А следовательно, Ник может играть в нем лишь довольно невинную роль. Добиться полного его оправдания я вам не обещаю. Но доказать, что он не более чем жертва, подставная фигура, берусь.

— Мне кажется, я вас не совсем понимаю, — сказал Чалмерс. — Но что же вы стоите в дверях, входите.

Он провел меня в тот самый кабинет, где началась вся эта история. И я почти физически ощутил, как давит на меня атмосфера этой комнаты. Я почувствовал, что прошлое заполняет здесь все пространство. А каково же Чалмерсу, подумал я, который живет с этим ощущением изо дня в день.

— Хотите хереса, старина?

— Нет, спасибо.

— Что ж, тогда и я воздержусь. — Он крутанул кресло у бюро, уселся у монастырского стола и уставился на меня. — Если не ошибаюсь, вы собираетесь обрисовать мне ситуацию в общих чертах.

— Постараюсь это сделать с вашей помощью, мистер Чалмерс.

— Разве я могу вам помочь? Я перестал что-либо понимать, — он беспомощно развел руками.

— Что ж, тогда попрошу вашего терпения. Я только что говорил с Бетти Тратвелл о смерти ее матери.

— Да, да, она пала жертвой несчастного случая, ужасная трагедия.

— Мне кажется, ее смерть нельзя объяснить несчастным случаем. Как я понял, миссис Тратвелл была ближайшим другом вашей матери.

— Да, они очень дружили. Миссис Тратвелл трогательно ухаживала за матерью в последние дни ее жизни. И если я и могу в чем-то ее упрекнуть, так только в том, что она не сообщила мне, что мать близка к смерти. Я тогда был в плавании и понятия не имел, что мать доживает последние дни. Можете себе представить, что я пережил: в середине июля наш корабль пристал к западному побережью, и тут я узнаю, что обеих уже нет в живых. — Его грустные голубые глаза перехватили мой взгляд. — А теперь вы мне говорите, что смерть миссис Тратвелл нельзя объяснить несчастным случаем.

— Я должен выяснить, как умерла миссис Тратвелл. Хотя это ничего не изменит. Если убийство — хотя бы и случайное — является результатом уголовного преступления, закон все равно квалифицирует его как преднамеренное. Но у меня возникли подозрения, что миссис Тратвелл и впрямь была убита намеренно. Будучи ближайшей подругой вашей матери, она должна была знать все ее тайны.

— У матери не было тайн. Она пользовалась всеобщим уважением.

Чалмерс в запальчивости вскочил, кресло со скрипом завертелось. Повернувшись ко мне спиной — в этот момент он чем-то напоминал упрямого мальчишку, — Чалмерс уставился на картинку, маскирующую дверь сейфа: парусник по-прежнему стоял в бухте, голые индейцы валялись на берегу, испанский отряд маршировал по небу.

— Если Тратвеллы пытались очернить мою мать, — сказал он, — я привлеку их к суду за клевету.

— Ничего подобного, мистер Чалмерс. Никто и слова худого не сказал о вашей матери. Я только пытаюсь выяснить, кто залез в ваш дом в сорок пятом году.

Тут он повернулся ко мне лицом.

— Эти люди не могли быть знакомыми моей матери: она дружила с лучшими людьми Калифорнии.

— Нисколько не сомневаюсь. Но не исключена возможность, что грабители знали вашу мать, а также знали, ради чего лезли в ваш дом.

— На этот счет я могу вас просветить, — сказал Чалмерс. — Мать имела привычку держать все свои деньги дома. Она унаследовала ее от моего отца, вместе с деньгами. Я неоднократно уговаривал мать положить деньги в банк, но она и слышать об этом не хотела.

— Деньги достались грабителям?

— Нет. Вернувшись с войны, я нашел их в целости и сохранности. Но мамы уже не было в живых. И миссис Тратвелл тоже.

— И большая сумма осталась после вашей матери?

— Вполне значительная. Несколько сотен тысяч долларов.

— Каково происхождение этих денег?

— Я уже вам сказал: мать получила их в наследство от отца, — он посмотрел на меня устало и недоверчиво, словно подозревал в намерении оскорбить память матери. — Уж не хотите ли вы сказать, что эти деньги ей не принадлежали?

— Никоим образом. А нельзя ли нам хоть ненадолго забыть о вашей матери?

— Нельзя, — добавил он с мрачной гордостью. — Я ни на минуту о ней не забываю.

Я немного повременил, потом предпринял новую попытку.

— Я ведь вот что хочу выяснить: в вашем доме, в этой самой комнате, с перерывом в двадцать три года произошли два ограбления, или по крайней мере две попытки ограбления. Мне кажется, они связаны между собой.

— Как?

— Через людей, которые в них замешаны.

Глаза Чалмерса затуманились, он снова опустился на стул.

— Мне не ясна ваша мысль.

— Я хочу сказать, что в обоих ограблениях могли участвовать те же люди и подвигли их на это те же причины. Мы знаем, кто совершил последнее ограбление. Ваш сын Ник под влиянием Джин Траск и Сиднея Хэрроу.

Чалмерс закрыл глаза рукой, опустил голову — редкие волосы рассыпались, и среди них заблестела похожая на тонзуру плешь.

— Их убил Ник?

— Как вам известно, я сильно в этом сомневаюсь, но доказать, что это сделал не он, не могу. Пока не могу. Однако вернемся к ограблениям: Ник взял золотую шкатулку, в которой хранились ваши письма, — я намеренно избегал упоминать имя его матери. — Возможно, письма похищены случайно и грабители охотились только за шкатулкой. Она была нужна миссис Траск. Знаете почему?

— Очевидно, потому, что она воровка.

— Она придерживалась другого мнения. И шкатулку она не считала нужным прятать, а держала на виду. Шкатулка, по всей видимости, принадлежала бабке миссис Траск, а после ее смерти дед миссис Траск подарил шкатулку вашей матери.

Чалмерс еще ниже опустил голову и запустил пальцы в волосы.

— Вы ведь говорите о мистере Роулинсоне?

— Увы, да.

— Мне оскорбительны ваши слова, — сказал он. — Вы бросаете тень на невинные отношения пожилого человека и почтенной женщины…

— Забудем на время об их отношениях…

— Не могу, — сказал он. — Не могу забыть… — и уронил голову на руки, чуть не стукнувшись при этом о стол.

— Я не хочу никого осуждать, мистер Чалмерс, и меньше всего вашу мать. Просто я установил, что она была знакома с Самюэлем Роулинсоном. Роулинсон возглавлял пасаденский Западный банк, банк этот разорился в результате хищения, совершенного примерно в одно время с попыткой ограбления вашего дома. В хищении обвинили зятя Роулинсона — Элдона Свейна, — и, возможно, не без оснований. Правда, мне говорили, что мистер Роулинсон сам обчистил банк.

Чалмерс выпрямился.

— Кто мог такое сказать?

— Другое действующее лицо этой драмы — вор-рецидивист по имени Рэнди Шеперд.

— И вы принимаете на веру слова подобного типа и позволяете ему поливать грязью мою мать?

— Кто говорит о вашей матери?

— Словно я не знаю, что вы собираетесь преподнести мне пресловутую версию о том, будто моя мать взяла у этого распутника краденные деньги? Я не ошибся, не так ли?

Глаза его налились кровью. Он заморгал, вскочил, занес кулак, но где ему было тягаться со мной — я перехватил его руку в воздухе и с легкостью опустил ее вниз.

— К сожалению, мне приходится прервать нашу беседу, мистер Чалмерс.

Я сел в машину и повел ее вниз к автостраде. Серая пелена тумана по-прежнему обволакивала подножие холма.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Вдали от моря, в Пасадене, было настоящее пекло. На дороге перед домом миссис Свейн играли дети. Тратвелловский «кадиллак», стоявший у обочины, притягивал их как магнит.

На переднем сиденье, углубившись в деловые бумаги, восседал Тратвелл. Он встретил меня недовольным взглядом.

— Однако долго же вы ехали.

— Непредвиденная задержка. Да и потом, «кадиллак» мне не по карману.

— Ну а мне не по карману торчать здесь. Эта дама сказала, что будет в двенадцать.

Мои часы показывали половину первого.

— Миссис Свейн едет из Сан-Диего?

— Очевидно. Я буду ждать ее до часу — ни минутой дольше.

— Может, у миссис Свейн сломалась машина, она довольно дотошная. Будем надеяться, что ничего не случилось.

— Абсолютно уверен, что так оно и есть.

— Мне бы вашу уверенность. Человека, которого подозревают в убийстве ее дочери, видели вчера в Хемете. Вероятно, он направляется в краденной машине сюда, в Пасадену.

— О ком вы говорите?

— О ворюге Рэнди Шеперде. Он когда-то работал у миссис Свейн и ее мужа.

Тратвелла мое сообщение, похоже, нисколько не заинтересовало. Он демонстративно зашуршал бумагами. Насколько я мог судить, это были ксерокопии контрактов какой-то корпорации, именуемой «Смизеромовским фондом».

Я спросил Тратвелла, что это за корпорация. Он игнорировал мой вопрос, даже глаз не поднял. Я рассвирепел, выскочил из машины и достал письма из багажника.

— Я вам не говорил, — сказал я небрежно, — что мне удалось разыскать письма?

— Письма Чалмерса? Сами знаете, что не говорили. Где вы их обнаружили?

— В квартире Ника.

— Нисколько не удивляюсь, — сказал он. — Дайте-ка сюда.

Я пристроился рядом с ним и передал ему конверт. Тратвелл открыл его.

— Господи, как эти письма напоминают о прошлом. Эстелла буквально жила ими. Первые, насколько я помню, были донельзя заурядными, но эпистолярный стиль Ларри совершенствовался день ото дня.

— Вы их читали?

— Кое-какие — да. Эстелла так гордилась своим доблестным сыном, что отвертеться удавалось далеко не всегда, — сказал Тратвелл с иронией. — Незадолго до смерти, уже полностью лишившись зрения, она, едва получив письмо, тут же призывала меня или мою жену читать ей вслух. Мы уговаривали ее нанять сиделку, но она и слушать не хотела. Эстелла была женщина замкнутая, с годами это усилилось. Основные тяготы по уходу за ней легли на плечи моей жены, — и добавил с горечью — Мне не следовало этого допускать: она ведь была почти ребенком.

Он замолк.

— Чем болела миссис Чалмерс? — нарушил я молчание.

— По-моему, у нее была глаукома.

— Но ведь глаукома не смертельна.

— Нет. Мне кажется, ее убило горе: она очень сокрушалась по моей жене. Перестала есть, потеряла всякий интерес к жизни. Я вызвал к ней доктора — против ее желания.

Она лежала лицом к стене и не дала доктору не только обследовать, но даже и взглянуть на себя. И отозвать Ларри из плавания тоже не разрешила.

— Почему?

— Уверяла, что чувствует себя прекрасно, хотя день ото дня угасала. Хотела умереть одна, подальше от чужих глаз, так мне кажется. Эстелла была очень хороша собой, она даже в старости сохранила следы красоты. И потом, с возрастом она впала в скаредность. Вы не поверите, как это часто бывает со старухами. Позвать доктора или нанять сиделку представлялось ей неслыханным расточительством. И я решил, что такое крохоборство вызвано бедностью. Но впоследствии выяснилось, что она всегда была богата. Ларри не сразу отпустили из армии, он приехал только через два дня после похорон. Окружной администратор не захотел его ждать, на другой же день вскрыл дом и составил опись. День этот навсегда остался в моей памяти. Окружной администратор был своим человеком в суде и, конечно же, хорошо знал Эстеллу. Мне кажется, ему было известно, что Эстелла, как и судья Чалмерс, хранила деньги дома. К тому же ее пытались ограбить. Я был тогда не в себе от горя, иначе я, разумеется, догадался бы проверить сейф наутро после взлома. Но я был слишком подавлен случившимся.

— Вы имеете в виду смерть вашей жены?

— Конечно. Со смертью жены ответственность за нашу грудную дочь целиком легла на меня, — и он посмотрел на меня с обезоруживающей прямотой. — Ответственность, с которой я справился не так уж успешно.

— Но ведь теперь все позади. Бетти давно взрослая и вправе собой распоряжаться.

— Я не допущу, чтобы она вышла за Ника Чалмерса.

— Если вы не прекратите это повторять, так и будет.

Тратвелл снова погрузился в молчание. Казалось, он пытается охватить мысленным взором целые этапы прожитой жизни. Заметив по его глазам, что он вернулся к настоящему, я сказал:

— Вам известно, кто убил вашу жену?

Он покачал седой головой.

— Полиции так ничего и не удалось добиться.

— Когда погибла ваша жена?

— Третьего июля сорок пятого года.

— Расскажите мне подробно, как это произошло.

— К сожалению, я и сам толком не знаю. Единственной оставшейся в живых свидетельницей была слепая Эстелла Чалмерс, а она, разумеется, ничего не видела. По всей вероятности, жена заметила, что у Чалмерсов творится что-то неладное, и пошла посмотреть, в чем дело. Грабители погнались за ней на машине и сшибли ее. Машина, кстати, была краденая. Полиция выудила ее из болота в окрестностях Сан-Диего. Сохранившиеся на бампере следы не оставляли сомнений, что жену переехали именно этой машиной. Убийцы, наверно, удрали за границу.

Тратвелл вытер блестевший от пота лоб шелковым платком.

— К сожалению, мне больше ничего не известно о событиях той ночи. Меня не было тогда в городе — я уезжал в Лос-Анджелес по делам. Домой вернулся на рассвете и узнал, что жена в морге, а дочь на попечении полисменши.

Голос Тратвелла задрожал, мне вдруг открылось то, что он так тщательно таил от всех. Безутешное горе подтачивало его и лишало сил — от этого он казался куда более мелкой натурой, чем был на самом деле, во всяком случае в прошлом.

— Извините, мистер Тратвелл. Но я не мог не задать вам эти вопросы.

— Не вполне понимаю, какое отношение они имеют к нашему делу.

— Я и сам пока не понимаю. Так вот, когда я вас прервал, вы рассказывали, как окружной администратор составлял опись.

— Совершенно верно. Как поверенный в делах семьи Чалмерсов я открыл ему дом и набрал шифр сейфа — Эстелла незадолго до смерти познакомила меня с ним. Как и следовало ожидать, сейф был битком набит деньгами.

— Вы не помните точной суммы?

— Нет. Но она исчислялась сотнями тысяч. Окружной администратор чуть не целый день считал деньги, хотя там попадались и крупные купюры, даже тысячные банкноты встречались.

— Вам известно происхождение этих денег?

— Какую-то сумму миссис Чалмерс, наверное, оставил муж. Но Эстелла овдовела совсем молодой и ни для кого не секрет, что в ее жизни были и другие мужчины. Один-два из них — преуспевающие дельцы. Вероятно, они помогали ей деньгами или советами, говорили, как выгодней поместить капитал.

— И как уклоняться от налогов?

Тратвелл смущенно заерзал на сиденье.

— Мне кажется, не имеет смысла поднимать вопрос о налогах. К чему ворошить далекие, не имеющие никакого отношения к сегодняшнему дню дела?

— Мне кажется, они не такие уж далекие и имеют непосредственное отношение к сегодняшнему дню.

— Если вы так настаиваете, — сказал Тратвелл раздраженно, — должен вам сообщить, что вопрос о налогах давным-давно снят. Мне удалось убедить правительство обложить налогом всю сумму наследства. Выяснить, из какого источника Эстелла получила эти деньги, не представлялось возможным.

— А меня прежде всего интересует их источник. Насколько мне известно, одним из поклонников миссис Чалмерс был пасаденский банкир Роулинсон.

— Да, их связь длилась долго. Но она прервалась за много лет до смерти миссис Чалмерс.

— И вовсе не так уж за много, — сказал я. — В одном из тех писем — оно датировано осенью сорок третьего года Ларри просит мать передать привет Роулинсону. Значит, она продолжала видеться с Роулинсоном.

— Неужто? А как Ларри относился к Роулинсону?

— По письму не поймешь.

Можно было ответить Тратвеллу подробнее, но я решил утаить мою беседу с Чалмерсом. Хотя бы на время. Я знал, что у Тратвелла она не вызовет энтузиазма.

— К чему вы клоните, Арчер? Уж не хотите ли вы сказать, что она получила эти деньги от Роулинсона?

И тут, словно нажали кнопку, замыкающую цепь, в гостиной миссис Свейн зазвонил телефон. Прозвонил десять раз и замолк.

— Идею подали вы, — сказал я.

— Но я говорил вообще о поклонниках Эстеллы и никак не выделял Самюэля Роулинсона. Вам и самому прекрасно известно, что Роулинсона хищение окончательно разорило.

— Оно разорило его банк.

От удивления у Тратвелла рот пополз на сторону.

— Не станете же вы утверждать, что Роулинсон сам похитил деньги?

— Такое предположение высказывалось.

— И всерьез?

— Трудно сказать. Мне его высказал Рэнди Шеперд, а исходило оно от Элдона Свейна, что никак не говорит в его пользу.

— Еще бы! Нам-то с вами известно, что Элдон удрал с деньгами.

— Нам известно только, что он удрал. Но истина не бывает простой, она так же сложна, как люди, которые стремятся ее выяснить. Представьте, к примеру, что Свейн присваивает какую-то сумму из банковских денег, а Роулинсон, поймав его с поличным, присваивает остальной капитал и прячет деньги в Чалмерсовском сейфе. Но волею судеб миссис Чалмерс умирает прежде, чем он успевает забрать оттуда деньги.

Тратвелл посмотрел на меня с ужасом.

— Ну и циничный же вы тип, Арчер, — но тут же добавил — Когда произошло хищение?

Я заглянул в черную книжку.

— Первого июля сорок пятого года.

— Всего за две недели до смерти Эстеллы Чалмерс. Что полностью перечеркивает вашу версию.

— Разве? Роулинсон ведь не знал, что миссис Чалмерс скоро умрет. Возможно, они хотели уехать отсюда и поселиться вместе.

— Старик и слепая женщина? Просто смехотворно!

— И все же это не делает мою версию неправдоподобной. Люди часто совершают смехотворные поступки. К тому же в сорок пятом Роулинсон был далеко не стар. Он был примерно тех же лет, что и вы сейчас.

Тратвелл покраснел. Очевидно, он не любил, чтоб ему напоминали о возрасте.

— Только никому не говорите о вашем сумасбродном предположении. Иначе Роулинсон привлечет вас к суду за клевету, — и он снова посмотрел на меня с любопытством. — А вы невысокого мнения о банкирах, верно?

— Они ничем не отличаются от остальных смертных. Однако нельзя не заметить, что среди расхитителей процент банкиров очень высок.

— Просто у них возможностей больше.

— Вот именно.

В доме снова зазвонил телефон. Я насчитал четырнадцать звонков, прежде чем он смолк. Чувства мои были особенно обострены. Мне показалось, что дом подает мне сигнал.

В час дня Тратвелл вышел из машины и стал мерить шагами выщербленный тротуар. Нахальный юнец, передразнивая Тратвелла, шел за ним следом, пока тот не шуганул мальчишку. Я взял с переднего сиденья конверт с письмами и запер их в металлический ящик в багажнике.

Когда я поднял глаза, древний черный «фольксваген» миссис Свейн уже сворачивал на бетонные квадратики подъездной дорожки. Ребятишки повежливее прокричали миссис Свейн: «Привет!» — и помахали ей рукой.

Миссис Свейн вылезла из машины и пошла к нам по жухлой январской траве. Туфли на высоких каблуках и узкое черное платье сковывали ее движения. Я представил миссис Свейн Тратвеллу, они церемоннее пожали друг другу руки.

— Извините, что заставила вас ждать, — сказала она, — перед самым моим уходом в дом зятя явился полицейский и битый час меня допрашивал.

— О чем? — спросил я.

— О разном. Хотел, чтобы я рассказала все, что знаю о Рэнди Шеперде с тех пор, как он работал садовником у нас в Сан-Марино. Он, видно, считает, что следующей жертвой Рэнди буду я. Но я нисколько не боюсь Рэнди. Я не верю, что Джин убил он.

— А кого вы подозреваете? — спросил я.

— Прежде всего моего мужа, если, конечно, он жив.

— Есть все основания полагать, что он мертв, миссис Свейн.

— А если он мертв, так куда делись деньги? — она тянула ко мне руки, как голодная нищенка.

— Неизвестно.

— Мы должны найти эти деньги, — трясла меня за руку миссис Свейн. — Найдите их, и я отдам вам половину.

В голове моей вдруг раздался пронзительный вой. Бедная старуха действует мне на нервы, решил я, и тут понял, что вой идет откуда-то извне. Это выла сирена. Вой ее хлестал по городу. Сирена звучала все громче, хотя звук ее шел по-прежнему издалека.

Тут со стороны бульвара донесся визг шин на вираже. В нашу улочку свернул черный «меркурий» с откидным верхом. На повороте его занесло, дети, вывернувшись из-под колес, рассыпались в стороны, как конфетти.

За рулем сидел мужчина с ярко-рыжей, похожей на парик шевелюрой. И хотя он был без бороды, я узнал в нем Рэнди Шеперда. Он на всех парах промчался до конца квартала, повернул на север и скрылся из виду. Тут же на другом конце квартала появился полицейский автомобиль и, не сворачивая, вылетел на бульвар.

Я поехал вслед за Шепердом, но вскоре понял безнадежность своей затеи. Шеперд чувствовал себя тут как рыба в воде, а моей взятой в кредит машине было далеко до его краденого «меркурия». На миг «меркурий» промелькнул вдалеке на мосту; в окне его синтетическим костром пылал огненно-рыжий парик Шеперда.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

Я чуть не врезался в заграждение — улица кончалась тупиком. Впереди зиял глубокий овраг. Я выключил мотор и попытался сообразить, где нахожусь.

Над оврагом парил рыжехвостый ястреб. Вдоль невидимого ручья росли карликовые дубы и платаны. Вскоре я понял, что это тот же самый овраг, который перерезает Локаст-стрит, где живет Роулинсон. Только теперь я находился по другую его сторону.

Я долго колесил, прежде чем нашел Локаст-стрит. А когда наконец отыскал ее, еще за полквартала от Роулинсоновского дома, мне бросился в глаза черный «меркурий» с откидным верхом.

Ключи торчали в зажигании. Я сунул их в карман. Поставил машину перед домом и не без труда взобрался на веранду, споткнувшись о поломанную ступеньку. Дверь открыла миссис Шеперд. Увидев меня, она прижала палец к губам. Глаза у нее были встревоженные.

— Не шумите, — прошептала она. — Мистер Роулинсон отдыхает.

— Я не мог бы хоть минуту поговорить с вами?

— Сейчас нет. Я занята.

— Ведь я ехал к вам от самого Пасифик-Пойнта.

Упоминание о Пасифик-Пойнте подействовало на нее магически. Не спуская с меня глаз, она бесшумно прикрыла дверь и вышла на веранду.

— А что у вас там такое в Пасифик-Пойнте?

Вопрос в подобных обстоятельствах естественный, но тут он, скорее всего, заменил собой другие вопросы, которые она не осмелилась задать. У меня создалось впечатление, что миссис Шеперд вдруг охватила отчаянная нерешительность, так не свойственная ее почтенному возрасту.

'— Все то же самое, — сказал я. — У всех свои неприятности. И по-моему, начались они вот с того, — я протянул ей копию фотографии Ника, которую нашел у Сиднея Хэрроу.

— Понятия не имею, кто бы это мог быть, — покачала головой миссис Шеперд7

— Вы уверены?

— Конечно, — и добавила торжественно — Никогда в жизни не видела этого парня.

Я б ей поверил, если бы она спросила, кто это такой, но она не спросила.

— Этого парня зовут Ник Чалмерс. И снимали его для альбома выпускников университета. Только похоже, что Нику университета не кончить.

Она не спросила: «Почему?» Но глаза ее были выразительнее слов.

— Ник в больнице. Он пытался покончить с собой, но сейчас он поправляется. А неприятности все начались, как я уже говорил, с того момента, когда некий Сидней Хэрроу приехал в Пасифик-Пойнт обрабатывать Ника. Он носил с собой эту фотографию.

— Где он ее раздобыл?

— У Рэнди Шеперда, — сказал я.

Она побледнела — лицо ее стало землисто-серым.

— Почему вы мне это рассказываете?

— Да потому, что мой рассказ вас явно заинтересует, — продолжал все так же спокойно — Рэнди сейчас дома?

Она безотчетно подняла глаза, и я понял, что Шеперд наверху. Но ответа не последовало.

— Я больше чем уверен, миссис Шеперд, что он наверху. На вашем месте я не стал бы его прятать. За Рэнди гонится полиция, они прибудут сюда с минуту на минуту.

— А за что они теперь его хотят арестовать?

— За убийство. Убийство Джин Траск.

Она застонала:

— Он мне ничего не говорил.

— Он вооружен?

— У него нож.

— Револьвера нет?

— Не видела, — она прикоснулась рукой к моей груди. — Вы точно знаете, что Рэнди передал карточку тому парню, ну, тому, который ездил в Пойнт?

— Теперь уж точно, миссис Шеперд.

— Пусть он горит огнем, — и пошла по лестнице вниз.

— Куда вы?

— К соседям, звонить в полицию.

— Я бы не стал этого делать, миссис Шеперд.

— Может, вы и не стали б. А с меня хватит — достаточно я от него натерпелась. И я не собираюсь сесть в тюрьму по милости Рэнди.

— Впустите меня в дом. Я попробую с ним поговорить.

— Нет, это слишком большой риск. Так что я зову полицию. — Она повернулась ко мне спиной.

— Не стоит торопиться. Сначала нужно вывести из дома мистера Роулинсона. Где Рэнди?

— На чердаке. Мистер Роулинсон в гостиной.

Она ушла в дом и вывела старика. Роулинсон прихрамывал, зевал и жмурился от яркого солнца. Я усадил его рядом с собой и отвел машину к заграждению: нынешние полицейские любят популять вволю.

— Не понимаю, зачем нам здесь торчать, — накинулся на меня старик.

— Слишком долго объяснять. Скажу только, что мы кончаем распутывать одну историю, которая началась еще в июле сорок пятого года.

— Это когда Элдон меня обобрал до нитки.

— Если это был Элдон.

Роулинсон крутанул головой в мою сторону, да так резко, что на шее канатами натянулись жилы.

— Разве есть основания сомневаться?

— Кое-какие есть.

— Чепуха. Он был казначеем. Кто же похитил деньги, как не он?

— Вы, мистер Роулинсон.

Глаза старика, окруженные сетью морщин, заблестели.

— Да вы шутите!

— Нет. Хотя должен признаться, я сказал это в плане предположительном.

— Вернее, оскорбительном, — сказал старик без особого пыла. — Неужели я похож на человека, который станет разорять собственный банк?

— Нет, конечно, без веских причин вы бы на это не решились.

— Какие причины могли у меня быть?

— Женщина.

— Какая женщина?

— Эстелла Чалмерс. Она оставила большие деньги.

Он моментально изобразил взрыв негодования.

— Вы черните память прекрасной женщины.

— Думаю, что нет.

— А я думаю, что да. И если вы не прекратите своих инсинуаций, я перестану с вами разговаривать, — он потянулся к дверце.

— Вам лучше остаться здесь, мистер Роулинсон. В вашем доме сейчас небезопасно. На чердаке прячется Рэнди Шеперд, а вскоре не замедлит явиться полиция.

— Это проделки миссис Шеперд? Она его пустила?

— Скорее всего, у нее не было выбора. — Я снова вытащил фотографию Ника и показал ее Роулинсону. — Знаете, кто это такой?

Он взял фотографию распухшими от артрита руками.

— К сожалению, его имя мне неизвестно. Я мог бы поделиться с вами своими соображениями о том, кто он, но они вам вряд ли интересны.

— Отчего ж, поделитесь.

— Этот парень близок и дорог сердцу миссис Шеперд. В начале прошлой недели я видел такую фотографию у нее в комнате. Потом фотография пропала, и миссис Шеперд обвинила в пропаже меня.

— А следовало бы винить Рэнди Шеперда. Ведь это он ее взял. — Я отобрал у старика фотографию и снова спрятал во внутренний карман куртки.

— Так ей и надо! Будет знать, как пускать Рэнди в мой дом, — глаза Роулинсона слезились от бессильного стариковского гнева. — Так вы говорите, сейчас явится полиция. Что еще натворил Рэнди?

— Его разыскивают по подозрению в убийстве, мистер Роулинсон. В убийстве вашей внучки Джин.

Старик ничего не ответил, только еще сильнее сгорбился. Мне стало жаль его. Он был богат, счастлив и постепенно лишился всего, что имел. А в довершение еще и пережил собственную внучку.

Я стал разглядывать овраг в надежде, что его зеленая глубь поможет мне забыть навеянную стариком тоску. Рыжехвостый ястреб, паривший по ту сторону, был виден и отсюда. Ястреб камнем ринулся вниз, темная кромка хвоста блеснула на солнце.

— Вы знали о смерти Джин, мистер Роулинсон?

— Да, мне вчера позвонила моя дочь Луиза. Но она не сказала, что Джин убил Шеперд.

— Думаю, что это не так.

— Тогда к чему вся эта свистопляска.

— Полиция думает, что убийца он.

И тут, словно услышав наш разговор, из-за угла роулинсоновского дома высунулся Рэнди Шеперд, в соломенной панаме с полосатой ленточкой, в потраченном молью пальто верблюжьей шерсти, и посмотрел прямо на нас.

— Эй вы там, зачем мою шляпу надели? — завопил Роулинсон. — Господи, а ведь пальто тоже мое! — и полез из машины. Я велел ему оставаться на месте. Он повиновался.

Шеперд двинулся по улице небрежной походкой джентльмена, совершающего моцион, но, поравнявшись с черным «меркурием», бросился к машине, одной рукой придерживая большую, не по голове, панаму. Посидел с минуту в машине, лихорадочно разыскивая ключи, выскочил и бросился к бульвару.

И тут снова завыли сирены, да так пронзительно, что от их воя потемнело в глазах. Шеперд застыл на месте, прислушиваясь к вою. Потом повернулся и кинулся назад. У роулинсоновского дома он на миг остановился, словно раздумывая, не спрятаться ли там.

На пороге показалась миссис Шепбрд. Тут же на улицу влетели две полицейские машины и покатили прямо на Шеперда. Шеперд оглянулся, посмотрел на машины, перевел глаза на длинные викторианские фасады домов и опять припустил в нашу сторону. Шляпа с него слетела. Пальто вздулось парусом.

Я вышел из машины — преградить ему путь. Побуждение чисто рефлекторное. Патрульные машины резко затормозили, оттуда выскочили четверо полицейских и с места в карьер обстреляли Шеперда.

Он упал лицом наземь, дернулся — и тут же по шее и светлому пальто Шеперда поползли пятна, еще более красные и яркие, чем свалившийся на землю огненный парик.

Пуля вонзилась мне в плечо. Я стал оседать, ударился боком об открытую дверцу машины, упал ничком и притворился мертвым. Таким же мертвым, как Рэнди Шеперд.

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

Очнулся я в палате пасаденской больницы. Меня, очевидно, накачали пентоталом, отчего я ощущал невероятный подъем жизненных сил. Хирург долго копался, вытаскивая пулю, и теперь рука и плечо на время вышли из строя.

К счастью, пуля попала в левое плечо, на что неоднократно указывали как полицейские, так и посланцы окружного прокурора, посетившие меня днем. Полиция принесла свои извинения и в то же время дала мне понять, что не пуля нашла меня, а я сам подставил себя под пулю.

Они сказали, что сделают для меня все возможное, и с радостью согласились перегнать мою машину на больничную стоянку.

Тем не менее визит их меня и разозлил, и встревожил. Мне казалось, расследование вырвалось из-под моей власти и ушло далеко вперед, оставив меня на больничной койке.

Я позвонил Тратвеллу. Экономка сказала, что его нет дома и Бетти тоже. Я позвонил в контору и попросил его секретаршу записать мое имя и номер телефона.

Ближе к ночи я выбрался из постели и заглянул в стенной шкаф. Голова немного кружилась, но мне было нужно во что бы то ни стало разыскать черную книжечку. Куртка висела в шкафу вместе с остальной одеждой, а книжечка, пробитая пулей и залитая кровью, лежала в том же кармане, что и раньше. Так же как фотография Ника.

Я пошел обратно к кровати, но пол вдруг вздыбился и двинул меня по правой щеке. На минуту я потерял сознание, потом, очнувшись, подполз к кровати и прислонился к ножке.

В комнату заглянула дежурная сестра. Хорошенькая и на редкость серьезная, в форменном чепчике лос-анджелесской больницы. Звали ее мисс Коуэн.

— Скажите, бога ради, что вы тут делаете?

— Сижу на полу.

— Но так же нельзя!

Она помогла мне встать и забраться в постель.

— Надеюсь, вы не собирались от нас удрать?

— Честно говоря, нет. Но спасибо за идею. Как вы считаете, когда меня выпустят на волю?

— Это решает доктор. Возможно, он утром ответит на ваш вопрос. Ну как, в состоянии вы принимать гостей?

— В зависимости от того, какие гости.

— Пожилая женщина. Ее фамилия Шеперд. Она не родственница тому самому Шеперду… — девушка тактично замялась.

— Да, тому самому, — подъем сил, вызванный пентоталом, прошел, я снова почувствовал слабость; и все же попросил сестру ввести посетительницу.

— А вы не боитесь подвоха?

— Нет, это не в ее характере.

Мисс Коуэн удалилась. И почти тут же появилась землисто-серая миссис Шеперд. Мне показалось, что к ней уже никогда не вернется прежний цвет лица. Темные глаза ее стали огромными, словно расширились от ужаса.

— Мне очень жаль, что вы ранены, мистер Арчер.

— Ничего, заживет как на собаке. Вот с Рэнди нехорошо получилось.

— По Шеперду никто плакать не станет, — ответила она. — Я и полиции так сказала, и вам то же скажу. И муж он был скверный, и отец, и кончил тоже скверно.

— Не слишком ли много скверного?

— Я знаю, о чем говорю, — голос ее звучал торжественно, — не знаю, убил он мисс Джин или нет, но с собственной дочерью он обошелся хуже некуда. Загубил ее жизнь и довел до смерти.

— Разве Рита умерла?

Услышав это имя, она вздрогнула.

— Откуда вы знаете имя моей дочери?

— Слышал от кого-то. Кажется, от миссис Свейн.

— Миссис Свейн не любила Риту. Она ее винила во всем. А разве это дело? Ведь когда мистер Свейн стал ее обхаживать, она еще несовершеннолетняя была. А тут еще родной отец сводничал, брал у мистера Свейна деньги за дочку, — слова, как из вулкана, извергались бурным потоком, будто со смертью Шеперда в ней прорвался какой-то кратер.

— Рита уехала в Мексику со Свейном?

— Да.

— Она умерла там?

— Да, там.

— Откуда вам это известно, миссис Шеперд?

— Мне так сам мистер Свейн сказал. Шеперд приводил его ко мне, когда он вернулся из Мексики. Так вот он сказал тогда, что Рита умерла и похоронена в Гвадалахаре.

— У нее остались дети?

Взгляд ее было дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и твердо посмотрела мне в глаза:

— Нет, у меня нет внуков.

— Кем вам приходится парень на той фотографии?

— На какой фотографии? — она изобразила удивление.

— Если хотите освежить память, фотография в моей куртке, в стенном шкафу.

Она посмотрела в сторону шкафа, а я сказал:

— На фотографии, которую Рэнди Шеперд украл из вашей комнаты?

На этот раз она искренне удивилась.

— Откуда вам это известно? Для чего вы копаетесь в наших семейных делах?

— Вы знаете для чего, миссис Шеперд. Я пытаюсь распутать одну историю, которая началась чуть не четверть века назад. Первого июля сорок пятого года.

Она моргнула. Но лицо ее тут же снова застыло.

— В этот день мистер Свейн ограбил банк мистера Роулинсона.

— Так ли было дело?

— А вам что рассказывали?

— Я наткнулся на кое-какие улики, говорящие в пользу другой версии. Вот тут-то я и начал сомневаться, а достались ли эти деньги Элдону Свейну?

— Кто, как не он, мог их взять?

— Да хотя бы ваша дочь Рита.

Она взорвалась, но далеко не так сильно, как я ожидал.

— Рите в сорок пятом году шел семнадцатый год. Дети не грабят банков. Уж вы-то должны бы знать. Такое под силу только тому, кто в банке работает.

— Мистеру Роулинсону, например?

— Глупости говорите, и сами знаете.

— Просто мне захотелось проверить на вас эту догадку.

— Не надейтесь меня подловить. И чего вы так стараетесь обелить мистера Свейна, не понимаю. Я-то знаю, что деньги взял он, а не мистер Роулинсон. Да о чем говорить — бедный старик тогда лишился всего своего достояния. И с тех пор еле сводит концы с концами.

— На какие средства он живет?

— Получает небольшую пенсию. У меня есть сбережения. Я долгое время работала санитаркой. Так мы и перебиваемся.

Это было похоже на правду. Во всяком случае, я поверил миссис Шеперд.

И она, уловив перемену в наших отношениях, стала смотреть на меня добрее.

— Бедняга, вам надо отдохнуть, — она участливо прикоснулась пальцами к моему забинтованному плечу, — зачем вам забивать голову такой ерундой? Разве вы не устали?

— Устал, — согласился я.

— Тогда почему бы вам не поспать. — Голос ее действовал усыпляюще. Она положила ладонь мне на лоб. — А я посижу тут около вас, если вы не против. Люблю больничный запах. Я ведь работала в этой самой больнице.

И она села в кресло, стоявшее между стенным шкафом и окном. Кресло застонало.

Я закрыл глаза и размеренно задышал. Однако спать я и не думал, а просто лежал с закрытыми глазами и прислушивался к миссис Шеперд. Она не двигалась с места. В окно врывался уличный шум: гудели автомобили, пересмешник настраивался на ночную серенаду. Но он все откладывал и откладывал свою песню, пока меня не охватило предчувствие, что вот-вот что-то произойдет. Я был взвинчен до предела.

Искусственная кожа кресла пискнула, ноги миссис Шеперд еле слышно зашлепали по линолеуму, потом щелкнула щеколда, заскрипела дверь.

Я открыл глаза — миссис Шеперд на месте не было. Очевидно, забралась в стенной шкаф. Вскоре дверца шкафа медленно приоткрылась, оттуда боком вылезла миссис Шеперд с фотографией Ника. Она поднесла фотографию ближе к свету. Лицо ее выражало любовь и страдание.

Она взглянула на меня, увидела, что я лежу с открытыми глазами, не сказав ни слова, спрятала карточку под пальто и тихо вышла из комнаты.

Я не стал ее останавливать. В конце концов, фотография принадлежала ей. Я выключил свет и стал слушать пересмешника. Пересмешник теперь распевал во все горло, и я заснул под его трели. Мне снилось, что я Ник, а миссис Шеперд моя бабушка и она живет в саду, где щебечут птицы, в округе Контра-Коста.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Утром, когда я вкушал подмокший тост с паштетом, в палату вошел хирург-ординатор.

— Как себя чувствуете?

— Отлично, — соврал я, — но на вашем рационе сил не наберешь. Когда вы меня выпустите?

— Не надо торопиться. Я хочу, чтобы вы недельку отлежались.

— О неделе не может быть и речи.

— Я не настаиваю на том, чтобы вы здесь оставались. Регулярное питание, легкая гимнастика, чередующаяся с отдыхом, — вот что вам нужно, чтобы прийти в норму, и, разумеется, избегать драк.

— Еще бы, — сказал я.

Утро я изо всех сил отдыхал. Тратвелл так и не позвонил; ожидание стало мешать отдыху, а под конец свело его на нет.

Незадолго до полудня я снова позвонил в контору Тратвелла. Телефонистка сообщила, что его нет на месте.

— На самом деле нет?

— На самом деле. Я не знаю, где он.

Я немного поотдыхал, немного подождал. Из Пасадены примчался на мотоцикле полицейский, привез ключи от моей машины и объяснил, куда он ее поставил. Это перст судьбы, подумал я.

После раннего ленча я выкарабкался из постели и нацепил кое-что одежды. К тому времени, когда я справился с исподним, брюками и ботинками, я был весь в поту, меня трясло. Кое-как прикрыв окровавленной рубашкой плечи и грудь, я накинул поверх куртку.

По коридору взад-вперед сновали сестры и санитарки: разносили ленч. Я пересек коридор, открыл серую железную дверь, ведущую на пожарную лестницу, прошел пешком три этажа вниз и вышел боковым ходом на стоянку. Разыскал свою машину. Посидел там. Отдышался. Легкая гимнастика, чередующаяся с отдыхом.

Автострада была забита, транспорт еле полз. Машина плохо слушалась, хотя я и лез из кожи вон. Но внимание мое то и дело отвлекалось, и раз, чтобы не врезаться в идущую впереди машину, мне пришлось резко затормозить.

Сначала я намеревался поехать в Пасифик-Пойнт, однако едва дотянул и до Уэст-Лос-Анджелеса. Дожимая последний квартал своей улицы, я увидел в зеркале машины бородача с тюком. Я тут же оглянулся, но бородач исчез.

Поставив машину у обочины, я с трудом вскарабкался по лестнице и, едва открыв дверь, услышал, как в квартире яростно, словно звуковая мина-ловушка, надрывается телефон. Я снял трубку и перенес телефон к креслу.

— Мистер Арчер, говорит Элен из телефонной службы. Вам два раза звонили по неотложным делам. Некий мистер Тратвелл и некая мисс Тратвелл. Я с тех пор никак не могла вам дозвониться.

Я посмотрел на электрочасы: они показывали два. Элен продиктовала мне номер тратвелловской конторы и куда менее знакомый телефон, оставленный его дочерью.

— Еще звонки были?

— Да, но тут, очевидно, произошла какая-то ошибка. Одна из пасаденских больниц утверждает, что вы им задолжали сто семьдесят долларов. Включая стоимость операции, так они сказали.

— Все верно. Если они еще позвонят, скажите, что я отправлю чек почтой.

— Хорошо, сэр.

Я вынул чековую книжку, посмотрел, сколько у меня остается денег, и решил для начала позвонить Тратвеллу. Но прежде прошел на кухню и сунул в духовку замороженный бифштекс. Отхлебнул молока, простоявшего все эти дни в холодильнике, выяснил, что оно еще не скисло, и выпил половину оставшейся кварты. Мне захотелось отбить вкус молока стаканчиком виски, но как раз этого-то и не следовало делать.

На мой звонок откликнулся младший партнер Тратвелла Эдди Сазерленд. Тратвелла в данный момент нет в конторе, сказал Сазерленд, но он сможет принять меня в 4.30. Мое присутствие обязательно, хотя Сазерленд и не знал, зачем я нужен Тратвеллу.

Набрав номер, оставленный Бетти, я вспомнил, что это домашний телефон Ника.

— Алло, — услышал я голос Бетти.

— Говорит Арчер.

Она затаила дыхание. ^

— Я весь день пыталась до вас дозвониться.

— Ник с вами?

— Нет. Хотелось бы мне, чтоб это было так. Ник меня беспокоит. Вчера я поехала в Сан-Диего, пыталась его повидать. Но они меня не пустили.

— Кто они?

— Этот охранник. И доктор Смизерэм с ним заодно. Они, кажется, считают, что меня подослал отец. Мне, правда, удалось заглянуть в дверь — так что я видела Ника и он меня видел. Он попросил меня забрать его оттуда. Сказал, что они держат его там против его воли.

— «Они»?

— По-моему, он имел в виду доктора Смизерэма. Во всяком случае, именно доктор Смизерэм приказал его привезти.

— Куда?

— Не знаю, мистер Арчер. Но думаю, что они держат его взаперти в смязерэмсхой клинике. Во всяком случае, санитарная машина отвезла его туда.

— Вы всерьез верите, что они держат его взаперти?

— Я уж и сама не знаю, чему верить. Но боюсь я всего. Вы мне поможете?

Я сказал, что для начала помогать придется ей, поскольку мне сейчас не под силу вести машину. Бетти согласилась приехать за мной через час.

Я вышел на кухню и перевернул бифштекс. С одной стороны он дымился и шипел, с другой — был совершенно ледяной, все равно как те шизофреники, с которыми мне приходилось иметь дело. И я задался вопросом, а безумен ли Ник.

Прежде всего надо было одеться. В моем не слишком богатом гардеробе нашлась безразмерная нейлоновая рубашка, которую мне удалось натянуть, не всовывая левой руки в рукав. Завершил я туалет вязаным жакетом.

К этому времени мой шизоидный бифштекс подрумянился с обеих сторон, но остался кроваво-красным изнутри. Я проткнул его ножом — на тарелку потекла кровь. Дав бифштексу остыть, я не стал его резать, а съел целиком и прикончил кварту молока. Потом вернулся в комнату и сел отдохнуть. Впервые в жизни я ощутил, что такое такое старость. Организм вдруг стал требовать большого ухода, давая все меньше взамен. Гудок Бетти вывел меня из полудремы. Я неуклюже протиснулся в Машину. Бетти строго посмотрела на меня.

— Мистер Арчер, вы больны?

— Да нет. Просто пуля попала в плечо.

— Почему вы мне ничего не сказали?

— Вы б тогда не приехали. А мне не хочется выпускать расследование из своих рук.

— Даже если это вас убьет?

— Меня не так-то легко убить!

Я за последние два дня сильно сдал, Бетти же, напротив, очень похорошела. Видно, период оцепенения кончился.

— Скажите, бога ради, кто мог в вас стрелять?

— Полицейский из Пасадены. Правда, он метил в другого. Я просто подвернулся под руку. Разве отец вам не рассказывал?

— Я не видела отца со вчерашнего дня, — сказала она торжественно, словно важное заявление делала.

— Вы хотите уйти из дому?

— Да. Отец сказал, чтоб я выбирала между ним и Ником.

— Уверен, что вы его не так поняли.

— Нет, именно так.

Она включила зажигание. Мотор взревел. И тут я вспомнил, что забыл вынуть чалмерсовские письма из багажника. Я пошел за ними и, пока Бетти выводила машину на автостраду, еще раз просмотрел верхние три.

Начало второго письма привлекло мое внимание:

«Мл. лейтенант Л. Чалмерс с борта «Сорел-бей», (К. А. 185) 15 марта 1945».

— Кажется, вчера вы говорили о дне рождения Ника. Вы сказали, что он родился в декабре?

— Четырнадцатого декабря, — сказала она.

— Какого года?

— Сорок пятого. В прошлом месяце ему исполнилось двадцать три. А зачем вам это знать?

— Может понадобиться. Скажите, кто вынул из пачки эти три письма, что идут не в хронологическом порядке? Ник?

— Может быть, и он. Мне кажется, он их читал. А что?

— Мистер Чалмерс, находясь на войне, прислал с борта корабля письмо, датированное пятнадцатым марта сорок пятого года.

— Я ~не сильна в арифметике, особенно за рулем. Но кажется, с пятнадцатого марта по четырнадцатое декабря будет девять месяцев?

— Совершенно точно.

— Правда, странно? Ник всегда подозревал, что его отец… ну, что мистер Чалмерс ему не родной отец. Он считал, что его усыновили.

— Возможно, он прав.

Я переложил три верхних письма в бумажник. Бетти, преодолев скат, въехала на автостраду и яростно погнала машину. Над нами коричневым покрывалом стлался смог.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

Южнее по побережью стояла солнечная ветреная погода. С вершины холма, вздымавшегося над Пасифик-Пойнтом, были видны белые гребни волн и редкие парусники, кренившиеся под напором ветра.

Бетти повезла меня прямо в смизерэмовскую клинику. Холеная молодая особа с нелюбезными манерами, восседавшая в приемной, заявила, что доктор Смизерэм занят с пациентом и никак не может нас принять. Весь остальной день он проведет с пациентами и вечер тоже.

— Ну, а, скажем, через недельку, со вторника, этак в полночь?

Особа смерила меня укоризненным взглядом.

— А вы не ошиблись? Может, вам все-таки нужно отделение «Скорой помощи» при больнице?

— Нет не ошибся. Ник Чалмерс находится в вашей клинике?

— На подобные вопросы я не имею права отвечать.

— Могу я повидать миссис Смизерэм?

Особа ответила не сразу; сделала вид, будто разбирает бумаги.

— Сейчас узнаю. Как вы сказали ваше имя, повторите? — снизошла она наконец.

Я назвал себя. Она открыла дверь, ведущую во внутренние покои, и оттуда донесся такой крик, что у меня волосы стали дыбом. Пронзительный бессловесный вопль, вопль муки и отчаяния.

Мы с Бетти посмотрели друг на друга.

— Это мог быть и Ник, — сказала девушка. — Что они с ним делают?

— Ничего. Здесь не подходящее место для вас.

— А где подходящее?

— Дома, с книжкой.

— Достоевского, что ли? — сказала она резко.

— Можно выбрать что-нибудь повеселее.

— Вроде «Маленьких женщин»[15]. Боюсь, что вы меня так и не поняли, мистер Арчер. И потом, оставьте этот отеческий тон.

— А как еще с вами разговаривать?

Дверь во внутренние покои распахнулась (на этот раз обошлось без криков), из нее вышли Мойра и регистраторша. На меня Мойра посмотрела удивленно, взгляд же, который она кинула на Бетти, был куда красноречивее. В нем разом отразились и зависть и презрение. Хоть ты и моложе, казалось, говорил этот взгляд, зато я крепче.

— Что тут творится, мистер Арчер? — обратилась она ко мне.

— В меня попала шальная пуля, если вы об этом, — и я показал на левое плечо. — Ник Чалмерс здесь?

— Да, здесь.

— Это он кричал?

— Кричал? Не думаю. — Она смешалась. — У нас в этом отделении несколько человек. И Ник далеко не самый буйный.

— В таком случае, я надеюсь, вы разрешите нам его повидать. Мисс Тратвелл его невеста…

— Знаю.

— …И она, естественно, очень тревожится за него.

— Мисс Тратвелл зря тревожитесь — Однако у самой Мойры вид был озабоченный. — Весьма сожалею, но никак не могу вас к нему пустить. Такое разрешение может выдать только доктор Смизерэм, а он полагает, что Ник нуждается в изоляции.

Рот ее скривился. Лицемерить становилось все трудней.

— А не могли бы мы, миссис Смизерэм, обсудить этот вопрос с глазу на глаз?

— Разумеется. Пройдите, пожалуйста, в мой кабинет.

Приглашение не включало Бетти. Я поплелся следом за Мойрой в ее кабинет — нечто среднее между гостиной и справочной. Абстрактные картины, развешанные по глухим стенам, казались окнами, только смотрели эти окна не на внешний мир, а внутрь. Мойра захлопнула дверь, повернула ключ в замке и привалилась к косяку.

— Взяли в плен? — сказал я.

— Я сама здесь в плену. И все б отдала, чтоб отсюда выбраться, — сказала она без намека на шутку и приподняла плечи, как бы показывая, какой тяжестью давит на нее здание клиники. — Но это невозможно.

— Муж вас не отпустит?

— Тут все несколько сложнее. Я в плену своих прошлых ошибок — что-то я сегодня так и сыплю откровениями, — и одна из них Ральф. Ну а вы — самая последняя.

— Что я сделал не так?

— Ничего. Мне казалось, я вам нравлюсь, только и всего, — сказала она искренне, отбросив лицемерие. — Прошлой ночью я в этом не сомневалась.

— Так же, как и я. И вы не ошиблись.

— Тогда зачем же вы мучаете меня?

— Я совсем не хотел вас мучить. Но похоже, что мы с вами оказались в разных лагерях.

Она покачала головой.

— Не верю. Я хочу одного — достойной жизни для всех, — и добавила — Включая меня.

— А чего хочет ваш муж?

— Того же, но согласно своим представлениям. Мы, знаете ли, не на все смотрим одинаково. Я допустила непоправимую ошибку, поддерживая Ральфа во всех его великих начинаниях, — и она обвела рукой стены. — Словно мы могли спасти наш брак, родив клинику, — и добавила сухо: — Проще было б ее арендовать.

Сложная она была женщина, говорила загадками, да и болтала слишком много. Я подошел к ней вплотную, неловко обнял здоровой рукой и закрыл рот поцелуем.

Рана в плече пульсировала, как добавочное сердце.

Мойра, словно ей передалась моя боль, сказала:

— Мне очень жаль, что вы так страдаете.

— А мне, что вы, Мойра.

— Не тратьте на меня свое сочувствие, — сказала она. И я подумал, что годы работы сестрой не прошли для нее даром.

— Я выживу. Но радости это мне, увы, не доставит.

— Вы опять меня запутали. О чем мы говорим?

— У меня предчувствие, что мы на пороге беды. Во мне ведь есть ирландская кровь.

— Кому грозит беда? Нику Чалмерсу?

— Всем нам. И ему, разумеется, в том числе.

— В таком случае почему бы вам не разрешить мне забрать его отсюда?

— Не могу.

— Его жизнь в опасности?

— Пока он здесь, нет.

— Вы меня пустите к нему?

— Не могу. Муж не разрешит.

— Вы его боитесь?

— Нет. Но он врач, а я всего-навсего обслуживающий персонал. Да и потом, как знать, что он сделает.

— И долго он намеревается держать Ника?

— До тех пор, пока его жизни не грозит опасность.

— Какая опасность?

— Не могу сказать. И не задавайте больше вопросов, Лу. Вопросы только все портят.

Мы еще постояли обнявшись у запертой двери. И хотя между нами начался раскол и меня не покидала мысль, что я теряю драгоценное время, ее жаркие губы вернули меня к жизни.

— Какая жалость, что нам с вами нельзя взять и уйти отсюда — вот так сразу, с тем чтоб никогда больше не возвратиться, — сказала она тихо.

— Вы связаны браком.

— Брак мой вот-вот распадется.

— Из-за меня?

— Нет, разумеется. Но все равно, дайте мне одно обещание, ладно?

— Сначала скажите какое.

— Не говорите никому о Сынке. Ну, помните, о моем возлюбленном из Ла-Джоллы, том, что служил на почте. Я и вам зря о нем рассказала.

— А что, Сынок снова объявился?

Эна кивнула. В глазах у нее была тоска.

— Так вы никому не скажете, договорились?

— С какой стати?

Я увиливал от прямого ответа, и она это почувствовала.

— Лу, я знаю, вы человек решительный и прямолинейный. Обещайте, что не будете вмешиваться. Дайте нам с Ральфом возможность самим разобраться.

Я отступил на шаг.

— Пока ничего обещать не могу. А вы что-то темните, и сама это прекрасно знаете.

Лицо ее исказила тревожная гримаса: на миг она стала чуть ли не безобразной.

— Я не могу не темнить. Разговорами тут не поможешь. Слишком многие люди замешаны, и слишком много лет прошло.

— Какие люди?

— Ральф, я, Чалмерсы, Тратвеллы…

— А Сынок?

— И он тоже, — она думала о чем-то мне неведомом. Я понял это по ее глазам. — Вот почему я прошу вас не говорить никому о том, что я вам рассказала.

— А что вы мне рассказали?

— Я думала, вы мне поможете. Думала, мы сблизимся еще больше.

— Дайте мне время.

— А разве я вас не о том же прошу?

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Бетти нетерпеливо расхаживала по стоянке. Она уставилась на мой подбородок.

— Вы перепачкались помадой, постойте, — она стала оттирать вынутой из сумки бумажной салфеткой мое лицо. — Ну вот, так лучше. У вас что, роман с миссис Смизерэм? — спросила она невозмутимо, когда мы сели в машину.

— Мы друзья.

— Теперь понятно, отчего я никому не могу доверять и ничего не могу сделать для Ника, — сказала она все так же невозмутимо и добавила, повернувшись ко мне — если уж вы дружите с миссис Смизерэм, почему бы ей не пустить меня к Нику?

— Смизерэм врач, а она всего-навсего обслуживающий персонал, так она говорит.

— Почему ее муж не отпускает Ника?

— Они держат Ника, потому что ему угрожает опасность. От кого и какая — не знаю, но я склонен согласиться, что он нуждается в защите. Хотя и не уверен, что это можно поручить одному доктору. Ник нуждается в юридической консультации…

— Если вы хотите, чтоб мой отец участвовал… — она изо всех сил стукнула кулаком по рулевому колесу и, должно быть, сильно ушибла пальцы.

— Он и так участвует, Бетти. И поэтому наш спор не имеет смысла. К тому же вы окажете плохую услугу Нику, ополчась на отца.

— Это отец ополчился против нас — против меня и Ника.

— Возможно. Но мы нуждаемся в его помощи.

— Я не нуждаюсь, — громко сказала она, но голос ее прозвучал нерешительно.

— Ладно, как бы там ни было, я в вашей помощи нуждаюсь. Подкинете меня к его конторе?

— Хорошо. Но в контору я не пойду.

Она отвезла меня на стоянку за конторой отца. Сверкающий черный «роллс» стоял на специально отгороженной полоске асфальта.

— Вон машина Чалмерсов, — сказала Бетти. — А я думала, у них с отцом нелады.

— То раньше, а теперь, видно, лады. Который час?

Она посмотрела на ручные часы — Тридцать пять минут пятого. Я подожду вас здесь.

«Роллс» меня заинтересовал. Я подошел поближе и залюбовался красивой кожаной обивкой и орехового дерева отделкой. Машина блистала чистотой, лишь плед на заднем сиденье пятнали желтые брызги, напоминавшие засохшую рвоту.

Я соскреб немного на пластмассовую кредитную карточку и, подняв глаза, увидел, что ко мне направляется тощий мужчина в темном костюме и шоферской фуражке. Я узнал слугу Чалмерсов, Эмилио.

— Отойдите от машины, — сказал он.

Захлопнув дверцу, я отступил на пару шагов от «роллса».

Эмилио, словно загипнотизированный, прилип глазами к карточке. Не дав мне опомниться, он бросился на меня. Я едва успел отдернуть руку.

— Дайте мне ту штуку.

— Черта с два. Кого рвало у вас в машине, Эмилио?

Эмилио насторожился. Я повторил вопрос. Слуга вдруг сник, оставил меня в покое, сел за руль «роллса» и, нажав кнопку, поднял окно с моей стороны.

— Что у вас случилось? — спросила Бетти, когда мы уходили.

— Сам не пойму. Что он за человек?

— Кто, Эмилио? Мрачный тип.

— Ему можно доверять?

— Должно быть. Он прослужил у Чалмерсов больше двадцати лет.

— Как он живет?

— По-моему, тихо, спокойно, по-холостяцки. Но я не крупный авторитет по части Эмилио. Что за дрянь у вас на карточке?

— Уместный вопрос. У вас есть конверт?

— Нет. Но сейчас достану.

Она зашла в контору с черного хода и тут же вышла с фирменным конвертом в руке. Я с ее помощью пересыпал туда свою находку, запечатал конверт и надписал.

— Какой лабораторией пользуется ваш отец?

— Барнардовской. Она на полпути между конторой и судом.

Я передал Бетти конверт.

— Попросите их сделать проверку на хлоральгидрат и нембутал. Исследования, насколько я понимаю, несложные. Если попросить от имени вашего отца, их могут сделать прямо при вас. И скажите им, чтобы бережней обращались с образцом.

— Слушаюсь, сэр.

— Результаты принесите мне, договорились? Я, скорее всего, буду у вашего отца. Но вы можете надеть маску или как-нибудь еще обмануть его бдительность.

Она не улыбнулась, однако послушно побежала по моему поручению. Я почувствовал прилив адреналина в венах и решил перейти в наступление. Если интуиция меня не подвела, рвотная масса в конверте должна перевернуть наше расследование с головы на ноги.

Я прошел в контору и направился по длинному коридору к приемной. Из открытой двери раздался голос Тратвелла:

— Это вы, Арчер? А я уж поставил на вас крест.

Он втащил меня в библиотеку — стены ее были сплошь уставлены справочной литературой по юриспруденции. Молодой человек в форменной куртке выпускника Принстона возился с проекционным аппаратом. На дальней стене был натянут экран.

Тратвелл посмотрел на меня не слишком участливо.

— Где вы пропадали? — спросил он.

Я объяснил.

— Как я понимаю, — переменил я тему, — вы купили фильмы у миссис Свейн?

— Не за деньги, — сказал он самодовольно. — Мне удалось доказать миссис Свейн, что ее долг послужить выяснению истины. К тому же я позволил ей оставить у себя флорентийскую шкатулку, принадлежавшую ее матери. Взамен она отдала мне плёнку. К сожалению, ролику, который я собираюсь вам показать, чуть не двадцать шесть лет, и он довольно ветхий. Он порвался, пока мы его крутили. Как дела, Эдди? — обратился Тратвелл к молодому человеку у проектора.

— Сейчас сращу. Через минуту будет готово.

— Окажите мне услугу, Арчер. Айрин Чалмерс сидит в приемной.

— Она что, вернулась в ваш тесный круг?

— Вернется, — сказал Тратвелл, оскалив в улыбке зубы. — В данный момент она находится здесь против своей воли. Так вы посидите с ней. Присмотрите, чтобы не убежала.

— Чем вы собираетесь ее огорошить?

— Увидите.

— Сообщением, что в девичестве ее звали Ритой Шеперд?

Довольная улыбка мгновенно сползла с лица Тратвелла. Он относился ко мне как к сопернику: видно, завидовал, что Бетти мне доверяет.

— И давно вы это знаете? — спросил Тратвелл прокурорским тоном.

— Секунд с пять. Но такое подозрение зародилось у меня еще прошлой ночью. — Вряд ли имело смысл говорить, что эта мысль осенила меня во сне.

Шагая по коридору, я постепенно вспомнил свой сон. И потерял всякую охоту переходить в наступление. Лицо миссис Шеперд слилось с лицом моей бабушки, давным-давно похороненной в Мартинесе. А пыл, с которым миссис Шеперд охраняла секреты своей дочери, придавал моему сну некоторую правдоподобность.

Я вошел в приемную. Айрин Чалмерс подняла на меня глаза. И похоже, не узнала. Секретарша заговорила со мной шепотом — так говорят в присутствии больных и умственно неполноценных.

— Я уже и ждать вас перестала. Мистер Тратвелл в библиотеке. Он сказал, чтобы я вас сразу направила к нему.

— Я уже с ним говорил.

— Понятно.

Я подсел к Айрин Чалмерс. Она смотрела на меня, но не сразу вспомнила, кто я. Казалось, она никак не может очнуться ото сна. Наверно, сне ее мучили кошмары, потому что вид у нее был виноватый и подавленный.

— Извините, я что-то задумалась. Ведь вы мистер Арчер. А я считала, что вы с нами расстались.

— Нет, я все еще занимаюсь вашим делом, миссис Чалмерс. Кстати, я нашел письма вашего мужа.

— Они при вас? — сказала она не слишком заинтересованно.

— Кое-какие, да. Я верну их вам через мистера Тратвелла.

— Но он больше на нас не работает.

— И тем не менее я думаю, у вас нет оснований сомневаться в том, что он отдаст вам письма.

— Вот уж не знаю, — она с тупой подозрительностью обвела взглядом тесную комнатку. — Раньше мы дружили. Теперь поссорились.

— Из-за Ника и Бетти?

— Видно, это было последней каплей, — сказала она. — Правда, мы серьезно поцапались еще много лет назад из-за денег. Все ссоры бывают из-за денег, правда? Иногда мне даже хочется снова стать бедной.

— Вы сказали, что ссора произошла из-за денег?

— Ну да, мы с Ларри решили учредить «Смизерэмовский фонд», Тратвелл отказался подготовить для нас документацию. Сказал, что доктор Смизерэм нами вертит как хочет и с какой стати мы должны строить ему клинику. Но Ларри был без ума от этой затеи, да и я тоже. Не знаю, что бы с нами сталось, если б не доктор Смизерэм.

— Он много для вас сделал, верно?

— Вы же знаете. Он спас Ника от… вы знаете от чего. Мне кажется, Джон Тратвелл завидует Смизерэму. Но как бы там ни было, Джон нам больше не друг. Я и сюда-то приехала только потому, что он мне пригрозил.

Я хотел спросить ее чем, но секретарша без зазрения совести слушала наш разговор.

— Пойдите, пожалуйста, к мистеру Тратвеллу, — сказал я ей, — и спросите, может ли он нас принять?

Она нехотя повиновалась. Я снова повернулся к миссис Чалмерс.

— Чем он вам угрожал?

Она не стала увиливать от ответа. И мне показалось, что последний удар судьбы отбил у нее всякую осторожность.

— Дело все в том же Нике. Тратвелл сегодня уезжал в Сан-Диего, выспрашивал там о нас и раскопал кое-какие грязные сплетни. Только вам я не скажу какие.

— Речь шла о рождении Ника?

— Значит, он вам уже сказал.

— Нет, но я читал кое-какие письма вашего мужа. Из них вытекает, что за девять месяцев до рождения Ника он был в плавании. Это правда, миссис Чалмерс?

Сначала она смутилась, потом смерила меня надменным взглядом:

— Да какое у вас право задавать мне такие вопросы? Хотите выставить напоказ, в чем мать родила, так, что ли?

Даже в гневе она вела двусмысленную эротическую игру, рассчитывая на мое участие. Я ответил ей страстной улыбкой, оставаясь при этом холодным как лед.

Вернулась секретарша и сообщила, что мистер Тратвелл нас ждет. Когда мы вошли, Тратвелл стоял у проектора в полном одиночестве.

Увидев проектор, Айрин Чалмерс попятилась назад, словно на нее наставили пушку. Она испуганно смотрела то на Тратвелла, то на меня. Я преградил путь к выходу и закрыл перед ней дверь. Она застыла на месте.

— Вы сказали, что хотите поговорить со мной о нашем деле. Ни о каких фильмах не было и речи, — недовольно сказала она Тратвеллу.

— Фильм имеет прямое отношение к вашему другу, — парировал Тратвелл — он чувствовал себя хозяином положения. — Фильм снят в Сан-Марино летом сорок третьего года на вечеринке в доме Элдона Свейна. Свейн снял фильм почти целиком сам. Только в конце, когда Свейн появляется в кадре, его сменила миссис Свейн.

— Вы разговаривали с миссис Свейн?

— Можно сказать, да. Но, откровенно говоря, меня больше интересует ваша редакция. — Тратвелл постучал по спинке кресла, стоящего рядом с проектором. — Садитесь сюда, Айрин. Располагайтесь поудобнее.

Однако она не пожелала сдвинуться с места. Тратвелл, улыбаясь, подошел к ней и взял под руку. Она ступала медленно и тяжело, словно постепенно оживающая статуя.

Тратвелл усадил Айрин Чалмерс, неохотно выпустил ее руки из своих и встал за спинкой кресла.

— Выключите, пожалуйста, свет, Арчер.

Я повернул выключатель и подсел к Айрин Чалмерс. Зажужжал проектор. Его неяркий рассеянный луч отбрасывал на экран все новые картины. В прямоугольном, очень просторном бассейне с подкидной доской и скатом отражалось старомодное синее небо.

Юная блондинка с детским лицом и отнюдь не детской фигурой вскарабкивалась на подкидную доску, помахала рукой в объектив, изо всех сил подпрыгнула и неуклюже плюхнулась в воду, дрыгая ногами, как лягушка. Вынырнула на поверхность и фонтаном пустила воду прямо в объектив. Молодая Джин Траск.

Следом на подкидную доску вышла Айрин Чалмерс, nee[16] Рита Шеперд, и прошла к концу доски чинно, словно позируя перед камерой. Волосы ее были спрятаны под черным резиновым чепцом, придававшим ей допотопный вид.

Она довольно долго стояла перед нацеленным на нее объективом, так ни разу и не посмотрев в его сторону. Потом подпрыгнула и ласточкой ушла под воду без единого всплеска. Только когда она скрылась под водой, я понял, как она была хороша.

Она высунулась из воды и, улыбнувшись в объектив, перевернулась на спину.

Сзади к Рите с хохотом и криками подплыла Джин и утащила ее вглубь, плеская воду пригоршнями прямо в объектив.

Третьим залез на доску юноша лет восемнадцати. Я не cразу узнал его. Он шел по доске, то и дело оглядываясь, словно за ним гонятся пираты. Так оно и оказалось. Джин с хохотом и криками набросилась на него и скинула в бассейн. Он, отчаянно барахтаясь, выскочил на поверхность. Глаза у него были зажмурены. Женщина в широкополой шляпе протянула ему обитый войлоком багор и багром, как буксиром, вытянула на мелкое место. Юноша так и остался стоять по пояс в воде, повернувшись хилой спиной к камере. Спасительница, сняв широкополую шляпу, отвесила поклон невидимым зрителям.

Я узнал миссис Свейн, но свейновская камера, не задержавшись на ней, передвинулась на зрителей — красивую пожилую пару на качелях под тентом. Я узнал Самюэля Роулинсона, хотя лицо его было в тени, и догадался, что рядом с ним Эстелла Чалмерс. Но прежде чем я успел рассмотреть ее худое выразительное лицо, на экране появился новый кадр.

По скату съезжали Рита и Джин, попарно и поодиночке. Потом они плыли наперегонки. Джин пришла первой, обрызгала юнца, страдающего водобоязнью, — он по-прежнему торчал на том же месте, словно корни там пустил, — потом Риту.

На заднем плане размытым пятном промелькнул рыжеволосый и рыжебородый Рэнди Шеперд в садовом комбинезоне. Он глядел из-за загородки, как его дочь нежится на солнце. Я посмотрел на профиль Айрин Чалмерс, освещенный мельтешащей мозаикой ярких пятен, отбрасываемых экраном. Казалось, эта беззвучная бомбардировка воспоминаниями убивает ее.

Когда я снова посмотрел на экран, на подкидной доске стоял Элдон Свейн. Среднего роста крепыш, с крупной, красивой головой. Он подпрыгнул и ласточкой ушел под воду. Объектив запечатлел Свейна в тот момент, когда он вынырнул на поверхность, и проследил за его возвращением на подкидную доску. Свейн сделал сальто-мортале, потом продемонстрировал парный нырок сначала с Джин и, наконец, с Ритой. Камера, словно поставив своей целью наблюдать за этой парой, последовательно зафиксировала все этапы их прыжка: вот Рита стоит, расставив ноги, на подкидной доске, а Элдон, просунув голову между ее бедер, поднимает ее на плечах, слегка шатаясь, несет к концу доски, стоит там чуть не вечность, и его голова торчит, словно голова гигантского младенца, второй раз рождающегося на свет.

Потом они ныряют и долго, очень долго остаются под водой. Объектив следит за ними, но запечатлевает лишь испещренную солнечными бликами поверхность бассейна, в глубине которого проплывают размытые водой пестрые силуэты.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Ролик кончился, но мы продолжали сидеть молча. Я включил свет. Айрин Чалмерс встрепенулась. Я понимал ее страх — он был настолько силен, что ей так до конца и не удалось преодолеть охватившее ее оцепенение.

— А я тогда была недурна, верно? — сказала она, пытаясь побороть страх.

— Не то слово, — сказал Тратвелл. — Вы были настоящей красавицей.

— Больно много дала мне моя красота. — Благоприобретенный лоск вдруг исчез, к ней вернулись повадки ее молодости. — У кого вы раздобыли это кино, у миссис Свейн?

— Да. Она мне не только этот фильм дала.

— С нее станется. Она меня всегда ненавидела.

— За то, что вы сошлись с ее мужем? — сказал я.

— Да она на меня еще раньше взъелась. Будто с самого начала знала, что так оно и будет. А может, из-за нее все и получилось. Теперь уж трудно сказать. Только она следила во все глаза за Элдоном. Все ждала, когда он на меня кинется. А этого ни один мужик терпеть не станет и рано или поздно так и сделает.

— Ну, а вы-то зачем на него кинулись?

— Обо мне разговора не будет. — Она посмотрела на меня, потом на Тратвелла и уставилась в пустоту. — Я против себя показывать не стану, а на что же нам еще пятая поправка?[17]

Тратвелл склонился к ней нежно и ласково, словно любовник.

— Не глупите, Айрин. Вы среди друзей.

— Так я вам и поверила.

— Я вас не обманываю, — сказал он, — мне, а также мистеру Арчеру, стоило больших усилий раздобыть эти фильмы — ведь они находились в руках ваших потенциальных врагов. Пока они у меня, никто не сможет использовать их против вас. Это я вам гарантирую.

Она выпрямилась и в упор посмотрела на Тратвелла.

— Это что? Шантаж?

Тратвелл улыбнулся:

— Вы, кажется, путаете меня с доктором Смизерэмом, Айрин. Мне от вас ничего не надо. Но я уверен, что мы можем откровенно и непринужденно обсудить сложившееся положение.

— Ну, а насчет него как? — Айрин Чалмерс кивнула в мою сторону.

— Мистер Арчер знает о вашем деле куда больше меня. И я полностью ему доверяю.

Похвала Тратвелла поставила меня в неловкое положение. Я не мог сказать того же о нем.

— А я ему не доверяю, — сказала женщина. — С какой стати мне ему доверять? Я его едва знаю.

— Вы знаете меня, Айрин. Как ваш поверенный…

— Так, значит, вы опять наш адвокат?

— Я и не переставал им быть. Теперь вам должно быть уже ясно, что без моей помощи и помощи мистера Арчера вам не обойтись. Все, что мы узнали о вашем прошлом, останется между нами.

— Это если я пойду вам навстречу, — сказала она. — А если нет?

— Этика обязывает меня хранить ваши тайны.

— Только потом про них каждый встречный-поперечный будет знать, не так что ли?

— Но не от меня и не от Арчера. Возможно, от доктора Смизерэма. Как вы сами понимаете, я не могу защищать ваши интересы, пока вы меня на это не уполномочите.

Предложение Тратвелла повергло ее в задумчивость.

— Да я вовсе не хотела ссориться с вами, особенно в такое время. Но за мужа я решать не могу.

— Где он?

— Когда я уходила, он оставался дома. Ларри тяжело дались последние дни. Он ведь очень нервный, хотя по виду никогда не скажешь.

Ее слова вызвали к жизни мысль, уже давно гнездившуюся в моем подсознании.

— Скажите, так это ваш муж? Ну, тот мальчик, которого сталкивают в воду?

— Да, он. Это была наша первая встреча. И последний уик-энд Ларри, перед тем как его призвали во флот. Я ему приглянулась, это факт, но мы так толком и не успели познакомиться. А жаль.

— Когда же вы познакомились?

— Через два года. Ларри за это время успел повзрослеть.

— А вы что успели?

Резкое движение головой — и она повернулась ко мне затылком.

— Не стану я отвечать на ваши вопросы, — сказала она Тратвеллу. — Для того, что ли, я плачу адвокату и сыщику, чтоб они рылись в моем грязном белье? Вы что, за дуру меня принимаете?

— Вовсе нет, Айрин, — сказал Тратвелл спокойно и сдержанно. — Напротив, было б не глупо, если бы вы перестали прятать ваше, как вы выражаетесь, грязное белье. Пришла пора выложить карты на стол и нам втроем во всем разобраться. Я думаю, нет нужды напоминать вам, что за последнее время произошло несколько убийств.

— Я никого не убивала.

— Чего нельзя сказать о вашем сыне, — напомнил я. — Мы ведь уже имели беседу об убийстве в бродяжьем квартале.

— Мальчика хотели похитить, — накинулась она на меня. — Он защищался. Вы сами говорили, что полиция войдет в его положение.

— Теперь, когда я лучше представляю себе, как все это случилось, кажется, мне придется взять свои слова обратно.

Вы утаили от меня многие детали, и притом самые важные. К примеру, когда я рассказал вам, что в похищении участвовал Рэнди Шеперд, вы не сочли нужным мне сообщить, что Рэнди приходится вам отцом.

— Жена имеет право не давать показаний против мужа, — сказала она. — Разве дочерей и отцов это правило не касается?

— Нет. Впрочем, теперь это уже не имеет значения. Вашего отца нет в живых — его вчера застрелили в Пасадене.

— Кто застрелил? — Она вскинула голову.

— Полиция. Ее вызвала ваша мать.

— Мать? — Она помолчала. — Ничуть не удивляюсь. Самое первое мое воспоминание — отец с матерью колотят друг друга почем зря. И я решила удрать от них, даже если б ради этого… — Глаза наши встретились, и слова замерли на ее губах.

— …даже если б ради этого пришлось убежать в Мексику с растратчиком, — закончил я за нее.

Она покачала головой. Черные волосы ее растрепались — она казалась моложе и вульгарней.

— Не было этого.

— Разве вы не убежали с Элдоном Свейном?

Она молчала.

— Что же тогда произошло, миссис Чалмерс?

— Не могу вам сказать — даже сейчас не могу. Тут замешаны другие люди.

— Элдон Свейн?

— Да, он больше всех.

— Зря вы его выгораживаете — и вам это известно не хуже меня. Ему точно так же, как и вашему отцу, ничего не грозит. И по той же причине.

Она кинула на меня потерянный взгляд — ее попытка обмануть время потерпела неудачу. Она очутилась на страшной ничейной полосе, разделяющей обе ее жизни.

— Скажите, Элдон действительно умер?

— Вы сами прекрасно это знаете, миссис Чалмерс. Его труп нашли у железнодорожных складов. И я не верю, что вы могли этого не знать.

Она помрачнела.

— Ей-богу, не знала.

— Не могли не знать. Труп бросили руками в костер, для того чтобы не осталось отпечатков пальцев. Восьмилетнему мальчишке такое не под силу.

— Это еще не доказывает, что руки Элдону сожгла я.

— У вас одной были причины так поступить, — сказал я. — Предположим, труп опознали — и вся ваша жизнь идет насмарку. Вы лишаетесь и дома, и мужа, и положения в обществе. Скатываетесь на дно и становитесь прежней Ритой Шеперд.

Она молчала, лицо ее отражало напряженную работу мысли.

— Вы сказали, что отец путался с Элдоном. Так кому же, как не ему, сжечь труп — вы говорили, он сжег труп?

— Одни пальцы.

Она кивнула.

— Да, это точно отец. У него только и разговору было: хорошо бы избавиться от отпечатков. Он прямо помешался на этом. — Она говорила свободно, не следя за собой, и вдруг остановилась на полуслове — наверное, узнала в своем голосе голос былой Риты Шеперд, дочери рецидивиста, снова очутилась в старой личине и поняла: на этот раз убежать не удастся. Мрачное предчувствие охватило ее, оно пробилось сквозь толщу безразличия, сквозь годы забвения. Айрин Чалмерс скрючилась, словно ее ударили под дых, и закрыла лицо руками. Волосы свесились ей на лицо, заструились черным водопадом по пальцам.

Тратвелл с высоты своего роста напряженно смотрел на нее, но во взгляде его не было и намека на любовь. Скорее, он жалел ее, ну и собственнические чувства здесь играли тоже не последнюю роль. Она побывала во многих руках, не чуралась уголовщины, но красота ее от этого не пострадала.

Забыв о моем присутствии, забыв обо всем на свете, Тратвелл погладил ее по голове, потом по изящной спине. В жесте его не было ничего чувственного. Нет, подумал я, это не страсть. Просто он не хочет терять клиентку — только и всего. Возможно, его еще и тянет к ней, хоть он сам не отдает себе в этом отчета: он ведь все еще в плену у прошлого.

Немного погодя миссис Чалмерс взяла себя в руки и попросила воды. Тратвелл пошел за водой, а она нетерпеливо зашептала:

— Скажите, почему мама напустила на Рэнди полицию? Она не стала бы этого делать без серьезной причины.

— Вы правы. Он украл у нее фотографию Ника.

— Ту фотографию, которую я ей послала?

— Да.

— Зря я это сделала. Но я подумала: неужели хоть раз в жизни я не могу поступить по-человечески?

— Как видите — не могли. Ваш отец отнес фотографию Джин Траск и уговорил ее нанять Сиднея Хэрроу. Вот откуда все и пошло.

— Чего добивался старик?

— Денег вашего мужа, так же как и все остальные.

— Кроме вас, конечно, — сказала она с издевкой.

— Да, кроме меня, — сказал я. — Деньги стоят слишком дорого.

Тратвелл принес воду в бумажном стаканчике и смотрел, как она пьет.

— Ну, как, вы в состоянии предпринять небольшую поездку?

Она вздрогнула.

— Куда?

— В Смизерэмовскую клинику. Нам пора побеседовать с Ником.

Видно, ее эта перспектива нисколько не прельщала.

— Доктор Смизерэм не пустит вас к нему.

— Думаю, пустит. Вы мать Ника. Я его поверенный. Если доктор Смизерэм не пойдет нам навстречу, я к нему применю habeas corpus[18].

И хотя Тратвелл явно брал ее на пушку, она перепугалась.

— Нет, нет, пожалуйста, ради бога, не надо. Я переговорю с доктором Смизерэмом.

Проходя мимо секретарши, я спросил ее, не вернулась ли Бетти из лаборатории. Оказалось, нет. Я попросил передать Бетти, что буду в клинике.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

Айрин Чалмерс отпустила Эмилио и втиснулась на переднее сиденье тратвелловского «кадиллака» между мной и адвокатом. Выйдя из машины, она направилась к больнице шаткой походкой, словно наркоманка. Тратвелл взял ее под руку и провел в приемную.

Мойра Смизерэм сидела за конторкой — точь-в-точь как в тот день, когда я увидел ее впервые. Мне показалось, с тех пор прошла целая вечность. Лицо ее постарело, помрачнело, а может, я стал лучше ее понимать — только и всего. Она перевела взгляд с Тратвелла на меня.

— Однако вы мне дали не слишком много времени.

— У нас его попросту больше нет.

— Нам необходимо переговорить с Ником, — сказал Тратвелл. — И миссис Чалмерс разделяет наше мнение.

— Вам придется обратиться за разрешением к доктору Смизерэму.

Мойра удалилась за мужем. Вскоре из внутренних покоев стремительно вышел свирепый Смизерэм; полы его белого халата развевались на ходу.

— А вас нелегко заставить капитулировать, — сказал он Тратвеллу.

— Меня вообще нельзя заставить капитулировать, старина. Мы приехали повидаться с Ником. И боюсь, вам не удастся нам помешать.

Повернувшись к Тратвеллу спиной, Смизерэм обратился к миссис Чалмерс:

— А вы как считаете?

— Пожалуй, вам лучше нас пропустить, доктор, — сказала она, не поднимая глаз.

— Значит, мистер Тратвелл снова стал вашим адвокатом?

— Да.

— Ну, а мистер Чалмерс, он поддержал ваше решение?

— Поддержит.

Смизерэм посмотрел на Айрин Чалмерс испытующе.

— Они на вас оказывают нажим, верно?

— Не тратьте зря времени, доктор, — сказал Тратвелл. — Мы хотим говорить не с вами, а с вашим пациентом.

Смизерэм не без труда сдержался:

— Хорошо.

Нас повели во внутренние покои, мы прошли коридором до второй двери. Она была заперта, и едва мы миновали ее, как ключ снова повернули в замке. За второй дверью открывалось отдельное крыло, комнат в восемь-десять. Первой от входа шла обитая войлоком комната, в которую помещали больных, пытавшихся покончить с собой. На войлочном полу сидела женщина и глядела сквозь толстую стеклянную дверь.

Ника поместили в комнате без дверей, представлявшей собой нечто среднее между спальной и гостиной. Ник сидел в кресле в ярком шерстяном халате. На коленях у него лежал раскрытый учебник, и по виду он был студент как студент. Заметив мать, он встал; на бледном лице резко выделялись горящие черные глаза. Темные очки лежали рядом на письменном столе.

— Здравствуй, мама, здравствуйте, мистер Тратвелл. — Взгляд его скользнул по нашим лицам, ни на ком не задержавшись. — А где папа? Где Бетти?

— Мы пришли не в гости, — сказал Тратвелл, — хоть я и рад тебя видеть, Ник. Нам надо задать тебе кое-какие вопросы.

— Будьте предельно кратки, — сказал Смизерэм. — Садитесь, Ник.

Мойра взяла у него книгу, заложила закладкой и отошла к мужу; тот встал у порога. Айрин Чалмерс расположилась во втором кресле, мы с Тратвеллом устроились напротив Ника на односпальной кровати.

— Приступлю прямо к делу, — сказал Тратвелл. — Почти пятнадцать лет назад, еще ребенком, вы застрелили человека у железнодорожных складов.

Ник поднял на Смизерэма глаза и сказал тихо и горько:

— Так вы ему рассказали?

— Нет, — сказал Смизерэм.

— Вы взяли на себя непомерную ответственность, решив не предавать этот инцидент гласности, — обратился Тратвелл к доктору.

— Знаю. Но я защищал интересы восьмилетнего мальчика, над которым нависла угроза аутизма[19]. В человеческих отношениях далеко не всегда приходится руководствоваться законами. Но даже если исходить из законов, убийство это можно квалифицировать как оправданное, или непреднамеренное.

— Я приехал не для того, чтобы спорить с вами об этике или юриспруденции, доктор, — сказал Тратвелл устало.

— Тогда не извращайте моих намерений.

— А они, разумеется, чисты, как горные снега.

Доктор всей своей массой надвинулся на Тратвелла.

Мойра схватила его за локоть.

— Расскажите мне об этом выстреле у путей. Он произошел случайно? — снова обратился Тратвелл к Нику.

— Не знаю.

— Тогда просто расскажите мне все как было. И прежде всего — как вы попали на склады?

Ник отвечал запинаясь, словно память его работала с перебоями, как телетайпный зуммер.

— Я шел домой из школы, а этот человек позвал меня прокатиться в его машине. Я знал, что нельзя садиться в чужие машины. Но он очень меня просил. И мне стало его жалко. Он был совсем старый и больной. Он меня все расспрашивал, кто моя мама да кто папа и когда и где я родился. А потом сказал, что он мой отец. Я не очень ему поверил, но мое любопытство он раззадорил, и я отправился с ним в бродяжий квартал. Он завел меня за заброшенное депо. Там догорал костер, мы подбросили в него веток и сели к огню. Он вытащил виски, отхлебнул прямо из бутылки и дал мне попробовать. Мне обожгло рот. Но он пил виски, как воду, быстро прикончил бутылку и сразу поглупел. Стал петь старые песни, расчувствовался. Говорил, что я его сын, его дорогой мальчик, что он скоро восстановится в своих законных правах, займет положение в обществе и позаботится обо мне. Потом стал меня тискать и целовать — и тут-то я в него и выстрелил. У него за пояс был заткнут револьвер. Так вот я вытащил рсвольрер и выстрелил в этого типа. Он умер.

Бледное лицо Ника оставалось спокойным, но я слышал его учащенное дыхание.

— Что вы сделали с револьвером? — спросил я.

— Ничего. Бросил там же, на складах, и пошел домой. Рассказал обо мне всем родителям. Сначала они мне не поверили. Потом в газетах напечатали про труп. Тогда они поверили и потащили меня к доктору Смизерэму. И с тех пор, — добавил он с разъедающей душу горечью, — мы с ним не разлучаемся. Не могу себе простить, что не явился тогда же в полицию, — сказал он и поглядел на мать; та отвернулась.

— Вы тогда еще не могли ничего решать, — сказал я. — А теперь давайте перейдем к убийству Сиднея Хэрроу.

— Господи, да неужто вы думаете, что и Хэрроу убил я?

— Вы сами так считали, помните?

По его глазам было видно, что он мучительно напрягает память.

— Я тогда не очень понимал, что со мной происходит. И что хуже всего, мне действительно хотелось убить Хэрроу. В тот вечер я явился в «Сансет», чтобы свести с ним счеты. Джин мне сказала, где он остановился. В номере его не оказалось. Я нашел его на берегу, в машине.

— Живым или мертвым?

— Мертвым. Револьвер, из которого его застрелили, валялся около машины. Я поднял его — хотел рассмотреть получше, и тут в моей голове что-то щелкнуло — земли буквально ушла у меня из-под ног. Сначала я подумал, что это землетрясение. Потом понял: со мной творится что-то неладное. Я перестал понимать, что происходит, меня непреодолимо тянуло покончить с собой. — И добавил — Мне казалось, револьвер ждет, что я из него выстрелю.

— Вы уже раз из него стреляли, — сказал я. — Это тот самый револьвер, который вы бросили на железнодорожных складах.

— Как это могло случиться?

— Я и сам не понимаю как. И тем не менее, это тот самый револьвер. Данные баллистической экспертизы, проведенной полицией, не оставляют сомнений. Вы уверены, что бросили револьвер около трупа?

Ник снова смешался. Он беспомощно вглядывался в наши лица, потом потянулся за темными очками и надел их.

— Около трупа Хэрроу?

— Около трупа Элдона Свейна. Того человека на складах, который уверял, что он ваш отец. Скажите, Ник, вы оставили револьвер около его трупа?

— Да. Я помню, что не взял его домой.

— Значит, его подобрал кто-то другой, хранил у себя все эти пятнадцать лет, а затем застрелил из него Хэрроу. Но кто бы это мог быть?

— Не знаю. — Ник медленно покачал головой.

Смизерэм сделал шаг вперед.

— С него довольно. К тому же так вы ничего не выясните. — Глаза у доктора были встревоженные, но тревожился он за Ника или за себя, трудно сказать.

— Ошибаетесь, доктор, я довольно много выяснил. Да и Ник тоже.

— Верно. — Ник поднял глаза. — Тот человек на складах действительно был моим отцом?

— Об этом следует спросить вашу мать.

— Это правда, мама?

Айрин Чалмерс обвела глазами комнату с таким видом, словно ее заманили еще в одну ловушку. Но наше молчание испугало ее.

— Я не собираюсь отвечать на подобные вопросы. Вам этого не дождаться, — сказала она.

— Следовательно, он мой отец.

Айрин молчала. Она сидела, опустив голову, и ни разу не подняла глаза на сына. Тратвелл встал и положил руку ей на плечо. Она потерлась щекой о его пальцы. Ее безупречная кожа невыгодно оттеняла старческие коричневые пятна на его руках.

— Я знал, что Ларри Чалмерс мне не отец, — повторил Ник настойчиво.

— Как вы об этом узнали? — спросил я его.

— Из его военных писем. Я сейчас не могу точно припомнить дат, но там была какая-то путаница во времени.

— Поэтому вы взяли письма из сейфа?

— Не совсем. На даты я наткнулся случайно. Ко мне явились Сидней Хэрроу и Джин Траск и рассказали, будто мой отец… будто Лоренс Чалмерс совершил преступление. Вот я и взял письма, хотел им доказать, что они ошибаются: ведь во время ограбления отец был еще в плавании.

— Какого ограбления?

— Джин утверждала, будто Чалмерс украл деньги у ее семьи, вернее, у ее отца — речь шла об огромной сумме денег, чуть ли не о полумиллионе долларов. Но его письма доказывали, что Джин и Хэрроу неправы. В тот самый день — по-моему, это случилось первого июля сорок пятого года… — мистер Чалмерс находился на борту своего авианосца. — И добавил с грустной иронией — Но, доказав это, я тем самым доказал, что мистер Чалмерс не может быть моим отцом. Я родился 14 декабря сорок пятого года, а за девять месяцев до этого, когда меня должны были… — он поглядел на мать и осекся.

— Зачать? — подсказал я.

— Ну, да, когда меня должны были зачать, мистер Чалмерс находился на борту своего корабля, в районе военных действий. Ты слышишь меня, мама?

— Слышу.

— И больше тебе нечего прибавить?

— Не надо ополчаться против меня, — сказала она тихо. — Я твоя мать. И какое имеет значение, кто твой отец?

— Для меня — большое.

— Забудь об этом. Неужели ты не можешь забыть?

— Письма при мне. — Я вынул из бумажника те три письма и показал Нику. — Мне кажется, вас интересовали именно эти.

— Да. Где вы их нашли?

— В вашей квартире, — сказал я.

— Дайте мне их на минутку.

Я передал ему письма, он быстро пробежал их глазами.

— Вот письмо от 15 марта сорок пятого года: «Милая мама, мы снова на передовой, поэтому мое письмо еще не скоро отправят тебе». Из чего неизбежно вытекает: кто бы ни был мой отец, им никак не мог быть младший лейтенант Чалмерс. — Он снова посмотрел на мать. — Моим отцом был тот человек на складах, мама? — спросил он угрюмо. — Ну, тот, которого я убил?

— Тебе не нужен ответ, — сказала она.

— Значит, так оно и есть, — сказал Ник с горьким удовлетворением. — По крайней мере теперь я хоть знаю наверняка. Как, ты сказала, его фамилия? Фамилия моего отца?

Она молчала.

— Элдон Свейн, — сказал я. — Он был отцом Джин Траск.

— То-то она уверяла, что мы брат и сестра. Выходит, она говорила правду?

— К чему вам мои ответы. Я вижу, вы все знаете лучше меня. — Я сделал паузу, потом продолжал — Я должен задать вам, Ник, один очень важный вопрос. Что заставило вас поехать к Джин Траск в Сан-Диего?

— Запамятовал, — покачал он головой, — полный провал. Я даже не помню, как ехал в Сан-Диего.

— Я вынужден вас прервать, — снова вмешался Смизерэм. — Не могу допустить, чтобы вы одним махом перечеркнули все, что нам удалось сделать для Ника за последние два дня.

— Нет, пора положить конец этой истории, — сказал Травелл. — Она и так тянется за Ником чуть не всю его жизнь.

— Я бы тоже хотел положить ей конец, — сказал Ник, — если это возможно.

— И я, — впервые нарушила молчание Мойра.

— Твоего мнения никто не спрашивает, — холодно оборвал ее доктор.

— Что ж, я все равно его высказала. Пора с этим покончить. — В ее голосе вдруг прорвались нотки вины, видно давно мучившей ее. Супруги злобно уставились друг на друга, совершенно забыв, что они не одни.

— Вспомните, Ник, когда вы очутились в Сан-Диего?

— Ночью, в больнице. Что было днем, я совершенно не помню.

— Ну, а ваше последнее воспоминание, до этого провала памяти?

— Помню, как я проснулся в то утро. Всю ночь я не спал и был в подавленном состоянии. Перед глазами стояла та кошмарная сцена на складах. Меня преследовал запах виски и горящих поленьев. Захотелось хоть на время забыться, и я пошел в ванную — там у нас хранятся снотворные. Но, увидев пузырьки с красными и желтыми таблетками, я решил: приму все разом и забудусь навсегда.

— Тогда вы и написали прощальную записку.

Он обдумал мой вопрос.

— Да, я написал ее перед тем, как принял таблетки.

— Сколько таблеток вы приняли?

— Не считал. Пару горстей, наверное. Чтобы умереть, вполне достаточно. Но я не мог сидеть в ванной: туда могли явиться и помешать мне умереть. Я вылез из окна и спрыгнул. Наверное, стукнулся при падении головой. — Положив письма на одно колено, он бережно потрогал висок. — Очнулся я только в сан-диегской больнице. Но я уже обо всем этом рассказал доктору Смизерэму.

Я поглядел на Смизерэма. Он, не слушая Ника, раздраженным шепотом пререкался с женой.

— Доктор Смизерэм?

Он круто обернулся, но не откликнулся, а потянулся за письмами, лежавшими у Ника на коленях.

— А ну-ка, дайте посмотреть. — Смизерэм пошелестел тоненькими листками и прочитал, обращаясь к жене, — «Летчики чем-то напоминают скаковых лошадей — они до того растренированы, что это уже нездорово. Надеюсь, что я не выгляжу так со стороны. А вот командир нашей эскадрильи Вильсон выглядит именно так (он больше не читает наших писем, так что я могу не стесняться в выражениях). Вот уже четыре года как он на войне, но мне кажется, что он ничуть не переменился, — все тот же чопорный выпускник Йельского университета, что и четыре года назад. Однако мне кажется, он остановился в своем развитии. Он отдал лучшие годы войне…»

— Вы отлично читаете, доктор, — сухо сказал Тратвелл, — но не кажется ли вам, что вы выбрали неподходящее время?

Смизерэм словно не слышал Тратвелла.

— Как звали командира моей эскадрильи на «Сорелбей»? — спросил он жену.

— Вильсон, — сказала она еле слышно.

— Ты помнишь, что точно в тех же выражениях я писал тебе о нем в марте сорок пятого года?

— Смутно. Но охотно тебе верю.

Смизерэма ее ответ ничуть не удовлетворил. Он снова пролистал письма, в ярости чуть не раздирая страницы.

— Слушай дальше, Мойра, «…Мы почти у самого экватора, очень донимает жара, но не подумай, что я жалуюсь. Если мы и завтра будем стоять у этого атолла, я поныряю с борта: мне уже несколько месяцев не приходилось плавать — с самого Пирл-Харбора. Теперь мое самое большое удовольствие — душ, я его принимаю каждый вечер перед сном». И так далее. Потом в письме упоминается, что Вильсона сбили над Окинавой. Явственно помню, что писал тебе об этом летом сорок пятого года. Как ты это объяснишь, Мойра?

— Никак, — сказала она, не поднимая глаз. — И не подумаю ничего объяснять.

Тратвелл встал и из-за плеча Смизерэма пробежал письмо глазами.

— Насколько я понимаю, это не ваш почерк. Нет, нет, явно не ваш. — И добавил после паузы — Ведь это почерк Лоренса Чалмерса, не так ли? — Затем последовала еще одна пауза. — Значит ли это, что военные письма Чалмерса к матери были подделкой?

— Разумеется. — Смизерэм потряс зажатыми в кулаке письмами. Глаза его были обращены на жену. — Но я так до сих пор и не понял, как могли быть написаны эти письма.

— Чалмерс служил когда-нибудь в морской авиации? — спросил Тратвелл.

— Нет. Он поступил было на летные курсы. Но так и не смог их закончить. По правде говоря, его демобилизовали через несколько месяцев после того, как он был зачислен во флот.

— Почему? — спросил я.

— Психическая неполноценность. Ему и учебный лагерь оказался не по силам. Такое не редкость у склонных к шизофрении юнцов, когда они пытаются стать вояками. Особенно если в их жизни, как в жизни Ларри, главную роль играла мать.

— Откуда вам все это известно, доктор?

— Я служил тогда в военно-морском госпитале в Сан-Диего, и меня прикрепили к Чалмерсу. Мы обычно держали пациента несколько недель у себя: подлечивали, прежде чем отпустить на все четыре стороны. И с тех самых пор Чалмерс был моим пациентом, если не считать двух лет, что я провел в плавании.

— Вы поселились здесь, в Пойнте, из-за Чалмерса?

— В том числе и из-за него. Чалмерс был мне благодарен и предложил помочь с практикой. Мать его к тому времени умерла, оставив ему кучу денег.

— Я одного не понимаю, — сказал Тратвелл, — как он мог втереть нам очки этими липовыми письмами. Ведь ему, наверное, приходилось подделывать армейские конверты и штампы. И как он получал письма, если не служил во флоте?

— Он работал на почте, — сказал Смизерэм. — Я сам его туда устроил, перед тем как уйти в море. Наверное, он завел специальный ящик для своей корреспонденции. — Тут Смизерэм снова повернулся к жене — Я не понимаю Мойра, как ему удавалось — и притом неоднократно — переписывать мои письма к тебе?

— Должно быть, он брал их у меня, — сказала она.

— Он брал их с твоего ведома?

Она хмуро кивнула.

— По правде говоря, он брал их почитать, так он мне говорил. Но я вполне понимаю, почему он их переписывал. Ты был для него идеалом, и он хотел во всем походить на тебя.

— А как он относился к тебе?

— Он ко мне привязался. Ты мог это заметить еще до отъезда. Он ведь этого не скрывал.

— Ты часто виделась с ним после моего отъезда?

— А ты как думал? Мы ведь жили дверь в дверь.

— Дверь в дверь в «Магнолии»? Ты хочешь сказать, что вы жили в соседних номерах?

— Ты сам просил меня за ним приглядывать, — сказала она.

— Я тебя не просил с ним спать. Ты спала с ним? — грубо сказал он; видно было, что это объяснение тяжело ему, но остановиться он уже не мог.

— Я спала с ним, — сказала Мойра. — И ничуть об этом не жалею. Я была ему нужна. И может быть, спасением своего рассудка он мне обязан не меньше, чем тебе.

— Ах, вот как, значит, ты с ним спала в лечебных целях? Вот почему тебе так хотелось приехать сюда после войны. Вот почему он…

— Ты ошибаешься, Ральф, — оборвала его жена, — впрочем, когда речь идет обо мне, ты всегда ошибаешься. Я порвала с ним задолго до твоего возвращения.

— Это правда, — подняла голову Айрин Чалмерс. — Он женился на мне в июле…

Тратвелл, склонившись к ней, прижал палец к ее губам.

— Держите свою информацию при себе, Айрин.

Она смолкла, и тут раздался низкий взволнованный голос Мойры.

— Ты знал о наших отношениях, — сказала она мужу. — Нельзя лечить пациента двадцать пять лет кряду и не знать про него таких вещей. А теперь ты делаешь вид, будто для тебя это открытие.

— Если и так, — сказал он. — Я ничего не признаю, но, если и так, я действовал не в личных интересах, а в интересах моего пациента.

— Неужели ты и впрямь в это веришь, Ральф?

— Разумеется.

— Ты можешь обманывать самого себя, но больше никого обмануть тебе не удастся. Ты не хуже меня знал, что Ларри Чалмерс не тот, за кого себя выдает. Но мы не разоблачали его и брали у него деньги.

— Это ложь! — Однако в голосе Смизерэма прозвучала тревога и неуверенность. Он вглядывался в нас, словно хотел прочесть по нашим лицам, осуждаем мы его или нет.

Мойра, едва не натолкнувшись на мужа, выбежала из дверей. Я выскочил за ней в коридор.

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Я настиг ее перед запертой дверью у обитой войлоком комнаты. Второй раз за наше знакомство она не могла попасть ключом в замочную скважину. Я поделился с ней этим наблюдением.

Она подняла на меня злые блестящие глаза.

— Забудем о той ночи. Она отошла в далекое прошлое, настолько далекое, что я с трудом припоминаю, как вас зовут.

— Мне казалось, что мы друзья.

— Мне тоже. Но вы разрушили нашу дружбу.

И она указала рукой на комнату Ника. Женщина за стеклянной дверью зарыдала.

Мойра наконец открыла дверь, и мы пошли в ее кабинет. Первым делом она вынула из ящика сумочку и поставила ее на стол, давая понять, что не собирается здесь задерживаться.

— Я ухожу от Ральфа. И пожалуйста, не надо предлагать мне уйти к вам. Вы ко мне недостаточно хорошо относитесь.

— Вы всегда принимаете решения за своих знакомых?

— Ладно, скажем так: я сама недостаточно хорошо к себе отношусь. — Она замолчала и обвела глазами кабинет. Казалось, в пылающих ослепительными красками картинах, словно в волшебных зеркалах, отражается ее жгучее недовольство собой. — Я не люблю наживаться на чужих страданиях. Вы меня поняли?

— Еще бы. Только у меня нет иного источника доходов.

— Но вы ведь не из-за денег этим занимаетесь?

— Стараюсь по мере сил, — сказал я. — Когда доходы переваливают известную цифру, теряется ощущение реальности. Внезапно начинаешь посматривать на всех остальных как на бродяг, босяков, одним словом, как на людей второго сорта.

— Так случилось с Ральфом. Но я не допущу, чтобы такое случилось со мной. — Она была в панике, и все же в голосе ее звучал не страх, а надежда.

— Я снова займусь социальным обеспечением. Мне ведь только им и хотелось заниматься. Я в жизни не была счастливее, чем в ту пору, когда жила в Ла-Джолле, в одной комнате.

— Дверь в дверь с Сынком?

— Да.

— А Сынком, разумеется, был Лоренс Чалмерс?

Она кивнула.

— А Айрин Чалмерс — той девушкой, с которой он сошелся?

— Да. В те дни она звалась Ритой Шеперд.

— Откуда вам это известно?

— Сынок мне о ней рассказывал. Он с ней познакомился за два года до этого на вечеринке в Сан-Марино. А потом в один прекрасный день она вдруг зашла на почту, где он работал. Сначала ее визит очень расстроил его. Теперь я понимаю почему. Он боялся, что его тайна раскроется и до миссис Чалмерс дойдет, что он не морской летчик, а всего-навсего почтовый служащий.

— Вам было известно, что он обманщик?

— Разумеется я знала, что он живет в выдуманном мире. По вечерам он часто наряжался в офицерский мундир и расхаживал в таком виде по улицам. Но о его переписке с матерью я ничего не знала. Кое-что он утаивал даже от меня.

— Что. он вам рассказывал о Рите Шеперд?

— Не так уж мало. Говорил, что она живет с человеком гораздо старше ее. Что он прячет ее где-то в Империал-Бич.

— С Элдоном Свейном.

— Вот как его звали? — И добавила, подумав — Да, все сошлось, правда? А я ведь тогда не понимала, какие вокруг творились опасные дела. В жизни, наверное, все понимаешь слишком поздно. Но как бы там ни было, Сынок прибился к Рите, а я отошла на второй план. Правда, тогда меня это уже не трогало. Приглядывать за Сынком было нелегко, и я охотно перепоручила его Рите.

— И все-таки я никогда не пойму одного: как он мог целых два года вам не наскучить? И как им могла увлечься такая женщина, как его жена?

— Женщин далеко не всегда пленяют добродетели, — сказала она. — В Сынке было что-то сумасшедшее, необузданное. Чего только он тогда не вытворял.

— Что ж, придется культивировать в себе необузданность. Но должен сказать, что Чалмерс теперь ее ловко скрывает.

— Он стал старше. И потом, он постоянно принимает транквилизаторы.

— Такие, как нембусерпин?

— Вижу, вы не теряли времени даром.

— Скажите, он серьезно болен?

— Если бы не предупредительная терапия и лекарства, его б, наверное, пришлось госпитализировать. Ну а так он может вести почти нормальную жизнь, — сказала она тоном продавца, не слишком убежденного в достоинствах рекламируемого товара.

— Он опасен, Мойра?

— Он мог бы быть опасен при определенных обстоятельствах.

— К примеру, если бы кто-нибудь попытался его разоблачить?

— Может быть.

— Откуда вдруг все эти «может быть»? Он, по вашим словам, уже двадцать пять лет лечится у вашего мужа. Кому как не вам знать его.

— Конечно, мы его неплохо знаем. Но отношения врача и пациента во многом основываются на полном соблюдении тайны.

— Не стоит так на это уповать. Если пациент является преступником или потенциальным преступником, на него это правило не распространяется. Мне надо знать, представляет ли Чалмерс, по вашему мнения, угрозу для Ника?

Она обошла мой вопрос:

— Какого рода угрозу?

— Смертельную, — сказал я, — Вы с мужем знали, что Чалмерс представляет опасность для Ника, верно?

На этот раз вместо ответа Мойра стала снимать со стен картины и складывать их на стол, словно доказывала мне, что нисколько не дорожит клиникой и не считает себя с ней связанной.

Ее остановил стук в дверь. Вошла холеная регистраторша.

— Мисс Тратвелл хочет поговорить с мистером Арчером. Послать ее к вам?

— Я выйду, — сказал я.

Регистраторша удрученно посмотрела на опустевшие стены.

— Что случилось с вашими картинами?

— Я уезжаю. Вы не могли бы мне помочь?

— С удовольствием, миссис Смизерэм, — откликнулась молодая особа.

Бетти, растрепанная и взволнованная, ждала меня за дверью.

— Лаборатория обнаружила в рвоте кучу нембутала и еще хлоральгидрат. Но много его или мало, они пока сказать не могут. Нужны дополнительные анализы.

— Ничуть не удивлен.

— Что это значит, мистер Арчер?

— А то, что Ник, приняв снотворное, некоторое время провалялся на заднем сиденье семейного «роллса». Часть снотворных вышла вместе со рвотой, и это, по всей вероятности, спасло ему жизнь.

— Как он?

— В полном порядке. Я только что имел с ним беседу.

— Можно мне его повидать?

— Это не от меня зависит. Сейчас там его мать и ваш отец.

— Я подожду.

Мы ждали вместе, но каждый из нас думал о своем. Мне надо было посидеть в спокойной обстановке. Дело начинало обретать целостные очертания; оно выстраивалось перед моим мысленным взором, как неожиданно выстраивается рухнувшее здание, когда киноленту вдруг запускают в обратном порядке.

Дверь во внутренние покои отворилась — оттуда вышла Айрин Чалмерс, она опиралась на руку Тратвелла с таким видом, словно чудом спаслась от катастрофы. Ага, да ты, голубушка, уже перекинулась с Чалмерса на Тратвелла, подумал я, так же, как в свое время с Элдона Свейна — на Чалмерса.

При виде дочери у Тратвелла беспокойно забегали глаза, но руки Айрин он не выпустил. Бетти посмотрела на них. Ах, вот оно к чему идет, говорили ее глаза.

— Здравствуй, папа. Здравствуйте, миссис Чалмерс. Нику, мне сказали, уже лучше.

— Лучше, — сказал отец.

— Можно мне с ним поговорить?

Тратвелл колебался и с минуту напряженно обдумывал ответ. Скользнув взглядом по моему лицу, он снова посмотрел на дочь.

— Надо спросить разрешения у доктора Смизерэма, — ответил он мягко, провел Бетти во внутренние покои и тщательно прикрыл дверь.

Айрин Чалмерс оставили в приемной наедине со мной. Она не возражала. Она смотрела на меня отчужденными унылыми глазами, словно предупреждала, чтобы я не вздумал ее ни о чем расспрашивать.

— Мне хотелось бы задать вам несколько вопросов, миссис Чалмерс.

— Не надейтесь, я не стану отвечать.

Так вот, спрашиваю в последний раз, Элдон Свейн отец Ника или нет?

Она начала сдавать позиции.

— Возможно. Во всяком случае, он так считал. Только не воображайте, что я скажу Нику: мол ты убил своего отца…

— Ему это и так известно, — сказал я. — И потом, нельзя же вечно прятаться за спину Ника. Из-за вас он жил с вечным ощущением вины, и кару он нес за ваши грехи.

— Какую еще кару? Мы ведь хранили все в тайне.

— Из-за вас Ник пятнадцать лет прожил в мучениях. Так жестоко поступать с собственным сыном, да и вообще с кем бы то ни было — просто мерзко.

Она опустила голову, словно устыдилась, но на всякий случай все же предупредила:

— Учтите, я ничего подобного не признаю.

— Обойдемся и без ваших признаний. У меня хватит и улик и свидетелей, чтобы привлечь вас к ответственности.

Я говорил с вашим отцом и вашей матерью, с мистером Роулинсоном и миссис Свейн. Говорил я и с Флоренс Вильямс.

— Это еще кто такая?

— Хозяйка «Хижин Кончиты» в Империал-Бич.

Миссис Чалмерс подняла голову и провела рукой по лицу, словно смахивала не то пыль, не то паутину.

— Простить себе не могу, что поехала в этот вертеп. Только вам от этого не легче. Ничего вам мое признание не даст. Я тогда еще несовершеннолетней была. Да и что бы я тогда ни натворила — срок давности вышел.

— А что вы тогда натворили?

— Неужто вы думаете, я вам против себя факты в руки дам? Я вас предупреждала, что воспользуюсь пятой поправкой. — И добавила окрепшим голосом — Через минуту придет Джон Тратвелл и займется вами. Хотите нас силой взять — так он вас пересилит.

Я знал, что почва подо мной шаткая, но другого случая поговорить с миссис Чалмерс могло и не представиться. И ее умалчивание, и ее ответы подтверждали мое мнение о ней.

— Если б Джон Тратвелл знал то, что знаю я, он бы вас боялся как чумы.

Она не нашлась, что ответить, отошла к двери во внутренние покои и чуть было не села мимо стула.

— Куда делись деньги? — спросил я, подойдя к ней вплотную.

Она отвернулась от меня.

— Какие деньги?

— Те, что Элдон Свейн похитил из банка?

— Он перемахнул через границу в Мексику и деньги взял с собой. Я оставалась в Диего. Он обещал приехать за мной, но так и не объявился. И я вышла за Ларри Чалмерса. Вот вам и весь сказ.

— Что Элдон делал с деньгами в Мексике?

— Ходили слухи, будто он их лишился. Будто на него напали в Байе бандиты, отняли деньги, тем все и кончилось.

— Как звали этих бандитов, Рита?

— Откуда мне знать? Ходили такие слухи, а как на самом деле вышло, я не знаю.

— Я передам вам слухи похлеще. Бандитов звали Ларри и Рита, и деньги они украли не в Мексике. Элдон Свейн и не думал переходить границу. Вы обвели его вокруг пальца и вместе с Ларри стащили у него деньги. Вот с тех пор бандиты и жили безбедно. Вплоть до сегодняшнего дня.

— Вам ничего не доказать! Ни в жизнь.

Она чуть не кричала, будто надеялась заглушить криком и мой голос, и давние слухи. В дверях показался Тратвелл.

— Что тут происходит? — строго посмотрел он на меня. — Что вы хотите доказать?

— Мы беседовали о том, что случилось с деньгами Свейна. Миссис Чалмерс утверждает, что деньги достались мексиканским бандитам. Но я более чем уверен, что они с Чалмерсом обманом отобрали их у Свейна. И произошло это скорее всего, через день-два после того, как Свейн похитил деньги и привез их в Сан-Диего, где она его поджидала.

Миссис Чалмерс подняла глаза: видно, в своей импровизации я попал в точку. Это непроизвольное движение выдало ее; лицо Тратвелла вдруг сжалось — так рука сжимается в кулак.

— Они украли машину, — продолжал я, — и привезли деньги в Пасифик-Пойнт, в особняк Чалмерсов. Было это третьего июля сорок пятого года. Ларри и Рита инсценировали ограбление, хотя на самом деле все обстояло наоборот. Задача оказалась не из трудных, потому что мать Ларри к этому времени ослепла. К тому же у Ларри, должно быть, имелись ключи и шифр от сейфа. Они сложили деньги в сейф.

Миссис Чалмерс подошла к Тратвеллу и взяла его за руку.

— Не верьте ему, я в тот вечер была километров за сто от Пасифик-Пойнта, не меньше.

— Ну, а Ларри? — спросил Тратвелл.

— Да, да! Это его рук дело. С тех пор, как его мать ослепла, она перестала пользоваться сейфом, ну вот он и рассчитал, что нам не найти лучше места, чтобы спрятать деньги, то есть я хочу…

Тратвелл оттолкнул ее от себя.

— Вы были в тот вечер с Ларри? Были или нет?

— Ларри меня заставил. Револьвером грозил.

— Значит, за рулем сидели вы, — сказал Тратвелл. — Вы задавили мою жену.

Женщина опустила голову.

— Это все Ларри виноват. Понимаете, она его узнала, поэтому он вырвал у меня руль и погнал машину. Я не смогла затормозить, и мы ее задавили. Он так и гнал всю дорогу до самого Диего.

— Не могу этого слышать. — Тратвелл схватил ее за плечи и стал трясти. — Где ваш муж?

— Дома. Я вам уже говорила, что он скверно себя чувствует. У него временное помрачение.

— Он по-прежнему опасен, — сказал я Тратвеллу. — Вам не кажется, что нам надо пригласить Лэкленда?

— Нет, не раньше, чем я переговорю с Чалмерсом. Вы пойдете со мной, хорошо? И вы тоже, миссис Чалмерс.

Она снова втиснулась между нами на переднее сиденье тратвелловского «кадиллака» и пожирала глазами дорогу, словно чудом уцелевшая жертва аварии, которая только и ждет от судьбы новых напастей.

— В то утро, когда Ник отравился, — спросил я, — где были вы?

— Спала. Я сама накануне приняла пару таблеток хлоральгидрата.

— Ваш муж тоже спал?

— Откуда мне знать. Мы спим в разных комнатах.

— Когда он уехал на поиски Ника?

— Сразу после того, как вы ушли.

— Он сам вел «роллс»?

— Да.

— Куда он поехал?

— Не знаю. Наверное колесил по округе. В возбуждении он носится как сумасшедший. А потом может неделю сидеть, как истукан.

— Он поехал в Сан-Диего, миссис Чалмерс. У меня есть улики, свидетельствующие о том, что Ник был с ним в машине — он лежал в бессознательном состоянии на заднем сиденье под пледом.

— Какая-то ерунда. Не понимаю, зачем Ларри понадобилось его прятать?

— А ваш муж отлично понимал. Когда Ник вылез из окна ванной, ваш муж уже ждал его в саду. Стукнул лопатой или чем-то другим по голове и спрятал в «роллсе» до тех пор, пока сам не смог поехать в Сан-Диего.

— Зачем ему было так поступать с собственным сыном?

— А Ник не его сын. Он сын Элдона Свейна, и вашему мужу это прекрасно известно. Вы забываете собственную биографию, миссис Чалмерс?

Она метнула взгляд в мою сторону.

— Если б я могла ее забыть!

— Похоже, что Ник знал или догадывался о том, чей он сын, — сказал я. — Во всяком случае, он пытался узнать, как умер Элдон Свейн. И с каждым днем был все ближе к истине.

— Ник сам застрелил Элдона.

— Совершенно верно. Но Ник не стал бы тащить труп к костру, чтобы уничтожить отпечатки пальцев. Для этого нужны не детские силы и не детские мотивы. Ник не стал бы прятать свейновский револьвер, чтобы через пятнадцать лет застрелить из него Сиднея Хэрроу. Ник не стал бы убивать Джин Траск, хоть ваш муж из кожи вон лез, чтобы припаять ему и это убийство. Вот для чего Чалмерсу понадобилось увезти Ника в Сан-Диего.

— Выходит, всех этих людей убил Ларри? — спросила она с трепетом в голосе.

— К сожалению, да.

— Но зачем?

— Они слишком много о нем знали. Он больной человек. И он встал на защиту своих вымыслов.

— Вымыслов?

— Ну да, того выдуманного мира, в котором он жил.

— Ага, теперь я вас поняла.

Мы свернули на Пасифик-стрит и поехали вверх по пологому склону. Сзади, у подножия холма, багровое солнце опускалось в море. В красном вечернем свете особняк Чалмерсов казался нереальным и призрачным, как воздушный замок.

— Входная дверь была не заперта; мы вошли.

— Ларри! — позвала мужа миссис Чалмерс. Ответа не последовало.

В коридоре, ведущем в задние комнаты, зашаркал Эмилио. Миссис Чалмерс кинулась к нему.

— Где мистер Чалмерс?

— Не знаю, мадам. Он не велел мне выходить из кухни.

— Вы передали ему, что я обыскал «роллс»? — спросил я.

Эмилио отвел глаза. Он молчал.

Миссис Чалмерс вмиг оказалась у двери кабинета. Она забарабанила кулаками по резной дубовой двери, облизала кровоточащие костяшки пальцев и снова забарабанила.

— Он здесь! — закричала она. — Надо войти туда. Он покончит с собой.

Я оттолкнул женщину и подергал дверь. Она была заперта. За дверью царила тишина.

Эмилио принес из кухни отвертку, молоток и снял дверь с петель.

Чалмерс сидел в кресле судьи, неловко свесив голову набок. На нем была морская форма с тремя золотыми нашивками командира. Кровь из перерезанного горла окрасила орденские ленточки. На полу, прямо под его безвольно болтающейся рукой, валялась опасная бритва.

Миссис Чалмерс в ужасе попятилась, словно тело было лазером, испускавшим смертоносные лучи.

— Я знала, что он покончит с собой. Он еще в тот день, когда они явились, хотел умереть.

— Кто явился? — сказал я.

— Джин Траск и тот бандюга, с которым она всюду разъезжала, Сидней Хэрроу. Я захлопнула дверь перед их носом, но поняла, что они вернутся. Ларри тоже понял. Вынул револьвер Элдона, он его все эти годы держал в сейфе, и говорит, «Давай кончим жизнь по сговору: сначала я в тебя стреляю, потом в себя». Мы с доктором Смизерэмом еле уговорили его уехать в Палм-Спрингс.

— Не надо было ему мешать, — сказал Тратвелл, — лучше бы он покончил с собой тогда.

— А заодно и со мной? Скажете тоже. Я не хотела умирать. И сейчас не хочу.

В ней по-прежнему бушевали страсти, но волновала ее только собственная судьба.

Мы с Тратвеллом молчали. Она сказала:

— Слушайте, вы еще работаете на меня? Вы говорили, что да.

Он покачал головой. Глаза его смотрели сквозь нее куда-то вдаль: не то в печальное прошлое, не то в безрадостное будущее.

— Теперь вы не имеете права от меня отвернуться, — сказала она. — Думаете, я мало страдала? Мне, правда, жаль, что так вышло с вашей женой. Я и сейчас еще иногда проснусь среди ночи и вижу, как она, бедняжка, лежит не дороге — ну, точно куль с тряпьем.

Тратвелл наотмашь ударил ее по лицу. Изо рта миссис Чалмерс тонкой струйкой потекла кровь. Я встал между ними. Тратвеллу не следовало бить ее. Не в его это стиле.

Она тут же приободрилась.

— Зря вы меня ударили, Джон. Мне и так скверно. Все эти годы я жила как в доме с привидениями, ей-ей. Когда мы в первый раз сюда приехали, стоим мы здесь в темном кабинете, складываем деньги в сейф, и вдруг входит слепая старуха, мать Ларри, и спрашивает: «Это ты, сынок?» Не понимаю, как она догадалась, что это он. Просто жуть какая-то.

— А дальше что было?

— Ларри отвел старуху в ее комнату и поговорил с ней. Мне он их разговора не пересказал. Но после этого она нас не беспокоила.

— Эстелла никому об этом не сказала, — повернулся ко мне Тратвелл. — Она умерла, так никому ничего и не сказав.

— Теперь мы знаем отчего она умерла, — сказал я. — Она узнала, что стало с ее сыном.

И тут мертвец, словно подслушав меня, смущенно дернул головой. Вдова подошла к нему походкой лунатика, встала рядом и погладила по волосам.

Я остался с ней, пока Тратвелл ходил звонить в полицию.

Примечания

1

Кук, Фред — известный американский журналист, автор ряда книг о подлинном, а не рекламном образе жизни в США. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Улица в Нью-Йорке, где находится Управление ФБР.

3

Знаменитый парижский повар и ресторатор.

4

Французский политический деятель. Известный гурман. Автор книги об изысканной пище.

5

Американский киноактер.

6

Лант, Альфред — американский драматический актер.

7

Известное сыскное агентство.

8

Палм-Спрингс — курорт в пустыне с горячими источниками.

9

Памятник каменного века в Англии.

10

В одноименном романе М.Шелли — чудовище, созданное студентом Франкенштейном, погубившее впоследствии своего создателя.

11

Via — через (лат.).

12

Прощайте! (исп.).

13

Конвойный авианосец.

14

Строка из стихотворения американской поэтессы Эммы Уиллард.

15

Книга американской писательницы Луизы Олкотт (1832–1888) — слащавый дидактический роман для юношества.

16

Урожденная (франц.).

17

Имеется в виду поправка к закону о свидетельских показаниях, разрешающая свидетелю не давать показаний против себя.

18

Предписание о представлении арестованного в суд для рассмотрения законности ареста (лат.).

19

Один из симптомов шизофрении.

Content

ДЕТЕКТИВ США. Выпуск 11

Ричард С. Праттер ПЛОТЬ КАК КИНЖАЛ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Рекс Стаут ЗВОНОК В ДВЕРЬ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Росс Макдональд ПОСЛЕДНИЙ ВЗГЛЯД

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Примечания