Я дрался за Украину

Алексей Ивашин

Антон Василенко

Предисловие

Более полувека прошло с тех пор, как закончились последние боевые столкновения советских органов госбезопасности и подполья ОУН на территории западных областей Украины. Несмотря на то, что в украинском националистическом движении так или иначе участвовали сотни тысяч людей, их воспоминания мало известны широкому кругу читателей. Мы собрали информацию об эпизодах партизанской войны, материально-технических аспектах подпольной работы, попытались взглянуть на эти события глазами их непосредственных участников, понять психологию бывших повстанцев и узнать их сегодняшнюю оценку прошлого.

Книга представляет собой сборник интервью с ветеранами УПА и подполья ОУН (данные организации запрещены в РФ) о партизанской войне и подпольной работе в 1930-50-е годы. Интервью были проведены в Ровенской, Волынской, Львовской и Ивано-Франковской областях Украины в 2013–2014 годах. Искренне надеемся, что эти материалы дадут ответы на многие вопросы читателей, интересующихся историей СССР и украинского националистического движения 1930-50-х годов.

Алексей Ивашин, Антон Василенко

Володимирский Фотий Николаевич

Ф.В. — Я родился 1 сентября 1924 года в семье рабочего. Жили мы в городке Вишневец — тогда это была Польша, Волынское воеводство, Кременецкий уезд, а сейчас это Тернопольская область, Збаражский район. Мой отец был маляр, красил церкви, дома. Сначала он работал один, а потом организовал целую бригаду рабочих. Мама вела хозяйство дома. У меня была сестра Люба, она две недели назад умерла в Красноярском крае. Мы с ней были двойняшки, их с мамой вывезли в Сибирь на поселение и потом не дали вернуться на Западную Украину.

Фотий Володимирский, февраль 2013 года

Закончил я семь классов польской школы, хотел поступить в ремесленно-промышленную школу, но меня не хотели принимать, говорили, чтобы отец выкрестился на католика. Отец сказал: «Я не буду». И я год сидел дома, потом пошел в вечернюю школу и собирался снова поступать в ремесленно-промышленную школу на слесарное отделение (там учили на токарей, на слесарей), но в 1939 году, перед самой войной, меня приняли в эту школу на столярное отделение.

Мой отец со своей бригадой выполнял работу для школы — красили окна, двери. Но им за это дали не деньги, а поездку в город Гдыня. И мы с отцом поехали на экскурсию в Гдыню, администрация гмины за нас заплатила. Это было как раз перед самой войной. Когда ехали через Гданьск (он тогда был отдельно, ни немецкий, ни польский, и назывался «Вольный город Данциг», но жили там в основном немцы), то нам сказали: «Не подходите близко к окнам — немцы бросают камни». А местные немцы становились задом к поезду и показывали полякам жопу. Мы приехали, побыли на море, походили, посмотрели на Гдыню. Очень хороший был город — новый, дома морским песком оштукатурены. Еще в Гдыне есть полуостров, где была польская военно-морская база, в то время Польша имела только один выход к Балтийскому морю. Мне тогда еще не было и пятнадцати лет, я мало что понимал, но уже знал, что будет война. Хотя меня это мало интересовало, я больше думал о том, как хорошо, что мы с папой едем на море.

Приехали мы обратно в Вишневец, а через три дня началась война. Немцы с советами быстро разбили Польшу, и в сентябре 1939 года к нам пришла новая власть.

А.И. — Помните момент, когда пришла советская власть? Какие были впечатления?

Ф.В. — Перед приходом советов люди у нас говорили: «Братья идут!» Строили торжественные арки, встречали с цветами. Помню, у нас в Вишневце арка стояла, люди с хлебом-солью встречали Красную Армию. Я хожу среди людей, мужики поют: «Ще не вмерла Україна…» А еврей стоит в шапке, один мужик подходит — и по морде ему! А советский политрук стоит сбоку, смотрит: «Не надо, не надо». Пришли советы, а наши им «Ще не вмерла Україна» пели! Это комедия была!

Пришли наши «освободители», и из ремесленно-промышленной школы сделали техникум электрификации сельского хозяйства. Нас автоматически зачислили из школы в этот техникум. Хочу сказать, что НКВД сразу взяло техникум под контроль. Немного расскажу Вам об этом. У нас физику преподавал один поляк, и в классе была доска на роликах — двигаешь одну половину доски вниз, а вторая поднимается вверх. И кто-то написал на этой доске: «Смерть Сталину!» Приходит этот преподаватель на физику, двигает доску вниз, чтобы писать — и вверх поднялась эта надпись. Все — урока нет! НКВД стало искать по почерку, всех студентов собирали. Написали мы диктант по русскому языку и спрашиваем, почему нам не дали листки с нашими диктантами, с исправленными ошибками. А преподаватель был старик, русский — видно, антибольшевик. Он сказал нам прямо: «Ваши диктанты в НКВД. Они смотрят, у кого почерк похож». Не знаю, нашли ли они кого-то. А потом, когда пришли немцы и открыли подвалы НКВД, я нашел там папку с нашим диктантом.

Последнюю неделю июня 1941 года мы сдавали экзамены в техникуме, а уже началась война, бомбили. Один экзамен был по украинскому языку, и у меня было такое предложение: «І досі наш веселий край святкує щиро цей звичай — щоб у суботу поминати, кого нам приязно згадати». В этом предложении нужно было поставить знаки препинания, обозначить, где глагол, где прилагательное и так далее. И это предложение я почему-то до сих пор помню.

Как-то в эти дни попал в Вишневец немецкий танк. Откуда он прорвался — неизвестно. Когда увидели этот танк, то все начальство, все секретари, даже директор нашего техникума — все убежали. Но потом вернулись, потому что фронт был еще далеко. Помню, что всем советским начальникам выдали пистолеты, потому что это была прифронтовая полоса.

Перед приходом немцев НКВД должно было арестовать двух наших студентов. Один из них, поляк, беженец из коренной Польши, как-то сказал о новой власти: «Łatwo przyślij — łatwo pójdą» («Легко пришли — легко уйдут»). Его забрали в НКВД и там замучили. Должны были забрать еще одного парня, чеха, но тот остался жив. Он потом рассказывал, что пришли к нему, говорят: «Пошли!» А он ботинок надел и снова скинул — как будто душа чуяла, куда его поведут. Потом снова надел ботинки, сидит, зашнуровывает их. Энкаведисты смотрят — долго шнурует, а они уже убегают! И ушли, повели того поляка, а этого парня не забрали.

Когда пришли немцы, то вместо нашего техникума сделали мастерские и школу трактористов. До обеда мы учились, а после обеда работали в мастерских. В школе была токарная мастерская, была литейная, и немцы свозили к нам молотилки, конные приводы, всю сельскохозяйственную технику. И мы это все ремонтировали. При немцах у нас действовала подпольная организация ОУН, в 1942 году стали создавать самооборону, наши стали обстреливать немцев, не давали им грабить население.

Немцы начали вывозить нашу молодежь на работу в Германию. Однажды в школу пришла разнарядка — кто-то должен был ехать. И в то время как раз к нам пришли ребята из подполья: «Организуется Украинская Повстанческая Армия, кто хочет вступить — скажите, вечером мы вас отведем». И я уже не пошел домой, после обеда помыл руки в кузнице и пошел в село Кривчики, оттуда связные перевели меня в Шимковецкие леса. Это было в начале мая 1943 года.

А.И. — До того времени Вы не были связаны с ОУН?

Ф.В. — Нет. Я стал членом ОУН, но гораздо позже, в июле 1944 года, на Холмщине — наша сотня пошла туда воевать с поляками. Мы там приняли присягу и стали членами ОУН.

Направили нас связные в лес. Приходим, я смотрю — а тот мастер, который нас учил в школе трактористов, Павел Загребельный — это сотенный командир, и псевдо у него «Чоп». Он меня узнал, засмеялся. Он был 1917 года рождения, родом из села Колодно под Збаражем.

Взяли меня на подготовку, получил я псевдо — «Муха». Я сам себе такое выбрал. Мы не знали имен, фамилий друг друга — разве что кто-то попадался знакомый. Моей фамилии не знали, и я не никого знал и не интересовался. Псевдо — и все. По псевдо обращались: «друг «Муха», «друг «Орлик». На подготовке мы изучали оружие — разбирали карабины, чистили. Было полно советских патронов — остались после боев. Они уже заржавели, надо было и их чистить, а то когда стреляешь, то у них вырывает дно там, где капсюль, а пуля остается на месте.

А потом меня поставили роевым (командиром отделения — прим. А.И.). Я был шустрый, городской парень, а там ребята были в основном из сел, не такие развитые. Я грамотный был — закончил семь классов школы, техникум и уже должен был сдавать выпускные экзамены, а учился везде очень хорошо. Дали мне рой, я его подготавливал, больших боев у нас тогда не было. Были перестрелки с мадьярами, с поляками, но это не были очень тяжелые бои. Пару раз мадьяры ехали на села, мы засели, постреляли, они убежали. Убили мы кого-то или нет — кто его знает. Была одна засада, когда мы поубивали мадьяр. Они ехали в село Свинюхи возле Вишневца, а перед этим нам агентура сообщила, какой дорогой и когда они должны ехать. Мы там засаду сделали, а они ехали на повозках, ноги спустили. Не боялись ничего и сложили головы.

Немецкая армия, немецкая администрация были очень хорошо организованы. Но Вы знаете, нам против них было легко воевать. Был языковой барьер! Бывало так, что приходит к немцам мужик из села и говорит, что в селе есть партизаны — были и такие люди в селах. Но переводчик у немцев наш, оуновец! Немец спрашивает: «Что он говорит?» Тот ему: «А, они там жидов постреляли — просит, чтобы керосина ему дали». А немец мужику по морде, по морде! Мужик идет себе домой, думает: «О, говорили, что немцы хорошие, а они еще и побили!» Потом к мужику приходила местная референтура ОУН или Служба безопасности, давали ему десять шомполов, у него кожа на заднице лопалась, и больше он к немцам не ходил. Если у нас потерь не было, то за такое не убивали.

В июне 1943 года я получил первое ранение. В то время полиция переходила от немцев к нам, и мне сотенный «Чоп» сказал, что должна прибыть полиция из Тернополя — хочет бежать к нам. Там есть такой Черный лес, как ехать на Кременец — большой лес. Приказ был такой: «Ты со своим роем иди в Черный лес, там краю леса подожди. Они должны прийти туда, ты их встретишь и приведешь к нам». Вечером мы пошли, было холодновато, мы в шинелях. Пришли на место, ждем. Недалеко от нас село Колодно. Ждем-ждем, уже светает — в июне ночи короткие. Слышим — в селе колокол на церкви бьет, потом вижу — люди из села бегут. Я вышел и хочу одну женщину остановить: «Что такое, почему вы убегаете?» Рукой машет и бежит. Потом одного парня остановил, он говорит: «Немцы приехали грабить!» Вы знаете, что Волынь была оккупирована, а в Галичине был Дистрикт Галиция — был президент Кубийович, была своя власть, люди сдавали «контингент», и никто их не трогал. А на Волынь немцы ехали только грабить — забирали свиней, коров, зерно. Я думаю: «Что делать? В селе немцы!» А нас всего тринадцать человек, все с немецкими карабинами или советскими карабинами Токарева, пулемета не было. Посылаю связных к сотенному, он присылает приказ: «Обходите село. Там есть приселок Дильное, мы на холме заляжем, сделаем засаду на немцев, а вы пробивайтесь к нам». И мы пошли. Колодно прошли, заходим в это Дильное, солнце поднялось, так тепло. А вишни зеленые в садах — с краю еле румяные. Я так пить хочу, а воды близко нет — взял те вишни, ем. Впереди меня идет парень из Львова, студент. Слышу — по-немецки заговорили. И сразу — бах, бах! Стреляли из винтовки. Я на колено стал, выстрелил туда, откуда был выстрел, но я их не видел. Немцы в селе грабили, а тут выставили прикрытие — в саду, среди деревьев. Чувствую — мне в правую руку укололо. И второй укол в правую ногу. Думаю: «Что такое?» Но тут смотрю — потекла кровь. Я в ноге до сих пор чувствую это место — когда пуля шла, то в кости ямку выбила. Хлопцы меня взяли, а наши наверху услышали, что стреляют, и сотня открыла огонь, я слышу — заработал наш пулемет. И мы отошли к своим, рой присоединился к сотне. Немцев мы из Дильного выбили — взорвали их машину, убили троих, остальные отошли в Колодно. В нашей сотне ранение получил только я, убитых не было, но тот парень-студент, который шел впереди меня, не разобрался, где свои, а где чужие, и побежал к немцам. Они его поймали живым, привязали колючей проволокой к машине, и так тянули до Тернополя. Что из него стало, я не знаю… Меня раненого забрали, и был один смешной момент. Это теперь мы знаем религиозные конфессии — греко-католики, православные. Наша Волынь православная, и я никогда не думал о том, что есть греко-католики — праздновали праздники одинаково, ходили в гости друг к другу. Внесли меня в какой-то дом, чтобы сделать перевязку, я вижу — образа висят: Матерь Божья, Иисус Христос и у него такое большое сердце нарисовано. У православных такого нет. Я говорю: «Хлопцы, вы что, к полякам меня занесли?» Они говорят: «Нет, это наши люди!»

И так я выздоровел — делали мне перевязки, а раны были легкие, пули прошли навылет. На выходе пули немного вырвали мяса, но через месяц я уже был в строю, снова попал в бой. В Зарудье стояла полиция, латыши — из Латвии привезли аж сюда. Немцы так делали — наших полицаев отправляли туда, а латышей привозили к нам. Нам надо было забрать у них оружие, под вечер мы напали, обстреляли хаты, одна хата загорелась. Убитые у них были, на другой день нам люди говорили. Латыши начали кричать нам, чтобы не стреляли. Перестрелка прекратилась, мы подошли к ним, и они отдали часть оружия.

И тут меня забирают в Службу безопасности. Структура СБ была такая — районная, надрайонная, областная и краевая. Командиром районной СБ был Юрий Бойчук («Зирка»), 1914 года рождения. Я его знал, потому что он тоже работал в школе трактористов в Вишневце. «Зирку» арестовали после войны в Днепропетровске, он был законспирирован, имел документы фронтовика. В Тернополе был показательный суд, и его казнили. «Зирка» взял меня к себе, нас был отдельный рой, шестнадцать человек. Хлопцы были старше меня — мне было девятнадцать лет, а им было по двадцать-двадцать пять, они уже были членами ОУН. Из вооружения у нас были винтовки, пистолеты, гранаты, у «Зирки» был автомат. Все были хорошо одеты, вышколены, подтянуты.

О работе в СБ я Вам всего не расскажу. Были у нас акции на немцев, на полицию, на советских партизан, пленных мы допрашивали, и эти допросы были жестокими. Что тут говорить — был враг, и с ним надо было бороться. Все! Некоторые кричат: «Бандеровцы убивали людей!» Да, мы убивали! И своего предателя убивали, и вражеского агента убивали — а что мы должны были делать? На войне с врагом надо воевать — или он тебя уничтожит, или ты его. Наша война была партизанская, подпольная, а подпольная борьба всегда жестока, врага миловать нельзя. Я Вам приведу один пример. Моя жена родом отсюда, с Ивано-Франковщины, из села Викторов. В их селе был повстанческий схрон, и о нем знала одна женщина. И эта женщина, видно, договорилась с москалями — фартук развязала и бросила на кусты там, где схрон. Энкаведисты приехали, был бой, и восемь хлопцев в схроне застрелились. А эту женщину потом оуновцы убили за предательство. Так вот в газетах писали: «Мать убили! Трое детей осталось!» Видите ли, жалко ее! А тех восемь хлопцев не жалко? Я еще раз говорю — врага, предателя надо уничтожать!

Много страшных вещей я пережил, но обо всем я Вам рассказывать не буду. Я с этим умру.

А.И. — Расскажите то, что считаете нужным. Вас специально готовили к службе в СБ?

Ф.В. — Брали уже подготовленных, идейных, физически крепких. Я был как вол здоровый, мог любого такого как Вы, взять на штык и перекинуть через себя. Если кто-то Вам будет говорить, что он служил в СБ и был стрельцом УПА, то уже ему не верьте. Служба безопасности подчинялась Проводу ОУН, это была совсем другая структура! Но мы работали с УПА — например, когда ловили пьяного стрельца, то вели его к сотенному и говорили: «Накажите его — он ходит по селу пьяный!» Знаете, как оно было — местные люди видят стрельцов, угощают, а это же молодые ребята, могут и выпить. Бывало, что мы им палок давали, шомполов.

В каждом селе у СБ был референт. Все данные о том, что происходит в селе, он передавал в районную СБ. Сообщал, кто сексот, кто перебежчик, кого поймали немцы. Как-то один референт нам помог, и мы поймали большевистского парашютиста. Он шел на встречу со своими, при себе имел сломанный надфиль. При допросе признался, что должен был прийти в одно село в такую-то хату к одному человеку, а у того была вторая половина надфиля. Если стыковали эти две половины, и они сходились — значит, он попал правильно, на своего. Показал нам — где та хата, кто там живет. И того второго взяли, допросили, потом казнили обоих. Хотя такие боевики, как я, допросами занимались редко. Пленных допрашивали командиры, весь разговор протоколировали, а потом писали отчет, кого допросили и кого уничтожили — писали шифром на такой маленькой бумажке. У нас на Волыни ее называли «грипс», а на Галичине — «штафета». И этот отчет передавали куда надо — из районной СБ в надрайонную и так далее.

Девушки к нам попадали, советские разведчицы. Они шли с востока, под маркой гражданских людей — то вроде как искали работу, то говорили, что от голода спасаются. Украинским языком владели хорошо — их же обучали, у советов были специальные школы, где учили галицкий диалект, волынский диалект.

Возле Вишневца есть село Лозы. Летом 1943 года, перед жнивами, немцы привезли туда мануфактуру, керосин, соль — выдавать тем, кто сдаст «контингент». Мы на них напали, нас была одна чета (взвод — прим. А.И.), а немцы стояли в замке, замурованные окна были кругом. Замок мы не атаковали, но не давали немцам оттуда выйти. Взяли в селе три фуры и ночью поехали на базу, где немцы хранили все эти товары. Фуры грохотали по мостовой так, что люди нам потом говорили: «Мы думали, что это какая-то армия едет!» Заехали на ту базу, забрали оттуда товары, потом людям в селах раздали. Такие иногда были мелочи, но они давали свой результат.

А.И. — С поляками были бои?

Ф.В. — Я не помню, чтобы у нас на Кременеччине были бои с поляками. В наших краях среди поляков в основном были «осадники» — те, которые воевали вместе с Пилсудским. При Польше им дали землю, разрешили иметь оружие. Огнестрельного оружия у них было мало, но каждый имел коня, имел пику, саблю. Когда пришли советы, то почти всех «осадников» вывезли в Сибирь. А тем полякам, которые остались, ОУН передала приказ выехать в Польшу, и многие уехали, хотя некоторые и не хотели.

А.И. — С советскими партизанами часто сталкивались?

Ф.В. — Летом 1943 года они шли в Карпаты большими силами, проходили через Волынь, грабили села, ограбили хозяйство моего отца. А мы с ними встретились, когда их немцы разбили в Карпатах. Они отходили на Белоруссию, небольшими группами. Один из референтов СБ сообщил, что к ним в село зашли человек пятьдесят красных. Мы послали в село разведку, хлопцы выследили, что они в сарае стали на ночлег. Нас был рой, шестнадцать человек, взяли два пулемета. Ночью подошли, фонариком подсветили — все спят. Расстреляли их всех за пару минут, гранатами забросали. Раненых добили, ни один не убежал. Посчитали убитых — ровно пятьдесят человек их было.

Потом, когда стал приближаться фронт, меня и еще нескольких хлопцев из районной СБ забрали в надрайонную СБ, которая действовала на территории бывшего Кременецкого уезда. Командиром надрайонной СБ был «Палий», у него было подразделение особого назначения. Главной задачей было делать запасы до того, как подойдет фронт — запасали оружие, одежду, зерно, заливали смальцем колбасы. Ездили по селам Кременецкого района, в каждом селе был хозяйственный отдел ОУН, которым руководил станичный. Мы брали у них зерно, белье, женщины вязали для нас рукавицы, свитера. Был такой случай — мы искупались в реке, станичный принес белье, все переоделись. Я надел такую вышитую рубашку, и она была очень длинная — ниже колен. Хлопцы посмотрели на меня: «Слушай, это женская!» Я говорю: «Ну и что, что женская? В колени тепло — пусть будет!» Подвязал ее, заправил в штаны и так ходил. Были случаи, когда надо было запасать хирургические принадлежности — такие круглые банки со скальпелями, их надо было завернуть в материю и закопать в определенных местах. Может, наши их потом откопали, а, может, до сих пор лежат. Иногда надо было захоронить убитых — и своих, и чужих.

Однажды в конце 1943 года мы взяли в плен немцев. В одном селе все было сожжено, осталась одна хата, и эти немцы в ней поселились. Были у них лошади, телеги, какое-то свое барахло, продукты и все такое. Решили взять их, подошли к хате. Командир подразделения, «Палий», говорит мне: «Я пойду в двери стучать, а ты возьми две гранаты, открути у каждой колпачок и держи. А я за дверью буду стоять. Как только по мне выстрелят, или будет какой-то шум — сразу в окно бросай гранаты!» У нас были немецкие гранаты — мы их называли «макогоны». Я говорю: «Хорошо». Он пошел под двери, стучит. Открыли! «Палий» вошел в хату. Я вижу, что не стреляют, иду за ним. Автоматы на немцев наставили, а они за столом сидят в рубашках — едят, пьют. Мы говорим: «Мы из УПА, здесь нас идет пять тысяч. Сложите оружие!» Самый старший немец отстегнул свой «парабеллум», бросил, и все побросали. А я слежу за ними, держу палец на спусковом. Вижу — один немец не снимает оружие. Я смотрю на него, жду. А он подходит ко мне, отстегивает от штанов пояс, а в нем полно патронов. И вынимает мне бельгийский пистолет, никелированный. Ручка черная, а сам весь такой зеркальный — можно причесаться! Командир его увидел, ко мне как прицепился, так я ему отдал, а он мне дал «наган». Пистолет был дамский, маленький — такой деликатный, что если где-то пыль попадет, то он стрелять не будет. Тот «наган» на шесть патронов для меня был лучше — стреляет, сам вращает барабан. Тот немец мне сказал: «У нас тоже есть ЮПА!» Оказалось, что это был не немец, а югослав, и все они были из охранного батальона. Я спросил его, куда должен был ехать батальон. Он сказал: «В город Станислав». Это была не фронтовая часть, они охраняли какой-то завод в Славуте. Фронт шел на запад, а они еще раньше отступали. Этих солдат было человек двадцать, но там были не одни немцы, а сброд — были югославы, были еще какие-то, я их не спрашивал. Мы у них оружие забрали, подводы с лошадьми забрали и вели их от села к селу. У нас на Волыни люди убивали пленных немцев — брали с подводы железный крюк для упряжи и били им по голове. Народ был очень злой на них, потому что они жгли села. Мы пленных направили в Станислав с нашими связными — иначе люди их убили бы.

В той хате я зашел на кухню, там лежали какие-то подушки. Я подушки снимаю, а там девушка: «Не убивайте, я имею связь с партизанами!» Я говорю:

— Как тебя зовут?

— Шура.

— Фамилия?

— Демченко.

— Почему ты с ними?

Она рассказала мне, что они работали на заводе в Славуте, и там советские хлопцы совершили диверсию, и немцы всех этих хлопцев позабирали кого куда, а немец взял ее к себе в батальон. Она топила им печь, варила, а, может, и любовницей была — я не спрашивал. Спросил ее: «Кем ты работала при советах?» Она говорит: «Была пионервожатой». Я говорю: «Ну, ты уже с ними не пойдешь, будешь здесь». Передал ее в нашу женскую сетку, и она с нашими девушками была. Когда я потом, в 1944 году, возвращался с Холмщины через то село, спрашивал о ней у наших — куда она делась? И никто не мог мне точно сказать. Одни говорили, что ее наша СБ убила, потому что она хотела к советам перейти, когда фронт подходил. Другие говорили, что ее отправили в соседнее село. Так я больше и не видел ту Шуру Демченко — может, убили ее, а может, еще где-то живет.

Еще как-то взяли двоих немцев — одного убили, а двоих взяли. Они ехали на Кременец, там идет из Ямполя дорога, немцы по ней отступали. В одном селе трое немцев пришли в хату — искали подводу, потому что их машина застряла. Местный референт СБ нам об этом доложил. Заходим в хату, немцам: «Хенде хох!» Один из них берется за автомат, товарищ мой — трр! — его застрелил. Потом те двое немцев так его жалели, говорили, что был очень хороший человек. Один немец был гауптман, а с ним два охранника. Одного солдата убили, а гауптмана еще с одним солдатом забрали туда, где мы стояли. Что значит немец — утром встает бриться, открывает такую папку со змейкой, в ней бритва, одеколон. Кто-то из наших мимо шел, говорит: «Смотри, как бреется! Думает, что ему будет капут!» Он как услышал, заволновался: «Дойч капут! Дойч капут!» «Палий» говорит мне: «Бери их, завяжи обоим глаза и вези ближе к шоссе. Там их отпустишь. И скажи им, что мы немцев не убиваем. Но если будут жечь села, то будем убивать!» Вы понимаете, это делалось для пропаганды. Что те два немца? Мы их убьем — ну и что, на этом война закончится? И я их повез на санях, лошадьми правил мужик из села, я говорю ему: «Вы лошадей держите крепко, потому что на шоссе немцы — может, захотят стрелять, я тогда тоже буду стрелять». У этих немцев забрали оружие, но нам сказали никаких вещей у них не брать — ничего не трогать, потому что будем наказаны! Выехали в поле, где-то впереди шоссе, гудят машины. Развязали немцам глаза, я говорю: «Идите туда!» А этот гауптман вынимает золотые часы, такие плоские, карманные — дает мне. Я говорю: «Я не возьму. Сказали ничего не брать». Он сует эти часы мне в руку: «На!» Но я не взял. Так мы их и отпустили.

Когда к нам подошел фронт, надрайонная СБ направила меня в сотню «Наливайко», в охрану командира сотни. Каждый сотенный имел при себе шесть-семь человек охраны — были часовыми, обеспечивали связь. Имени «Наливайко» я тогда не знал, только сейчас вычитал в «Летописи УПА», что его звали Степан Савчук. В сотнях УПА обычно было больше ста стрельцов — могло быть и сто пятьдесят, и двести человек. Наша сотня была небольшая — чуть больше ста человек. Вооружены были кто автоматом, а кто карабином. Многие хлопцы имели советские десятизарядки, но потом их все повыбрасывали. Она очень деликатная — где-то попала грязь, и все, заедает. У нас также было четыре пулемета Дегтярева — как для сотни, то это было маловато. Еще в сотне был один ротный и один батальонный миномет.

В марте 1944 года сотня пошла с Тернопольщины через Львовщину на Холмщину. Большевицкий фронт в апреле стал под Бродами, а мы пошли от фронта на запад. Удачно перешли железную дорогу Киев-Львов, это было не так просто сделать, потому что немцы с обеих сторон пути на сто метров вырезали все до кустика — голо было. И все время ездила дрезина, обстреливала лес — для испуга, чтобы не подложили мину. Поэтому нам надо было ползти, чтобы не заметил никто.

На Галичине стали мы на постой в каком-то селе около Бродов. Перед этим очень долго в лесу стояли, не могли никак пройти. А я, когда квартировал, то всегда вечером выходил, изучал местность: «Так, здесь мы стоим, там дорога в лес, тут село». Никогда не было так, чтобы я не знал, где я нахожусь. Нас было двое в хате — я и «Пава». Он был старше меня, служил в немецкой полиции, потом убежал к нам. Сняли мы сапоги, легли спать, оружие поставили. Не раздевались, только разулись. А эта хата была чуть дальше от дороги, с краю села, на пригорке. Хозяйка забрала ребенка, ушла ночевать к соседям, потому что боялась. Утром, на рассвете, слышим — стучат, открывают двери. Заходит большевик в плащ-палатке, с автоматом! Откуда он взялся? Спрашивает у нас:

— Кто такие?

Я говорю:

— Партизаны.

— Какого отряда?

— Калашникова.

— Ступайте к командиру!

— Есть!

Было бы в руках оружие, я бы их босой погнал, убил бы его. Но когда я сказал «партизаны», то он открыл дверь, кричит: «Братва!» А на улице стрельба! Это какая-то советская часть прорвалась в немецкий тыл — глубоко зашли, потому что фронт еще был далеко. А в селе стояли с одной стороны мы, с другой немцы, и они бой завязали с этими немцами. А наши услышали, что идет бой, и отошли. Я слышу, что он пошел к своим: «Братва! Братва!» Мы — раз! — обулись, ремень на себя, оружие в руки, и по тропинке в лес. Я вечером посмотрел, где лес — знал, куда идти. Сзади слышим: «Ёб твою мать! Убежали!» Дальше идем, видим — бежит немец за нами, без шинели. «Пава» говорит: «Я его сейчас застрелю». Я говорю: «На хрен он тебе нужен? Он тоже убегает». Спрашиваю у немца: «Откуда ты взялся?» Он говорит: «Рус загте „Стой!“ А я драп-драп!» Потом отламывает ветку, сбрасывает штаны и дерьмо с кальсон счищает! «Пава» говорит: «Я его убью!» Я ему: «Не надо, дурной ты!» Идем дальше, слышим — впереди нас по-немецки говорят. Немцы! Мы того немца посылаем вперед. Он с ними поговорил, из леса выходят немцы — в маскхалатах, с пулеметами MG. И тот немец к ним присоединился, а мы пошли к своим. Приходим к нашим:

— Почему же не сообщили нам, что отступаете?

— А мы не могли найти, где вы!

На Холмщине польская Армия Крайова сильно уничтожала наших людей. Украинцы бежали оттуда на Галичину — на Мостиска, Раву-Русскую. В июне мы пришли в села возле Грубешова, выгнали оттуда поляков. Там была река Гучва, поляки бежали за реку, а сотни УПА заняли эту территорию. Помню, что идем по селу — а дорога заросла бурьяном, хаты закрыты, только кое-где кот на нас посмотрит. Возле некоторых хат были ульи — пчелы так меда наложили, уже полные рамки, и они сверху лепят, на рамку! А меда хочется — берешь патрон, пулю вынимаешь, пороха насыпал, поджег. Пчелы улетели, берешь вощину с медом. Мы проверяли, нет ли кого в хатах. Захожу в одну хату, а там убитая старая женщина, лет под семьдесят — видно, месила хлеб, и ей поляк в затылок выстрелил. И она на той бочке лежала, руки в тесте, хата залита кровью. Эта картина у меня вечно перед глазами. Мне было двадцать лет, и которое я имел отношение к тем полякам? Только кровавая месть! Были бои, мы жгли их села. Открытых боев с местными поляками почти не было — они отступали в села, мы их оттуда выгоняли, они бежали, отстреливались, но не помню, чтобы кого-то из наших ранило или убило. Они боялись нас. А подразделения Армии Крайовой стояли где-то за Грубешовом, в лесах, к нам не подходили. Потом поляки перестали даже появляться в тех местах, украинцы стали возвращаться в села, в июле начались жнива.

У нас были потери от немцев. Возле одного села было большое имение, мы там квартировали, везде были наши посты. И ехала немецкая машина с солдатами, наехала на наш пост, и хлопцы из пулемета как ударили по ней! Подожгли машину, нескольких немцев убили, остальные убежали. Но они передали по рации, что их обстреляли, приехал танк, прилетели самолеты. Мы легли в рожь, она уже дозревала, мы ее на себя нагнули, а они строчат из пулеметов! Тогда нашего казаха убило. В сотне был один казах, он бежал из немецкого плена к нам.

Потом немцы стали отступать на запад. Мы пошли за Грубешов, там был лесок, мы в нем остановились. Закопали батальонный миномет, оставили только малый, ротный. Собрали все документы, фотографии, адреса и все подожгли. Ничего не осталось — ни один документ. Недалеко была дорога — машины немецкие едут, едут, едут. Мы никого не трогаем, и они нас не трогают — бегут. Потом где-то два часа тишина. А потом опять машины едут, слышим — «Катюшу» поют. Это уже русские. Мы переждали, пока все проедут и пошли в село, местные жители нас переодели. А там полное село советских солдат, ходим среди них. Солдаты к нам подходят, говорят: «Ребята, тоже пойдете в армию!» А вечером мы опять собрались, переоделись в свою одежду, взяли оружие и связные повели нас в лес. Подходим к лесу, а оттуда как открыли огонь! Советские войска стояли в лесах, они думали, что это немцы идут. Мы все рассыпались. Было темно, они ничего не могли нам сделать. Я зашел в поле, лег в рожь, со мной был еще один парень, из Ковеля. Нагнули на себя рожь и лежим, не знаем, что дальше будет. Пролежали всю ночь, наутро рассвело. Видим — по меже идет девушка с граблями. Я говорю тому парню: «Ты подползи к меже и спроси ее, где мы находимся». Он подполз, спрашивает:

— Девушка, где мы?

— Там крайний сарай, который выходит в поле. Как стемнеет, идите туда.

Все! Больше ничего не сказала, даже не остановилась! Ее послали нас искать. И вечером мы все сошлись к сараю, целая сотня, и пошли дальше. Все время вели нас связные, одни мы не шли. Связь была очень налажена. Первой шла разведка — если никого нет, то проходила сотня. Никогда никому не рассказывали, куда мы идем. А если и говорили, то совсем про другую сторону, а сами туда не шли. Такая была конспирация.

Вообще мы фронтовые части старались обходить — и немецкие, и советские. Вот коммунисты кричат, что мы «фронтовикам в спину стреляли». Но подумайте — зачем нам было это делать? Надвигался фронт — шли большие части, полно солдат, техники, нам было очень невыгодно с ними воевать. Разве что случалось так, что на них наткнулись — тогда начиналась перестрелка, мог быть бой. А так, чтобы специально делали засаду на фронтовую часть — то нет. Мы их обходили. Наша политика была такая — пусть немцы и советы уничтожают друг друга. Нам это было очень интересно, чтобы они себя как можно больше уничтожали. А после войны, Вы знаете, Черчилль хотел пойти войной на Советский Союз, и это был бы для нас хороший шанс. Но Рузвельт был против этого, еще и ядерное оружие появилось — и они побоялись воевать.

Когда мы были на Холмщине, к нам перебежал от немцев кубанский батальон, и они воевали вместе с нами против поляков, немцев, все время были с нами. Говорили кубанцы по-украински, немного на суржике. Им было по тридцать-сорок лет, они говорили нам: «Хлопцы, держитесь — к вам большевики возвращаются!» Они даже себе песню сложили, когда были у нас, на русском языке, первые ее строки были такие:

Потянулись к небу тучи грозовые,

Кликнул нас Бандера, верных сыновей.

С хутора-станицы йдут у партизаны

На защиту Родины своей.

Здоровые были, чернявые, хорошо пели. Когда перешли фронт, то наше руководство решило отправить их на Восточную Украину. Пошли на восток — прошли Броды (там после боев лежало много убитых, оружия), пришли в город Острог Ровенской области. Под Острогом есть село Вилия и река Вилия — это граница Западной Украины. И наших кубанцев послали на восток. Судьба их неизвестна — поймали их, или убили, пришли ли они с повинной, судили ли их.

Наша сотня тоже пошла на восток, дошли до Славуты — это сейчас Хмельницкая область. Там была фабрика, сигареты делали. Вечером зашли в село под Славутой, на фабрику не шли, потому что знали, что там охраняется. Пришли на пункт, где молоко сдавали. Заходим — на стене большой портрет Сталина, сепараторы стоят. Дрр! — из автомата по сепараторам, продырявили их. И того Йоську, который висел, тоже продырявили. Уничтожили этот пункт и ушли, боя у нас там не было, это все делалось тихо. Потом сотня вернулась обратно на Львовщину, шли по советским тылам. Это была осень 1944 года, в октябре мы пришли в Радеховский район.

А.И. — Много было боев с НКВД?

Ф.В. — В бою мы встречались с ними не так часто, но мы их ловили. Например, в селах все девушки-учительницы были связаны с нами. А эти энкаведисты были очень падки на наших девушек. Я помню, как одна девушка привела к себе домой офицера-энкаведиста, а мы там сделали засаду. Взяли его, допросили — рассказал, как он следствие ведет, как допрашивает. Потом его ликвидировали. Мы их так часто брали. А когда офицеры НКВД квартировали, то взять их было трудно, потому что у них всегда была охрана — взвод или больше. Мы квартировали в лесу, они в селе, и мы всегда знали, сколько их. Но мы понимали, что если пойдем в село, убьем этих энкаведистов или председателя сельсовета, то полсела вывезут или село десяткуют. Надо было гражданских людей жалеть — мы убили врага и убежали, а они не могли спрятаться. Так что наши основные бои — это были короткие засады на дорогах.

В Радеховском районе мы вели бои, и 13 декабря 1944 года в селе Нивицы в бою с НКВД меня гранатой ранило в обе ноги. Мы ночевали в селе, а они на нас напали. Их немного было — как они попали в село, не знаю. В селе стояла вся наша сотня, но мы с несколькими хлопцами были в охране сотенного, в отдельной хате. Возле той хаты был самый большой бой, хата загорелась. Наш пулеметчик стрелял с чердака и сгорел вместе с хатой. А я был во дворе, стрелял, потом вижу — один москаль спрятался за дровами. И он в меня стрелял, а я в него. И тут слышу, у меня в ногах — бах! Я еще раз выстрелил и чувствую — у меня ноги онемели. Сапог потрогал — а он как решето. Энкаведистов мы разбили, кто жив остался, тот убежал, но сотня не хотела идти на риск, потому что могли прийти их большие силы, и отступила в лес. Меня хлопцы забрали, повезли в другое село, занесли в хату, а меня всего трясет. Соседи сбежались, слышу — одна женщина говорит другой: «Он умрет». Я думаю: «Боже, двадцать первый год мне пошел, а уже умирать!» Нашли фельдшера, он мне сапоги разрезал, вынул из ран куски носков, некоторые осколки, которые были сверху. Перевязали меня, и так из хаты в хату, из села в село перевозили. Дежурила возле меня девушка, уже была зима — возле хаты всегда стояли сани. Правая нога была больше ранена — в ступне одиннадцать осколков, на трех пальцах вырвало сухожилия. В 1968 году, когда я жил в Коми АССР и работал на шахте, мне на ногу упало железо и один осколок с места отбило. Я приехал во Львов, и мне там его вынули. А еще шесть этих осколков и сейчас в ноге. И одна рана еще течет — течет и заживает, потом снова открывается. Был я у врачей, они собрали консилиум, говорят: «Пан Володимирский, мы боимся туда лезть, потому что можете потерять ногу». И я уже не даю ничего делать, сын приезжает, перевязку мне делает, и так доживаю век.

На Крещение я лежал в одном селе, название сейчас не вспомню, в хате у одной женщины. Муж этой женщины был на фронте, она куда-то ушла, в хате со мной была старая бабушка. Вдруг слышим — москали приехали в село. Бабушка плачет: «О Боже, Боже! Москали!» А я всегда был спокоен — убьют, так убьют. Говорю бабушке, что надо делать. А матраса на кровати не было — была солома. Отгребла бабушка солому, я ложусь на доски возле нее, она меня соломой накрывает, и так лежим. А большевики приехали крест спилить — в каждом селе были кресты на символических могилах. Я говорю бабушке: «Только не паникуйте! Как зайдут в хату, дайте им что-нибудь выпить и все!» И тут один москаль открывает дверь, голову просунул к нам:

— Че, бабушка, больная?

— Ой, буду умирать, дети.

— Не умре-е-ешь!

Закрыл дверь. Видите — я как будто должен был выжить!

Скрывался я до марта 1945 года. В селе Оглядове 13 марта 1945 года была облава, девушка-медсестра услышала вечером выстрелы, пошла узнать, ее поймали, она не показала, где я. Они меня сами нашли в хате, допрашивали, били, потом привезли под тюрьму в Лопатин, «стрибок» (боец «истребительного батальона» — прим. А.И.) меня караулил, я сидел на земле. Вышел начальник тюрьмы, спрашивает конвойного:

— Чего он сидит?

— Он раненый.

— Раненый? Зачем везли?

А возле тюрьмы могилы энкаведистов — рядами. Начальник мне:

— Видишь, сколько наших убили?! Шкуру снимем!

Внесли меня в камеру, там было полно хлопцев со всего района, их поарестовывали, потому что не шли в армию. Меня положили на пол — побитый, измученный, воды не дают. Двадцать человек в камере, тесно, я лежу в углу. Потом стучат в дверь: «Всем встать!» А я лежу — раненый, на ноги встать не могу. Заходит какой-то офицер — надо мной стал, постоял, посмотрел и вышел из камеры. И сейчас же дежурный, белорус (те, которые были в красных партизанах, нас по тюрьмам охраняли), приносит ведро воды и говорит: «Где тут раненый?» Может, тот старший ему сказал? Хлопцы показали на меня. А он так матюкнулся на них и говорит: «Он хоть воевал! А вы прятались!» Вот какая логика! Логика мужчины, который воевал, хоть и был враг! Ведро воды выпили за десять минут. Так я лежал в камере, потом начал немного ходить. Пара осколков вышла из ноги вместе с гноем. Никто перевязки не делал, в бинте полно вшей, но ни гангрены не было, ничего — что значит, молодой, здоровый!

Потом завезли меня во Львов, в тюрьму на Замарстынове. Там я пробыл полгода, хлопцев привозили и забирали, привозили и забирали. А меня сначала допрашивала милиция — как скрывавшегося от армии. Потом передали дело в НКВД. Но они не имели на меня материалов. Не знали, за что зацепиться. Допрашивали меня: «Почему ты ранен?» Я говорил:

— Я над Бугом копал окопы — немцы забрали нас. Бежали от немцев, шли через лес, и я на мине подорвался.

— А почему тебя не завезли в больницу?

— Хлопцы меня в село завезли, сказали: «Мы тебя вылечим, спрячем, а иначе заберут в армию».

Проверяли, действительно ли у меня ранения от мины. Приезжала какая-то военная — фельдшер или врач. Говорит мне: «Разбинтуй ноги». Я разбинтовал, она посмотрела, говорит: «Это не осколочные ранения! Это пулевые! Сюда пуля пошла, здесь вышла, а другая — сюда пошла, здесь вышла». И ушла. Записали, что ранения пулевые.

Я сразу сменил фамилию — сказал, что я Сушенко, родом из Вишневца. Однажды пришли ко мне, говорят: «Мы делали запрос — такого знать не знают в Вишневце!» Мама Божья, как я обрадовался! Если бы они знали, что я был в Службе безопасности, то меня бы повесили. Но у меня была конспирация — я никогда не появлялся домой с оружием, никто меня не видел. Родители знали, что я в подполье, но не знали, где именно. У нас соседи были поляки, они спрашивали маму: «Пани Антонина, а где Ваш сын? Что-то его давно не видно». Мама говорила: «В Почаеве на попа учится». Прикрытие у меня было, потому что в Почаеве у нас тоже были свои люди — там организовали курсы священников для походных групп ОУН, так что они могли подтвердить, что я там учусь.

Потом привезли нас на Полтевну, там был вокзал, стояли товарные вагоны. А перед тем суд был, 9 января 1946 года. Напихали нас полный «воронок» и привезли на военный трибунал войск НКВД города Львова. И всех судят — ничего не спрашивают! Я ничего не подписывал, никаких признаний. Сидит такой жид лысый и заседатели — двое стриженых солдат-краснопогонников. И говорит: «Статья 54—1а „Прямая групповая измена Родине“. Десять лет лагерей и пять лет поражения в правах!» Я даже ничего не говорю, ничего у меня не спрашивают. Выхожу, хлопцы спрашивают: «Ну, сколько?» Я говорю: «Десять». Они обрадовались: «Так тебе повезло! Дают по двадцать пять лет, каторги по двадцать лет, по пятнадцать!»

Из Львова меня повезли в Коми АССР — на шахты, на лесоповалы. Там началась моя лагерная жизнь. Сначала попал в Печорлаг, а потом меня забрали под Воркуту, но там не приняли, и отправили в Абезь — там был инвалидский лагерь. Недолго там побыл, и попал на Инту в Минлаг. И там мы встретились с «рецидивом». Эти урки забирали у людей одежду. У меня на себе много не было — вышитая рубашка, телогрейка и штаны. А когда прибыли к нам гуцулы в таких вышитых кожушках, то их блатные грабили, и мы не могли ничего сделать. Но потом мы организовались — литовцы и мы, бандеровцы. Литовцев очень много было в лагере, эстонцев. Но потом начальство лагеря бросило такую кость между нами и литовцами. Такая была провокация, как будто «они на вас доносят администрации». Чуть до драки не дошло! Но, слава Богу, помирились и потом были очень осторожными.

С блатными мы бились жестоко, хорошо их придавили. Бандеровцев они боялись страшно! Бывало так, что в бараке утром встают — а в туалете два-три блатных зарезанных. У нас такие организованные хлопцы были — когда надо было кого-то зарубить, то приносили топор с шахты, прятали его так, что никто не видел. Бригадиром у нас был русский, Жуков — молодой, раньше летчиком был. Большевистская власть ставила бригадирами блатных, но он как-то попал на бригадира. Он со мной хорошо обходился, но взял себе в бригаду блатного, а тот на работу не ходит, за него надо работать. Однажды я прихожу в барак, а этот блатной мне: «Иди сюда! Разуй меня!» Я говорю: «Чего? Разуть? Сейчас разуем!» Пошел, позвал своих. Приходят двое хлопцев с ножами, садятся сбоку, ткнули ему ножи под дыхало: «Ну, так кого будем разувать?» Он давай проситься: «Ребята, я не знал!» Я потом слышал, как Жуков этому блатному говорил: «Нахуя ты его трогал?!» С ним хлопцы поговорили, и все — он успокоился, больше ничего такого не делал. Надо было его убрать, но я не хотел еще одного брать на душу — и так их на мне много. Всякую сволочь приходилось убивать.

В лагере я работал на шахте монтажником — лавы монтировали, комбайны, конвейеры. Тяжелая была работа — самая маленькая деталь пять килограммов весила.

Отбыл я девять с половиной лет, вышел из лагеря. Я хотел одного — только на Украину! Но не давали никуда выезжать. В Коми АССР я женился, там родился сын Богдан, полжизни своей я там прожил. Писал в Фастов, в кооператив — многие наши жили в Фастове. Но мне надо было пятнадцать лет работать на шахте, чтобы иметь право поступить в кооператив. В 1978 году я поступил в кооператив сюда, в Ивано-Франковск — местных возвращали домой, а я же не ивано-франковский, а тернопольский. И я их немного обманул — сказал, что по «комсомольской путевке» был направлен на север. Я хорошо изучил, как работало КГБ — если на тебя кто-нибудь не стучал, то можно было проскочить, можно было их обмануть. А меня никто не знал. Когда я приехал сюда, мне даже были рады: «О, привез мешок денег с севера!» Деньги и правда были хорошие — северная надбавка, коэффициент.

Здесь поступил в кооператив, немного оберегался, никуда не вмешивался. Еще два года работал, а после этого уже нет, жене сказал так: «Я десять лет не буду работать — столько, сколько я там задаром работал, а потом пойду на работу». Но потом уже не захотел. Имел большую пенсию, как-то пошел в городской совет, там посмотрели на мою трудовую книжку, говорят: «Вы персональный пенсионер!»

Но все равно за мной следили. Сын пошел в армию из Коми, а пришел уже сюда, в Ивано-Франковск. Устроился на работу на завод «Прибор», пришел домой, говорит: «Папа, меня в отдел кадров вызывали и спрашивали, почему я родился в Коми АССР». Так что все-таки нас подозревали, но здесь таких как я, была половина. Я сильно не высовывался — хотели поставить меня председателем кооператива, но я отказался. Думаю: «Если я буду ходить в городской совет, что-то требовать, то могут мной заинтересоваться, еще что-то раскопают про меня».

При независимой Украине создалось Всеукраинское Братство ОУН-УПА, и я уже несколько лет являюсь председателем Краевой Управы Братства ОУН-УПА Карпатского края, но хочу это дело бросать — уже не те силы. Такова краткая история моей жизни, а чтобы рассказать все, нужно, как говорится, «сорок дней и сорок ночей».

А.И. — Хотел бы задать еще несколько вопросов. Вам приходилось воевать с «истребительными батальонами»?

Ф.В. — Нет, «стрибков» я не видел. Они боялись нас, сразу бежали. Кого мы видели, так это дивизионников — солдат дивизии «Галичина». Мы с ними не враждовали, но были случаи, когда они нас обстреливали.

А.И. — Ошибочно или намеренно?

Ф.В. — Тут уж разберитесь вы, историки. Когда мы шли на Холмщину, то заквартировали возле Золочева, в селе Подгорье. А они приехали в село на фурах, вместе с немцами — что они должны были там делать, не знаю. И на нас напали. Обстреляли то место, где мы стояли, одного парня нашего поймали. Немец посадил его на фуру и сказал одному дивизионнику: «Держи его при себе, будем везти в район». А сами пошли по селу грабить — дивизионники вместе с немцами. Наш парень стал говорить с этим дивизионником, познакомились. Дивизионник говорит ему: «Мы будем ехать возле леса, а ты беги! Я буду стрелять, а ты не падай, ничего, только беги!» Так и сделали, парень сбежал. Не знаю, что немец тому дивизионнику сделал — или по морде дал, или какой-то рапорт на него написал, но наш парень остался жив. Дивизионники не были против нас, но они же под командованием немцев были. Я считаю, что эта дивизия была не нужна. Ее создали в 1943 году, когда большевики были под Киевом. Кубийович тогда выступал, говорил, что надо воевать. А за что воевать? За то, что немцы грабили Украину, вывозили наших людей? Бандера говорил ни в какую дивизию не идти. УПА уже воевала с немцами, Волынь вся горела — можно было бежать. И те дивизионники, которые в 1944 году прорвались из-под Бродов на Волынь, все остались живы и пошли в УПА.

А.И. — Чем Вы были вооружены?

Ф.В. — У меня была сначала советская трехлинейка, потом немецкий карабин — наши где-то разбили немцев, отбили у них много оружия. Он был черный, покрытый лаком, не ржавел. И ручка затвора в немецких карабинах не просто так торчала, что можно за что-нибудь зацепить и разрядиться, а загибалась вниз. А еще очень хороший патрон немецкий. Советский патрон вынимается из замка за такой выступ, а на немецких патронах есть заточка, патрон глубоко заходит в замок, и легче его вынуть.

Потом я себе взял автомат ППШ, с круглым диском. У нас были немецкие автоматы «эм-пи», но к ним нужны были патроны. К нам шли советы — зачем нам было немецкое оружие, нужно было переходить на все советское. Еще у меня был «наган», он мне нравился. Далеко я из него не стрелял, «наган» хороший, если надо стрелять близко, очень близко — Вы поняли, о чем я говорю.

А.И. — Что Вы чувствовали в боевой обстановке?

Ф.В. — До первого ранения я не боялся, когда где-то стреляют. А после ранения, если где-то пулемет застрочит, то инстинкт тебя гнет вниз. Ты не хочешь, а тебя гнет!

Я никогда не думал, что должно убить меня: «Чего это меня должно убить? Меня не убьют». Но ведь первый раз ранили, второй раз ранили… А потом, когда я попал в руки большевикам, то понял — что угодно может быть.

Сейчас я старый человек. И знаете, Алексей — я не хожу на исповедь. Много езжу — освящения, могилы, раскопки, всю область объехал, знаю всех священников, владык, но не иду к ним руку целовать. Я только одному человеку исповедовался. Был тут у нас отец Роман Кияк — старый священник, националист. Ему я все рассказал, он сказал мне так: «Бог тебе все простит!» А молодым священникам я не исповедуюсь — потому что они, может быть, больше грешные, чем я. Но я верю в Бога — в ту силу, которая меня держала и помогла все пережить.

Ф. Н. Володимирский умер 4 января 2014 года

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Илькив Ольга Фаустиновна

О.И. — Я родилась в городе Стрый 21 июня 1920 года. В этом городке Бандера учился и жил некоторое время, а его младшая сестра даже ходила со мной в стрыйскую гимназию. Когда мне было четырнадцать лет, мне пришлось покинуть Стрый потому, что мама развелась с отцом и уехала в Варшаву. Мама во второй раз вышла замуж, и мы жили с отчимом. К тому времени я окончила первый класс гимназии нового типа, что соответствовало второму классу «нормалки» («нормальная школа», которая проводила обучение по стандартной непрофильной программе, в отличие от профильных или интенсивных учебных заведений — прим. А.В.). Приехав в Варшаву, я не могла пойти учиться, так как это стоило очень дорого, а если бы хотела учиться дешевле, то должна была для этого перенести метрику из греко-католической церкви в католический костел. Учебный год был потерян потому, что не имела денег, и я не хотела переносить метрику в костел. Поэтому решила, что буду учиться сама. А мама мне на это говорит: «Зачем тебе гимназия? Запишись на курсы стенографистов. Закончишь — будешь иметь должность, а гимназисты не имеют стопроцентной должности. Будешь зарабатывать, будешь хорошо одеваться». А я ей: «Не хочу хорошо одеваться, хочу учиться!» Мама говорит: «Боже, какая идеалистка!»

Ольга Илькив, 1937 год

В то время я познакомилась с одним человеком. Звали его Андрей Макух, он был братом Ивана Макуха — бывшего казначея ЗУНР (Западно-Украинской Народной Республики — прим. А.В.). Этот Андрей Макух увидел меня и взял надо мной шефство. Он сразу связался с теми людьми, которые выехали из центральной Украины в Польшу, и дал им знать обо мне. Они мне передали «Кобзарь» 1861 года издания — года, когда умер Шевченко. Кстати, в нем было много белых страниц — их тогдашняя цензура не пропускала. И еще они дали мне тексты многих патриотических и героических песен, а я послала им письмо в Стрый, чтобы они мне выслали список литературы, которую мне следует прочитать.

Эти люди сказали мне, что в Перемышле есть институт для девушек, а при институте гимназия. Кто поступает в институт после гимназии, у того есть скидка на обучение. И я решила поступать. За один год невозможно выучить самостоятельно ту программу, которая была нужна для дальнейшего обучения — требовалось два года. Поэтому до войны я не успела получить образование.

В Перемышль ехала одна. Приехала и заявила, что училась самостоятельно и прошу принять во внимание, что могу что-то не знать, но потом догнать. И этим обратила внимание всех учителей. Так и произошло — на экзамене я что-то не знала по естествознанию, но меня приняли в третий класс.

Это были годы моего счастья. Этот институт (О.И. подразумевает всю территорию института и гимназии — прим. А.В.) был настоящим чудом — там такая красота, что я мечтаю дожить до того времени, когда опишу это в своих мемуарах. Институт соединялся с гимназией галереей. Стояли они на холме, по которому шли тропы, каждая из которых имела свое название — например, «Тропа мечтателей». На тропах росли ирисы, наверху было памятное место Ивана Франко, а внизу стояла фигура Божьей Матери с надписью «Под твою милость». Эта надпись стала моей главной молитвой на всю жизнь.

До войны я не успела получить среднее образование и поступить в институт — в 1939 году, когда немцы напали на Польшу, даже не успела до 1 сентября приехать в Перемышль. И это меня спасло — потому, что если бы успела, то попала бы к москалям.

Еще когда я училась в Перемышле, то уже была национально настроенной. Даже говорила девушкам, чтобы они свои бантики завязывали по-украински потому, что мы — украинки. Из-за этого на меня обратила внимание одна подпольщица, дочь генерала Змиенко (Всеволод Ефимович Змиенко — генерал-хорунжий армии УНР — прим. А.В.). Она начала со мной общаться и предложила вступить в женскую организацию имени Палия (женская молодежная организация под кураторством ОУН, входившая в «Пласт» — прим. А.В.). Ее членов называли «палиивки». Мы отличались от ОУН — ребята из мужской гимназии состояли в ОУН, а мы нет. И мы полушутя ссорились из-за этого. Они говорили, что мы 50-процентные националистки, а мы им говорили: «А вы 105-процентные националисты!» В организации мы подпольно изучали историю и географию Украины, а в гимназии жили своей жизнью.

Парни с девушками не учились вместе, и поэтому наши встречи были очень романтичными — вечером ребята приходили к нам с музыкой и играли серенады под окнами. А раз в год проводили официальный прием, на котором мы встречались в спортивном зале с партером.

Так я жила до 1939 года. Когда я все это потеряла, то не знала, что с собой делать. Граница проходила по реке Сан, поэтому я осталась на стороне немцев.

Я пошла в Украинский вспомогательный комитет в Варшаве, чтобы спросить, что мне делать в связи с тем, что все мои вещи и документы остались в гимназии. Там ко мне подошел парень, спросил из какой я гимназии и говорит: «А я тоже не закончил». Так мы познакомились, и стали вместе работать при немцах. В Варшаве жил украинец, Давидович, который помог нам в этом. Он был схидняк (выходец из восточной Украины — прим. А.В.), гетманец (член Гетманской партии — прим. А.В.). Его мать была врачом, а отец сотником. Когда он с нами познакомился, то сказал, что у него есть для нас хорошая работа в кинотеатре. Полячек он брал на более грубую работу — мыть полы и окна, а нам дал работу не настолько тяжелую: парню — билеты проверять, а мне — ходить с фонариком и сопровождать тех людей, которые опоздали. На той работе мне даже чаевые давали, я их понемногу собирала и уже готовилась ехать в Краков, чтобы сдавать выпускной экзамен. А тот парень имел другие связи — его мама водила знакомство с Оленой Телигой, поэтому у него были другие планы.

Когда я приехала в Краков, то пошла жить в «дом флифтленгов» (доходный дом, где за небольшую плату или бесплатно селились беженцы — прим. А.В.). Там мне жилось очень голодно. Утром давали черный и горький кулеш, а на обед суп, но я в нем не видела ничего — все разваренное и непонятное. В Кракове я ходила в немецкий ресторан, изображала немку и покупала обед за небольшие деньги. Но этим я рисковала — потому, что если бы меня обнаружили, сразу бы уничтожили. Бог помог мне, и уже тогда у меня воспитывался мой характер.

В Кракове я и получила среднее образование — за четыре месяца выучила программу целого класса, сдала выпускной экзамен и приехала в Варшаву. Но я совсем не знала, что делать. В Варшаве меня нашел один националист по фамилии Полищук, а звали его, кажется, Андрей. Он подошел ко мне и говорит: «Я националист, возглавляю отдел молодежи под руководством Поготовко (Михаил Михайлович Поготовко — украинский летчик, подполковник Армии УНР — прим. А.В.). Я должен приступить к более важным делам, и хочу поставить Вас на свое место. У Вас будет ставка машинистки, но фактически нужно будет сидеть только на телефоне». Это и было прикрытием подпольной работы, которую мне поручил Полищук. Она заключалась в патриотическом воспитании молодежи. В тех краях было очень много смешанных браков, и я из кожи вылезала, чтобы украинизировать детей от этих браков. Это первая националистическая работа, которую мне поручили. Во время этой работы я много читала украинских поэтов, писателей и учила молодежь географии и истории Украины.

Одна история мне очень запомнилась. Отцом моей подруги Гали Змиенко был генерал Змиенко. А его шурином был Безручко (Марк Данилович Безручко — генерал-хорунжий армии УНР — прим. А.В.). Однажды я пришла к ним в гости, сидела за столом, и Галя говорит: «Сейчас придет мой дядя Безручко, и вы увидите, что с ним поляки сделали. Они дали ему что-то напиться, и теперь он живет, но ни к чему не имеет интереса». И я увидела, как он шаркает ногами, садится за стол, ест, но очень медленно себя ведет.

Как-то раз на улицах Кракова я видела, как шли наши гуцулы в своей одежде, с резными бартками (традиционными гуцульскими топориками — прим. А.В.) и пели.

А.В. — А как немцы к этому относились?

А.И. — Немцы насчет этого не очень переживали. Они с поляками тогда имели больше дел, а украинцев не трогали. Сейчас кричат, что только Гитлер делал зло. Да, он его делал, но больше на востоке. А то, что делали советы на Галичине — то же самое, что Гитлер! Нет разницы!

Я как увидела тех гуцулов, то говорю Гале Змиенко: «Эти националисты такие воодушевленные! Нам надо такое же делать, как эти гуцулы делают». А она мне ответила, что «пластуны» ничего подобного сейчас не делают. Я ей в ответ: «Так идем в ОУН! Мне такая организация не нужна, как у нас, которая ничего не делает». Галя почему-то не захотела, и я ей сказала: «Вы, Галя, как хотите, а я перейду к националистам».

Ко мне подходили Малащук (возможно, подразумевается Роман Малащук — тогдашний руководитель ОУН по Львовской области — прим. А.В.) и Василий Охримович, которые курировали мое вступление в ОУН. Я им сказала, что не хочу очень быстро вступать, мне надо подумать, потому что я хочу быть объективной. А кто-то из них тогда и говорит: «Нет ничего объективного, все субъективно». Я согласилась с ними и перешла в ОУН.

Как я уже говорила, в то время я работала на телефоне, и занималась тем, что украинизировала детей от смешанных браков. Но я понимала, что если просто скажу: «Говори на украинском языке потому, что у тебя отец украинец», то никто этого делать не будет. Надо показать красоту языка, красоту культуры. И я организовывала торжественные вечера памяти националистов (мы их называли «академиями»). Например, был вечер памяти Ольги Басараб (Басараб Ольга Михайловна, украинская общественная и политическая деятельница, арестована и убита польской полицией в 1924 году — прим. А.В.). Когда поляки ее замучили, то сообщили, что она сама повесилась. Поляки все-таки старались как-то замаскировать свои преступления. Москали этого не делали, они не оправдывались, а поляки более «элегантные злодеи» (я так о них всегда говорю), чем москали.

Чтобы девушки полюбили украинскую культуру и украинские традиции, я устроила, например, Андреевский вечер. На нем мы пели, гадали. Устроила еще Николаевский вечер — много было таких вечеров.

Как-то раз на вечер пришло много украинских ребят. Я думаю: «Что это такое? Кто они, откуда появились?» А это были люди, бежавшие из СССР, и среди них мой будущий муж, за которым советские солдаты пришли, чтобы арестовать. Ему потихоньку сказали об этом, и он как был, так и убежал за границу. Я произношу речь и вижу — сидит парень и ни с кем не общается. Потом после речи подхожу к нему и говорю: «А почему Вы не развлекаете девушек?» А он мне улыбнулся белозубой улыбкой и говорит: «А я стесняюсь».

Так мы с ним и познакомились. Звали его Владимир Лык, в ОУН имел псевдо «Данило», а на момент нашего знакомства — «Вихрь». Он служил с теми ребятами в «Веркшутце» (военизированном формировании по охране предприятий — прим. А.В.). Немцы могли их расстрелять как подозрительных лиц (украинских националистов, которые перешли границу), но не сделали этого. Если бы москали были на месте немцев, то точно уничтожили бы. А немцы их не уничтожили, а взяли в «Веркшутц», вооружили, водили в горы и учили военному делу.

А в тот раз, о котором я рассказываю, я пришла на «академию» с девушкой, дочерью от смешанного брака. Она хотела выйти за поляка, а я агитировала ее, что не надо за поляка, а надо за украинца. А потом во время какого-то праздника… Дня Святого Николая, что ли… Не помню… Я заболела гриппом и не пошла. После праздника ко мне приходит та девушка и говорит: «Вам привет от „Вихря“! Он меня провожал домой». А я ей в ответ: «Видите, какой хороший парень! Так зачем Вам эти поляки?»

И вот однажды у меня на работе раздался телефонный звонок. Звонивший говорил: «Я от ребят-веркшутцев. Нам немцы разрешили отпраздновать сочельник, и мы хотим, чтобы пришли девушки». Я спрашиваю: «Кто звонит?» А он: «Вихрь».

Я девушкам предложила пойти, а они мне: «Что? Мы — в казарму? Не пойдем!» И некоторые не пошли, а некоторые согласились, и я пошла с ними. Один националист потом нас упрекал за тот вечер: «Вы в день смерти Коновальца ходили на торжество». Но мы пошли.

Там так было в казармах все красиво украшено по-украински! Подходит к нам «Вихрь» и говорит: «Я сижу за столом, за которым колядуют. Идем к нам». И мы с моей подругой Иванкой пошли колядовать. Давали кутью, борщ, вареники, а алкоголя не было. Один парень вытащил бутылку, но его остальные ребята отвели в сторону и не дали пить. Пока мы были в казарме, начался комендантский час. А немцы ведь очень щепетильные! Это поляки могут отпустить в такой ситуации, мы можем отпустить, а немцы нет! Поэтому они и такие жестокие — что им приказали, то они и сделают.

Ребята нам предложили переночевать в казарме. А я им говорю: «Налейте себе воды на голову! Некоторые девушки не хотели даже идти в казармы, а вы предлагаете оставить их здесь на ночь?!» Тогда они решили нас провести. Мне и еще одной девушке надо было идти через мост, и нас провожало трое парней, среди которых и мой будущий муж. И вдруг выходит немец! Мы ему говорим, что праздновали, что это у нас рождественские праздники, вечер, и мы по украинскому обычаю праздновали. Ребята показывают ему паспорта, а немец говорит: «Это бумажка! Вы не имели права вести девушек». Тогда я вспомнила, что у меня есть фиктивный паспорт, по которому я — студентка из Берлина. Мне его когда-то дала одна знакомая из Гетманской партии.

Немец посмотрел и говорит: «Что Вы такое делаете? Вы студентка из Берлина? Так… Я Вас должен расстрелять, арестовать… Мне Вас жаль. Поэтому договариваемся — я Вас не видел, и Вы меня не видели».

А.В. — Какие задачи Вы выполняли в ОУН?

О.И. — Мой муж взял надо мной шефство и дал мне прочитать статью Бандеры «За чистоту линии». Когда я вступала в ОУН, то колебалась, куда именно вступать — к бандеровцам или к мельниковцам. Но когда прочитала статью, то решила — только Бандера! И это тогда очень приблизило меня к мужу. Потихоньку мы сближались. Я организовывала после Нового года праздник Маланки и просила ребят прийти. Мы праздновали тогда всю ночь, и тогда я еще сильнее сблизилась с Владимиром — у нас начались романтические отношения.

В начале 1941 года меня познакомили с Надеждой Мицко, руководителем походной группы УПА на Житомирщину, и предложили пойти с ними. Я согласилась. Перед нами шла на Украину группа с моей знакомой Катей Данилив, а мы пошли позже. Надя Мицко привезла нас в Краков, а оттуда мы должны были ехать во Львов. Реку Сан мы переходили дорогой, а не по воде. Помню, что шли по какой-то арматуре, по какой-то сетке, и меня там покалечило, но потом все зажило как на собаке. На той стороне Сана видели, что люди, которым по 19–20 лет, были очень счастливы, что освободились от москалей. Они создали свое подразделение милиции, поставили триумфальные ворота, создали отделение ОУН. Они тогда почувствовали, что именно украинский народ у власти, и поэтому были такие счастливые!

А.В. — Это происходило в 1941 году, в первые месяцы немецкой оккупации?

А.И. — Да. Немцы очень странный народ. Им не дашь приказ — они ничего не сделают. И поэтому они тогда позволяли нам все это делать. Они заняли пространство, и были этим довольны. Мы ехали, и немцы ничего не делали нам. А украинские люди были настолько счастливы, что освобождены! Жали свою рожь на своей земле… И мы говорим: «Дай Боже, люди так счастливы, что уже коммунистов нет!»

Доехали мы до Львова и видим — Львов весь в красно-черных немецких флагах, но там еще была украинская власть. Мне дали общежитие на Драгомовича (название улицы может быть указано неверно — прим. А.В.) и талоны на обеды, на два-три дня.

Во Львове я пошла к знакомой даме из гетманской партии и рассказала о своем участии в походной группе. Она мне и говорит: «Куда Вы идете? На смерть!» А я говорю: «Я не могу отказаться, я националистически настроена!» И уехала. Еще я встречалась со своими знакомыми из Перемышля, виделась со многими украинскими националистами, и они меня спасли от ареста. Один старый националист сказал мне: «Я уцелел потому, что мне снились яйца, а это к аресту. И я не пришел туда, где арестовывали. Специально опоздал». В те дни многих наших арестовали, а я осталась на свободе и мне посоветовали бежать. Но все равно в моих планах было ехать в Житомир — поднимать молодежь на националистическую борьбу. Тот националист и говорит: «Я знаю, как Вам поехать в Житомир. Вы устройтесь там на работу». И я устроилась в главную дирекцию железных дорог «Юг», так как все ее рабочие должны были ехать в Одессу. Со мной там еще работала девушка Калитовская. Я сориентировалась сразу и увидела, что надо строить подпольную сеть. В то время немцы взяли Киев, взяли Одессу, и они уже боялись нас, украинок, брать в Одессу, вместо нас взяли «фольксдойч». Тогда я и начала создавать сеть ОУН. Нас передали в главную дирекцию железных дорог «Львов», и я стала работать у них, а параллельно делала подпольную работу. Во-первых, я всегда могла своим ребятам доставать «пасиршайны» (проездные документы — прим. А.В.). Немцы не позволяли никуда ехать без «пасиршайнов». И я с девушками ехала на вокзал и просила их у секретарш-украинок как будто для себя, но отдавала ребятам. И ребята обратили на меня внимание. А на тот момент я уже создала небольшую подпольную сеть. Ребята-оуновцы заинтересовались нами и наладили контакт с моей сетью.

Когда арестовали наших, одна подруга из Стрыя, которая тоже была в походной группе, говорит мне: «Я иду на запад, надо бежать». А я ей говорю: «Как это бежать? Люди жизнью рисковали, а я буду бежать?» И что я потом узнала — я до сих пор жива, а она уехала на Запад, вышла за украинца, завела детей, они все семьей ехали в машине и все погибли. Вот Бог управляет человеком, а ты хочешь перехитрить Бога? Порядочный человек никогда не бросит свой народ! Я осталась и сколько беды пережила… Но жива.

В 1942 году со мной захотел видеться подпольщик «Смола» (также имел псевдо «Арпад» и «Золотарь»). Он пригласил к себе меня и Галину Голояд (участница УПА, украинская писательница, умерла в Киеве в 2003 году — прим. А.В.). Она тоже жена героя, ее мужа поляки замучили в тюрьме Береза-Картузская. (Мирон Григорьевич Голояд — член ОУН и УПА, неоднократно заключался под стражу в лагерь Береза-Картузская, однако погиб не в лагере, а в бою с НКВД 1 ноября 1944 года возле села Грабовка Калушского района Станиславской области — прим. А.В.) «Смола» при встрече мне сказал, что я буду руководителем женской сети ОУН во Львове, а Голояд будет возглавлять женскую районную организацию. Как руководитель я, например, проводила уроки истории, географии — то же, что делала в Варшаве. Но тут еще надо расширять сеть. Мы собрали сторонников ОУН, которые сами себя облагали налогами, делали взносы. Один инженер, которого я нашла, дал, помню, целых 100 злотых. Еще мы организовывали подпольные встречи членов ОУН. Я была городским человеком, а Львов — это много ворот, улочек, разные секреты. Всем этим я владела и свободно передвигалась по городу. И еще в то время мне приходилось изучать, как понять, что за тобой следят, как узнать того, кто за тобой следит, как уйти от слежки и прочее.

В 1943 году я вышла замуж за Владимира, а моя мама переехала во Львов. При немцах она владела магазином. Когда пришли «советы», то сначала ей ничего не сделали, сказали: «Торгуйте, торгуйте». А потом хитро и подло все арестовали. Ми имели свою квартиру, которую купили, но после прихода «советов» ее у нас забрал заместитель начальника тюрьмы НКВД № 4, которая называется «Бригидки». Я тогда уже была замужем, но когда пришла советская власть, то при выдаче паспорта спросили: «Кто Вы? Холостая?» Я говорю: «Да». Это был большой риск, так как все соседи знали, что я замужем и могли даже случайно выдать, но Бог меня уберег.

Ольга Илькив и Владимир Лык в день их свадьбы. Львов, 27 апреля 1943 года

Моим руководителем был «Смола», и однажды, когда пришли москали, он сказал: «Мне надо идти воевать, а Вы должны взять все на себя всю сеть». И после этого я уже самостоятельно руководила всей женской львовской сетью ОУН, но работа практически не отличалась от работы со «Смолой». Только начальника надо мной уже не было, а так я делала то же самое, что от меня требовал «Смола».

В 1946 году я родила ребенка, дочь Дзвинку (Дзвениславу — прим. А.В.). Думала рожать в Стрые — не знала где рожать, и шла на риск, поехала в Стрый, чтобы в больницу попасть. И счастье, что я не доехала, там бы меня убили. Позже я узнала, что когда я рожала, в Стрые шли аресты и облавы. Я родила в селе Конюхов, где были свои люди. На тот момент меня уже назначили руководителем женской сети ОУН Станиславщины, но у меня был ребенок, и я временно не занималась работой. Поэтому я убереглась от «Красной метлы» (масштабная операция НКВД против УПА и подполья ОУН — прим. А.В.), которая в то время прошла по Станиславщине.

Ольга Илькив с дочерью Дзвениславой, август 1946 года. Фото сделано в селе Конюхов Стрыйского района Львовской области

Через некоторое время (Дзвинке было уже три месяца) приезжает ко мне Катя Зарицкая и говорит: «Вы мне нужны для легенды потому, что мы создаем конспиративную квартиру для большого нашего Руководителя (здесь и далее под словом Руководитель понимается Главный командир УПА Роман Шухевич — прим. А.В.). Вы с ребенком как раз мне подойдете». А я говорю: «А если будет еще и женщина постарше?» А она: «Так чудесно!» Я: «Запишите мою маму».

И мы приехали в село Княгиничи Букачевского района Станиславской области, в десяти километрах от города Ходоров, под легендой, что мы переселенцы из Польши, которых выселили во время операции «Висла». ОУН получила настоящие бланки, а мы вписали в них придуманные фамилии. Себя я записала под именем одной своей подруги на Засянье (польской стороне реки Сан — прим. А.В.) — Марийка Килер. И это имя стало моим новым псевдо — «Марийка». Вообще у меня было псевдо «Роксоляна», но на этой квартире каждый имел свое псевдо. Екатерина Зарицкая, например, выдавала себя за мою сестру и называлась «Маня». Конспиративная квартира тоже имела свое имя — «Короленко».

А.В. — Как была обустроена конспиративная квартира?

А.И. — Ее нам дал председатель сельсовета. Посмотрел наши документы, ничего не заподозрил и дал помещение в здании бывшей почты. Сам он жил в соседнем доме. При входе в дом железные двери — когда через них проходишь, то попадаешь в первую комнату. Она была полутемная, потому что окна забили деревянными досками. Там мы не жили, стояло лишь туалетное ведро и лежали какие-то вещи. Через эту первую комнату мы входили в основную комнату — в ней стояла кровать и стол. Там мы шили, и говорили всем, что мы швеи. Никто нас не проверял, потому что мы имели документы, а их уже проверили, и до нас никому не было дела. Еще была одна маленькая комната, в которой находилась моя маленькая дочь, ее кровать прикрепили к стене. Ей тогда было три месяца, и она не имела понятия, какая она героиня (смеется).

В бункере мы хранили все что надо — и оружие, и документы, и книги. Вход в бункер сверху заложили картошкой — была как будто яма для картошки, а в той яме вход в бункер. И если возникала опасность, то Руководитель лез в бункер, а мы сверху заваливали его картошкой. Но он туда почти никогда не лез, а когда кто-то приходил, то первой выходила Катя и спрашивала: «Кто? Что надо?» Этого времени хватало, чтобы Шухевич встал за портьеру. Только один раз он лазил в бункер. К Руководителю ребята приходили через окна, а под окнами росла кукуруза, чтобы закрывать окна.

Я была «берегиней» конспиративной квартиры. Руководитель увидел, что я хорошо делаю свою работу и спрашивает: «Хотите быть моей связной?» Я согласилась. Он говорит: «Тогда получайте первое задание. Езжайте в Рогатин». Шухевич верил в женщин. Он видел, что мы надежные люди — Катя Зарицкая и я. Поехала я в Рогатин, там мне дали какие-то деньги, дали задание, кого найти, что передать. Я тогда легко садилась на автобусы, машины, все успевала.

Потом Шухевич сказал, что будет новое задание: «Надо делать новую квартиру, такую, как мы сейчас живем». Речь шла об обустройстве конспиративной квартиры в селе Громное Городокского района Львовской области — про нее я еще расскажу позже.

Потом к нам присоединился «Богдан» — врач Любомир Полюга. Произошло это так. Однажды я поехала к мужу и там забеременела. А когда приехала обратно в Княгиничи, то очень захотела борща. Руководитель сразу сориентировался и говорит: «Ого! Что-то случилось! Это будет еще одна Дзвинка». А он был шутливым, никогда не кричал, старался говорить полушутя. И как будто уколол меня этим. И действительно — через некоторое время стало понятно, что я беременна. Надо было что-то делать — или уничтожать нашу квартиру, или ребенка в себе. Но мы сделали совсем по-другому — я заключила фиктивный брак с Любомиром Полюгой, которого знала еще со времен учебы. Пригласила его к нам и сказала всем, что это мой жених, от которого я и первого ребенка родила там, на западе. А сейчас он вроде как вернулся ко мне, и уже второй ребенок есть. Мы сделали фиктивные свадебные снимки и уже почти легализовались, но тут нашу квартиру пришлось покинуть.

А.В. — Как это произошло?

О.И. — 21 сентября 1947 года Руководитель послал Катю на связь. И когда она собиралась, я еще хотела ее немного задержать. Мы жили в доме очень весело, и соревновались, кто лучше приготовит разные блюда. В тот день я приготовила печенку и говорю: «Катенька, Вы уже едете в Ходоров? Покушайте перед дорогой». А она мне отвечает: «У меня нет времени, у меня нет времени, я уже еду!» И тогда я пошла, нарвала яблок, положила ей в блузочку, которую сама сшила, и говорю: «Вот, возьмите с собой». Она как пошла и больше не вернулась. Тогда я отправилась в Ходоров, чтобы разузнать, что там произошло. Там у меня работали информаторы, которые воровали у государства сахар — они не были националистами, но не любили власть. Я к ним подошла и говорю: «Что произошло?» А они мне: «Да тут такое произошло! Здесь такая женщина была! Она застрелила москаля, и ее убили». Потом мы узнали, как было на самом деле. Катя поняла, что за ней следят и застрелила того, кто следил. Ее начали преследовать, ранили, а когда она упала, то стали бить прикладом так, что она потеряла сознание. Когда пришла в себя, то хотела отравиться, но яд не подействовал быстро, и ее спасли. Этот яд делал Любомир Полюга и он его много положил. Надо очень точно положить, чтобы была моментальная смерть, если много положить, то от этого яда еще можно спасти. Я тоже носила яд, но не успела его принять, когда меня арестовали — Бог уберег. А москали даже сделали снимок, что они Катю убили. Им это было нужно, чтобы делать провокации на допросах.

Когда я рассказала Руководителю о том, что узнала, то он сидел, как завороженный, а потом говорит: «Так умирает украинская женщина! Я ухожу. Моих ребят сейчас нет, надо, чтобы меня кто-то проводил. Пусть „Богдан“ меня отведет». У «Богдана» был, помню, большой револьвер. Я его благословила перед выходом и говорю: «Пусть тебе Бог помогает». Потом спрашиваю Руководителя: «А когда он вернется? Я же остаюсь тут с ребенком и с мамой». Руководитель говорит: «Сегодня утром он будет на станции в Рогатине. В такое-то время отходит поезд — он будет там». Я успокоилась. Ну, а когда Полюга стоял в Рогатине на станции, то шла какая-то проверка или что-то такое, и у него стали проверять документы. Он имел оружие при себе, и начал нервничать. Если бы он не нервничал, то, может быть, и не схватили бы его, а, может, они уже знали, кто он такой. Когда Полюга увидел, что его могут схватить, то выстрелил и стал убегать. Они по нему дали очередь из автомата. Полюга упал раненый, хотел застрелиться, но попал себе в руку. Лежал окровавленный, его и схватили. А я сижу дома, играю роль его жены. Приходит ко мне один мужчина и говорит: «Моя жена рожает. Где же твой молодой врач?» А я думала, что он просто опоздает немного и говорю: «Да он вышел куда-то — сейчас придет». Спрашиваю: «Какой дом? Я его отправлю к Вам». А он не идет и не идет. Уже час прошел. Я нервничаю. Люди приходят, спрашивают: «Где он?» Я вижу — уже люди с поезда возвращаются, а его нет. И тогда я говорю: «Ой, люди, тут такое было! Его забрали какие-то люди, сказали, что на ночь, и, видимо, уже уничтожили». А мне тогда говорят: «Не волнуйтесь, в соседнем селе есть раненый парень, его, наверное, взяли для раненого парня». Село не знало, что есть подполье — такая была хорошая конспирация. И додумали за меня, что случилось.

А когда все стало ясно, мы с мамой оставили эту квартиру. Руководителя я больше не видела.

А.В. — Каким Вам запомнился Шухевич?

О.И. — Это очень интересный человек. Я бы стихи о нем писала. Когда его брали, он не дал себя уничтожить, а застрелился. Они потом его сожгли и пепел рассеивали, глупые — думали, что с этим пеплом уничтожат нашу борьбу.

Очень много достойных людей погибло в те годы. Мой муж погиб через четыре года после нашей свадьбы. Остались одни доносчики! Много было доносчиков — их привозили с востока на Галичину.

Руководитель был очень веселый. Когда ребенок плакал, он говорил: «Дзвинка плачет — она хочет, чтобы ее подержали за коленку». У нее был такой свитер, с бубончиками, и он крутил бубончик перед ней.

Без Руководителя я уже вела свою жизнь иначе, скрывалась. Мой муж погиб. Между тем, как мы сбежали из дома в Княгиничах и как погиб мой муж, Руководитель меня поддерживал материально — давал немного денег. Тогда как раз менялись деньги, а у подполья были старые деньги, но приходилось стоять в очередях и по тысяче выменивать их на новые. Муж передал мне 7000 рублей, и моя подруга Марта Пашковская стояла в очереди, чтобы обменять эти деньги. А на остальные я покупала все, что могла купить, пока те деньги еще имели стоимость.

Руководитель в то время находился в селе Белогорща с Галей Дидык. Я встречалась с ней, и Руководитель знал, в чем я нуждаюсь. А когда мой муж погиб, он мне помогал. Когда муж мой еще был жив, то говорил, что очень хочет сына. Однажды он оставил мне продукты в одном доме, где жили наши люди. Вел меня в этот дом один парень. Уже начинало темнеть, когда мы подходили к дому. Видим — какие-то люди стоят под окнами недалеко от того места, где должны быть продукты. Тот, что меня вел, моментально свернул и убегает. А я говорю: «Вы должны меня подвести к месту! Чтобы люди знали, кто я». Кричу: «Что Вы!? Пан, куда Вы бежите?» А он не отзывается и бежит дальше. А люди, что под окнами стояли, ему кричат: «Пан, девушка вас зовет!» И мне это очень не понравилось. Наши ребята так не сказали бы. Могли сказать «женщина» или «подруга» или как-то иначе. А то — «девушка». Видят, что я беременная, и говорят «девушка». Это только москаль так мог сказать, что беременная — «девушка». Я пошла в дом одна, постучала. Вышел тот хозяин, который был в подчинении у моего мужа. Я ему говорю: «Слушайте, тут какие-то люди. Это Ваши люди?» А он говорит: «Нет! Никаких людей у нас тут нет!» Я ему говорю: «Стоят вооруженные люди». Он сразу бросился в дом, понял, что это провокация, говорит: «Заходите-заходите, скорее, чтобы не было видно». И сразу началась стрельба. Наши ребята выскочили из другого входа и начали стрелять по тем. Я беременная на седьмом месяце, упала на землю. Возле меня лежит какой-то худенький парень. Я говорю: «Друг, дорогой мой. Давайте будем бежать». А он говорит: «Нет, я не могу. Вы уходите, а я буду прикрывать Вам дорогу». Я говорю: «Так Вы погибнете!». А он говорит: «Это уже моя такая судьба. Главное — чтобы Вы спаслись. Спасайтесь!» Я вижу, что с ним договориться нельзя и бегу в другую комнату. Там женщины кричат и свет горит. Я кричу женщинам: «Погасите свет! Погасите!» Погасили. Но куда они будут бежать, если это их дом? Я метнулась к окну. На столе стоят вареники, я по этим вареникам… Выскочила из окна и начала ползти по-пластунски. Надо мной засветилась цветная ракета, стало светло как днем, но все в разных цветах. Я поползла вдоль дома, вдоль сарая — там, где была тень. Увидела ров — и в этот ров, в воду. Как-то выскочила из-под обстрела, выбежала на шоссе, идущее из Львова в Стрый, и думаю: «Что делать? А если меня кто-то увидит? А уже ночь — могут схватить и арестовать, а, может, еще хуже. Надо возвращаться в село». И я вернулась в село и пошла в дом одного человека, которого я знала. Он меня встретил и говорит: «Боже, я знал, что готовится облава, и не мог дать Вам знать, меня бы задержали. Вы переночуете, а мы Вам продуктов дадим, и утром поедете в Стрый». Так все и произошло — я переночевала, мне дали продукты. И на меня так подействовало это ползание, что когда я пришла на конспиративную квартиру в Громном, то сразу там и родила. Это была конспиративная квартира для Руководителя, организацией которой мы занимались еще когда жили в Княгиничах. Там жила Дарья Гусяк с мамой. Я к ним пришла и говорю: «У меня есть еще месяц до того, как родить ребенка. Хочу еще раз поехать на Стрыйщину потому, что мне там должны дать муку». Но вышло так, что я там и родила, на этой квартире. Обо мне потом говорили, что я специально пошла рожать в этот дом. А я не собиралась рожать потому, что это был восьмой месяц. И ребенок родился такой несчастный. Редко кто выживает из восьмимесячных детей. Когда он родился, я говорю: «Дайте мне молоко от коровы, которая недавно родила». Я не знала, что такому ребенку можно только воду с сахаром. Но он выжил потому, что на все была Божья воля.

А.В. — Вы остались в Громном?

О.И. — Нет. Моя сестра поехала к маме и сказала, что я родила ребенка. И тогда мама пошла к соседям и попросила привезти меня подводой. Мы в то время были легализованы, поэтому с этим проблем не возникло. Я ждала подводу на каком-то железнодорожном пункте. Зима, ребенок синий, с пеной у рта, подушки не было. Я не знала, что делать — дать ему подышать или кутать? Вообще ничего не знала и только молилась, чтобы ребенок выжил.

А.В. — Как Вы жили после рождения второго ребенка?

О.И. — Сначала мы жили в селе Рудки Самборского района Львовской области. Мама заключила фиктивный брак с одним мужчиной, который был старше ее. Потом она с ним поссорилась, он ушел от нас и уже не вернулся. В то время мы уже жили в селе Остров, тоже Самборского района. Денег нам хватало. В селе не было таких работников, которые каждый день ездили бы куда-то работать. Местные видели, что я куда-то постоянно езжу (я опять жила под видом переселенки), и давали мне масло или что-то еще, чтобы я продала и еще себе навар сделала. Тем я и зарабатывала. Однажды мне дали какой-то краденый поташ — он тогда продавался дорого. А одна женщина украла его где-то на заводе и продала мне по пять копеек за кило.

А.В. — А подпольной работой Вы в то время не занимались?

О.И. — Не имела возможности. Я занималась тем, что выживала. Но я начала подозревать, что за нами следят, и решила сменить квартиру. У меня уже были повадки матерого подпольщика. Это некоторые животные, которые живут как отшельники, так делают — постоянно меняют место жительства.

Из Острова мы переехали в Черный Остров Жидачевского района Львовской области. Но там не было работы. И тогда я решила как-то по-другому устраивать свою жизнь. Власти объявили, что тот, кто хочет ехать на Донбасс, получит деньги, транспорт и дом. И я на это согласилась. Я получила указание ехать туда и начинать там националистическую работу. С Руководителем я контактировала, но не знала, где он находится. Знала только, что где-то в Белогорще. Но он не имел уже тех условий для конспирации и организации подпольной работы, что раньше, болел. Дарья Гусяк была связной, а Галя Дидык — хозяйкой конспиративной квартиры.

Шухевич погиб 5 марта 1950 года. А я уже собиралась ехать на восток с детьми, но решила попрощаться с львовянами. Мы с ними общались, и я попросила зайти ко мне попрощаться — а они не зашли. Мать уже купила картошку, другие продукты в дорогу, и уже думала, что я поеду на Донбасс, а я говорю ей: «Я еду во Львов». Мать меня стала отговаривать: «Не надо ехать, потому что тебя арестуют». А я в ответ: «Не арестуют! Я такая хитрая, во Львове все знаю». И я поехала во Львов, где должна была на одной квартире встретиться с Дарьей Гусяк. Это была общая квартира, на которую приезжали всякие спекулянты. Никто не мог и подумать, что там будут встречаться националисты. Когда я приехала во Львов, то первое, что увидела — во Львове много кагэбистов. Но я была уверена в себе, знала, как понять, что за тобой следят, как убежать от слежки. В тот день мне открыли дверь, и я вижу, что глаза у этого человека подозрительные. Но думаю — все равно пойду и узнаю, что там такое. Пошла к человеку, с которым я договаривалась о продаже кожи, начала с ним разговаривать. И когда мы с ним говорили, то человек, который сидел в это время у него в квартире, поднялся и пошел куда-то. Я тихонько спрашиваю: «Что это за человек?» Он начал что-то выдумывать. А тот человек пошел звонить в КГБ и вызывать подмогу. Потом он вернулся, и они меня арестовали уже втроем. Двое взяли под руки с двух сторон, а третий побежал сразу звонить в КГБ, рапортовать. Я понимаю, что это конец, но еще играю: «Вы кто? Что вы хотите?»

А.В. — Что происходило после ареста?

ОИ. — Мне привели туда, где сейчас дирекция железной дороги и начали предлагать сотрудничество. Я думаю: «Может быть, соглашусь, чтобы сбежать». Когда я еще была на свободе, то Галя Дидык дала мне записку с адресом и именами тех, с кем надо встретиться на Донбассе. Я должна была это изучить на память и уничтожить, а пока не выучила — держала эту записку в поясе. И еще у меня был яд. Пришлось решать, что делать — записку уничтожить или яд принимать. И я решила уничтожить записку.

Сразу, когда меня привели, то появился генерал. Ко мне генералов посылали на разговор, такая я была для них важная. Генерал говорит: «Так Вы согласны работать?» А я ему: «Да, может быть… Дайте мне воды». Воды выпила и записку проглотила. Они увидели, что что-то не то и начали меня дополнительно обыскивать. И в ушах смотрели, и под языком. Нашли яд и не дали принять. Потом дали мне поспать, но заснуть я не смогла — думала, что надо бежать, но это было уже невозможно.

Ко мне посадили провокаторшу. Это был у них очень популярный метод работы. Сажают женщину в камеру, и она предлагает что-то передать через нее родным. Мне эта женщина сказала, что ей разрешили передать домой свои теплые вещи, и сказала, что я могу передать в этих вещах записку домой. Я написала в записке: «Если можете — бегите», и сказала, по какому адресу передать это. После этого арестовали мою маму и сестру.

Ой, какое у меня было следствие! Страшное… Один бил по затылку и говорил: «Я тебе мозги вправлю!» Били, унижали, оголяли, били как будто по заду, но могли и по почкам. Как я выжила, не знаю. Но выжила. Налетело как-то восемь человек и говорят: «Поднимай юбку». Я говорю: «Нет, не подниму». «Так мы сами с тебя сдерем». А это еще хуже, и я подняла… Самый страшный палач из них носил фамилию Лавренко. Он меня очень сильно бил, чтобы я сказала адрес из записки, которую проглотила. Потом этот Лавренко приходил ко мне, чтобы я подписала, что у меня дети Вера и Андрей, и их у меня забирают в детский дом. Я говорю: «Они не Вера и Андрей. Он — Владимир, а она Дзвенислава». Он кричит:

— Я тебя говорю — подпиши!

— А как фамилия детей?

— Это тебе не нужно! Ты их никогда не увидишь!

— А увижу! А найду!

— А как ты их найдешь?

— А я буду ходить от села к селу, от дома к дому и у всех спрашивать, сердце подскажет!

— А они когда тебя увидят, то в лицо тебе плюнут!

— Не плюнут! Не плюнут!

А однажды этот Лавренко дал мне выпить какую-то розовую жидкость. Я выпила и потеряла сознание. Когда пришла в себя, то почувствовала, что меня бьют и спрашивают: «Где Марта Пашковская?» Я ответила: «У курицы под крылом». И слышу, как тот говорит: «Ничего не получится».

Осудили нас четверых по одному делу по статье «54—1а, измена Родине» (я, Дарья Гусяк, Катя Зарицкая и Галя Дидык). Потом создали комиссию — кто покается, того отпустят. Зарицкую спрашивали: «Прежние взгляды?» Она: «Прежние!» Дарье Гусяк: «Вас звать на комиссию?» Она: «Нет!» А ко мне подходили и говорили по-другому: «Вот посмотрите на своих детей. Может быть, Вы покаетесь?» В 1955 году выпустили малолеток, в 1956 году — лагеря. Мама мне письмо пишет: «Покайся! Всех отпускают». В лагерях каялись все вместе, а в закрытках (закрытых тюрьмах — прим. А.В.) в одиночку. Меня позвали на комиссию, я им начала рассказывать о детях, и тем их тронула. Мне говорят: «А как Ваши взгляды?» А я и думаю: «Надо что-то сказали, чтобы не было слова «каюсь»! Это же живодеры… Они же с «Чаечки» кожу сняли! Была такая подпольщица «Чаечка», так они ее насиловали вместе, содрали кожу и бросили в шахту. Не надо говорить — «каюсь»! Что угодно, только не «каюсь». И я придумала фразу: «Я не такой уж вам и друг, но не такой уж вам и враг». И начала говорить: «Я не такой уж вам друг…», и тут их глаза изменились, я уже ничего не могла сказать, молчу. А там была такая Тортыгина, еврейка, она мне очень сочувствовала и начала кричать: «Оля! Вы с ума сошли! Что Вы говорите!? Вас же хотят отпустить! Обратно возьмите свои слова!» Сюрпризик я им сделала (смеется). Они думали, что они меня отпустят, потому что у меня дети, и отрапортуют, какие они хорошие. Меня отправили обратно, и я еще семь лет просидела. А в Америке об этом узнали и подняли шум, что в советских тюрьмах еще сидят четыре женщины со старым сроком — Зарицкая, Дидык, я и Гусяк.

Тюремное фото Ольги Илькив, 1953 год

Но все же, ко мне уже как-то по-другому относились. Разрешили писать два письма в год, посылки я посылала и немножко зарабатывала. Мы с другими женщинами делали сетки и продавали, я сделала вышитую рубашку из списанной простыни. В той рубашке я и выступаю сейчас. Однажды меня награждали, давали орден Княгини Ольги ІІІ степени. Меня знали и должны были наградить, но даже при Ющенко говорили, что нельзя ничего говорить со сцены. Был такой Петр Олейник (председатель Львовской облгосадминистрации — прим. А.В.), он сказал: «Нельзя говорить». А я отвечаю: «Я же не могу не поблагодарить». Он говорит: «Скажите „Слава Украине!“ и все». А я думаю: «Ты меня учить будешь?» И когда вышла к микрофону, то начала говорить все то, что хочу. После этого подбежал ко мне певец Орест Цимбала и начал расспрашивать меня. Узнал, что я писала стихи в тюрьме, сфотографировал мою тетрадку — ту, которую я хранила. Потом помог издать и всячески меня сейчас поддерживает. Книга моя вышла под названием «В тенетах двох закриток» («В сетях двух закрытых тюрем» — прим. А.В.). Я сидела в двух закрытых тюрьмах: Александровском и Владимирском централе, поэтому и книгу так назвала. А мою песню «Повстанческое танго» сейчас поют в театрах. Ее начали петь еще когда я сидела в тюрьме.

Моя тетрадка с записями сохранилась потому, что был в тюрьме такой Шупляк, который меня не шмонал при обыске. А другой говорил: «У меня громкая украинская фамилия Шевченко, но я уже русский». А я думаю: «Вот ты это сказал, как будто бы я порадоваться за тебя могу, что ты уже русский». А он говорит: «У Вас детки, покайтесь». В конце концов, я решила: «Спрошу Зарицкую». Зарицкая говорит: «Оля, Вы не смотрите на меня. У моих детей есть „мама“ — весь Львов знает, что это дети националистов. А ваши дети погибнут. Но чтобы Вы были уверены в правильности своего решения, то давайте будем молиться святому Николаю». Я помолилась и после этого думаю: «А почему бы не написать раскаяние?» Ну и, одним словом, я покаялась и ради детей вышла из тюрьмы раньше, в 1964 году. Когда писала раскаяние, то начала так: «Я родилась на том куске земли, который горел. И я горела вместе с ним». Галя Дидык увидела и говорит: «Оля, это что, Вы пишете диссертацию о националистах?» А я ей: «Галя, я по-другому не могу».

Справка об освобождении, выдана 6 февраля 1964 года

Был у меня еще один следователь, Козлов. И он мне как-то говорит: «Вы знаете, Ваши детки получили в детдоме фамилию Бойко». Я думаю: «Правду говорит или лжет? Не верю! Кагэбисту — не верю! Кагэбист не человек! Не верю!» А потом, в каком бы мы ни были боксе, на какой остановке, я всегда писала на стенах, что если кто-то есть из Львова — пусть поинтересуется, имеют ли дети такой-то и такой-то детдомовские фамилии такие-то. Оказалось, что Козлов сказал правду. Перед тем, как меня освободили, мне прислали письмо с фотографией моих детей. Они такие красивые там были, стояли вместе. Это Козлов помог.

Когда я пришла в детдом к своим детям, то выглядела так, что всем было понятно, что я вышла из тюрьмы. На улице некоторые люди, кто старше, сочувствовали, а дочь стеснялась. Сначала дети думали, что я бандитка, потому что их так воспитали. Но прошли годы, и они все поняли, сейчас гордятся мной. По иронии судьбы дочь сейчас живет в том доме, где меня арестовали.

Ольга Илькив с дочерью Дзвениславой. Львов, 1970-е годы

Каждый день в тюрьме я думала, что умру, потому что там очень холодно, стены были не то в снегу, не то в инее. У меня был кожух, так его отобрали. Но Бог меня миловал, я ему молилась всегда, и Богородице молилась. И дожила до этих лет, и еще хочу написать мемуары. Если Бог мне на это даст здоровья, то так тому и быть. А сейчас я молодежи хочу сказать, что только тот одержит победу и получит свободу, кто идет путями Бандеры. Я сейчас смотрю, что делают ребята из «Свободы» и думаю: «Так они идут путями Бандеры!» Их бьют, им головы разбивают, а они идут вперед (разговор происходил за два месяца до начала украинских революционных событий 2013–2014 годов — А.В.). И когда я с ними встречаюсь, то говорю: «Вы себя пожалейте!», а они мне: «А вы себя жалели?» И они правы!

Я когда-то считала, что кагэбисты — это не люди. Я даже не представляла, что у них есть человеческие чувства. Моя ненависть была такова, что я ими пренебрегала. Вот и все. Но сейчас, когда я смотрю в прошлое, то понимаю, что они были людьми, и иногда очень глубоко чувствующими. Вы знаете, этот кагэбист Шевченко после моего освобождения писал мне поздравления на каждый праздник. Я ему отвечала. Сначала на русском, а потом стала по-украински. Но если я и молюсь за кагэбистов, то только за тех, что были в России украинцами и имели украинское сердце. Там работало много украинцев, а во Львове — москалей. Такую политику они проводили.

А.В. — После освобождения Вам предлагали сотрудничество с КГБ?

О.И. — Постоянно это делали, но не прямо, а давали такую работу, чтобы я падала от усталости — санитаркой, дворником. Думали, что я их попрошу о сотрудничестве ради квартиры и хорошей работы. Но я так и не пошла на сотрудничество, они поняли, что это бесполезно, и я доработала до пенсии во Львовском историческом музее.

Ольга Илькив, февраль 2017 года

А.В. — Что бы Вы посоветовали молодому поколению?

О.И. — Верьте в себя, доверяйте свою судьбу Богу и изучайте историю. Потому что будущее должно быть связано с прошлым. Хорошее будущее без связи с прошлым невозможно. И не бойтесь бороться за свою свободу. То, что сейчас происходит в Украине — это гораздо хуже чем то, через что прошли мы. Сейчас царит ложь и нечестность. Шухевич такого не допустил бы — он не дал бы так воровать, не молчал бы и не сидел сложа руки. Вы знаете, моя мама часто спрашивала Руководителя: «Когда возникнет государство Украина?» А он отвечал: «Лет через тридцать, не меньше. И мы еще будем сидеть в украинских тюрьмах».

Я не жалею, что пережила все это. На то была Божья воля.

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Василенко

Зубальский Теофил Иванович

Т.З. — Я родился в 1924 году в городе Хыров — сейчас это Старосамборский район Львовской области. Папа с мамой были патриотами и с детства читали мне произведения украинских писателей. Отец пел в церковном хоре и в коллективе при местной ячейке «Просвиты» (украинская общественная организация культурно-просветительской направленности — А.В.). В 1939 году, после прихода советов, в нашем регионе начались чистки патриотически настроенных людей, а в 1941 году, когда пришли немцы, то за украинский патриотизм уже так сильно не наказывали. Но родители посоветовали мне немедленно получить ускоренное образование, так как было понятно, что очередные завоеватели смотрят на нас только как на рабочую силу, и человек без образования будет обречен на самый тяжелый труд.

С 1941 года я учился в гимназии в Ярославе, а потом в Перемышле в технической школе, которую закончил в 1943 году по специальности «лаборант-техник». Один год ходил в Ярослав, а потом перевелся в Перемышль — туда ближе добираться, и там было дешевле. В ноябре 1943 года ко мне обратились люди, которые спросили, знаю ли я немецкий язык. Я немного знал, и немцы предложили мне работу. Сначала я носил огромные шины по несколько метров в диаметре, а потом меня отправили помогать по хозяйству инспектору Штробелю. Он жил с ребенком от первой жены и второй женой, с которой жил гражданским браком. Я приносил ему что-то с базара, что он заказывал купить, работал серпом, лопатой, ведрами носил что надо. С его женой я иногда общался, и она рассказывала, что у нее есть брат, а у брата есть дальний родственник, который служит в армии, а еще один родственник на каникулах работает на каких-то подсобных работах. Одним словом, мы с ней понемногу общались и были в нормальных отношениях. А еще в доме инспектора жила полька, которая нянчила его ребенка. И вот однажды утром она мне говорит: «Инспектору надо вычистить ботинки». Я тогда возмутился, что меня заставляют делать совсем черную работу, и говорю инспектору: «Нихт арбайте!» Он меня спрашивает: «Почему?» А я не могу ему ответить прямо и говорю по-немецки, что хочу идти работать на «банхоф» — на вокзал по-нашему. И меня перевели туда.

Теофил Зубальский, сентябрь 2013 года

Через некоторое время меня переводят в Добромиль на базу Дойчелюфтваффе. Мы там строили бараки, таскали доски, изучали новую для себя науку — где как надо измерить, где отрезать. Когда мы там работали, то среди нас выбрали пять парней, и меня в том числе, чтобы сделать из нас охранников. Дали нам оружие, учили стрелять, строили по росту. Одним словом, готовили к войне и охране зданий. Выбирали нас следующим образом — дали винтовку и сказали стрелять в мишень. Я сделал три выстрела, два из них точные. Немец подошел ко мне, похлопал по плечу, говорит: «Гут!» Я тогда еще не понимал, что у них такая политика была — мы немного поработали, а в это время немцы отбирали нас на войну. И вот везут нас, пять человек, из Добромиля вроде как в Краков. На вокзале было много людей — где-то человек двести поляков и украинцев. Приезжает длинный поезд из Тернополя через Самбор — похож на товарный, но пассажирский. Начали все в этот поезд лезть, чтобы лучшие места занять. А я со своим дорожным мешком лезу где-то позади. Когда я ездил на учебу в Ярославскую гимназию, то все время на подножке сидел, и у меня уже появилась привычка — садиться последним. Пока лез, услышал диалог какого-то поляка и немца. Они говорили по-польски, и поляк говорит: «Дайте мне людей, которые должны ехать в Краков». А немец отвечает: «Никто в Краков не едет, в Тернополь едем, там бои с большевиками! Мы Тернополь отберем!» (разговор происходил в марте 1944 года — прим. А.В.) Поезд понемногу начал ехать, а я думаю: «Да гори оно все!», и спрыгнул. Из поезда на меня смотрят и кричат: «А! А…», а один немец на перроне схватил меня и не пускает — ему показалось, что я хочу в поезд незаконно попасть. Ну, думаю: «Попался!» Но как-то странно получилось — этот немец меня отпустил и ушел, а я побежал к своим знакомым в село Буневичи. Шел в деревянных башмаках. Подхожу к горе, под горой река с тоненьким льдом — март месяц был. Я на этот лед стал, нога провалилась, вытягиваю — уже без башмака. Ну, тогда я и второй башмак снял и побежал босиком. Зашел к своему знакомому, который работал когда-то у моих соседей, но говорить уже почти не могу — охрип от того, что ноги намочил в ледяной реке. Рассказал о том, что со мной случилось. Он дал мне свою обувь, а я говорю: «Моя мама Вам отдаст». Вечером он меня вывел из села, вышли, когда уже стемнело — потому что линию Перемышль-Хыров контролировала «банхоф-полиция». Это же было военное время — фронт приближался, немцы отступали. Этот человек мне еще дал совет — не приближаться к железнодорожным путям или к дороге, а идти полем.

В Добромиль я шел по ярам, в которых по колено снега. Ну, а когда зашел в Хыров, то домой не пошел, боялся, что там сидит жандармерия и уже меня ждет. Зашел к знакомым и говорю: «Позвольте мне переночевать — я сбежал со строительства». А те люди были родителями парня, который поехал воевать в Тернополь, и они меня спрашивают: «А Остап где?» Я говорю: «Он работает, а я с поезда убежал». Не надо было им знать, что на самом деле произошло, чтобы не волновались. Попросил, чтобы дали знать моей маме, что я здесь. Мама пришла, и я попросил, чтобы она позвала одного человека из ОУН, который мне симпатизировал еще с тех времен, когда я в школу ходил. Мама его позвала, я сказал ему, что хочу в ОУН, и на второй день он меня повел в Старяву. В Старяве у меня жили родственники, а я уже находился на нелегальном положении и боялся, что будут ходить и меня искать. Жил на чердаке, мне дали перину, на которой я спал. И вот однажды немец зачем-то погнался за какой-то девушкой и залез наверх. Я как его увидел, то подумал: «Все. Сейчас расстреляют». Но, видно, он ничего не понял. Я дал знать местным, что меня немец видел, и для меня из Росох вызвали телегу. В Росохах стояли какие-то парашютисты с автоматами. В то время Красная Армия высаживала десантные группы в местах, где мы шли, и эти группы сотрудничали с поляками, воевали против УПА и терроризировали местное население. Садились они как раз в том месте, где нам потом проводили подготовку. Шли группами по четыре, по восемь человек и уничтожали наших людей. Там было опасно, и я отправился оттуда в Галивку. Там уже было свободно, и там для нас провели первую подготовку, ее вел опытный командир, который давал нам винтовки, другое огнестрельное оружие. Рассказывал, как разбирать и смазывать. Нас было 60 человек, но мы назывались сотней и делились на четы (взводы — прим. А.В.). Одним словом, все по-настоящему. Там мы проучились пару недель, а потом немцы потоком пошли — все какие-то перемазанные и сразу направились в село квартировать. А перед этим еще проехал немецкий офицер с пулеметом. Одним словом, там стало опасно, и мы пошли в другое место. Я просидел некоторое время в окопе, а потом пошел в село Ступосяны, где и прошла моя основная подготовка. Пока шли, к нам присоединялось много людей, и мы пришли на Ступосяны в несколько раз большей группой, чем вначале.

Когда пришли на Ступосяны, то поднялись на высоту 1113 метров, это уже на словацкой границе. К тому времени, как мы там появились, наши выкурили оттуда большевистских парашютистов. И там мы пробыли два месяца на подготовке под руководством «Рена» (Мизерный Мартин-Василий, майор УПА, командир 1-го куреня УПА Военного округа «Сян» — прим. А.В.). Он перед этим освободился из краковской тюрьмы Монтелюпих, и ему поручили взять под командование курень (батальон — прим. А.В.), подготовить поход на Станиславщину в тыл большевиков, ну и, собственно говоря, пойти в этот поход. Сейчас его называют «Карпатский поход «Рена», а в то время так не говорили, а просто выполняли это как обычную задачу. «Рен» дал один из первых приказов — готовить санитаров, и я попал в санитары. Моим первым заданием было помыть тело стрельца, который умер у нас в курене. Он вообще был не наш, пришел из какого-то другого подразделения по заданию, и внезапно умер у нас. Я посмотрел на него и говорю: «Как это так? Я не буду его мыть». На меня посмотрели и говорят: «Вы знаете, что вас ждет?» Намекают на наказание. А я говорю: «Если я помою его без спирта, то меня тоже ждет смерть. Я соглашусь мыть, если мне будет чем руки помыть после того». Они и говорят: «Ты прав! Будет спирт!» Я его мою и думаю: «Вот какая здесь санитарная работа. Хочу стрелком, в сотню!» Но какую работу дали, такую и выполнял.

А.В. — Каким Вам запомнился «Рен»?

Т.З. — Это был один из лучших командиров. Он одинаково относился ко всем нам — вот главная характеристика, которую я могу ему дать.

А.В. — Что Вам больше всего запомнилось на подготовке?

Т.З. — Однажды был военный суд. Собирают вечером три сотни и ставят буквой «П». Нас в последнее время плохо кормили, не давали хлеба. Кофе без сахара был, из свеклы что-то готовили, так как хлеба не хватало. А на кухне работал парень, я знал, из какого он села — так он украл 28 буханок хлеба, и его разоблачили. Стоит полевая жандармерия и зачитывает приговор: «Смертная казнь!» А он стоит, его не привязывали, ничего такого. Тот, который должен был казнить, может быть, знал его, а может, это был его друг — что-то он долго крутил наганом. Нажимает на курок… цинь! И нет выстрела. В чем там дело, я не знаю. А осужденный сразу побежал в лес. Его схватили, привели снова на место казни, и уже кто-то другой в него выстрелил. Он упал, как косой подкошенный. Я первый раз в жизни увидел, как человек моментально падает. Бывает, что еще кто-то шатается после выстрела, а этот моментально упал. Так что у нас была не железная, а стальная дисциплина. Все это происходило в июле месяце 1944 года.

В августе я был еще в Граливке, а под конец августа нас повели на гору Буковое Бердо. Там проводили подготовку для многих сотен. Там был и «Наливайченко» (непонятно, о ком идет речь, возможно, ошибка — прим. А.В.), и «Громенко» (Дуда Михаил Иванович, поручик УПА, командир «Железной сотни» — прим. А.В.). Одним словом, мы там доучивались. И пока мы там находились, словаки дали нам немного оружия (Т.З. не уточняет, были ли это договоренности с чехословацкими военными частями или покупка оружия у местного населения — прим. А.В.). А 25 сентября 1944 года видим — внизу большевистские танки. И нам дают приказ — идем в тыл большевиков. Шли, будучи уже экипированными как надо. Это происходило ночью. Я спать хочу, как волк, и есть хочу, как волк! На ходу и заснул. Шли, шли, я ничего не помню — спал. Вдруг обрыв впереди, я на этом обрыве и упал задом. Сижу и думаю: «Все, отвоевался». Но начал карабкаться вверх и вернулся в свою сотню. Возле села Яблонька Нижняя видим, что мадьяры бегут к нам, наготове. «Рен» шел впереди и дал команду: «Растянуться на шесть метров и маршировать дальше». Мадьяры подбежали к нам на какое-то расстояние, стали с винтовками в руках и смотрят на нас, а мы маршируем.

А.В. — То есть, венгры вас не трогали?

Т.З. — Да, и я тогда еще не знал почему. А, оказывается, существовала тайная договоренность между УПА и мадьярской армией. Потому что мадьяры бежали к себе в Венгрию, а мы шли к фронту. И они не хотели с нами воевать, а мы не хотели с ними.

Идем мы дальше и снова встречаем мадьяр. У них и у нас телеги, но их телеги застряли и не могут проехать — да так, что и мы не можем идти дальше. Поговорили они с нами по-немецки, и мы им помогли вытащить телеги. А потом они сказали, что сначала думали про нас, что это москали идут.

После того эпизода мне дали лошадь, навьюченную медикаментами. Так с тем конем я зашел в Оряву — там течет река Орява и село есть с таким же названием. А дальше было какое-то село, не помню, как называется, название на букву «к» (очевидно, речь идет о селе Козева Сколевского района Львовской области — прим. А.В.). И там мы видим зарево — все горит, уже рядом большевики. А на мосту через Оряву стоят мадьяры и говорят, что мост заминирован. Но нас они пропустили, мы немного прошли дальше, и тут начала бить большевистская артиллерия. Мы возвращаемся по тому мосту назад, видим — мадьяры уже сматывают телефоны, готовятся отступать. Зашли мы в село, я коня передал ребятам, которые его кормили. У нас было разделение обязанностей — я только вел коня, а кормили или лечили его другие. И в том селе мы просто попадали с ног — кто где сел, там и заснул. Но через некоторое время снова начались выстрелы, и мы пошли дальше.

Доходим до горного массива возле села Хитар на Сколивщине, оттуда идем к Лавочному, перешли реку в селе Кальное. Сделали привал, садимся, начинаем готовить еду, и вдруг — минометный огонь. Такого сильного обстрела я еще не видел. Залегли мы, кто где смог, я лежал у забора в яме. Это мадьяры лупили по нам. У них произошла какая-то ротация, и те, что пришли новые, не знали, что это мы стоим, думали — москали. Тогда наши выслали к ним ребят, которые знали мадьярский язык. Они взяли с собой девушек, белый флаг и идут, кричат: «Не стреляйте! Мы УПА!» Тогда они стрельбу прекратили и говорят: «Мы думали, что это москали».

Подошли мы к станции Лавочное, видим — она горит! Огонь такой, что не подойти. Перешли железную дорогу и пошли на село Ялынковатое. Мадьяры уже не стреляют. Вышли мы в горы там, где узкоколейка идет из Долины — по ней когда-то возили лес. А там все рельсы заминированы, кругом мины. Но у нас были ребята из Бродов, которые раньше служили саперами. Они шли впереди и разминировали, но пару взрывов все же было. Одного нашего парня ранило, и я, как санитар, помогал его нести на палках. Мы не могли носить его за собой, поэтому отдали его мадьярам, и что с ним произошло дальше, я не знаю.

Когда мы вышли в Станиславскую область, то «Рен» сказал, что будем делать нападение на Сколе, но по дороге никаких локальных боев вести не надо. Я тогда уже служил санитаром при штабе куреня и иногда находился в штабе, хотя и не всегда. И я слышал, что у них шли споры по локальным боям. «Рен» выступал за то, чтобы в них не вступать, а его помощники были другого мнения. И идем мы на Сколе, с правой стороны река. Нам сказали, что будет сигнальная ракета, после которой надо атаковать в направлении Сколе. Сбор назначили у горы Парашки. Сижу, держу коня под уздцы и жду ракеты — но в то время, на которое договорились, ее не было. А по дороге едут большевики из Закарпатья на «студебеккерах» с приземленными (расположенными ниже обычных — прим. А.В.) фарами. Нам дают приказ — стрелять. Рядом со мной сидел «Тарас», которой командовал нашей артиллерией. У нас тоже имелась артиллерия — минометы на лошадях. Доехали они до нас, наши атаковали с одной и другой стороны — дали огонь по «студебеккерам». После этого мы получили приказ: «Лезем наверх!» Лезу, оглядываюсь и вижу, как они начали выскакивать из машин и стрелять. Мы вверх лезли по кустам, кусты были по грудь.

Пока лезли вверх, нашли мадьярский тайник. Я иду и вижу — мадьярская каска. Начали дальше смотреть, видим — еда какая-то, зубная паста, я нашел молотый кофе с сахаром. Бросил немного в сумку и немного в рот, так мне после этого и спать расхотелось. Лезем дальше, а тут мадьяры появились и начали кричать, что мы их обокрали. Мы, конечно, не стали спорить с союзниками и сбросили все, что у них взяли. Я каску сбросил, а сахар с кофе уже не отдал. Идем дальше. Дошли до горы Парашка и легли отдыхать. Тут подходит ко мне товарищ, который воевал в сотне «Громенко». Начали с ним беседовать — все-таки сверстники, есть о чем поговорить. А еще мы поменялись едой: я ему дал тот кофе, а он мне что-то из свеклы. И мы с ним сидим и говорим, на горе стоит мой конь, все снято с него. Где-то в ста метрах от меня стоит, пасется. Вдруг я вижу, что на горе появился «Громенко» и кричит: «К оружию!» А какое у меня оружие? Парабеллум и винтовка. Тот парень побежал к своей части, а я к своей. А произошло вот что. Наши зашли на заминированные поля, и ранило главную санитарку. Начался срочный отход, потому что по нам начали стрелять солдаты. Мы себя раскрыли тем, что мины начали разрываться. После крика «К оружию!» я начал смотреть, где мои, а «Громенко» крикнул и исчез. Я с винтовкой бегу вверх, а за мной пули, как осы летят. Бегу зигзагом — тут упал, там поднялся, там снова упал. Забегаю наверх, смотрю — лежат наши, прикрывают отступление автоматным огнем. Когда я выбежал вверх, то увидел кровавый закат на фоне елей и пихт — огромный лес, который тянется от Турки к Сколе. Смотрю и думаю: «Ага! Мы правильно идем — на запад». (Т.З. не рассказывает о нападении частей УПА на гарнизон НКВД в поселке Перегинское в ночь с 17 на 18 октября 1944 года, из чего можно понять, что он, как санитар, непосредственно в бою не участвовал. Через несколько дней после этого боя курень «Рена» ушел на запад — прим. А.В.). Лошади потерялись, отстали, и мы по дороге нашли новых. Шли через Турку, Ясеницу-Мацькову и так вышли к нашим. Недалеко от села Исаи я заблудился и заснул. Со мной шел еще один парень из Бандрова. Я остался среди чужих — край-то свой, но знакомых никого нет. Ну, мы с ним идем, видим группу бойцов УПА из пяти человек или чуть больше — они шли по какому-то заданию. Возле Исаев мы встретили женщину. Командир той группы спрашивает. «Что в селе?» Оказалось, что в селе москали. Женщину не отпускали, пока мы не перешли реку Стрый. Она неохотно с нами шла, но что делать. Перешли мы реку, вышли на Исаи. Нашли пригорок, сели на этом пригорке и послали одного парня на разведку в крайнюю хату. Командир той группы сидит напротив меня, а я сижу напротив него, и вдруг в темноте какой-то шорох. Я говорю: «Кто?» А тот отвечает: «Сва…» (здесь Т.З. нарочно выделил звук «а», чтобы показать, что это была русская речь — А.В.). И он еще не договорил «свои», как тот командир из своего «эм-пи» немецкого дал очередь и побежал. С ним побежали все его бойцы. А меня ослепило из-за автоматного огня и думаю: «Сейчас этот москаль пальнет мне в голову». Но он не стрелял. Может, был ранен, или убит, или испугался, или не увидел меня. Я подполз под какую-то грушку на горе, лежу и слушаю. Тишина, собаки уже перестали лаять. Уже было где-то два часа ночи, когда я подумал: «Надо мне иди на разведку». Взял винтовку, спускаюсь вниз, подхожу к крайней хате, стучу. Там спрашивают: «Кто?» Я: «Женщина, пожалуйста, откройте, это к Вам свой человек пришел». Она не колебалась и открыла. Я спрашиваю: «К Вам не заходил парень?» Она молчит, ничего не говорит. Потом говорит: «Заходите». Захожу я внутрь и вижу — сидит тот парень, которого мы послали на разведку. Я спрашиваю его: «А ты чего не ушел?» А он: «Так стрельба началась. Куда идти?» Мы с ним поужинали и по лестнице поднялись на какое-то сено. Там подремали часок, а когда начало светать, то женщина нас разбудила. Как будто и не спали совсем. Пошли мы в направлении Недельной, так как знали, что там должны быть наши. А женщина нам еще посоветовала, как идти потому, что все вокруг заминировано. Идем той дорогой, которой она сказала, видим — группа идет. Залегли и смотрим, что это за группа. А это «Крат», командир той боевки, с которым мы на пригорке сидели еще вчера. Зашли мы уже вместе в Недельную, и там я попал к своим, от которых отстал. Но как только мы зашли в село, наши уже поднялись, чтобы маршировать из Недельной дальше. И так мы постепенно добрались до села Галивка, где я начинал подготовку. Закончился наш поход, больше половины стрельцов в нем погибло. Уже приближался ноябрь, а у нас ни одежды, ни обуви, ни лекарств. Некоторых, кто заболел, отпускали перезимовать в конспиративных хатах, в каких-то сараях. Народ нас прикрывал.

Часть наших пошла на запад — сотни «Ласточки», «Крылача». Когда они уходили, то поляки на них напали на границе — был страшный бой, с танками, самолетами.

Меня оставили на месте. Группа, к которой меня приписали, получила команду строить бункеры. Меня направили в боевку «Богдана», которая состояла из пяти бойцов: Иванейко Михаил — «Запорожец», «Богдан», 1912 года рождения, Иванейко Владимир, его родной брат — «Ястреб», 1924 года рождения, Едлинский Михаил — «Ярема», 1924 года рождения, Горун Анна — «Надя», 1927 года рождения и я, Зубальський Теофил — «Сурма», «Калинич», 1924 года рождения. Помню, что строили преимущественно ночью, я тачкой возил доски. В том бункере никто не сидел, за все время, может, три-четыре раза были в бункере, а так мы жили в селах на нелегальном положении. Бункер построили довольно большой — три на четыре метра, люк, на люке насыпана земля, листья. Чтобы найти бункер, надо было хорошо знать приметы. Вход в бункер не было видно, и приходилось ориентироваться по находящимся рядом деревьям, тропинкам. Внутри бункера стояли двухъярусные нары, стол, стул.

А.В. — Чем Вы занимались после того, как построили бункер?

Т.З. — Я был связан с людьми, которые делали отчеты для руководства. Через меня они передавали определенные отчеты туда, куда надо было их передать. Ну, и иногда носил записки о том, что надо кого-то уничтожить.

Нам нужно было постоянно собирать воду для себя и других повстанцев. Обрубали коряги таким образом, чтобы было легче собирать талую воду, которая стекает по склонам. И вот однажды, когда мы их обрубали, шла облава. Мы выстрелили, попали в кого-то, бежим. Один парень кричит: «Я сумку забыл!» А там такое лежало в сумке, что нельзя потерять, документы разные. Мы с ним возвращаемся. Только подошли, те уже начали гранаты бросать. Но мы эту сумку все-таки нашли и полем, полем, полем. В селе залегли и ждали, пока все закончится.

В том бункере нас и взяли весной 1947 года. Видимо, кто-то нас выдал, потому что найти бункер, не зная где он, нельзя. Я этот бункер потом, при независимости, нашел, а до этого никто даже у кагэбистов, наверное, уже не помнил, где он. Произошло это так. Сидим мы в бункере и слышим — сверху кто-то ходит. Потом начали землю рыть и открывать люк. Кричат: «Бандиты, сдавайтесь! Ваша песенка спета!» Нас было в бункере четверо. Мы поняли, что это все, конец, но решили отстреливаться до конца. Как только люк открыли, то мы начали стрелять из ППШ. Стреляем и отходим от люка. Потом ждем и снова стреляем и отходим. В нас стреляют в ответ. Пока шла эта стрельба, мы уничтожали документы, пищу, даже свою одежду — все, чем могли воспользоваться энкаведисты. Но патроны у нас были не бесконечны, и они это понимали. Дождались, пока мы перестали стрелять в ответ и бросили гранату. В то время, когда прилетела граната, случилось так, что я сидел со своей «папашкой» (автомат ППШ — прим. А.В.) на верхнем ярусе нар, а трое других были внизу. И они втроем обнялись, стоят и поют: «Ще не вмерла Україна…» Потом в протоколе написали, что это из-за того, что мы были пьяны. Так вот, они поют, и я пою. И тут падает в бункер граната. Взрыв! Они убиты, а я ранен. Спускаюсь вниз, сижу тихо и жалею, что не оставил для себя патрона. Последнее что я увидел перед тем, как потерял сознание — это наган, который направлен мне в голову. Потом звук осечки… И тут я потерял сознание.

Пришел в себя на поле. Кровь текла, пять граммов свинца сидело в ноге. Но почему-то мне было очень легко, хотя и холодно. Как оказался на поле — не знаю. Кто меня туда тащил? Что произошло тогда в бункере, когда тот энкаведист из нагана стрелял? Этого никто не знает и никто не узнает. Может быть, в каких-то архивах НКВД сохранилось как рапорт. Не знаю. Наш командир тоже живой остался. А я когда глаза открыл, то вздрогнул от холода. Они увидели, подбежали ко мне и кричат: «Ожил! Ожил! Как фамилия? Сколько русских убил?!» Я что-то хотел сказать, а у меня полный рот земли, и поэтому я не мог говорить. Лежу, молчу и думаю: «Как это я ожил? Я ранен?» Хотел ногой пошевелить, чувствую — нога забинтована. «Может, это энкаведисты мне остановили кровь?» Не знаю. Я только видел, что я один живой, а остальные мертвые. Потом вижу — ведут нашего командира. Меня положили на подводу, взяли с убитой «Нади» английскую шинель, она вся окровавленная, порванная. Накрыли меня шинелью и везут. Сначала привезли к какому-то поляку, положили на полу. Я лежу и чувствую, как кровью истекаю. Потом приехали на «студебеккере» какие-то из контрразведки и повезли меня в Добромиль. Вечером меня перебинтовывала какая-то военная медсестра — рвала бинты, которые уже присохли к ноге, и тоже кричала: «Сколько русских убил!?» На второй день допрос в Хырове в МГБ.

Туда привезли трупы, которые были в бункере, привели отца одного из ребят, Едлинского. Показали ему сына, но он не признался, что это его сын. Потом трупы закопали возле реки так, чтобы никто не знал, где они.

На допросе возле меня положили наган, а сами ушли. Я знал этот трюк — клали наган, но в нем не было патронов, или были холостые. Ну и человек бросался к нагану, и на том ему статью и «шили». Но я знал об этом и не повелся на провокацию. Говорю на допросе: «Я хочу на улицу». Москали спрашивают: «Что он хочет?» Потом поняли и говорят одному своему: «Иди, принеси парашу». Открыли окно, перевернули меня на правый бок, чтобы я мог сделать свои дела. Одним словом, было тяжело на допросе из-за такого положения.

Пришел генерал из контрразведки с такой большевистской мордой, как у Буденного. Говорит: «Как себя чувствуешь? Куришь?» Я ему: «Нет». А он: «Где ваш радиопередатчик?» Я лежу и воспринимаю это наполовину с юмором. «Какой радиопередатчик? У нас его не было». А он уверенно говорит: «Я спрашиваю — где ваш радиопередатчик?» Вытащил из-за спины бумажку, на которой азбука Морзе написана: «А это что?» Я говорю: «Это такое, что мы в седьмом классе учили. Это азбука Морзе». Приводят ко мне двух молодых ребят и говорят: «Вот эти ребята бросили гранату. Они представлены к награде». Я говорю: «Ну, а мне что с того?» Одним словом, какая-то комедия была, а не допросы. Как будто из-за того, что эти ребята представлены к награде, я должен покаяться и все им рассказать!

Так меня допрашивали по очереди — контрразведка и МГБ. Один олух из МГБ подходит однажды ко мне и по ноге как дал палкой. И кричит то же, что все они кричат: «Сколько русских убил!?» Его фамилия была Андрухин, его потом отстранили от допросов. Он уже хотел доделать протокол и поэтому от злости ударил. Он ушел, а я лежу. Около девяти часов вечера приходит молодая женщина, приносит еду, хочет накормить. Я спрашиваю: «Что это за еда?», а сам смотрю — еда солидная. Она не говорит, взяла ложку и давай меня кормить. Я попросил, чтобы она меня немного перевернула, потому что не мог есть лежа на спине. Немножко поел, а то, что не доел, то она поставила на шкаф. Говорит: «Вы если есть захотите, то попросите, Вас покормят». И ушла. Потом положили меня в какую-то бочку, которая стояла в коридоре. В ней постелили солому и меня положили. Между прочим, в коридоре сидели люди, которые меня знали, но никто не выдал. Приходит один следователь и спрашивает меня, что я делал последние годы, кто я вообще такой. Ну и я начал ему басни плести. Говорю: «Был в Германии… Ехали подводой…», и тут я заснул. Он меня сапогом толкнул и говорит: «А дальше как?» Я говорю: «Ехали лесом, какие-то ребята меня с подводы стянули, куда-то потащили…» Он все это описал, наутро приходит он мне и говорит: «Что ты мне городишь?» А я не знал слова «городишь», смотрю на него и не понимаю о чем это он. «Городишь» — это «ограждение делаешь», что ли? Порвал он все бумаги, позвонил куда-то, и пришли два стрелка с автоматами, которые повезли меня в село Бисковичи в больницу. Одного стрелка возле меня посадили, а я на кровати уже лежал, уже тепло было. Около двух недель меня держали там, приходили энкаведисты, смотрели на меня. И все говорят — гангрена, гангрена, надо ампутировать. Начали ко мне приходить соседи, будто бы передачу принести. Привели мою маму. А мне до этого дали хлеба ржаного, и тот солдат, что возле меня сидел, говорит мне: «Дай мне хлеб, и тогда мы пустим к тебе маму». Откуда я и кто мои родственники, это они знали. Но никто не знал, что со мной было при немцах, и как я попал в УПА.

Приходит время делать операцию. Положили меня девушки на тележку, привязали мне руки, ноги — одна голова свободна. Я думаю: «Сейчас наркоз дадут, будет ножовка, и ноги не будет». Старшая медсестра уже готовится ампутировать, и я уже это себе представляю. И тогда я немного некультурно сделал, но я должен был это сделать — набрал слюны и плюнул ей в лицо. Она как закричит: «Он истерик! Я его не стану оперировать!» А тот, кто там главный был, говорит: «Вези его обратно, пусть подыхает как собака». Где-то два дня я еще побыл там, а потом привезли меня в тюрьму в Самборе. Заходят в камеру и смотрят: «Живой? Ага! Живой!» Если жив, то пайку хлеба дают, если мертв — выносят. Я там лежал месяц, приходил лейтенант-врач чтобы перевязку сделать. И когда начал делать перевязку, то очень удивился. Прикоснулся к моей ноге, взял кусок кости, подошел к окну, смотрит на свет и говорит: «Это чужая кость!» Оказалось, что во время взрыва гранаты мне в ногу попал кусок чужой кости.

Потом ко мне бросили какого-то схидняка (выходца из восточной Украины — прим. А.В.), у него голова была перевязана, вроде как ранен в голову, но мне было понятно, что это провокатор. Его подержали два дня и забрали. Потом привезли меня из Самбора во Львов, и там привязали к решетке, чтобы я не убежал. Во Львове было тринадцать таких бараков — как больницы для инвалидов.

Судил нас военный трибунал. Присудили двадцать лет каторжных работ с полной конфискацией имущества. Я шел по статье «1а» (речь идет о 58-й статье УК СССР, где под пунктом «1а» значилась измена Родине — прим. А.В.). И еще в деле было написано, что я сопротивлялся. Привезли нас аж в Томск, а там мне говорят: «Ты грамотный, иди в бригаду с высшим образованием, они там планы делают». Я подхожу к командиру этой бригады Пономареву и говорю: «Я бы хотел работать у вас». Мне дали работу чертежника, чтобы посмотреть, как я делаю тонкие линии. Потом посадили за кульман, дали чертеж, я что-то чертил — там моя фамилия была и написано: «ГУЛАГ». А я даже еще не знал, что такое ГУЛАГ, потом узнал.

После того, как я сделал чертеж, вызывает меня следователь и начинает спрашивать по истории Октябрьской революции. Я ответил, что знал, а он мне говорит: «Никому ни слова о том, что здесь было». Проверяли мое знание истории, смотрели насколько я подхожу им для сотрудничества, но держали это втайне от других. Ну, а дальше продолжения этой истории не было, так как через два дня собрали этап и меня отправили на Черемушки в Томске. Там шпалопропитка была, креозот на плечах носили. Вывели нас на работу в шесть часов утра — мы идем, а вокруг могилы, могилы. Какие-то ворота стоят, лагерный командир говорит: «Откройте». Открывают, а оттуда трупы посыпались. Каждый труп прокололи и понесли закапывать. А мы думаем: «Вот такая судьба ждет и нас».

Я эти шпалы носил, носил, хромал, хромал. А позже нас отправили в Казахстан, в Кенгир. Там я досидел десять лет. Когда делали революцию в Кенгире, меня перевели в штрафной лагерь. Там я узнал, что и в Норильске произошло восстание — мой командир боевки сидел в Норильске, ему тоже присудили двадцать лет каторжных работ. В Кенгире я отсидел десять лет, и построили мы там целую область.

Заключенные Особого лагеря № 4, поселок Кенгир, 1955 год. Крайний справа — Теофил Зубальский

После того, как меня выпустили, я сначала хотел сделать фиктивные документы и поехать через Польшу за границу и дальше. Это можно было сделать — рискованно, но можно. Но у меня это не получилось. А еще мне в КГБ сказали — в любую область езжай, устройся на работу, но не в Галичину. Ну, я ездил и работал — то тут, то там. Пока ездил — женился, а во Львов мы приехали только при независимости. Здесь и живу. Часто приходят ко мне, спрашивают о прошлом.

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Василенко

Гуменюк Петр Николаевич

П.Г. — Я из Надворнянского района, село Белые Ославы. Родился 9 июля 1921 года. Отец моего звали Николай, а маму Василина. У родителей нас было три брата — старший брат Юрий, 1919 года, я средний и младший брат Иван. Отец занимался сельским хозяйством, мы имели немного поля, вот так и работали на поле, выращивали себе что нужно и жили как все люди. У отца была корова, конь, овцы — мы их пасли на полонине. Белые Ославы — это уже горное село. Если ехать в горы, то идет Надворная, потом Делятин, потом Заречье, а потом Белые Ославы.

Петр Гуменюк. Карпаты, 1950 год

Членом ОУН я стал в 1940 году, а в подполье ушел в 1942 году, принял присягу, взял себе псевдо — «Козак». В нашем селе находился штаб УПА, он формировал сотни — мы ходили, приводили людей, собирали оружие. А когда в 1944 году шел фронт, то мадьяры бежали — бросали оружие, немцы бежали — бросали оружие. Наши сотни все это забирали, складировали — у нас в лесах склады были большие. А потом доставали его из складов, при потребности. Оружие мы имели немецкое, мадьярское, советское — винтовок, пулеметов было много. Хорошего оружия нам хватало.

В сотню УПА я пошел в 1944 году, еще при немецкой оккупации. Когда мы вступили в УПА, то нам провели военную подготовку, прочитали лекции — об украинской борьбе за независимость 1918—20 годов, о боях. У нас тогда командиры менялись все время. Когда сотня организовалась, то командиром стал «Пожерета», а когда он погиб, то сотню возглавил «Скуба». Он сначала был сотенным командиром, а потом стал куренным (батальонным командиром — прим. А.И.) — уже несколькими сотнями руководил и передал нашу сотню «Чайке». После «Чайки» командиром стал «Вихрь» (Харук Николай), а после него «Турист» — Дранчук Юрий, родом из нашего села. Сотня оставалась та же, но командиры менялись. Были у нас убитые, раненые, но мы все время пополняли сотню, принимали хлопцев из села. А когда «Турист» в 1945 году погиб, то командиром снова стал «Вихрь» и командовал нами до 1949 года — пока сотню не расформировали.

Николай Харук («Вихрь»)

Источник: Яворівський фотоархів УПА — Львів: Сполом, 2005

А.И. — Сотня вела бои с немцами?

П.Г. — Да. Мы много немцев разоружали. В 1944 году они бежали с фронта, а мы в Надворнянском районе, в Коломыйском, в Яремчанском все оружие у них забирали и отпускали их без оружия. Они бежали на запад через Карпаты, потому что к нам еще не пришел никто, свободная местность. Как немцы идут, так мы делаем засаду. У нас в сотне служили двое хлопцев, которые хорошо говорили по-немецки, и сотенный «Турист» говорил хорошо — он раньше служил в «эсэсах», ходил в немецкой форме. Он по-немецки как крикнет, то немцы поднимают руки вверх, бросают оружие. Некоторые немцы не хотели бросать оружие, стреляли. Если они не сдавались, то мы их уничтожали. А если сдавались, и у нас не было убитых, раненых — то давали им по двадцать палок за то, что стреляли.

В 1944 году через наш край прошел фронт — это произошло где-то в августе. А точно я Вам уже не скажу… Если бы Вы пришли на два-три года раньше, я бы Вам все рассказал. А сейчас у меня нет уже той памяти, очень плохо себя чувствую…

А.И. — Что происходило с Вами после прихода советской власти?

П.Г. — Дальше воевал в УПА.

А.И. — В каких селах Гуцульщины находились основные базы УПА?

П.Г. — Одна база в Белых Ославах, вторая в Космаче — я там был, третья в Яворове. А «столицей» УПА был Черный Поток — там сотни квартировали постоянно. Потом многие сотни из Черного Потока перебазировались в Космач. Но в селах мы долго не сидели, переходили с места на место. Москали не давали сидеть — бои, бои, бои за боями… Жабье — это тоже была «бандеровская столица». Там целые курени (батальоны — прим. А.И.) стояли, по пять, по десять сотен квартировало. Энкаведисты вытеснили их оттуда в 1946 году — начали Жабье занимать, Черный Поток. А до того их ноги там не было — наши хлопцы их не допускали, били так, что от них ошметки летели.

А.И. — В каких районах действовала Ваша сотня?

П.Г. — Мы все Карпаты, все Прикарпатье обошли. А в 1944 году ходили на Львовщину — доходили аж до Сокаля. Мы тогда шли из Черного леса, прошли почти всю Львовскую область, проходили мимо Сокаля, заходили в сам Сокаль и там продукты доставали. Тогда шла «красная метла» (масштабная наступательная операция войск НКВД против УПА и подполья ОУН — прим. А.И.), а мы прорывались к ним в тыл. А позднее делали рейды на Закарпатье, на Буковине и даже немного заходили в Румынию. Румыны так хорошо нас принимали! Я до сих пор помню, как одна румынка говорила: «УПА, УПА — это хорошие люди». Мы много говорили с ними, они угощали нас, расспрашивали как мы живем. На румынскую территорию мы далеко не заходили — переходили через границу и вдоль границы шли по краю Румынии. Потом, в 1949 году, в Румынию ходили наши хлопцы — одна чета (взвод — прим. А.И.). Командовал ими сотник Петр Мельник, а еще в той чете был Билинчук Дмитрий — Косовский надрайонный референт СБ. У них у обоих было псевдо «Хмара». Билинчук — это очень сильный вояка, мы много слышали про него. Происходил он из-под Жабьего, много раз ходил в Румынию. Они иногда и легально ходили — как будто что-то продавали.

А.И. — Откуда были родом стрельцы Вашей сотни?

П.Г. — Закарпатцы служили, ребята из Станислава, но в основном — местные гуцулы. Были и с Восточной Украины, и такие боевые ребята, такие хорошие воины, такие идейные, что мы удивлялись, откуда они взялись. Я так припоминаю, что из Закарпатья у нас служило много людей. И на Закарпатье много наших хлопцев погибло, потому что мы там провели много боев — в Рахове, в Раховском районе.

Попадали мы на энкаведистские засады, и они на нас попадали — мы много засад делали на них. Засады делали на дорогах, где они проезжали, где они проходили. Были успешные бои. Они когда убегали, то кричали, пищали как дети, когда мы ударяли по ним. Страшный крик поднимали.

Нападали мы на гарнизоны, на тюрьмы нападали. В 1944 году, в октябре, напали на гарнизон НКВД в Космаче — они перед этим зашли в село, еще не успели устроиться. У них паника началась, кричали как овцы. Мы их там много убили, уничтожили гарнизон. После того боя сотня отошла на равнину, к Днестру. Там завязали бой в Чернелице, тогдашнем районном центре — разгромили райком партии, милицию. Где-то через два часа приехали энкаведисты из Обертина, на машинах, с двумя танкетками. А к нам на помощь подошла еще одна сотня, мы все вместе устроили оборону, отбили их атаку. Вечером они перестали атаковать, а ночью мы вышли из Чернелицы и мимо Станислава пошли в Черный лес. А позже, в 1945 году, мы в Надворной напали на тюрьму, ночью. Там сидела наша осужденная подпольщица, раненая — ей в бою руку оторвало. Так мы пошли, ее ночью выкрали и забрали, а того сторожа убили. А в другой раз в Яремче напали на тюрьму, освободили человек восемь заключенных. Мы не раз так делали.

Еще один раз нашего раненого взяли из больницы, энкаведисты там часовых держали. Мы раненого хлопца забрали, а их всех поубивали. Но бывало, что и отпускали часовых — если местный человек, сразу сдается, рассказывает все, то жалко стрелять. А если энкаведист, то убивали. Да они и редко сдавались — такие упорные москали. И мы их в плен не брали. Брали только «языка», если нужно. Если попалось несколько, то брали старших, с ними командиры говорили, получали от них, что нужно — где, что, сколько их, где они базируются. Они рассказывали, а потом стреляли их да и все. Как они нас стреляли, так и мы их.

Бой иногда длился по два, по три часа, а бывало, что и целый день. Самый тяжелый бой у нас был в Верхнем Майдане на Рождество 1945 года. Наша сотня пришла в село, там тогда стоял курень «Искры». Мы остались в селе, а «Искра» с куренем отошел в село Парище. И где-то в три часа дня энкаведисты нас атаковали, окружили село. Мы первый раз отбились, второй раз отбились… Потом стали прорываться в лес и там попали на засаду, на пулеметы. Много наших там легло… Отошли назад в село, энкаведисты не стали нас дальше атаковать — я думаю, что у них тоже уже не оставалось сил. Они понесли большие потери, но наши были больше. Наших хлопцев погибло не меньше семидесяти человек, и сотенный «Чайка» тоже погиб. Потом мы похоронили «Чайку» и сорок семь стрельцов — там, в селе, в общей могиле. Страшный был этот бой… За нас потом «Искра» отомстил — через две недели устроил засаду на колонну НКВД, разбил их, сжег их танкетку. Там их офицер погиб и полсотни солдат. Я во многих боях участвовал. Сколько мы воевали — Боже ты мой… А сейчас я уже не могу рассказать это все, нет уже той памяти…

А.И. — Вы ощущали страх во время боя?

П.Г. — Я не боялся. Страха мы не ощущали — закаленные были. И мы присягу принимали на Библии, а раз я присягу принял, то чего уже бояться — ты уже собой пожертвовал. И дисциплина была сильная в УПА — если дали приказ, то выполняешь.

Я воевал до 1954 года — больше десяти лет носил оружие на плечах. Мы везде побеждали в боях — аж до начала 1946 года. После окончания войны, в 1945—46 году Сталин самые могучие силы, фронтовиков, самое сильное оружие бросил на Западную Украину, против УПА. Самолеты, танки, пушки — все это у них было. Уже нам стало тяжелее воевать, уже приходилось отступать, не принимать открытый бой. Страшные времена… Так много войска ходило за нами, что ужас. Курени в 1945 году поделили на большие сотни — по сто восемьдесят, по двести человек. А в 1949 году сотни поразбивали на четы по сорок человек. Потом четы поделили на рои (отделения — прим. А.И.) и из этих роев сделали боевки, а в рое было двенадцать человек — стали ходить маленькими группами, потому что большими тяжело отступать и прятаться. С каждым годом все тяжелее и тяжелее становилось… Но мы все равно воевали, воевали — до 1950 года хорошо держались, бóльшими силами воевали, а с 1950 года перешли на боевки. Когда разбились на боевки, то днем сидели тихо, а ночью выходили на акции. Или варили поесть, занимались — в тайных места в лесу. Законспирированы мы были хорошо, имели в селах своих людей, поэтому подполье еще долго держалось — у нас в Станиславской области последних взяли только в 1956—57 году.

Я участвовал в боях до самого конца, потому что враг на нас наступал. Вот мы в лесу — сексот заметит нас, кагэбисты подъедут машинами, окружают эту гору или лес и идут цепью рядом друг с другом. Так мы отбивались и проходили через них, прорывались. Смотрели, где можно прорваться, кто из них там шел, тех убивали и проходили. А бывало, что они убегали и прятались от нас. Некоторые кагэбисты не очень хотели воевать, старались избегать боев, потому что знали, что если вблизи попадают к нам в бой, то уже оттуда живыми не выходят. Я из автомата пересекал их, убивал, но их было больше. Нас в 1949, в 1950, в 1951 году могла быть чета или боевка — десять, двадцать, тридцать человек, а их рота или две, а иногда и целый батальон. С такими силами мы уже бой не начинали, только отбивались и уходили. Бывало такое, что мы за одну ночь по тридцать-сорок километров дороги делали. И нужно идти по горам, и оружие должно быть с тобой — тяжело… И оружие должно быть хорошее, потому что без оружия ты не стоишь ничего. У нас все время были бункера в лесах, там хранили всякое оружие — пулеметы, автоматы, винтовки. Если не хватает оружия, то идем к бункеру, берем — такие бункеры имел каждый отряд. Мы много оружия добывали в боях — случалось даже такое, что энкаведисты или «стрибки» живыми убегали и бросали оружие. У убитых забирали оружие, нападали на милицию, на охранников. Когда я поступил в УПА, то у нас было много немецких автоматов, мадьярские «суры» (венгерский ручной пулемет 31М «Солотурн» — прим. А.И.). А в 1944—45 годах мы перешли на советское оружие, потому что к нему легко достать патроны — «дегтяри» были, автоматы ППШ.

Я имел автомат ППШ, но к нему не кружок носил, а рожки. Автомат взял себе новенький, когда мы в 1944 году напали на базу НКВД в Делятине. Мы с той базы забрали много одежды, оружия, а больше всего продуктов. Ночью подошли, там сторож — перепугался, ничего не говорил. А мы подготовились заранее, пригнали сто двадцать пар лошадей с подводами, потому что это была большая база. Мы полные подводы наложили, да и то, всего не забрали! Набрали много тушенки, сахара, крупы и очень много сушеного мяса. Поехали по селам, разгрузили подводы и все это попрятали. Наутро НКВД приехало, где-то пятьсот человек. Но когда стали искать, то почти ничего не понаходили. Только у одного человека в сарае нашли сахар и еще что-то, а остальное не нашли.

А.И. — Чем вообще питались?

П.Г. — В сотнях у нас были мадьярские военные кухни. Каждая сотня имела кухню — как в армии. Люди давали скот — быков, овец, свиней. Пойдут хлопцы в село, у кого есть две-три штуки скота, тот одну штуку дает нам. Муку давали, брынзу давали, картошку давали. И мы все это варили в кухнях, в лесу. И когда мы воевали малыми группами, то у нас тоже хватало продуктов, потому что люди нам очень помогали. А еще добывали военные продукты, они долго сохранялись. Это сушеное мясо очень хорошее — бросаешь в суп, оно разваривается и почти такое же, как свежее.

А.И. — Праздники отмечали — Рождество, Пасху?

П.Г. — Когда имели возможность, то все праздновали — становились в строй, молились. Мы традиции чтили как положено. И церковные, и все националистические праздники отмечали — вспоминали боевых командиров, друзей, которые погибли. Если не было в селе большевицких гарнизонов, то праздновали в селе, а когда нам давали знать, что едут гарнизонники, то отходили в лес.

Энкаведисты часто ходили по селам, искали «бандер». Ходили по хатам, мешки себе набивали, грабили людей страшно! Заходит в хату, открывает шкаф, в шкафу одежду переворачивает, выбирает. Что ему понравилось — положил в мешок. А люди их сильно боялись, потому что они убивали, били. Если что-то не отвечает человек — то чекист бьет.

Меня два раза ранило в бою. Первый раз в 1945 году, получил осколки в ногу, не мог идти — так меня хлопцы взяли, я на винтовку сел, держался за плечи одному и второму, и так меня занесли в одну хату. Там взяли коня, подводу, положили меня на подводу и повезли в госпиталь. Осколки из ноги вынули, ногу положили в шину — обложили гипсом и досками. И после этого я три месяца лежал в бункере. А второй раз, в 1947 году, мне пуля прошла через сапог — два пальца на ноге оторвало. Они на коже держались, так хлопцы сделали мне операцию в бункере — отрезали, забинтовали, и так зажило.

Были у нас такие места, где лечили. У нас местная сеть ОУН имела госпитали в бункерах — там и хирурги работали, и терапевты, и другие врачи. Один хирург у нас был еврей — сильный хирург! Он очень много лечил наших хлопцев. Но когда стало нам совсем тяжело, то он упал духом, говорил: «Хлопцы, пусть уже будет ваша славная Украина! Пустите меня домой!» Женщин много работало в тех госпиталях — врачи, медсестры. А еще мы имели лечебные лагеря — в Черном лесу, в Карпатах возле Яблуницы.

А.И. — Где зимовала Ваша сотня?

П.Г. — В 1944, 1945 году мы зимовали в селах. В 1946 году сотня в горах зимовала, все вместе — или строили шалаши, или спали под снегом. На зиму 1947 года сотня разделилась, разошлась по схронам. Я тогда зимовал на Черногоре — построили большой бункер возле Говерлы, со стороны Закарпатья. Мы большие бункеры строили до 1949 года. А позднее, когда сотни разделили, то бункеры делали на восемь, на десять, на двенадцать человек. В лесах выкопали много бункеров. Каждая группа рыла бункер сама себе, ночью, чтобы никто не знал — тогда он держался долго. Землю относили далеко, смотрели, где есть вывороты, там где лес ветром валило — засыпали ту землю туда.

Тяжелая нам выпала работа, тяжелая жизнь, не дай Бог… Я был здоровый гуцул, молодой, красивый — на меня девушки заглядывались. Крепкое телосложение имел, сильные руки — все переносил. А сейчас болею, мучаюсь — ноги болят, сердце болит. Уже прошу у Бога смерти…

А.И. — Когда Вашу сотню расформировали, много повстанцев вернулось домой?

П.Г. — Из нашей сотни все хлопцы воевали дальше, в 1949 году на легализацию уже никто не пошел. Да уже нечего было идти — пошли бы в тюрьму, на муки. Мы все это знали, потому что еще до этого у нас некоторые шли и сдавались. А если ты сдался, то должен людей выдать — кто помогал, кто кормил, где кто кого прятал. Тем, кто выдал, советы, может быть, что-то и прощали, но все равно судили. Использовали и судили. Они и меня хотели использовать, когда я к ним попал — я бы людей выдал, люди мучились бы в тюрьмах из-за меня, а меня все равно осудили бы.

А.И. — Когда и при каких обстоятельствах Вы попали в плен?

П.Г. — 2 ноября 1954 года, в 10 часов вечера я попал в плен из-за предательства. Взяли меня кагэбисты. А предали меня родственники… Дядя и двоюродные братья… Надавили на них, дали им деньги. Они, может, и не пошли бы на эту работу, но их заставляли.

Осенью 1954 года нас в боевке осталось трое. Я заболел, лежал в бункере. Когда выздоровел, то пошел в Белые Ославы, к дяде. Мы готовились зимовать с 1954 на 1955 год, и я сказал дяде, чтобы он дал двадцать пять кило муки. Больше не возьмешь — берешь, сколько можешь, потому что надо в горы нести, далеко. Я говорю: «Дайте муки хоть какой-нибудь — кукурузной, ржаной, какая есть». А он еще мне говорит: «Петро, да мы вам белой муки дадим!» Я не знал, что он уже «оформлен»… КГБ дало им за это шесть тысяч рублей. Во второй раз мы пришли к моему дяде вдвоем с еще одним стрельцом — он потом долго жил, но уже умер, давно умер.

Зашел я к дяде в хату, а там засада — накинулись на меня двое, муки мне в глаза сыпнули, начали бить. Схватили за руки, связали… Я имел пистолет при себе, имел гранаты, автомат, но они сразу на меня накинулись, я ничего не мог сделать. Ударили по голове так, что я потерял сознание. Когда пришел в себя, вижу, что они оружие с меня сняли — пистолет, гранаты, автомат, три рожка патронов к автомату. Все это сложили на столе, записали, потом расписались на этой бумаге. И ночью меня повезли в Яремче. Меня брали подполковник Сусанин, капитан Чашкин, майор Сосницкий, ну и этих бандитов человек двадцать — солдат. Когда я заходил в хату, тот второй стрелец стоял на улице, прикрывал меня — когда на меня набросились, то он слышал, как я кричал и ушел в лес. И все наши уже знали, что меня поймали.

Привезли меня в Яремче, сразу набросились: «Кто помогал?» Чтобы я начал людей выдавать. Но Бог дал, что я все это пережил, ничего не выдал, ни на кого не сказал. Били, мучили… Злые как тигры! И позвонили оттуда в Станислав, начальнику областного КГБ Костенко, а Костенко сказал, чтобы меня срочно привезли к нему. Привезли в станиславское КГБ, там у Костенко был такой большой кабинет, коврами устеленный, и он охрану при себе имел. Меня в наручниках привели, открыли дверь, я посмотрел — он сидит за столом, глаза вытаращил, смотрит на меня. Он обо мне давно слышал, потому что меня никак не могли достать, я сильно конспирировался — а тут поймали меня, привели. Подвели меня к нему, к самому столу. Он взял в руки мой автомат, пистолет — осмотрел. А я побитый, окровавленный — меня же били и в Яремче, и в Ославах. Костенко смотрит, смотрит на меня, потом начал кричать: «Почему с повинной не пришел?!» Я ничего не говорю. Он опять кричит: «Почему с повинной не пришел?!» Я говорю: «Я не пришел, потому что пришедших с повинной вы били, пытали и убивали!» А он дальше кричит: «Больше десяти лет с оружием в руках! Против могучей цветущей советской Украины!» Спрашивает меня одно, второе — я ничего не говорю. Тогда он сказал кагэбистам сдать меня в тюрьму. Взяли меня под руки, отвели в подвал к начальнику тюрьмы, тот снова кричит на меня, почему я с повинной не пришел. Наложил резолюцию, что он принял меня, расписался, и уже его бандиты меня взяли. Повели меня по коридору в камеру — была там такая восьмая камера. Железная, все приковано — табурет металлический, кровать металлическая. И нигде ничего нет — нечего взять в руки. Запустили меня туда, дверь закрыли. Я сначала думал добраться до лампочки, чтобы руку туда всунуть или голову — чтобы убиться. А лампочка совсем высоко, аж в углу, скраю и железом окована. Нигде нельзя убиться… А в двери окошко есть, и надзиратель стоит и постоянно смотрит, что я делаю. Я упал на кровать и лежу, не могу двинуться — побитый, весь в крови.

А потом стали меня допрашивать. Как же меня мучили, пытали… И стреляли над головой, и били… Такие пытки я пережил, не дай Бог… Они все знали обо мне — как я в 1942 году присягу принимал, как в УПА вступил, все это им сказали. Но они хотели, чтобы я выдал бункер и тех, кто был со мной. Один следователь Лукин — на следствии за столом сидит, кладет пистолет на стол, а я с той стороны стола, перед ним. И так ведет следствие. А я уже был битый на всем этом, все видел. Видел, что у него есть еще два пистолета — один в кармане, а второй на поясе, в кобуре. Положил пистолет на стол перед собой и спрашивает меня, спрашивает, пистолетом стучит по столу. А потом как будто заснул — такую делает провокацию, чтобы я пистолет взял. А еще они такое делали — автомат клали в углу, чтобы я видел. Пробовали, буду ли я бросаться, хватать автомат, а я знал, что автомат пустой. Знал, что это все провокация. Мне еще раньше хлопцы рассказывали про это все, и я потом всем рассказывал.

И так меня мучили долго… Но я никого не выдал, ничего не сказал. Никто из-за меня не страдал. Будете когда-нибудь в моем селе, спросите у людей — никто Вам не скажет, что я выдал кого-то. Я все выдержал, хоть мучили меня страшно. А сейчас я рад, что у меня душа и совесть чистые.

После меня повстанцев уже осталось мало. В 1955 году попали в плен Михаил Зеленчук, Дмитрий Верхоляк. Их в 1956 году судили — Зеленчука, Верхоляка и еще нескольких людей. Они потом все сидели по двадцать, по двадцать пять лет. Зеленчук после лагеря вернулся сюда, был председателем Братства УПА, умер две недели назад. А Верхоляк еще жив — поедьте к нему, он Вам много расскажет.

В 1955 году меня судила в Станиславе «тройка», дали высшую меру — расстрел. И сказали, чтобы я писал кассацию. Я сказал, что не буду писать. Больше месяца меня держали в «одиночке», потом пришло из Москвы распоряжение заменить на двадцать пять лет лагерей и пять лет «поражения в правах». Зачитали приговор.

Привезли меня во Львов, там я сидел, после этого сидел в Киеве, а потом привезли меня в Иваново — там была большая пересыльная тюрьма, оттуда направляли в лагеря. Меня направили на Колыму, сидел в Магадане, а в 1959 году приехала какая-то комиссия из Москвы, и всех свезли в Мордовию — с Колымы, из Воркуты, из Норильска. В Мордовии нам пересмотрели приговоры — кому-то поснимали сроки, кому-то не поснимали.

В лагерях я отбыл пятнадцать лет, многих знал — Мирослав Симчич со мной сидел (он в УПА служил командиром сотни), архиепископ Иосиф Слипый, Павел Василик, священник. Вот Симчич — это боевой парень, набрался силы и не боялся никого. Да и я в то время был сильный, это последние пять лет силы меня оставили. Имел много знакомых, там сидели и люди из моего села. С одним человеком я сидел в тюрьме, а потом в лагере мы жили в одном бараке — ему дали десять лет за «Историю Украины» Грушевского.

В 1970 году я освободился, а потом еще пять лет прожил на высылке. В 1975 году приехал в Ивано-Франковск. Паспорта не имел, мне в Мордовии дали справку. Паспорт давали там, где прописывают, а прописать меня не хотели никак. Требовали, чтобы я выступил по телевизору и написал статью — тогда меня пропишут. Я говорю: «Кому это нужно?» Кагэбист говорит: «Нам нужно за границу послать и сюда, для молодого поколения». Я говорю: «И что нужно писать?» Он говорит: «Вы дайте согласие, мы напишем — что Вы боролись не за независимую Украину, а за иностранную тушенку. Мы сами напишем, а Вы прочитаете, поставите свою подпись. Это очень нужно для молодого поколения, чтобы оно так не прославляло эту Украину». Дают прописку, дают квартиру, работу — только напиши статью и выступи по телевизору. Я сказал: «Убивайте, а я этого не сделаю». Так они стали бить меня — головой об стол били, кулаками били и по-всякому.

Поехал я к себе в Ославы. Как только туда приехал, председатель сельсовета сразу в КГБ позвонил, сообщил. Приехал начальник районного КГБ со своими бандитами, забрал меня в тюрьму. Я не хотел выезжать из области, а они мне зачитали приказ: «За сопротивление государственному закону — три года тюрьмы». И расписались, что за три дня меня здесь не будет. Уезжай куда хочешь — все стороны света кроме Западной Украины. Я сказал, что уеду. Не хотел в тюрьму попадать — только освободился, и опять будут судить на три года.

И мне пришлось уехать, потому что я увидел, что уже начинают следствие, закрывают меня в тюрьму. Поехал в Донецкую область, город Красноармейск, там меня тоже не хотели прописать, но потом я все-таки устроился на работу на завод деталей, работал в цехе. А сюда даже не имел права ехать. В Красноармейске я прожил до 1990 года, а когда стала независимость, то приехал сюда. Я еще до того сюда приезжал, но скрывался — чтобы никто не знал, что я приехал.

Приехал в родное село, немного пожил у брата. Но в Ославах мне негде было жить постоянно, а здесь, в Ивано-Франковске, я устроился на работу и меня прописали в общежитии. Когда Украина стала независимой, то создали областное Братство УПА, я там зарегистрировался.

Когда я приехал сюда, то двоюродные братья хотели со мной встретиться, присылали разных людей, извинялись, предлагали деньги. Я передал им, что не хочу их знать, видеть и слышать, что не намерен им мстить и что за меня отомстит им Бог.

В 1990 году мы организовались и начали искать погибших повстанцев. Люди нам показывали, кто что знал, а мы откапывали останки, свозили их в Яремче, делали гробы. Сделали большую могилу, поставили памятник и написали имена, псевдо, годы жизни. Пятьдесят человек мы похоронили в той могиле, из них тридцать два — из Белых Ослав. Мы по всей области ездили, искали погибших. С тех пор, как я сюда приехал, то нигде не пропустил перезахоронения.

Я всю жизнь прожил один. Не имел ни семьи, ни жены… В 1942 году хотел жениться, но я тогда уже работал в ОУН — не до того было, так и не женился… Здесь (в Ивано-Франковском гериатрическом пансионате — прим. А.И.) я живу уже лет двадцать. Мне здесь дали комнату, кормят, лечат.

А.И. — Как сложилась судьба Вашей семьи?

П.Г. — История моей семьи страшная. Старший брат Юрий служил референтом СБ Яремчанского района, имел псевдо «Тарас», погиб в 1951 году в подполье.

Слева — Петр Гуменюк («Козак»), справа — Юрий Гуменюк («Тарас»). Карпаты, 1950 год

Источник: Яворівський фотоархів УПА — Львів: Сполом, 2005

Его убил предатель — Вадюк Антон, псевдо «Дуб», 1923 года рождения, родом из Черных Ослав. Где-то в 1949 году «Дуб» стал Яремчанским районным руководителем ОУН. Сильный был воин, очень прославился в боях, за ним солдаты сотнями ходили! Один в один ходили цепью, искали его. Долго не могли найти, а в 1951 году он все-таки попал в плен, повезли его в Киев. Там какой-то старший кагэбист с ним говорил и дал ему слово, что его судить не будут — только чтоб он выдал наших людей. И «Дуб» многих наших руководителей выдал, многих убил, потому что он с ними имел связи — был доверенный, боевой человек. «Прославился»… Убил моего брата — пошел к нему на встречу и убил. Вместе с чекистами пришел и сам застрелил… А позднее выдал «Довбуша» (Надворнянского надрайонного руководителя ОУН, одного из руководителей ОУН Карпатского края — прим. А.И.), которого потом расстреляли. И меня из-за него взяли. Он знал, что я хожу к братьям, пришел к ним, уговорил, и они ему поверили. Когда я сидел в тюрьме в Станиславе, то он со мной был на очной ставке, рассказал обо мне — как я воевал, где воевал, в каких боях я участвовал. Он все это знал. И когда он выходил, я услышал, как один кагэбист сказал второму: «Смотри, сколько он, зараза, людей побил!» А потом он жил в Снятине, нажил себе семью, детей, прожил хорошей жизнью. Года три назад умер. Когда стала независимая Украина, то я пришел к нему, спрашивал, где он убил моего брата, где брат похоронен. Он мне не сказал ничего…

Слева направо — Антон Вадюк («Дуб»), Юрий Гуменюк («Тарас»), «Голубь» (имя неизвестно). Надворнянский район Станиславской области, лето 1949 года

Источник: Яворівський фотоархів УПА — Львів: Сполом, 2005

Младшего брата Ивана немцы забрали в Германию на работу, и он в Германии спасся, не попал в советское войско. После войны приехал домой, так ему не давали дышать — заставляли написать записку, посылали в лес, чтобы мы, два брата, сдались. Засады днем и ночью сидели в него в хате! Мучили его, мучили, но он не пошел с ними на сотрудничество. Он потом так и жил в Ославах, умер три года назад. Его дети сейчас живут в селе, наведываются ко мне.

Нашего отца вывезли в Хабаровский край. Он там отбыл ссылку, вернулся оттуда в село, очень болел, немного пожил и умер. А мама пряталась, в хате не жила, только иногда наведывалась, потому что дома хранила кое-что. В 1948 году ее поймали. Мне потом один «стрибок» говорил — поймали ее утром и держали в хате до четырех часов, а ближе к вечеру начальник гарнизона сказал забрать ее в сельсовет и там расстрелять. Забрали маму, повели и не доходя сельсовета «стрибок» ее столкнул в канаву. Мама упала, а он по ней очередь из автомата и так маму убил… Потом пошли к одному хозяину, взяли коня, воз, положили маму на воз и повезли в Яремче. В Яремче бросили на видном месте возле сельсовета, положили возле нее бесаги, в бесаги положили шнурок, гранату, две пары белья, хлеб и сказали, что она все это несла в лес сыновьям, а ее поймали и убили.

Из моих родственников пять человек погибли в повстанцах. А всего из Белых Ослав — больше сорока. Когда будете что-то писать, то найдите списки — там и убитые есть, и репрессированные. Пусть люди знают, как боролось, как страдало мое родное село.

А.И. — Найдем, обещаю Вам.

СЕЛО БЕЛЫЕ ОСЛАВЫ

ЖЕРТВЫ НЕМЕЦКОЙ КАРАТЕЛЬНОЙ АКЦИИ 4 АВГУСТА 1943 ГОДА

1. Лейбюк Михаил, сын Ильи, 1898 г. р.

2. Чуревич Федор, сын Василия, 1905 г. р.

3. Чуревич Евдокия, дочь Федора, 1936 г. р.

4. Чуревич Василина, дочь Федора, 1938 г. р.

5. Струк Михаил, сын Василия, 1885 г. р.

6. Кузик Дмитрий, сын Юрия, 1908 г. р.

7. Бакайчук Иван, сын Николая, 1900 г. р.

8. Пилипчук Василий, сын Михаила, 1885 г. р.

9. Струк Степан, сын Дмитрия, 1905 г. р.

10. Струк Анна, дочь Дмитрия, 1873 г. р.

11. Боднарук Петр, сын Андрея, 1883 г. р.

12. Струк Дмитрий, сын Василия, 1892 г. р.

13. Струк Степан, сын Николая, 1908 г. р.

14. Струк Петр, сын Николая, 1900 г. р.

15. Тырский Николай, сын Ивана, 1893 г. р.

16. Абрамюк Юрий, сын Михаила, 1921 г. р.

17. Бойко Илья, сын Василия, 1904 г. р.

18. Лейбюк Григорий, сын Ильи, 1904 г. р.

19. Гуменюк Юрий, сын Ивана, 1900 г. р.

20. Щербюк Иван, сын Ильи, 1871 г. р.

21. Лейбюк Николай, сын Михаила, 1882 г. р.

22. Тырский Иван, сын Михаила, 1890 г. р.

23. Биндас Дмитрий, сын Василия, 1872 г. р.

24. Лейбюк Петр, сын Михаила, 1908 г. р.

25. Биндас Дмитрий, сын Дмитрия, 1915 г. р.

26. Щербюк Семен, сын Леся, 1874 г. р.

27. Щербюк Петр, сын Семена, 1912 г. р.

28. Стефанюк Семен, сын Онуфрия, 1903 г. р.

29. Дячук Николай, сын Петра, 1904 г. р.

30. Попик Иван, сын Михаила, 1905 г. р.

31. Попик Дмитрий, сын Михаила, 1909 г. р.

32. Лейбюк Василий, сын Михаила, 1909 г. р.

33. Ципин Василий, сын Ивана, 1896 г. р.

34. Илькив Дмитрий, сын Юрия, 1904 г. р.

35. Щербюк Петр, сын Михаила, 1875 г. р.

36. Дячук Михаил, сын Ивана, 1893 г. р.

37. Дячук Петр, сын Михаила, 1926 г. р.

38. Боднарук Дмитрий, сын Дмитрия, 1878 г. р.

39. Ильчук Михаил, сын Дмитрия, 1874 г. р.

40. Ильчук Юрий, сын Дмитрия, 1876 г. р.

41. Щербюк Иван, сын Михаила, 1894 г. р.

42. Щербюк Дмитрий, сын Петра, 1898 г. р.

43. Щербюк Иван, сын Дмитрия, 1899 г. р.

44. Щербюк Василина, дочь Ивана, 1931 г. р.

45. Щербюк Михаил, сын Ивана, 1883 г. р.

46. Ванчуляк Михаил, сын Дмитрия, 1895 г. р.

47. Ванчуляк Петр, сын Дмитрия, 1904 г. р.

48. Костюк Иван, сын Михаила, 1906 г. р.

49. Лейбюк Илья, сын Михаила, 1888 г. р.

50. Абрамюк Иван, сын Дмитрия, 1888 г. р.

51. Юрин Степан, сын Ильи, 1898 г. р.

52. Лейбюк Василий, сын Петра, 1896 г. р.

53. Илькив Михаил, сын Анастасия, 1899 г. р.

54. Илькив Илья, сын Михаила, 1912 г. р.

55. Костюк Михаил, сын Дмитрия, 1897 г. р.

56. Костюк Онуфрий, сын Федора, 1905 г. р.

57. Абрамюк Дмитрий, сын Ивана, 1894 г. р.

58. Щербюк Василий, сын Михаила, 1874 г. р.

59. Струк Дмитрий, сын Федора, 1889 г. р.

60. Демянчук Николай, сын Ильи, 1904 г. р.

61. Дидык Юрий, сын Петра, 1899 г. р.

62. Боднарук Василий, сын Дмитрия, 1914 г. р.

63. Токарук Олекса, сын Петра, 1901 г. р.

64. Неильчук Степан, сын Василия, 1911 г. р.

65. Струк Антон, сын Николая, 1912 г. р.

66. Касиянчук Юрий, сын Михаила, 1921 г. р.

67. Касиянчук Дмитрий, сын Михаила, 1928 г. р.

68. Тырская Елена, 1900 г. р.

69. Чуревич Иван, сын Степана, 1878 г. р.

70. Твердохлеб Дмитрий, 1926 г. р.

71. Лейбюк Петр, сын Николая, 1908 г. р.

Источник: «Список расстрелянных крестьян дня 4 августа 1943 года в общине Белые Ославы» из отчета Делятинского уездного комитета № 817/43 от 21.08.1943 — Центральный государственный исторический архив Украины, фонд Андрея Шептицкого, дело № 201. Опубликован в газете «Галичина» 25 апреля 2013 года

ПОГИБШИЕ УЧАСТНИКИ АНТИСОВЕТСКОГО ПАРТИЗАНСКОГО ДВИЖЕНИЯ

1. Ванжура Алексей, 1917 г. р., воин УПА. Умер в Коломыйской тюрьме в 1945 году.

2. Гуменюк Юрий Николаевич («Тарас»), 1919 г. р., референт СБ ОУН Яремчанского района. Погиб в 1951 году.

3. Гуменюк Василина Дмитриевна, 1899 г. р., мать повстанцев Юрия Гуменюка («Тараса») и Петра Гуменюка («Козака»). Погибла в 1948 году в с. Белые Ославы.

4. Гуменюк Николай Васильевич («Горный»), 1902 г. р., воин УПА. Погиб в 1944 году в с. Добротов.

5. Гуменюк Дмитрий Васильевич («Бескид»), 1916 г. р., воин УПА. Погиб в 1948 году на Косовщине.

6. Гуменюк Степан Васильевич («Остап»), 1919 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году.

7. Грещук Василий Онуфриевич, 1925 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

8. Грещук Андрей Андреевич («Явор»), 1923 г. р., воин УПА. Погиб в 1946 году в с. Белые Ославы.

9. Грещук Андрей (Антон) Васильевич («Гонта»), 1924 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

10. Грещук Михаил Васильевич («Голубь», «Свистун»), 1926 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году в с. Черный Поток.

11. Грещук Иван Васильевич, 1912 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

12. Грещук Федор Иванович, 1908 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

13. Гринюк Василий Иванович, 1910 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

14. Дидык Яков Петрович («Чабан»), 1900 г. р., воин УПА. В 1945 году осужден на 10 лет лишения свободы. Умер в тюрьме в 1946 году.

15. Дранчук Юрий («Турист»), 1902 г. р., сотенный командир УПА. Погиб в 1945 году в с. Белые Ославы.

16. Жигалюк Иван Васильевич («Серый»), 1923 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году.

17. Ивасишин Василий Дмитриевич, 1925 г. р., воин УПА. Погиб в 1945 году в с. Белые Ославы.

18. Ковбель Василий Дмитриевич («Ветер», «Подкова»), 1925 г. р., воин УПА (сотня «Хмары»). Погиб в 1947 году в г. Тысменица.

19. Ковцуняк Николай Николаевич, 1879 г. р., мельник (собирал и молол зерно, пек хлеб для УПА). Погиб в Станиславской тюрьме 02.05.1945 года.

20. Квитчук Дмитрий Михайлович, 1927 г. р., воин УПА. Погиб в 1946 году в с. Белые Ославы.

21. Касиянчук Степан Юрьевич, 1905 г. р., подпольщик ОУН. Умер в тюрьме в 1946 году.

22. Панивнык Василий Дмитриевич, 1925 г. р., станичный юношества ОУН. Расстрелян в 1945 году в г. Дрогобыч.

23. Панивнык Дмитрий Иванович, 1900 г. р., отец станичного юношества ОУН Василия Панивныка. Замучен в Яремчанской тюрьме в 1945 году.

24. Пилипчук Ярослав Михайлович («Явор»), 1930 г. р., подпольщик ОУН. Погиб в 1950 году в с. Белые Ославы.

25. Познанский Дмитрий Николаевич («Орел»), 1925 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году в с. Белые Ославы.

26. Поварчук Юрий Николаевич, 1914 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году.

27. Поварчук Михаил Николаевич («Игорь»), 1919 г. р., станичный, с 1944 года — руководитель ОУН Надворнянского района. Погиб в 1949 году в с. Черный Поток.

28. Поварчук Иван Николаевич («Гора»), 1922 г. р., воин УПА. Погиб в 1946 году в с. Белые Ославы.

29. Поварчук Степан Николаевич («Сокол»), 1929 г. р., воин УПА. Погиб в 1953 году.

30. Поварчук Василий Николаевич («Остап»), 1927 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году в с. Заречье.

31. Поварчук Параскевия Степановна, 1887 г. р., мать восьмерых детей (семи сыновей и дочери), семеро из которых были повстанцами. Погибла в 1949 году в с. Черный Поток.

32. Струк Василий Петрович («Нечай»), 1929 г. р., воин УПА. Погиб в 1947 году.

33. Струк Иван Дмитриевич, 1925 г. р., воин УПА. Погиб в 1946 году в с. Лючки.

34. Струк Федор Иванович («Демян»), 1913 г. р., подпольщик ОУН. Расстрелян в Коломыйской тюрьме в 1944 году.

35. Слезинский Степан Николаевич, 1910 г. р., подпольщик ОУН. Погиб в Карагандинской тюрьме в 1945 году.

36. Слезинский Дмитрий Николаевич, 1924 г. р., воин УПА (сотня «Хмары»). Погиб в 1945 году в г. Тысменица.

37. Мельник Василий Ильич («Чорнота»), 1930 г. р., связной УПА. Погиб в 1950 году.

38. Мельник Василий Михайлович («Ярема»), 1930 г. р., воин УПА. Погиб в 1952 году.

39. Мельник Михаил («Шрам»), воин УПА. Погиб в 1946 году.

40. Настасюк Николай Игнатьевич («Ромко»), 1926 г. р., воин УПА. Погиб в 1951 году в с. Луг.

41. Татарчук Василий Дмитриевич, 1928 г. р., подпольщик ОУН. Погиб в 1947 году в г. Яремче.

42. Тырский Николай Юрьевич («Мудрый»), 1895 г. р., подпольщик ОУН, председатель сельсовета, руководитель строительства госпиталя для УПА, отец воина УПА Ивана Тырского. В 1945 году осужден на 15 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах. Погиб в тюрьме в 1955 году.

43. Товпашко Юрий Дмитриевич, 1930 г. р., связной УПА. Погиб в 1945 году за Збручем.

44. Шкрумеляк Степан Дмитриевич («Белый»), 1924 г. р., воин УПА. Погиб в 1944 году.

45. Щербюк Дмитрий Дмитриевич, 1913 г. р., подпольщик ОУН. Погиб в 1945 году в с. Белые Ославы.

Источник: Музей истории Надворнянщины (г. Надворная), экспозиция «Борьба УПА против фашистского и большевицкого режимов».

УЗНИКИ СОВЕТСКИХ ЛАГЕРЕЙ

1. Бакай Василий Михайлович, 1924 г. р. Умер в 1983 году.

2. Бакай Мария Романовна («Смелая»), 1929 г. р., подпольщица ОУН.

3. Боднарук Екатерина Дмитриевна, 1927 г. р., собирала продукты для УПА. В 1946 году осуждена на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

4. Боднарук Петр Васильевич («Явор»), 1915 г. р., подпольщик ОУН. В 1945 году осужден на 15 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

5. Бойко Михаил Ильич («Скляный»), 1930 г. р., воин УПА (сотня «Вихря»). В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы.

6. Ванжура Михаил Дмитриевич («Орех»), 1917 г. р., воин УПА (сотня «Игоря»). В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

7. Гадзинская Ирина Романовна, 1923 г. р.

8. Грещук Андрей Васильевич, 1894 г. р. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы за распространение бофонов.

9. Грещук Мария Дмитриевна, 1934 г. р., связная ОУН. В 1950 году осуждена на 25 лет лишения свободы.

10. Гринюк Юрий Иванович, 1890 г. р. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы и 5 поражения в правах за укрывательство воинов УПА, распространение бофонов и материальную помощь подполью.

11. Гуменюк Михаил Иванович, 1917 г. р., помогал УПА продуктами. В 1945 году арестован, в 1946 году осужден на 5 лет поражения в правах за пределами Украины.

12. Гуменюк Онуфрий Иванович, 1893 г. р., имел связь с ОУН, помогал УПА продуктами. В 1950 году осужден на 25 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

13. Дидык Дмитрий Степанович («Лоза»), 1928 г. р., подпольщик ОУН.

14. Дидык Федор Михайлович, 1893 г. р., собирал продукты для УПА. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы за то, что отказался дать лошадь для перевозки в Делятинскую больницу раненого энкаведиста.

15. Жигалюк Василий, 1923 г. р. В 1950 году арестован как информатор ОУН. В 1951 году осужден на 25 лет лишения свободы.

16. Костюк Василий Дмитриевич, 1927 г. р., собирал продукты для УПА. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

17. Костюк Василий Степанович («Быстрый»), 1923 г. р., санитар УПА. В 1945 году осужден на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах. Отбывал наказание на Колыме. Умер 10.03.2006 года в Кемеровской области.

18. Костюк Петр Михайлович («Гром»), 1905 г. р., подпольщик ОУН. Имел схрон в собственном доме.

19. Левкун Василина Васильевна, 1892 г. р., помогала УПА продуктами. В 1948 году осуждена на 8 лет лишения свободы.

20. Лейбюк Василий Иванович, 1894 г. р., имел связь с УПА. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы.

21. Лейбюк Петр Васильевич, 1930 г. р., воин УПА (сотня «Чайки»). В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы.

22. Лейбюк Степан Васильевич, 1923 г. р., воин УПА (сотня «Чайки»). В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы.

23. Панивнык Василий Николаевич, 1930 г. р., материально помогал УПА. В 1950 году осужден на 25 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах. Наказание отбывал в Воркуте и Караганде.

24. Панивнык Елена Михайловна («Роза»), 1929 г. р., связная УПА (сотня «Чайки»). В 1946 году осуждена на 10 лет лишения свободы.

25. Пилипчук Василина Михайловна, 1928 г. р.

26. Пилипчук Михаил Иванович, 1893 г. р.

27. Поварчук Федор Иванович, 1916 г. р.

28. Поварчук Елена Николаевна, 1917 г. р. Умерла в 1986 году.

29. Поштар Михаил Петрович, 1910 г. р., имел связь с УПА. В 1944 году осужден на 10 лет лишения свободы.

30. Слезинский Андрей Николаевич, 1920 г. р., солдат дивизии «Галичина».

31. Струк Антон Михайлович, 1928 г. р.

32. Струк Евдокия Васильевна, 1926 г. р., разведчица ОУН, собирала продукты для УПА. В 1950 году осуждена на 10 лет лишения свободы.

33. Струк Михаил Иванович, 1880 г. р. Погиб в заключении.

34. Струк Петр Михайлович («Ястреб»), 1922 г. р., воин УПА. В 1946 году осужден на 10 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

35. Струк Петр Михайлович, 1929 г. р.

36. Татарчук Иван Иванович, 1917 г. р., материально помогал УПА. В 1950 году осужден на 25 лет лишения свободы и 5 лет поражения в правах.

37. Тырский Иван Николаевич («Демян»), 1922 г. р., воин УПА.

38. Товпашко Николай Дмитриевич, 1923 г. р., помогал УПА продуктами. В 1951 году осужден на 25 лет лишения свободы.

39. Шкрумеляк Розалия Николаевна («Козачка»), 1926 г. р., подпольщица ОУН.

40. Щербюк Степан Алексеевич, 1893 г. р.

41. Юраш Параскевия Юрьевна, 1925 г. р. Умерла 26.12.2006 года

42. Гуменюк Иван Петрович, 1925 г. р. Арестован в 1950 году, осужден на 6 лет лишения свободы, отбывал наказание в Караганде. Умер в с. Белые Ославы 28.11.1995 года.

43. Гуменюк Илья Николаевич, 1935 г. р. Арестован в 1950 году, отбывал наказание в Караганде. Умер в г. Косов в 2003 году.

44. Гуменюк Андрей Дмитриевич, 1907 г. р., лесник. Осужден на 6 лет лишения свободы, отбывал наказание в Воркуте.

45. Гуменюк Дмитрий Николаевич («Скорый»), 1925 г. р., воин УПА. В 1946 году осужден на 15 лет лишения свободы (отбыл 10 лет) и 5 лет поражения в правах. Участник Норильского восстания.

46. Гуменюк Петр Николаевич («Козак»), 1921 г. р., воин УПА, курьер Яремчанского провода ОУН. Арестован 02.11.1954 года, осужден на 25 лет лишения свободы (отбыл 15 лет) и 5 лет поражения в правах.

47. Струк Андрей Петрович, 1920 г. р. Погиб в заключении.

48. Панивнык Петр Николаевич, 1925 г. р. Арестован в 1946 году, осужден на 10 лет лишения свободы.

Источник: Музей истории Надворнянщины (г. Надворная), экспозиция «Борьба УПА против фашистского и большевицкого режимов».

ДЕПОРТИРОВАННЫЕ

ДЕПОРТАЦИЯ 1945 ГОДА

1. Боднарук Онуфрий с семьей (4 человека) — Иркутская область.

2. Боднарук Елена — Урал.

3. Гуменюк Михаил

4. Гуменюк Евдокия — Красноярский край.

5. Левицкая Марыся (по дороге умерла).

6. Неильчук Анастасия с семьей (4 человека) — Пермская область.

7. Поштар Анна — Красноярский край.

8. Поварчук Параскевия

9. Струк Василина

10. Тырская Екатерина (беременная) — Урал.

11. Щербюк Михаил с семьей (4 человека) — Красноярский край.

ДЕПОРТАЦИЯ В КАРАГАНДУ 14 ОКТЯБРЯ 1947 ГОДА

1. Левицкая Мария

2. Настасюк Игнатий с семьей (3 человека)

3. Панивнык Анна с семьей (3 человека)

4. Струк Петр с семьей (2 человека)

5. Стефанюк Анна с семьей (3 человека)

6. Тырская Екатерина с семьей (3 человека)

7. Шовгенюк Дмитрий с семьей (3 человека)

ДЕПОРТАЦИЯ В ХАБАРОВСКИЙ КРАЙ 1950 ГОДА

1. Гуменюк Николай с семьей (3 человека)

2. Дидык Мария с семьей (4 человека. Дети — Василина, Екатерина, Антон)

3. Костюк Дмитрий с семьей (2 человека)

4. Поштар Иван с семьей (6 человек)

ДЕПОРТАЦИЯ В КРАСНОЯРСКИЙ КРАЙ 19 АВГУСТА 1950 ГОДА

1. Грещук Николай с семьей (3 человека)

2. Грещук Михаил с семьей (7 человек)

3. Гуменюк Иосиф с семьей (5 человек)

4. Слезинский Николай с семьей (5 человек)

5. Струк Дмитрий с семьей (2 человека)

6. Татарчук Михаил с семьей (5 человек)

7. Струк Андрей Иванович с семьей (5 человек)

8. Тырский Николай Дмитриевич с семьей (5 человек)

9. Шкрумеляк Петр Дмитриевич с семьей (4 человека)

10. Костюк Василий Николаевич с семьей (5 человек). Сын Юрий по дороге умер.

11. Гуменюк Федор с семьей (4 человека)

12. Лейбюк Анна с семьей (2 человека)

13. Левицкий Михаил Васильевич с семьей (5 человек)

14. Костюк Иван Николаевич с семьей (5 человек)

15. Дидык Андрей Юрьевич с семьей (5 человек)

16. Щербюк Петр Алексеевич с семьей (5 человек)

17. Щербюк Андрей Юрьевич с семьей (4 человека). Сын Андрей по дороге умер.

18. Слезинская Анастасия с семьей (2 человека)

19. Струк Михаил Васильевич с семьей (5 человек). Дочь Розалия по дороге умерла.

20. Струк Иван Федорович с семьей (2 человека)

21. Струк Николай Федорович с семьей (3 человека)

22. Щербюк Андрей с семьей (3 человека)

23. Щербюк Василий Михайлович с семьей (3 человека)

24. Татарчук Евдокия Михайловна с семьей (2 человека)

25. Струк Николай Васильевич с семьей (2 человека)

26. Струк Дмитрий Васильевич с семьей (2 человека)

27. Кравец Дмитрий Васильевич с семьей (3 человека)

ДЕПОРТАЦИИ ПОСЛЕ 1950 ГОДА

1. Татарчук Андрей Николаевич с семьей (4 человека)

2. Лейбюк Михаил Петрович с семьей (3 человека)

Источник: Музей истории Надворнянщины (г. Надворная), экспозиция «Борьба УПА против фашистского и большевицкого режимов».

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Костюк Антон Степанович

А.К. — Я родился 2 марта 1929 года на Холмщине, в селе Тератин Грубешовского уезда — и сейчас эта территория принадлежит Польше, и тогда принадлежала. Мой отец был крестьянин, в семье нас родилось двое детей. Мою мать звали Анна, она умерла в 1935 году — мне тогда было шесть лет, а брату Евгению три, он 1932 года рождения.

Антон Костюк, фото 1950-х годов

И наши деды с нами жили — вообще-то, нас больше деды воспитывали, а отец вел хозяйство. Когда я был мальчишкой, то мы с дедом работали на пару. Деда по матери звали Илья Романчук, а бабушку звали Варвара. В Первую мировую войну наших дедов вывезли в Россию, в Рязанскую губернию, увидели, как там люди жили. Говорили, что там им жилось хорошо. Тогда ведь еще не было колхозов! Им, как беженцам, принесли и муку, и хлеб — что требовалось, то местные жители давали в то время.

Мы имели десять гектаров земли, немного луга, немного леса — работы хватало. Лес отец берег для нас с братом — чтобы каждому хату поставить. Имели хорошую хату, построили ее в 1934 году, крышу покрыли жестью, мастера еще мне из этой жести свисток сделали. А еще у отца в соседнем селе жила сестра. Она умерла и на него написала завещание — свою хату, тоже покрытую жестью.

Я окончил школу, семь классов — сначала мы ходили в польскую школу. В наших краях школы были только на польском языке, украинского слова мы не слышали, поляки нас подавляли. Хотя с местными поляками мы жили неплохо, а вот с приезжими из коренной Польши — враждовали.

В 1939 году, когда пала Польша, к нам первыми пришли советские войска. Местные коммунисты поставили арку — встречать советы. Коммунистов у нас было три или четыре человека, их потом немцы расстреляли. Приехала на лошадях советская кавалерия — мешок вместо седла, поводья из шнурка, винтовка на шнурке. А поляки были подтянутые, кони в шорах, все вычищенное — как на параде! А эти приехали плохо обмундированные, и это сразу бросалось в глаза.

Еще в 1938 году отца арестовали поляки, посадили в лагерь Береза-Картузская, это под Брестом. За что? Потому что нашли запрещенную литературу и «приписали ему Украину». Он рассказывал, что вместо прогулки их там гнали на поля камни выбирать. Отец просидел до 1939 года, а когда пришли советы, то поляки сбежали, открыли ворота, и все заключенные повыходили. Дня через четыре отец пришел домой — от Бреста до нас недалеко, если идти через Дорохуск.

А.И. — Как изменилась жизнь с приходом советских войск?

А.К. — У них не было времени какие-то изменения делать, потому что они простояли у нас неделю и ушли, а после них пришли немцы. На Буге сделали советско-германскую границу. Советы как пришли, то сразу давай лазить по сараям — сено тянут, все тянут. Как варвары! Немцы этого не делали — пришли культурно, сразу туалет ставят, яму выкопали. Мы, пацаны, возле них бегали. Они весь мусор — в яму, и яму накрывали. Очень культурные были, с нами обходились очень хорошо, говорили: «Украин — гут-гут!» Я по-немецки немного научился, потому что в школе учил и немцы стояли у нас в хате. Это сейчас немного забыл, а тогда мог говорить неплохо.

Когда пришли немцы, то у нас организовалась украинская школа — сразу приехали учителя с Галичины, с Волыни, потому что у нас своих не было. Патриоты съезжались к нам, потому что при немцах жилось немного легче, чем в СССР. Начали мы учиться на украинском языке, как положено, учили украинский язык, литературу. Уже нам преподавали «Историю Украины» Грушевского, мы уже знали об Украине больше и шире, учили нас патриотическим песням. Директором школы был Амвросий Подригуля. В Грубешове организовалась местная вспомогательная полиция. Мой родной дядя, брат моей мамы, работал в Украинском вспомогательном комитете (украинская общественная организация в Краковском Генерал-губернаторстве, занимавшаяся решением хозяйственных и культурно-образовательных проблем — прим. А.И.). Мы жили зажиточно, к нам дядя приводил в гости людей с Галичины, с Волыни, они много нам рассказывали об Украине, о нашей истории, о том, что надо защищать свою землю. Мы уже были подростки, прислушивались к этому, потому что вся та польская агитация надоела — хотелось своего, украинского. Знаете, как оно все в душу входило! В селе насыпали символическую могилу, крест поставили, и мы, школьники, в вышитых рубашках стояли возле нее на страже. Весь этот патриотический дух поднялся на очень высокий уровень. Но это продолжалось недолго — стали поляки жечь наши села. Правда, в наше село они заходить боялись, потому что село было большое и стояла жандармерия. Правда, жандармерию меньше боялись, потому что они сами не вылазили из своих помещений. Но главное было то, что наши хлопцы имели оружие, а позднее много оружия нам оставили мадьяры, когда отступали в 1944 году. У нас дома в желобе для кормления лошадей лежал пулемет, а под желобом хранились патроны, много гранат. Потом отец передал все это нашим хлопцам.

А.И. — Сколько человек было в оуновском подполье села?

А.К. — В Тератине таких законных почти не было, потому что наши хлопцы сначала служили в полиции, а потом немцы хотели забрать их в СС, и они все убежали в лес. В селе никто из них не жил, потому что немцы их вылавливали, а они скрывались в лесах и время от времени приходили в село.

В 1943 году, когда немцы стали украинцев прижимать за повстанческую армию, то набрали в полицию поляков. Поляки доложили на отца, что он националист. Немцы отца забрали, отправили в Германию в лагерь — он говорил, что где-то возле Рейна. А мой дядя, который работал во вспомогательном комитете, и другие люди пошли в жандармерию, стали писать, чтобы его освободили. Немцы прислали каких-то представителей, они посмотрели на нас, на наше хозяйство. И где-то через полтора месяца, в конце 1943 года, отец приехал — выпустили.

А.И. — Помните бои с поляками?

А.К. — На наше село они не нападали, но бои шли — в отдаленных от нас селах. Были такие села, где население смешано с поляками, кругом польские села. А у нас была скученность украинских сел — в окрестностях почти все села были украинские, а польских колоний мало.

Сильный бой между УПА и поляками был в начале 1944 года в селе Шиховичи, под Грубешовом. Там есть могила — двадцать девять повстанцев похоронены, стоит памятник.

Помню, что к нам на Холмщину с востока приходила сотня «Энея», на некоторое время. Его звали Петр Олейник, галичанин. А еще у нас сформировали местную сотню, ее командир… вот забываю, как его звали. Еще и песня есть о нем. Очень они нас защищали, но что могла сделать одна сотня на такую большую территорию, когда там действовали крупные соединения польских повстанцев — и Армия Крайова, и просто вооруженные местные. Вся полячня, которая только у нас была, собралась в одну кучу! Они скрывались в своих колониях, а на ночь выходили с оружием и нападали на украинские села. К нам в село бежали украинцы из Ласкова, из Вишнева — это села с той стороны Грубешова, километров пятнадцать-двадцать от нас. Их всех надо было приютить. В нашу хату мы приняли две семьи с детьми. Они жили у нас до тех пор, пока в 1944 году не пришла Красная Армия.

В 1943 году я окончил школу, семь классов. У нас действовала своя организация — директор школы собирал учеников, сделал из нас такую ячейку на помощь ОУН. Связью мы не занимались, не носили никаких грипсов (бумаг с зашифрованными сообщениями — прим. А.И.), потому что у нас было легко в ту пору — без конспирации, хлопцы ходили свободно. Смотрели только, чтобы поляки или немцы не поймали. Мы занимались пропагандой, образовательной работой, привлекали молодых ребят. Давали отчет по польским колониям, что там где делается — ходили, присматривались, докладывали директору школы: «Там поляки незнакомые. Кто-то через село прошел не такой». А люди постарше в селе были заняты, да их и было мало, потому что немец многих позабирал. А мы, детвора, шустрые, всюду могли залезть. Конечно, это было опасно, но мы не очень боялись.

Помню один случай. Как-то видим, что через село идет поляк, и мы его знаем, потому что он в школу ходил с нами вместе — пацан, может быть на год старше меня. А нас было трое ребят и две девушки там стояли, недалеко от нашей хаты. Я говорю: «Чего ты пришел?» А он ходу. Мы за ним. А у него граната — и он этой гранатой на нас. Я кричу: «Хлопцы, ложись!» А там такие рвы у дороги, мы — туда, залегли. Граната — бух! А мы с собой ничего не имели. Я тогда еще не имел оружия, у нас дома оружие хранили, но мне его не доверяли. Я уже говорил, что мой отец имел пулемет, а еще был спрятан «наган», я находил его не раз. Днем оружие не брали, брали только на вечер, выходили на улицу дежурить, спали где-то за клунями. Потому что ночью смотришь — там горит, там горит, и Бог его знает, нападут на тебя, или не нападут. Но самооборона у нас действовала, и по селу ходили, и за селом ночью обход делали наши мужики с оружием — те, что раньше служили в армии. Оборонялись как могли — вот так. А тот поляк убежал. Мы рассказали об этом старшим, хлопцы два раза делали засаду, но так его и не поймали.

Так что у меня было очень и очень напряженное детство. Когда нам, ребятам, стало лет по четырнадцать-пятнадцать, мы начали доставать себе оружие. Я достал себе четыре гранаты и немецкий «штайер» на десять патронов.

Когда немцы отступали, то опять отца забрали, с телегой в обоз. Заехали за Холм, и там между Люблином и Холмом на них налетела авиация, стали бомбить, отец бросил лошадей и убежал домой. Вот сколько у него было приключений!

А.И. — Когда опять пришла Красная Армия?

А.К. — В 1944 году, в августе месяце, еще жнива не начались. Где-то в октябре пришли к нам, описали имущество — это уже польская коммунистическая власть. А в ноябре стали нас выселять. Да и нам пришлось самим бежать, потому что к нам домой приходили. Сначала прибежали отца забирать, но сосед увидел это дело, побежал к советским армейцам — они стояли в селе. Комендант прибежал со своими ребятами-автоматчиками, окружил поляков и разогнал. Но их не трогали, потому что это была официальная польская часть. Вот так спасли моего отца, но нам уже некуда было деваться… В нашем селе никто не хотел выселяться, поэтому поляки подсылали специальные группы, чтобы они дома поджигали, чтобы люди скорее выезжали.

В ноябре месяце 1944 года мы выехали из дома. Взяли, что могли взять — хлеба, муки, забрали свой плуг. Запрягли коня — у нас только один конь остался. Сосед-поляк нам помог собраться. Погрузили все на телегу и поехали — отец с мачехой, брат и я. Заехали за тридцать пять километров, в Холм, простояли там дней, наверное, с десять, ждали пока вагон дадут. На морозе, уже снег выпал… Потом всех погрузили в вагоны и погнали в Одесскую область. Остановились на станции Буялык, не доезжая тридцать или сорок километров до Одессы. Нас приехало три семьи, все вышли из вагонов. Видим, что никому мы не нужны — пошли искать, где приткнуться. Отец ушел, километрах в пятнадцати нашел хату свободную, стали туда перевозиться — он лошадьми повез имущество в ту хату, а мы остались в вагоне. Приходит к нам директор МТС, говорит: «Что вы сидите? В восьми километрах отсюда есть брошенная немецкая колония — очень много пустых домов!» Повел нас туда, мы посмотрели — дом из резаного ракушняка, есть сараи, колодец внутри. Приехал отец, мы ему рассказали все, показали этот дом — дом хороший. Перевезли туда имущество и стали жить в этой колонии, все три семьи. Колония принадлежала к селу Гудевичево, железная дорога там была близко, и до Одессы близко — это сейчас Ивановский район, а тогда назывался Яновский.

Отец устроился на работу. Там было «Заготзерно», и ветер повалил у них крышу, а людей нет — еще война идет, все в армии. Приходит директор «Заготзерна» к нам, говорит: «Кто из вас специалисты — восстановить все это?» А отец был хороший столяр, говорит: «Давай!» Подписали какой-то договор и сделали это все — отец, еще два мужика и мы, пацаны. Закончили эту работу, получили какие-то деньги, уже стало легче. А потом мы пошли на работу в колхоз, я — ездовым, потому что понимал в лошадях, дома и пахал, и все остальное на поле делал. А отец пошел бондарем — там был небольшой винный заводик. Он уже имел опыт в этих делах, прошел «и Крым и Рим», потаскали его кругом, и в колхоз он идти не захотел. А я работал в этом колхозе, он назывался «имени Папанина». Председатель колхоза говорит отцу: «Знаете что? Давайте мы Вашего сына пошлем на тракториста. Нам нужны трактористы в МТС». Ну, я с удовольствием, интересно же сесть на трактор. Пошел я в 1945 году учиться на тракториста, но сначала в МТС меня оформили и послали помощником комбайнера, к комбайну. Был прицепной комбайн «Сталинец», комбайнером работал болгарин дядя Миша. Он говорит: «О-о-о, хорошо, Антон! Давай, знакомься с комбайном!» А там надо где смазать, где посмотреть, чтобы ничего не зацепилось — я за все взялся и так его обслуживал. Смолотили урожай, и послали меня на тракториста. Выучился, дали мне справку, что я тракторист. И — в колхоз на трактор. Я где-то с неделю поездил, вызывает меня главный инженер МТС: «Так, езжай в Березовскую школу механизации сельского хозяйства учиться на комбайнера-механизатора широкого профиля. Там экзамены сдашь и все». Дали мне направление. Я — на товарняк, зацепился, приехал в школу, показал справку. Там спрашивают, кто я, откуда я. Я говорю:

— Из Польши.

— А писать ты умеешь? У нас ведь все на конспектах.

Дал мне газету, я прочитал, написал пару слов, что он мне продиктовал. Посмотрел: «Хорошо, пойдешь!» А я уже трактор знал, мне это было легко. Стал я учиться, и так пошло, что меня назначили «звеньевым» в классе — теорию учим все вместе, а на практику мне дают пятнадцать человек, и я уже иду, рассказываю: «Там молотильный аппарат, там косильный агрегат, это блок цилиндров». В 1946 году на жнива нам устроили выпускной, а отец приехал ко мне и говорит: «Бежим, тут беда! Люди пухнут с голоду!» Отец как-то договорился, они с нашими односельчанами поехали поездом на Луцк, а мне оставили дядину и нашу корову, и со мной еще двое людей шло. Отец сказал: «У нас на Западе другие коровы, а здесь они лучше и дешевле». И мы пешком пригнали этих коров из-под Одессы в Луцк! Шли где-то две недели, и коров гнали. Сначала шли километров по пятьдесят за день — день был длинный. А потом коровы стали подбиваться, а мы еще и дороги не знали, поэтому шли вдоль железной дороги. Пройдем, вечером коров попасем, зайдем к стрелочникам, переночуем. Шли на Винницу, потом на Шепетовку, на Здолбунов. В населенные пункты почти не заходили, чтобы нас не вернули обратно, потому что в одном месте милиция нас хотела вернуть, но мы убежали.

Пришли мы сюда в Луцк, отец пошел к своему шурину — брату мачехи. Он женился и жил с женой недалеко отсюда, в Рожищенском районе есть село Копачевка — шестнадцать километров от Луцка. И мы в этом селе с отцом ходили, зарабатывали на жизнь — делали людям столярку. Были же голые и босые, ни копейки, ничего! Вот только корову имели — это было спасение. Поэтому ходили зарабатывали — то масла, то картошки, то еще чего-нибудь. Поселились мы у одного человека, звали его Антон Максимьюк. Их выселили сюда еще в 1939 году — когда советы пришли, то от границы всех людей отселили сюда. А потом они заняли брошенную польскую хату. У них в хате устроили схрон, но я об этом не знал. Где-то через месяц как-то захожу в клуню, вижу — хлопцы моются, три человека. Я сразу все понял, закрыл скорее дверь, а тут хозяин идет, говорит: «Что такое?» Я говорю: «Да неудобно получилось, там хлопцы моются!» И на этом все. Никто ничего мне не говорил. Проходит где-то неделя, хозяин говорит: «Иди там, с хлопцами поговори». Я пошел — почему бы не пойти, я хотел их увидеть.

У Максимьюка зять работал сапожником, звали его Григорий, но его называли Гжесько — на польский манер. И он делал хлопцам шапки. Говорит: «Лезь на чердак». Я полез, вижу — там четверо, смеются. Я говорю:

— Слава Украине!

— Героям Слава! А откуда ты знаешь, что так надо здороваться?

— Давно знаю. Мы еще в школе так здоровались!

— Ну, садись!

Вижу — три человека постарше, а один такой шпингалет, как и я. У одного планшет — вижу, что командир. Этот командир говорит: «Ну, рассказывай, что там, как там». Давай мы говорить, они мне вопросы задают, я рассказываю. Не спрашивают, как меня зовут. Потом я немного освоился, спрашиваю: «Слушайте, пан командир, что же Вы наградили такого молодого парня таким большим оружием?» Трое были с автоматами, а у него десятизарядка, СВТ. Командир говорит: «А этот „Юрко“ имеет хороший глаз, и если надо далеко стрельнуть, то он точно попадет». Имена я у них не спрашиваю — я не имею права спрашивать, и они мне не говорят. Поговорили, командир спрашивает:

— Ну, а ты как — пошел бы с нами?

— Почему бы не пошел? Сейчас же пошел бы!

Говорили мы часа четыре, он дал мне Декалог (десять правил украинского националиста — прим. А.И.), Присягу члена ОУН и еще много литературы. Говорит:

— Вот это выучишь, только смотри мне — будь осторожен!

Я говорю:

— Я знаю, что надо язык за зубами держать.

Я не знал, кто этот командир. Уже позже узнал, что это «Дубовой» (Иван Литвинчук, командир оперативной группы «УПА-Север», член провода ОУН на Северо-Западных Украинских Землях — прим. А.И.). Он был из себя красивый, с усами, подтянутый, шустрый, красиво говорил, начитанный.

А до этого, в Одесской области, со мной произошел один случай. Два пацана, по тринадцать-четырнадцать лет, собирали колоски в нашем колхозе. Они были из соседнего села Благоево, это болгарское село — большое, под три тысячи номеров. И объездчик их поймал с этими колосками — один три килограмма насобирал, а второй пять. И приходит участковый, забирает меня и болгарина дядю Мишу — взял нас как «стрибков», чтобы мы охраняли этих ребят. Дал нам винтовку и два патрона. И надо было всю ночь их охранять в какой-то хате. Я посмотрел на них, спрашиваю: «Хлопцы, за что вас? — Мы колоски собирали». Господи, за колоски! Мне в голову такое не приходило! Когда мы вели хозяйство на Холмщине, то оставляли колоски на поле — собирай, кто хочет. Хлопцы вечером говорят: «Мы хотим на улицу выйти. — Ну идите!» Я беру винтовку, идем. А темно! Вышли, я говорю: «Бегите!» Хлопцы — раз, разбежались! Я вверх выстрелил, захожу в хату, говорю: «Они убежали. Я выстрелил, но что ж — разве я поймаю их?» Давай ложиться спать. Я смеюсь себе — мне это все было до задницы, я к такому не привык. Но нашел участковый этих болгар! Прислали повестку на суд мне и дяде Мише. Он поехал, а мне отец говорит: «Чего ты должен ехать? У нас три года льготы, к нам никто не имеет права цепляться». И что Вы думаете? Присудили одному пацану три года, а второму пять лет лагерей! Вот так! Я это услышал, увидел — еще больше мне добавилось злости. Этот случай я хлопцам на чердаке рассказал. Вот так мы и познакомились.

Взял я литературу, прочитал ее, выучил. Прошло немного времени, и опять рейдом проходил «Дубовой» со своими хлопцами — опять те же хлопцы были, его охрана. И как-то вечером вызывает меня, спросил Декалог, спросил все остальное. Спрашивает: «Ну, ты понял, что это значит? Это не шутки — к нам идти. Там написано: „Добудешь Украинское Государство, или погибнешь за него“. Могут поймать, в тюрьму посадят, будут мучить. А другого у нас нет! Как приспичит, мы себе пулю в лоб пускаем. Так что ты смотри, мы тебя не заставляем. Хочешь?» Я говорю: «Я согласен. Мне это все надоело — хлеба у советов просить». Вы знаете, я уже настроился на борьбу — такое на меня нашло. Только подумать — семнадцать лет парню и он не боится! Вы спрашиваете, на что я рассчитывал? А ни на что я тогда не рассчитывал!

«Дубовой» мне псевдо присвоил — «Черноус». И говорит: «А теперь, друг „Черноус“, я тебе приказываю поехать в город и устроиться на работу. Никаких условий и никаких претензий ни перед кем не ставь! Всегда будь незаметным и прислушивайся ко всему!» Вот такую он мне дал родительскую нотацию и еще сказал: «Не будет конспирации — ничего у нас не будет!» Потом говорит: «Если кто-то зацепится за хвост — скорее беги сюда, и мы тебя заберем к себе». Потом достает деньги: «На тебе деньги, мы знаем, что ты их не пропьешь, не прогуляешь — это тебе на жизнь, и чтобы ты мог устроиться на работу».

Подался я в Луцк. Муж моей тетки работал на тарном заводе бондарем, у них была такая маленькая комнатка на заводе, и они взяли меня к себе. Этот завод располагался за Стырем, на выезде из города, на улице Ковельской. К их дочери ходил шофер по фамилии Зволинский, он ездил на ЗИСе. Говорит: «Знаешь что? Я переговорю с директором, возьмем тебя учеником слесаря, будешь помогать!» Три машины у них было, еще несколько стояло разбитых после войны — армия пооставляла. И я там пристроился, мы моторы ремонтировали. Приходил механик, хороший специалист — показывал мне, а я делал. И вкладыши подгонял, и моторы заливал — все своими руками прошел.

Я хотел стать шофером. И где-то в октябре 1947 года сделали мне «стажерку». Хлопцы принесли мне спирта, я занес этот спирт на квартиру начальнику ГАИ. Выписали мне «стажерку» на месяц, а после «стажерки» уже давали права. Я постажировался, шофер мне подписал «стажерку», директор поставил печать, и я получил права. И все время я постоянно имел связь с подпольем. Задания получал — узнать расположение военных объектов, куда и как ездят «краснопогонники». Это все я докладывал — каждую неделю ездил в село и рассказывал, что и где происходит.

А.И. — Какие еще задания Вы выполняли?

А.К. — Я занимался закупками. Что покупали? В основном медикаменты и батареи для приемников. Батареи было тяжело закупать, потому что НКВД это контролировало. Доставали бумагу, шрифт для газет — и не покупали, а крали. Мой брат работал в типографии — устроился учеником печатника (наш односельчанин работал печатником, печатал газету «Волынь» и взял его к себе). Брата мы не привлекали к работе. Правда, один раз хлопцы принесли нам листовки, мы их расклеили. Руководство об этом узнало и дало чертей хлопцам! Сказали: «Вы знаете, что вы сделали? Вы могли провалить всю луцкую явку!» И больше нам такого вообще не давали — таких поручений, чтобы мы где-то засвечивались. Могли же нас поймать. Но надо было это задание по расклейке выполнить, и мы его выполнили. Это задание нам дал «Петро», надрайонный руководитель СБ ОУН. Они погибли в 1949 году в бункере в селе Хорохорин — он, «Юрко» и «Михайло». Я узнал об этом уже при независимой Украине, из книги «Бункеры Волыни».

И так я поработал шофером полгода, поссорился там на заводе, потому что меня хотели уволить, чтобы старого шофера поставить. Так они потом и сделали. По приказу меня уволили, походил я две недели, встретил механика с электростанции, он спрашивает:

— Что это ты ходишь?

— Да вот, выгнали меня с работы.

— Иди к нам на электростанцию шофером!

— Хорошо!

Пришел на электростанцию, пошел к директору, был такой Олефиренко. Он посмотрел права: «Я беру тебя». Пошел я шофером работать, возили мы торф на электростанцию, я директора возил на легковой машине. Короче говоря, понравился я им. И в 1949 году получаем мы ЗИС-150, новый. Дали его мне. Рядом строилась новая электростанция, а база снабжения находилась во Львове — «Главэнерго». И каждую неделю я по два раза на Львов гонял. Хлопцы говорят: «Вот молодец, как устроился! Имеешь со Львовом связь!» Когда я должен был ехать, приходили ко мне хлопцы по паролю. Они имели справки из сельсовета, и я их вез на Львов, по дороге еще брал пассажиров, сколько влезет. Как во Львов приехал — хлопцы ушли. «Дубовой» со мной не ездил — ездили другие, я их не знал, в гражданском приходили. Их немного было, по три-четыре человека я перевозил. И еще я во Львове кое-что закупал для подполья. У нас там жил родственник, который сапожничал и закупал мне то шкуры, то еще что-нибудь. Я приезжаю, у него переночевал, забрал все это, приехал домой, купленное или на Копачевку отправил, или у себя держу. Пару раз ко мне гонцы приходили, забирали. Так я работал со Львовом. А отец имел с Ровенщиной дело, но я в его дело не лез, а он не лез в мое. Когда наших родственников повыселяли с Холмщины, то отец моего отца, мой дед Прокофий Костюк, поселился возле села Гурбы. И отец брал в торбы литературу, лекарства и нес туда, а там это все как-то передавалось. И это все продолжалось до 1950 года. А брат, когда работал в типографии, то шрифт набирал, набирал, каждый день горсточку взял — уже есть. Неделя проходит — пару килограммов набралось. И передавал нашим. Вот такую мы делали работу. По базарам мы не ходили, чтобы не засвечиваться, у нас была явочная квартира, туда приходили наши люди.

Я часто ходил на связь — здесь в Луцке ходил, по ночам. Обменный пункт у нас находился на кладбище возле Гнидавы — тогда это было пригородное село, а сейчас район Луцка. На этом кладбище стоял большой старый памятник, а в нем тайничок, там мы обменивались грипсами. Еще пару раз я выходил с грипсом в назначенное место. Грипс маленький — бумага от сигаретки, а на ней все цифрами записано. Когда нес, то держал его во рту — если что-то не так, то можно его проглотить. Это было очень опасно, идешь и не знаешь, кто в тебя пулю пустит — свои или чужие. Засады кругом! Иду в рожь, во ржи в определенном месте назначена встреча. Приходишь — там хлопцы ждут. Оружия я не имел, нельзя брать с собой такие вещи. Иногда брал чекушку водки — налил себе в лицо, притворился пьяным и идешь. А об оружии «Дубовой» мне сказал: «Н-е-е-т, нельзя иметь оружие!» И оно мне не было нужно. А держать язык за зубами приходилось обязательно. Я больше трех лет дружил с девушкой, и она обо мне ничего не знала. Я никому ни слова не говорил, даже отцу!

Работали мы так до августа месяца 1950 года. А перед этим меня с Рожищенского района передали на Луцкий район — так ближе связь держать. В августе энкаведисты поймали «Антона», по-моему, его фамилия была Римарчук. Он служил районным руководителем ОУН Луцкого района и выдал всю районную сетку. «Дубового» у нас тогда уже не было, но его жена погибла в селе Горькая Полонка — «Антон» ее выдал. А «Дубовой» успел перейти на Ровенщину — в схрон в селе Золочевка Демидовского района, там его застукали позже, в 1951 году. Продала его дочь хозяина хаты, потому что связалась с участковым милиционером.

Вот я недавно ездил в Моршин в санаторий, взял литературу об ОУН, поинтересовался Луцким районом — так про «Антона» пишут хорошо, пишут, что он был геройский парень. Но он пошел к своей любовнице, и его там накрыли плащ-палаткой, и он не мог ничего оружием сделать. На допросах он стал выдавать наших связных, и где-то в это время связной из села принес мне грипс «открытым типом» — пришел к нам в хату. Меня дома не оказалось, так он его отцу отдал. Это происходило в августе 1950 года, я был в командировке, ездил в Карпаты — привозили трубы с нефтепромыслов на электростанцию. Приезжаю, отец мне передает грипс. Я сразу говорю: «Папа, видишь, что-то будет не то!» Связной в дом пришел! Такого не могло быть! Мало ли кто он такой! Бывало, что хлопцы-повстанцы приходили в нашу хату, ночевали — но я их знал. А то пришел просто мужик из села, а кто его послал, кто дал ему этот грипс? Ну и все, я уже настроился на то, что, может быть, наша сеть уже раскрыта… В грипсе говорилось, чтобы я вышел на связь на Гнидаву. Я вышел на связь — никто не пришел ко мне. Я подождал минут двадцать, нельзя долго ждать — у нас встречи всегда назначались минута в минуту. Вижу — что-то не то. А тех, кто должен был прийти, уже, наверное, сцапали тогда, но всего я и по сей день не знаю.

И так оно дальше тянется, тянется… 27 октября 1950 года я собрался ехать на Львов, выгоняю машину, и тут вызывают меня к директору. Захожу — сидят двое в штатском, молодые ребята: «Хотим с Вами поговорить. Пойдемте с нами». Один стал с той стороны, второй с другой стороны. Я понял в чем дело — все! Меня — в контрразведку, держали там четыре дня. Допрашивали, уговаривали: «А может, еще придут, мы Вам дадим пистолет, постреляете их». Я говорю: «Я никого не стрелял и не собираюсь стрелять — они меня раньше застрелят, чем я их». Допрашивали по-всякому — и что, и как. А нет никаких доказательств — они не знали, за что зацепиться. Ну я стал рассказывать — должен же был что-то рассказать. Поэтому я на следствии фантазировал. Говорил, что шел с танцев, на поле меня хлопцы встретили, сказали, что если кому-то скажу, то меня найдут и задушат, что я боялся об этом сказать, что меня заставили покупать им всякое, что пару батареек сказали купить. «А возил их на машине?» — «Ну, я не знаю, я зерно возил, ночевали у нас грузчики — те, что зерно привозили, в 1948 году». Такого наговорил, что всего сейчас и не вспомню. Если бы я сказал правду, то потянул бы за собой человек пятнадцать, не меньше! Но к нам с отцом они не имели никакой зацепки — только то, что к нам приходили хлопцы, что я покупал им батарейки и всякие другие товары. Ничего на меня не нашли, ничего не смогли мне предъявить.

Просидел я три месяца в этих казематах — там и били, и что хочешь делали. Потом передали меня другому следователю — был такой капитан Химченко, пожилой мужик, уже седой. Тот гуманно ко мне относился. Говорит: «Ну что, будем писать?» А я ему отвечаю: «Да что писать — уже все написано. Больше я ничего не знаю». Приносил мне котлетку пару раз. Давал мне немного подремать, говорит: «Дремай! Только смотри, если кто-то будет заходить, то просыпайся сразу!» Такой дядька хороший! И в конце он мне сказал: «Антон, держись в лагере — никуда не суй нос. Долго сидеть не будете!» Что-то они, старые чекисты, уже тогда пронюхали.

И, короче говоря, нас с отцом отправили на суд. 27 января 1951 года проходил этот суд. Тот, что мне грипс приносил, становился на очную ставку, а я отказывался. И он на меня не мог показать, потому что он меня не видел. Так он показывал на отца. И получилось так, что не к кому крепко прицепиться. Но все равно… Дома мачехе кто-то подсказал нанять адвоката. Наняли. Дошло до него слово, он говорит: «Что суд подтвердит, с тем я согласен». Дали мне двадцать пять лет и пять «по рогам» (лишение прав) с конфискацией имущества. Статьи были 54—1а, 54–11.

Из Луцка была пересылка на Харьков, из Харькова на Новосибирск, оттуда в Комсомольск-на-Амуре, там сидели почти три месяца — до мая месяца ждали, пока откроется навигация на Магадан. Сидели на открытом месте, под навесами — холодно, мокро. Люди умирали, и никто на это не смотрел. Мы с одним парнем сидели, и возле нас умер один человек. А как раз пайки разносили, так мы промолчали, что он умер — нам же пайка осталась!

Завезли в Магадан, там пересылка, посидели на пересылке три или четыре дня, нас обмундировали, посадили на машины и повезли вглубь Магаданской области. Оказались мы в лагере Бутугычаг — это по-якутски означает «Долина смерти». Там работал урановый рудник, завезли нас туда. Там каторжане работали — в основном «двадцатипятилетники», сидели по большим статьям. Нас, молодых парней, сразу собрали и отправили на каменный карьер, там мы две недели работали, пока всем разнарядки сделали. Раздали разнарядки, и меня — в урановую шахту, откатчиком в забой. Работа такая — набрасываешь руду в вагонетку и откатываешь ее к выходу. Но нашелся там земляк, из Маяков, Кушнирук Дмитрий — он потом тут, в Луцке, жил, мы с ним часто встречались. Как новый этап приходит, то каждый спрашивает: «Кто? Что? Откуда?» Познакомились мы с ним. У Дмитрия было пятнадцать лет каторги за то же, что и у меня — по статье 54–11. Наши хлопцы с Волыни работали шахтерами, по восемьсот граммов хлеба получали, дали мне буханку хлеба — так я эту буханку сразу смолотил с голодухи! Ну что там мне давали — по триста граммов хлеба в день и кусок селедки. Я полгода прожил на таких харчах, весил пятьдесят три килограмма всего-навсего! А Дмитрий в мастерских работал, наверху — ремонтировали оборудование и все такое. А я пока работал в шахте. Жили мы с ним в одном бараке. Проходит три или четыре месяца, он мне говорит: «Слушай, Антон, начальник рудника ищет специалиста — надо ему машину отремонтировать, ГАЗ-67. Ты можешь сделать?» Я говорю: «Могу». Он говорит: «Хорошо, я подам начальнику заявку, чтобы тебя перевели в нашу бригаду». И так он мне помог, вытащил из шахты наверх. Пригнали мне машину, а мне что — я знал эти моторы, знал эту машину, она на «виллис» похожа. Сделали мы машину, я мотор перебрал, покрасили ее. Шофер приходит, завели машину, он говорит: «О, хорошо!» Сел, поехал. Выписывают мне благодарность. И все, меня уже за специалиста держат. И этот шофер привез нам ведро картошки — замерзшей, мороженой. Мы ее на всю бригаду сварили, она сладкая, но мы же столько времени картошки не видели! Так я спасся. Оно-то и в шахте радиация, и наверху радиация, но тут хоть эту пыль не глотаешь. Что я скажу — в тех условиях только благодаря взаимопомощи и можно было выжить!

Так я в мастерской и работал. В 1953 году Сталин умирает, в 1954 году рудник закрывают, потому что уран нашли где-то на материке. А раньше руду возили самолетами, в бочках, и это стало невыгодно. И нас этапом везут в поселок Белово, там была золотоносная шахта. Там меня сначала отправили в шахту вентиляторщиком. А чуть позже стали в поселке организовывать оркестр. А я еще в Луцке учился играть на трубе. И отец мой играл на трубе, и дома труба была — так что я умел играть. Решили взять меня в этот оркестр, а я говорю: «Если хотите, чтобы я играл в оркестре, то переведите меня из шахты наверх. Я в шахте надышусь пыли — как я буду играть?» Перевели меня в мастерскую, я там отработал два года. В 1956 году и этот лагерь закрывается — комсомольцы приехали. И произошел один казус. Нам сняли номера, перевели нас на «хозрасчет» — можно было получить по десять рублей на руки, а у кого больше, то переводили на «лицевой счет», но много никто не получал, потому что с нас за все высчитывали. Прислали нам в мастерскую нормировщика. А бригада была большая — механическая мастерская, электроцех, работало где-то человек восемьдесят. Этот нормировщик стал вычеркивать — нам механики с шахты приносят или фланцы выточить, или трубы сделать, а он нам такие работы не хотел записывать. А нам надо, чтобы «процентовка» была, чтобы мы могли что-то получить! Я пошел к этому нормировщику, хотел ему врезать, говорю: «Я тебя, гада, убью! У меня и так срок двадцать пять лет — пусть добавляют! Если не будешь подписывать того, что я тебе даю, то убью тебя. А скажешь кому-то, мы тебя задушим, под камни положим — тебя никто не найдет». И он стал подписывать все бумаги, которые мы ему давали.

Потом цех закрывают, нас перевозят на рудник имени Тимошенко, там был сенокос, и нас, десять человек, отправили косить. Сделали себе землянку и так жили почти месяц. В августе месяце 1956 года приехали «попки» и забрали меня на комиссию. Заводят в комнату, там сидит человек восемь и мужик такой солидный: «Костюк Антон Степанович, статья такая-то…» Потом встает: «Именем Советского Союза освободить из-под стражи со снятием судимости!» Обращается ко мне: «Ваше последнее слово!» А что я скажу? Встал, говорю: «Спасибо». Нас было пять человек — четверых освободили, только одного полицая отправили на поселение. Так что с меня сняли почти двадцать лет. А вот, посмотрите — это мой лагерный номер.

Лагерный номер А. С. Костюка

Вернулся я в Луцк, а в Луцке прописки не дают. Но в справке написано: «Направление — Луцк». Я — в паспортный стол, к одному генералу. Захожу, а он мне:

— Для таких прописки в Луцке нет!

— Да у меня судимость снята!

— Это для Вас снята, а для нас не снята!

— Так сажайте меня в тюрьму!

— Мы не имеем права Вас в тюрьму сажать!

— А за что же мне жить?

— Езжайте на целину.

Короче говоря, пришлось мне искать другие способы. Мой двоюродный брат жил в Польше, в Кошалинском воеводстве. И он прислал мне такие красивые морские костюмчики. Через других людей занесли этих два костюмчика начальнику паспортного отдела, и меня временно прописали — уже я мог на работу устроиться. Устроился на работу, отработал три месяца, занес в паспортный отдел выпивку, и меня прописали на постоянно. Вот так я остался в Луцке.

Справка об освобождении, выдана 23 августа 1956 года

Ходили за мной по пятам очень долго. Прихожу как-то домой, захожу — возле калитки разминулся с одним, он еще посмотрел на меня. Жена говорит: «Вот только что товарищ к тебе приходил!» Я говорю: «Я уже видел этого «товарища»! На работе директор был свой парень: «Антон, приходили тут, спрашивали про тебя, как ты тут себя ведешь». Ходили долго-долго!

Работал я на Луцком элеваторе, он сейчас называется «Комбинат хлебопродуктов № 1». Отработал на одном месте сорок два года, у нас был хороший коллектив. До 1979 года работал шофером, а с 1979 по 1998 год работал старшим мастером механических мастерских. 17 апреля 1991 года меня реабилитировали.

Антон Костюк, январь 2013 года

Жизнь сложилась так, что мне пришлось два раза жениться на одной женщине. Первый раз женился в 1950 году, а через три месяца меня забрали. Я жене сказал: «Скорее разводись со мной, чтобы тебя не вывезли!» Она развелась, так и прошло. Когда я вернулся в Луцк, то она уже вышла замуж, имела детей. И я женился на другой женщине, у меня есть сын, есть два внука. Но не получилось у нас с той второй женой жить, мы разошлись, она и сейчас тут в Луцке живет. А потом у моей первой жены умер муж, и мы стали жить вместе, прожили восемнадцать лет, до ее смерти. Теперь живу один, занимаюсь общественными делами, являюсь членом Братства ветеранов ОУН-УПА Волынского края. Также я член общества «Холмщина» — мы регулярно ездим в Польшу, посещаем родной край, с которым нас разлучили.

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Лещак (Колядюк) Дарья Андреевна

Д.Л. — Меня зовут Лещак Дарья Андреевна, я родилась 7 апреля 1927 года в селе Чудница (сейчас Гощанского района Ровенской области — прим. А.И.). Наш отец держал землю и служил старостой в церкви. Семья была большая — одиннадцать детей моя мать родила. Пятеро умерло, а шестеро выросло. Василий, Виктор, Мария и я сели в тюрьмы при советской власти. Виктор был 1922 года рождения, Василий — 1923 года, Мария — 1926 года.

Дарья Колядюк, фото 1950-х годов

А.И. — Как семья жила при Польше?

Д.Л. — Жили неплохо. Держали лошадей, коров, землю. Отец был хорошим хозяином и патриотом Украины. Он сам был просвитянином (членом общества «Просвіта» — прим. А.И.) и нас всех вел туда, бороться за Украину. У нас отец был не дурак, и местная власть очень хотела, чтобы он перешел в поляки.

А.И. — То есть, чтобы принял католическую веру?

Д.Л. — Да. Давали целый фольварк, чтобы отец перешел. Уговаривали-уговаривали, а отец сказал: «Я не пойду ни в какой фольварк, моим детям хватит того, что у меня есть».

Я помню, что при Польше в селе были и коммунисты — где-то пять человек. Их польские власти арестовывали, потому что они выступали по-своему. Я видела, как поляки их вели арестованных — коммунисты идут впереди, а за ними полицейские. Потом сидели в тюрьме по два месяца — посидели, и отпускают их домой. Когда в 1939 году к нам пришли советы, то пересажали полсела, а местные коммунисты помогали арестовывать людей.

А.И. — При Польше в селе действовало подполье ОУН?

Д.Л. — Да-да. Я помню людей постарше, как они собирались у нас в клуне на сене и проводили там собрание. Я очень хотела попасть туда, потому что эти собрания вели наши селяне из «Просвіти» — очень умные, интересные люди. Потом я узнала, что это организация ОУН. Молодежь тянулась к этим людям. Все эти мероприятия проводились очень конспиративно, потому что поляки за ними гонялись — они тоже были хорошие «чекисты».

А.И. — Чем занималось оуновское подполье?

Д.Л. — Пропагандой. Но этим занимались люди не моего возраста, а постарше, потому что если попадется такая пацанка, то выдаст и все. Эта организация действовала у нас очень давно.

А.И. — Когда Вы вступили в ОУН?

Д.Л. — Где-то в начале 1943 года — еще совсем молодой девочкой. Меня привел туда один человек по фамилии Сичкарь. Такая у них была семья патриотическая — они потом тоже сели в тюрьмы. Он сказал мне: «Тогда-то и тогда-то у нас на сене соберутся старшие. Ты у них не спрашивай, кого как зовут, не спрашивай, где кто живет — это не твое дело. Но ты должна прийти и поклясться, что вступаешь в большую организацию». И я поклялась. Получила псевдо — «Наталка». А еще мне дали вот такой маленький клочок желто-голубого флага, я его до сих пор сохранила.

Вступила в ОУН, дали мне еще нескольких девушек. Мы ходили, собирали для повстанцев все что могли — хлеб сушили, кто-то давал по куску сала. Да и не ко всем мы могли идти, а только к надежным людям. Все это собирали и конспиративно хранили — в селах имели специально выкопанные тайники. У нас дома было два таких тайника. Также мы, где могли, собирали оружие. У нас же война прошла, и окопы были с оружием — там и собирали. А хранили его во дворе — много было спрятано у меня дома. Я и перевозила оружие — например, везла навоз и под этим навозом его прятала. А еще собирали полотно, вместе с сестрой, шили накидки — такие белые, для маскировки.

А.И. — Каким образом немцы боролись с подпольем?

Д.Л. — Облавы делали, потому что с 1942 года уже действовала УПА. Они стояли в лесах, а по ночам действовали. Это все началось в одно время и в моем районе, и там дальше, под Беларусью. Одной такой сотней командовал мой односельчанин — был такой Дмитрий Шевчук, из богатой семьи. Его родителей, братьев и сестер в 1943 году расстреляли немцы. Всех расстреляли — там же, у них во дворе. А он как раз был в клуне и все это видел — зарылся в солому и лежал, пока немцы не уехали. Когда немцы уехали, то он попрощался со всеми, а потом пошел на Горынь и там в лесу начал организовывать сотню УПА. Стал командиром сотни, взял себе псевдо «Очмана» и начал делать засады на немцев на шоссе Ровно-Киев. Один раз расстреляли машины возле Самострелов, а второй раз — возле Сапожина. Убивали немцев, разбивали машины, забирали оружие и все что им надо. А через какое-то время «Очмана» переоделся в немецкую форму, один заехал в Корец и застрелил начальника гестапо. А еще через месяц они с хлопцами убили ландвирта в Красноселье. Ой, да он очень большое дело делал — сколько издевался над немцами, сколько их поубивал! Может, и не надо было так — немножко меньше пострадало бы нашего народа, гражданского. А так немцы сожгли село Пустомыты (село Пустомыты было уничтожено немецким карательным отрядом 17 декабря 1943 года. При этом погибло, по разным данным, от 350 до 485 человек — прим. А.И.). А еще до того, в октябре, бомбили Пустомыты самолетами. Чем-то таким бомбили, что хаты горели, и люди внутри сгорели — тело тронешь, а оно рассыпается. Страшная трагедия случилась в Пустомытах! Малетин, Пустомыты — эти села очень пострадали. Но я хочу Вам сказать, что немцы были слабее этих, с красной стороны. Эти как пришли, то себя хозяевами считали и расправлялись над нашим народом. А немцы все-таки были культурнее, как-то спокойнее относились к людям. Когда шла облава, мы даже могли побежать в поле и лечь там в посев. Так они не стреляли по этому посеву, из машин не вылезали и не шли нас искать по полю. Мы заляжем и лежим, а они проехали мимо нас и поехали дальше.

А.И. — Польские вооруженные формирования действовали в вашей местности?

Д.Л. — Не помню такого. А гражданским полякам наши повстанцы передали: «Выезжайте в Польшу, потому что будет вам беда». Много их выехало, а тех, что противились, наши хлопцы забирали. Куда они их девали, я не знаю. В нашем селе жили поляки, с некоторыми даже мой отец дружил — так вот их не стало. Может быть, повстанцы их поубивали, а, может, куда-нибудь сбежали — кто знает! А когда опять пришла советская власть, то те поляки, которые остались, шли служить в советскую армию.

Где-то в сентябре 1943 года приняли меня в УПА — оказывать первую помощь раненым. Им нужны были такие как я, потому что медиков не хватало.

А.И. — Вы имели какую-либо медицинскую подготовку?

Д.Л. — Я выучилась. Когда пошла в УПА, то нас, где-то человек десять девушек, послали изучать первую помощь — в лесу на поляне проводили курсы. Месяца полтора нас учили делать первую помощь. Мне эти знания потом очень помогли в лагере.

А.И. — В какую сотню УПА Вы попали?

Д.Л. — В сотню «Очманы». Там же служил и мой брат Виктор, он имел хорошее образование (окончил Межирицкую гимназию), а в УПА был каким-то референтом — я не вникала в это, потому что была еще совсем молодой девчонкой. И второй мой брат, Василий, служил в нашей сотне.

После курсов я занималась первой помощью в сотне — то кому-то рану перевязать, то кому-то дать лекарства. Больных у нас было много, потому что уже наступила осень, потом зима, многие простудились. А кроме того, я была связана с аптекой в Гоще, которой заведовал Владимир Пивовар — он хорошо знал фармацевтику, имел фармацевтическое образование. Я лично забирала эти лекарства, но не напрямую, а через такие точки — у тех людей, у которых мы могли что-то оставить, а потом забрать. Пивовар приносил им лекарства, оставлял, а мы потом приходили и забирали. Кроме меня, этим занималась Галя, дочь священника — мы с ней были доверенными людьми. Если не я несу лекарства, то она несет. А Пивовара, кстати, при советах арестовали, дали десять или пятнадцать лет. И он из лагеря вернулся, еще при здоровье вернулся, потому что имел неплохую специальность, а им нужны были медики.

А.И. — Медицинская служба сотни базировалась в селе?

Д.Л. — Нет, в лесу. Мы имели схроны — так хорошо замаскированные, что даже не подумаете, что там что-то есть. И внутри все было хорошо сделано. В этих схронах мы грелись — там была печка, кухня, запас продуктов. Там же работали медики — и такие как мы, медсестры, и старшие врачи. Очень трудно было работать — имели много работы. Главным врачом у нас работал специалист из ровенской областной больницы, «ухо-горло-нос». Он позже воевал в УПА на Гурбах, попал в окружение. Я через много лет его спрашивала: «Как Вы смогли выжить там?» А он говорит: «Я зарылся в какой-то хворост и лежал в лесу несколько дней, не вставал, был голодный, и когда утихло, то только тогда ушел оттуда». Он жил здесь в Ровно, возле больницы, я его видела еще лет шесть-семь назад в Воскресенской церкви.

Еще я Вам скажу, что очень важны были связи с местными людьми, с местными хозяевами. В начале 1944 года к нам опять пришли советы, по всему Гощанскому району шли бои. А это зима, холодина, и надо распределить повстанцев по домам, знать, где их можно разместить. И нам с Галей пришлось помногу хлопцев селить в одну хату, другого выхода не было. А потом еще надо пройтись везде и замести след, чтобы никто не увидел, что там шли. Летом могли просто так где-то остановиться, а зимой надо снег так разгладить, чтобы никто не догадался. И приходилось ходить по людям, брать у кого кожух, у кого сапоги, потому что не каждому повстанцу было во что одеться. Никакой формы не имели! Тот в кожушке, тот в пиджаке, тот в каких-то ботинках, тот в валенках.

Когда пришла советская власть, то сразу начались облавы. Пару дней проходит — облава идет. Пытали людей, забирали в Гощу в КГБ… Я своими глазами видела, как нашего соседа привязали к лошади и тянули в сельсовет. А он ничего не знал, ни с кем не был связан. А еще забирали людей по ночам. Ночью как выйдешь — где-то в селе кричат, где-то дети плачут. Люди боялись голода и копали по ночам тайники, обкладывали их досками и ссыпали туда зерно. У нас дома отец сделал два таких тайника. Через какое-то время пришли краснопогонники: «Где у тебя зерно спрятано?» Взяли шомпола, начали кругом протыкать землю. Нашли… Били отца так, что рубашка вся была красная от крови. Да что говорить… Когда пришли эти сволочи с красной стороны — свет такого не видел, как над нами издевались!

Как-то перед Колядой пришли к нам повстанцы, шесть человек. Отец выгнал поросенка, завел его за хлев, заколол. Я говорила ему: «Да не надо так далеко выводить! Ведь есть же плохие люди — и „стрибки“, и всякие». Взяла эту свежину, заношу в хату. Хлопцы спрашивают: «А что Вы сказали отцу?» Я говорю: «Ничего я не говорила! Я сказала, что папа мог во дворе заколоть, а он вывел за хлев». «А почему Вы так сказали?» Одним словом, не верят мне и хотят меня связать. Я в слезы. Но хорошо, что заходит их командир и говорит: «Хлопцы, ну что вы делаете? Даринка, да перестань плакать!» И стал мне слезы вытирать, а мне так обидно. Он им говорит: «Хлопцы, ну перестаньте! Это же свой человек! Что же вы делаете? Да у нее два брата в УПА и она, еще Мария есть у них». Потом говорит мне: «Никому о нас не рассказывай!» Хлопцы три дня у нас пробыли — мы их кормили, помогли с одеждой, поговорили с ними немного, чтоб они отдохнули от этих боев.

А.И. — Помните свой первый бой?

Д.Л. — Ой, не забуду никогда! В начале 1944 года я попала в бой — против НКВД. Обложили, окружили нас в Пустомытском лесу. У нас было несколько тяжелораненых, и мне поручили раненого, ему пуля прошла через колено. А я ж молоденькая, семнадцати лет еще не исполнилось… Но знала что делать — сначала надо остановить кровь. Остановила кровь, а дальше надо его тащить вглубь леса, и я тащила — сама, потому что бой продолжался, нашим было не до этого. Пули пролетали прямо возле головы, не знаю, как осталась жива. Тащила, сколько могла… Добрались до такого насыпанного кургана, там мы имели убежище, и в нем уже сидели наши ребята. Затаскиваем раненого туда. Пока нашли врача… Когда бой немного утих, то кто-то привел врача, стали опять делать парню перевязку, а ему ужасно больно, нога стала пухнуть. И надо его везти или в Гощу, или в Тучин, потому что мы не имели таких врачей, чтобы могли ему помочь — у него кости были раздроблены. Это был молодой парень — может, лет двадцать. Как его звали, даже не знаю, он сказал, что Петр, а настоящее ли это имя — неизвестно. Через пару дней переправляем его в село Малетин, там жили одни мои друзья. И я у них во дворе положила его в укрытие, наложила сверху хвороста. Ну и опять стала тайно просить людей: «Такое и такое дело, прошу, чтобы вы помогли мне». «А где же он?» Я рассказала, они согласились помочь. И мы этого парня переодели в женщину, переправили на Малетинский хутор, а там у людей положили в запечке. И я лечила его дальше, уже опухоль начала спадать. Поехала в Гощу к Пивовару, взяла лекарства, которые он мне мог выделить. И он говорит: «Везите парня в Гощу, если раздроблена нога!» Вернулась я на хутор, стала просить парня: «Давай возьмем коней, поедем в Гощу или в Тучин, будем там лечить». А он говорит: «Как я туда поеду? Там гарнизоны стоят… Все равно меня там растерзают, все равно меня уничтожат. Я этих мук не выдержу». Пару месяцев он пожил и умер… Собрались люди, и похоронили мы его в Пустомытах на кладбище — ночью привезли туда, выкопали яму… Лет десять назад мы с нашим депутатом Олексиюком поехали туда, и я показала, где этот парень похоронен. Поставили памятник, потому что там хоронили многих наших хлопцев.

А.И. — Сотня прорвалась из окружения?

Д.Л. — Прорвалась! Они ушли в Березновский район, я там позже к ним присоединилась. А некоторые повстанцы выходили самостоятельно, и знаете что — им сильно люди помогли! Народ был очень сознательный — видели, что беда пришла, и помогали, прятали хлопцев как могли. Люди очень много нам помогали, очень! Я помню многих людей, которые возили какие-то дрова, ветки, и под этими ветками прятали пару человек.

Потом выяснилось, что энкаведистов на сотню навели «стрибки» из соседнего села — местные. Продались советам, пошли к ним на службу. Этот бой произошел из-за них. Наши ребята из ОУН устроили им за это кару Божью — порезали их, постреляли. Я все это видела, потом очень тяжело переживала, долго не могла спать.

Когда пришла на Березновщину, то мне там меньше людей было знакомо, хуже знала местность. Но ничего не поделаешь, пришлось организовывать помощь на местах, очень много шила, очень много собирала. Сотни сильно нуждались в продуктах, и я постоянно что-то просила у людей — то какого-то сала дадут, то хлеба, а мы из него сухарей насушим. Бинты собирали, лекарства, и все это отправляли в сотни.

Еще я работала связной — и у себя в районе, и на Березновщине. Носила грипсы — это такие зашифрованные записочки, очень тонко написанные, я еще удивлялась, как это можно так мелко написать. Грипс имел размер меньше, чем сантиметр на сантиметр, но от него порой зависело большое дело — кто что должен сделать, куда пойти. Мы имели точки, куда их передавали — например, дупло где-то в дереве в лесу. Иногда передавали из рук в руки, напрямую. А носили грипс так: запаивали в клееночку и клали в рот, чтобы можно было проглотить его, не допустить, чтобы он попал кому-то в руки. Занести грипс куда надо — это обязательно! Не дай Бог я бы не занесла, могли и расстрелять. У «Клима Савура» (краевого руководителя ОУН на Северо-Западных Украинских Землях — прим. А.И.) был приказ: «За измену и раскрытие документов предать смерти». Если видишь, что можешь попасть в руки врагу, то ты должен сделать все, чтобы уничтожить записку — разжевать, проглотить.

А.И. — У Вас бывали такие случаи?

Д.Л. — Нет, мне как-то не довелось. Я всегда приносила в то дупло и в те руки, что надо. В 1943 году бывало такое, что по дороге останавливали немцы. Я говорила, что иду к родственникам, называла место, имена этих людей. Всегда знала, какие имена назвать, чтобы они при необходимости подтвердили, что я их родственница. Ну Вы сами понимаете, они не были мне родственниками, все это делалось для конспирации. Слава Господу, что я все грипсы доносила по назначению. Не дай Бог, за мной что-то заметили бы — все, разорвали бы меня на куски! Наши разорвали бы! Я же видела казненных людей — тех, которые предали. Не хочу об этом вспоминать, но это же делалось на моих глазах! И этих людей не расстреливали, потому что жалели патрона — просто резали и все. Я как-то спросила: «Зачем вы это делаете?» «А что нам делать? У нас тюрьмы нет».

Ближе к весне меня отправили обратно в Гощанский район. Пришла домой, а тут с Березновщины приезжает на лошади человек и говорит: «Вы должны добраться до такого-то села, зайти в такой-то дом. Там Ваш брат Василий лежит, у него сильная температура. Он мало того, что ранен, да еще и заболел тифом». Пошли мы туда вместе с мамой, нашли брата. Он был несильно ранен — мякоть прострелена на ноге. Ну, что делать, перевязали Василия. Еще там одна бабка жила, травы носила ему, промывала рану. Мама осталась там ухаживать за братом, а я их оставляю и иду по своим делам — мне дали задание нести грипс к нам в Гощанский район. Добралась благополучно.

В тюрьму я попала весной 1944 года. Меня выдала одна девушка из нашего села, которая тоже сотрудничала с УПА, но сдалась. Как-то утром мы с двумя хлопцами вынесли оружие из тайника (у моего отца во дворе держали оружие), упаковали его, положили на подводу под навоз. Я взяла одну упаковку, несу к подводе, а эта девушка заходит к нам во двор. Я даже не спросила, почему она зашла — подумала, что, может, наши ее прислали. Она увидела, что я что-то несу и тут же за мной вышла, а потом куда-то ушла. Оружие я завезла к одним доверенным людям — они возили навоз на поле и там сбрасывали в кучи. Эти люди сказали мне, чтобы я отвезла оружие на поле и там спрятала под навозом. Я так и сделала.

Через пару дней иду я на задание — должна была забрать грипс. Возле села Мощоны есть такая колония Дуброва, там росли вербы в ряд, и возле одной высокой вербы была наша явка. Уже почти подошла к тому месту, и тут едет подвода, а на ней сидят энкаведисты и две моих знакомых девушки из села Красноселье. А я шла вроде как к тетке своей, несла капусту, ничего такого при себе не имела, думаю: «Не буду бежать, им не к чему придраться». Подъехали ко мне: «Садись!» Что мне делать? Сажусь к ним. «Ну поговорим немножко, поговорим». Заехали на Дуброву, забрали там еще такую Олю Строинскую и прямо в Гощу. Все! И так я очутилась в КГБ… Ну а в Гоще уже выбивали признание, что я была в УПА… Били страшно, и не только меня. Нас всех — девушек, молодых ребят били как могли! Когда теряла сознание, то водой отливали… Следователи били так, что у меня глаз не было видно, губы были разбиты, теряла слух. Оно потом проявилось, через много лет — сейчас плохо слышу. Детей у меня нет, потому что в живот били ногами… Господи, а ноги мне так побили, что страшно было смотреть! Допрашивали меня два мордоворота — Лубенников и Крутунов. Какими словами они меня только не обзывали — я никогда и не слышала такого слова, такого мата! А Лубенников как стал меня избивать ногами! Потом видит, что уже добивает, у меня изо рта кровь идет. Пришел один «стрибок», говорит: «Они тебя прибили, забили совсем!» И они меня водой отливали, а потом, когда я пришла в себя, опять посадили на стул. Крутунов говорит: «Что, бендеровка, обосралась, да?» Уже в пятидесятых годах его кто-то пристрелил тут в Ровно — на кладбище в Грабнике.

Однажды привезли нескольких убитых повстанцев и еще нескольких живых. Но они ранены, кровь из них идет, головы разбиты. И нас, несколько человек, вывели, чтобы мы опознавали их. Я кое-кого узнала, но не показывала этого.

Я четыре раза становилась на очную ставку с той, что меня сдала. Она каждый раз говорила: «Спрашивайте. Она знает». Ее спрашивают: «А что она знает, ты можешь сказать?» — «Что-то знает, потому что она что-то им несла. Я не знаю, что именно она несла, но видела, что какие-то пакеты, и за ней шло два парня». Ей сказали: «Если все расскажешь, то тебя выпустят». Она рассказала все, что могла знать, но ей дали пятнадцать лет лагеря, как и мне — тоже сидела. Отсидела, а после лагеря домой не вернулась — из тех, что предали, мало кто потом приехал сюда. Но позже как-то заезжала сюда с мужем, и мы случайно встретились. «Ты на меня обижаешься?» — «А ты думала как? Я не могу на тебя смотреть». А ее муж говорит: «Ой-ой-ой, как тебя здесь встречают!» А как ее можно было встречать? Она продала нас человек пятнадцать… А сама долго прожила — лет пять назад мне говорили, что еще жива.

Меня очень крепко били, чтобы я призналась. Но я так и не призналась, не предала ни одного человека. Ни одного! И это знают мои односельчане, знают наши старые подпольщики, которые еще живут на этом свете. Присудили мне пятнадцать лет и отправили в лагерь. Везли нас в зэк-вагонах, за решеткой — напихали полный вагон, лежали рядами. И раненые девушки там были, и сильно избитые… Как же они ревели, Господи… Немного проехали, ставят нас в какой-то тупик и дают соленую тюльку — много дают, и кушать хочется. А жара страшная, девчата кричат: «Воды! Умираю, воды!» — «Замолчи! Замолчи, сволочь! Кому вы нужны?! Подыхайте тут!» Я это никогда не смогу забыть… Двое умерло только в моей камере… И кто знает, куда их там выбросили…

И так везли нас, куда хотели. Привезли в Красноярский край, там мы строили Красноярскую ТЭЦ, а в газетах писали, что комсомольцы работают. Были у нас такие носилки — на плечах проволока и сзади загнута. Накладывали туда груз и несли. Бывало такое, что люди просто падали от голода, от холода — падали и уже не вставали. Я Вам не могу передать, какой ужас мы пережили… Обувь не выдавали, так мы резали скаты и шили из них чуни. Пробивали две дырки, затягивали шнурком, а сверху обмотки. Бывает, идет девушка — чуни порваны, скручены проволокой, а она такая замученная, что только глазки блестят.

Я там пробыла пару лет, думала, что умру на этой ТЭЦ. Но однажды нас посадили на самосвал и куда-то повезли. Привезли на какую-то станцию, посадили в вагоны, и дня через три мы очутились в Кенгире, лагерь назывался «Спецстеплаг». Заводят нас в лагерь на развод, по пять человек. Все очень строго, конвой с овчарками, шаг вправо, шаг влево — стреляют. Мужчин повели в одну сторону, а нас в другую, и тут из колонны выходит один мужчина. Конвойный кричит: «Стой! Стой! Стрелять буду!» А он даже не бежит, а просто идет. Конвойный выстрелил, этот мужчина упал, собаки подбежали к нему, начали рвать. Подняли его, а у него нога прострелена. Забрали. Через пару месяцев устроили показательный суд, добавили ему срок, за то, что бежал. А он говорит: «Я не убегал. Я вышел, потому что больше не мог терпеть этих мук. Просто вышел, чтобы меня застрелили».

У нас там был туалет — в сарайчике такая яма, и над ней положены доски. И время от времени приезжал шофер на машине с бочкой, вычерпывал яму и вывозил это все. Один наш заключенный решил бежать, договорился с этим шофером, и тот привез ему такого толстого картона. Закрутили картон в трубу, поставили в бочку, он стал в эту трубу, а шофер заливает бочку. И как-то им удалось выехать из лагеря, заехали далеко. Но где-то дальше этого мужчину увидел конвойный с вышки, позвонил куда надо. Взяли обоих — и его, и шофера. А нас всех, кто работал на ближайшем объекте, завели в лагерь: «Ложись!» И мы все лежали, ждали, пока этого мужчину привезут. Потом был суд, обоих судили — тому мужчине добавили срок, а шоферу дали большой срок за то, что помог заключенному.

Работали мы в лагере очень тяжело — копали такие глубокие траншеи, что когда смотришь вниз, то человека там и не видно! Начиналось от дна — в земле вырублена одна ступенька, потом над ней вторая ступенька, потом третья, четвертая, пятая и так далее. И зэки вручную, лопатами выбрасывали землю наверх — со ступеньки на ступеньку. Мы даже не знали, что это за траншеи и для чего они нужны. Там люди и погибали. Однажды при мне упала одна наша литовка — сломала позвоночник и там же умерла.

Литовцев у нас было очень много — почти столько же, сколько и украинцев. Мы с ними имели хорошие отношения, они нас очень любили. Я даже литовский язык выучила, хорошо говорила. В лагере дружила с одной литовкой, звали ее Регина. Когда мы освободились, то много лет переписывались, один раз я ездила к ней в Литву. Литовцы нас очень уважали, помогали сильно — им передавали хорошие посылки, так они всегда делились с нами. Потом их много погибло во время восстания.

Я Вам больше скажу, через некоторое время подружились даже политические с «бытовиками». Помогали друг другу выжить. Условия же были страшные, мы годами не видели ни яблока, ни сливки, ни овощей. Все страдали цингой — у людей зубы выпадали, лица были красные. Только на улицу выйдешь — лицо сразу печет. А ноги и днем, и ночью жаром горели!

Мне в Кенгире очень повезло — где-то через полгода я попала работать в больницу. И работала на совесть — уже если сделаю работу, то видно, что медсестра делала, а не кто попало. У меня женщины даже рожали в лагере — не знаю, как они там беременели, но роды я принимала. Очень помогли те медицинские курсы, которые я прошла в УПА, в Пустомытском лесу — знала как перевязать, как кровь остановить. Если бы не эта больница, я бы не выжила — уже доходила на «общих» работах.

А.И. — Вы участвовали в Кенгирском восстании?

Д.Л. — Да мы все там участвовали… Люди не выдержали этого издевательства и устроили восстание. Нет сил вспоминать, как нас танками давили… Я же видела все это, подбирала раненых. У одного парня кусок живота был вырван, я его дотащила до больницы, а врач кричит: «Даша, держите его, держите!» Я держу, врач делает перевязку, а из этого парня просто вылазит мясо и кровь. При мне он и умер… На всю жизнь хватило этого кошмара, что был в Кенгире… Люди карабкались на бараки, кто падал — тот под танк попадал… Пятьсот-шестьсот человек искромсали. А потом машины подъезжали, и кто был жив, тех забирали, куда-то вывозили — наверное, в другой лагерь.

В лагерях я отбыла тринадцать лет, в 1957 году вернулась домой. Меня оттуда привезли две медсестры, потому что я сама уже не могла идти. Провели до Гощи, а в село меня привез один знакомый парень из Мизоча, Миша его звали. Вернулась в село калекой, даже мама меня не узнала. Здоровье было навсегда подорвано после лагеря, но спасибо родственникам — они меня немного подлечили.

А.И. — Как сложилась Ваша жизнь после освобождения?

Д.Л. — Жила в Ровно, работала на неплохой работе в ателье.

А.И. — Как удалось устроиться?

Д.Л. — Очень тяжело было, меня три года не прописывали. Я поехала в Омск к подруге, пожила у нее немного, а потом вернулась в Ровно, нашла тут одну родственницу. Она говорит: «Не может быть, чтобы ты прожила здесь три года и не прописалась. Иди в милицию и скажи, что потеряла паспорт, чтобы выдали новый». Пришла я туда, а начальник милиции кричит: «Врешь, блядь бендеровская! Есть у тебя паспорт! Уезжай откуда приехала! Не пропишем тебя никогда!» Не прописывали меня и все! А если не прописана, то и работы нет. Поехала я во Львов к друзьям, там немножко побыла, вернулась опять сюда и все-таки сделала себе ровенский паспорт — знакомые помогли. А потом уже устроилась на работу в ателье и там работала до пенсии. Вышла замуж за Петра Лещака — он был родом из Ивано-Франковской области, в сороковые годы помогал УПА. Был настоящим патриотом Украины, патриотом с большой буквы, и ему очень повезло — в лагерях не сидел. Мы с ним удочерили девочку-сироту, вырастили.

А.И. — Как сложилась судьба Вашей семьи?

Д.Л. — После того как меня арестовали, родители стали вывозить в Сибирь. Когда к ним пришли энкаведисты, отца от переживаний разбил паралич, и после этого он несколько лет лежал. Так и умер парализованный… У матери забрали все, выгнали из дома, но уже не вывозили. Она потом жила у родственников, и на руках парализованный отец — такой, что хоть беги его живого закапывай в яму.

Сестра вернулась из лагеря слепой — работала в забое, что-то там взорвалось, и ей выжгло глаза. Всю жизнь прожила слепой, работала тут в Ровно в обществе слепых, шила одеяла. И за слепого вышла замуж, родила дочь.

Старшего брата Виктора арестовали за участие в УПА, дали ему расстрел, но потом заменили двадцатью годами каторги, из них отбыл лет пятнадцать. Приехал обратно на Ровенщину, жил в Гоще, а потом даже поступил в институт и стал замдиректора быткомбината. Женился, нажил двоих детей. Но брат имел ранение еще со времен УПА — поврежденный позвонок, так ему отняло ноги и он умер. Брат Василий отсидел срок на Колыме, вернулся домой и неплохо здесь жил. Но тоже умер молодым — заболел раком желудка и умер.

Вот такая моя жизнь. Я Вам и малой доли не рассказала из того, что надо рассказать. Дома у меня большая беда. У меня оба зятя говнюки, из «красных» семей, поэтому мне даже дома говорят: «Ты бандеровка!» Да, я бандеровка, я та, что отдала свою жизнь Украине. Молодость отдала на эту борьбу, в семнадцать лет села в тюрьму, девочкой нецелованной. Мы поклялись, что добудем Украинское Государство или погибнем в борьбе за него. Но что получилось сейчас? Я не могла такого даже представить — в Верховной Раде выступает эта сволочь Колесниченко и говорит: «Так бандитам и надо!» Мало им! С нас шкуру сдирали, а мы остались патриотами! И будем патриотами до конца. И Вы будьте, постарайтесь. Вам повстанцы рассказывают о пережитом — донесите это до людей, пусть молодежь знает о нас…

Д. А. Лещак умерла 24 ноября 2013 года

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Набор текста: Е. Никитченко

Мартынюк Петр Филиппович

П.М. — В прошлом году мне исполнилось девяносто. Я родился 23 августа 1922 года в селе Роговичи тогдашнего Гороховского уезда Волынского воеводства, а сейчас это Локачинский район Волынской области. Родители были крестьяне, в семье нас было пятеро — папа, мама и нас трое братьев. Старший брат Василий, 1920 года рождения, был членом ОУН. Я был средний, а младшего брата звали Алексей, он в подполье не был. Обоих моих братьев уже нет в живых. Василий был замучен гестаповцами в Горохове во время войны, а Алексей умер недавно — тут, во Владимире-Волынском.

Петр Мартынюк, январь 2013 года

Мой отец был 1888 года рождения, с 1914 года служил в царской армии, а после революции — в петлюровской. Там он заболел, а в то время его родители — дедушка, бабушка — были выселены в Екатеринославскую губернию. Это делалось по той причине, что в наших краях во время войны проходил фронт, и население выселяли на восток. Папа поехал к своим родителям и там они познакомились с моей мамой, ее семья тоже была выселена с Волыни. Они поженились, а в 1920 году приехали домой.

Мы держали лошадей и корову, а земли у нас было очень мало, всего полтора гектара, так что отец ходил по заработкам, занимался столярными работами, строил и перестраивал дома, хлева, сараи. При Польше у нас возникло много хуторов, и там каждый старался построиться, а моего отца приглашали на такие работы — он был специалист по строительству, имел инструменты. Строили все из дерева.

А.И. — Какая жизнь была при Польше?

П.М. — Хочу Вам сказать, что при Польше вроде была и демократия, но все равно поляки украинцев преследовали. Даже был такой момент — один мой знакомый закончил академию в Варшаве, но работы не мог найти нигде, потому что ему сказали: «Выкрестись на поляка, женись на полячке — тогда тебе дадут должность». Поэтому ему пришлось выкреститься на католика, жениться на полячке, и ему дали работу в гмине. Гмина — это был такой маленький район при Польше, на десять-пятнадцать сел. Центр нашей гмины был в селе Хоров.

Поляков в нашем селе было немного, жили мы с ними по-соседски, никаких конфликтов не было. Помогали друг другу в работе, даже кумовали — одним словом, мирились. Поляков Пилсудский наделил землей, они имели большие хозяйства и жили богаче украинцев.

Я закончил семь классов школы, все предметы преподавали на польском языке, учителя были поляки, и только раз в неделю был час украинского языка. И то, долгое время не было украинского преподавателя — занимали нас или работой, или пением. Еще час в неделю преподавали службу Божью, приходил священник. В школу ходили вместе украинцы и поляки, в нашем селе была только четырехклассная школа, а в соседнем селе Вилька-Шельвовская — пятиклассная, туда я ходил год. А шестой и седьмой классы ходил в школу в местечко Локачи.

А.И. — Существовало ли в то время в Роговичах и соседних селах оуновское подполье?

П.М. — Существовало, но я об этом ничего не знал. Я узнал об оуновском подполье только в 1941 году, когда прибыл из Львова. Мой брат Василий был членом ОУН с 1939 года, но мне он в этом не признавался.

А.И. — Предполагали ли Вы в 1939 году, что скоро начнется война, и Польша перестанет существовать?

П.М. — Ничего не предполагал, и даже не слышал никаких разговоров о таком. Долгое время мы даже не знали, что происходит на фронте. А папин брат, мой дядя, служил в польской армии. Он верхом приехал к нам, когда уже подходили немцы. Привязал коня в саду, спросил, нет ли у нас кого-то. От него мы узнали, что для поляков дело безнадежно. Поляки отступали, заходили в села, забирали у людей подводы — говорили, что польское войско шло на Румынию. Я помню, что бежали, в основном, офицеры со своими семьями.

А.И. — Помните момент, когда Вы впервые увидели Красную Армию?

П.М. — Помню. В селах пошли разговоры, что скоро придут наши братья, люди стали готовиться ко встрече Красной Армии. Мы все ждали, когда же и к нам в село придут. И тут приехал один человек, говорит: «Они уже в Шельвове!» А туда от нас три километра. Кто на велосипед сел, а кто пешком — и побежали в Шельвов встречать их. Туда пришли три советских танка, а остальные войска или конные, или пехота. Я посмотрел на них — солдаты страшно обшарпанные и в основном какие-то узбеки, не русские. Наши люди их обступили, цветы им несут. Одному офицеру подносят цветы, а он взял тот букет и его коню в зубы! Я это увидел и очень удивился — что это такое? Как дикари!

Был еще один случай. Я дружил с одним парнем из Вильки-Шельвовской. Я туда ходил в школу, а он возле школы жил, и я мог иногда у него переночевать. Это была семья Афанасиевых, они бедно жили, их отец был сапожник — шил сапоги и этим кормил семью. А когда пришли советы, он сразу повесил у себя дома портреты Богдана Хмельницкого и Шевченко. Но когда они зашли в хату, то увидели эти портреты и сразу старика арестовали! Забрали его в Локачи, люди ходили туда, подписывались за него и говорили, что это бедный человек, что он рад встречать советскую власть. И его все-таки выпустили — благодаря тому, что народ поручился, что он нигде не замешан. Просто человек был грамотный, читал книги, любил Шевченко и Богдана Хмельницкого. А советы считали, что это националист!

А.И. — Как изменилась жизнь с приходом советской власти?

П.М. — Сначала почти никак не изменилась. Единственное, что всех удивило — это то, что в магазинах не стало никаких товаров. Потом, месяца через три или четыре, организовали кооператив — привозили керосин, немного мануфактуры, но чтобы там был какой-то интересный товар, то нет. А мы-то знали, что должно быть в магазинах. При Польше товары были — какие хочешь! В Локачах, в основном, евреи держали магазины, там можно было купить все.

В 1939 году у нас были первые выборы — выбирали народных депутатов в Народное Собрание. Посмотрел я, как проходили эти «выборы». А почему я все видел — потому что приехал председатель районного совета и говорит: «Надо пару хлопцев, таких, что немножко грамотные — писать приглашения на выборы». Было одно помещение, в котором когда-то жил польский генерал, и там сделали избирательный участок. Уже приехал политрук, с Восточной Украины приехали комсомолки. И нас, двух хлопцев, взяли туда писать — резали бумагу с цементных мешков и на ней от руки писали приглашения. Кандидаты были или коммунисты, или бедняки, советы смотрели, чтобы туда не попал никакой кулак. У нас кандидатом выбрали женщину из соседнего села Козлов — была такая Вознюк Палагея. Она была бедная, совсем неграмотная, ходила в Локачах по базару и воровала на прилавках — или кусок колбасы, или еще что-то. Так и шлялась, работать не хотела, а как пришла советская власть, то она подняла голову, рассказывала всем: «Меня мещане били!» В Локачах организовали предвыборный митинг, поставили трибуну, выступил политрук — рассказал нам, «какая будет жизнь хорошая». А потом говорит: «Сейчас выступит ваш кандидат в депутаты Палагея Вознюк!» Я думаю: «А что же она может сказать?» Когда-то раньше ее один раз побил Юзеф Франкевич — она у него украла колбасу с прилавка, а он ей дал пару пинков. И эта Палагея стала кричать с трибуны: «А-а, Юзько меня бил, а теперь видите — я в депутаты иду!» И что Вы думаете? Того Юзька забрали — и по сегодняшний день! А ее выбрали в депутаты. А когда пришли немцы, то она куда-то пропала и больше не возвращалась.

Председателем сельсовета поставили одного местного придурка — был такой Галайко, умел только бегать и гавкать на людей. Ну, а на самом-то деле вся власть была у военных и политруков с востока. Потом выбрали главу района, появилась советская милиция. У нас один милиционер был родом из Любомльского района, а другой из Берестечка — они раньше были членами КПЗУ, вот и пошли в милицию.

Вывозить людей советы начали где-то через год после того, как пришли, к осени 1940 года. Тогда же начали организовывать колхоз, стали агитировать, что «в колхозе все будет ваше». В колхоз люди идти не хотели, но приходилось идти, потому что заставляли, запугивали. У нас было так, как и везде — забирали скот, проводили коллективизацию. И людям приходилось идти в колхоз — когда заберут все, то что ты будешь делать?

Петр Мартынюк, 1940 год

А.И. — Вас не призвали в армию в 1940 году?

П.М. — Меня не взяли в армию, потому что я поступил учиться во Львов, в автомеханический техникум. Факультет уже был заполнен, я стал просить, чтобы меня приняли, мне сказали: «Если тебе есть где жить, то мы тебя примем на обучение без стипендии». Стал я жить на квартире и учиться, раз в две недели поеду домой, наберу продуктов. Езда была такая — попутными машинами доезжал до Горохова, а оттуда пешком шел домой.

А.И. — Каковы в то время были настроения людей во Львове? Было предчувствие скорого начала войны?

П.М. — Настроений людей я не знал. Правда, замечал, что тех студентов, которые вели себя не очень лояльно к власти, сразу отчисляли с обучения, но я понятия не имел, что происходит. Я не был членом никакой организации, просто учился и все. И о войне я не думал.

Когда нас распределяли на практику, я попросил, чтобы меня направили ближе к дому. А у нас в Локачинском районе в селе Конюхи был спиртзавод, и там шофером работал мой знакомый, Макар Гаврилюк. И он мне говорит: «Должны получать новую машину, а шоферов нет». Это теперь палку кинь — шофер, а тогда была проблема найти шофера. Макар сказал директору: «У нас есть практикант, он имеет шоферские права». И мне сказали: «Будешь с Макаром ездить. Он будет впереди, а ты на новой машине сзади. Завод на ремонте, надо материалы возить из Львова». И как раз перед самой войной завод получил эту новую машину, «полуторку». А Спирттрест был во Львове, на Подзамче. Львов я уже немного знал, и начал ездить.

Поехали мы туда за материалами двумя машинами, и директор завода с нами поехал. Директор был партиец, носил орден Ленина, ходил в шинели, в военной гимнастерке. А его друг был директором треста. Это была суббота — поехали, загрузились, должны были выезжать сразу, но они с субботы хорошо выпили и сказали: «Переночуем, а завтра с утра поедем». Машины стояли загруженные на базе, а мы ночевали у директора в мансарде наверху, там стояли такие диваны — мы на них легли отдохнуть. В этой мансарде окошко откроешь — и видно вокзал на Подзамче. Я смотрю в окно, вижу — подходит эшелон за эшелоном, разгружаются, военный духовой оркестр играет. И танки везут, и пехоту. Солдаты на платформу выгрузились — и пошли. Только один эшелон разгрузился — сразу следующий подходит! Это было еще с вечера, 21 июня 1941 года. Выгрузка шла где-то до двух часов ночи. Интересно было наблюдать, я думаю: «Что ж такое? Музыка играет… Непонятно, что и для чего». Я заснул, а где-то в четыре часа ночи слышу — где-то что-то гремит. Я вскочил с постели, открываю форточку — пасмурно так, туман. Вытянул руку — дождя нет. Я думал, что это, может быть, гром гремит. А наш директор напился, пришел к нам в мансарду ночевать. Я его бужу, спрашиваю: «Что такое?» А он открывает форточку, и сразу: «Братцы, по коням! Война!» Мы сели на машины и поехали из Львова. Машину Макара загрузили металлическими трубами, а мне погрузили оборудование для лаборатории — ящики, а в них разные колбы, переложенные стружкой. Со мной в машину сел директор. Доехали до Каменки-Струмиловой, и нас задержали военные, говорят: «Вылазь! Война!» Уже в небе самолеты летают, вижу — есть перевязанные, раненые. Тогда я уже понял, что это действительно война. У меня спросили документ, я показал свои шоферские права. Они говорят: «Выгружай! Машину забираем!» Перевернули прицеп (у меня машина была с прицепом), все те колбы — в канаву. И вторую машину забрали, и директора с Макаром забрали — они были военнообязанные. На меня посмотрели — а я еще пацан, привели меня в военкомат и говорят: «Сиди жди до особого распоряжения!» Я сижу, жду-жду — где-то до обеда сидел. Вижу, что работники военкомата убежали, какие-то бумаги, документы загрузили в наши машины и уехали. Окна открыты, ветер гуляет по военкомату. Прибегает какой-то офицер:

— Ты чего здесь сидишь?

— Да сказали ждать.

— Какой «ждать»? Кого здесь ждать? Тикай! Здесь сейчас немцы будут! Иди домой!

Раз такое дело, я пошел. Отправился домой — пошел на Радехов, хотел добраться до села Хольвов (потом его переименовали в Павлов). Моя бабушка была из того села, и я знал тех родственников, их фамилия была Окис. Я у них до того никогда не был, но они приезжали к нам в гости. Пришел в село, спросил, где они живут, мне показали. А в селе уже перестрелка идет, самолеты летают, танки идут! Все люди попрятались, уже никого нигде не увидишь! Зашел к кому-то во двор, а там все в погребах сидят, показали мне: «Вон соседний двор, они все в погребе прячутся». Там у них был каменный погреб, зашел я туда, там полно людей, спрашивают меня:

— Кто ты такой?

— Я Петр Мартынюк из Роговичей.

— А, Филиппов сын? Катеринин внук? Заходи!

Мне дали молока, хлеба. Только я стал пить молоко — уже немцы во дворе! Заходит в погреб немец с автоматом, спрашивает:

— Рус нема?

— Нема, нема.

И немец сказал нам выходить, перестрелки уже не было, солнце садилось. Уже стоит легковая машина, офицер заехал — вынес из машины полотенца, моется возле колодца, вытирается. Дядя говорит: «Хорошие люди!» Я подумал, что, может быть, и так, а может, и нет — кто его знает, что они за люди. Так закончился день 22 июня.

Я там переночевал, и на следующий день отправился дальше — надо было идти домой. Мне родственники советовали не идти, но я пошел. Прошел километров десять, вышел на дорогу, которая шла на село Стоянов, присел отдохнуть. Вижу — идет немецкая колонна, грузовые машины с солдатами, крытые брезентом. Какая-то одна машина стала, шофер что-то копается в моторе. Вышел из машины офицер, я думаю: «Подойду, попрошусь к ним в машину. Они едут на Стоянов — может, подвезут?» Немецкий язык я знал не очень хорошо — некоторые слова знал, а некоторые нет. Подхожу к офицеру, он со мной заговорил по-польски, а польский язык я знал. Офицер сказал мне, что он чех. Я ему рассказал, что так и так, учился во Львове, теперь возвращаюсь домой. Он спрашивает: «Куда тебе надо ехать?» Я говорю: «На Горохов». Он вытащил карту, посмотрел на нее и говорит: «Мы едем только до Стоянова, а потом поворачиваем на восток». Я говорю: «Ну мне хотя бы до Стоянова доехать». Сел к немцам в машину, у них там с двух сторон лавки, посередине столик, на нем патефон играет. Солдаты угощают меня сигаретами, конфетами. Я себе думаю: «Хорошие ребята, можно ехать!»

Вышел я в Стоянове, а оттуда до Горохова еще надо идти километров пятнадцать. К вечеру зашел в село Сельце, три километра от Горохова. Там жили родственники моей тетки, их фамилия была Рубахи. Я не раз туда ездил к дяде в гости. Пришел я к этим Рубахам, а они в погребе сидят, меня во двор не пускают — говорят, что если немцы увидят чужого мужчину, то сразу расстреляют. Дали мне кусок хлеба, а в дом не пустили. Я поел и говорю: «Давайте я у вас на веранде переночую. Если немцы спросят, то скажу, что сам зашел. Что вы меня не видели, и я вас не знаю».

Переночевал, рано встал и пошел в Горохов. Отошел от села, зашел в долинку, вижу — там немцы ходят, и стоит патруль немецкий, один солдат с перевязанной головой. Вдоль дороги траншея вырыта, и уже, если кого поймают, то сажают в ту траншею, и над ней стоит пулемет. Меня увидели: «Хальт! Хенде хох!» Я руки вверх поднял, обыскали меня и посадили в траншею. Подъезжает на машине какой-то офицер, что-то спросил. Один из тех людей, которых держали в траншее, был еврей, солдаты кричали на него: «Юд! Юд!» Стали бить его, офицер на них накричал. Расспросил нас, кто откуда, я сказал, что иду домой. Он сказал, что ходить нельзя, потому что еще идут бои, а потом приказал солдатам: «Ведите их в штаб в Горохов». Конвой нам скомандовал всем держать руки вверх, и мы до самого Горохова рук не опускали. Я сзади шел, а руки у меня так занемели, что хоть бы не упали вниз. Руки сцепил, за голову заложил и так иду. Так сцепил, что когда пришли в штаб, то не мог их расцепить! В том доме в Горохове при Польше было староство, потом там был советский военкомат и какие-то склады, немцы нас в эти склады завели. Офицер сказал нам так: «Мы вас пустить не можем — тут еще идут перестрелки. Вы будете здесь, пока не очистится этот район». Мы спрашиваем, сколько это может продолжаться. Он говорит: «Может, с неделю пройдет». Закрыли нас в кладовой, там лежали какие-то мешки из рогожи, в одном мешке мы нашли сушеную рыбу, съели ее и легли спать.

Утром открывают двери — два немца с автоматами и офицер. Офицер говорит: «Чтобы вы даром здесь не сидели, надо работать! Поесть мы вам дадим». Принесли нам канистру какой-то похлебки, дали по кусочку хлеба. Раздали носилки, лопаты и говорят: «Надо убитых закапывать». Стали мы ходить, искать убитых. Убитых советских солдат было много, а немцы попадались редко — всего человека четыре мы нашли. Что характерно — когда находили советского убитого, и он лежит, например, в окопе, то немец так посмотрит, говорит: «Засыпай!» Помню одного убитого пулеметчика с пулеметом «максим» — когда падал в окоп, то пулемет держал за ручки, так и потащил его за собой. Лежал, а пулемет на нем. Мне офицер говорит: «Залезь в окоп, пистолет у него забери. И в кармане поищи документы». Я забрал пистолет, нашел деревянный патрончик, а в нем скрученную бумажку с адресом. Так и засыпали его в окопе, вместе с пулеметом. А у каждого немца на шее был алюминиевый жетон, пересеченный надвое. Надо было половину отломать, немцы ее забирали, а вторая половина оставалась на нем. И надо было забирать убитых немцев на носилки и нести в штаб — там у них были гробы, был свой священник. А лето, солнце — трупы уже пораздувались. Воняло на поле страшно!

Целую неделю мы носили эти трупы, закапывали. Потом офицер отобрал тех, кому нужно было идти в сторону Локачей (нас таких было девять человек), написал нам пропуск. Потом посмотрел на нас, говорит еще одному немцу: «Заведите их в склад, пусть переоденутся — свое снимут, а чистое возьмут». А мы же измазанные, трупами воняем. А это был советский военный склад, в котором раньше переобмундировывали мобилизованных. Немец запускает нас в склад и каждому говорит: «Рубашку берешь одну, штаны — одни, гимнастерку — одну, сапоги — одни, шапку — одну! По два не брать — не положено!» Я зашел в склад, взял себе всего по одному — выбрал хорошую спецовочную куртку, сапоги и вышел на улицу. Немец посмотрел на меня: «Гут!» А среди нас были какие-то двое воров, которые в Лопатине в тюрьме сидели — так они зашли в склад с рюкзаками, понатягивали на себя по шесть пар белья, еще и в рюкзаки напихали. Вышли и говорят немцам: «Мы вас ждали! В тюрьме сидели!» А немец говорит нам: «Это бандиты, нехорошие люди!» Отвел их в сторону и обоих расстрелял из автомата.

Потом мы пошли на Локачи, дошли до села Скобелка, и снова немцы меня задержали. Дело в том, что я на складе взял военные штаны — синие, с красной окантовкой. Они на меня говорят: «Комиссар!» Солдаты немного нас попинали, посадили всю нашу группу на землю, пулемет поставили сзади нас — опять беда! Я себе думаю: «Вот так „хорошие“ немцы! Там угощали, а здесь бьют!» Вообще я хочу сказать, что на Галичине немцы лучше относились к людям, чем на Волыни. Они даже сделали границу между Галичиной и Волынью, охраняли ее.

Приехал какой-то офицер, посмотрел на наш пропуск, накричал на тех солдат, и нас отпустили. Дошел я до села Кремеш, а оттуда уже мог дойти домой напрямик через поля. Думаю: «Немцы снова поймают, скажут, что солдат». Снял куртку, штаны — и домой в одних кальсонах!

А.И. — Чем занимались дома?

П.М. — Сначала отдыхал и работал по хозяйству. Где-то в конце июля брат сказал: «Я тебя познакомлю с одними людьми. Ты грамотный, они хотят побеседовать с тобой». И еще добавил: «Знаешь, это такие люди, которых нужно спрятать». И наш папа знал об этом, говорит мне: «Давай построим схрон». А мы на хуторе жили, далеко от других домов. Ночью выкопали погреб, вход в него сделали со стороны дома, из коридора. Перекрыли брусом, внутри застелили соломой, а в том коридоре у нас стояли лошади и был желоб, в который им сыпали корм. Мы сделали так, что этот желоб отодвигался, и за ним был вход в схрон. Убежище было человек на пять-шесть. Вечером пришли двое, вооруженные — у них были пистолеты, гранаты. Брат говорит: «Знакомься, это мои друзья». Это были Григорий Сало и Иван Лобур, в 30-е годы их семьи переселились к нам с Галичины, потому что там были паводки, села затопило. Я их до того уже видел не раз, а их родителей в 1940 году вывезли в Сибирь, поэтому при советах они прятались, НКВД их искало. И немцы после Акта восстановления Украинского Государства (провозглашен Украинским Национальным Собранием 30 июня 1941 года — прим. А.И.) тоже стали искать членов ОУН и старались их ликвидировать. После прихода немцев эти хлопцы сначала вышли из подполья, один из них стал комендантом украинской милиции, а потом их должно было арестовать гестапо, и они снова ушли в подполье. А третий их односельчанин, который был членом ОУН, Степан Карабин, не убежал, так немцы его забрали в тюрьму в Краков, и куда он делся потом — неизвестно.

Папа вышел во двор, чтобы сообщить, если кто-то будет идти. Стали меня расспрашивать о том, как я смотрю на Украину, как я отношусь к полякам, к немцам. Спросили, имею ли желание вступить в организацию. Я ответил, что имею. А потом говорят: «Надо в районе сделать одно дело. У тебя есть шоферские права, а наши люди организуют кооператив — надо товары доставлять для села. Ты, как шофер, будешь ездить за товарами. Председателем кооператива в Локачах будет наш человек — Кватирук из села Шельвов. А бухгалтером будет Потапенко с Восточной Украины. За товаром будешь ездить во Владимир и во Львов. И одновременно будешь иметь во Львове явку, будешь там получать литературу. Получишь пароль, к тебе будут приходить наши люди. Машина есть, ее советы бросили, когда отступали — надо ее немного восстановить. Бензин есть». Я согласился. Хлопцы поужинали и пошли, брат провел их — он знал, куда.

Пару раз ходил я к той машине, посмотрел — она новая, все исправно. Бензин залил — машина заводится.

А.И. — Было официальное принятие в ОУН?

П.М. — Да, но немного позже. В члены ОУН меня приняли в день моего рождения — 23 августа 1941 года. Принимал меня Григорий Сало, у него было псевдо «Сушко», он был районный референт пропаганды. У Ивана Лобура было псевдо «Охрим». Я взял себе псевдо «Дуб» и потом его не менял.

А.И. — Сколько людей было в оуновской сетке района?

П.М. — У нас была строгая конспирация, и я не мог этого знать. Даже мой брат Василий признался мне, что он является членом ОУН с 1939 года только после того, как я сам стал членом ОУН.

Задания мне давал отдел пропаганды района. Стал я ездить во Львов, брать там антинемецкую, антисоветскую литературу и возить ее к нам. У меня в машине был тайник для литературы. Привозил, отдавал станичному (руководителю хозяйственной службы ОУН — прим. А.И.) в Локачах, а потом она раздавалась людям по селам. Я не возил ни людей, ни оружие для подполья, этим занимались другие люди.

Так я работал до конца 1942 года, а потом немцы забрали машину у кооператива — пришли солдаты и забрали. К тому времени по селам уже были организованы вооруженные боевки ОУН, и формировались сотни УПА. Весной 1943 года Григорий Сало пришел ко мне и сказал: «Надо тебя отправить на подготовку. Ты грамотный, а мы сейчас организуем обучение». Эта подготовка проводилась в Турийском районе, там возле села Мачулки была бывшая немецкая колония Мирослава. А в самих Мачулках формировалась сотня УПА, ее командиром был Полищук из села Линев Локачинского района, у него было псевдо «Чайковский». Хочу сказать, что он был не очень-то патриотичный, потому что сначала был в немецких шуцманах, потом где-то комендантом, а потом перешел в УПА.

В Турийском районе, в урочище Вовчак был штаб и сформировались первые сотни УПА на Волыни. На Вовчаке была подстаршинская подготовка, а в Мачулках проводилась подготовка старшин, она была глубоко законспирирована — меня направили туда. Мы дислоцировались в школе, занимались в разных местах в колонии. Комендантом подготовки был Андрей Левчук («Морозенко»), это был мой хороший знакомый, он был тоже из Локачинского района, село Орищи. От Службы безопасности ОУН преподавал краевой шеф СБ Афанасий Ковальчук («Залесный») — я потом, после ранения, работал с ним. Я ему понравился, он говорит: «Будешь со мной». Он преподавал нам разные приемы — например, как поймать человека, как выкрутить руку и так далее. Хотя в основном преподавал не он, а другие люди, а он появлялся изредка. Политику преподавал «Черноморец», военную муштру и оружие преподавал Сергей Мороз («Гива»). Один раз приезжал сам Дмитрий Клячкивский («Клим Савур») — краевой руководитель ОУН на Северо-Западных Украинских Землях, в то время у него было псевдо «Охрим».

Оружие мы изучали основательно. Оружия было много и оно было разное, потому что мы должны были знать различные виды оружия. У нас были польские пулеметы CKM (Ciężki karabin maszynowy) — это станковый пулемет, похожий на «максим», и ручные пулеметы LKM (Lekki karabin maszynowy). Были «максимы», пулеметы Дегтярева, пулеметы Токарева, немецкие пулеметы MG. Были советские автоматы ППШ, десятизарядные винтовки СВТ, трехлинейки.

На подготовке я был два месяца — с марта по май 1943 года. А 22 мая, на Николая, мы пошли в бой с немцами. Большинство тех, кто прошел подготовку, направили в сотни, а нас сразу в бой. Почему? Потому что разведка доложила, что немцы едут жечь села Мачулки и Синявка — они уже знали, что там дислоцируются части УПА. Каратели приехали из Луцка в село Твердыни, сначала приехала одна легковая и одна грузовая машина. Немцы говорили, что едут жечь села, где есть партизаны. Наш станичный в Твердынях услышал об этом, сел на коня, приехал к нам и все рассказал. Мы посмотрели по карте, что немцы будут ехать из Твердынь на Синявку через Синявский лес. Решили организовать там засаду силами тех, кто был на подготовке. Нас там оставалось всего тридцать человек, взяли еще пополнение из сотни. Я даже не знаю, почему не подошла вся сотня — думаю, по причине того, что мы не знали, сколько там немцев. Собрали одну чету (взвод — прим. А.И.), сорок три человека. Оружие у нас была хорошее — девять пулеметов, по пулемету на каждые 4–5 человек. Помню, что было семь штук немецких MG-42, один «максим» и один польский CKM. В селе организовали мужиков с подводами, сели на подводы и напрямую, через поля, ехали километров двенадцать до того леса. Мы должны были выгрузиться в лесу, а мужики должны были ехать домой. Когда подъехали ближе, до леса было с полкилометра, видим — под лесом немцы стоят, и не две машины, а машин двадцать! Дело в чем — наш станичный в Твердынях увидел только первые две немецких машины и о них нам доложил. Наш взводный говорит: «Отступаем назад!» А его помощник, Сергей Мороз, (тот, что был у нас инструктором на подготовке) раньше был капралом польского войска, и когда началась война Германии с Польшей, то он с боями прошел от немецкой границы до села Устилуг на Волыни, стреляный был парень. Он говорит: «Нет, надо занять оборону и окопаться! Если будем отступать, то немцы нас увидят, догонят на машинах и расстреляют, как зайцев!» В первую очередь мы окопали пулеметы, а подводами отгородились от немцев, чтобы они не видели, что мы делаем. Когда окопали пулеметы, то Сергей сказал мужикам: «Езжайте домой, а мы остаемся». А немцы еще из машин не выходили, только их офицеры ходили, смотрели в бинокли. У меня был немецкий карабин с оптикой, я наблюдал за ними. Мне была команда искать офицеров, и если будет бой, то стрелять по ним.

Мы быстро сняли пулеметы с подвод, окопали их, пулеметчики заняли свои места. Пулеметы Сергей Мороз разместил не просто кучкой, а боевым порядком — одни впереди, другие позади, другие чуть сбоку. Умный был парень, боевой, военную тактику знал хорошо. Заняли оборону. Когда наши пустые подводы поехали обратно, немцы увидели, что мы там остались. Сергей нам все кричал и кричал: «Вкапывайтесь, вкапывайтесь!» Мы рыли ровики и впереди себя насыпали кучи земли. Хорошо, что там был песчаный грунт, легче рыть — раз-раз, и ямка готова. Как кроты зарывались! Потом глянули — немцы уже высыпались из машин. А день был жаркий, немцы с закатанными рукавами, с автоматами — идут прямо на нас. Много их было — где-то с батальон. Сергей командует: «Не стрелять! Пусть дальше от леса уходят, а к нам подходят ближе!» И правда, зачем даром патроны тратить?

И когда они подошли к нам ближе, мы как дали из девяти пулеметов! Немцы залегли, только поднимутся — мы опять ведем огонь. И они не могут подняться — ни туда, ни обратно. Ну, мы уже думали, что будет наша победа. Но через каких-то полчаса начали бить по нам из минометов. А как начался минометный огонь, то вижу — у нас уже здесь убитый, там убитый. У нас тоже был миномет, но к нему было всего девять мин. Минометчиком у нас был один татарин, он служил минометчиком в советской армии, бежал из плена и пришел к нам. У нас его звали «Ваня-миномет». Он был хороший минометчик, но что же, мины сразу кончились — девять раз выстрелил и все. Тогда ему дали приказ: «Беги в сотню, пусть высылают помощь!»

В том бою был один мой знакомый, Павел Богуш — он потом долго жил, умер совсем недавно. У него была десятизарядка СВТ, он немного из нее пострелял, а потом кричит: «Кинь мне лопату!» Я кинул ему лопату, он стал на колено и рыл, потому что подняться нельзя — немцы из пулеметов тоже стреляют. С одной стороны мина разорвалась — Павел падает на ту сторону. Опять становится на колено, еще роет. С другой стороны падает мина — он падает на другую сторону. После одного разрыва поднимается, кричит мне: «Я уже ранен!» Я ему кричу: «Ползи назад!»

Я стрелял из карабина, и попадал — немцы падали. Но хочу Вам сказать, что и у них был снайпер, потому что когда я сделал пару выстрелов, то пуля как даст мне по шапке! Шапка аж слетела с головы, пуля прошла насквозь и распорола ее. После этого я уже голову не высовывал. Вообще-то я немного учил снайперское дело, стрелок был очень хороший — на подготовке лучше меня стрелка не было.

Когда я с подводы слазил, то взял два ящика с лентами для «максима», положил их возле себя. А пулеметчиком, первым номером «максима», у нас был Федя Бабий — он погиб потом, в сентябре 1943 года, в бою против немцев в селе Новый Загоров. Он стрелял-стрелял, потом кричит мне: «Друг „Дуб“! Патроны! Швабы поднимаются!» Я взял ящик с лентами, стал пробираться к нему — кину ящик впереди себя, и ползком к окопу. Вижу — второй номер «максима» уже лежит убитый. Я метр до того окопа не дополз, слышу, мне что-то по ноге — бах! Аж ногу отбросило в сторону! Думаю: «Что ж такое?» Как будто кто-то палкой ударил — я сначала и не понял, что это. Заскочил в окоп, а там места мало, мы понемногу вытолкали того убитого парня наверх, я лег на его место, достал из ящика ленту, и пулемет стал дальше вести огонь. Потом чувствую, как будто мне кто-то иголками бьет в голову — пульс. И в сапоге стало мокро — кровь залила. Говорю Феде: «Знаешь что, я ранен!» А он мне: «Держи ленту! Швабы поднимаются!» Федя Бабий тоже служил в польском войске, хорошо знал оружие, был отличный пулеметчик. Он немцев хорошо посевал из пулемета, не давал им подняться.

А немцы все бьют и бьют из минометов. Меня ранило еще раз — недалеко разорвалась мина, осколок рикошетом от земли попал мне в левую руку, и там застрял. Мне аж запекло в руку, я набрал земли, приложил к ране. Говорю Феде: «Я уже и в руку ранен». А из моей руки струя крови бежит ему прямо на пулемет! Федя кричит: «Друг „Дуб“, убери кровь — мне не видно!»

После второго ранения я уже был не стрелок, совсем кровью истек. Но в это время немцы стали отступать — забирали своих убитых, раненых и грузились в машины. Пока нам на подмогу подошла наша сотня с пушкой-сорокапяткой и человек тридцать кавалеристов, то они уже уехали.

Из наших сорока трех человек в бою погибло семнадцать, девять человек было тяжело раненых, потом двое из них умерли. Немцев мы там положили немало, они увидели, что им тут дают по зубам, и уехали, села Мачулки и Синявка не сожгли.

Меня раненого привезли в Мачулки, сначала разместили во временном госпитале, он был в доме у одного человека, его фамилия была Зиминский. В селе был врач, терапевт с Восточной Украины, его фамилия была Лихачев, с ним была его жена и дочка. И его жена была врачом, а дочка медсестрой. Их немцы везли в Германию, но наши их вагон отцепили, и они стали врачами в Мачулках. Они мне сделали временную перевязку, вынули осколок из руки. Пятка у меня была прострелена насквозь, я ее и сейчас чувствую, когда погода меняется.

Раненая нога начала пухнуть, меня завезли в госпиталь на Вовчак, там у нас был хирург, еврей. Он посмотрел на ногу и сказал: «Это может быть гангрена, тогда придется отнять ногу». Я ответил, что ногу отнять не дам, говорю: «Везите меня к моему знакомому, частному врачу». Это был друг моего отца, бывший военный фельдшер, они вместе служили в царской армии, потом в петлюровской армии. Он жил в селе Шельвов, фамилия его была Кватирук, после службы он лечил людей в селах, многим помог. Когда мы еще были маленькими, и, бывало, кто-то из нас заболеет, то папа поедет, привезет его к нам, и он лечит нас дома. Он умел лечить травами и даже уколы делал. Повезли меня ночью, ехали двумя подводами, с охраной. Я сказал завезти меня в село Гранатов к надежным людям — там двое стариков жили возле леса. Послали связного к моему отцу, чтобы он привез ко мне Кватирука. Брата тогда уже не было дома, он был или в УПА, или в боевке ОУН, я даже точно не знаю. Папа сразу приехал, привез Кватирука, он осмотрел ногу, говорит хозяевам: «Грейте воду». Нагрели воду, он сделал мне компресс, пару уколов и говорит: «Сынок, будет у тебя нога! Я еще наведаюсь к тебе».

И так меня в той хате оставили. Время от времени наведывались ко мне из местной сельской боевки ОУН — они охраняли меня. И еще у меня был при себе пистолет и гранаты на случай чего. Кватирук сказал делать мне ванны, наливали в деревянное корыто теплую воду с травами, это снимало отек.

Через пару месяцев я начал ходить на костылях, потом с палкой — ходил на задания по разным селам. Оружие у меня было еще раньше — сначала «наган», а потом пистолет ТТ. Я Вам расскажу, почему я поменял «наган». Дело в том, что «Залесный» назначил меня референтом Службы безопасности по подбору кадров на обучение. Однажды нужно было провести человека из села в село. От села к селу нас всегда проводили связные — я же всех местностей не знаю. Заходим со связной в одно село, в следующее село нас еще кто-то ведет, и так от села до села, чтобы мы нигде не заблудились — немцы же везде. Зашли в село Мосырь Любомльского района, дальше надо было идти через лес в село Стенжаричи. Ну и пошли. С нами шла девушка-связная из Мосыря, она знала эту дорогу, знала этот лес. Кроме того, со мной был один наш легкораненый из Горохова, я его сопровождал. Прошли немного, с одной стороны дороги был старый лес, а с другой посадка — уже выросли молодые сосны. Слышу — впереди тарахтит какая-то телега. Мы спрятались в сосняке. Смотрю — со стороны Стенжаричей едет телега, а на ней сидят двое немцев и один гражданский человек их везет. А оружие было только у меня. Я говорю нашим: «Стойте здесь, а я сейчас их разоружу!» И выскочил из-за дерева, кричу: «Хенде хох!» Впереди сидел один немец, с автоматом на шее, а сзади другой. Когда я выскочил, то первый немец встал на телеге во весь рост, руку держит на автомате. Я вижу, что это не шутки, направил на него «наган» — клац, а он не выстрелил! Второй раз — нет, третий раз — нет, а немец в этот момент выпрыгивает из телеги и в сосняк убегает! И второй немец вслед за ним — убежали оба. Мне даже дурно стало — весь барабан переклацал, а ни один патрон не выстрелил. А мужик-возчик испугался, сидит молча. Посмотрели, что там в телеге — а немцы набрали яиц в корзины, листьев табака. Мы ничего из этого не взяли, я говорю возчику: «Дядя, езжайте домой!» Пошли в лес, сел я на пеньке и не могу в себя прийти. Открыл барабан «нагана» — в каждом патроне есть пробоина! Взял коробочку из-под махорки, поставил ее на пенек, стал снова стрелять — все патроны выстрелили, до одного! Почему так получилось — кто его знает. После этого я «нагану» уже не мог доверять, поменял его на ТТ. У одного нашего был ТТ без патронов, а я ему дал «наган» с патронами.

Лечился я у тех же людей в Гранатове. В хате со старыми родителями еще жила женщина — вдова, ее мужа немцы убили. И у нее был сын, маленький мальчик, может года четыре ему было. Когда я ложился спать, то клал пистолет под голову. Малыш увидел пистолет и просит меня показать, как из него немцев стрелять. Я из пистолета магазин вытащил, дал малышу, он клацнул пару раз, еще так радовался! Потом забрал у него пистолет, вставил магазин обратно и опять положил под подушку. Утром стали делать мне компресс, посадили в самодельное кресло — у него была толстая дубовая спинка, еще мне под поясницу положили подушку. Сижу себе — ногу надо было где-то с полчаса держать. А мальчик подбежал, увидел, что я сижу, взял пистолет из-под подушки, а он у меня был на взводе. Слышу, у меня что-то за спиной — бах! Малыш кричит: «Я пімця вбив!» Еще не мог сказать «німця», говорит — «пімця вбив». А я слышу — что-то стукнуло мне по креслу. А оно вышло так, что кресло дубовое, спинка толстая и подушка — пуля прошла через спинку и в подушке застряла. А то была бы мне пуля в спину! Хозяева перепугались страшно! После этого я уже боялся пистолет оставлять, клал его в карман, потому что малыш может убытка наделать большого.

Как-то раз приехал «Залесный», дал задание подобрать на подготовку трех надежных хлопцев. На подготовке учили собирать мины с часовым механизмом — надо было на мины монтировать будильники. Эта подготовка проводилась аж в Маневицком районе, в селе Великая Осница — по-моему, в курене (батальоне — прим. А.И.) «Дубового». Мне надо было доставить людей в село, в назначенный дом, а оттуда уже их заберут. Станичные собрали два чемодана разных часов, подобрали двух человек и я повел их — где-то связные нас подвезут подводами, где-то идем пешком. Шли только ночью. Из оружия у нас были только пистолеты, задача была довести людей до места побыстрее, нигде в бой не вступать. Это была зима 1943—44 годов, морозы были крепкие, по 25–27 градусов. Добрались до села Малая Осница, там была река, а через нее был мост. А в это время как раз мадьяры бросили фронт, и немцы их отправили в тыл — они там охраняли дороги, мосты. И как раз на мосту были мадьяры, еще и вместе с немцами. Что же делать? Нам надо перейти на другую сторону, а уже рассветает. Нечего делать — на связь зайти не успели, зашли в одну хату недалеко от моста, там хозяин говорит: «Вон прямо на той стороне реки Великая Осница. Идите прямо через реку, лед толстый!» А снег метет! Я иду первый. Зашли на середину реки, и я попал на прорубь, ее снегом замело. Я палкой хотел попробовать, крепкий ли лед, а снег обвалился, и я с головой — в реку! Хлопцы подскочили, меня вытащили из воды, на мне сразу лед намерз. Я говорю: «Хлопцы, давайте заходить в первую попавшуюся хату!» Заходим в хату, а там тетка топит в печи соломой. Высушили мою одежду, дали горячего молока. Сижу в хозяйском кожухе, пистолет в кармане. Потом стал у окна, смотрю — идут два мадьяра. Я спрашиваю у тетки, где у них можно спрятаться. «Ай, зачем от них прятаться? Они ходят, яйца собирают — не бойтесь!» Зашли они в хату, а тетка была такая боевая, кричит им: «Чего вы пришли?! Что вам надо?!» У одного мадьяра в руке целая корзина гранат, он говорит: «Меняю одно яйко на гранату». А у второго пистолет, показал его, говорит: «Бутылка самогона». Тетка на них: «Убирайте эти бомбы из хаты! Нате вам два яйца — и идите отсюда!»

Еще я в том селе видел — стоит тощий, страшный конь, запряженный в санки, а на санках спаренный пулемет. А конь, как лестница — высох, одни кости торчат! Тянул он те санки, спотыкался-спотыкался, упал. Подошел к нему мадьяр, хочет его поднять — не может! Вынул пистолет, дострелил того коня и пошел, бросил пулемет. Вот такие были тогда венгерские войска.

Привел я хлопцев на подготовку. Оказалось, что этот человек, хозяин хаты, был свой, и мы случайно на него попали. Нужный пароль этот мужик знал, значит, он был из местной боевки.

Я вернулся назад, в свои края, ходил по заданиям, был в Локачинском, Турийском, Любомльском, Торчинском, Рожищенском, Гороховском, Берестецком районах. Один раз приезжал в Гороховский район и там познакомился со своей женой Ольгой Тимофеевной. Она родом из села Подберезье, ее должны были вывезти на работу в Германию, но староста села Иван Кунчик взял ее к себе на работу. Этот Иван Кунчик имел с нами связь. Если нужно было получить какую-то информацию или спрятать нашего человека, то направляли к нему — у него немцы не искали. «Сушко» однажды дает мне коня, чтобы я ехал в Подберезье к Кунчику и срочно передал ему грипс (бумагу с зашифрованным сообщением — прим. А.И.). Я сел на коня, всю ночь ехал, утром был на месте. Привязал коня, вижу — какая-то девушка пришла. Так и познакомились. У Оли было псевдо «Лещина», она потом была в сотне «Грома» — шила одежду, заготовляла продукты.

А.И. — Вы принимали участие в боевых действиях против поляков?

П.М. — Бои против поляков начались в 1943 году в июле, на Петра и Павла. А я был ранен в мае, и на то время был небоеспособен. Конечно, я слышал стрельбу, но ходить почти не мог. Так что этих боев я не видел. На Волыни были части Армии Крайовой, но УПА их почти все разбила. Например, в тех районах, где я был, удержались всего две польские «пляцувки» (вооруженные отряды — прим. А.И.) — в селе Купичев Турийского района (там поляки очень сильно укрепились, оружие держали в костеле) и в селе Белин Владимир-Волынского района. Помню, в селе Ружин у поляков была большая «пляцувка», но наши разбили ее наголову, никого не осталось.

Бои за Купичев вели курени «Рудого» и «Рубащенко». Наши уже вот-вот должны были разбить поляков, но «Сосенко» (командующий отрядом имени Богуна Военного Округа «Туров») дал приказ прекратить наступление — до меня до сих пор не доходит, почему он так сделал. В тех боях у УПА был даже один танк, наши вместе с танком зашли в Купичев, убили многих поляков, уже им был край. Должны были сделать последнее наступление, в танке еще было 25 снарядов — влупить их по тому костелу и полякам конец. Но в это время приезжают два верховых из штаба УПА с приказом прекратить наступление. Развернулись танком на месте, гусеница слетела, танк так и остался там, хлопцы только сняли с него пушку. Поляки потом даже сделали фотографию, что отвоевали у УПА танк — на этой фотографии танк без пушки. И в польской истории войны против УПА есть этот факт и в книгах есть эта фотография.

А.И. — Советские партизаны проходили по этим местам?

П.М. — Проходили. Это были не партизаны, а изверги. Звери, террористы высшей степени! Когда шли, то грабили, что могли, девушек и женщин насиловали, расстреливали людей. У нас проходил Вершигора, были части отрядов Ковпака — они некоторое время стояли в Завидове, терроризировали людей. В селе Стрельче Гороховского района был священник, у него было три дочери, так они двух дочерей забрали. Держали их у себя, насиловали, а потом убили, скрутили проволокой и бросили в ров. Приехали к священнику: «Эй, поп, иди, забери своих дочерей!» Девушек похоронили в селе Подберезье. А третья дочь, самая старшая, когда увидела, что случилось с сестрами, сошла с ума, куда-то ушла и пропала. Страшные вещи они делали. А теперь они большую славу имеют… Террористы и грабители — вот они кто!

Я хочу сказать, что командующий нашим отрядом имени Богуна, «Сосенко», договорился с красными, что те пойдут на Галичину, а наши их пропустят без боя, и они не будут здесь никого трогать. Он красных пропустил, а они начали расстреливать тех, кто был связан с УПА, издеваться над населением. Потом «Сосенко» пытался вести переговоры с немцами, и за это все его расстреляла Служба безопасности ОУН. А с красными стали воевать и выдавливать их отсюда. А после того, как немцы разбили Ковпака в Карпатах, остатки его отрядов отступали через Волынь, и наши их уничтожали.

После того купания в реке я сильно заболел бронхами. Думали, что конец мне, что у меня туберкулез. Но наша Служба безопасности сделала мне документы на лечение у одного врача в Сокале. И одновременно я получил задание найти там квартиру для связи, грипсы для связи мне дали. Поехал я в Сокаль. А немцы держали границу между Волынью и Галичиной — за Павловкой был шлагбаум, его надо было проехать. Меня лошадьми в Сокаль везла тетка Параска из села Крухиничи, она туда ехала за товаром. А документы мне сделали — «пасиршайн» и «аусвайс» (пропуск и паспорт). Подъехали к шлагбауму, немцы нас пропустили, я еще им сказал: «Когда тетка будет возвращаться назад, пропустите ее!»

Приехал в Сокаль — надо искать квартиру, а я никого в городе не знаю, потому что никогда там не был. Но однажды захожу в один дом на окраине, а там живет женщина. Я ей говорю, что мне надо найти квартиру для лечения. Звали ее Мартынюк Юлия — еще и на одну фамилию со мной. Она была вдова, на год старше меня, ее муж был убит в 1941 году, когда проходил фронт — я не расспрашивал, кто его убил и как. Она говорит: «У меня на квартире уже есть два парня. Один работает на продуктовой базе, а второй в каком-то немецком управлении». Я спрашиваю: «А я мог бы у Вас заквартировать?» Она так посмотрела на меня — я ей нравился. Стал жить у нее. Те хлопцы, с которыми я квартировал, тоже были связаны с ОУН. Когда я ехал в Сокаль, то вез с собой повстанческий журнал «Украинский перец», в нем критиковали и Гитлера, и Сталина. Познакомился я с хлопцами, дал им этот журнал.

В Сокале мне немного подлечили бронхи. Эта Юля имела знакомства с врачами. Там был немецкий госпиталь для раненых — так она имела выходы даже на немецких врачей, и меня даже взяли туда на рентген. Посмотрели — туберкулеза нет, но бронхи сильно простужены. Давали мне лекарства, делали уколы.

В июле 1944 года немцы начали отступать, вот-вот снова придут советы. Юля собралась бежать за границу и говорит мне:

— Слушай, большевики идут! Бежим! Поехали со мной!

— Я не имею права.

— Как не имеешь права?

— Об этом ты еще когда-нибудь узнаешь. Я еще не закончил свою работу.

— У меня в Австрии тетя, поедем к ней, будем вместе жить!

— Нет, Юля, так не пойдет дело. Меня послали сюда — значит, я должен вернуться назад на связь!

Она полюбила меня, хотела забрать в Австрию с собой, но я не мог на это согласиться. Приехал обратно на Волынь, переночевал — утром уже советы! В селе Колона у нас был схрон, я думал: «Зайду в ту хату, и там узнаю, куда дальше двигаться». Подхожу туда — а там уже схрон разрыт, большевики работают. Я развернулся и ушел оттуда. Потом поехал еще на одно место — на Вовчак. И там никого нет, штаб сожжен. Везде советы — что мне делать? Нужно связаться со своими, но я не знаю, как. Уже вижу — многих поарестовывали, некоторые сдались.

Я зашел под Локачи, в село Вуйма-Локацкая, там раньше жил один мой товарищ, Низун Володя, его убили красные партизаны, я еще хоронил его возле церкви. А его старший брат Василий еще жил там, так что я мог смело зайти и переночевать. Зашел к нему, он говорит: «Слушай, везде шныряет НКВД. Сразу делают обыск. Кто с оружием — убивают». А я с пистолетом был, спрашиваю его: «Где спрятать пистолет?» Он говорит: «Давай спрячем наверху, за стропилом. Потом когда-нибудь приедешь, заберешь». Спрятал я пистолет и решил пойти еще на один пункт связи — он был возле Рожища. Василий дал мне на дорогу хлеба, сала, я рюкзачок на плечи и пошел.

На эту связь надо было идти через железнодорожный вокзал в Рожище — я знал, что там в одном из домов есть наши люди. Это было в августе 1944 года, точной даты я сейчас уже не могу сказать. В то время как раз отправляли людей на фронт — собирались эшелоны, люди провожали своих сыновей, мужей. На вокзал ехала целая колонна подвод, я присоединился к ним и ехал вместе с ними, никто меня ни о чем не спрашивал. Подъезжаем к вокзалу, мобилизованных загнали за проволоку, а мне надо искать тот дом возле вокзала. Я себе иду, а эшелон с мобилизованными потихоньку тронулся. Я немного посмотрел на мобилизованных — даже увидел нескольких знакомых, и даже из моего села двоих. Потом пошел по тропинке вдоль пути. Слышу — сзади едет машина. Останавливается возле меня «виллис» — за рулем сидит старший сержант, а рядом с ним капитан НКВД:

— Ты куда, мужик?

— Был на пересыльном пункте, ехал на фронт. Отошел в туалет, а поезд тронулся без меня!

— Садись, догоним поезд!

Догнали поезд, а он немного отъехал от вокзала и остановился. Подъехали впритык к вагону, этот капитан кричит мне: «Прыгай!» Что делать — залез в вагон, а там люди из Локачей, половина меня знает! И среди них отец той девушки, которая была у меня связной. Я ему моргнул, чтобы не говорил ничего. Сопровождал нас младший лейтенант, ему сказали, что потерялся один призывник, а он говорит одному мобилизованному: «Перепиши всех, а то пока доедем до Киева, половину потеряем по дороге!» Везли нас на Киев. Ну, куда уже денешься — закрыли вагон. Привезли нас под Киев, на Святошин. Пришел конвой, нас всех пригнали. В палатке была сделана баня — нас всех загнали туда, подстригли и отправили обмундировывать. Сказали так: «Вашу одежду кладем в мешки. Хочешь — родителям высылай, а хочешь — в пользу фронта!» Я говорю: «В пользу фронта!» А там в куче лежала обувь, я еле нашел себе обуться — сапоги были то все левые, то все правые. Нашел себе обмотки, накрутил, и опять нас в вагоны. Завезли аж в Харьков. В Харькове спрашивают, у кого из нас есть какое-то образование. Я рассказал о себе. «О!» — говорит — «Хорошо! Пойдешь на курсы для младших офицеров!» Эти курсы были в Харькове, на Холодной Горе. Забирают меня туда, я иду — а что делать? Думаю: «Далеко загнали меня — не вырваться!»

Забрали меня на это обучение, каждый день на занятия гоняют. Есть такая местность под Харьковом — Бавария, полигон там был, нас туда гнали на занятия, а потом обратно на Холодную Гору, это большое расстояние — километров девять в одну сторону. Там я заболел желудком — язвы были, что ли. Не мог есть — как поем, сразу вырвет. Меня забрали в военную больницу, лечили где-то полтора месяца. Выписали из больницы, и как раз приехал «покупатель», забирать на фронт. Говорит на меня: «А, из госпиталя — не надо!» А потом сказали: «Кто из вас специалисты: трактористы, шоферы — в 5-й учебный полк!» Собрали трактористов, шоферов, и я туда попал. Собрали нас, обмундировали в разную форму — у кого старого образца, у кого нового. Как клоуны выглядели!

Посадили нас в поезд, там много было людей из Локачинского, из Гороховского районов. Завезли в город Ромны на обучение шоферов. Там надо было два месяца учиться, потом отправляли на фронт. Там было двое моих знакомых из Локачинского района — одного звали Ананий, он был членом ОУН, его псевдо было «Стецько». Он говорит: «Давай убежим!» Я говорю: «Куда ты отсюда убежишь? Через день ты придешь куда-то, где-то надо переночевать, где-то надо кормиться — где ты будешь? Может будут везти к фронту — тогда и будем бежать». Он меня и слушать не хотел: «А, ты не хочешь, а мы убежим!» С ним был еще один парень — Григорий Пензь из села Марковичи.

И они вдвоем бежали. В полку объявили тревогу, пришел офицер из «особого отдела», переписал всех «западников» — под особый контроль. Но меня поставили читать курсантам курс про двигатели, поскольку я это хорошо знал. Прошло три-четыре дня — привезли их обоих. Хлопцы залезли ночевать в колхозную скирду, их увидел сторож, они стали убегать, и сторож прострелил из двухстволки колено Пензю. Поймали их, привезли в полк. Анания сразу отправили в штрафбат, а Гришу забрали в госпиталь и потом дали десять лет лагерей, он сидел в Норильске. Уже когда я прибыл сюда, я спрашивал про Анания. Его дядя сказал мне, что он с фронта не вернулся. А Гриша отсидел десять лет, был на поселении, а потом вернулся домой.

Начали разбираться, взяли одного из Горохова — был такой Юзик Емчик. Его прижали: «Кого ты знаешь?» Он сказал, что знает меня, что я был в УПА. Дело было в том, что этот Емчик женился на подружке девушки, с которой я гулял. Поэтому он знал, что я был в повстанцах, говорит про меня: «Он, бывало, появится дома, а потом опять его нет». Емчик служил в шуцманах в Локачах, за это его забрало НКВД, он сознался и сдал всех, кого знал. И сразу меня вызывают в «особый отдел». Я уже понял, к чему идет.

Захожу, за столом сидит майор. Подходит ко мне:

— Я начальник следственного отдела СМЕРШ Харьковского военного округа майор Золотоверхин. Будем знакомы! Ну, расскажите, как Вы были в УПА, кем Вы там были, что делали.

И меня арестовывают, срывают погоны и бросают в камеру, а потом вызывают на очную ставку с Емчиком. Спрашивают его, было ли у меня оружие, а он отвечает: «Я у него оружия не видел, может, оно в кармане было». Я хотел дать ему по морде, но мне руки скрутили и снова в камеру. Потом отвезли в контрразведку в Харьков, в «одиночку». Эта камера была немного шире, чем двери — нары, в дверях окошко, а возле дверей ведро с крышкой, чтобы в туалет ходить. Днем спать не давали, только задремаешь, надзиратель кричит: «Не спать!» А ночью берут на допросы, бьют. Мне там так выкрутили правую руку, что до сих пор болит. Три месяца мучили, я ни в чем не признавался и ничего не подписал. Потом привезли меня в суд военного трибунала, предлагали взять защитника, юриста. Я отказался — какая там защита?! Судья сказал так: «Поскольку вещественных доказательств нет, Ваше дело направляется в Москву на Особое совещание». И я еще шесть месяцев сидел в тюрьме на Холодной Горе, ждал результата. В июле 1945 года вызвали меня к начальнику тюрьмы: «Распишитесь!» А в этом документе: «По подозрению в украинском национализме… Обжалованию не подлежит». Дали мне десять лет и в тот же день отправили на этап.

Попал я в Норильск, на никелевый комбинат имени Завенягина. Наш лагерь назывался «Медвежий ручей», он был возле никелевого рудника. Директором комбината был генерал-майор Панюков, он ведал всеми войсками НКВД, а потом на его место стал генерал-майор Зверев. Мы строили этот комбинат, строили шахты, заводы. Сначала не было даже бараков, жили в брезентовых палатках. Снег, мороз… В палатке буржуйка, двухэтажные нары, снегом палатку занесет, буржуйку затопят, снег тает — внутрь вода течет, сосульки висят в палатке! Дали нам мешковину: «Идите, набивайте себе опилками матрасы!» Привезли опилки наполовину со снегом. Набиваешь этот матрас, лег — и мокро под тобой, снег тает.

Работали по четырнадцать часов в сутки. По темному гонят на работу и по темному пригоняют. А там три месяца полярный день, а три месяца полярная ночь — светят электродными дугами. Наша бригада занималась монтажом металлоконструкций — верхолазами были. Железо обледенеет — упадешь, так упадешь, спишут тебя. Многие гибли. А «техника безопасности» была такая — если монтажник сверху падает, то посмертно на него цепляют пояс. Вроде как пояс был, но он не привязался. А нам же поясов не выдавали!

Кормили очень плохо, пайки были маленькие, многие не выдерживали и умирали. Я боялся там умирать, потому что тех, кто уже не мог ходить на работу, вывозили из бараков в отдельное помещение, как будто на отдых. Кормили их совсем мало, и они там понемногу «доходили». Умерших сносили в морг, раздевали и каждому к ноге привязывали дощечку с номером дела. У меня был номер Н-372. И самое страшное было то, как вывозили трупы из лагеря — клали по шесть трупов на сани и везли на проходную. Выписывают пропуск на трупы, а потом охранник берет трехлинейку и каждого колет штыком — может, еще живого вывозят. В нашем лагере кололи, а в других лагерях били трупам по голове молотом. Трупы везли под гору Шмидтиха, там днем жгли костры, чтобы земля растаяла, а на ночь выкапывали траншеи. Подъедут к траншее, сбросят трупы, бульдозер их засыплет землей и все. Вот такие были «похороны».

А.И. — Кто сидел в лагере вместе с Вами?

П.М. — У нас сидело пятьдесят тысяч человек. Кого там только не было — латыши, литовцы, эстонцы, чеченцы, а больше всего было украинцев. Много было грузин, татар.

А.И. — Каковы были взаимоотношения между заключенными?

П.М. — Все политзаключенные дружили между собой. До 1947 года вместе с нами сидели уголовники, а когда начался конфликт между Америкой и СССР, от нас всех криминальных убрали, для политических сделали отдельные лагеря. А нам всем повесили номера на спине. А когда вместе с нами были уголовники, то номеров еще не было.

С криминальными у нас были конфликты. Они ходили, отбирали пайку хлеба — заберет, а может, и прибьет кого-то за пайку. И на работу уголовник идти не хочет: «Я вор в законе!» Среди них много было таких, которые имели по 25 лет срока. Сидит-сидит, потом убьет кого-то, ему еще добавляют срок. Еще кого-то убьет — еще добавят. И так он сидит и сидит. Выйдет на работу специально, чтобы кого-нибудь убить. А раз убьет, то его будут год держать в тюрьме, на следствии. Он на работу ходить не будет, и мерзнуть не будет, и какую-то похлебку дают — он уже привык. Так что, если не будешь себя охранять, то он подойдет к тебе сзади, ломом ударит по голове и все. У нас уже был такой порядок, чтобы защититься. Вот дружат пару хлопцев, соберутся — один работает, а второй стоит с ломом и караулит, чтобы никто не подошел. Подходит уголовник:

— Хлопцы, дайте прикурить.

А сам держит под мышкой лопату без черенка — чтобы по голове врубить. Или молот имеет при себе, или кайло — вот такие были «специалисты»! Мы уже знали это дело, как только он подходит, мы сразу к нему:

— У нас огня нет! Беги подальше, а то сейчас мы тебе «прикурим»!

А.И. — Вы принимали участие в Норильском восстании 1953 года?

П.М. — Принимал, но хочу сказать, что оружия мы почти не имели, поэтому восстание было по сути мирным. В основном мы требовали смягчить лагерный режим. Например, на ночь бараки запирали на замок, а внутри бараков горели буржуйки. Бараки деревянные, могут загореться. Если никто с улицы не откроет барак — то сгорят люди. Так мы решили устроить забастовку — или смерть, или лучшие условия жизни. Первым выступил 25-й лагерь, а потом поднялись все лагеря Норильска.

Хотя наше восстание и подавили войсками, но оно дало результат. Зэки не вышли на работу — все заводы стали! Такие заводы, как никелевый, не могут стоять, а вольнонаемных людей столько не было, чтобы они могли их обслужить. Что хочешь делай — а заводы надо запустить. Вызвали комиссию из Москвы, комиссия спросила, какие наши требования. Мы сказали — добавить хлеба, снять номера, открыть бараки. Бараки нам открыли, увеличили паек хлеба и даже позволили открыть в зонах ларьки, а зэков перевели на «хозрасчет». Из того, что ты заработал, часть высчитывают за еду, за обмундирование, а то, что остается, перечисляют на твой лицевой счет. Оставалось очень мало — пара рублей, не больше. Но все равно, это было лучше — в ларьке можно было купить мыла, зубного порошка, банку сгущенки или рыбных консервов. Уже было немного легче. Ну, и номера нам сняли с плеч, с шапки.

Когда комиссия приехала, я попросился к ним на прием. Сказал: «Как же так? Меня заочно судили, я не видел ни судьи, никого, мне бумажку прислали с приговором. Как так можно заочно судить?» Ответа не было. В этой комиссии был заместитель Берии полковник Кузнецов, командующий войсками МВД генерал-майор Серов, начальник ГУЛАГа по Красноярскому краю генерал-майор Царев, первый секретарь ЦК партии Кузнецов.

Я потом работал в мастерской, где ремонтировались экскаваторы, буровые станки, там никель добывался скрытым способом — 36-метровый шпур забуривают, привозят взрывчатку, подрывают, а потом экскаваторы выбирают породу, грузят в вагоны и везут на комбинат. Чтобы не было простоя вагонов, часто породу грузили зеки, вручную. Экскаваторы были американские, шестикубовые — «Марион», «Бисариус», были уральские УЗТ. На экскаваторах, на кранах работали зэки, машинистами паровозов тоже были зеки.

В лагере я отбыл десять лет. В июле 1955 года закончился мой срок, но у меня еще было пять лет высылки. Еще пять лет жил в Норильске, паспорт у меня был с отметкой согласно «Положения о паспортах», меня уже нигде бы не прописали с таким паспортом. Сначала работал на никелевом руднике, потом станконаладчиком на инструментальном заводе. Работал с токарными, фрезерными, шлифовальными станками, хорошо ознакомился со станками, с резьбами. Хотели меня отправить в Игарку, на лесоповал, но директор завода сказал, что я хороший специалист и не дал мне отправить.

Олю я нашел в Норильске после освобождения. Она, как и я, отбыла десять лет лагерей. В Норильске мы поженились, а в 1960 году приехали сюда, во Владимир-Волынский, здесь жил мой младший брат. Нигде не хотели нас прописать, давали 24 часа на то, чтобы мы уехали из города. Куда бы я ни приехал — Владимир, Горохов, Нововолынск — везде то же самое.

А.И. — Как удалось устроиться во Владимире-Волынском?

П.М. — Нелегальным путем. Мой двоюродный брат работал в Нововолынске в ЖЭКе, был шофером у одного начальничка. Говорит мне: «Дай мне паспорт, я тебя к себе пропишу!» А у моей жены один родственник был председателем сельсовета в селе Печихвосты Гороховского района, он прописал ее в селе. А брат прописал меня в Нововолынске, к себе на квартиру. Когда я уже имел прописку, то устроился на рудоремонтный завод станочником. Жилья не было, но во Владимире-Волынском как раз открывался сахарный завод, я показал главному механику трудовую, он говорит: «Давай, иди к нам!» Я говорю: «Мне хоть какое-то жилье нужно. Пойду на любую работу!» Дали мне квартиру и мы прописались здесь.

А.И. — КГБ интересовалось Вами?

П.М. — А как же! Недавно тут один бывший повстанец умирал, лежал совсем больной, я приходил его проведывать. Он сказал мне: «Знаешь что? Я должен был за тобой следить». А при советах один кагэбист сказал мне прямо в глаза: «Я все равно уничтожу тебя и твою жену!»

Одно время меня поставили «временно» работать начальником мастерской — я девять лет работал, и все время меня оформляли «временно исполняющим обязанности»! Это делалось для того, чтобы они могли меня уволить в любой момент, потому что если я проработаю больше года, то по закону меня не имели права уволить просто так.

Перед пенсией я работал мастером по ремонту оборудования, там же, на заводе. В 1982 году ушел на пенсию, мне предлагали еще работать, но мне так надоело, что за мной следят, что я не хотел больше работать. У меня в мастерской был кабинет для совещаний, так один кагэбист, его фамилия была Сидорко, подошел к окну — следить за мной. А под окном был канализационный колодец — так он упал в этот колодец! Я смеялся над ним: «Что же ты, Сидорко, присмотрел за мной?» А он кричал: «Я все равно тебя выслежу! Ты был бандит и будешь!» Ходили за мной их агенты. При независимой Украине три человека мне признались, что их заставляли следить за мной. Они говорили мне: «Мы о тебе никогда плохого не сказали!» Да и что они могли сказать? Я работал, ничем таким не занимался.

Когда меня провожали на пенсию, то собралось все начальство, вручили мне грамоту, ИТРовцы собрали деньги, купили мне ковер на память. А парторг завода даже не расписался на этой грамоте.

А.И. — Ваши родители не пострадали за Ваше участие в повстанческом движении?

П.М. — Нет. Когда меня забрали в 5-й учебный полк, я написал домой письмо, что служу в армии. Отец хранил это письмо, и когда пришли его арестовывать, он показал его, в нем был номер части, где я служил. А когда меня арестовали, то таких людей, которые сдали бы моих родителей, не нашлось. И так они остались дома, их не выслали.

Вот так прошла моя жизнь. Я никогда не жалел и не жалею о том, что отдал свои молодые годы борьбе за Украину. Мне повезло остаться в живых, а сколько молодых патриотов положили за это свою жизнь! Вечная им слава!

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Савка Максим Васильевич

М.С. — Я родился 7 сентября 1924 года в селе Поздимир Сокальского уезда Львовского воеводства, сейчас мое село относится к Радеховскому району Львовской области. Моего отца звали Василий Андреевич, он был 1882 года рождения, а мать звали Мария.

Папа в старую войну (Первую мировую — прим. А.И.) воевал на фронте в австрийской армии. Когда отец был на войне, его жена умерла, и после войны он женился второй раз. От первого брака имел двух дочерей — одна 1904 года, вторая 1914 года. А от второй жены нас было пятеро детей — брат Иван 1922 года, я 1924 года, брат 1927 года, сестра 1932 года и брат 1935 года. Сестра до сих пор живет в селе, а брат 1935 года — в Червонограде. Старший брат Иван был в ОУН станичным, десять лет отсидел, сейчас тоже живет в селе.

Максим Савка, сентябрь 2013 года

А.И. — Как семья жила в материальном плане?

М.С. — Так, середняки были. Имели девять моргов земли — семья большая, сами все обрабатывали. Хозяйство имели — кони, коровы, две-три свиньи, двенадцать овец, куры. Жилось нам неплохо.

А.И. — Как украинское население относилось к польской власти?

М.С. — Мы с поляками не любили друг друга. Поляки — это были оккупанты Украины, заставляли нас по-польски говорить. Зашел куда-нибудь в администрацию — только по-польски надо говорить. Жандармы могли избить. И издевались над нами, называли нас «kabanie», «byki» и тому подобное. Иногда бывали стычки. Вот, к примеру, город Червоноград, двенадцать километров от нас, в то время назывался Кристинополь. Помню, когда я был еще маленький, там проводили фестиваль — праздник. Здесь, в Сокале, празднуют на Петра и Павла, а там на Онуфрия. Наши хлопцы из села, человек шесть или семь, пришли туда, купили себе косы (потому что как раз нужно было косить), а там поляки-«стшельцы» (члены польской военизированной организации «Стшелец» — прим. А.И.) начали драку. Наши ребята стали бить их косами, прибежала полиция, арестовала всех, но наших отпустили, потому что это не они начали. Из тех наших ребят был один главный — его называли «политиком». Как только где-то что-то происходило, то его поляки забирали, в тюрьмах сидел.

В 1933 году в нашем селе повесили украинский флаг на церкви — ребят арестовали, потом выпустили, потому что никого не нашли. А на польские праздники поляки вывесят свои красно-белые флаги, так наши их поснимают, в навоз измажут и повесят обратно.

Мы устраивали свой фестиваль — на выгоне за селом. Поставим шест и вывешиваем наш сине-желтый флаг. Полиция приезжает: «Почему это здесь сине-желтый флаг?» — «Потому что здесь украинцы гуляют. А на польском празднике был бы красно-белый». Поговорили с ними, и они уехали. У нас были такие развлечения — и концерты, и соревнования, и на конях ездили. А сейчас я приехал в село, там в центре сделали площадь — так на этой площади можно машину бутылок набрать! А при Польше, бывало, пьяного и не найдешь — бойкотировали курение, выпивку. Было в селе пару пьяниц, так с ними девушки отказывались гулять. Мы вели здоровый образ жизни, занимались спортом. В селе работала читальня, библиотека, ставили концерты. И хочу сказать, что иногда поляки нас нападали — например, мы ставим концерт, они нападут, начинается драка.

В 1930 году у нас прошла «пацификация» (репрессивная акция польских властей против украинского населения, проведенная в ответ на «саботажную акцию» ОУН — прим. А.И.), мой отец прятался в лесу, а наш сосед не спрятался, и его очень сильно избили… Польская армия приехала — ловили людей, били кнутами, палками. Вот тогда у нас зародилась злость. Когда мы ходили в школу, у нас в учебниках были портреты Юзефа Пилсудского, Игнация Мосцицкого — так каждый их из своего учебника вырвал! А потом директор узнал об этом, приходила полиция, родителей вызывали. Так зарождался протест. Мы были детьми, но уже все понимали.

А.И. — При Польше в селе действовало подполье ОУН?

М.С. — Действовало. Я-то был маленький, не знал, кто этим занимается, но поляки же арестовывали людей «за политику».

В 1939 году, когда пришли русские, я еще ходил в школу. В 1940 году записался в железнодорожное училище, но нас завезли на работу на кирпично-керамический завод в Каменку-Струмиловую. Форму дали — черные брюки, черные куртки, фуражки, кокарды с двумя молотками. Там мы тоже занимались спортом — каждый имел значки ГТО, ГСО, воздушной обороны.

В то время люди ждали, что вот-вот будет война, что немец будет наступать. Мы уже знали об этом, потому что из нашего села были люди на немецкой стороне, за Бугом, и эти люди переходили границу, приходили домой и говорили: «Завтра будет война!»

В Каменке нас и застала война, люди разными способами стали убегать домой. Из нашего села на заводе работало семь человек, и мы тоже убежали. Пришли на железнодорожную станцию, подошли к справочной — там уже немцы. Что делать — надо идти домой. Шли полями, потому что дороги простреливали немецкие самолеты. Подходим к селу Павлов, видим — два советских танка стоит. Они фрица еще не видели, а мы в черной форме — боялись, что будут по нам стрелять, но ничего, обошлось. Доходим до кладбища, тут на велосипедах едут немцы. Проехали они мимо нас, за поворот — и там началась стрельба! Подбегают к нам еще какие-то немцы: «Хенде хох!» Подходит офицер: «Рус?! Призывник?! Комсомол?!» А с ним мужик, переводчик, он и говорит: «Нет, это школьники, они из школы идут, они там учились, работали». И немец нас отпустил, но перед этим пообрывал нам с формы значки, забрал себе «на память». Пошли мы дальше, пришли в Новый Витков, и там нас забрали в комендатуру. Посмотрели паспорта, разобрались, отпустили нас. Пришли мы в село Корчин, это уже возле Поздимира, а там немец на велосипеде едет: «Хенде хох!» Опять нас арестовали и в Поздимир — там пленных держали, и нас туда «оформили». Люди увидели нас, пошли к учителю по фамилии Гринюк. Он по-немецки хорошо говорил, пришел к немцам, рассказал о каждом из нас — кто отец, мать, где кто учился. И немцы нас выпустили.

Дома я прожил год, работал у отца по хозяйству. К тому времени я уже стал членом Юношества ОУН. Еще в 1940 году, в Каменке, к нам пришел один парень, рассказал, что есть такая организация — ОУН. И мы вступили в Юношество. А когда я пришел домой, то сказал старшему брату: «Слушай, надо организовать ячейку ОУН из наших ребят». Иван уже тогда был сельским станичным ОУН (руководителем хозяйственной службы — прим. А.И.), но я об этом не знал, думал, что в нашем селе оуновцев нет! Меня приняли в сельскую ячейку ОУН, но никаких заданий я пока не выполнял. Мы собирались, читали литературу, приходили к нам старшие, рассказывали. Ходили в парк, занимались — стреляли, бросали гранаты. Тогда же мне дали псевдо — «Подкова».

ОУН имела такую систему: три человека — звено, несколько звеньев — станица (одно село), несколько станиц (сел) — подрайон, несколько подрайонов — район, несколько районов — надрайон, несколько надрайонов — округ, несколько округов — край.

Летом 1942 года немцы начали забирать молодежь в Германию, забрали и меня. Нас из села целую машину завезли во Львов, на пересылку. Мы решили бежать оттуда. А как бежать — там ограда, ворота. Но тут через ворота выходит колонна, с ними два немца спереди и два сзади. Мы — раз, и пристроились к этой колонне. Вышли из ворот, немного прошли вперед, отошли от колонны и присели на землю. И немцы нас не заметили! Так мы бежали с пересылки и пешком пришли из Львова сюда, на Сокальщину. А потом куда мне деваться — пошел на учебу в ремесленную школу в Сокале. Там я учился некоторое время, а потом однажды пришел к себе в село. Собрались парни, девушки, и мы сидели возле школы на крыльце, говорили о политике — кто, что, как. Тут едут немцы на санях — и к нам! Я забежал за школу, а там снег, далеко не уйдешь. И двое немцев бегут ко мне. У меня был «шульаусвайс» — школьное удостоверение, я его показал, но они меня забрали к себе в сани и повезли в Сокаль. В том доме, где сейчас районная милиция, располагалась их «черная жандармерия», меня привезли туда. Разобрались, кто я, и недели через две посадили нас на машину и повезли во Львов. Нас, несколько человек, посадили в тюрьму, из которой забирали в Германию. Позже один парень из Волсвина рассказывал, что меня тоже хотели забрать в Германию, что я был в том списке. Но почему-то меня забрали в лагерь во Львове. Это произошло в конце 1942 года, в лагере я провел зиму.

Лагерь назывался «Фронтарбайтлагерь», нас там было семь тысяч, сидели разные национальности. Украинцы имели на форме синий треугольник, поляки — красный, евреи — желтый. По субботам евреев выводили и расстреливали. Каждый день нас гоняли на работы. Однажды привезли в «Долину смерти», это в самом Львове, возле Яновского кладбища — там выкопали такую большую яму, в которую сбрасывали расстрелянных. Нас туда привели целую бригаду — забрасывать трупы землей, потому что то голову, то руку видно. Страшные вещи… Мы работаем, а там под землей что-то шевелится… Немец подошел, дострелил. После привезли еще партию евреев — стреляют их, они падают в яму.

Как-то раз к нам в лагерь привозят из Мостов человек двести евреев — все молодые. Немцы построили их в два ряда. Главный немец говорил-говорил, потом подходит к ним, одному показывает: «Ком!» Тот выходит. Он еще одного, второго вызывает. Десять человек вызвал, опять сказал какую-то речь. Потом подходит к одному, разворачивает его, приставил ему автомат к спине — трр! И видно, как у того из груди пули вылетают. Этот еврей опустился на колени и упал назад. А мы на это все смотрим! Восемь человек он так убил, а девятый не хотел поворачиваться, так он ему выстрелил в грудь. А десятый хотел спрятаться среди нас, но тот его догнал и убил из пистолета. И наши из лагеря десять трупов на носилках снесли на кучу, а другие сразу идут и засыпают кровь песком… Это была уже наработанная система…

Внутри лагеря мы делали дорогу из камня — клали камни и засыпали их песком. Однажды мы работали и приводят человек десять евреев, один из них стал убегать, и к нам. Он бежал, а немцы по нему стреляли и таки попали — он где-то в двух метрах от меня упал на бок. Немец подошел, выстрелил ему в грудь, у него из спины струйка крови брызнула. А когда бежал один поляк, то его поймали, привели в лагерь, нас построили. Штаны с него сняли, положили его на землю, немец стал ему на плечи, а еще двое бьют его по жопе.

Весной людей из лагеря стали выводить на работу — приходилось идти пешком через город. Водили их в цех, где делали ботинки с деревянными подошвами. Тем, кого водили туда, коричневой краской мазали брюки, рукава и рисовали полосу через спину — если убежишь, то тебя будет видно издалека. Но нашу партию взяли и не успели помазать, только стали мазать, тут раз — команда выходить. Подходим к воротам, там бригадир: «Стать!» Стали. Он доложил немцу, столько человек, тот махнул: «Марш!» Оркестр играет марш, и мы выходим. Сходили на работу. Вернулся я в лагерь, вижу — уже все помазаны, скоро и меня будут мазать. Я подумал: «Буду бежать!» А мне Украинский вспомогательный комитет дал буханочку хлеба, я часть съел, а кусок остался. Отдал этот кусок хлеба одному знакомому мужику из Сокаля, говорю ему: «Возьмите хлеб, я буду бежать. Если я убегу, то наемся, а если убьют, то мне этот хлеб уже будет не нужен». В том цехе, где мы работали, все было огорожено, забор вокруг. Дождался обеда, все пошли в подвал на обед, а я зашел между досок, спрятался. Вижу — калитка открыта, и возле нее немец дремлет. Я вышел, номер на спине оторвал, а на груди — закрыл. И дальше улицами, улицами пошел в Дубляны, а оттуда пешком на Сокаль. Заходил в села, просил поесть. Кто давал, кто не давал, в одном селе даже пустили переночевать, но вообще люди боялись принимать. На второй день я добрался до Волсвина, там у родственников переночевал, а еще через день пришел в Поздимир.

Пришел домой и дома еще месяц лежал — не мог двигаться. Я был такой худой, измученный, что через щепку не мог переступить! Немного отошел, пришел снова в Сокаль, в школу. Секретарь увидел меня, спрашивает: «Ну что, выпустили тебя или сбежал? Будешь дальше в школу ходить?» Я сказал, что меня выпустили, и директор школы пошел к ландвирту поблагодарить, что меня освободили из лагеря! Я это увидел и уже боялся показываться. Еще когда я сидел в лагере, мой отец ходил в Сокаль, просил ландвирта за меня. Тот каждый раз говорил: «Я выпущу Вашего сына». А когда я сбежал, то он вызвал отца и спрашивал, есть ли я дома. Потом говорит: «Я проведу розыск, найду Вашего сына и пришлю Вам». Отец понял, что тот его обманывает, и больше ничего обо мне не говорил. А мне было некуда деваться — дома жить не мог, потому что меня искали, учиться не мог, потому что сразу арестовали бы. Ребята посоветовали идти на Волынь, в лес, в сотню УПА, и я решил идти. Мне сказали, куда идти, какая сотня, и из Сокаля по линии связи повели на Волынь. По линии связи водили таким образом — связная приводит тебя в село, там сидит еще какая-нибудь девушка или парень, тебя передают дальше, и так из села в село.

Пришел я в лес возле местечка Порицк, но долго там не задержался, потому что меня вызвали на курсы Службы безопасности. Дело в том, что окружной руководитель СБ ОУН был родом из нашего села, знал меня с детства. Звали его Василий Баран, он имел псевдо «Гефайст» и руководил СБ в Сокальском округе. И эти курсы проводил он. Курсы длились три месяца, а потом мы уже стали работать. Проводили их в селе Воглов — там был пустой панский двор, мы в нем собирались. Преподавали нам эсбисты, их имен никто не знал.

А.И. — Что изучали на курсах СБ?

М.С. — Главное — как узнавать шпиона, агента. Мы должны были наблюдать за поведением человека, слушать какой у него акцент, какие слова употребляет и так далее. Дело в том, что по нашей территории ходили переодетые советские сексоты, собирали информацию. А еще попадались такие, которых мы называли «власовцы» — те, что действовали сами по себе (название произошло от украинского «діяти на власну руку» (т. е. действовать самостоятельно) — прим. А.И.). Они не были ни в ОУН, нигде, а просто ходили, грабили население. И с теми, и с другими боролась СБ.

Учили как вести следствие, как допрашивать, как смотреть человеку в глаза, как понять, врет человек или нет. Учили записывать все, что человек говорит — если один раз сказал одно, а второй раз другое, то уже что-то не то. Шифрование изучали — эти коды у меня есть до сих пор. У нас коды были значками — точка, запятая, две запятые. И физическую подготовку мы проходили — и окопы копали, и стреляли, и по — пластунски ползали. Физически я был хорошо развит — приходилось быть крепким, иначе не выдержал бы той нагрузки. Очень хорошо изучали оружие, я любое оружие мог разобрать и собрать с закрытыми глазами — и советское, и немецкое, и чешское. Гранаты я тоже знал — на курсах были гранаты такие как яйцо — пластмассовые, были немецкие жестяные — такие круглые, были гранаты на деревянной палке. К тому же, и в лесу гранат валялось полно. Стрелял я хорошо. Как-то нашли в лесу дуб, в нем снаряд застрял и не разорвался. Я головку у снаряда откручиваю, отхожу подальше и стреляю по нему из автомата, он рвется. А дома я имел пулемет «Максим» — нашел его в лесу, притащил, спрятал под скирду. Пробовал из него стрелять, а пули трассирующие, светятся. Отец на меня ругался: «Осторожно! Немцы будут ехать — увидят!»

После курсов меня направили в СБ — командиром подрайонной боевки. Боевка имела свою территорию — села Розжалов, Реклинец, Поздимир, Корчин, Радванцы, Воглов, Волсвин, Андреевка, Яструбичи, Селец. Центр был в селе Розжалов. Боевка состояла из семи человек, а я восьмой, командир. Но все вместе мы ходили редко — тех двоих послал в какое-нибудь село по связи, других двоих — еще куда-нибудь на задание. Время от времени собирались все вместе — наперед договаривались, где должны собраться. Иногда, когда нужно, посылал к хлопцам связного. Вооружены мы были неплохо — автоматами, десятизарядками, гранатами. Я имел немецкий «эм-пи».

Своих хлопцев я знал только по псевдо. По имени знаю одного, псевдо «Соловейко», звали Ярослав Шиба, а так никого не знал. Все мои ребята погибли в 1949 году в Яструбичах, в схроне, вместе с «Гефайстом». Их окружили, и они все застрелились.

А.И. — Какие задачи выполняла подрайонная боевка СБ? Кто ставил эти задачи перед Вами?

М.С. — У меня был руководитель — следователь СБ. Если мы где-то кого-то задержали, то вели к нему. А самой главной задачей была борьба с сексотами и с бандами. Вот, например, в селе никого нет. Пришли сотни УПА, заквартировали, а агенты подошли к лесу и начали стрельбу — вроде как враг идет. Делали такую провокацию, чтобы наши вышли из села. А наша задача раскрыть, кто они и что — где стреляли, кто стрелял? Мы должны были выйти туда, сделать засаду, встретить их, захватить и узнать, кто они. Да и то, сразу не брали, а сначала следили за ними.

Даже при немецкой оккупации к нам проникали советские агенты. Например, попал к нам один кагэбист. Летом 1943 года в селе Яструбичи создали самооборону, и много людей туда записалось. Вообще в Яструбичах было самое большое подразделение самообороны и собиралось больше всего сотен УПА в нашем крае. Так вот этот человек пришел по линии связи и возглавил самооборону в селе. Помню, он вышколенный был, натренированный, и при себе имел семь хлопцев — боевиков. Имел кожаную куртку, и как-то шли они на задание, ему жарко стало, говорит одному парню: «Дай мне поносить свою куртку, а я тебе свою кожанку». Поменялись куртками и пошли дальше. А тот парень кожанку надел, смотрит — там что-то есть. Залез под подкладку — советские документы! Но он не знал, что с этим делать, думал — может, это так надо. Да и боялся что-то сказать на командира! Но потом все-таки сказал мне. Я говорю: «Что?!» И сразу к «Гефайсту», тот говорит: «Будем брать его!» Он сидит в хате, ужинает, мои хлопцы зашли в хату, становятся возле него. А я стою на улице, смотрю в окно. Приходит «Гефайст», садится напротив, раз — и этот документ перед ним на стол. А тот — за кобуру! Хлопцы сразу — хвать! Скрутили его. И все — взяли его, повели. Еще ж надо узнать, с кем он связан — это уже старшие делали. Но знаете, советские агенты были такие спецы, что трудно у них что-то узнать.

А потом произошел еще один интересный случай. Русские партизаны, ковпаковцы, где-то человек тридцать с лишним, заехали в Яструбичи, а там как раз квартировала сотня УПА. Помню, что сотня была из восточных украинцев, все на конях. Перед этим ковпаковцы на конях проехали через Поздимир, очень быстро — мы не поняли, кто они такие. Я поехал за ними. Подъезжаю к Яструбичам, а там перед селом гора, потом долина, и село не видно. Слышу — в селе стрельба, и тут ковпаковцы отступают назад, из села. Случилось так, что они утром, когда только рассветало, подъехали к селу, а там стоял часовой от сотни, стал по ним стрелять. Они его убили, въезжают в село, кто из наших выскакивает из хат, по тем они стреляют. Но дальше наши уже увидели, что это враг, и как стали шпарить по ним! Ковпаковцы видят, что наших тут много, стали отступать назад. Из них всех где-то семь человек убежало, с пулеметом — спрятались возле церкви, за забором. А сотня стала обходить вокруг села, чтобы дорогу перекрыть. Когда ковпаковцы увидели, что их окружают, то стали прорываться. Я вижу — бежит конь с перебитой ногой, на нем их двое сидит, и на дороге лежат убитые ковпаковцы — тут, там. А наши стрельцы в кальсонах, с автоматами — как спали, так и пошли в атаку, по грязи. Семеро ковпаковцев все-таки вырвалось, но говорили, что не больше. Пулемет они бросили, и хлопцы забрали его в сотню. А один ковпаковец спрятался в сарае, под снопами. Вечером приходит в одну хату и говорит: «Слава Украине!» А у нас так не говорили, у нас говорили: «Слава Иисусу Христу». «Слава Украине» говорили только в сотнях, а среди людей такого не было. Люди сразу поняли, что это не наш человек. Он говорит: «Я бандеровец, отстал от своих. Где тут у вас есть бандеровцы?» А нас бандеровцами никто не называл, нас называли украинским партизанами. Хозяин хаты ему отвечает: «Не знаю, может где-то есть, надо с ними связаться». Тут же к нам побежала девушка, рассказала, и двое наших хлопцев пошли за ним. А он вышел из хаты, пошел по селу — когда проходил возле церкви, то комсомольский билет выбросил. Хлопцы его поймали, привели в сотню. Он попросился в сотню, и его взяли! Ну конечно, за ним следили, но взяли! Молодой парень, говорил по-украински, хотя не совсем чисто — русские слова вставлял. Но какая разница — воевал он честно. А уже потом как-то был бой с немцами, и его убили. Сотня переходила через поле, и ее в этот момент атаковали немцы. Нескольких стрельцов ранило, нескольких убило, и среди убитых был тот парень.

А.И. — Вы принимали участие в боях против немцев?

М.С. — С немцами я близко столкнулся около только один раз. Как-то из Кристинополя в Поздимир приехали немцы на четырех легковых машинах — какие-то офицеры. Зашли в одну хату, там поляк жил. Хлопцы мне об этом доложили, а я сразу доложил «Гефайсту». Он по-немецки хорошо знал, и у него были еще другие люди, которые по-немецки знали. В то время в селе стояло подразделение УПА, человек пятьдесят, все в немецкой форме. «Гефайст» послал к ним связного, передал, что немцев надо взять. Мы с «Гефайстом» пошли к этим немцам, говорим с ними, а в это время наши окружили хату. Мы автоматы на немцев наставили, и им уже некуда было деваться. «Гефайст» сказал: «Если хотите по-хорошему, то отдайте оружие, мы ничего вам не сделаем». Оружие забрали и отпустили их. Они быстро в машины сели, дверцами хлопнули, дали газу и уехали. Вот это у меня произошел один такой случай, а больше я с немцами не сталкивался. Если немцы знали, что в лесу есть УПА, то к лесу подойдут — постреляют-постреляют в сторону леса и уедут, а в сам лес не заходили. А когда фронт подходил, то немецкие солдаты ходили по селам по двое, по трое и просили: «Мамка, мамка! Млеко, яйка!» Женщины им кричат: «Нету!» А они: «Нема водки, нема яйка — до свидания, хозяйка!»

А.И. — Вы принимали участие в боях против польского подполья?

М.С. — Только один раз. Как-то подошли к селу Остров, а там как раз польский отряд — жгут село, несколько хат уже горит. Мы на них напали, завязали бой. Они немного отбивались, потом отошли в костел — сколько их там было, я не знаю. А когда они засели в костеле, то что ты им сделаешь? Тем более, что нас было немного, только моя боевка — восемь человек. Мы залегли, начали обстреливать костел — били по окнам. А через какое-то время в село заехала машина немцев, и я дал команду отступить. Вот такой короткий бой — мы потерь не имели, а были ли убитые у поляков, неизвестно. Мы, ветераны, сейчас встречаемся с молодежью из «Пласта», и как-то раз один маленький мальчик меня спрашивает: «Дядя, а сколько Вы москалей убили?» Говорю ему: «Я по ним стрелял. Но солдат стреляет, а Бог пули носит. Я стреляю — может, убил, а может, не убил». В том бою было то же самое — стреляли, но сколько убили и убили ли вообще, я сказать не могу. Вообще поляки не имели сильного подполья в нашем крае. Там, на Закерзонье, действовали большие подразделения АК (Армии Крайовой — прим. А.И.), а у нас — нет.

Летом 1944 года к нам подошел фронт, немцы стали отходить. Мы с одним гражданским мужиком выехали подводой из Волсвина, нам нужно было пробиться на Яструбичи. Подъезжаем под Яструбичи — немцы. Я соскочил с подводы, залег во ржи. Немцы этого мужика забрали, подводу забрали и поехали на Волсвин. Я тоже решил возвращаться в Волсвин, вышел к селу, а тут уже цепь русских идет через рожь. И немцы стали их из минометов обстреливать, мины рвутся на поле. Я с того поля выбрался, зашел в лес, там встретился со своими хлопцами и пошли дальше. Перешли по мосту через Буг в село Селец, а там течет речка Рата — глубокая речка, и в обрыве у нас был сделан схрон. Открываешь корягу, а там ход в схрон, и мы туда залезли на ночь, переночевали. Утром открываем выход, выходим, видим — где-то вдалеке уже солдаты ходят. Мы оружие спрятали, пошли без оружия, а паспорта имели с собой. Вышли на железную дорогу, а там русские солдаты едут на дрезине, и к нам: «Руки вверх!» Потом смотрят, что мы без оружия: «Ребята, что вы тут ходите? Могли же вас застрелить!» Я паспорт им показал, и мы себе пошли.

Ну, фронт пошел дальше, а наши сотни и боевки остались в тылу. Мы продолжили работу в СБ, но работать стало труднее, потому что на нашей территории появилось много советских войск, особенно пограничников — с ними мы имели постоянные столкновения. Например, мы вдвоем с одним моим боевиком, «Ромком», ходили на задание в село Торки. Возвращаемся назад, проходим через село Волица. Ночь темная — ничего не видно, а нам надо пройти по дороге, потом поворот и через мост надо идти в лес. Подходим к повороту, а там какой-то свет падает на дорогу. Подошли ближе — в хате светится. Я говорю: «Зайдем, спросим, нет ли где москалей». Заходим в хату, а там мертвая женщина лежит — бабушка, и родственники ее сидят, молятся. Мы поздоровались, спросили, нет ли в селе москалей. Они говорят: «Пока спокойно, нет». Выходим обратно на дорогу, за пару десятков метров перед нами мост, и слышим — оружие бряцает. Кто-то там есть, на мосту! Наши это или нет — мы не знаем. Мы стоим на свете, их не видим, а они нас могут видеть. Мы скорее назад, во двор. У хаты стены темные, я говорю: «Ромко», станем под стены и будем видеть, куда они пойдут». Стали под стену, видим — идут, и не в форме, а в маскхалатах. Подходят к хате. Я говорю: «Не будем рисковать. Наши это или нет — неизвестно». Отошли на огород. Выходим на огород, видим, что там уже сидит один. «Ромко» ему кричит: «Пропуск!» Тот сказал их пропуск, но мы же ответа не знаем. И «Ромко» сразу из десятизарядки — шарах по нему, тот упал. Мы мимо него пробежали, выскочили за село, перешли через реку и вышли на село Корчин. Утром послали в Волицу нашу разведку, люди им сказали, что пограничники заходили в ту хату, все обыскали, даже подняли умершую бабушку — искали нас. Хозяин хаты говорил, что на огороде кровь, но был это убитый или раненый — никто не знает. Вот такой счастливый случай — а если бы пошли на тот мост, то оттуда не вышли бы.

Вообще я очень рисковал. Как-то раз в Яструбичах стояла сотня УПА, и нас с «Ромком» послали на разведку в Корчин, сказали, что там есть русские солдаты, которые едут на фронт, и дали мне задание: «Узнай, что там, какие дела». И еще говорят: «У них в саду стоит пекарня — передвижная, на колесах. Муки полно. Но там солдаты есть». Приходим мы вдвоем в Корчин, к той пекарне, заходим во двор — карабины в козлах, а все солдаты в доме, только один в пекарне возится, рядом его автомат лежит. У меня пистолет, а «Ромко» взял на задание автомат, спрятал его под курткой. Я говорю ему: «Иди, стань возле карабинов, чтобы они не подошли». Захожу к тому солдату в пекарню, взял его автомат, пистолет на него наставил, говорю: «Руки вверх!» Солдаты стали из дома выскакивать, девять человек их было, мы и им: «Руки вверх!» Они руки подняли. Я говорю: «Снять ремни!» Они ремни поснимали, побросали в кучу. Я им показываю: «Марш туда! Там ваши идут». А оружие в пекарню положили, лошадей запрягли и поехали. Подъезжаем к нашим, а те уже в нас стрелять хотели, потому что на пекарне были советские звездочки.

Ближе к зиме по селам начались облавы — энкаведисты окружали село, ходили по хатам, искали повстанцев. Как-то стали окружать село Радванцы, разведка доложила, и мы все поднимаемся, отходим в лес, человек пятьдесят — сельская самооборона, кто-то из оуновской боевки, «Гефайст» с охраной и наша боевка СБ. Как раз снег задул, заметает следы. Подошли к лесу, а там сосняк густой, снег такой глубокий! Идем гуськом — тяжело, спать хочется. Впереди идет «Гефайст», я за ним, но иду — иду и на ходу засыпаю. Тук — об него стукнулся. «Ты что, спишь?!» «Да нет», — говорю — «Это я засмотрелся». Зашли в лес, улеглись на снег, заснули, а снег метет. Как рассвело — мы все под снегом. Но спать под снегом было тепло, к тому же мы имели кожухи.

Перешли в Яструбичи, я с боевкой сижу в схроне, в подвале — в хате открывается доска, за печью вниз идет такой ход, и в подвал добраться можно только по нему. Два дня сидим, потому что полное село москалей, облава. На третий день говорим хозяевам: «Ночью будем выходить». Вышли, подходим к Поздимиру — со стороны поля стоят сараи, а дальше хлева и хаты. Хлопцы залегли на поле, а я иду на разведку. Подхожу, а в сарае ворота открыты, и кто-то внутри ходит, я слышу — стук, стук. Кто его знает, наши это или не наши — не стал туда заходить. Обошел сарай, зашел в одну хату, там знакомая жила. Постучал к ней в окно, она как глянула, говорит: «Беги! Полное село москалей!» Я отхожу к хлопцам и идем на Андреевку. Ночью пришли в Андреевку, зашли в хату, где тоже жили знакомые люди. Там меня узнали, дали нам поесть. Как рассвело — снова идем в лес. А там когда входишь в лес, недалеко были наши схроны, и в каждом печка — небольшие схроны, незаконспирированные, просто чтобы переночевать. Залезли мы в один схрон, слышим — в селе стрельба, нужно идти дальше в лес. Пошли дальше, а тут снег начался — следы сразу заметает. Километра на два зашли в лес, там были срубленные деревья, а ветки лежали в кучах, и под одной кучей схрон. Залезли туда. На следующий день над нами стали ходить, стреляли по кустам, по этим кучах. Пересидели стрельбу, выходим наружу — видно тропу, как энкаведисты шли по снегу. Пошли опять на Андреевку. Подошли к селу, видим, что они ракеты пускают — мы уже знали, что это они собираются и уезжают.

Еще такое запомнилось — как-то зашли в одно село, а там дети по льду катаются на лыжах, и у них карманы чем-то набиты. Мы к ним, по карманам, а там повстанческие листовки. На листовках нарисована голова Сталина с крыльями, с когтями, а внизу написано:

Із-за гір та з-за високих

Кат прокажений летить,

Щоб в сльозах, у крові, в горі

Всі народи утопить

За ним банда його лине

З лютим жахом у очах

Голод, злидні і руїни

Застеляють їхній шлях

(Из-за гор из-за высоких

Палач прокаженный летит,

Чтоб в слезах, в крови и в горе

Все народы утопить

За ним банда его несется

С яростным ужасом в глазах

Голод, нищета и руины

Устилают их путь)

Весной 1945 года советы начали вывозить людей из сел. 26 апреля дошла очередь до моих родителей. А я перед этим пришел домой, и мы, три брата, были в хате. Дома я имел тайник в хлеву между двумя стенами — отодвигалась широкая доска, и за ней вход. Там я хранил оружие. Пришли советы — ищут нас, а мы втроем спрятались туда. Они сказали родителям: «Собирайтесь! Берите все, что можете!» Отец, все что смог, погрузил на подводу — одежду, какие-то вещи. Забрали нашего отца, мать, двенадцатилетнюю сестру и маленького брата — девять лет ему было тогда. Повезли их к сельсовету — брат сбежал сразу, а сестра сидела возле матери, и мать ей шепчет: «Иди, спрячься где-нибудь». Сестра ушла. Уже начали грузить людей на машину, и мама говорит: «Я пойду, где-то тут мои дети ходят» — «Иди, забирай детей!» Мать пошла и тоже убежала, а отца повезли в Радехов. В Радехове советы собрали много людей на вывоз, а ночью пять сотен УПА напали на Радехов — разгромили гарнизон и освободили арестованных. Отец пришел домой, но дома им с мамой уже нельзя было оставаться, поэтому они скрывались у знакомых людей. Нашу хату конфисковали, но через некоторое время родителям сообщили, чтобы они ее откупили и что им можно жить здесь. Отец заплатил деньги за хату, и они продолжали жить в селе, пошли в колхоз. А моего младшего брата, 1927 года рождения, в том же году убили. Как-то вечером в село приехали энкаведисты — проводили облаву, искали бандеровцев. К нам зашли, фотоаппарат забрали, была книга, «История Украины», еще при Польше издана, дед когда-то купил — забрали. Наша сестра вышла замуж, жила от нас через дорогу, и брат хотел идти к ней ночевать, а отец говорит: «Да не иди — уже вечер, может, москали где-то там в засаде сидят». Брат говорит: «Да там нет никого!» Не послушал отца, вышел на дорогу, а оттуда: «Стой!» Он назад, домой. Они из автомата как ударили, брат упал. Соседка слышала, как он кричал: «Мама!» Энкаведист подошел, добил его, и затащили его в сельсовет. Мама побежала туда, кричала: «За что вы его убили?!» — «А чего он убегал?» Брат не был в подполье, но они и таких убивали. Например, один парень, мой однофамилец, во время облавы спрятался в сарае. Приходят энкаведисты: «Руки вверх!» Он поднял руки вверх, а энкаведист его застрелил.

После боя в Радехове четыре сотни ушли из нашей местности, а сотня «Галайда» осталась. Я со своей боевкой присоединился к этой сотне, и мы отступили за село Радванцы, остановились в лесу, на горе. В ночь с 27 на 28 апреля сотня была окружена. Ночью мы вырыли себе окопы, обустроили пулеметные точки и ждем наступления. И утром как началось… Целый день шел бой! Энкаведисты лезли и лезли на нас — цепь за цепью. Мы в окопах сидим, а они атакуют. Но сотня имела очень выгодную позицию для обороны — крутая гора и на ней густой лес. Первую их цепь подпустили ближе и хорошо так проредили автоматным огнем. Я думаю, что они нас почти не видели, потому что за день мы их убили много, никто и не считал, а сами имели пятерых погибших и человек десять раненых. Они отступят, потом снова наступают, и так целый день. Был момент, когда они подожгли лес, но начался дождь, погасил огонь. Ближе к вечеру мы уже думали, что не выдержим — у нас и патронов осталось мало, а НКВД дальше атакует. И тут нам дают команду идти в контратаку. Один наш пулеметчик запел песню «Лента за лентой патроны подавай», и все как поднялись — шли вперед и шпарили из всего что имели! Стреляли непрерывно, нам уже нечего было терять. Энкаведисты отошли. Где-то в два часа ночи собрались наши командиры, посовещались и сказали, что будем прорываться. Нашли место, где у них разрыв и без боя прорвались. Я собрал свою боевку и прорывались все вместе, потерь не имели. Вышли мы из леса и зашли в Радванцы. Один парень из боевки был из этого села, так мы зашли к нему в хату. Под утро опять началась стрельба. Выходим из хаты — а село горит! Энкаведисты окружили Радванцы — наверное, думали, что сотня зашла в село. А сотня пошла дальше, в селе только наша боевка. Мы смотрим из-за забора — в селе много энкаведистов, ходят с факелами и жгут хаты. Идут по улицам и все хаты подряд жгут, без разбора. А через дорогу жил председатель сельсовета, и него был схрон на огороде, на меже — под травой люк поднимается и под ним ход под землю. Тот парень об этом схроне знал. Я своих отправил туда, они спрятались. А я вслед за ними бежал, еще не успел заскочить, вижу — солдаты. Там рядом были колья на горох, я под них залег, и солдаты пробежали в стороне, меня не заметили. Подбегает ко мне девушка, бросила мне юбку, платок. Я платок на голову, завязал, юбку надел, и уже не в схрон бежал, а к ближней хате. А та хата горит, бабы на нее льют воду и вещи из нее выносят. Я тоже беру барахло, ношу и на схрон бросаю — несу мешок пшеницы, еще что-то. Бабы кричат: «Да тебя узнают, прячься!» А я ношу и ношу. Вижу — председателю сельсовета жгут сарай, а он не дает, гасит. Энкаведисты его схватили, придержали. А у него в сарае тоже были повстанцы. Когда начало сильно гореть, то они в сарае разобрали заднюю стену, выскочили оттуда, за дымом спрятались и скрылись. Мы так до вечера и пробыли, мои ребята все остались живы. А село почти все сожгли — кое-где каменные дома остались, а остальные сгорели. Коровы у людей погорели в хлевах, и сгорела одна женщина.

В Службе безопасности я работал до середины осени 1945 года — ходил с хлопцами на задания, писал отчеты «Гефайсту». В Радехове мы в милиции имели своего человека, и в октябре этот человек нам через связного передал, что такой-то и такой завтра должен принести списки людей на вывоз. Мы вдвоем с «Белым» сразу вышли за ним, чтобы его встретить. Сделали засаду, видим — идет. Скрутили этого чиновника, забрали пакет с бумагами. Не стали его ликвидировать, забрали с собой на следствие. Вообще мы никого просто так не убивали, потому что сначала нужно сделать допрос. Вышли из села, идем по лесу, видим — пограничники где-то там далеко, на вырубке. Стали отходить в сторону, отошли, сели отдохнуть, и тут из кустов выбегает на нас собака. Я из автомата раз — собаку застрелил. И мы пленного оставляем, а сами — ходу. Слышу — эти пограничники его хватают и бьют. Пока они узнали, кто он такой, мы немного оторвались. Должны были выйти к своим в Поздимир, через лес, но там были пограничники, поэтому пришлось обходить — километра три через поля. Мокро, грязь, я сапоги сбросил, куртку сбросил. Бежали полем, а поле на горе, и уже недалеко от Поздимира они из-за этой горы опять выскакивают и начали по нам стрелять из автоматов. Когда они стреляли, то я сначала падал на землю, а потом уже не падал, и каким-то чудом они в меня не попали, только пуля шапку сбила с головы. «Белого» ранили, он отстреливался, потом крикнул: «Слава Украине!» и застрелился. А этих пограничников было человек пятнадцать пеших и двое на лошадях. Один на коне гнался за нами по полю, но конь устал, не мог идти. А второй объехал по дороге, обгоняет меня сбоку и хочет перехватить. Стреляет из автомата, но не может попасть, потому что с коня стреляет. И мне трудно в него попасть, я бегу, а расстояние до него — метров тридцать. Потом все-таки попал — коню по ногам дал очередь, вторую по нему, и у меня автомат заклинило! Я достал гранату, снял с предохранителя, думаю — если он подойдет ко мне, буду рвать его и себя. Но он дальше не пошел — может, ранило его, а может, боялся, что я его застрелю.

Пробился я в село. Пограничники тоже зашли в село, хотели жечь хаты, а люди говорят: «Да он ушел, его здесь нет!» И где они будут искать меня среди хат? Прорвался я к нашим, принес эти списки, отдал.

Через неделю я пришел домой, один. Мои хлопцы перешли в другое место, а я думаю: «Дай приду домой, узнаю, что там происходит». В селе никого нет, я вышел себе, без оружия. Иду, а тут засада — раз, прыгнули на меня, взяли. Они не знали, кто я такой, а просто брали всех молодых. Но когда я уже был на следствии в Сокале, то сексот меня продал. В селе мало кто знал, что я в подполье, но все-таки кое-кто мог знать.

А.И. — Кто Вас выдал?

М.С. — Точно не скажу, до сих пор не знаю… Но жил один в селе… Когда я уже освободился из лагеря, мне сказали, что это он. Когда я сидел, мой брат Иван сидел, то колхоз давал помощь престарелым, и на собрании отцу назначили помощь, а тот говорит: «Кому вы помощь даете?! Его сыновья бандиты, сидят в тюрьме!» Может, это он и был, ведь почти никто не знал, что нас посадили.

Сначала забрали меня на погранзаставу, и в то же время у одного из маленьких пацанов нашли повстанческую листовку. А в селе многие думали, что я уже мертв, и тот мальчишка сказал, что это я ему их дал. Они мне: «Ты листовки раздавал!» Того мальчишку тоже забрали на погранзаставу, и меня к нему привели. Спрашивают его: «Он тебе давал?» Он как глянул на меня, говорит: «Нет! Я такого не говорил!» А я говорю: «Да этих листовок полно валялось! Чтобы я их еще кому-то давал?» А еще тот мальчишка сказал на меня, что я мину подложил на дороге, когда у пограничников машина взорвалась. Я говорю следователю: «Вы подумайте — я что, подкладывал мину и брал с собой свидетеля?» Следователь смеется.

А.И. — Как проводилось следствие?

М.С. — Да шили мне все, что только можно. Предъявляли что-нибудь, чтобы что-то вытащить из тебя, чтобы за это погоны получить. Повезли в Сокаль — в тюрьму, улица называлась Пограничная. Ну что, там допросы… Допрос идет, следователь — бах тебя по лицу! За волосы взял, голову нагнул, коленом в лицо — на! Вся спина была синяя, потому что по позвоночнику били. По животу мне прыгали, били ногами, потом водой отливали. Когда меня солдат в камеру отводил, то шепнул: «Ты что-нибудь скажи! Тебя сделают калекой! А если ты что-то скажешь, то тебе десять лет дадут и отправят в лагерь».

Они обо мне много знали, но допрашивали обо всем — кто был командир, кто что делал. А я говорю: «Я ничего не знаю — это тайна. Я знал только псевдо — „Береза“, „Ольха“, а кто они, не знал». Придумывал разные псевдо, говорил, что я их знаю, а они дальше били. Иногда применяли свои чекистские приемы. Вот, например, бьет меня следователь. Бьет, бьет, тут заходит старший следователь: «Ты что издеваешься над подследственным?!» Выгнал его, сел передо мной: «На, закури» — «Я не курю». И снова то же самое спрашивает, я то же самое отвечаю, отказываюсь — того не было, этого не было. Он как влупит меня печатью в зубы: «Не даром тебя били!» Думал, что он меня спокойным тоном возьмет. Открывает дверь, заходит тот же следователь, и дальше все это продолжается. Кричит: «Я столько государственных бумаг на тебя испортил!»

В камере условия были такие, чтобы мы там поскорее передохли. Например, нары, и когда мы спим, то так тесно лежим на них, что когда надо переворачиваться, то только по команде. А какая холодина! Однажды, перед приездом какой-то комиссии, нам поставили железные печки, но ни трубы не подвели, ничего. Начальство пришло: «О-о-о, вас тут и печки обогревают!» А эти печки и не разжигали ни разу.

Больше месяца шло следствие, а потом меня отправили во Львов, там я ждал суда. Судил меня военный трибунал — трое военных пришли, зачитали приговор. Дали десять лет лагерей и пять лет лишения прав, спросили, признаю ли себя виновным. Я ответил: «Нет». Я им так и сказал: «В чем я виноват? Вы были здесь, а когда немцы пришли — вы нас бросили. При немцах мы пошли воевать сами за себя, с немцами воевали. А когда вы начали нас преследовать — мы оборонялись».

После суда отправили меня на Донбасс — в Ясиноватую, в каменный карьер. Рядом был женский лагерь, женщин приводили к нам в столовую. Одна женщина, которая раньше в Воглове работала учительницей, увидела меня, кричит: «Подкова»! «Подкова!» Я ей говорю: «Я уже не «Подкова!» Пару месяцев там поработали, а потом погрузили нас в вагоны и повезли на Урал, в Молотовскую область. В вагонах были и политические, и «бытовики» — все вперемешку. Кормили так плохо, что это страшное дело. В вагоне главный — тоже заключенный, «вор в законе». Каждый «вор в законе» имел три-четыре человека шестерок, и когда куда-то шел, то они несли за ним перину, подушку. Всю еду блатные забирали себе — весь хлеб себе сложили, а нам лишь по кусочку дали. Раздевали нас — забирали одежду, отдавали ее конвою, а те им приносили и выпить, и все что хочешь. Подходит к тебе блатной: «Давай махнем!» У тебя хорошая куртка, а у него рваная. Махнешь, а потом другой подойдет, махнешь уже эту вторую куртку на еще худшую. Меня раздели так, что я остался в брюках и в рубашке, без шапки. Но хорошо, что у меня было одеяло — я им под рубашкой обмотался и так ходил.

Завезли нас в Соликамск, чтобы садить на баржу, посадили сначала в какое-то большое помещение, и литовцы начали драться с этими блатными. Прибежал конвой, забрал блатных, отделил от нас. Потом посадили нас на баржу и опять блатных запустили, они начали всех бить, чтобы им место освободили. Мы стали отбиваться, и ни их сила не берет верх, ни наша. Дрались-дрались, потом кое-как расселись по местам. Два дня нас везли на барже, а после этого еще два дня шли пешком. Я имел американские кожаные ботинки, за этими ботинками блатные ко мне лезли, а я не отдал. По пути была баня, стали там переночевать, так ночью опять стали снимать с меня ботинки, я услышал, опять не отдал.

Пришли в лагерь, назывался он Ныроблаг. В лагере мне дали валенки, а ботинки я оставил в бараке, пошел на работу. Пришел с работы — ботинок нет. Лег спать — наутро и валенок нет, украли. Дали рваные, латаные валенки. Жулья было в лагере, о-о-о…

Очень тяжело было. Набирали у нас поваров на кухню. Человек только день поработал поваром — и все, уже у него понос, потому что голодный… А как-то загнали нас разгружать муку — так ребята понаедались муки… Некоторых спасли, а некоторых и нет… В лесу находили растение — такие длинные листья, а когда вытаскиваешь из земли, то корни такие белые. Поел этих корней — и капут. А люди ели… Кору с дерева ели, почки ели.

В лагере был один парень из Закарпатья — Юра Щадей, оуновец. Он хорошо умел что-то купить, продать. Пайка хлеба стоила два рубля, так он где-то достанет буханку хлеба, порежет ее на пайки и продает — уже что-то заработает. А мне он давал деньги на хранение и помогал деньгами, уже и я мог что-то купить. А потом Юра познакомился с начальником режима — начальник тоже был бедный, потому что карточная система. Так Юра достал одеяло, пошел к повару, поменял одеяло на суп, отнес этот суп начальнику. А тот ему выписал пропуск в село — соседнее село было окружено войсками, и туда разрешалось ходить. Юра пойдет в это село, наменяет хлеба, муки, принесет — и продает.

Сначала я работал на лесоповале. Поработал несколько месяцев и так «дошел», что уже не мог ходить. И меня послали делать в лесу настил из досок — чтобы машины могли ходить. Сверлил дырки — за смену столько-то дырок нужно сделать. И меня оставили в той бригаде — никто увольнения не писал, потому что не было врача. Иду с работы в лагерь — перешел одну гору, вторую гору, и уже не могу идти. Конвойный меня толкает, толкает, а я не могу идти. Тогда остановились, два парня меня берут под руки, затащили на гору, а с горы я уже сам как-то шел. В лагере спрашивают: «Почему послали на работу больного человека?» И меня комиссовали и направили в другой лагерь, он назывался «Уралец» — лагерь для «доходяг». Помню, что там сидели и мужчины, и женщины — было надвое перегорожено. Там я немного поправился, потому что мы занимались разными подсобными работами — копали картошку, выращивали редьку, турнепс. Я попал в бригаду, где была молодежь — все москвичи. Мне говорят: «Вот огонь, ты его поддерживай». А они работают. Это были не какие-нибудь блатные, а интеллигентные люди. Знали, что я из Львовской области и относились ко мне хорошо — уважали львовян. И еще работали две медсестры — одна с Волыни, вторая с Восточной Украины. Руководил ими Победоносцев — старый врач, заключенный. Я приду к нему, если есть температура, то он дает освобождение. А если нет, то он все равно освободит от работы. Пару раз он меня так освобождал, отправлял в «ходячий стационар» — двухэтажные нары, все то же самое, что и в бараке, но там немного лучше кормили. Хороший был человек, но строгий. Делает обход в стационаре, если кто-то закурил — он его выгоняет: «А, ты курил? Марш на работу!» Выгнал он одного такого за курение и тот пошел работать в сапожную мастерскую, а мне говорит: «Ты знаешь, нам нужен еще один сапожник. Давай, иди к нам работать!» А я дома когда-то учился на сапожника — мой брат работал, и я вместе с ним. Пришел в мастерскую, а они там латают, шьют тапочки, бурки для начальства. Говорят мне: «Делай дратву!» Я раз-раз, на палец намотал, ссучил ее вдвое, делаю конец. Мастер по плечу хлопает: «О, видно, что ты что-то умеешь!» Дал залатать ботинок. Я как залатал, он ко мне: «О-о-о, ты мастер!»

И у меня началась другая жизнь. Мы сапожники, в столовую идем — каждому полный котелок каши наложат, потому что поварам нужно тапочки пошить и всякое другое. Я на этой работе поправился, отъелся. Но пришла комиссия, посмотрела на меня: «Какая у тебя категория, четвертая? Не четвертая, а вторая! На лесоповал!» Ко мне медсестра прибежала: «Почему Вы не спрятались?! Надо было спрятаться, когда они пришли!» Если бы знал, я бы спрятался, но я же не знал. Отправили меня в другой лагерь, а там я встретился с одним знакомым, он работал нарядчиком. Когда я еще сидел в Ныроблаге, то он возил хлеб из пекарни, а мы с Юрой Щадеем помогали ему грузить — потому что когда грузят русские, то украдут две-три буханки. Поэтому он никого на такую работу не брал — только нас. Возьмет, даст нам что-то за работу. И тут он меня узнал:

— Слушай, какую работу тебе дать?

— Я там сапожником работал.

— Иди сапожником! Мне нужен сапожник. Будешь старшим, я тебе еще двух ребят дам.

И я снова работал сапожником. Через некоторое время пришло сообщение, чтобы меня опять забрать в Ныроблаг. Приходит этот нарядчик и ко мне: «Слушай, тебя хотят забрать. Я могу не дать тебя!» А я говорю: «Нет, у меня там свои люди, я туда даже в режимную бригаду пойду!» И меня конвойный повел лесами. Идем — немного я карабин несу, немного он. Приходим в Ныроблаг, а там у начальника режима жену забрали в роддом, и он взял к себе домой Юру Щадея, чтобы тот ему обед варил. Юра у него на хозяйстве работал и нормально себе жил.

Через несколько месяцев собирают всех политзаключенных, куда-то отправляют. Взяли и меня. Едем в вагоне: Селезнев — полковник, воевал на фронте, Александр Охотов из Одессы — капитан военного корабля, тоже фронтовик. Мы с ним потом дружили, он в лагере работал инженером и меня взял к себе в бригаду. По-украински говорил неплохо. Я его спрашиваю: «Так ты русский?» — «Какое там! Фамилия была «Охота», а дед переделал на «Охотов». Он сидел за то, что сказал при матросах, что какой-то американский корабль лучше, чем советский — дали десять лет. А Селезнев с американцами в Берлине выпивал и что-то им рассказал — тоже десять лет. Вот такие заслуженные люди сидели. А как-то меня забрали на пять суток в карцер за нарушение правил переписки. И там со мной сидел один, не помню его фамилию, тоже морской капитан. Я ему говорю:

— Ну, я сижу, я против вас воевал. А вы на фронте воевали и сидите!

— А вот увидишь, и тебя освободят, и меня! Это неправильно, что мы в лагерях! Наверху сейчас банда сидит! Но власть поменяется, и тогда и я выйду на свободу, и ты выйдешь!

И когда Сталин умер, его освобождают — он уже в форме, рассчитывают его из лагеря, и он мне говорит: «Вот, я же тебе говорил! Скоро и ты выйдешь на волю!» А Охотова я встретил через много лет. Я уже жил здесь, и как-то еду из Латвии с дочерью. Садится на поезд какой-то человек, и я слышу голос Охотова! О, такая радость! Обнялись, я спрашиваю: «Ну как ты сейчас?» — «Все, меня оправдали, сейчас еду в командировку. А мой сын капитаном работает». А второй раз мы с женой ехали мотоциклом в Ростов, в Бердянске у меня отказал аккумулятор, и там снова встречаю его!

Из Соликамска привезли нас в Караганду, на шахты. В шахте я работал электриком. Бригада была семьдесят человек, бригадиром поставили Селезнева. Я хоть и работал электриком, но многие другие специальности пришлось освоить — я тракторист, бульдозерист, экскаваторщик, токарь, каменщик, сапожник. В конторе замок сломался — я сделал. Ключ надо сделать — тоже ко мне.

Потом перевели меня в разнорабочую бригаду, поработали немного, и нас снова хотели в шахту послать, а мы отказались. У нас был такой Горецкий Петр, учитель из Коломыи — так все подписались идти в шахту, а мы с ним вдвоем не подписались. Нас за это отправили в режимную бригаду. Приходим туда, а там встречают: «О, партизаны!» Уважали нас. Сразу дали мне поднос: «Иди за хлебом, будешь кормить бригаду». Режимная бригада строила аммональную — далеко в степи. Мы работаем, вокруг нас один конвой, а дальше — еще один конвой. Разложим огонь, солдаты ставят карабины в козлы и сидят с нами, греются.

Многие сидело хороших людей. В лагере был врач, немец, который меня несколько раз освобождал от работы — бригада идет на работу, а я такой измученный лежу. Идут надзиратели, и этот врач ко мне: «Как фамилия?» — «Савка». Он сразу кричит: «Он освобожденный!» Еще один знакомый поваром работал, взял меня на ночную смену делать лапшу — месить тесто, раскатывать. Это хорошая работа. А то одна женщина подходит к лагерю и просит дать ей человека на склад перебирать картошку, тут как раз я ходил, меня спрашивают: «Будешь перебирать картошку?» — «Буду». И она меня повела с собой, я поработал, а на обед она мне сварила картошки, я поел. Надо идти обратно в лагерь, эта женщина спрашивает: «Сколько картошки украл?» — «Не украл ничего» — «Нет, у меня такого еще не было! Если я кого-то брала, так хоть немного, а украдет!» Я показываю: «Ничего нет!» Дала она мне с собой картошки, привела обратно. И потом всегда просила давать ей «западников», мы ходили к ней перебирать картошку — я и еще один Савка, Василий Семенович, родом из-под Львова, из Винников. Мы вдвоем перебираем, а она рассказывает: «Я брала на работу русских, и они украли у меня хлеб, ели его, а то, что не доели — спрятали в гнилую картошку, и хлеб пропал». Я спрашиваю: «А как Вы здесь оказались?» Она говорит: «Я воевала у Махно, двадцать пять лет отсидела и осталась здесь».

После Караганды отправили меня в Омск. Там нефтеперегонный завод, а рядом ТЭЦ, и я на этой ТЭЦ работал автогенщиком, резал металл — делали трубы и все что надо. Там уже было получше, чем в шахте. И вместе с нами работали вольнонаемные, приходили из дому.

В лагере украинцы, эстонцы и литовцы были вместе. Например, в Омске одного литовца избили блатные и отобрали у него деньги. Так мы все в воскресенье собрались, разобрали нары, вынули доски и били блатных. Гоним их по лагерю, а надзиратели ходят и записывают номера тех, кто бьет, но скрыто — в кармане пишут. Начальник прибежал, кричит: «Ребята!» А мы их загнали в один барак возле вахты и там бьем. Начальник кричит: «Вы хоть там окна не бейте! Мы блатных от вас заберем!» Один из тех, кто был с блатными, Савченко, стал наших останавливать, и один наш парень его так ударил, что убил. А рядом с этим бараком, через забор, лагерь «бытовиков» — так они все на крышах сидят, на нас смотрят. А на наших вышках конвойных по пять, по шесть человек, окружили нас. Один из «бытовиков» нас спрашивает: «Чья берет?» А наши ему: «Бандеры берут!» Сильно мы побили блатных. Наших человек десять пошли к начальнику: «Начальник, теперь план будет, будет труд! Не будет драки!» Он говорит: «Оно бы ничего, но вы человека убили. Надо признаться, кто убил». Двое наших сказали, что это они сделали, и им дали два года «закрытки» — должны были в тюрьме сидеть.

А еще в лагере был один здоровый молдаванин, блатной, и он издевался над людьми. А у нас в лагере уже создали организацию оуновцев, и мы послали к нему двух хлопцев. Подошли хлопцы к его бараку, стоят, ножи в рукавах, и только он поднялся на лестницу — они к нему с ножами. Он отбивается, а они его ножами бьют, пока не прикончили. Один из этих ребят прибежал к нам в барак, валенки в крови — так он их под нары, и нож спрятал. Приходят надзиратели с собакой, и собака туда, к валенкам, а этот парень кричит: «Заберите собаку — она мою пайку съест!» Ну, поискали-поискали, вывели нас в коридор, выстроили. И начальник ходит, каждому рукав отворачивает — смотрит, есть ли на рукаве кровь. Нашли того парня, и второго нашли, арестовали и тоже дали два года «закрытки». Этого парня я потом встретил на Украине — на свободе, через много лет.

Из лагеря я вышел чуть раньше, в 1954 году, потому что нам шли «зачеты» за хорошую работу. Посадили нас в «воронок», человек десять, и повезли в тюрьму. В тюрьме ребята с патефонами, веселые, деньги нам выдали. Переночевали, и на следующий день ведут нас на железную дорогу, возле каждого солдат со штыком. Посадили в вагоны, завезли из Омска в Новосибирск, там пересылка — все наши партизаны. Собрались вместе, поем: «Бандера путь к свободе нам покажет» и прочее — все наши песни. Надзиратель прибежал: «Ребята, зайдите в клуб, а то там народ под забором слушает! Пойте в клубе!» Переночевали, на другой день разобрали кого куда, посадили снова в вагон и везут дальше. Едем, ночью стали на станции Чаны, и там меня и еще трех человек высадили, милиционер нас забрал, расписался. Привел нас в милицию: «Ребята, тут побудете до утра, а утром отправим вас в район». Это мы уже «на свободе». Только на следующий день вечером завезли нас в район, в милицию. Это был Венгеровский район Новосибирской области — отдаленные места, село от села за десятки километров. Там в то время еще жили старики, которые никогда не видели поезда.

Нас четверо — я, один парень с Волыни и два латыша. На следующий день собирались отправить нас на квартиру в село, за семьдесят километров. Но мы утром вышли на улицу, видим — идет один эстонец. Мы его узнали по рукавичкам, они все имели рукавички вязаные. Он нас познакомил с другими ссыльными, и те нам сказали: «Вас будут отправлять далеко. Оставайтесь здесь, не едьте!» И мы уперлись — не едем, и все. Начальник нас вызывает, приехал из того села председатель колхоза, на колени перед нами встал: «Ребята, поехали со мной! У нас в колхозе ни одного мужчины, только одни бабы! Я каждому дом даю, корову даю бесплатно, только езжайте!» Начальник подзывает меня: «Подпиши!» Я говорю: «Не буду!» Другие ребята тоже отказались — документы подписали, но ехать отказались. Начальник на меня кричит: «А-а-а, так ты зачинщик! Мы тебя в тюрьму посадим!» Я говорю: «Я как раз оттуда!» Потом говорю: «А тут не тюрьма? Я на свободе, а вы меня держите!»

Ну, просили-просили, заставляли-заставляли, и те трое все-таки поехали в тот колхоз, а я остался. Сижу в милиции в «красном уголке», напротив меня милицейских человек пятнадцать — морды такие, что не дай Бог, в шрамах, и каждый на меня: «У-у, бандит!» А я каждому отвечаю: «Я честный человек! Я работал, я вышел на свободу». Сел в коридоре, и каждый мимо меня проходит, кулак показывает: «Ух, гад!»

А начальником районной милиции был Савченко, украинец, и он одному молодому милиционеру говорит: «Завтра ты ему поможешь отправиться!» И показывает на меня. Все! Завтра он меня должен под штыком вести. Так я в коридоре поспал себе на скамейке и ушел оттуда в гостиницу. С неделю там побыл — ходил в кино, в гости к знакомым. Как-то иду по улице — Савченко идет навстречу! «Куда ты пропал? Мы розыск за тобой послали!» Я говорю: «Начальник, у меня деньги кончаются. Воровать я не способен. Завтра приду к вам, буду у вас жить и будете меня кормить!» Он посмотрел на меня, говорит: «Я упрямый, а ты еще больше! Куда тебя отправить?» — «Я тут буду» — «Слушай, тут недалеко есть село, семь километров. Поедешь туда?» Я говорю: «А какая там работа? Я в колхозе работать не буду» — «Там строительство идет». Позвонил туда, спрашивает: «А как там Мельник Иван Михайлович?» А Иван Мельник — это был повстанец из-под Львова, мы с ним в лагере дружили. Ну, думаю, хорошо — село недалеко от райцентра, поеду.

Село называлось Чаргары, я там прожил два года. Дали мне квартиру, там я встретил девушку, женился — у моей жены отец литовец, а мать латышка. Их фамилия Юревич, семья была из переселенцев. Отца в 1937 году арестовали, и по сей день неизвестно, куда он делся. Они жили в небольшом селе, так из этого села тридцать семь человек арестовали, и ни один не вернулся.

Через два года, в 56-м, пришло распоряжение — освободить меня. Получил новый паспорт, в нем ничего не было о поражении в правах. И даже выдали военный билет. Я приехал сюда, домой, посмотрел, как тут. Поступил на работу в Червонограде, на шахту. Было такое Львовское СМУ, я туда пошел на работу, и мой брат Иван тоже (он отсидел десять лет в Джезказгане, работал на медных рудниках). Но в СМУ я поработал недолго, меня оттуда выгнали. Вызвали в милицию, говорят: «Уезжай — тебя люди не хотят тут видеть!» Брат не хотел уезжать, так его посадили на пять лет, заперли в Коми АССР. Я тоже не хотел уезжать, но что поделаешь — уже имел двух маленьких детей, младшему сыну было три месяца. Пришлось уехать. Поехали на Запорожье — Акимовский район, совхоз «Победитель», крупнейший на Украине. Поселились на квартире у управляющего по фамилии Якубовский. Только приехали во двор, машину разгружаем, а местные люди уже нам несут — один стол принес, второй кресло, через дорогу женщина бутыль молока несет детям. Рассказывают, как здесь жить, как у них в селе — вот такие там люди хорошие.

Там мы прожили десять лет. В 1966 году опять приехал сюда — тихонько прописался в общежитии в Червонограде, один знакомый мне помог. Брат работал в обувном магазине, помог мне устроиться туда на работу, грузчиком. Через год перешел в строительный трест — здесь, в Сокале, подал заявление на квартиру. Меня тут никто не знал, и я никому о себе не рассказывал, а на работе говорил по-русски. Все думали, что я не местный. Даже был случай, что один крановщик перед Рождеством говорит мне: «Поехали со мной в село, посмотришь, как у нас Рождество празднуют».

Работал на бульдозере, на экскаваторе — строили школы, фермы. Когда рассчитался из треста, то работал электриком в другой организации. В 1994 году вышел на пенсию и еще десять лет работал кочегаром в районной администрации. В 2004 году оттуда уволился, но я не могу ничего не делать. Работаю у себя в гараже, государство дало мне «Таврию», и я до сих пор на ней езжу. Сила еще есть, только на велосипеде не хочу ездить, потому что тяжело крутить. Ну, вот я Вам и рассказал о своей жизни. Еще имеете ко мне вопросы?

А.И. — За что Вы боролись в то время?

М.С. — Как в той песне — «за Украину, за ее волю, за честь, за славу, за народ». Мы с детства так хотели Украины! Я гимн знал с детства, Декалог украинского националиста знал — десять заповедей. «Добудешь Украинское Государство или погибнешь в борьбе за него» — для нас это были не просто слова.

А.И. — Как представляли себе будущее Украины? Надеялись на победу?

М.С. — Представляли Украину независимым государством и надеялись, что война продолжится, что американцы будут воевать с Советским Союзом. Так мы надеялись, но обстоятельства были выше нас.

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Фицич Петр Андреевич

П.Ф. — Родился я в 1926 году, 24 мая, здесь, в Нижнем Березове (сейчас Косовского района Ивано-Франковской области — прим. А.И.). Моя мама звалась Мария, а папа Андрей. Еще у меня был брат Василий 1927 года и сестра Анна 1922 года. Папа в 1927 году поехал в Канаду и уже не возвращался, там его и война застала, там он и жил, там и умер. Так ни разу к нам и не приехал — хотя мы писали, чтобы приехал домой, а он отвечал, что приедет. Там жили два его брата, и он у них работал, а потом купил собственную ферму. Присылал нам деньги, и мы ходили в украинскую «Родную школу», платили за школу, потому что польская школа была государственная, а украинская — частная.

Петр Фицич, май 2014 года

Мы занимались хозяйством — в разное время держали корову или две, поросят и всякое такое. Многое покупалось, потому что здесь не родило — отец помогал деньгами, а мама покупала, поэтому мы не голодали. В селе кое-кто жил бедно, но нам было легче — я не могу сказать, что наша семья плохо жила, потому что папа оттуда помогал хорошо.

В селе одни были за польскую власть, а другие против. Хочу сказать, что польские власти нас немного угнетали. Я помню, что когда в читальне устраивали какой-нибудь концерт или спектакль, то разрешали петь первый куплет «Ще не вмерла Україна» — не могу сказать, наши это самовольно делали, или так разрешалось. Когда у нас колядники ходили колядовать на рождественские праздники, то одни шли от церкви, а вторые — от «Просвиты» (общество «Просвита» — украинская общественная организация культурно-образовательного направления — прим. А.И.). Колядовали и те, и другие, люди всем давали деньги, а потом польские власти арестовывали тех, кто колядовал от «Просвиты» — задерживали на пару дней, а потом отпускали.

А.И. — При Польше в селе действовало оуновское подполье?

П.Ф. — При Польше мы имели несколько партий — в нашем селе особенно много было радикалов (членов Украинской социалистическо-радикальной партии — прим А.И.). Это были умные люди, авторитетные — собирались, устраивали какие-то свои вечеринки, говорили: «Организовываем чайный вечер». Устраивали лотереи, ходили по домам, люди что могли, то давали на приз. Просвещением занимались — читали стихи, преподавали историю. Оуновцы тоже действовали у нас, но я о них в то время не слышал. Коммунистов помню, хотя их у нас было немного. Как-то приехал брат Ярослава Галана, поселился в селе, еще при Польше здесь умер и здесь похоронен на кладбище. Говорил людям, что он из России. Приезжал сам Галан, агитировал за Советский Союз — рассказывал, что там так хорошо, и знаете, кое-кто ему верил. Жил тут у одного хозяина, на его дочери женился, а потом отправил ее в Союз, и там ее расстреляли. Об этом всем мы узнали позже, потому что тогда информации о Советском Союзе не имели — что там голод, что там нечего есть. У нас никто об этом не знал ни в 32-м году, ни в 33-м.

В 1932 году я пошел в первый класс, до прихода советов окончил пять классов, а потом не пошел в школу, потому что папа уже ничего не посылал — когда пришла советская власть, мы потеряли с ним связь. В 1940 году я пошел на работу — работал в лесу. И садил лес, и рубил лес — все приходилось делать в четырнадцать лет. Тяжело работал, но что ж — надо было жить. И зимой работали — и в мороз, и в снег.

А.И. — Как здесь встречали советские войска?

П.Ф. — Помню, что когда подходила Красная Армия, в селе некоторые говорили: «Это украинская армия идет!» Это потом советы показали, какие они и кто они… А вначале их встречали неплохо.

А.И. — Как изменилась жизнь в селе после прихода советской власти?

П.Ф. — Да для меня ничего не изменилось… Советскую власть я на себе не почувствовал, потому что был еще маленький. Приезжали к нам политруки, агитировали, рассказывали, что в СССР все есть, что там люди хорошо живут. Выселили пару семей из села. Тут немного выше моей хаты жил человек, который был войтом при Польше — забрали. Фамилию он имел Уруский, а как его имя, я не припомню.

Когда началась война, я работал в Надворнянском районе в лесу. Там меня застала война, и оттуда разошлись люди по домам. Пришел я домой и уже дома жил, работал по хозяйству.

В Нижний Березов зашли мадьяры вместе с немцами — все это прошло спокойно. Вообще я не могу сказать, что мадьяры здесь делали что-то плохое. А в Печенежинском районе они в 1942 году сожгли село Слобода Рунгурская и людей выбили за то, что подпольщики убили кого-то из них.

При немцах нам жилось нелегко. Платили налог, да еще и большой — приходилось платить и за корову, и за овцу, а если кто-то откармливал поросенка, то приходилось половину отдать. За овцу надо было отдать шерсть и кожу, заплатить налог, еще и все это отвезти в Коломыю. За шерсть и кожу немцы что-то давали — водку, сигареты, а насчет денег я не помню.

Я долго жил дома, а потом присоединился к подполью — в 1944 году, когда у нас еще стояли мадьяры. Действовала такая организация — Юношество ОУН. Молодые ребята собирались, обсуждали разные вопросы, вели пропаганду. Я пошел туда — когда нам сказали, что есть такая организация, то много молодежи туда пошло.

А.И. — Что Вас побудило к этому?

П.Ф. — Да много хлопцев туда шло — моих ровесников и постарше. Приняли нас в Юношество — изучили мы Декалог, приняли присягу. Дали мне псевдо — «Чайка».

А.И. — Вам поручали какие-либо задания в Юношестве ОУН?

П.Ф. — Нет. Нам проводили подготовку — учили, как обращаться с оружием, изучали карту, конспирацию, как ориентироваться.

А.И. — Какое оружие изучали на подготовке?

П.Ф. — Винтовки. Разбирали их, чистили, учились стрелять.

Пришел я в организацию, а через пару месяцев стал подходить фронт. Когда через Березов переходил фронт, то большинство наших пережидало дома, а я пас скот на полонине. Когда мадьяры отступали на Закарпатье, то как-то так получилось, что они прошли внизу по дорогам, а я шел верхами. Спустился с гор в село, а тут уже русские.

А.И. — Что происходило здесь после прихода Красной Армии?

П.Ф. — Да такое творилось… Энкаведисты ходили, охотились за людьми, арестовывали. Я уже не показывался и вскоре пошел в сотню. Сотней командовал «Мороз», по имени Дмитрий Негрич, родом из Верхнего Березова. Хороший был командир. Сотня сначала стояла на Коломыйщине, в Ключевском лесу, после этого вела бои, а потом перешла в Верхний Березов, и тут я к ним присоединился — в октябре 1944 года.

Дмитрий Негрич («Мороз») — командир «Березовской» сотни УПА

Источник: Яворівський фотоархів УПА — Львів: Сполом, 2005

Меня приняли, да и не я один пришел — еще пришли ребята. Назначили меня в чету (взвод — прим. А.И.) к «Гонте» — я не знаю, как он звался, и даже не знаю, откуда он был. Роевым командиром (командиром отделения — прим. А.И.) был «Байда», родом из Бани-Березова — я знал его имя, но сейчас не могу вспомнить. Меня взяли рядовым стрельцом, дали оружие — венгерскую винтовку. А позже я получил пулемет — венгерскую «суру» (венгерский ручной пулемет 31М «Золотурн» — прим. А.И.).

Когда наступила зима, мы пошли в рейд — ходили по горам, а потом подошли к Снятину. Я там первый раз участвовал в бою — 7 декабря 1944 года. Зашли в Снятин, сотня разделилась — одни пошли на спиртзавод, а наша группа пошла на вокзал, там в доме москали пели и пили водку. Подошли мы к этому дому, и командир сотни говорит одному: «Бросай гранату им в дом!» А тот как-то так бросил, что граната отскочила, вернулась к нам и ему поранила ноги. Его оттащили, а потом он подлечился и снова воевал в сотне. А мы тогда стали стрелять по окнам, москали отстреливались. У нас нескольких ранило и двое погибли, оба из Нижнего Березова — Николай Геник и Иван Вербьюк. Пришлось нам отступить, присоединились к сотне, потом перешли через какую-то небольшую речку, и не могли вернуться в горы, потому что наступил день. Там на берегу были какие-то заросли, и мы в этих зарослях пролежали целый день, а вечером ушли в горы.

Еще в декабре 1944 года мы провели бой за Косовом, в Соколовке. Сделали засаду возле дороги, ехала машина с москалями, и мы ее начали обстреливать. Я стрелял-стрелял из винтовки, целился — не знаю, попадал или нет, но нескольких из них мы там убили. Потом к ним подошла помощь, и мы отступили. Мы потеряли убитым одного, ему пуля попала в голову — я это видел, потому что он лежал возле меня. Тот парень был из Восточной Украины, имел псевдо «Запорожец». Такой молодой, здоровый парень… Мы каждый раз отступали, потому что долго держаться нельзя — им сразу же приходит помощь, да и могут обойти с другой стороны, поэтому надо отступать.

После этого ходили в рейд на Буковину. Заходили в села, «стрибков» разоружали… Шли так — впереди одна чета, разведка, а за ней на определенном расстоянии идет вся сотня. И я ходил в разведку — когда посылали, то шел. Как-то мне так везло, что приключений не имел. Перед Рождеством 1945 года вернулись домой.

В январе 1945 года был большой бой в Брустурах — ночью, между хатами. Там воевал весь наш Карпатский курень — три сотни, и сотня «Мороза» в том числе. Ведем бой, стрельба страшная, одного нашего стрельца ранило, а там рядом был какой-то хлевок, он туда заполз, и москали туда стали подходить. А мы по москалям стреляем, не даем подойти, думаем, как бы нашего парня забрать оттуда. Пошли вперед, подползли к этому хлевку, залегли за оградой. Москали нас заметили, стреляли так, что щепки летели из ограды, и тогда командир сотни закричал: «Меняйте позицию, отходите!» Пришлось отползти назад — били по нам очень сильно, но как-то так получилось, что ни в кого не попали. А того раненого парня москали нашли и штыками закололи… Был совсем молодой парень, с 1927 года, родом из Нижнего Березова.

Мой самый большой бой — это была засада на приселке Рушир возле Космача. Мы там разбили колонну энкаведистов, они ехали в Космач на помощь своим — это произошло в конце января, а точно не припомню. Собрали нашу сотню в Среднем Березове и повели, не говорили куда — мы только знали, что на какое-то задание. Пошли через леса на Рушир — это тут недалеко, как из Яблонова ехать на Космач. На Рушире сделали засаду — там шла дорога, и через речки были сделаны мостики. Один мостик мы разрушили, так что машины уже не могли проехать, а выше мостика сделали засаду. Первая и вторая чета засели с той стороны дороги, а третья чета, ею командовал «Кривонос» (Мирослав Симчич — прим. А.И.) — с этой стороны. Залегли недалеко от дороги, замаскировались и ждем. Потом слышу — уже гудят машины. Доехали они до разрушенного мостика, остановились, с машин слезли, и двое пошли вперед по дороге на Космач. А на той стороне речки сразу же была такая ровная долинка, и они вышли на эту долинку. И тогда мы — «Кривонос» с той стороны, а нас две четы с этой — ударили по ним. А еще отдельно засел Антон Геник («Лисок») — он бронебойкой бил в машины, в моторы. Стрелял, а потом бронебойку заклинило и ему сломало ключицу.

Как мы ударили по этим москалям, то они попадали, и мало их оттуда вернулось. Там тогда убили полковника Дергачева — он ехал в Космач «порядок навести» (речь идет о командире 256-го полка конвойных войск НКВД подполковнике А. Т. Дергачеве — прим. А.И.). Как раз в том бою наш пулеметчик был ранен и сказал мне: «Принимай пулемет!» Так я бил из пулемета где-то с расстояния пятьдесят метров, и скажу, что бил хорошо — свой результат я видел. «Мороза» в том бою ранило, и он назначил командиром сотни «Юрка» (Василия Боцвинчука — прим. А.И.). А «Юрко» передал командование «Кривоносу», потому что был с Подолья и не знал, как в горах воевать, не ориентировался в наших краях, поэтому пока «Мороз» лечился, нашими боями руководил «Кривонос».

Когда бой утих, то москали, которые могли, разбежались, а некоторые спрятались под машины. А нам сказали, что отряд НКВД обходит нас по верху со стороны Брустуров, поэтому мы отошли дальше к Космачу, а вечером переправились через речку на эту сторону, на Березов. Из моей четы на Рушире никто не погиб, только одного ранило в руку — он имел псевдо «Разбойник». А в сотне погиб один или два, как я припоминаю (по данным Мирослава Симчича, сотня потеряла трех человек — погибли Василий Вивчарук («Сирко») из с. Баня-Березов, Николай Скильский («Явор) из с. Средний Березов и боец из с. Стопчатов (имя неизвестно) — прим. А.И.). После этого боя руководство говорило, что надо было сообщить им, чтобы они знали, куда идет наша сотня. Но пока мы сообщили бы нашему руководству, то враг уже подготовился бы. А так провели незапланированную операцию, «Кривонос» взял на себя ответственность, и получилось хорошо.

Февраль мы пережили более-менее спокойно, боев имели немного. Я помню, что тогда ходили в Яремчанский район, организовали там засаду на дороге Коломыя-Ворохта, расстреляли две машины с энкаведистами. Забрали из этих машин оружие, патроны и вернулись в Березов.

В марте в нашем крае устроили блокаду — очень много энкаведистов привезли к нам, блокировали села, делали облавы. Когда шла облава, то наша сотня переходила аж в Печенежинский район, в Коломыйский район. А облавы ходили везде — прочесывали берега речек, леса. Но мы переходили, маневрировали из одной стороны в другую, и прошли так, что даже нигде не сталкивались с врагом. Вот Вы говорили с Иваном Фицичем — он Вам рассказал, как его взяли в плен? Когда сотня уходила отсюда, он и его двоюродный брат (тоже звался Иваном) и еще один мужчина постарше, Андрей, собрались втроем и сказали, что сами выдержат эту облаву. Залегли в схроне тут недалеко от села, и когда шла облава, то энкаведист бежал, вступил в этот схрон ногой и дал туда очередь из автомата. Иванового двоюродного брата сразу убил, а Андрею прострелил руку, и он до конца жизни эту руку уже не разгибал.

В апреле, когда блокада кончилась, то сотню разделили. «Кривонос» с двумя четами пошел в рейд на Коломыйщину, а нас две четы осталось на месте — действовали в районе Космач, Акрешоры, Березовы (села Нижний Березов, Средний Березов, Верхний Березов, Баня-Березов — прим. А.И.).

В мае ходили в рейд в Жабьевский район, там разделились на группы и ночью напали на гарнизоны в селах — они там были небольшие. Я уже не припомню, в каком селе действовала наша группа, но помню, что энкаведистов мы там разбили, потом сотня собралась и вернулась в наши края. У нас тогда было много боев, я сейчас часто ночью не сплю и вспоминаю. Как-то раз в Среднем Березове ночью напали на «стрибков», разбили их. Зашла целая сотня и рассыпались группами по селу. А «стрибки» ночевали в какой-то хате, так мы забросали их гранатами, стреляли по окнам. Я не припомню, спасся ли кто-то из них. Мы имели в этом бою убитых, мой двоюродный брат тогда погиб.

27 июля наша сотня напала на Яблонов — на то время это был районный центр. Я в том бою не участвовал, но знаю, что наши обстреляли гарнизон из пулеметов, из минометов — как раз в то время, когда энкаведисты смотрели в клубе фильм. Их этот обстрел застал неожиданно, имели большие потери — нам разведка потом доложила.

В конце лета 1945 года меня взял к себе охранником районный руководитель Городенковской СБ, мой земляк, из Березова. Пришел в сотню и выбрал нас двоих — меня и еще одного парня. Сказал командиру сотни, что хочет забрать нас, тот нас отпустил. Ушли мы на Городенковщину. Прослужил я в СБ месяц, а потом заболел желтухой и снова вернулся сюда. Я там не успел принять участия ни в боях, ни в акциях. Вернулся сюда и тут скрывался — в горах мы имели места для ночлега, а вечером шли в село, брали что-нибудь поесть. Через некоторое время поправился и пришел в село. Сотня к тому времени уже распалась, «Мороза» убили, а хлопцы разошлись кто куда — по другим сотнях, по боевкам, а некоторые домой. Весной 1946 года «Кривонос» собрал сотню заново, но я туда уже не возвращался.

Моя сестра жила здесь в селе, а ее муж делал возы, колеса — работал в быткомбинате, все в селе его знали и даже военные к нему приходили. Я перешел к нему, прятался на чердаке, а он говорит мне: «Я договорюсь, директор быткомбината даст тебе справку, будешь со мной работать — может, так и пройдет». Так и сделали — я начал там работать, и на меня как-то мало обращали внимания. Потом поставили на учет в военкомате, дали приписное свидетельство, стали присылать повестки. Зовут в Яблонов на военкомат, а я не иду. И как-то не боялся — знаете, молодой по-другому думает. А сейчас размышляю, как я тогда поступал, и мне становится страшно!

Так я жил себе, а из военкомата никто за мной не приезжал. Потом подружился с людьми, которые работали в финотделе, договорился с ними, они там поговорили, и в 1947 году меня взяли собирать налог — финагентом. Дали мне паспорт, и так я кантовался не знаю до какого года, а потом пошел в военкомат, и меня уже зачислили в запас.

А.И. — В подполье не возвращались?

П.Ф. — Ну я имел с ними связи, помогал — переносил штафеты (бумаги с зашифрованными сообщениями — прим. А.И.). Имел назначенные места — куда говорили, туда и шел. В палке снизу просверлил дыру, туда засовывал штафету, затыкал и так шел. Ходил в соседние села, иногда встречался со станичными (руководителями местных хозяйственных служб ОУН — прим. А.И.). Носил литературу, не раз расклеивал листовки по селу, ночью. Помню, что двое наших попались с листовками, их забрали, судили.

Станичным в Нижнем Березове был мужчина постарше, звался Николай Арсенич, имел псевдо «Стародуб», погиб в 1949 году. После него станичным стал Андрей Кузич («Остап»), я его хорошо знал — мы с ним жили в колыбе в лесу, когда скрывались. Станица находилась в одной хате, на горе, а тут в селе он имел небольшой бункер. В 1950 году один привел туда москалей, сказали, чтобы он выходил, а он гранату подорвал, не сдался…

Андрей Кузич («Остап») — станичный села Нижний Березов. Погиб 29 мая 1950 года

Источник: Яворівський фотоархів УПА — Львів: Сполом, 2005

После «Остапа» станичным стал Иван Дрогомирецкий, псевдо «Сорока». Он прятался, а его жена работала дояркой в колхозе и жила в доме у одного инвалида, который с фронта пришел. Говорили, что у него в доме возле порога стояла бадья с помоями, под ней шел вход в схрон, и «Сорока» там сидел. Позже люди говорили, что «Сорока» заболел, умер, и его ночью тайно похоронили — а правда это или нет, я не знаю. А сельской боевкой ОУН руководил «Славко» — его и «Лиска» в 1950 году взяли в плен и расстреляли в Киеве.

Гарнизон НКВД стоял в нашем селе — они себе ходили, куда им надо, а мы шли, куда нам надо. Но все это делалось тайно, никто о наших делах не знал. А тех, кто вредил нам — убирали.

А.И. — Вы принимали участие в таких акциях?

П.Ф. — Нет. Я даже оружия не имел. И боевых акций в самом селе проводили мало — я помню, что где-то в конце 40-х годов нападали на «стрибков», а в 1949 или 1950 году, то ли на Вербное воскресенье, то ли на Пасху убили офицера-энкаведиста.

Когда я пошел работать финагентом, то в селе некоторые говорили, что я комсомолец, а повстанцы приходили ко мне домой и смеялись: «Мы тебя знаем, а тут сказали, что ты комсомолец, что ты доносишь на наших людей». А я говорю: «Я от москалей прятался, а от вас не буду. Если я в чем-то виноват, то скажите — я никуда не скроюсь». Они меня знали, потому что вместе с молодыми я в школу ходил, а люди постарше знали моих родителей. И в селе некоторые знали, что я воевал в УПА, но никто не донес. А «стрибки» меня не знали, потому что из нашего села там не служил никто — были из Текучей, из Уторопов, из Яблонова.

Долго действовало подполье, но понемногу его уничтожили. Был тут в районе советский агент, доносчик, имел псевдо «Кузнец» — Ильницкий Николай, родом из Березова, служил в СБ окружным (субреферентом СБ ОУН Коломыйского округа — прим. А.И.). Он выдал всех кого знал, а он должен был знать про каждый схрон, где повстанцы зимуют. И так один схрон обнаружат, через пару месяцев — второй, уже в другой стороне. Да и так многих выдал, а потом сам ушел к москалям. В подполье одни его подозревали, но другие говорили: «Что ты выдумываешь, это надежный человек!» (Ильницкий Николай Васильевич («Орест»), 1923 г. р., уроженец с. Люча или с. Нижний Березов, Коломыйский окружной субреферент СБ, захвачен 5 мая 1952 года в с. Кривополье Верховинского района. Пошел на сотрудничество с советскими спецслужбами, стал спецагентом Станиславского областного управления МГБ (псевдонимы — «М.В.», «Кузнец»). Выдал не менее четырех схронов, десятки подпольщиков. В 1960-е годы жил с женой и детьми в Черновцах под охраной КГБ, позднее поселился в г. Ирпень Киевской области. Умер в 2002 году — прим. А.И.)

И так подполье уменьшалось, уменьшалось, а потом затихло. В 1952 году погибли последние в нашем селе. Я долго поддерживал связи с хлопцами, но потом это все оборвалось — одни погибли, других арестовали, третьи легализовались, пошли на работу. А меня так и не арестовали. Мне в селе говорят: «Ты так схитрил, что не попался!» А я говорю: «Я ничего не схитрил — это Бог так меня направил, что я остался на свободе». Вызывали меня в КГБ и в Ивано-Франковск, и тут, в Косов — допрашивали про УПА. Я всем говорил, что не участвовал, не знаю. Спрашивали, где я был в 1945 году — я отвечал, что пас скот на полонине.

А.И. — И долго Вами интересовались?

П.Ф. — Ай, вечно таскали… Однажды вызвали в КГБ в Косов: «Пиши!» Я себе думаю: «Если они обо мне все знают, то мне все равно сидеть — или больше или меньше. Буду отбиваться до последнего». И пишу, что нигде не был, никого и ничего не знаю. Написал, поехал домой. Через некоторое время вызывают в Ивано-Франковск — там снова пишу. На этот раз меня спрашивали про Симчича — это уже в 1968 году, когда его арестовали второй раз. Спрашивали, знаю ли я такого Симчича, а я говорил, что такого не знаю. Следователь меня допрашивает, на машинке печатает. Заходит в кабинет тот кагэбист, что меня в Косове допрашивал, посмотрел на меня, говорит следователю: «Фицич? Он ничего не знает». Мне аж на душе стало легче. После этого меня уже не допрашивали.

Я все время жил тут в селе, женился, родилась у нас дочь. Моя жена из рода Будуровичей, в 40-х годах ее брата судили, а они с мамой скрывались. Я научился делать столярку, колеса, возы — так и работал, а потом пошел в школу мастером. Преподавал трудовое обучение, ездил, когда надо было что-то для школы привезти, зарплату привозил, ремонты делал. Так и доработал до самой пенсии. Директор меня просил не уходить на пенсию, но у нас случилось большое горе — умерла дочь, и я уже не хотел работать. Сейчас мы с женой живем с семьей нашего внука.

Когда Украина стала независимой и произошла реабилитация, то в районе записывали тех, кто был в подполье, но я боялся. Жена говорит: «Чего ты? Иди запишись в Братство ветеранов». Я говорю: «А я знаю, чем это закончится? Я все расскажу, а оно потом вернется назад». В Братство УПА записался только через несколько лет. Тогда многие записались, а сейчас нас в селе осталось двое повстанцев — Иван Фицич и я.

А.И. — Хотел бы задать Вам еще несколько вопросов. Вы видели пленных энкаведистов или «стрибков»?

П.Ф. — Нет, я не видел их.

А.И. — Как оцениваете боевые качества энкаведистов и «стрибков»?

П.Ф. — Они все наши враги — как их иначе назвать? Но «стрибки» набирались из местных, а энкаведисты — это москали, и они были обучены, всем обеспечены. А «стрибкам» давали оружие, но почти не обучали. Дисциплины они не имели — часто напивались, ходили по селам пьяными.

А.И. — Что Вы чувствовали в боевой обстановке?

П.Ф. — Ничего не боялся, нет. Нет там страха — не знаю почему. Сначала немного не то, а потом вообще ничего не чувствуешь, никакого страха. А еще у нас были пропагандисты, они нам боевой дух поднимали. Я помню, как осенью 1944 года пропагандист нам говорил: «Будем держаться, ребята! На зиму станем в казармах!» Такая шла пропаганда. А еще, знаете, мы все-таки верили, что Украина станет независимой. Как бы тяжело нам ни приходилось, а верили.

А.И. — Вы имели ранения?

П.Ф. — Ранение я имел одно — пуля немного черкнула по голове, содрала кожу. Везло мне… В Снятине парень стоял от меня ближе, чем вот до этого колодца и упал… Убит… Другой в том бою в Соколовке… Лежали мы так — он, и возле него я. Так ему попало прямо в голову… А мне как-то так повезло, что жив до сих пор. Но я уже старый, многое вылетело из памяти. С некоторыми ребятами я был в сотне все время, а теперь не могу даже их клички вспомнить. Но тут ничего не поделаешь, время идет…

П. А. Фицич умер 24 июня 2015 года

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Чутик Николай Андреевич

Н.Ч. — Родился я здесь, в селе Мощоны, 17 июля 1928 года. Теперь это Гощанский район Ровенской области, а при Польше был Ровенский уезд Волынского воеводства. А когда пришла советская власть, то до 1959 года это был Тучинский район Ровенской области.

Мой прадед имел семнадцать десятин земли и девять детей — семь сыновей и две дочери. Я его немного помню, он говорил: «Как выйдут в поле работать — сердце радуется. А как сядут за стол — душа болит!» Семь сыновей, семь невесток и две дочери — знаете, тут нужен стол от стены до стены! Хата у них была огромная, как казарма — пол рядном застлан, и все поголовно на полу спят.

Николай Чутик, фото 1950-х годов

Отец моего звали Андрей, мать — Мария. Нас родилось шестеро детей, а осталось три сына, потому что один сын и две дочери умерли маленькими. Старший брат был с 1922 года, второй брат — с 1926 года, и я с 1928 года. Отца своего не помню — он умер, когда мне было полгода.

Жили мы с матерью, держали скот, обрабатывали поле — землю имели свою. При Польше на своей земле работали, и когда советская власть пришла, то у нас колхоз не успели организовать.

В 1941 году началась война, немец быстро красных разбил, стала у нас немецкая власть. У нас тут боев не было — красные отошли куда-то на Корец. Немцы как пришли, так все и захватили. В Воронове, в соседнем селе, захватили бывшее панское хозяйство. Мой старший брат пошел туда на работу. А в 1942 году стали молодежь забирать в Германию. Я говорю брату: «Поговори там — может, я буду скот пасти у немца, чтобы не забрали в Германию?» Он поговорил с ландвиртом, сказал, что брат хочет идти на работу, и так я остался здесь при немцах.

При немцах сначала все было спокойно, а потом наши организовали УПА — нападали на немцев, забирали оружие, не давали вывозили молодежь. В нашем районе основная база УПА находилась в селе Пустомыты. В 1943 году, 17 декабря, уже перед тем, как отступать, немцы сожгли Пустомыты, много людей выбили. Помню как они туда ехали, с двух сторон — одни через наше село на Малетин, а другие через Садовое на Люцинов. По дороге несколько человек поймали и убили, а потом окружили Пустомыты, жгли дома, людей выгоняли из домов и расстреливали.

В январе месяце 1944 года опять пришли русские. Как Красная Армия зашла, сразу началась мобилизация — позабирали всех, кто мог воевать. Моего старшего брата тогда забрали на фронт. Он при Польше кончил пять классов, грамотный был. Так его отправили учиться на офицера — стал младшим лейтенантом, имел одну звездочку на погоне. А потом послали брата на фронт, и в Белоруссии он погиб — вышел из блиндажа, смотрел в бинокль, и ему снайпер прямо в глаз попал. Там брата и похоронили, и назвали его именем школу.

Ну, а я на войну не попал, потому что еще не подходил по возрасту. И после войны меня не призывали. В селе нас было шесть парней 1928 года, так двое служили в армии, а мы четверо — нет. Я жил с матерью, делал всю работу по хозяйству, а в 1948 году нас загнали в колхоз.

В нашем районе повстанцы действовали все время. Каждую неделю — то какой-то бой, то засада, то кагэбисты облаву делают. Еще где-то в 1944 году в Гоще сформировали сотню УПА, которая потом рейдовала по Гощанскому, Тучинскому, Костопольскому району, а в 1946 году ее разделили на группы. И в 1947 году одну такую группу продал их командир — знаю, что он был родом из нашего края, из села Чудница. Шел с задания с ними — на Пустомыты, в лес. Здесь между Вороновом и Мощонами есть такая долинка, низина. И он сказал им: «Вы идите по низине, а я один пойду по дороге, чтобы нас не увидели». А у него уже было договорено с кагэбистами — они перед этим, ночью, приехали из трех районов, сделали там засаду. Повстанцы зашли в эту низину, и их там всех перебили — двадцать три человека. Люди убитых повстанцев собрали и похоронили у нас в Мощонах на кладбище. В той группе из нашего села никого не было — только хлопцы из Тучина и из Пустомыт.

Средний мой брат жил дома, после войны служил в армии, а потом пошел в «стрибки» (в истребительный батальон — прим. А.И.). Он не сам туда пошел, их принудительно организовали — набирали фронтовиков и тех, которые просто служили в армии. «Стрибки» охраняли колхоз, чтобы бандеровцы не сожгли. Ой, а если бы нам дали приказ жечь колхоз, то знал бы тот «стрибок», что это я пошел, поджег сарай? Не знал бы!

А.И. — Как вели себя «стрибки»? Подполье имело какие-то столкновения с ними?

Н.Ч. — Мы к ним не имели никаких претензий, потому что они нам ничем не угрожали. К примеру, пошли они как-то в лес на охоту, несколько человек. Так их там встретили наши хлопцы — оружие не забирали, а забрали патроны. И сказали им, чтобы больше туда не шли. Наши их не убивали. Зачем его убивать, если он ничего не знает, нашим хлопцам ничего не делает?

Я еще с шестнадцати лет занимался «политическими делами», помогал «Степановым хлопцам» — листовки клеил, патроны воровал у брата. Он придет домой, положит автомат, патроны, а я тихонько подойду, патроны забираю. Много не брал — по два патрона за раз, каждый день по два патрона. В подполье был мой друг, Василий Довгалец, 1927 года рождения, имел псевдо «Птах» — так я патроны ему передавал. Наберу штук десять — передам. Знаете, помогал хлопцам, как мог. В нашем селе многие думали, как помочь повстанцам, как кулаки хорошо держать, чтобы стала свободная Украина.

А.И. — Сколько людей из Мощон прошло через подполье?

Н.Ч. — Человек пятьдесят. Многие из них погибли — кто где, в разных местах. (село Мощоны: участников УПА: 47 человек; подпольщиков ОУН: 7 человек. Всего: 54 человека. Погибших: 16 человек. Репрессированных: 19 человек — Книга Памяти и Славы Волыни. Том 4: Ровенская область. Гощанский район — 2002 — прим. А.И.)

В 1948 году началось мое повстанческое дело. У меня возникла тяга к этому, хотел больше сделать для этой борьбы. К оуновским руководителям меня привел Василий Довгалец. Он еще до того приходил ко мне, агитировал, чтобы я шел в подполье. Я говорю ему: «Не могу, потому что у меня один брат погиб, а второй служит. А я с матерью — как она будет одна? Я в подполье не пойду, а буду жить дома и выполнять ваши приказы». Так и взяли меня. Стал выполнять те обязанности, что они мне поручали. Дали мне псевдо — «Король». Я молодой был, задания быстро выполнял. Так один наш повстанец говорит: «Ты смотри, справляется, как король!» Вот и дали мне такое псевдо.

А.И. — Вас официально приняли в члены ОУН?

Н.Ч. — Нет, не было такого. Так, вопросы позадавали — кто я такой, кто мои родственники. Принимал меня в Пустомытах командир боевки ОУН. Наше село принадлежало к Пустомытам (один сельсовет), и наши подпольщики им подчинялись. Он был человек пожилой, имел псевдо «Трофим». При надобности он присылал посыльного ко мне, я являлся к нему в Пустомыты, получал приказы.

А.И. — Какие задания Вы выполняли?

Н.Ч. — Давали мне листовки клеить, для агитации. А когда надо повстанцев провести куда-то — тоже мне. Как-то вызывает меня «Трофим», говорит, что надо двоих партизан завезти за село Бабин, в лес. Дали мне воз, и я их повез туда. Воз обшит досками, и у него двойное дно — они вдвоем под низ ложатся, я сверху накладываю сена и везу. Приезжаю на место, а там должен быть человек — должен ходить с собакой. Если человек с собакой ходит, значит можно ехать в лес — это сигнал такой. Туда доехали благополучно, никто не останавливал, никто не спрашивал — Бог дал счастливую дорогу. Отвез хлопцев, они вылезли, а я обратно поехал, домой. Когда ехал обратно, то в Бабине участковый остановил:

— Куда едешь, малый?

— Домой.

— А где твой дом?

— Далеко! Еще километров тридцать будет.

— А что везешь?

— Лошадям сено везу.

— А, ну поезжай к чертовой матери!

Поехал дальше. Знаете, милиция больше пожилых людей останавливала — когда едет человек постарше, то он, может, больше знает. А если едет молодой пацан, то они не очень допрашивали. Так что нам, молодым, было полегче.

В другой раз я по связи проводил хлопцев, ночью — из Малиновки в Горбаков. Их шесть человек, хорошо вооруженных — все с автоматами, по два диска патронов, по две гранаты у каждого. У нас для связи своя линия была — в Малиновке тропа вдоль пруда, а дальше полями, полями до Горбакова. Главное перейти шоссе, чтобы никто не увидел, потому что там до Гощи недалеко, до райцентра — кагэбисты сразу могли приехать. Ночью провел их туда, все благополучно. Поручение было такое: «В Горбакове возле реки будет сидеть человек. И он будет вас ждать возле той ямы, где берут мел». Утром пришли мы к реке, на луг. Вижу — ходит человек. Хлопцы залегли, а я подошел к нему, говорю: «Доброе утро. Какая у вас тут местность — зеленый луг, река, утки плавают». А это был пароль — если я сказал «утки плавают», то ему надо сказать: «И щуки плавают». И он мне это сказал. Тогда я подаю ему руку, свистнул, подходят хлопцы. Говорю ему: «Вот тебе, друг, шесть хлопцев — ты знаешь, на какое дело они назначены и куда им надо. Отправь их так, как я отправил к тебе». Они пошли дальше, а я вернулся домой. Я так не раз переводил наших ребят. И в каждом селе подпольщики имели свой пароль — если идешь туда, то должен его знать.

Часто приказывали передать сигнал другим связным — или записку, или на словах. Записки переносил в соседние села — то в Малиновку, то в Волкошов, то в Липки. Например, на зиму связные разносили всем боевкам приказы от районного руководства ОУН, чтобы они с весны знали, что к чему, с кем связываться.

А.И. — Приказы шифровались?

Н.Ч. — Хоть верьте, хоть нет — не знаю! Нам их не разрешали смотреть. Что-то перенести из села в село, по-темному — вот это мои задачи. Лекарствами я не занимался, потому что в нашем селе этим ведали две девушки-подпольщицы. Их потом за это посудили на двадцать пять лет, и как забрали — так их и до сегодняшнего дня нет. Схроны я тоже не строил — ими занимались люди постарше, которые знали, как строить. А из меня какой тогда был строитель, из пацана?

А.И. — На засады попадали?

Н.Ч. — Днем мне кагэбисты встречались, но что ж — я легальный был, ничего такого с собой не носил. Чтобы кагэбисты меня останавливали, такого не случалось, Бог миловал. Бывало, они на ночь засады делали, чтобы наших связных поймать. Кто-то из людей увидит, нашим скажет, и ты уже этой дорогой не идешь, обходишь их. Когда я ночами на задания ходил, то тоже Бог миловал — ни разу не попадал.

А.И. — Вам проводили подготовку?

Н.Ч. — Случалось и такое. В лес заходили и обучались — выдавали нам винтовки, немецкие гранаты с ручкой. Обучались стрелять, бросали гранаты.

А.И. — Чем Вы были вооружены?

Н.Ч. — Дали мне обрез из винтовки, но все равно беда — мало патронов. Так мы с младшим братом Василия Довгальца пошли патроны добывать. В село приехал солдат, привез продавать всякое солдатское барахло. И у него на плече такая сумочка, он ходил-ходил по селу, потом снял ее, положил на землю, а сам куда-то отошел. Мы в эту сумочку — а там патроны. Вытащили их, по карманам разложили и ушли.

Как-то раз соседский парень — молодой, с 1931 года, пришел ко мне и говорит: «Покажи мне обрез». Я думаю — что тут такого, знакомый парень. Дал ему обрез. Он взял обрез в руки, смотрит. И тут начальник группы «стрибков» заходит в хату! Парень ему: «Руки вверх!» Тот рукой сразу — за обрез, а другой рукой его по затылку! Парень упал, а тот его пинком поднял, забрал обрез. Спрашивает нас: «Чей обрез?!» Тот парень берет вину на себя, говорит: «Мой». И я отказался, говорю: «Его обрез». Начальник группы хотел его посадить, а я говорю: «Зачем? Парень еще молодой, глупый, из бедной семьи. Посадишь его — разве тебе будет легче?» А этот начальник группы был нам каким-то дальним родственником. Я его уговаривал, уговаривал, он и согласился, не повел парня в тюрьму, не посадил.

В 1949 году, ближе к лету, мы выполняли боевое задание в Ровенском районе. Собрали нас в Шубковском лесу — тридцать три человека из разных боевок. Из Мощон нас взяли двоих — Василий Довгалец и я. Должны были ехать кагэбисты из Тучина, так мы собирались сделать засаду на них.

А.И. — Кто организовал эту засаду?

Н.Ч. — Какой-то командир — не местный, поэтому его имени я не знаю. Помню, что пожилой человек, с черными усами. И было трое роевых командиров. У повстанцев на каждых десять-двенадцать человек приходился один роевой, как в армии сержант. Не знаю почему, но в том бою автоматов мы имели мало — на десять человек два автомата, а у остальных винтовки. Мне для засады дали винтовку.

Ночью собрались в лесу, командир нас разделил на три группы по одиннадцать человек, расставил по точкам в лесу, возле дороги. Залегли и ждем. Утром по дороге идет отряд кагэбистов — едут две подводы, а они рядом идут. Их не так много было — человек двадцать. А мы засели так, что наша засада в виде треугольника — с трех сторон. И когда они зашли между трех групп, то оказались в кольце. Тут нам дают команду — все сразу стали стрелять. Били из трех точек, перекрестный огонь. Кагэбисты сразу попадали, залегли. У них у каждого автомат, стали отстреливаться. Но они же не видели, куда стрелять! Ближе ко мне залегло их несколько человек — так они стреляли, а пули в небо летели! Потому что когда ты приготовился, сидишь в засаде, то хорошо видишь куда стрелять, а если тебя обстреляли и ты падаешь на землю — то что ты сделаешь? И страх приходит к человеку. А я за деревом лежу, стреляю по нему из винтовки, вижу — его убило. А я в него попал или не я — Бог его знает, потому и другие хлопцы туда стреляют.

А.И. — Что Вы чувствовали в бою?

Н.Ч. — Перед боем страх был. Знаете, держишь винтовку, а руки трясутся. Но ты должен ее держать — если тебе оружие дали, то должен выполнять приказ. А когда бой начался, то как-то легче стало — целишься, стреляешь.

Ну, и убили этих кагэбистов, там они и остались — всех положили. Их было несколько офицеров, а остальные солдаты. Сняли с них верхнюю одежду, сапоги, забрали все оружие, забрали подводы да и бросили их в лесу. Где их потом похоронили, я не знаю. У нас пострадавших не было. Но я чувствую — что-то левая нога онемела. Сбросил сапог, смотрю — автоматная пуля сидит в ноге, но неглубоко. Роевой достал нож, выковырял ее, зеленкой намазал, рукав от рубашки отрезал, обмотал мне ногу да и все.

После боя мы опять разошлись, каждая группа пошла в свое место — кто по селам, кто по дальним лесам. На второй день кагэбисты прочесали весь Шубковский лес, но там уже никого не было. Из наших никого не нашли. А после этого еще долго ходили по селам, заходили в хаты, кругом искали — не нашли никого. Через месяц-два нагнали еще больше кагэбистов — начались стычки, убивали повстанцев, находили схроны. В лесах и сейчас стоят кресты там, где хлопцы похоронены.

Василий Довгалец погиб в Матиевке осенью 1949 года. Их сидело в схроне трое — он, «Орел» и «Ворон». Тех двоих я не знал — знаю только, что «Орел» был галичанин. Они пропагандой занимались, а в том схроне печатали листовки. Там было такое неприметное место — хатка маленькая, двое стариков жили. Почти никто не знал, что они там. Продала их девушка, которая обслуживала — обстирывала, еду им готовила. Кагэбист познакомился с ней, и она сказала ему про этот схрон. И приехали кагэбисты, окружили хату, хлопцы отстреливались, а потом сами себя постреляли. Завезли их убитых в Тучин и согнали туда людей — узнавали, кто чей сын. Отец и мать Василия ходили туда, увидели его мертвого и отказались, потому что если скажешь, что твой — завтра в Сибирь вывезут. Пошли домой, мама его из Тучина до Мощон плакала всю дорогу… А их троих на досках распяли как Иисуса Христа и папиросы им в зубы повставляли. И был из Ючина повстанец, вот не вспомню его псевдо, так он переоделся в офицера, нацепил погоны танковой части. Приехал к начальнику милиции, сказал, что есть приказ забрать эти трупы, похоронить. Забрал, и похоронили их в Ючине, всех троих.

В 1949—50 годах придавили нас сильно — кагэбисты ходили по селам, забирали людей на допросы. Как узнают, что такой-то парень в повстанцах, то приходят к его родителям, начинают заставлять, чтобы выдали его. У нас даже песня есть о том, как отец продал сына на Рождество Христово, привел домой засаду. Пришел сын к отцу, поздравил с праздником и говорит:

«Ще хотів спитати

А де стара мати?»

А з кутків до його

Штири автомати!

(«Еще хотел спросить

А где старая мать?»

А из углов на него

Четыре автомата!)

Вот так бывало у нас. В декабре месяце 1950 года арестовали и меня. Подполье передало мне листовки, чтобы я расклеил по селу. Я к председателю сельсовета, прилепил ему на хату. Но я не знал, что у него в хате участковый сидит! Только прилепил — участковый выходит из хаты: «Что там такое?» Мне деваться некуда, говорю: «Да вот листовку кто-то прилепил». А у меня в кармане еще одна листовка, так я ее — в рот, пожевал-пожевал. Он увидел, бросился на меня — рот мне открывает. Но я ее проглотил, не дал вытащить. Участковый кричит: «Ты прилепил ее! И одну проглотил!» Ну, и арестовал меня, составил акт. Приезжает из Тучина милиция, забирают меня в тюрьму.

Пятнадцать дней я сидел в Тучине под арестом. После этого — суд, дали мне пять лет лагерей и отправили в Ровенскую тюрьму. Там как раз набирали этап на Волго-Донской канал, и приходит начальник тюрьмы с конвоем, отправляет меня туда. Уже вышли, и конвойный показывает на меня, говорит начальнику тюрьмы: «Да это пацан — упадет в воду, утонет!» И меня забрали в Иркутскую область. Ехали двадцать двое суток, семьдесят два человека в вагоне-«пульмане». Две печки стоит в вагоне, топится, а все равно холодно — такой сильный мороз.

Попал я под Иркутск, в лагерь № 1, и там отсидел два с половиной года. Когда меня привезли в лагерь, то сразу спросили, чем я занимался дома. Я говорю: «В колхозе строили конюшни». Так оно и пошло — дома строили, в Иркутске построили горсовет. Руководил нами генерал-лейтенант Лузянин, я его хорошо запомнил. Хороший был человек, заботился о нас.

А.И. — Как Вас встретили в лагере? Возникали конфликты между заключенными?

Н.Ч. — Нет, у нас было спокойно — ни драк, ни поножовщины.

А.И. — Уголовники и политические сидели раздельно?

Н.Ч. — Все вместе. И в лагере всякая нация была — и евреи, и узбеки, и татары, и кто хочешь. У нас бригадир работал москвич, молодой — хороший парень. Я с ним сразу познакомился, потом дружили.

А.И. — Как кормили в лагере?

Н.Ч. — Как сказать… Баланда. Но платили два раза в месяц по сто рублей — аванс и получка. Заплатили тебе деньги, ты хлеборезу двадцать пять рублей даешь, повару — двадцать пять рублей, и бригадиру — двадцать пять, потому что он тебя может на отдых направить или поставит на хорошую работу. Например, скажет: «Возьми, Коля, ведро и пойди возле домов гвозди пособирай». Это же легкая работа. И двадцать пять рублей себе оставлял — папирос куплю, туда, сюда. Пойдешь на кухню с котелочком — уже тебе повар баланды нальет погуще, хлеборез больше хлеба отрежет, кусок сахара отрубит побольше. А потом в бараке в углу поставили полную бочку соленой рыбы, трески — ешь сколько хочешь. Когда идешь на работу, то возьмешь себе рыбину, замочишь ее, а вечером приходишь, поджаришь и поешь. Так как у меня срок был маленький, то я работал на отдельной точке, строили офицерские домики. На отдельную точку идешь — с собой дают паек. А кто в рабочей зоне работал, тем обед варили.

Конвой тоже был неплохой. Солдат на вышке стоит — подходишь к проволоке, так он не стреляет, а кричит: «Не иди, а то буду стрелять!»

Я был пацан молодой, а девушки ходили, смотрели на нас. Как-то одна девочка подходит, бросила мне записочку через проволоку. Я взял, прочитал, говорю ей: «Завтра придешь, я напишу, тебе перекину». Пишет: «Я у отца одна, с 1939 года рождения. Отец — начальник автоколонны. Мать — учительница. Приходи ко мне, когда тебе будет срок освобождаться. Напиши, какого числа будешь освобождаться». Совсем молодая — четырнадцать лет, но уже прилично выглядела, такая жопастая. На второй день вижу — опять ходит возле проволоки. Я ей написал: «Когда буду освобождаться, не знаю. Как буду знать, тебе передам».

Когда Сталин умер, я попал под амнистию. У меня мысль была одна — домой. Когда я освобождался, то приехал отец этой девушки, мать и она. И хотели, чтобы я шел к ним. Я сказал, что сначала поеду домой. У нас же еще одна беда случилась — мою мать в 1952 году тоже посадили. Мама работала звеньевой в колхозе, их звено было призовое, и им за хорошую работу дали премиальный сахар. Сказали сахар раздать на все звено, а его кто-то украл. Сказали, что это моя мама утаила сахар, и ее осудили на два года. Но когда я приехал в село, то мама уже была дома — около года отсидела и тоже попала под амнистию.

Вернулся я в село и больше никуда не поехал. Та девушка из Иркутска написала мне письмо, а я ответил, что больше туда не поеду, что эта Сибирь мне и так надоела за два с половиной года.

Приехал домой, и что же — мать сидела, я приехал из лагеря. Ничего у нас нет. В нашем доме колхозный столяр колеса делал, кузницу устроили, кузнец ковал. Я пришел, говорю им: «Выбирайтесь из хаты! Уже приехал хозяин». Они хату освободили, и так я жил помаленьку. Пошел к председателю колхоза, говорю: «Дайте мне где-нибудь огород». Дали мне огород за селом, а засеять нечем, нет картошки на посадку. Люди мне нанесли — кто ведро, кто два ведра картошки, кто полмешка. Посадил огород, завел овечек. Пошел на работу в колхоз — возчиком, подвозил корма на ферму. Картошка в тот год уродилась хорошая, три куста — ведро картошки. На зиму насыпал себе целый кагат, уже стало легче жить. Так с тех пор здесь и живу. Женился, взял жену с ребенком — парень ходил к ней и бросил, она родила ребенка от него. И еще четверо родилось моих. Всех вырастили, воспитали, вывели в люди. Моей жены сейчас уже нет в живых. Между прочим, она в свое время тоже помогала подполью.

Николай Чутик, май 2014 года

Тут я родился, всю жизнь прожил и тут жду смерти. Пока еще шевелюсь, хожу в церковь — слава Богу, наша церковь не пошла в Московский патриархат, а пошла в Киевский. Сейчас я считаюсь участником боевых действий, езжу в Клевань на лечение, в санаторий.

Очень волнуюсь из-за того, что сейчас происходит. Если бы я был в суде старшим, то я бы Януковича повесил вверх ногами! То, что сейчас люди гибнут — это из-за него.

Вот такая моя история. Жизнь прошла, как на долгой ниве… Всего хватало — и хорошего, и плохого…

Интервью, лит. обработка и перевод: А. Ивашин

Автор выражает благодарность Александру Остапенко за помощь в организации интервью

Примечания

1

Организации запрещены на территории РФ

Content

Я дрался за Украину
Алексей Ивашин
Антон Василенко

Предисловие

Володимирский Фотий Николаевич

Илькив Ольга Фаустиновна

Зубальский Теофил Иванович

Гуменюк Петр Николаевич

Костюк Антон Степанович

Лещак (Колядюк) Дарья Андреевна

Мартынюк Петр Филиппович

Савка Максим Васильевич

Фицич Петр Андреевич

Чутик Николай Андреевич

Примечания