Генри Марш

Призвание. О выборе, долге и нейрохирургии

Henry Marsh

Admissions: Life as a Brain Surgeon

Copyright © 2017 by Henry Marsh. All rights reserved.

© Иван Чорный, перевод на русский язык, 2017

© Оформление. ООО «Издательство „Э“», 2017

Фото на обложке © Tom Pilston/Panos

«Сенсационно… Марш ворчлив, непреклонен, бесстрастен, любит соревноваться, частенько высокомерен и неизменно любопытен. В этой книге он в очередной раз радует нас своей прямотой».

The Sunday Times

«Великолепно… Книга воздает хвалу хирургии и науке о жизни. Мне не хотелось, чтобы она кончалась. Генри Марш — один из выдающихся современных авторов книг о медицине, чей талант рассказчика переносит нас прямо на место событий. Хронометраж книги бесподобен… Построенные им предложения — словно работа искусного ремесленника, выполненная с той же любовью, которую он питает к хирургии и столярному делу».

Джессами Калкин, Daily Telegraph

«Для хирурга Марш на удивление эмоциональный человек, который тут же вызывает симпатию читателя. Рассказ о нравственном и психологическом становлении молодого Марша, проходящий через всю книгу, сам по себе достоин огромного внимания. Кроме того, он прекрасный писатель и рассказчик, а также внимательный наблюдатель».

Тим Адамс, Observer

«Книга „Не навреди“ откровенная и нежная, стала одним из самых выдающихся произведений, написанных врачом… Следующая книга тоже не разочаровала. Свободомыслящий врач снова с нами — еще более вспыльчивый и резкий. Он снова рассказывает волнующие истории об опасных операциях на пока еще не завоеванном рубеже медицины, переплетающиеся с его собственными воспоминаниями. Марш великолепен — мастер черного как смола бесстрастного юмора».

Мелани Рейд, The Times

«В своей превосходной книге Генри Марш делится с нами удивительнейшими фактами, о которых он узнал за сорок лет работы нейрохирургом. Его глубочайшая человечность непременно тронет любого читателя».

Good Housekeeping

«Увлекательная книга, от которой невозможно оторваться… Это воодушевляющее, а порой даже будоражащее чтиво, позволяющее одним глазком взглянуть на мир, попасть в который не хочется никому».

The Arts Desk

«По-настоящему экстраординарный рассказ. За откровенностью и прагматизмом Генри Марша скрывается удивительная жизнь крайне любознательного человека, напрямую контактирующего с самым сложным органом в известной нам Вселенной. Я часто задумывался о том, как устроен мой собственный мозг, как работают отдельные его составляющие. Я задумывался о микроскопических волокнах желеобразного вещества, определяющего мою сущность. И вот передо мной человек, который видел все это воочию, трогал эту материю, приводил ее в порядок — и все равно не знает разгадки. Велик соблазн попытаться отыскать магию в этой тайне, однако книга прославляет в первую очередь величие человеческого мозга».

Крис Пэкхем

Посвящается Уильяму, Саре, Катарине и Айрис

Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор.

Франсуа де Ларошфуко

Нужно, чтобы сапоги были всегда на тебе, нужно, насколько это зависит от нас, быть постоянно готовыми к походу…

Мишель де Монтень

Медицина — наука о неуверенности и искусство вероятности…

Уильям Ослер

Предисловие

Я люблю шутить, что самое мое драгоценное имущество, которое я ставлю превыше всех своих инструментов, книг, картин и фамильного антиквариата, — это набор для самоубийства, который я прячу дома. Он состоит из нескольких препаратов, накопившихся у меня за годы работы. Не уверен, правда, подействуют ли они сейчас: срок годности на упаковках не указан. Было бы неловко очнуться в реанимации после неудавшейся попытки суицида или в приемном покое больницы прямо в процессе промывания желудка. К людям, пытавшимся покончить с собой, больничный персонал частенько относится с презрением и снисхождением — как к тем, кому не повезло ни в жизни, ни в смерти; как к тем, кто сам виноват в собственном несчастье.

Работая младшим врачом, еще до начала моей карьеры нейрохирурга, я столкнулся с юной девушкой, которую удалось откачать после передозировки барбитуратами. Она хотела свести счеты с жизнью из-за неудачной любви, но подруга нашла ее, уже бессознательную, и привезла в больницу, где девушку поместили в реанимацию и сутки держали на аппарате искусственной вентиляции легких. После этого ее перевели в отделение, в котором я работал интерном — самым младшим в иерархии больничных врачей. Я видел, как она приходит в себя — сперва удивленная и озадаченная тем, что по-прежнему жива, а затем не совсем уверенная в том, что ей вообще стоило возвращаться в царство живых. Помню, как сидел на краю ее кровати и разговаривал с ней. Она была очень худой — очевидно, из-за анорексии. У нее были короткие, покрашенные в темно-красный цвет волосы, которые спутались и растрепались за сутки в коме. Она сидела, положив подбородок на прижатые к груди колени. Держалась она довольно спокойно: возможно, по-прежнему давала о себе знать передозировка, а может, девушка воспринимала больницу как лимб — место между адом и раем, где ей предоставили небольшую передышку от несчастий. За те пару дней, что она провела в палате, мы, можно сказать, подружились, а потом ее перевели в психиатрическое отделение. Кстати, выяснилось, что у нас имелись общие знакомые по Оксфорду, но я совершенно не в курсе, как сложилась ее дальнейшая судьба.

Должен признаться, что не уверен, воспользуюсь ли я препаратами из набора для самоубийства, если — а это может произойти уже в ближайшем будущем — столкнусь с первыми симптомами деменции или если у меня обнаружат неизлечимое заболевание вроде злокачественных опухолей мозга, с которыми я так хорошо познакомился за годы работы нейрохирургом. Когда ты здоров и чувствуешь себя хорошо, совсем не сложно лелеять мечту о том, что через много лет умрешь с достоинством, уйдя из жизни по собственной воле, ведь смерть кажется такой далекой. Если я не умру мгновенно (например, от инсульта или инфаркта либо после падения с велосипеда), то даже предположить не могу, что почувствую, узнав, что моя жизнь подходит к концу — к концу, который может оказаться весьма горьким и унизительным. Я врач и не могу тешить себя иллюзиями. Вместе с тем я нисколько не удивлюсь, если вдруг начну отчаянно цепляться за ускользающую жизнь. В странах, где эвтаназия узаконена, многие люди, страдающие неизлечимой болезнью в терминальной стадии, изначально интересуются возможностью быстро уйти из жизни, но так и не решаются ею воспользоваться до самого конца. Может быть, все, чего им хотелось, — убедиться в том, что они смогут быстро покончить с мучениями, если те станут невыносимыми, однако на деле их последние дни прошли довольно спокойно. А может, с приближением смерти они начали надеяться на то, что у них все еще есть будущее. Сталкиваясь с противоречащими друг другу мыслями, мы испытываем так называемый когнитивный диссонанс. Разумом мы понимаем, что вскоре умрем, — и принимаем это, но в глубине души думаем, что для нас еще не все кончено. Словно наш мозг запрограммирован на то, чтобы лелеять надежду вопреки всему.

С приближением смерти наше самоощущение начинает разрушаться. Некоторые психологи и философы придерживаются мнения, что это самоощущение — восприятие себя как отдельной личности, способной принимать осознанные решения, — не более чем титульный лист партитуры нашего подсознания, которая состоит из множества неясных, зачастую диссонирующих голосов. Бóльшая часть того, что мы считаем реальным, в действительности лишь иллюзия — утешительная сказка, сотворенная мозгом для того, чтобы мы могли находить хоть какой-то смысл в огромном потоке внешних и внутренних раздражителей, а также в бессознательных механизмах и импульсах самого мозга.

Кое-кто даже уверяет, будто и само по себе сознание тоже иллюзия — якобы оно не «настоящее», а всего-навсего обман, к которому прибегает наш мозг; впрочем, я не до конца понимаю, что имеется в виду. Хороший врач разговаривает с умирающим пациентом, обращаясь одновременно и к той его части, что прекрасно знает о предстоящей смерти, и к той, что надеется еще пожить. Хороший врач не врет, но и не лишает пациента надежды, пусть даже все, на что тот может рассчитывать, — несколько дней. Такие беседы вести непросто, и на них требуется немало времени, причем бóльшую его часть придется потратить на долгие безмолвные паузы. Переполненные больничные палаты — а именно в них большинству из нас суждено попрощаться с жизнью — не лучшее место для подобных разговоров. Когда мы окажемся на пороге смерти, где-то в укромном уголке нашего разума по-прежнему будет тлеть крошечный уголек надежды, и только перед самым концом мы смиримся с неизбежным и приготовимся к смерти.

1

Дом смотрителя шлюза

Дом стоял один-одинешенек на берегу канала — покинутый и пустой, с гнилыми оконными рамами, свисающими с петель. Сорняки в запущенном саду были мне по грудь, и, как я позже выяснил, они скрывали барахло, накопившееся за пятьдесят лет. Дом обращен фасадом к каналу и шлюзу, прямо за ним — озеро, а дальше железная дорога. Должно быть, компания, владевшая домом, заплатила кому-то, чтобы тот очистил дом от хлама, а недобросовестный работник просто выбросил все за старый забор, отделявший сад от озера, и теперь весь берег был завален мусором: тут нашлись старый матрас, детали от пылесоса, кухонная плита, стулья без ножек, а кроме того, множество ржавых жестянок и разбитых бутылок. И тем не менее за горой мусора виднелось озеро, в котором рос камыш и плавала пара лебедей.

Впервые я увидел этот дом субботним утром. О нем рассказала мне подруга, приметившая объявление о продаже. Она знала, что я подыскиваю в Оксфорде местечко для столярной мастерской, чтобы было чем занять себя после выхода на пенсию. Я припарковал машину на обочине объездной дороги и двинулся вдоль эстакады; мимо меня с оглушительным ревом проносились легковые машины и грузовики. Я отыскал маленькую, еле заметную дыру в живой изгороди со стороны дороги. Длинная лестница, усыпанная опавшими листьями и укрытая от солнца ветвями старых буков, вела вниз, к каналу. Мне казалось, будто я внезапно перенесся в прошлое. Я спустился к каналу: возле него царили тишина и спокойствие — даже дорожный шум сюда не долетал. Дом стоял в нескольких сотнях метров, к нему вел бечевник [1]. Невдалеке виднелся горбатый кирпичный мост, переброшенный через канал.

В саду обнаружилось несколько сливовых деревьев, одно из которых проросло через ветхий проржавевший мотоблок, некогда служивший для прореживания густой поросли. На его колесах я заметил надписи «Оксфорд» и «Аллен».

У моего отца в пятидесятых был точно такой же мотоблок, который использовался для ухода за фруктовым садом, занимавшим почти гектар. Наш сад находился где-то в километре отсюда: именно в этих краях я провел детство. Однажды, когда я наблюдал за работой отца, он случайно наехал на маленькую землеройку; я до сих пор отчетливо помню ее окровавленное тельце и пронзительный предсмертный визг.

Итак, дом выходил фасадом на спокойный, тихий канал и стоял прямо перед массивными черными воротами узкого шлюза. Сюда нельзя подъехать на машине — можно только дойти по бечевнику или подплыть на барже. Вдоль сада перед каналом имелась кирпичная стена с поилками для лошадей — позже я обнаружил металлические кольца, к которым привязывали лошадей, тащивших баржи вдоль канала. Когда-то очень давно смотритель шлюза открывал и закрывал ворота, но сейчас дома смотрителей, в свое время возведенные вдоль всего канала, уже все распроданы, и с воротами разбираются экипажи барж. Мне сказали, что тут водятся зимородки (порой можно увидеть, как они пролетают над водой) и выдры, хотя всего в нескольких сотнях метрах отсюда над каналом по эстакаде с шумом мчатся машины. Впрочем, стоило мне отвернуться от дороги — и до самого горизонта я не увидел ничего, кроме полей и деревьев да заросшего тростником озера позади дома. Вполне можно было поверить, будто я очутился в глухой деревушке — вроде той, в которой вырос, — и никакой объездной дороги, построенной шестьдесят лет назад, нет и в помине.

* * *

Неподалеку от дома, на заросшем травой берегу канала, меня дожидалась сотрудница управляющей компании. Она открыла висячий замок на входной двери. Я ступил за порог и заметил на полу несколько писем, затоптанных грязными следами от ботинок. Девушка увидела, что я смотрю вниз, и объяснила, что тут жил одинокий старик, владевший домом почти пятьдесят лет, — в документах на собственность он значился как работник канала. Несколько лет назад он умер, и застройщик, выкупивший дом, выставил его на продажу. Девушка не знала, умер ли старик прямо здесь, в больнице или в доме престарелых.

В доме пахло сыростью и забвением. Потрескавшиеся и разбитые окна были прикрыты грязными рваными занавесками, а подоконники усыпаны мертвыми мухами. Комнаты стояли пустые, в них царила атмосфера печали и уныния, характерная для заброшенных домов. Вода и электричество имелись, но оборудование было примитивное, а туалет в доме и вовсе отсутствовал — он отыскался на улице, разломанный и без двери. В стоявшем у входной двери мусорном ведре лежало несколько пластиковых пакетов с фекалиями.

О стоявшем неподалеку отсюда старинном фермерском доме, где я провел детство, поговаривали, будто в нем водятся привидения, во всяком случае если верить Уайтам — жившим через дорогу пожилым супругам, к которым я частенько забегал в гости. Они любили рассказывать невероятную и жуткую историю о зловещей карете, запряженной лошадьми, которая появляется во дворе по ночам, и о даме в сером, которую якобы можно встретить в самом доме. Мне не составило труда вообразить, что и в этом домике обитает призрак старика-смотрителя.

— Я его беру, — сказал я.

Девушка из управляющей компании окинула меня скептическим взглядом:

— Но разве вы не хотели бы сначала заказать экспертизу?

— Нет, я сам занимаюсь строительством, и, по мне, все выглядит неплохо.

Я ответил уверенным тоном, но сразу же засомневался. Справлюсь ли я со всей необходимой физической работой? Да и как быть с тем, что к дому нельзя подъехать? Возможно, пора усмирить амбиции и отказаться от навязчивого убеждения в том, что все нужно делать самому. Возможно, это уже не имеет значения. Лучше нанять строителя. И потом я, конечно, хотел обзавестись мастерской, но не был до конца уверен, что хочу жить в этом крохотном одиноком доме, в котором к тому же могут водиться призраки.

— Что ж, тогда вам нужно поговорить с Питером, менеджером из нашего здешнего филиала, — ответила она.

На следующий день я вернулся в Лондон, преследуемый тревожной мыслью о том, что в этом доме может подойти к концу история моей жизни. Я выхожу на пенсию и начинаю все сначала, но время мое на исходе.

* * *

В понедельник я снова стоял в операционной в голубом одеянии хирурга, однако на сей раз надеялся ограничиться исключительно ролью наблюдателя. До выхода на пенсию оставалось три недели; почти сорок лет я посвятил медицине и нейрохирургии. Моего преемника Тима, который некогда начинал карьеру в нашем отделении, уже назначили на мою должность. Это чрезвычайно талантливый и очень приятный молодой человек, впрочем наделенный той — отчасти фанатичной — решительностью и внимательностью к деталям, без которых нейрохирургу не обойтись.

Я был несказанно рад, что именно Тим заменит меня, и мне казалось логичным позволить ему проводить большинство операций, чтобы подготовить его к тому моменту — который наверняка обернется для него потрясением, — когда вся ответственность за будущее пациентов внезапно переляжет на его плечи.

Первая пациентка на сегодня — восемнадцатилетняя девушка, которую положили в отделение накануне вечером. Когда она была на пятом месяце беременности, ее начали мучить сильнейшие головные боли. Томограмма показала огромную опухоль — почти наверняка доброкачественную — у основания мозга. Несколькими днями ранее я беседовал с пациенткой в кабинете для приема амбулаторных больных. Она родом из Румынии и плохо владеет английским, что не помешало ей отважно улыбаться, пока я пытался объяснить ситуацию; роль переводчика взял на себя ее муж, говоривший по-английски чуть лучше. Он сказал, что они приехали из Марамуреш — северо-западной области Румынии, — граничащего с Украиной. Я проезжал мимо два года назад по дороге из Киева в Бухарест вместе с украинским коллегой Игорем. Местный пейзаж поразил меня красотой: там множество старых ферм и монастырей — кажется, будто этот регион застыл где-то далеко в прошлом. В полях повсюду виднелись высокие стога сена, по пути то и дело попадались телеги, запряженные лошадьми, которых погоняли местные жители в традиционных крестьянских костюмах. Игорь возмущался тем, что Румынию приняли в Евросоюз, в то время как Украина оставалась не при делах. На границе с Украиной нас встретил румынский коллега в твидовой кепке и кожаных автомобильных перчатках. На тюнингованном «BMW» своего сына он провез нас по отвратительным дорогам до самого Бухареста — почти без остановок. Ночь мы провели в машине; путь лежал через Сигишоару, где по-прежнему стоит дом, в котором родился Влад Колосажатель, ставший прототипом графа Дракулы. Теперь здесь ресторан быстрого обслуживания.

Сегодняшняя операция не считалась неотложной — в том смысле, что ее необязательно было проводить прямо сейчас. Однако с ней определенно требовалось разобраться в ближайшие дни. Подобные случаи плохо вписываются в систему плановых показателей, на которую в последнее время опирается работа Национальной службы здравоохранения Великобритании. Проблема в том, что случай не был рядовым, но и к неотложным его формально тоже не отнесешь.

Несколько лет назад моя жена Кейт угодила в точно такую же бюрократическую западню, когда дожидалась серьезной операции в течение нескольких недель, которые она провела в отделении интенсивной терапии одной весьма известной больницы. Изначально Кейт приняли в качестве неотложного пациента и без каких-либо проблем выполнили срочную операцию. Но затем — спустя почти месяц на парентеральном питании — понадобилось повторное хирургическое вмешательство. К тому времени я успел привыкнуть к виду висящего над кроватью жены огромного, обернутого фольгой пакета с тягучей жидкостью, которая капля по капле поступала в центральную линию, — катетер, вставленный в большие вены, что вели прямо к сердцу. Кейт теперь не числилась среди неотложных пациентов, хотя и рядовым ее случай тоже нельзя было назвать. В итоге с операцией возникли проволочки.

Пять дней подряд Кейт готовили к операции — очень серьезной операции, которая, вполне вероятно, могла привести к ряду неприятных осложнений, — и каждый день ближе к обеду ее отменяли. В конце концов, совершенно отчаявшись, я позвонил секретарю хирурга, который должен был оперировать мою жену.

— Вы же знаете, не профессор решает, в каком порядке оперировать рядовых пациентов, — извиняющимся тоном объяснила она. — Решает менеджер. Вот, запишите его телефон…

Я позвонил по продиктованному номеру — и услышал автоматическое сообщение о том, что голосовой ящик абонента заполнен и я не могу оставить сообщение. К концу недели решено было поступить с Кейт как с рядовым пациентом — отправить ее домой, выдав большую бутыль с морфием. Неделю спустя ее снова положили в больницу — видимо, с одобрения того самого менеджера. Операция прошла очень успешно, но я упомянул о возникшей проблеме в беседе с коллегой-нейрохирургом из той больницы, когда мы встретились на совещании.

— Тяжело приходится врачам, чьи родственники попадают в больницу, — сказал я. — Не хотелось бы мне, чтобы люди думали, будто мою жену должны лечить лучше только потому, что я сам работаю хирургом, но ситуация сложилась невыносимая. Когда операцию отменяют один раз, приятного уже мало. Но пять дней подряд!

Коллега закивал в знак согласия:

— Если мы не можем позаботиться должным образом о своих родных, то что уж тогда говорить о рядовых пациентах?

Итак, в понедельник утром я приступил к работе, переживая из-за того, что поднимется обычная суматоха вокруг поиска свободной койки, на которую можно будет положить девушку после операции.

Если бы болезнь создавала угрозу для жизни, я имел бы полное право приступить к операции, не дожидаясь отмашки многочисленного больничного персонала, пытающегося распределить койки, которых вечно не хватало, между слишком большим числом пациентов. Но жизни юной румынки ничто не угрожало — по крайней мере пока, — и я знал, что начало дня выдастся не из простых.

У входа в операционный блок группа врачей, медсестер и администраторов оживленно изучала прикрепленный скотчем к столу список операций на сегодня, обсуждая, возможно ли управиться со всеми. Я обратил внимание, что в списке значилось несколько рядовых операций на позвоночнике.

— Коек в реанимации нет, — мрачно сказала анестезиолог, состроив гримасу.

— Ну и что? Почему бы в любом случае не послать за пациенткой? — спросил я. — Кровать всегда потом находится.

Я говорю это каждый раз — и каждый раз получаю один и тот же ответ.

— Нет, — отрезала она. — Если в реанимации нет коек, после операции надо будет приводить пациентку в сознание прямо в операционной, а на это может уйти не один час.

— Я постараюсь все уладить после утреннего собрания, — ответил я.

На утреннем собрании рассматривался типичный набор несчастий и трагедий.

— Мужчина восьмидесяти двух лет с раком простаты. Госпитализирован вчера. Сначала он обратился в местную больницу, потому что перестал держаться на ногах и у него началась задержка мочеиспускания. Там отказались его госпитализировать и отправили домой, — сообщила Фэй, дежурный ординатор, высветив на стене томограмму.

В затемненной комнате прозвучали язвительные смешки.

— Нет-нет, серьезно, — настаивала Фэй. — Ему поставили катетер и написали в истории болезни, что пациенту стало намного лучше. Я своими глазами видела записи.

— Да он же ходить не мог! — крикнул кто-то.

— Ну, видимо, их это не смутило. Зато они выполнили плановый показатель — уложились в заветные четыре часа на пациента, отправив его домой. Через двое суток родственники вызвали семейного врача, который и направил старика к нам.

— Должно быть, пациент совершенно безропотный и многострадальный, — заметил я сидящему по соседству коллеге.

— Сами, — обратился я к одному из ординаторов. — Что вы видите на снимке?

Я познакомился с Сами несколько лет назад, когда в очередной раз приезжал в Хартум, чтобы помочь местным врачам. Юноша произвел на меня сильное впечатление, и я сделал все возможное, чтобы он переехал в Англию и продолжил здесь обучение.

В былые времена мы без особых проблем принимали на работу интернов-иностранцев. Однако из-за ограничений, введенных Евросоюзом, в сочетании с ужесточением британских бюрократических инструкций сейчас гораздо сложнее приглашать медиков из-за пределов Европы, — и это при том, что в Великобритании врачей на душу населения меньше, чем в любой другой европейской стране, не считая Польши и Румынии.

Сами блестяще сдал необходимые экзамены и преодолел все препятствия. Работать с ним — сплошное удовольствие. Этого высокого, очень доброго молодого человека, чрезвычайно преданного делу, обожают и пациенты, и медсестры. Он стал последним ординатором под моим началом.

— На снимке видно, что метастазы сдавливают спинной мозг в районе Т3. В остальном снимок выглядит вполне нормально.

— И что нужно сделать? — спросил я.

— Все зависит от его состояния.

— Фэй?

— Я видела его вчера в десять вечера — все равно что распилен надвое.

Сравнение резкое, но оно весьма точно описывает состояние, при котором спинной мозг столь сильно поврежден, что пациент ничего не чувствует и не может ничем пошевелить ниже уровня повреждения, причем надежды на восстановление нет. Т3 — это третий грудной позвонок, так что бедный старик, судя по всему, не мог шевелить мышцами ног и туловища. Должно быть, даже просто сидеть для него было огромной проблемой.

— Если так, то вряд ли ему станет лучше, — заключил Сами. — Оперировать уже слишком поздно. А операция была бы совсем простенькая, — добавил он.

— Что ждет этого мужчину? — задал я вопрос, обращаясь к аудитории.

Все промолчали, так что я сам на него ответил:

— Очень маловероятно, что он сможет вернуться домой, так как ему потребуется круглосуточный уход: каждые несколько часов его надо будет переворачивать, чтобы предотвратить пролежни. Чтобы перевернуть пациента, нужно несколько медсестер, ведь так? Значит, он застрянет в какой-нибудь гериатрической палате до самой смерти. Если ему повезет, то в ближайшее время другие метастазы сведут его в могилу, а перед этим он может попасть в хоспис, где будет поприятней, чем в гериатрической палате. Только вот в хоспис берут исключительно пациентов, которым осталось не более нескольких недель. Если не повезет, то он промучается еще долгие месяцы.

Я задумался: так же мог умереть и старик, живший в доме у шлюза, — один-одинешенек в безликой больничной палате. Скучал ли он по своему маленькому дому у канала, в каком бы плачевном состоянии тот ни был? Все мои подчиненные гораздо моложе меня; они по-прежнему полны здоровья и самоуверенности, которая свойственна молодости. В их годы и я был таким же. Молодые врачи имеют лишь приблизительное представление о реальности, которая ждет многих пожилых пациентов. Я же теперь, готовясь к выходу на пенсию, утрачиваю чувство отстраненности от пациентов. Вскоре мне предстоит примкнуть к низшему классу — классу пациентов — так же было и до того, как я стал врачом. Не быть мне больше одним из избранных.

На некоторое время в комнате воцарилась тишина.

— Итак, что произошло дальше? — спросил я у Фэй.

— Его положили к нам в десять вечера, и мистер С. хотел было провести операцию, но анестезиологи отказались: мол, шансов пойти на поправку у пациента нет, да и заниматься этим ночью они не хотели.

— Ну, операцией ему не навредишь. Хуже мы вряд ли сделаем, — сказал кто-то с задних рядов.

— Но есть ли хоть какие-то реальные шансы на то, что он поправится? — спросил я и тут же продолжил: — Хотя, если честно, на его месте я бы, наверное, все-таки попросил меня прооперировать. А вдруг поможет? Мысль о том, чтобы провести остаток жизни парализованным в безликой палате вместе с другими немощными стариками, наводит на меня ужас… Уж точно я бы предпочел умереть на операционном столе.

— Мы решили оставить все как есть, — ответила Фэй. — Сегодня же отправим его в местную больницу, если, конечно, там найдется свободная койка.

— Надеюсь, его примут обратно. Нам тут не нужна еще одна Рози Дент.

Рози было восемьдесят. В начале года у нее развился инсульт, и терапевт из нашей же больницы буквально заставил меня положить Рози в нейрохирургическое отделение. Мне довелось выслушать столько жалоб и угроз на случай, если я откажусь принять ее в качестве неотложной пациентки, что я сдался, хотя в нейрохирургической операции она не нуждалась. Впоследствии отправить Рози домой оказалось невозможно, и она провела в отделении семь месяцев, пока нам наконец не удалось уговорить дом престарелых взять ее к себе.

Это была обворожительная, не склонная жаловаться пожилая леди, и мы все ее полюбили, пусть даже она и занимала драгоценную койку, предназначенную для тех, кто перенес операцию.

— Думаю, все будет в порядке, — заверила меня Фэй. — Это только наша больница отказывается принимать пациентов обратно из нейрохирургического отделения.

— Еще пациенты? — поторопил я ее.

— Мистер Уильямс, — сказал Тим. — Я надеялся поместить его последним в ваш список на сегодня, сразу после девушки с менингиомой.

— Что с ним?

— У него были эпилептические припадки. В последнее время вел себя немного странно. Раньше работал инженером или кем-то вроде того. Фэй, покажи снимок, пожалуйста.

На стене перед нами высветилась томограмма.

— Что на ней видно, Тирнан? — спросил я одного из самых младших интернов.

— Что-то в лобной доле.

— А можно точнее? Фэй, запустите последовательность «инверсия — восстановление».

Фэй показала несколько других снимков, сделанных так, чтобы можно было лучше разглядеть опухоли, поражающие мозг, а не просто смещающие его.

— Судя по всему, наблюдается инфильтрация левой лобной доли и большей части левого полушария, — сказал Тирнан.

— Да, — подтвердил я. — Мы не можем удалить опухоль: она слишком обширна. Тирнан, каковы функции лобных долей?

Тот молчал, не решаясь ответить.

— Что происходит, если повредить лобные доли? — конкретизировал я вопрос.

— Происходит изменение личности, — незамедлительно ответил Тирнан.

— И что это значит?

— Они становятся расторможенными, типа без комплексов… — ему было сложно подобрать слова.

— Что ж, — сказал я, — в качестве примера расторможенного поведения врачи любят приводить мужчину, который писает прямо посреди поля для гольфа. Лобные доли управляют нашим поведением в соответствии с социально-нравственными нормами. При повреждении лобных долей наблюдаются самые разные изменения в социальном поведении — практически всегда в худшую сторону. Среди наиболее распространенных — внезапные вспышки агрессии и приступы иррационального поведения. Люди, которые раньше были добрыми и внимательными к другим, становятся грубыми и эгоистичными, и, кстати, их умственные способности при этом могут ни на йоту не пострадать. Человек с поврежденными лобными долями редко отдает себе отчет в случившемся. Как наше «я» может понять, что с ним что-то не так? Ему не с чем себя сравнивать. Откуда мне узнать, что я такой же человек, каким был вчера? Я могу лишь предположить, что такой же. Наше «я» уникально, и оно знает себя только таким, каким является сейчас, в данный момент. Для близких это настоящий кошмар. В подобных ситуациях именно они становятся главными жертвами. Тим, чего вы рассчитываете добиться с этим пациентом?

— Если убрать часть опухоли и освободить немного места, то можно выиграть ему время, — отозвался тот.

— Но сможет ли операция изменить его личность в лучшую сторону?

— Ну, может и помочь.

Я ответил не сразу.

— Что-то я в этом сомневаюсь, — наконец заключил я. — Но это ваш пациент. К тому же я его вообще не видел. Вы уже поговорили с ним и его семьей?

— Да.

— Так, уже девять, — прервал я совещание. — Давайте посмотрим, что там у нас с койками, чтобы понять, можно ли приступать к операциям.

Через час Тим и Сами начали оперировать румынку. Бóльшую часть времени я просидел на скамейке, прислонившись спиной к стене, пока они не спеша удаляли опухоль. Свет в операционной был приглушен, поскольку Тим и Сами пользовались микроскопом, так что я задремал, убаюканный привычными звуками: пиканьем анестезиологических мониторов, шумом аппарата искусственной вентиляции легких, голосом Тима, дающего указания Сами и операционной медсестре Агнес, шипением вакуумного отсоса, с помощью которого Тим удалял опухоль из головы пациентки. «Зубчатые щипцы… зажим Эдсона… диатермические щипцы… Агнес, пожалуйста, тампон… Сами, можешь здесь отсосать?… Тут немного крови… Ага, получилось!..»

Слышал я и тихий разговор двух анестезиологов, сидевших у дальнего конца операционного стола рядом с аппаратом для анестезии, на мониторе которого отображались данные о жизненных функциях пациентки — о работе ее сердца и легких. Эта информация была представлена в виде изящных ярких линий и цифр красного, зеленого и желтого цветов. Издалека, из предоперационной, время от времени доносились смешки и болтовня медсестер, готовивших инструменты перед следующей операцией, — все они были моими хорошими друзьями, бок о бок с которыми я проработал много лет.

«Будет ли мне всего этого не хватать?» — спрашивал я себя. Этого странного, неестественного места, столько лет прослужившего мне родным домом; места, предназначенного для разрезания живой человеческой плоти, а в моем случае — человеческого мозга; места без окон, стерильно-чистого, с кондиционированным воздухом, ярко освещенного, где по центру под двумя огромными дисками операционных ламп стоит длинный стол, окруженный всевозможными приборами. Или же через несколько недель, когда настанет время, я просто уйду отсюда навсегда без каких-либо сожалений?

Когда-то давно я думал, что нейрохирургия — занятие для гениев, которые способны мастерски орудовать и руками, и мозгом, совмещая науку и искусство. Я был убежден, что нейрохирурги — раз уж они имеют дело с мозгом, в котором рождаются человеческие мысли и чувства, — необычайно мудрые люди, что уж им-то наверняка удалось постичь глубочайший смысл жизни. В молодости я просто принял к сведению, что физическое вещество нашего мозга производит на свет нематериальные мысли и чувства. И я верил, будто работу мозга можно объяснить и понять. Однако, став старше, я пришел к выводу, что мы не имеем ни малейшего представления о том, как именно в физической материи зарождается неосязаемое сознание. Этот факт все больше и больше подпитывал мое любопытство и восхищение, но одновременно меня тревожило понимание того, что мой мозг — подобно всем остальным органам моего тела — стареет, что стареет мое «я» и мне никак не узнать, что конкретно во мне могло измениться. Я смотрю на старческие пятна на морщинистой коже моих рук — рук, которые сыграли центральную роль в моей жизни, — и гадаю, как выглядел бы мой собственный мозг на томограмме. Я переживаю из-за возможной деменции, от которой умер мой отец. На томограмме, сделанной за несколько лет до его смерти, мозг напоминал головку швейцарского сыра — с огромными отверстиями и пустотами. Я знаю, что моя память уже вовсе не такая превосходная, как раньше. Подчас мне сложно запомнить чье-то имя.

Мои познания в нейронауке лишают меня утешительной надежды на какую бы то ни было жизнь после смерти и на повторное обретение всего, что было утеряно за долгие годы усыхания мозга. Я слыхал, что некоторым нейрохирургам их профессия не мешает верить в существование души и загробной жизни, но для меня это такой же когнитивный диссонанс, как и тот, с которым сталкиваются умирающие люди, все еще лелеющие надежду на дальнейшую жизнь. Впрочем, я отчасти нашел для себя утешение в мысли о том, что моя собственная натура, мое «я» — хрупкое сознание, пишущее эти самые строки, неуверенно плывущее по поверхности непостижимого океана электрических импульсов и химических реакций, в который оно погружается каждую ночь, когда я засыпаю; сознание, ставшее результатом бесчисленных миллионов лет эволюции, — является величайшей загадкой на свете, возможно даже более великой, чем сама Вселенная.

Я понял, что, работая с мозгом, ничего не узнаешь о жизни — разве что лишний раз ужаснешься тому, насколько она хрупка. Нельзя сказать, что под конец карьеры я полностью утратил веру и иллюзии — скорее в определенном смысле разочаровался. Я гораздо больше узнал о собственном несовершенстве и об ограниченности хирургического вмешательства (хотя зачастую без него и не обойтись), чем о том, как в действительности работает мозг. Хотя в тот миг, когда я сидел в прохладной операционной, прислонившись спиной к чистой стене, мне на ум вдруг пришло, что все эти невеселые мысли навеяны банальной усталостью — неудивительно для пожилого нейрохирурга, который вот-вот выйдет на пенсию.

Опухоль в мозге девушки произрастала из мягких мозговых оболочек — тонких кожистых мембран, которые окружают головной, а также спинной мозг в нижней части черепа, известной как задняя черепная ямка. Она находилась рядом с одной из крупных венозных пазух. Венозные пазухи — своего рода дренажные трубы, постоянно выкачивающие огромные объемы темно-бордовой, лишенной кислорода крови — крови, которая была ярко-красной, когда только достигла мозга, направленная туда сердцем.

Кровь проходит через мозг за считаные секунды — четверть всей крови, поступающей от сердца, — и тут же темнеет, потому что мозг забирает из нее драгоценный кислород.

Мышление, восприятие, ощущения, управление работой нашего организма, главным образом бессознательное, — на все это уходит очень много энергии, для получения которой активно используется кислород. Был небольшой риск разрыва поперечной венозной пазухи при попытке удалить опухоль, что привело бы к катастрофическому кровоизлиянию, поэтому я вымыл руки и помог Тиму завершить операцию, в течение двадцати минут крайне осторожно прижигая и отслаивая опухоль со стороны пазухи, которую постарался не проткнуть.

— Думаю, можно смело сказать, что опухоль полностью удалена, — заключил я.

— Не думаю, что смогу заняться мистером Уильямсом, пациентом с опухолью лобной доли, — заметил Тим. — В час начинается амбулаторный прием. Мне очень неловко об этом просить, но не могли бы вы за него взяться и удалить как можно бóльшую часть опухоли? Уделить ему столько времени, сколько понадобится?

— Похоже, выбора у меня нет, — проворчал я, недовольный тем, что придется оперировать пациента, с которым лично не провел обстоятельную беседу. К тому же я совсем не был уверен, что операция ему поможет.

Итак, Тим отправился в амбулаторное отделение, а Сами закончил операцию за него, заполнив отверстие в черепе девушки быстро схватывающимся пластичным раствором и зашив скальп. Час спустя в смежную с операционной наркозную комнату вкатили мистера Уильямса. Это был мужчина на вид старше сорока, с тонкими усиками, бледным, безразличным лицом и, наверное, довольно высокий, потому что его ноги, на которые были надеты положенные по правилам антиэмболические чулки, свисали с края каталки.

— Меня зовут Генри Марш, я старший хирург, — сказал я, глядя на него сверху вниз.

— Ага.

— Полагаю, Тим Джонс уже объяснил вам все, что нужно?

Реакции пришлось ждать долго. Мне показалось, что он глубоко задумался, прежде чем ответить:

— Да.

— Не хотите ни о чем спросить?

Он хихикнул, и снова последовала продолжительная пауза.

— Нет, — ответил он наконец.

— Что ж, давайте тогда приступим, — сказал я анестезиологу и вышел из комнаты.

Сами ждал меня в операционной перед установленными на стене компьютерными мониторами, на которых мы обычно рассматриваем томограммы мозга пациентов. Он уже вывел на экраны снимки мистера Уильямса.

— Как нам следует поступить? — спросил я его.

— Ну, мистер Марш, опухоль слишком обширная, так что удалить точно не получится. Все, что мы можем, — это сделать биопсию, просто взять небольшой кусочек опухоли для анализа.

— Согласен, но какой риск связан с проведением биопсии?

— Она может вызвать кровоизлияние либо инфекцию.

— Что-нибудь еще?

Сами замешкался с ответом, но я не стал дожидаться, пока он подберет нужные слова.

Я объяснил, что если начался отек мозга, то при удалении лишь небольшого кусочка опухоли отек может усилиться. Пациент рискует умереть от синдрома височного конуса давления, при котором опухший мозг выпирает из черепной коробки, а часть его приобретает конусообразную форму, поскольку смещается в отверстие мозжечкового намета. Если вовремя не спохватиться, этот процесс неминуемо приводит к смертельному исходу.

— Придется удалить как можно больше опухоли, чтобы оставить достаточно места для послеоперационного отека, — заметил я. — Иначе это все равно что ворошить осиное гнездо. Так или иначе, Тим попросил, чтобы я постарался максимально удалить опухоль, ведь это может продлить пациенту жизнь. Какой разрез вы бы сделали?

Мы обсудили технические детали вскрытия головы мистера Уильямса, ожидая, пока анестезиолог закончит с наркозом и прикрепит все необходимые провода и трубки к бессознательному телу пациента.

— Вскройте ему голову, — сказал я Сами, — и крикните меня, когда доберетесь до мозга. Я буду в комнате с красными кожаными диванами.

На томограмме мистера Уильямса я увидел обширную инфильтрацию левой лобной доли опухолью, которая выглядела как белое облако поверх серой массы. Такие опухоли врастают в мозг, а не смещают его.

Клетки опухоли врезаются в мягкие ткани мозга, переплетаясь между нервными волокнами белого вещества и нейронами серого вещества. Какое-то время мозг еще продолжает нормально функционировать, несмотря на то что клетки опухоли вгрызаются в него, подобно термитам, разъедающим стены деревянного дома. Но в конечном итоге мозг ожидает та же печальная участь, что и дом: он разрушается до основания.

Я, слегка встревоженный (как всегда перед операцией), лежал в комнате отдыха на красном кожаном диване и мечтал поскорее выйти на пенсию, чтобы сбежать от бесчисленных людских страданий, свидетелем которых я был на протяжении всех этих лет, но вместе с тем и страшась ухода. Я снова начну все сначала, повторял я себе в очередной раз, но время мое на исходе. Зазвонил телефон — меня вызвали в операционную.

Сами провел аккуратную краниотомию в левой лобной области черепа. Кожа на лбу мистера Уильямса была срезана и закреплена спереди с помощью зажимов и стерильных резинок. Его мозг, который выглядел вполне нормальным, хотя и слегка опухшим, выпирал из проделанного в черепе отверстия.

— Тут сложно промахнуться, правда? — сказал я. — Опухоль очень обширная. Отек довольно заметный — нам придется удалить немало, чтобы пациент смог пережить послеоперационный период. Откуда вы бы предложили начать?

Сами указал вакуумным отсосом на центр открытого участка мозга.

— Средняя лобная извилина? — спросил я. — Ну, может быть. Но давайте лучше сперва взглянем, что там у нас на снимке.

Мы подошли к мониторам, висевшим в трех метрах от операционного стола.

— Смотрите, вот крыло клиновидной кости, — начал я объяснять. — Нам нужно пройти прямо над ним, но придется углубиться в мозг сильнее, чем может показаться по снимку, так как мозг немного выступает вперед.

Мы вернулись к операционному столу, и Сами выжег небольшую линию поперек мозга мистера Уильямса с помощью диатермических щипцов — специальных хирургических щипцов с нагревательными элементами на концах: мы используем их для прижигания кровоточащей ткани.

— Давайте воспользуемся микроскопом, — предложил я, и, как только медсестры его установили, Сами принялся осторожно орудовать отсосом и диатермическими щипцами.

— Выглядит нормально, мистер Марш, — произнес Сами с ноткой тревоги.

Несмотря на все проверки и перепроверки, которые обязательно проводятся, для того чтобы мы не ошиблись и не вскрыли череп пациента не с той стороны, в подобных ситуациях меня на мгновение неизменно охватывает паника. И я спешу убедиться, что мы действительно оперируем мозг с нужной стороны — в данном случае с левой.

— Ну… Проблема с такими опухолями в том, что они могут быть очень похожи на здоровую ткань мозга. Позвольте мне.

Я начал аккуратно изучать мозг бедного мистера Уильямса.

— Вы правы, выглядит совершенно нормально, — сказал я, рассматривая в микроскоп безупречно гладкое белое вещество и чувствуя, как мне становится дурно. — Но тут просто обязана быть опухоль: она же на весь снимок!

— Разумеется, мистер Марш, — с почтением ответил Сами. — Может, стоит сделать замороженный срез [2] или воспользоваться электромагнитной навигационной станцией?

Обе методики помогли бы удостовериться, что мы не ошиблись. Здравый смысл говорил, что передо мной обязательно должна быть опухоль — или по крайней мере пронизанный опухолью мозг. Однако мозг этого пациента казался в высшей степени нормальным, и я не мог избавиться от пугающей мысли о том, что допущена нелепая, чудовищная ошибка.

Возможно, мы видели чужой снимок или опухоль изначально и впрямь была, но исчезла сама собой, с тех пор как проводилась томография?

Мысль о том, что мы можем вырезать у пациента часть здорового мозга — пусть вероятность этого и ничтожна, — ужасала меня.

— Пожалуй, вы правы, но уже слишком поздно: я начал и теперь не могу остановиться на полпути, — возразил я. — Придется удалить немалую часть нормального на вид мозга, чтобы он перестал отекать и пациент не умер после операции.

Головной мозг отекает при малейшем раздражении, а у мистера Уильямса он уже успел значительно увеличиться и начал зловеще выпячиваться из черепной коробки. В завершение краниотомии — так медики называют вскрытие головы — череп закрывается крошечными металлическими шурупами и пластинами, а поверх пришивается скальп. Череп вновь становится герметично закрытой коробкой. В случае сильного отека внутричерепное давление после операции может достигнуть критического значения, в результате чего мозг задохнется, а пациент умрет. Операции, особенно при опухолях, которые, как у мистера Уильямса, пронизывают здоровую ткань мозга, из-за чего полностью удалить их не представляется возможным, неизбежно сопровождаются отеком, и чрезвычайно важно удалить достаточно бóльшую часть опухоли, чтобы освободить в черепе место для будущего отека. Благодаря этому после операции внутричерепное давление не повысится чересчур сильно. Вместе с тем всегда переживаешь, как бы не переборщить и не удалить слишком много, чтобы пациент не очнулся с поврежденным мозгом и его состояние не стало хуже, чем до операции.

Помню два случая (оба раза я оперировал молодых девушек), пришедшихся на первые годы моей врачебной карьеры, когда по неопытности я проявил чрезмерную осторожность и удалил недостаточно бóльшую часть опухоли. В течение суток обе пациентки умерли из-за послеоперационного отека мозга. Так я понял, что в аналогичных ситуациях надо действовать смелее и идти на определенный риск. Эти две смерти убедили меня в том, что риск, связанный с удалением слишком маленькой части опухоли, еще выше. Впрочем, обе опухоли были злокачественными и пациенток все равно ожидало мрачное будущее, даже если бы операции прошли успешно. Сейчас — тридцать лет спустя, после того как я перевидал множество людей, умерших от злокачественных опухолей мозга, — те два случая уже не кажутся мне такими ужасными, как раньше.

«Дело дрянь, — думал я с отвращением, принявшись удалять несколько кубических сантиметров мозга мистера Уильямса под неприлично громкое хлюпанье вакуумного отсоса. — Чем тут можно гордиться? Работа грубая, как в лавке у мясника. Да еще эта мерзкая опухоль, которая меняет личность человека, разрушая и его, и его семью. Пора уже и честь знать».

Наблюдая в микроскоп за работой вакуумного отсоса (им управляли мои руки, скрытые из поля зрения), который трудился над мозгом бедолаги — разрывал и выдирал куски опухоли, я подумал, что в прошлом уж точно не поддался бы панике. Я бы хладнокровно пожал плечами и продолжил работу. Теперь же, когда моя карьера близилась к закату, я чувствовал, как защитная броня, которую я носил на себе все эти годы, начинает разваливаться, оставляя меня таким же беззащитным и уязвимым, как пациенты. Горький опыт подсказывал, что идеальный вариант для мистера Уильямса — умереть на операционном столе. Однако ни за что на свете я не позволил бы этому случиться. Я слышал, что в отдаленном прошлом некоторые хирурги спокойно допускали такой исход операции, но мы сейчас живем в совершенно ином мире. В подобные моменты я всем сердцем ненавижу свою работу. Физическая природа всех человеческих мыслей, непостижимое единство разума и мозга перестает быть чудом, внушающим благоговейный трепет, и превращается в жестокую и грязную шутку. Я вспоминаю отца, медленно умиравшего от деменции, и снимки его мозга; я смотрю на морщинистую кожу своих рук, которая отчетливо видна сквозь тонкую резину хирургических перчаток.

Итак, я усердно работал, и через какое-то время мозг мистера Уильямса начал постепенно втягиваться в череп.

— Теперь места точно хватит, Сами, — сказал я. — Можно закрывать. Пойду разыщу его жену.

Позже в тот день я отправился в отделение интенсивной терапии, чтобы осмотреть прооперированных пациентов. С молодой румынкой все было в порядке, хотя ее слегка трясло и выглядела она бледноватой. Медсестра, сидевшая на краю ее кровати, оторвалась от портативного компьютера, в который вводила данные, и сказала, что все так, как и должно быть. Мистер Уильямс обнаружился тремя койками дальше. Он успел очнуться и теперь сидел, глядя прямо перед собой.

Я присел у его кровати и спросил, как он себя чувствует. Он молча повернулся ко мне. Сложно было понять, царила ли в его сознании полная пустота или же он отчаянно пытался структурировать мысли в поврежденном, изъеденным опухолью мозге. Сложно было даже предположить, во что превратилось его «я». В других обстоятельствах я не стал бы долго ждать ответа. Многие из моих пациентов утрачивали — порой навсегда, порой временно — способность говорить или думать, так что затягивать с ожиданием не имело смысла. В этом же конкретном случае я сидел и ждал — может, потому что знал, что такого скорее всего больше никогда не повторится, да еще в знак безмолвного извинения перед всеми пациентами, которых я торопил в прошлом. Тишина длилась, как мне показалось, целую вечность.

— Я умираю? — внезапно спросил он.

— Нет. — Меня немного встревожило то, что мистер Уильямс, очевидно, все-таки понимал, что происходит. — Но если бы умирали, я обязательно сказал бы вам об этом. Я всегда говорю пациентам только правду.

Должно быть, он понял мои слова, потому что засмеялся в ответ — странным, неуместным смехом. «Нет, ты пока не умираешь, — подумал я. — Все будет гораздо хуже». Я задержался у кровати мистера Уильямса еще ненадолго, но ему, судя по всему, больше нечего было мне сказать.

* * *

Назавтра в половине восьмого Сами, как обычно, ждал меня у сестринского поста. Он придерживался консервативных взглядов и даже в мыслях не мог представить, что может приехать в больницу или уехать из нее раньше меня. Я и сам, будучи интерном, в жизни не осмелился бы покинуть здание раньше старшего врача.

Однако в современном мире, когда врачи работают посменно, от формы обучения «наставник — ученик» почти ничего не осталось.

— Она в переговорной, — сообщил Сами.

Мы прошли по коридору. Я сел напротив миссис Уильямс и представился:

— Сожалею, что мы не встретились с вами ранее. Изначально оперировать должен был Тим Джонс, но в итоге вашим мужем занялся я. Боюсь, у меня нет для вас хороших новостей. Что именно сказал вам Тим?

Когда мы, врачи, что-либо говорим пациентам и их родственникам, те, как правило, пристально смотрят на нас — порой возникает ощущение, будто в тебя вколачивают гвозди. Хотя к этому постепенно привыкаешь. Но миссис Уильямс лишь печально улыбнулась:

— Что у него опухоль, которую нельзя удалить. Знаете, мой муж был жизнерадостным человеком, — добавила она. — Вы не видели его в лучшие годы.

— А когда вы начали замечать, что с ним что-то не так? — осторожно поинтересовался я.

— Два года назад, — немедленно отозвалась она. — У нас обоих это второй брак. Мы поженились семь лет назад. Муж был чудесным человеком, но два года назад изменился. Он был уже не тем мужчиной, за которого я вышла замуж. Он начал делать всякие странные гадости…

Я не стал спрашивать, что миссис Уильямс имеет в виду.

— Все стало настолько плохо, — продолжила она, — что в конце концов мы решили разойтись. А потом у него начались судорожные припадки…

— У вас есть дети?

— У мужа есть дочь от первого брака, но общих детей у нас нет.

— Боюсь, что здесь мы бессильны, — как можно медленнее проговорил я. — Мы не можем сделать так, чтобы ваш муж стал прежним. Все, что мы можем, — это продлить ему жизнь; вероятно, он сможет прожить еще не один год, но изменения в его личности будут только нарастать.

Миссис Уильямс взглянула на меня с выражением полнейшего отчаяния: она не могла не надеяться, что операция все исправит, что ее кошмарам наяву придет конец.

— Я думала, с нашим браком что-то пошло не так. Родственники мужа во всем винили меня.

— Дело было в опухоли.

— Теперь я это понимаю. Даже не знаю, что и думать…

Мы поговорили еще какое-то время. Я объяснил, что придется дождаться отчета о гистологическом исследовании удаленных мною тканей, и сказал, что может потребоваться повторная операция, если анализ покажет, что я не удалил опухоль. Единственный вариант дальнейшего лечения — лучевая терапия, которая, насколько я мог судить, вряд ли поможет улучшить состояние пациента.

Я оставил миссис Уильямс в крошечной переговорной с одной из медсестер: я привык считать, что родственники большинства пациентов предпочитают плакать, после того как я покидаю комнату. Но, может быть, подобными мыслями я просто успокаиваю себя и на самом деле они предпочли бы, чтобы я остался.

Вместе с Сами мы двинулись по длинному больничному коридору.

— По крайней мере, — сказал я, — они собирались разводиться, так что миссис Уильямс должно быть чуточку легче, чем многим другим. Хотя подготовиться к такому все равно невозможно.

Я вспомнил, как пятнадцать лет назад закончился мой первый брак и как жестоко мы с бывшей женой вели себя по отношению друг к другу. Никто из нас не страдал от опухоли в лобной доле головного мозга, хотя порой я и гадаю, какие бессознательные процессы могли управлять нашим поведением. Сейчас я с ужасом думаю о том, как мало внимания уделял своим трем детям в тот тяжелый период. Психиатр, у которого я тогда консультировался, посоветовал мне занять роль наблюдателя, но я не мог отделаться от эмоций: во мне кипела злость из-за того, что меня пытаются выселить из собственного дома, бóльшую часть которого я построил собственными руками. Полагаю, в результате — когда все закончилось — я стал в некоторой степени мудрее и научился лучше себя контролировать. Правда, меня не покидает мысль о том, что это может быть связано и с возрастным замедлением работы нервных контуров мозга, отвечающих за эмоции.

Я заглянул к мистеру Уильямсу. Едва я зашел в палату, медсестра сообщила, что ночью он пытался сбежать и пришлось запереть входную дверь. Утро было погожим, солнце недавно взошло над горизонтом, и его лучи разливались по палате, окна которой выходили на восток. Мистер Уильямс, в пижаме с нарисованными плюшевыми мишками, стоял перед окном. Обе руки он вытянул перед собой, словно приветствуя солнце, освещающее шиферные крыши южной части Лондона.

— Как вы? — поинтересовался я, рассматривая слегка опухший лоб и аккуратный изгиб шва над ним, который пересекал бритую голову.

Он ничего не ответил, только одарил меня загадочной рассеянной улыбкой, а затем вежливо пожал мне руку, так и не проронив ни слова.

Спустя два дня пришел отчет о гистологическом исследовании, который подтвердил, что все присланные мною образцы пронизаны медленно растущей опухолью. Пройдет еще немало времени, прежде чем мы найдем, куда пристроить мистера Уильямса: дома ему вряд ли смогут обеспечить должный уход. Поэтому я велел ординаторам отправить его в местную больницу, в которую он изначально обратился по поводу эпилептических припадков. Пусть эту проблему решают тамошние врачи и медсестры. Опухоль рано или поздно сведет его в могилу, но невозможно предсказать, произойдет это в ближайшие месяцы или же потребуется гораздо больше времени. На следующее утро во время обхода я заметил, что в той кровати лежит уже другой пациент — мистера Уильямса перевели.

2

Поражение в Лондоне

Уволиться из лондонской больницы я решил в июне 2014-го — за четыре месяца до того, как наткнулся на старый дом смотрителя шлюза. Сразу же подал заявление об уходе, а через три дня, как обычно, совершал ежедневную пробежку вдоль берега Темзы (в выходные мы с Кейт живем в Оксфорде).

Однако против обыкновения я не мог совладать с паникой. Чем занять себя после выхода на пенсию? Ведь в моем распоряжении уже не будет нейрохирургии, которая прежде отнимала почти все свободное время и не оставляла места для пустых переживаний о будущем.

Забавно, что много лет назад в том же самом месте я размышлял над аналогичной проблемой. Правда, я тогда не бежал, а шел, но зато по той же самой дорожке, и терзали меня куда более тяжелые мысли: я только что решил бросить изучение политики, философии и экономики в Оксфордском университете, чем сильно расстроил и разочаровал родителей.

Пробегая вдоль реки, я внезапно припомнил непальскую девушку, которую оперировал двумя месяцами ранее. У нее развилась киста позвоночника, со временем непременно приведшая бы к полному параличу ног. Причиной кисты оказался цистицеркоз — заражение свиным цепнем. Для бедных стран вроде Непала это довольно распространенное заболевание, но для Англии неслыханная редкость. Несколько дней назад девушка приходила в амбулаторное отделение, чтобы поблагодарить меня за свое исцеление: как и большинство непальцев, она вела себя чрезвычайно вежливо и воспитанно. Я бежал (стояло жаркое лето, уровень темно-зеленой воды в реке понизился, и Темза казалась практически неподвижной) и думал о той пациентке, а затем мысль моя перескочила на Дева — первого и лучшего из непальских нейрохирургов, более известного в широких кругах как профессор Упендра Девкота. Мы с ним крепко подружились тридцать лет назад, когда вместе проходили интернатуру в хирургическом отделении.

«Ага! — осенило меня. — Почему бы не отправиться в Непал и не поработать вместе с Девом? Заодно и Гималаи увижу».

* * *

К обоим решениям — бросить учебу в Оксфорде и уволиться из больницы — меня подтолкнули женщины. Сорок три года назад я страстно и совершенно некстати влюбился в женщину гораздо старше меня, которая была другом нашей семьи. В двадцать один год я был не по возрасту незрелым и практически не имел сексуального опыта: воспитание я получил консервативное, и родители растили меня в целомудрии. Теперь-то я понимаю, что это она соблазнила меня. Впрочем, речь идет всего лишь об одном-единственном поцелуе — дальше дело не зашло. Сразу же после этого она разразилась слезами. Думаю, ее привлек во мне не по годам развитый ум в сочетании с чуть ли не детской неуклюжестью, от которой, возможно, она захотела меня избавить. И, наверное, ее смутила моя чересчур пылкая реакция: я принялся забрасывать ее стихами собственного сочинения, которые уже давно забыты и уничтожены. Она умерла много лет назад, но я по сей день стыжусь этой истории, хотя тот поцелуй и помог мне обрести смысл жизни и достойную цель. Именно благодаря ему я стал нейрохирургом.

Меня обуревали замешательство и смятение, мне было стыдно за свою мучительную и абсурдную любовь, во мне бушевали одновременно и радость, свойственная влюбленным, и горе от того, что меня отвергли. Казалось, будто в моей голове сражаются не на жизнь, а на смерть две армии, и подчас мне хотелось убить себя, чтобы покончить с этим сумасшествием. Однажды я решил попытать судьбу и ударил кулаком по окну оксфордской квартиры, в которой жил студентом, — однако стекло не разбилось. Хотя, вероятно, за это стоит поблагодарить подсознание, проявившее осторожность и не позволившее мне ударить изо всех сил.

Я осознал, что, несмотря на всю глубину своих страданий, не осмелюсь причинить себе серьезный физический вред, и вместо этого предпочел пуститься в бега. Решение было принято во время прогулки по набережной Темзы ранним утром 18 сентября 1971 года. К счастью, я понял, что суицид не выход. Дорожка, по которой я шел, довольно узкая; летом здесь сухо и все зарастает травой, а зимой — сплошные лужи и грязь. Я пересек весь Оксфорд и миновал Порт-Медоу — просторные пойменные луга к северу от города. Дом, в котором я вырос, стоял в нескольких сотнях метров. Может, он даже попался мне на глаза, пока я шел вдоль реки: местность была до боли знакомой. А если бы я прошел чуть дальше и свернул в сторону узкого ручейка, который связывает Темзу и Оксфордский канал, то наткнулся бы и на старый дом смотрителя шлюза. Но, полагаю, еще до этого я развернулся и двинулся обратно, поскольку успел разобраться с собой. Старик-смотритель — тогда, разумеется, юноша — уже должен был там поселиться.

Я бросил учебу из-за безответной любви — но отчасти и в знак протеста против моего исполненного лучших намерений отца, который был непоколебимо убежден, что я непременно должен окончить Оксфорд или Кембридж, чтобы преуспеть в жизни. Перед тем как переехать в Лондон, он сам преподавал в Оксфордском университете. Он заслуживал лучшего сына, но что тут поделаешь: склонность к бунтарскому поведению запрограммирована в психике многих молодых людей; и мой отец — добрейший человек, который некогда тоже восстал против своего отца, — покорно принял мое решение. Я отказался от предсказуемой и перспективной карьеры и отправился работать санитаром в больницу одного из шахтерских поселков в Ньюкасле. Я надеялся, что, увидев, как люди страдают от «настоящих», физических болезней, излечусь от любовного недуга.

Став нейрохирургом, я узнал, что психические заболевания не так уж отличаются от физических — во всяком случае, болезни разума не менее реальны, чем болезни тела, и ничуть не меньше требуют врачебной помощи.

Отец одной моей приятельницы работал в местной больнице главным хирургом и по просьбе дочери взял меня на работу, хотя до этого мы с ним ни разу не встречались. Поразительно, что он пошел на это, и не менее поразительно то, что меня согласились вновь принять в колледж при Оксфордском университете после годового отсутствия. Неизвестно, как сложилась бы моя судьба, если бы не доброта, которую проявили ко мне совершенно чужие люди.

Работа санитаром в больнице, которая предоставила мне возможность наблюдать за операциями, стала первым моим шагом на пути к карьере хирурга. Решение пришло ко мне неожиданно. Как-то раз я приехал в Лондон на выходные и отправился навестить свою сестру Элизабет (медсестру по образованию). Пока она гладила постиранное белье, я разглагольствовал о том, какой я несчастный. И в определенный момент меня вдруг осенило (не помню, как именно это случилось): а ведь у моей проблемы есть очевидное решение — поступить на медицинский факультет и стать врачом. А может быть, это предложила Элизабет. Субботним вечером я возвращался в Ньюкасл на поезде. Я сел в вагон, посмотрел на свое отражение в темном оконном стекле — и понял, что обрел цель в жизни. Однако прошло еще целых девять лет, прежде чем я, уже дипломированный медик, нашел свою самую страстную любовь — нейрохирургию. Я никогда не сожалел об этом решении и всегда считал, что работать врачом — это большая честь для меня.

Не уверен, однако, что выбрал бы медицину и нейрохирургию сейчас, будь у меня возможность заново начать карьеру. Столько всего изменилось!

Многие из сложнейших нейрохирургических операций, например операция при аневризме сосудов головного мозга, уже не нужны. В наши дни врачи находятся под каблуком у бюрократов, которых не существовало в таком количестве сорок лет назад и которые, как показывает практика, мало смыслят в тонкостях врачебной работы. Национальной службе здравоохранения Великобритании — организации, в которую я верю всем сердцем, — хронически не хватает финансирования, поскольку государство не осмеливается признаться избирателям, что тем следует платить больше налогов, если они хотят получать первоклассную медицинскую помощь. Кроме того, человечеству сегодня угрожают и другие проблемы — посерьезнее болезней.

Вернувшись в Ньюкасл с вновь обретенной верой в собственное будущее, я прочитал первый номер журнала под названием «Эколог». В нем было полно мрачных предсказаний о том, что случится с планетой, если человеческая популяция продолжит экспоненциальный рост. Листая страницы журнала, я задумался: не слишком ли эгоистично с моей стороны будет стать врачом и исцелять других, чтобы исцелить себя? Пожалуй, должны быть и другие, причем более эффективные — хотя и куда менее эффектные, — способы, позволяющие сделать мир чуточку лучше, чем работа хирурга. И вынужден признать, я так до конца и не отделался от мысли, что убежденность в собственной значимости частенько развращает врачей. Мы крайне легко становимся самодовольными снобами, твердо уверенными в своем превосходстве над пациентами.

Через несколько недель после возвращения из Лондона я, по-прежнему работавший больничным санитаром, стал свидетелем того, как оперировали мужчину, который в пьяном угаре разбил окно рукой. Осколки стекла повредили ее, и она навсегда осталась парализована.

* * *

Второй женщиной, которая, сама о том не ведая, сыграла ключевую роль в моей жизни (правда, уже на закате моей карьеры нейрохирурга), стала директор по медицинским вопросам нашей больницы. Однажды главврач отправил ее поговорить со старшими нейрохирургами. И неудивительно: мы славились заносчивостью и несговорчивостью. Мы держались особняком и игнорировали нелепые правила. А меня, пожалуй, считали главным нарушителем порядка. Она пришла в комнату отдыха нейрохирургов — ту, где стояли купленные мной красные кожаные диваны, — в сопровождении нашего коллеги, чья должность, если мне не изменяет память, называлась «руководитель отдела оказания услуг отделения нейрохирургии и неврологии» (или как-то иначе, но не менее абсурдно). Он хороший человек, не раз спасавший меня от неприятных последствий, к которым могли привести мои вспышки гнева. На сей раз он вел себя весьма официально, как и полагалось по такому случаю, в то время как директор по медицинским вопросам явно слегка нервничала: в конце концов, она собиралась отчитывать восьмерых старших нейрохирургов больницы. Она присела на диван и аккуратно поставила огромную розовую сумку на пол рядом с собой. Руководитель отдела оказания услуг нашего отделения произнес короткую вступительную речь и передал слово директору по медицинским вопросам.

— Вы не соблюдаете установленную трастом [3] форму одежды, — заявила она.

Очевидно, она намекала на то, что нейрохирурги ходят в костюмах и галстуках. Мне всегда казалось, что строгая одежда — признак уважительного отношения к пациентам, но, судя по всему, теперь ее считали источником инфекций. Но есть у меня и другая версия — более правдоподобная, хотя и неофициальная. Подозреваю, бюрократы из траста ввели запрет на костюмы для того, чтобы старшие врачи не отличались внешне от остального больничного персонала. Мы же одна команда.

— Вы не проявляете лидерских качеств перед младшими врачами, — продолжила директор по медицинским вопросам.

Как выяснилось, она имела в виду, что мы не следим за своевременным заполнением всех электронных документов, требуемых трастом после выписки пациентов. Эту работу традиционно выполняют младшие врачи. Раньше в нашем нейрохирургическом отделении велись собственные отчеты о выписке; они были образцовыми, и я всегда ими гордился. Но им на смену пришла предложенная трастом электронная форма отчета — общая для всех и настолько ужасная, что я, например, утратил всяческий интерес к тому, чтобы следить за ее заполнением.

— Если вы не будете соблюдать установленные трастом правила, то в отношении вас будут приняты дисциплинарные меры, — заключила она.

Она даже не попыталась ничего обсудить с нами, вразумить или уговорить нас. Насколько мне известно, в больницу должна была нагрянуть с проверкой Комиссия по оценке качества медицинского обслуживания — организация, которая придает огромнейшее значение соблюдению дресс-кода и заполнению бумаг. Само собой, руководство больницы не хотело лишних проблем с чиновниками. Директор по медицинским вопросам могла сказать нам что-нибудь вроде: «Я понимаю, какой это бред. Но не могли бы вы пойти мне навстречу и помочь больнице?» Уверен, мы все охотно согласились бы. Но нет же — она предпочла пригрозить нам дисциплинарными мерами.

Забрав большую розовую сумку, она покинула комнату отдыха, а за ней вышел руководитель отдела оказания услуг, выглядевший смущенным. На следующий же день я подал заявление об уходе, потому что не имел больше ни малейшего желания работать в организации, высшее руководство которой столь отвратительно справляется со своими прямыми обязанностями. Здесь стоит заметить, что я все-таки благоразумно решил дождаться своего шестьдесят пятого дня рождения и только после этого уволиться, иначе мне понизили бы пенсию.

Нередко говорят, что всегда лучше уйти слишком рано, чем слишком поздно. Это касается и карьеры, и вечеринки, и самой жизни. Сложность в том, чтобы понять, когда наступил подходящий момент.

Я знал, что пока не готов распрощаться с нейрохирургией, хотя мне и не терпелось поскорее уволиться из лондонской больницы. Я надеялся на частичную занятость, главным образом за границей. А для этого мне надо было получить повторное одобрение Генерального медицинского совета, чтобы сохранить медицинскую лицензию.

Гражданские пилоты проходят переаттестацию каждые несколько лет. Кое-кто считает, что аналогичные требования следует предъявлять и к врачам, ведь от них, как и от пилотов, зависят человеческие жизни. Относительно недавно появилась так называемая служба безопасности пациентов: ее цель — уменьшение числа врачебных и других ошибок, которые допускаются в больницах и нередко влекут за собой причинение серьезного вреда здоровью. Сотрудники службы безопасности пациентов охотно прибегают к аналогиям с гражданской авиацией. Современные больницы устроены чрезвычайно сложно, и здесь многое может пойти не так. Я признаю, что без строгих инструкций не обойтись, и всячески поддерживаю введение системы, нацеленной не на поиск виновных, а на выявление ошибок, с тем чтобы предотвратить их в будущем. Вместе с тем у хирургии очень мало общего с управлением самолетом. Пилотам не приходится решать, каким маршрутом лучше лететь и стоит ли в принципе идти на сопряженный с полетом риск, а потом обсуждать этот риск с пассажирами. Да и пассажиры не пациенты: они собственноручно купили билеты на самолет, тогда как пациенты определенно не хотели заболеть. Все пассажиры почти наверняка переживут полет, в то время как многим пациентам не суждено покинуть больницу живыми. Пассажиры не нуждаются в постоянной поддержке и утешении (за исключением непродолжительной пантомимы, с помощью которой стюардессы и стюарды жестами объясняют, как надеть спасательный жилет, да еще показывают непонятно куда — якобы в сторону аварийных выходов). В самолетах нет встревоженных, требующих объяснений родственников, с которыми врачи неизменно имеют дело. Когда самолет разбивается, пилот обычно погибает вместе с пассажирами. Если же неприятность происходит во время операции, то хирург остается в живых и затем несет на себе чудовищное бремя вины. Хирург берет вину на себя в любом случае, несмотря на все разговоры о том, что поиск виновного в таких ситуациях не главное.

Переаттестация врачей — важная, но весьма непростая задача, и Генеральному медицинскому совету Великобритании понадобилось много лет, чтобы окончательно определиться с процедурой. Для начала требовалась «независимая оценка» моей профессиональной деятельности со стороны другого врача, а кроме того, мою квалификацию должны были «всесторонне проанализировать» несколько коллег и пятнадцать моих последних пациентов. Когда меня попросили предоставить имена коллег, велик был соблазн назвать десятерых человек, недолюбливавших меня (увы, с этим проблем не возникло бы), но я струсил и вместо этого перечислил тех, кто вряд ли стал бы порочить мое имя. Они заполнили онлайн-опросник, всячески меня расхваливая и утверждая, что я достиг потрясающего баланса между работой и личной жизнью, а я оказал им ответную услугу, когда они, в свою очередь, тоже попросили меня заполнить аналогичную форму.

Мне выдали пятнадцать опросников, которые я должен был раздать пациентам. Вообще процедурой переаттестации заведовала частная компания — одна из многочисленных прибыльных фирм, которым сейчас отдают на аутсорсинг бóльшую часть обязанностей Национальной службы здравоохранения. Они кормятся за ее счет, подобно гиенам, охотящимся на старого, недееспособного слона — недееспособного, потому что у государства отсутствует желание поддерживать систему здравоохранения в рабочем состоянии.

Я должен был попросить пациентов заполнить громоздкую двустороннюю форму, когда они придут на прием в амбулаторное отделение. Заполненные формы пациенты должны были передать мне лично в руки. Стоит ли говорить, что в тот день я вел себя примерно. К тому же пациенты вряд ли стали бы критиковать меня прямо в лицо.

Итак, пациенты покорно заполнили все формы, которые я им вручил. Да уж, чиновник, который будет изучать опросники, наверняка подумает, что я решил перехитрить систему и заполнил формы самостоятельно, воспользовавшись их анонимностью: в них не содержалось ничего, кроме похвал. Меня так и подмывало действительно заполнить пару опросников и обвинить себя в нетерпеливости и бесчувственности (короче, в том, что я вел себя как типичный хирург), чтобы посмотреть, повлияет ли это хоть как-то на весь этот цирк.

* * *

Впервые я попал на работу в нейрохирургическое отделение, будучи старшим ординатором. Дело было в больнице, в которой я проходил практику еще во времена учебы. В отделении работали два старших нейрохирурга, и тот, что помоложе, стал моим непосредственным начальником и наставником. А тот, что постарше, вышел на пенсию вскоре после того, как я приступил к работе. Однажды он позвонил в больницу ночью (я как раз дежурил), чтобы посоветоваться насчет своего друга, который дома внезапно потерял сознание. Он спросил: в чем может быть причина — не в таблетках ли от давления? Было очевидно, что он и есть этот самый друг. Помню, как-то мы вместе с ним стояли возле негатоскопа [4], рассматривая ангиограмму (рентгеновский снимок кровеносных сосудов мозга) пациента с довольно сложной аневризмой, и он сказал, чтобы я попросил его более молодого коллегу взять этот случай себе.

— В моем возрасте операции на аневризме плохо влияют на сердце, — заметил он.

Я знал, что незадолго до этого один из старших нейрохирургов в Глазго клипировал аневризму, после чего слег с инфарктом.

Карьера старшего нейрохирурга, под чьим началом я тогда работал, доблестно закончилась операцией на крупной доброкачественной опухоли мозга у юной девушки. Операция прошла успешно, и уже спустя несколько дней — по-прежнему в больничной сорочке и с гладко выбритой головой — пациентка пришла на торжество, посвященное его выходу на пенсию, чтобы вручить букет цветов. Насколько я помню, он умер через несколько месяцев. С тех пор миновало тридцать четыре года — и вот теперь мою собственную карьеру ожидал бесславный финал.

* * *

До моего увольнения оставалось две недели, когда мы вместе с Сами, моим ординатором, рассматривали очередную томограмму мозга.

— Потрясающий случай, мистер Марш! — радостно воскликнул он, но я ничего не ответил.

Еще совсем недавно я отреагировал бы точно так же, как Сами.

Сложные и опасные операции неизменно привлекали и будоражили меня сильнее всего, но ближе к закату карьеры мой энтузиазм, особенно в связи с немалым риском трагичного исхода, существенно поубавился. Мысль о том, что операция может пойти не так и, уйдя на пенсию, я оставлю после себя еще одного искалеченного пациента, не на шутку пугала. Кроме того, думалось мне, раз уж я собираюсь на покой, зачем брать на себя такую ответственность?

Тем не менее один из старших неврологов обратился с этим случаем лично ко мне, и я просто не мог переложить операцию на плечи кого-нибудь из коллег: я слишком уважал себя как хирурга, чтобы пойти на нечто подобное.

— Ее следует отделить от всех жизнеспособных тканей, — произнес я, указывая на снимок.

Опухоль росла у края большого отверстия в основании черепа (оно известно как foramen magnum [5]), где спинной мозг соединяется со стволом головного мозга. Повреждение ствола мозга или ответвляющихся от него нервов может обернуться для пациента катастрофой, в том числе полным нарушением глотательного и кашлевого рефлексов. Как следствие, жидкость из ротовой полости может без труда попасть в легкие и вызвать тяжелейшую пневмонию, которая с высокой вероятностью закончится летательным исходом. Ну, хотя бы опухоль выглядела доброкачественной — и то хорошо. Не было похоже, что она приросла к стволу мозга и спинномозговым нервам, так что — по крайней мере теоретически — у меня были все шансы удалить опухоль, не причинив пациенту серьезного вреда. И все же случиться могло что угодно.

Дело было воскресным вечером, и мы с Сами сидели за компьютером на сестринском посту в мужской части нейрохирургического отделения. Мы оба сожалели о том, что вскоре нашей совместной работе придет конец. Теплые отношения с ординаторами, пожалуй, одна из величайших радостей в жизни старшего хирурга.

Стояло начало марта, на улице было темно, но ясно; ярко светила полная луна, зависшая невысоко в небе над южной частью Лондона. Я успел отчетливо ощутить запах весны в воздухе, когда ехал в больницу на велосипеде. Дорога пролегала вдоль темных улочек, дома на которых стояли вплотную друг к друг, и луна бодро плыла рядом, перескакивая с одной шиферной крыши на другую.

— Я еще не виделся с пациентом, — заметил я. — Так что лучше бы нам пойти и поговорить с ним.

Мы нашли пациента в одной из шестиместной палат; от остального помещения его кровать отделяла задернутая со всех сторон занавеска.

— Тук-тук, — произнес я, отодвигая занавеску.

Питер (так звали пациента) сидел в кровати, а рядом на стуле сидела молодая женщина. Я представился.

— Очень рад наконец-то вас увидеть, — сказал он; должен заметить, он и впрямь выглядел гораздо радостнее, чем большинство пациентов при нашей первой встрече. — Эти головные боли буквально сводят меня с ума.

— Вы видели свой снимок? — поинтересовался я.

— Да, доктор Айзек показал мне его. Опухоль на вид огромная.

— Ну, не такая уж и огромная. Я видел куда больше. Но, конечно, своя собственная опухоль всегда кажется гигантской.

Сами прикатил из коридора одну из новых мобильных компьютерных станций и разместил ее рядом с кроватью Питера. Пока мы беседовали, он открыл томограмму мозга.

— Тут шкала в сантиметрах, — объяснил я, указывая на край экрана. — Ваша опухоль достигает четырех сантиметров в диаметре. Она вызывает гидроцефалию — скопление жидкости в мозге. Она, как пробка в бутылке, не дает спинномозговой жидкости покинуть голову через основание черепа, откуда жидкость обычно выводится. Если ничего не предпринять — простите, что говорю такие страшные вещи, — то вы проживете не более нескольких недель.

— Охотно верю. В последнее время чувствую себя паршиво, хотя стероиды, которые прописал доктор Айзек, немного помогли.

Мы обсудили связанный с операцией риск: я объяснил, что есть вероятность, пусть и невысокая, смерти или инсульта, а кроме того, могут возникнуть проблемы с глотанием. Он кивнул, припомнив, что за последние недели несколько раз сильно подавился за едой. Мы поговорили о его работе и о детях. Я спросил у жены Питера, что им известно про папину болезнь.

— Им всего шесть и восемь, — ответила она. — Они знают, что папу положили в больницу и что вы собираетесь вылечить его от головных болей.

Тем временем Сами заполнил длинную форму информированного согласия, и Питер быстренько подписал ее.

— Я ничуть не боюсь. И я несказанно рад, что вы успеете меня прооперировать до выхода на пенсию.

Я не стал это комментировать.

Пациентам нравится верить, будто их хирург лучший на свете, и вряд ли они обрадуются, если я сообщу, что это заблуждение и что в больнице прекрасно обойдутся и без меня.

— Я позвоню вам после операции, — сказал я жене Питера. — Увидимся завтра.

Помахав Питеру рукой, я проскользнул между занавесками. В палате находилось еще пятеро мужчин — все они смотрели мне вслед. Можно было не сомневаться: они с большим интересом выслушали состоявшийся только что разговор.

Следующим утром по дороге на работу я размышлял. До чего странно: почти сорок лет я отдал хирургической практике — и вот она подходит к концу. Мне больше не придется постоянно тревожиться из-за того, что с моими пациентами может случиться несчастье, но зато почти сорок лет мне не приходилось ежедневно придумывать, чем бы таким заняться. Я всегда любил свою работу, несмотря на связанные с ней переживания. Каждый день приносил с собой что-нибудь интересное; мне нравилось присматривать за пациентами, мне нравился тот факт, что я был — по крайней мере в нашем отделении — довольно важной персоной. И я действительно зачастую воспринимал работу как чудесную возможность заняться чем-то увлекательным, раскрыть себя. Мне казалось, что моя работа чрезвычайно важна. Однако в последние годы моя любовь к ней начала таять. Я объясняю это тем, что к врачам все чаще стали относиться как к второсортным работникам гигантской корпорации. Я больше не чувствовал, что профессия врача особенная — она перестала отличаться от остальных профессий. Я превратился в заурядного члена огромного коллектива, многих сотрудников которого даже не знал лично. Мои полномочия все сужались и сужались. Ко мне начали относиться так, словно я не заслуживаю доверия. Я был вынужден все больше времени проводить на всевозможных утвержденных правительством обязательных собраниях, которые, на мой взгляд, не приносят пациентам ровным счетом никакой пользы. Мы стали тратить больше времени на разговоры о работе, чем на саму работу. Сегодня мы смотрим на снимки и решаем, стоит ли лечить пациента или нет, даже не удосужившись предварительно с ним встретиться. Происходящее все сильнее раздражало меня и вызывало все большее отторжение. Многие из моих коллег жаловались на то же самое.

Однако вопреки всему я по-прежнему чувствовал огромную личную ответственность за каждого из своих бедных пациентов. Конечно, вполне могло быть, что мое возросшее недовольство связано и с тем, что мне доводилось оперировать все меньше и меньше. Хотя по сравнению с некоторыми другими хирургами мне еще повезло, ведь у меня было целых два операционных дня в неделю. Многие из моих коллег оперируют один-единственный день в неделю; впору задаться вопросом: а чем им заниматься остальное время? В последние годы число хирургов в стране заметно увеличилось, тогда как операционных, необходимых для работы, больше не стало. Или же, в конце концов, причина моего раздражения могла крыться в том, что я состарился и устал — и мне в самом деле пора уходить. Часть меня с нетерпением ждала увольнения: я избавлюсь от вечной тревоги и переживаний и сам смогу распоряжаться собственным временем. Но другая часть моего разума считала, что на пенсии моя жизнь резко опустеет и будет мало чем отличаться от смерти; что меня поджидает старческая беспомощность и, возможно, скорая деменция, на которой моя жизнь, собственно, и завершится.

За выходные поступило меньше неотложных пациентов, чем обычно, и в отделении интенсивной терапии хватало пустых коек — весьма вероятно, что мне удастся приступить к запланированным на сегодня операциям в назначенное время. Хейди, анестезиолог, вернулась из длительного отпуска по уходу за ребенком и снова приступила к работе, правда, не на полную неделю. Мы были старыми друзьями, и я очень обрадовался ее возвращению. Хорошие отношения между хирургом и анестезиологом исключительно важны, особенно если возникают проблемы, так что в сложных случаях без коллеги, с которым ты дружишь, попросту не обойтись.

Я зашел в наркозную комнату, где Хейди вместе с помощницей уже погрузила Питера в наркоз. Помощница налепила широкий пластырь на лицо Питера, чтобы зафиксировать эндотрахеальную трубку — ту самую, которую Хейди перед этим вставила ему через рот и трахею прямо в легкие. Лицо Питера скрылось за полоской пластыря, и процесс деперсонализации — который начинается, когда введенные внутривенно препараты для анестезии оказывают свое действие и пациент теряет сознание, — завершился. Я наблюдал за этим процессом тысячи раз; его, без сомнения, можно отнести к одному из чудес современной медицины. Только что пациент бодрствовал и вовсю разговаривал, волнуясь из-за предстоящей операции — хотя такие хорошие анестезиологи, как Хейди, непременно постараются успокоить и утешить, — и вот, спустя считаные мгновения, едва наркоз, введенный в вену на руке, попадает через сердце в мозг, пациент вздыхает, его голова чуть откидывается назад, и он тут же погружается в глубокий сон. И каждый раз у меня возникает упорное ощущение, будто душа пациента в этот миг покидает тело в неизвестном направлении, а передо мной остается совершенно безжизненное, пустое тело.

— Возможно, будет кровь, — предупредил я Хейди, — а еще могут быть проблемы со стволом мозга.

Когда возникают неприятности с нижним участком ствола мозга, известным как продолговатый мозг, у пациента могут резко измениться пульс и кровяное давление — вплоть до остановки сердца.

— Не переживайте, — ответила она. — Мы ко всему готовы. У нас большая капельница и полно крови в холодильнике.

Питера вкатили в операционную, и мы все вместе переложили его на операционный стол лицом вниз; голову пациента придерживал Сами.

— Ничком, нейтральное положение, голова наклонена, — сказал я ему. — Зафиксируйте череп. Срединный разрез с краниотомией чуть левее центра, и уберите заднюю часть C1 [6]. Позовите меня, когда доберетесь до твердой мозговой оболочки, я к вам присоединюсь.

Я вышел из операционной и направился в комнату отдыха хирургов, чтобы поприсутствовать на очередном собрании старших врачей, которое у нас устраивают по понедельникам. Собрание уже началось; в комнате сидели два менеджера, которым наше отделение подчинялось непосредственно, причем оба, должен добавить, мне нравились, я с ними неплохо ладил. На таких собраниях мы с коллегами обсуждали повседневную деятельность нейрохирургического отделения, а менеджеры рассказывали о его финансовом положении.

В тот день мы почти все время потратили на то, чтобы выпустить пар: неэффективная организация работы, типичная для больших больниц, у всех вызывала недовольство. По ходу беседы мы то и дело бросали друг другу голубую подушку в форме мозга, которую мне подарила сестра одного из американских интернов. С тех пор эта подушка служила чем-то вроде раковины-рога из «Повелителя мух» Уильяма Голдинга.

Заговорил Шон, старший из двух менеджеров. Он отказался взять подушку, которую я кинул ему.

— Боюсь, наш доход за последний год составил всего-навсего миллион фунтов, тогда как в предыдущем году мы заработали для траста целых четыре миллиона, хотя и работали ровно столько же. Раньше мы были одним из самых прибыльных отделений траста, но теперь это не так.

— Но куда могли подеваться три миллиона? — спросил кто-то.

— Не совсем понятно, — ответил Шон. — Мы много потратили на внештатных медсестер. А вы стали тратить слишком много на установку всяких железяк людям в позвоночник и к тому же принимаете слишком много неотложных пациентов. Мы получаем только тридцать процентов, если перевыполняем план по неотложным пациентам.

— Это же полный бред, — фыркнул я. — Как, по-вашему, отреагирует общественность, если узнает, что нас наказывают за то, что мы спасли слишком много жизней?

— Ну вы же знаете, зачем все это нужно, — сказал Шон. — Смысл в том, чтобы больницы перестали из корыстных побуждений относить к числу неотложных те случаи, которые неотложными не являются.

— Мы таким никогда не промышляли, — ответил я.

Тут следует упомянуть, что под прибылью в Национальной службе здравоохранения Великобритании подразумевается не прибыль в привычном понимании — скорее оценивается, насколько мы перевыполнили «финансовые целевые показатели», которые экономисты высчитали, основываясь на результатах за предыдущий год. Это крайне загадочный процесс, не поддающийся логическим объяснениям. Любая полученная нами «прибыль» идет на поддержание менее прибыльных отделений траста, поэтому, несмотря на внедрение всевозможных премий и штрафов, столь любимых экономистами, фактически ничто не стимулирует персонал больниц трудиться усерднее и эффективнее. А даже если и появляются какие-то лишние деньги, складывается впечатление, что все они уходят на расширение штата, тем самым словно призывая старых сотрудников работать меньше.

Беседа ненадолго свернула в другое русло: мы принялись обсуждать проблему позвоночных имплантатов. Простого решения здесь в принципе не существовало. Потребность в интракраниальной (внутричерепной) нейрохирургии постоянно снижалась из-за распространения таких малоинвазивных методик, как лечение аневризмы с помощью нейрорадиологии и применение пучков ионизирующего излучения высокой интенсивности для борьбы с опухолями мозга. Поэтому нейрохирурги (а их появляется все больше и больше, и все так и жаждут оперировать) переключились главным образом на хирургию спинного мозга. А та в основном предполагает установку в позвоночнике всевозможных гаек, болтов и стержней из титана, которые стоят сумасшедших денег. Хотя доказательств того, что подобные операции и впрямь помогают излечиться от рака или избавиться от болей в спине, очень мало. Прежде всего это касается болей в спине, но даже в случае с раковым больным (а в позвоночнике зачастую образуются метастазы на поздних стадиях рака) проведение операции может быть весьма спорным вопросом, поскольку бедному пациенту так или иначе суждено умереть от рака. Установка спинномозгового имплантата — серьезная операция. В США на такие хирургические вмешательства ежегодно тратят целых шесть миллиардов долларов. Это яркий пример избыточного лечения — обостряющейся проблемы современного здравоохранения, особенно в странах вроде США, где национальная медицина давно ориентируется исключительно на коммерческий успех.

Я перестал проводить подобные операции несколько лет назад, чтобы сконцентрироваться на хирургии головного мозга, и с радостью покинул собрание, когда меня вызвали в операционную, где Сами уже начал оперировать Питера.

— Давай посмотрим, что у нас там. — Я наклонился вперед, стараясь не прикасаться к стерильным простыням, и заглянул в огромное отверстие, проделанное в затылке Питера. — Очень хорошо, — прокомментировал я увиденное. — Теперь вскрывайте твердую мозговую оболочку, а я пойду надену перчатки. Джинджа, — обратился я к дежурной медсестре (так называют медсестру, которая перед операцией не проходит стерильную обработку; ее работа состоит в том, чтобы подавать хирургам все необходимое), — будьте добры, установите микроскоп.

Пока Джинджа толкала к операционному столу тяжеленный хирургический микроскоп, я тщательно вымыл руки над стоявшей в углу большой раковиной. Это до боли знакомое действие успокаивало и настраивало на операцию, хотя неизменно сопровождалось чувством легкого напряжения под ложечкой. За годы врачебной практики я проделывал это, должно быть, не одну тысячу раз, и вот сейчас четко осознавал, что вскоре все закончится. Во всяком случае, в родной стране я больше не буду работать хирургом.

Джинджа завязала сзади мой хирургический халат, и я подошел к операционному столу, где лежал Питер, укрытый стерильными простынями. Из-под них только и было видно, что зияющую кровоточащую дыру у него в затылке, ярко освещенную лампами. Под моим наблюдением Сами вскрыл твердую мозговую оболочку (наружную жесткую оболочку мозга) с помощью небольших хирургических ножниц. После этого за дело взялся я. Я уселся в операционное кресло и положил руки на подлокотники.

«Главное в микрохирургии, — говорю я стажерам, — это как можно удобнее устроиться». Обычно я оперирую сидя, хотя в некоторых отделениях считается, что это не по-мужски, и хирурги всю операцию — сколько бы часов она ни длилась — проводят на ногах.

Опухоль обнаружилась быстро — ярко-красный комок, отчетливо выделявшийся в свете ламп микроскопа. Она расположилась несколькими миллиметрами ниже мозжечка. Слева находится ствол мозга, а справа внизу — нижние черепные нервы, чуть толще нитки, но я ничего не мог разглядеть из-за разросшейся опухоли. Только в самом конце операции, когда я удалю бóльшую часть опухоли, я все это увижу. Едва я дотронулся до опухоли отсосом, из нее брызнула кровь.

— Хейди, — предупредил я. — Крови будет много.

— Ничего страшного, — подбодрила она меня, и я принялся атаковать опухоль.

— Когда потеря крови становится слишком большой, — сказал я Сами, — анестезиолог может попросить, чтобы хирург остановился и воспользовался тампонами. Но тогда начинаешь переживать, как бы не повредить этими тампонами мозг. Если кажется, что пациент умрет от кровопотери — от обескровливания, — иногда приходится оперировать молниеносно, чтобы убрать опухоль до того, как пациент потеряет слишком много крови, и надеяться потом, что ты ничего не повредил. Как правило, стоит удалить опухоль, и кровотечение останавливается.

— Я видел, как вы оперировали похожий случай, когда приезжали в Хартум, — заметил Сами.

— Да, верно. Я и забыл совсем. Ну, в тот раз все было в порядке…

Понадобилось четыре часа крайне напряженной работы, чтобы избавиться от опухоли. Через трехсантиметровое отверстие в голове Питера я видел ярко-красную артериальную кровь, уровень которой беспрестанно поднимался. Невозможно было разглядеть мозг и аккуратно отделить от него опухоль. К моему огромному разочарованию, операция не принесла того удовольствия, которое, как я считал, она непременно доставила бы мне в прежние годы. «Надо было провести совместную операцию с кем-нибудь из коллег», — думал я. Это бы значительно снизило связанный с операцией стресс. Но я не ожидал, что опухоль будет так обильно кровоточить, а любому хирургу сложно просить коллег о помощи, потому что смелость и уверенность в собственных силах считаются неотъемлемыми составляющими нашей профессии. Не хотелось бы мне, чтобы коллеги подумали, будто я старею и у меня сдают нервы.

— Смотрите, Сами, — сказал я, — эта чертова штука все-таки отошла.

Теперь, когда опухоль была удалена, а кровотечение остановилось, нам удалось разглядеть ствол мозга, черепные нервы и позвоночную артерию — я умудрился ничего не задеть. Мне на ум пришла мысль о луне, которая появляется из-за туч и преображает ночное небо. Приятное зрелище.

— Похоже, нам повезло, — заметил я.

— Нет-нет, — возразил Сами, следуя первому неписаному правилу всех хирургов-практикантов: не скупиться на лесть своему наставнику. — Это было нечто невероятное.

— Если честно, мне так не показалось. Хейди, сколько мы потеряли крови?

— Всего-навсего литр, — радостно ответила она. — В переливании нет необходимости. Гемоглобин по-прежнему сто двадцать.

— Правда? Казалось, что намного больше, — удивился я; пожалуй, не стоило так нервничать во время операции.

Я успокаивал себя мыслью о том, что многолетний опыт все же хоть что-то да значит. С Питером все должно быть в порядке, и это главное. Его маленькие дети будут рады узнать, что я успешно вылечил их папу от головных болей.

— Ну что, Сами, давайте зашивать.

После операции Питер быстро пришел в себя, и самочувствие у него было хорошее. Правда, голос звучал хрипловато, но проверка показала, что кашлять Питер может, а значит, нет повода переживать из-за того, что в дыхательные пути может попасть инородное тело.

Я вернулся в больницу поздним вечером, чтобы осмотреть прооперированных пациентов.

Почти каждый вечер я заглядываю в больницу: это не составляет мне труда, потому что живу я неподалеку. К тому же я знаю, что пациенты рады видеть меня по вечерам — как перед операцией, так и после. Наконец, это нечто вроде моего личного протеста против того, что от врачей сейчас ожидают посменной работы в строго установленные часы, — против того, что медицину больше не рассматривают как призвание, как особенную профессию.

Отделение интенсивной терапии больше всего напоминало склад. Вдоль двух противоположных стен выстроились длинные ряды коек, возле каждой из которых в ногах сидела медсестра, а у изголовья разместилась вереница высокотехнологичного оборудования, которое позволяет контролировать состояние больных. Я подошел к кровати Питера.

— Как он? — спросил я у медсестры.

— С ним все хорошо, — последовал ответ; медсестер в отделении интенсивной терапии так много, что я знаком лишь с несколькими из них и эту не узнал. — Пришлось выполнить назогастральную интубацию, чтобы в дыхательные пути не попало инородное тело…

Я взглянул на Питера и, к своему удивлению, обнаружил, что кто-то засунул ему в нос назогастральный зонд да еще прикрепил его пластырем к лицу. Я разозлился, из-за того что моего пациента подвергли весьма неприятной процедуре, в которой он совершенно не нуждался. Назогастральный зонд проталкивают в нос и дальше через гортань в желудок — хорошего мало, если верить моей жене Кейт, которая имела несчастье пройти через это. И потом, процедура эта вовсе не безобидна: известны случаи, когда зонд одним концом попадал в легкие, вызывая аспирационную пневмонию с летальным исходом, или же доставал до мозга. Конечно, подобные осложнения — большая редкость, однако операция была сложнейшая, и просто чудо, что она завершилась успешно. Ничего удивительного, что я пришел в бешенство.

Интубацию назначил один из врачей реанимационного отделения — явно менее опытный, чем я. А врач, который заступил на ночное дежурство, утверждал, что ничего об этом не знает. Обвинять медсестру смысла не было. Я спросил у Питера, как он себя чувствует.

— Лучше, чем я ожидал, — ответил он охрипшим голосом, после чего вновь принялся благодарить меня.

Я пожелал ему спокойной ночи и пообещал, что утром эту ужасную назогастральную трубку уберут.

Придя на работу следующим утром, я вместе с Сами сразу же направился в отделение интенсивной терапии. У кровати Питера уже сидел медбрат, которого я тоже не знал. Питер бодрствовал. Он сказал, что ему удалось немного поспать ночью — значительное достижение, если учесть безжалостный шум и яркий свет в помещении. Я повернулся к медбрату.

— Я знаю, что назогастральный зонд ставили не вы, но будьте добры, уберите его, — сказал я.

— Прошу прощения, мистер Марш, но пациента должен сначала осмотреть специалист по речевым проблемам.

Пару лет назад специалисты по речевым проблемам почему-то взяли на себя ответственность за пациентов, у которых возникли трудности не только с речью, но и с глотанием. В прошлом мне уже доводилось спорить со специалистами по речевым проблемам, поскольку они отказывались одобрить удаление назогастральных зондов, в которых мои пациенты не нуждались. В результате нескольких пациентов, несмотря на все мои протесты, без всякой надобности кормили через трубку. Понятно, что я не пользовался популярностью среди специалистов по речевым проблемам.

— Уберите трубку, — процедил я сквозь зубы. — Ее вообще не следовало ставить.

— Прошу прощения, мистер Марш, — вежливо ответил медбрат, — но я не стану этого делать.

Я вскипел.

— Ему не нужна трубка! — закричал я. — Я возьму всю ответственность на себя. Это совершенно безопасно. Я его оперировал — ствол мозга и черепные нервы были в конце совершенно нетронутыми, он хорошенько прокашлялся… Уберите чертову трубку!

— Прошу прощения, мистер Марш, — снова завел свою шарманку незадачливый медбрат.

Задыхаясь от ярости, я вплотную приблизился к нему, схватил его за нос и со всей силы крутанул.

— Чтоб ты сдох! — Я развернулся и, поверженный и бессильный, направился к ближайшей раковине вымыть руки.

Нам предписано мыть руки, после того как мы прикасаемся к пациентам, так что, полагаю, то же правило применимо и в случае нападения на больничный персонал. Недовольство и смятение, вызванные угасанием моего авторитета, ростом недоверия и печальным упадком профессии врача, копились во мне годами и привели к неожиданному взрыву. Наверное, все дело в том, что через две недели мне предстояло выйти на пенсию и я больше не мог сдерживать ярость, которую испытывал, когда ко мне относились пренебрежительно.

Взбешенный, я выбежал из палаты, оставив у кровати Питера группку недоумевающих медсестер и медбратьев. Сами покорно последовал за мной. Я нечасто теряю самообладание на работе и никогда раньше не поднимал руку на коллег.

Постепенно я успокоился и в тот же день вернулся в отделение интенсивной терапии, чтобы извиниться перед медбратом.

— Я глубоко сожалею о случившемся. Мне не следовало так поступать.

— Ну, что сделано, то сделано, — ответил он.

Я не понял, что он имел в виду, и оставалось лишь гадать, подаст ли он на меня официальную жалобу, которой я более чем заслуживал. Ближе к вечеру я получил по электронной почте письмо от заведующей отделением интенсивной терапии, в котором говорилось, что до нее дошла информация о «происшествии» и она просит заглянуть к ней на следующий день.

Домой я ехал объятый малодушием и паникой, прежде абсолютно несвойственными мне. Потребовалось немало времени, чтобы успокоиться, и мне самому было противно, оттого что перспектива официального дисциплинарного взыскания так напугала меня. «И куда же подевался наш бесстрашный хирург?» — трясясь от страха и злости, спрашивал я себя. Пора уходить, в этом нет никаких сомнений.

Наутро я, как и было велено, покорно отправился к Саре, заведующей отделением интенсивной терапии. Мы проработали вместе много лет и хорошо знали друг друга. Вся ситуация напомнила мне случай из детства: из-за какого-то проступка меня вызвали к директору школы, я стоял у двери его кабинета и сильно переживал, ожидая, когда меня позовут. С Сарой мы познакомились еще в больнице имени Аткинсона Морли, которую закрыли двенадцать лет назад. Это была своего рода аномалия — узкоспециализированная больница с небольшим штатом (сто восемьдесят человек), занимавшаяся исключительно нейрохирургией и неврологией и расположенная в живописном пригороде в окружении садов и парков. По ряду вполне разумных причин нас объединили с крупной клиникой, где мы и продолжили работать: сотрудники в ней исчисляются тысячами. К тому же прежнее место в Уимблдоне было уж слишком красивым для больницы. Участок продали для коммерческой застройки, и больничные здания превратились в жилые дома, которые стоят миллионы фунтов.

Но кое-что мы все же потеряли — в первую очередь дружелюбную атмосферу, которая возможна лишь в небольшой организации, где все сотрудники лично знакомы, а работа построена на взаимоуважении и дружбе. Своей эффективностью наша старая больница наглядно демонстрировала магию числа Данбара, которое для человека в среднем равняется 150. По утверждению Данбара, выдающегося эволюционного антрополога из Оксфордского университета, от размера человеческого мозга (как и мозга других приматов) зависит размер естественной социальной группы, то есть в нашем случае — размер небольших групп охотников-собирателей, поскольку именно в таких группах люди жили на протяжении почти всей своей эволюции.

Среди приматов у нас самый большой мозг и самые многочисленные социальные группы. Мы можем поддерживать личное, неформальное общение где-то со 150 людьми.

А вот при более крупных группах появляется необходимость в руководстве, обезличенных правилах и перечне служебных обязанностей для каждого сотрудника.

Итак, Сара знала меня хорошо. Нам удалось сохранить частичку былой товарищеской атмосферы, царившей в старой больнице, несмотря на все старания руководства растворить наше отделение в безымянном коллективе огромной клиники, в которой мы с Сарой теперь работали. Думаю, на ее месте любой другой представитель больничной иерархии непременно запустил бы какую-нибудь формальную дисциплинарную процедуру, направленную против меня.

— Мне стыдно за свое поведение, — сказал я. — Думаю, отчасти повлияло и то, что я вот-вот уволюсь.

— Ну, он же не знал, что специалисты по речевым проблемам действуют на тебя как красная тряпка на быка. Он не собирается подавать официальную жалобу, но сказал, что ты его чертовски напугал. Твоя выходка напомнила ему о нападении, которое он пережил несколько месяцев назад.

Пристыженный, я опустил голову и вдруг вспомнил, как моя первая жена сказала (когда наш брак уже разваливался на части), что порой я пугаю ее не на шутку.

— Он держался молодцом, на удивление спокойно, — ответил я. — Поблагодари его, пожалуйста, при встрече. Обещаю, что ничего подобного больше никогда не повторится, — добавил я, слабо улыбнувшись.

Сара прекрасно знала, что до моего увольнения остались считаные дни. Покинув ее кабинет, я отправился в палату, куда Питера перевели накануне вечером. Ну, хотя бы здесь старшая медсестра охотно согласилась по моей просьбе убрать долбаный назогастральный зонд. Приятно было увидеть, как Питер без проблем пьет чай прямо из чашки, хотя охриплость в его голосе не пропала.

— Не следовало мне нападать на медбратьев прямо на глазах у пациентов. Я глубоко сожалею о случившемся.

— Что вы, что вы. — Он хрипло рассмеялся. — Я сказал им, что мне не нужна трубка и что я без проблем глотаю еду, но меня и слушать не захотели, а просто запихнули трубку в нос. Я был всецело на вашей стороне.

«Моя последняя операция в этой больнице», — думал я, возвращаясь на велосипеде домой.

* * *

Окончательно я покинул больницу спустя две недели, когда освободил свой кабинет. Я избавился от всего хлама, накопившегося за годы работы старшим хирургом. Тут были письма и фотографии от благодарных пациентов, подарки и устаревшие учебники: часть из них принадлежала хирургу, которого я сменил почти тридцать лет назад. Нашлись даже кое-какие книги и офтальмоскоп, принадлежавшие его предшественнику — знаменитому хирургу, посвященному в рыцари, который семьдесят лет назад основал отделение нейрохирургии в нашей прежней больнице. Понадобилось несколько дней, чтобы опустошить восемь шкафов для документов — я то и дело с изумлением читал попадающиеся на глаза заявления, отчеты и протоколы, написанные всевозможными государственными учреждениями и организациями, большинство из которых либо прекратили свое существование, либо были переименованы, реорганизованы или реструктурированы. Обнаружились здесь и папки с материалами дел, по которым меня судили, а также с письменными жалобами — от них я поспешно отвел взгляд: эти воспоминания были слишком болезненными. Вычистив кабинет, я оставил его абсолютно пустым для своего преемника. Я не испытывал никаких сожалений.

3

Непал

Вечером произошло легкое землетрясение — как раз такое, чтобы взбудоражить, но при этом не напугать. Смеркалось, мы сидели в саду, созерцая полумесяц (кроваво-красный, потому что воздух в городе сильно загрязнен), когда внезапно раздался глухой звук, как от порыва ветра, и на миг возникло ощущение, будто рядом с нами присутствует нечто необъятное. Скамейку, на которой я сидел, чуть тряхануло, словно кто-то пнул по ней, а затем тысячи голосов поднялись вокруг нас из мрака раскинувшейся внизу долины: люди кричали, словно проклятые души, низвергнутые в ад, а все собаки в Катманду истошно залаяли. Однако вскоре — когда стало ясно, что мощного землетрясения вроде того, из-за которого годом ранее погибли тысячи, не будет, — опять воцарились тишина и спокойствие, и мы вновь услышали стрекот цикад.

Той ночью мне спалось превосходно, а разбудили меня птицы, заливавшиеся в предрассветном саду. Где-то перекликалась пара кукушек, на лавровом дереве громко каркали серые вороны, о чем-то споря между собой, из долины доносилось кукареканье петухов. В десять минут девятого я отправился в больницу. Такие прогулки никогда меня не утомляли, а в последнее время, идя на работу, я по какой-то неведомой причине чувствовал себя более счастливым, чем когда бы то ни было прежде. Восходящее солнце отбрасывало длинные, мирные тени. Город нередко затянут смогом, но иногда, если повезет, можно увидеть окружающие его предгорья, а за ними вдалеке — снежную вершину горы Ганеш, названной в честь индуистского бога, которого изображают в виде человека с головой слона.

Поначалу я иду в тишине, нарушаемой лишь пением птиц, мимо домов с зарослями малиновой и пурпурной бугенвиллии у дверей и с буддийскими молитвенными флагами на крышах, напоминающими разноцветные носовые платки, которые вывешены сушиться на бельевую веревку. Все здешние дома возведены из кирпича и бетона, ярко раскрашены и выглядят как составленные в ряд спичечные коробки с балконами и террасами на крышах, иногда украшенные резными фронтонами и коринфскими колоннами. Порой можно увидеть крестьянку, присматривающую за парой коров, которые мирно щиплют редкую неухоженную траву на обочине растрескавшейся неровной дороги. Повсюду валяется мусор и стоит вонь из открытой канализации. Собаки спят прямо на дороге, наверное, измотанные ночным лаем. Неподалеку отсюда стройка, и время от времени я встречаю женщин, которые несут на спине огромные корзины с кирпичами, поддерживаемые перекинутыми через лоб ремнями. За жилыми домами начинается длинная вереница мелких магазинчиков, рассматривать которые изнутри — все равно что читать сказки или заглядывать в кукольный домик.

Жизнь здесь протекает главным образом на улице. Тут и цирюльник, бреющий мужчину опасным лезвием, пока другой клиент, дожидаясь своей очереди, читает газету; и мясная лавка: на столе разложены куски свежего мяса, а отрубленная голова вислоухой козы, на чьей морде застыло мрачное выражение, провожает меня безжизненным взглядом. На земле по-турецки сидит сапожник, вырезающий из резинового листа подошвы для обуви, а возле него у стены стоят банки с клеем. Сапожники принадлежат к далитам — неприкасаемой касте в индуизме; ниже их в местной социальной иерархии только уборщики и мусорщики. Однажды этот сапожник починил мои ботинки, которые сопровождают меня по всему миру и которые я усердно полирую каждое утро, — единственное полезное занятие из тех, что нашлись для меня в Непале, не считая операций. Мастер отлично справился с работой, и лишь позже, когда я узнал, что он далит, мне стало понятно, почему поначалу он выглядел таким смущенным, когда я вежливо здоровался с ним, проходя мимо его лавки. Тут и работник по металлу, окруженный фонтаном голубых искр от сварочного аппарата; и швея, притаившаяся в глубине магазина, с прилавка которого свисают на улицу полотна ткани. Я прохожу мимо и слышу жужжание ее швейной машинки.

Детишки в опрятной форме идут в школу, а между ними проносятся мопеды. Дети смотрят на меня с подозрением: до этой части города туристы обычно не добираются — но если я им улыбнусь, то они радостно улыбнутся в ответ и поздороваются. Я не посмел бы улыбаться незнакомым детям в родной Англии.

Жизнь здесь кипит — неприглаженная, непосредственная, окрашенная в насыщенные яркие тона. В богатых развитых странах все это давно утрачено.

Я оставляю позади лавочки, уже хорошо мне знакомые, и подхожу к главной дороге: по ней вперемежку движутся легковые машины, грузовики и люди, а между ними лавируют в облаках выхлопных газов мопеды, и все водители непрестанно сигналят. Разломанные водопроводные стоки забиты мусором; рядом с ними торговцы фруктами, предлагающие яблоки и апельсины, поставили передвижные палатки на колесах. Длинной вереницей выстроились пестрые обветшалые магазинчики. Куда ни глянь — повсюду сотни людей, спешащих по делам. На многих защитные маски, абсолютно бесполезные против выхлопных газов. Опоры линии электропередачи покосились, с них свисают запутанные паутины черных проводов, нередко попадаются оборванные оголенные провода, висящие на уровне тротуара. Я даже представить не могу, как тут можно хоть что-нибудь починить. Единственное, что отчасти преображает нищий город, который иначе являл бы собой совершенно унылое зрелище, — это местные женщины с их изящными лицами, зачесанными назад черными волосами, эффектными яркими платьями и золотыми украшениями.

Чтобы попасть в больницу, мне нужно перейти через дорогу. Сперва этот отрезок пути заставлял меня изрядно понервничать. Движение здесь хаотичное, и, если ждать, пока кто-нибудь остановится и пропустит тебя, можно провести у обочины целый день. Вместо этого надо спокойным шагом выйти на дорогу, чтобы присоединиться к движению и не спеша пересечь ее, надеясь, что автобусы, грузовики и мопеды объедут тебя стороной. Некоторые мотоциклисты сдвигают шлем на затылок, что делает их похожими на древнегреческих воинов, изображения которых можно встретить на античных вазах. Если побежишь, то велика вероятность, что тебя по ошибке собьют. В моем путеводителе по Непалу написано, что пешеходы составляют сорок процентов от общего числа жертв всех дорожно-транспортных происшествий в стране. Полезная информация, ничего не скажешь. В больнице мы ежедневно принимаем пациентов, попавших в аварию. Кроме того, мне довелось стать свидетелем нескольких происшествий со смертельным исходом. Так, один раз я прошел мимо мертвого пешехода на кольцевой дороге Катманду. Труп лежал лицом вниз в сточной канаве, а ноги были вывернуты под неестественным углом, словно у лягушки. Группка зевак наблюдала за полицейскими, осматривавшими тело… В конечном итоге мне даже понравилось переходить оживленную дорогу: каждый раз, когда удавалось целым и невредимым добраться до противоположной стороны, я чувствовал себя победителем.

* * *

Когда я был студентом — почти пятьдесят лет тому назад, — большинство моих современников считали Катманду сказочным, чуть ли не мистическим местом. Отчасти это связано с тем, что в Непале дикая конопля росла на улице как сорняк — да и по-прежнему растет на выделенных под застройку или заброшенных городских участках, — но также и с тем, что страна поражала красотой девственной природы и средневековой простотой жизненного уклада. Тогда до Непала добирались по суше. Мир был другим: можно было спокойно пересечь Сирию, Иран и Афганистан. Правда, Катманду с тех пор тоже сильно изменился. Двадцать лет назад в нем проживало несколько сотен тысяч человек, сегодня же численность его населения достигает двух с половиной миллионов, это один из самых стремительно развивающихся городов Юго-Восточной Азии. Новые пригороды возводились непродуманно — никакой инфраструктуры; кое-где в последний момент решено было оставить жалкие клочки рисовых и пшеничных полей между дешевыми бетонными зданиями. Здесь открытая канализация, неасфальтированные дороги и повсюду валяется бытовой и строительный мусор. На дорогах творится хаос, а воздух черный от выхлопных газов. Лишь изредка — и то, если повезет, — удается разглядеть Гималаи, раскинувшиеся к северу от Катманду.

Непал — одна из беднейших стран в мире. Недавно она пострадала от сильного землетрясения, и угроза повторной катастрофы чрезвычайно велика. Тут потряхивает чуть ли не каждую неделю. С местными пациентами я почти не общаюсь. Как нейрохирург я привык к постоянным неудачам и трагедиям, а в Непале пациенты обычно обращаются к врачам с куда более серьезными и запущенными заболеваниями, чем на Западе. На долю пациентов и их родственников порой выпадают столь ужасные муки, что хочется отгородиться от них. Я по мере сил борюсь с тем, чтобы не начать воспринимать их мучения как должное и не стать глухим к чужому горю. Я редко бываю доволен собой. Работа здесь, если о ней задуматься, приносит сплошное расстройство, да и, если на то пошло, ее значимость в такой бедной стране, как Непал, весьма сомнительна. Молодые врачи, стажирующиеся под моим началом, исключительно вежливы — никогда нельзя сказать, что у них на уме. Не знаю, понимают ли они, какой груз ответственности ляжет на их плечи, если они когда-нибудь станут независимыми нейрохирургами. Точно так же мне неизвестно, как они воспринимают пациентов и насколько озабочены их судьбой: по-английски мои стажеры говорят плохо, а я по-непальски и вовсе не говорю. Но что я знаю наверняка, так это то, что большинство из них будут рады при первой же возможности убраться отсюда подальше. Здесь их ожидают нищенская зарплата и туманное профессиональное будущее, а в развитых странах они смогут добиться гораздо большего. Эта беда затронула множество бедных стран, таких как Непал или Украина: образованное молодое поколение, будущее страны, спит и видит, как бы поскорее из нее убраться. Я столкнулся с совершенно чуждой мне культурой, во многом основанной на суевериях; здесь по сей день приносят в жертву животных.

Мало кто — если вообще хоть кто-нибудь — из пациентов и их родственников задумывается о важнейшей роли мозга, о физической природе мыслей и чувств, о бесповоротности смерти.

Мало кто из пациентов и их родственников говорит по-английски, поэтому между ними и мной непреодолимая стена непонимания. Они ждут от медицины невозможного и негодуют, если операция заканчивается неудачей, хотя в случае успеха почитают нас, как богов.

По сравнению с большинством местных жителей я веду до неприличия роскошную жизнь — в гостевом доме моего коллеги Дева, окруженном маленьким райским садом. Живу я на чемоданах, не обремененный собственностью и имуществом. Я ложусь спать в девять вечера, просыпаюсь в пять утра и провожу в больнице по десять часов в сутки шесть дней в неделю. Я очень скучаю по близким и друзьям. И тем не менее здесь я чувствую себя так, будто мне дарована передышка, будто моя жизнь поставлена на паузу, а будущее отсрочено.

День, предшествовавший моему отлету в Непал, выдался не без происшествий. Я заглянул в частную клинику, в которой некогда подрабатывал в свободное от основной работы время, хотя вот уже два года как я прекратил частную практику. Несколькими неделями ранее я заметил у себя на лбу небольшую шишку, кожа над которой слегка шелушилась. Одно из преимуществ работы врачом состоит в том, что всегда знаешь, к кому обратиться, если с тобой что-то не так. Пластический хирург, мой хороший знакомый, заявил, что шишку следует удалить.

— Должно быть, вы задели надглазничный нерв. Ничего не чувствую. Верхняя часть головы как деревянная, — сказал я Дэвиду вскоре после того, как он начал операцию; впрочем, давление скальпеля, разрезающего мой лоб, я чувствовал.

Я частенько проделывал нечто подобное со своими пациентами, хотя разрезы обычно были куда более длинными, а анестезия — более локальной. Я распиливал их череп и обнажал мозг, чтобы затем провести краниотомию в сознании — операцию, которую я первым начал применять для удаления опухолей. На протяжении такой операции пациент остается в сознании все время, пока я ковыряюсь в его мозге. Впервые в жизни я хотя бы в некоторой степени ощутил на собственной шкуре, что чувствовали мои пациенты.

Дэвид вытер кровь, стекавшую мне в ухо.

— Хмм, — сказал он. — Похоже, у нас что-то инвазивное. Пожалуй, понадобится более широкий разрез и трансплантация кожи.

На меня накатил прилив тревоги: хотя Дэвид избегал этого слова, речь явно шла о раке. Я-то предполагал, что удалить мелкую шишку на лбу не составит труда. Я представил себя с большим уродливым кожным лоскутом на голове. Может, мне понадобится еще и лучевая терапия. Я не мог не припомнить нескольких своих пациентов со злокачественными кожными опухолями, которые в конечном итоге пробились через череп и добрались до мозга.

— Но это лечится, правда же? И метастазов обычно не бывает, так ведь?

— Генри, все будет в порядке, — успокоил меня Дэвид, наверное, удивившись моему беспокойству.

— А это может подождать пару месяцев? — спросил я.

— Да, думаю, может. Но нужно дождаться результатов микроскопии, чтобы понять, насколько опухоль инвазивная. Я отправлю вам письмо на электронный ящик.

По традиции врачи расплачиваются между собой вином, так что перед вылетом я распорядился, чтобы Дэвиду доставили несколько бутылок.

Много лет назад я оперировал жену знакомого терапевта со сложнейшей церебральной аневризмой; вскоре после операции она умерла. Мне казалось, что во всем следует винить меня, и я испытал глубочайший стыд, когда через несколько недель после этого получил от коллеги ящик вина. Теперь-то я понимаю: тем самым он хотел сказать, что ни в чем меня не винит.

Итак, уже на следующий день я отправился в Катманду: мне предстоял восьмичасовой перелет. Справа мой лоб украшал огромный пластырь, который я хмуро разглядывал в зеркале при каждом походе в тесный туалет, проклиная воспаленную простату и рак кожи.

* * *

Отважно преодолев оживленную дорогу, я спускаюсь вдоль крутого съезда, ведущего к неврологической больнице, как ее тут называют. Она расположилась в небольшой долине, в стороне от главной дороги. Десять лет назад, когда больницу только построили, вокруг лежала сельская местность с рисовая полями, но сейчас практически все застроено, хотя один небольшой участок, засеянный рисом, остался нетронутым, а вместе с ним и банановое дерево.

Полное название больницы, построенной Девом — профессором Упендрой Девкотой, — Национальный институт неврологии и смежных наук. Это большое и безупречно чистое здание с прекрасным естественным освещением. Вокруг растут сады — точно так же, как было когда-то в Уимблдоне, в Больнице имени Аткинсона Морли, где мы вместе с Девом проходили практику. Многие пациенты (женщины — в ослепительно-ярких, разноцветных нарядах: зеленых, синих и красных) дожидаются очереди на прием прямо на скамейках у главного входа. Дев посадил здесь магнолию в память о дереве, которое росло перед нашей старой прославленной больницей (когда ее преобразовали в фешенебельные апартаменты, несчастное дерево срубили). По ночам люди целыми семьями спят на матрасах рядом со служебным входом. В такой бедной стране, как Непал, вовсе не рассчитываешь увидеть столь приятную больницу: со множеством окон, просторную, чистую и ухоженную. При строительстве Дев учел все уроки, которые усвоил за годы работы в небольшой специализированной британской клинике. Его детище являет собой идеальное воплощение архитектурного принципа: секрет удачного здания кроется в осведомленном клиенте. Жаль, что у меня на родине этим правилом зачастую пренебрегают. Дев в точности знал, как сделать работу в больнице максимально эффективной.

У входа стоят охранники в форме и военных фуражках. Когда я захожу, они встают по стойке «смирно».

— Доброе утро, сэр! — говорят они, отточенным движением отдавая мне честь.

Регистратор в элегантном синем сари дарит мне улыбку, складывая ладони в почтительном приветствии:

— Намасте, мистер Марш!

Когда я приходил по утрам в лондонскую больницу, меня встречали совсем по-другому.

В Непале прочно укоренилась кастовая система. Ритуальное сжигание вдов и рабство здесь отменили только в 1924 году. Дискриминация по кастовому признаку официально преследуется по закону, но касты по-прежнему играют важнейшую роль в жизни народа. До середины прошлого века Непал был полностью закрыт для чужаков. Здесь сохранялся феодализм с абсолютной монархией, король считался живым воплощением бога Вишну. Монархический строй был свергнут в 2001 году, когда наследный принц наставил на собственных родителей автомат и убил их, а заодно и нескольких других членов королевской семьи. Потом ему выстрелили в голову — нет однозначного мнения относительно того, сделал ли он это сам или же кто-то другой. Дев оперировал его, выполнив декомпрессивную трепанацию черепа, но — полагаю, к всеобщему облегчению — спасти ему жизнь так и не удалось. В Непале проживает порядка сотни этнических групп, у многих из которых свой язык и свои касты. Это нация иммигрантов: с севера сюда пришли монголы, с юга — индийцы; отдельные группы жили преимущественно в изолированных горных долинах. В здешнем обществе до сих пор процветает неравенство и господствует многоступенчатая иерархия, правда, к иностранцам почти все относятся с подчеркнутым уважением, которое граничит с раболепием. В Непале — лишенном выхода к морю, зажатом между Китаем и Индией (один из королей метко назвал его «ямсом между двумя камнями»); в стране с большим этническим разнообразием и выраженной социальной иерархией; в стране, доведенной до крайней нищеты и жестоко пострадавшей от недавнего землетрясения; в стране, испытывающей слишком сильную зависимость от иностранных гуманитарных миссий, — царит бедлам.

Политическая жизнь Непала построена на взяточничестве и кумовстве. Правящую элиту мало заботит служба на благо народа, которую мы у себя, на Западе, привыкли воспринимать как должное. Города увешаны объявлениями о курсах иностранных языков с обещанием трудоустройства за границей. Большинство непальцев мечтают отсюда уехать. И тем не менее чужаку практически невозможно устоять перед чарующей магией этой земли и обаянием живущего на ней народа, очень сложно их не полюбить.

И кстати, можно ли влюбиться в страну, в ее народ? Раньше мне казалось, что любовь возможна только между двумя людьми, но, проведя в Непале первые несколько недель, я начал испытывать к нему такие же чувства, что возникали у меня к женщинам, которых я любил на протяжении жизни, — в общей сложности их было семь. Однако я прекрасно отдавал себе отчет в том, что мои чувства к Непалу не навсегда останутся такими же яркими и сильными, ведь то же самое происходило и с моей влюбленностью в женщин (чаще всего безответной). К тому же здесь я вел сибаритскую жизнь, мне во всем прислуживали — и это в одной из беднейших стран на планете, так что некоторые, наверное, отнесутся к моим чувствам с презрением. «Но, — убеждал я себя, — по крайней мере я пытаюсь принести хоть какую-то пользу. Не столько как действующий хирург, сколько как наставник для местных молодых врачей».

Однажды утром местные врачи сказали, что хотят, чтобы я остался здесь навсегда. Мне было очень приятно это услышать. Но, конечно же, разочарование — или, во всяком случае, более реалистичный взгляд на Непал и осознание его серьезных, трудноразрешимых проблем — не заставило себя долго ждать. Бывали дни, когда я падал духом, а также длительные периоды бездействия. Временами я погружался в уныние. У меня возникало чувство, будто я живу в добровольной ссылке. Частенько накатывало желание вернуться домой, к родным и друзьям, и я недоумевал, почему вообще решился их всех оставить. Я думал о том, что в молодости работа была для меня на первом месте — важнее жены и детей, и вот теперь история повторилась. Однако непередаваемое удовольствие, которое я ощущал каждый раз, когда подходил к больнице в лучах рассветного солнца, никогда не покидало меня.

Я поднимаюсь на третий этаж, прохожу мимо запертых апартаментов с надписью «VVIP» на двери — они здесь на случай, если в больницу попадет президент или премьер-министр, — и направляюсь в библиотеку. Окна в ней высокие, и ясным утром можно увидеть сияющую белизной заснеженную вершину горы Ганеш, которая своим видом напоминает сломанный зуб, растущий прямо из зеленых холмов национального парка Шивапури, что к северу от города. В парке разместилась военная база, а раньше был туберкулезный санаторий. Поговаривают, что во время недавней гражданской войны людей забирали на базу и пытали и что многие пропали без вести, однако власти категорически это отрицают. Непал еще до конца не оправился после ужасов гражданской войны, в ходе которой обе участвовавшие стороны не скупились на зверства. Я присаживаюсь, чтобы дождаться, когда придут младшие врачи.

Они появляются один за другим — хотя я привык, что обычно усердные ординаторы приходят раньше меня. Непальцы не самые пунктуальные люди на свете. Из десяти врачей пришло не более половины.

— Доброе утро, господа, — говорит Салима, дежурный врач.

В своем коротком белом халате она стоит перед белой доской, на которой висит написанный от руки список принятых и выписанных пациентов. Салима слегка нервничает, поскольку знает, что сейчас я начну расспрашивать ее о новых пациентах. В ее лице просматривается нечто восточноазиатское, при этом за большими очками скрываются огромные карие глаза. Через несколько дней мы с ней увидимся на одной из больничных вечеринок, где все танцуют исключительно под народную музыку. Почти все непальцы — как женщины, так и мужчины, — весьма привлекательны внешне: в них удачно сочетаются индийские, монгольские и китайские черты. В последние тридцать лет из-за резкого снижения младенческой смертности в стране наблюдается демографический взрыв, так что на улицах полно молодежи, хотя девушек гораздо больше, чем юношей: очень многие парни работают за границей — тридцать процентов национального дохода составляют денежные переводы из-за рубежа.

— Восемьдесят стационарных больных, семь новых пациентов, один умер, заболевших нет, — быстро отбарабанила Салима.

— И кто у нас сегодня первый? — спрашиваю я.

— Женщина пятидесяти лет, два дня назад потеряла сознание. Стул ежедневный. Гипертония и алкоголизм. При осмотре…

— Нет-нет-нет! Чем она зарабатывает на жизнь?

Я заметил, что здешние врачи никогда не упоминают, чем занимаются пациенты, хотя это должно быть неотъемлемой частью знакомства с историей болезни. Впрочем, складывается впечатление, что в Непале живут только фермеры, водители, владельцы магазинов и домохозяйки. Очень важно знать, кем работает пациент, и не столько из практических соображений (чтобы понять, каким профессиональным заболеваниям он может быть подвержен), сколько чтобы напомнить нам, что пациент — это отдельная личность, человек, у которого есть своя история, а не просто очередной безымянный больной с тем или иным диагнозом.

Салима принимается смущенно мять лист бумаги. Судя по всему, сама она пациентку не видела и руководствовалась записями, сделанными одним из других младших врачей, поэтому обвинять ее было бы несправедливо.

— У нее магазинчик, — через какое-то время говорит она.

— Бьете наугад! — догадываюсь я.

Все смеются, в том числе Салима.

— Теперь расскажите нам о том, как она потеряла сознание.

— Ее доставили из другой больницы…

— Значит, истории болезни у нас фактически нет? Что насчет головных болей? У пациентки бывали судорожные припадки?

Салиме явно неловко, она молчит.

Протюш — ординатор, дежуривший ночью, сжалился над ней:

— Муж нашел ее дома на полу. В другой больнице ей сделали интубацию, и семья захотела, чтобы ее перевезли сюда.

Больница Дева частная. Пациенты поступают сюда только по собственной воле либо по желанию родственников, если, конечно, могут себе это позволить. С другой стороны, в государственных больницах тоже надо платить: лечение там бесплатное лишь в теории и скорее всего куда менее качественное.

— Хорошо, — говорю я. — Итак, Салима, что вы обнаружили, когда обследовали пациентку?

— Целенаправленное движение в ответ на болевое раздражение, глаза не открываются. Издает звуки. Зрачки одинаковые, реагируют на свет. Черепные нервы не затронуты. Рефлекс подошвы в норме, — тараторит она на непальском английском. — На КТ-снимке заметно…

— Нет-нет, — снова перебиваю я. — Как бы вы описали ее состояние одним предложением?

— Женщина пятидесяти лет с потерей сознания, болеет гипертонией. Регулярный стул. При осмотре зрачки были одинаковые и реагировали на свет, а также…

— Салима! Одним предложением, а не тремя!

Через какое-то время мы сошлись на одном предложении, резюмирующем данный случай. Грамотное представление пациентов — важнейшая составляющая лечебной практики. Нужно уметь анализировать каждый конкретный случай и лаконично излагать ситуацию. Краткое резюме после ознакомления с подробной историей болезни подталкивает врача к тому, чтобы задуматься над диагнозом. Я быстро заметил, что в моем присутствии многие местные врачи так сильно смущаются, что начинают испытывать серьезные проблемы с аналитическим мышлением. Подозреваю, все их обучение сводилось главным образом к зубрежке. Непальским ординаторам потребовалось немало времени, чтобы преодолеть робость передо мной.

— Хорошо, теперь можно и на снимок взглянуть.

Компьютерная томограмма показала, что вся левая часть мозга пациентки темно-серая, почти черная. Было очевидно, что женщина перенесла обширный инсульт с необратимыми последствиями — «инфаркт» головного мозга, вызванный тромбом в левой сонной артерии. Левое полушарие мозга, отвечающее за речь, бóльшую часть разума и личность, а также за способность двигать правой половиной тела, было мертвым без малейших шансов на восстановление. Повреждения такого рода необратимы. В подобных случаях некоторые хирурги предпочитают вскрыть череп пациента, чтобы тот не умер от растущего внутричерепного давления: участок мозга, погибший от инсульта, сильно отекает, а когда мозг значительно увеличивается в объеме, наступает смерть.

Когда пациент молод, а инсульт затронул правое полушарие мозга (это значит, что человек не утрачивает возможности взаимодействовать с окружающими, поскольку за речь обычно отвечает левое полушарие), в такой операции — ее называют декомпрессивной краниотомией — наверное, есть смысл: она спасет человеку жизнь. Но я считаю это решение довольно странным, если пациенту после операции предстоит влачить растительное существование. И тем не менее научные журналы настоятельно рекомендуют проводить декомпрессивную краниотомию в любом случае; утверждается, что пациенты счастливы, оттого что им сохранили жизнь. Неудивительно, что такие операции широко практикуются. Вероятно, вы зададитесь вопросом: а каким образом можно понять, что жертва инсульта счастлива, ведь больной утратил бóльшую часть разума и личности, у него умерла часть мозга, отвечающая за самоуважение и способность говорить? Вероятно, вам также будет интересно, разделяют ли родственники больного его мнение на этот счет.

Насколько я могу судить, пациенты с сильно поврежденным мозгом зачастую не представляют, в каком состоянии находятся, а те немногие, кто осознает, что к чему, впадают в глубочайшую депрессию. А настоящими жертвами инсульта в определенном смысле становятся родственники. Они вынуждены либо посвятить себя круглосуточному уходу за человеком, который уже совсем не тот, что раньше, либо страдать от угрызений совести, оттого что сдали его в лечебное учреждение.

В таких ситуациях многие браки распадаются. Однако хуже всего, пожалуй, приходится родителям, которые привязаны к своим детям (независимо от их возраста), пусть даже с поврежденным мозгом, и продолжают их беззаветно любить. Им приходится жить с этой трагедией до конца своих дней.

— Так что, умрет пациентка? — обращаюсь я с вопросом ко всем присутствующим.

— Мы ее прооперировали, — говорит Протюш.

Я вслух удивляюсь.

— Я полчаса впустую пытался объяснить родственникам, что лучше операцию не проводить, но они и слушать меня не хотели, — добавляет он.

После собрания я спускаюсь на первый этаж, разуваюсь перед входом в часть здания, где находятся операционная и отделение реанимации, прошу охранника в форме открыть запертую дверь и беру со стойки для обуви, стоящей в коридоре, пару розовых резиновых сабо, которые мне явно не по ноге: у непальцев ноги в основном маленькие. В тесной обуви я ковыляю в кабинет Дева — к счастью, это недалеко.

* * *

Тридцать лет назад мы с Девом прекрасно ладили друг с другом, когда вместе проходили практику, но не более того. Должен с прискорбием заметить, что в те годы я был слишком амбициозен и поглощен карьерой, чтобы проявлять интерес к коллегам. Хотя, полагаю, сто двадцать рабочих часов в неделю и трое маленьких детей дома оставляли мне мало свободного времени для задушевного общения с приятелями. Несмотря на это, Дев и его жена приняли меня в Катманду очень радушно, словно мы с ним были лучшими друзьями, хотя за все эти годы и виделись лишь несколько раз — мельком на конференциях.

Дев — харизматичный и добросовестный человек с твердым характером. Как и большинство непальцев, он невысокий и худой, хотя за последнее время чуть округлился (он списывает это на пиво, которое мы вместе пьем по вечерам). У него выступающий тяжелый подбородок и слегка сутулые плечи, так что внешне он напоминает помесь бульдога и птицы. Его некогда черные как смоль волнистые волосы успели поседеть. У него хронический кашель, причину которого он видит в загрязненном выхлопными газами воздухе в центре города: там находится государственная больница (местные называют ее «Бир»), где Дев проработал много лет. Говорит он очень быстро и с огромным воодушевлением, словно постоянно испытывает радостное возбуждение. Он охотно рассказывает о своих былых достижениях и о невероятных трудностях, которые пришлось преодолеть, чтобы познакомить Непал с нейрохирургией. А еще он любит поговорить о том, насколько сложно едва ли не в одиночку заниматься обширной нейрохирургической практикой.

По его словам, раньше — когда он был единственным нейрохирургом в стране — было гораздо проще. Когда он сообщал пациентам плохие новости, им ничего не оставалось, кроме как смириться. Но постепенно в Непале появились и другие нейрохирурги, большинство из которых в свое время работали с Девом. Пациенты Дева то и дело норовят проконсультироваться с ними, и складывается впечатление, что профессор и кое-кто из его бывших учеников недолюбливают друг друга. Вот и получается, что если с пациентом случается несчастье (а это в нейрохирургии отнюдь не редкость), то с его родственниками иногда возникают серьезные проблемы. Услышав об этом, я заметил, что в Англии все чаще и чаще заводятся судебные дела против хирургов и врачам регулярно приходится давать показания против своих же коллег, выступая в роли свидетелей-экспертов.

— Я все понимаю, но здесь родственники угрожают нам расправой, требуют денег, а как-то раз даже пригрозили сжечь больницу, — возразил Дев. — Конечно, судебных разбирательств из-за врачебных ошибок у нас тут мало: с врачами почти никогда никто не судится.

Врачи, особенно хирурги, любят соревноваться друг с другом; мы постоянно переживаем, что коллеги могут оказаться более квалифицированными. В то же время я могу припомнить как минимум нескольких известных по всему миру хирургов, которые умудрились решить эту проблему: чрезмерная самонадеянность, кажется, помогла им полностью подавить воспоминания о собственных врачебных неудачах. Естественно, уверенность в себе нам необходима: она позволяет справиться с тем фактом, что хирургия всегда сопряжена с определенным риском и что порой мы неизбежно сталкиваемся с неудачами. И потом, нам важно излучать уверенность перед напуганными до чертиков пациентами. Но в глубине души мы прекрасно понимаем: возможно, мы далеко не так хороши, как хотелось бы. Вот поэтому-то мы порой и воспринимаем коллег как угрозу и нередко поливаем их грязью, обвиняя в ошибках и промахах, которые боимся обнаружить у себя. Все становится еще хуже, когда мы окружаем себя младшими коллегами, чья будущая карьера во многом зависит от нас и которые говорят нам только то, что, как им кажется, мы хотим услышать. Наконец, как заметил французский хирург Рене Лериш, каждый из нас несет в себе кладбище, уставленное надгробиями всех загубленных нами пациентов. У каждого из нас есть позорные тайны, и мы заглушаем их самообманом и показной самоуверенностью.

Оказалось, Дев помнит многие подробности нашей совместной работы в Лондоне, о которых я давным-давно позабыл. Его решительность и бьющая ключом энергия поразительны — я быстро понял, как ему удалось построить такую удивительную, блистательную карьеру, а заодно прославиться на весь Непал. Однако и у него не все складывается гладко. Целеустремленные, амбициозные люди способны покорить невиданные высоты, но в процессе обзаводятся многочисленными врагами. Пациенты обращаются в амбулаторное отделение со всевозможными проблемами, подчас не имеющими отношения к нейрохирургии, веря, что Деву под силу вылечить что угодно. Несколько лет назад одну из его дочерей под дулом пистолета похитили прямо из дома, и пришлось заплатить крупный выкуп. С тех пор Дев повсюду ходит в сопровождении телохранителя.

* * *

Отделение интенсивной терапии представляет собой просторное помещение с хорошим естественным освещением (вдоль двух стен расположены широкие окна). В нем десять коек, которые редко пустуют. В больницу поступают люди с инсультами и травмами головы, и декомпрессивную краниотомию здесь проводят часто. Большинство пациентов с розовой повязкой на голове подключены к аппаратам искусственной вентиляции легких, рядом — привычная шеренга приборов для мониторинга и капельниц; больные постоянно окружены яркими вспышками и громкими звуковыми сигналами. Я уже и позабыл, насколько мрачной может быть атмосфера в реанимационной палате при нейрохирургическом отделении: в лондонской больнице, где и без меня хватало старших хирургов, я отвечал лишь за малую часть всех пациентов.

Многие из пациентов, которые сегодня занимают койки в отделении реанимации, не выживут, и мало кому удастся полностью восстановиться, тем более здесь, в Непале.

— Вы слишком часто делаете декомпрессивную краниотомию, — говорю я Деву. — Только в Америке я видел, чтобы так усердно лечили людей, у которых почти нет шансов вернуться к полноценной жизни. А ведь Непал — одна из беднейших стран на свете.

— Мне приходится конкурировать с другими нейрохирургами, которые учились в Индии и Китае, и уж они-то станут оперировать что угодно. Дело всегда в деньгах. Как и в Америке. Если я скажу родственникам, что ничего нельзя сделать, они пойдут к другому нейрохирургу, который скажет им обратное, а затем поднимут шумиху. Вот я и берусь за случаи, за которые в прошлом ни за что не взялся бы. Эх, поработать бы снова для Национальной службы здравоохранения Великобритании, — с ноткой сожаления отвечает он.

Мой украинский коллега Игорь сталкивался с похожими проблемами. Мне доводилось бывать в странах, где вооруженные родственники пациента порой поджидали хирурга на пороге операционной и угрожали убить его, если операция пройдет неудачно. Западным врачам непросто понять, с какими трудностями имеют дело их коллеги из стран с совершенно иной культурой и процветающим беззаконием. Многие в итоге проникаются чувством мнимого превосходства над другими и начинают смотреть на все происходящее свысока. Надеюсь, за свою долгую карьеру я все-таки научился наблюдать, но не судить. Я хочу приносить пользу, а не заниматься критикой. Кроме того, как выяснилось с годами, я склонен неправильно понимать увиденное или услышанное, — в результате я привык не доверять себе. Все наши знания — условность.

— Многие из них в любом случае умрут, верно ведь? — говорю я, когда мы подходим к очередному пациенту, лежащему в коме; на его голове повязка с надписью «Нет костного лоскута».

После декомпрессивной краниотомии пациента оставляют на несколько недель, а то и месяцев с дырой в черепе — своего рода гигантским родничком, который есть у каждого из нас при рождении. Надпись «Нет костного лоскута» нужна, чтобы медсестры и врачи знали, что часть мозга не защищена костями черепа. Этот конкретный пациент — как и многие другие пациенты нейрохирургических отделений в Непале — попал в аварию на мотороллере.

— Типичный случай, — сообщает Дев. — У нас слишком сильны семейные узы. Родственники не готовы смириться с тем, что вылечить больного невозможно. Если бы мои ребята не прооперировали его вчера вечером, то родственники сказали бы: «Ага, в неврологической больнице не хотят оперировать!» И что дальше? После этого они сразу забрали бы пациента из моей больницы, и кто-нибудь другой непременно согласился бы его прооперировать. Он остался бы овощем, но семья была бы довольна, что он выжил, а моя репутация рухнула бы…

Дев поворачивается ко мне:

— При последнем короле (до того как маоисты свергли монархию) я был министром здравоохранения. И вот тогда я спас гораздо больше жизней, обязав мотоциклистов надевать защитный шлем, чем смогу спасти, работая нейрохирургом. Народ у нас вопиюще необразованный, — не успокаивается он. — Никто даже не представляет, чем чревато повреждение мозга. Все безнадежно тешат себя иллюзиями. Родственники думают, будто если больной жив, то он еще сможет поправиться, хотя от мозга почти ничего не осталось. Они не готовы принять даже полную смерть мозга!

Об этом мне еще предстояло узнать подробнее.

Вот вам и польза коммерческой конкуренции в здравоохранении, да еще в такой нищей стране, как Непал. И на протяжении последних тридцати лет весь этот груз нес на своих плечах один-единственный человек — день за днем, без выходных.

Для бедных стран нейрохирургия — это роскошь. Заболевания, требующие вмешательства нейрохирурга, относительно редки по сравнению с болезнями, затрагивающими другие части тела. Чтобы провести операцию, нужно дорогостоящее оборудование, а при раке и серьезных травмах головы лечение зачастую либо совсем не помогает, либо приносит мало пользы. Мы оперируем в надежде, что пациент выздоровеет, и многие действительно идут на поправку. Бывают у нас и триумфальные победы, которые, однако, не были бы столь заметными, не будь места катастрофам. И правда, если бы операции всегда проходили успешно, то в них не было бы ничего особенного. Состояние некоторых пациентов после операции ухудшается, а некоторые — из тех, что без операции умерли бы, — выживают, но остаются абсолютно недееспособными. Временами, в минуты глубочайшего уныния, я начинаю сомневаться, уменьшаем ли мы в конечном счете людские страдания или только приумножаем их.

В странах вроде Непала и Украины, где государственный бюджет истощен, а система первичной медицинской помощи налажена из рук вон плохо, нет особого смысла в том, чтобы тратить на нейрохирургию огромные суммы.

У Дева в Непале и у Игоря на Украине, по сути, не было выбора, кроме как заняться частной практикой (пусть и неохотно). И все же оба чувствуют себя несколько испорченными ею, несмотря на то что стараются бесплатно оперировать беднейших пациентов. Проблема в том, что слишком часто этого делать не станешь, иначе больница вылетит в трубу.

В основе медицины всегда лежало противоречие между заботой о пациентах и стремлением заработать деньги. Разумеется, и то и другое можно с успехом сочетать, но шаткое равновесие между ними очень легко нарушить. Чтобы его поддерживать, необходимы высокие зарплаты и высокие профессиональные стандарты. В конце концов, верховенство закона базируется в том числе и на хороших зарплатах в судебной сфере — настолько хороших, что у судей не возникает соблазна брать взятки.

Многие клинические решения — браться ли за лечение, насколько тщательно обследовать пациента — весьма неоднозначны. Мы имеем дело с вероятностями, а не с определенностью. Да и пациенты не потребители, которые сами знают, что для них лучше, — вместо этого они вынуждены покорно соглашаться с рекомендациями врача. Перспектива получить прибыль для себя самого или для больницы способна повлиять на принятие клинических решений. И свойственно это не только недобросовестным врачам, движимым жаждой наживы, хотя и такие бывают. То, что на врачей все чаще подают в суд, тоже поощряет избыточное лечение и назначение лишних диагностических процедур (так называемая «защитная медицина»). Куда проще сделать все возможные анализы и процедуры на всякий случай, чем потом объяснять суду, что вероятность проблемы была ничтожной и предвидеть ее вряд ли удалось бы. Итак, сдельная оплата — чем больше процедур врач проводит, тем больше денег получает — вкупе с ростом числа судебных процессов против медиков является одной из причин того, почему стоимость медицинских услуг выходит из-под контроля.

С другой стороны, фиксированная зарплата порой приводит к тому, что врачи, работающие в государственной системе здравоохранения, грешат чрезмерным самодовольством и с презрением относятся к частной практике. Равновесие здесь и впрямь весьма шаткое, поэтому и Игорь, и Дев — чрезвычайно достойные и добросовестные люди — испытывают смешанные чувства к частным больницам.

— Я плачу больше всех налогов в этой стране, — смеется Дев, показывая на висящую в его кабинете фотографию, на которой министр финансов вручает ему соответствующую грамоту. Вместе с тем я сильно сомневаюсь, что Дев зарабатывает больше всех в Непале.

Простые люди в Непале и на Украине — как и во многих других странах — считают правительство коррумпированным и по вполне понятным причинам не жаждут платить налоги, идя на все возможные ухищрения, чтобы этого избежать. Вот вам еще одно сходство между Девом и Игорем: оба добросовестно платят налоги. Однако сложно оставаться честным в бесчестном обществе; найдутся и те, кто возненавидит тебя за честность.

Налоговые поступления в таких странах, как Непал и Украина, низкие, и в государственном бюджете не хватает денег на здравоохранение и развитие необходимой инфраструктуры. К тому же на Украине полным ходом идет война, а Непал еще не оправился от ужасных последствий недавней гражданской войны. У государства нет денег на соцобеспечение и развитие инфраструктуры, что лишь усиливает нежелание населения платить налоги. Образуется порочный круг, разорвать который крайне сложно. Дорожное движение в Катманду — сущий ад, особенно в пригороде по ночам. Светофоров нет. Грузовики, легковушки и мотороллеры еле протискиваются по узким ухабистым дорогам, преследуемые облаками пыли и зловещим светом фар. Никто никого не пропускает — каждый стремится проехать первым: если начнешь пропускать, то с места не сдвинешься. Не слышно споров и криков, никто не выходит из себя — только время от времени раздаются автомобильные гудки. Все смирились с этой «транспортной битвой», которой не видно конца и края. Пешеходы, которым нужно перейти через дорогу, вливаются в общий беспорядочный поток, словно туманные призраки. Несчастные дорожные полицейские, стоящие на перекрестках, днями напролет дышат отравленным воздухом, пытаясь хоть как-то отрегулировать хаотичное движение. Город задыхается, но государство ничего не может поделать и, судя по всему, даже не планирует разобраться с этой проблемой.

Как заметил однажды Бенджамин Франклин, «единственное, в чем можно быть уверенным в этой жизни, — это смерть и налоги». Мы отчаянно пытаемся избежать и того и другого. Вместе с тем стоимость медицинских услуг непрестанно повышается: в большинстве стран население постепенно стареет и потребность в медицинской помощи растет, а современная высокотехнологичная медицина крайне расточительна. Все мы мечтаем о том, чтобы нашлось средство, позволяющее победить рак, но, если это произойдет, государственные расходы лишь поползут вверх. И причина не только в том, что генетические исследования и испытания новых лекарств стоят очень дорого, но и в том, что в случае успеха средняя продолжительность жизни увеличится и люди будут умирать в более позднем возрасте — уже от других болезней либо же постепенно угасать от деменции, а значит, им понадобится постоянный и опять же дорогостоящий уход. Поэтому вместо поиска новых антибиотиков фармацевтические компании делают основной упор на разработку лекарств от рака, а заодно от болезней, порождаемых преимущественно материальным достатком, таких как диабет и ожирение.

Человечеству, особенно в самых бедных странах, в ближайшие десятилетия грозит массовое вымирание из-за распространения бактерий, устойчивых к существующим антибиотикам.

Итак, медицинское обслуживание все дорожает и дорожает. Однако в большинстве стран правящие круги не решаются повысить налоги или страховые взносы и тем самым залатать дыры в государственном бюджете, опасаясь, что из-за непопулярных мер их не переизберут на новый срок. Вместо этого западные политики тратят кругленькие суммы на услуги консультантов по вопросам управления, убежденных, будто маркетинг и компьютеризация здравоохранения вкупе с ориентацией на прибыль смогут чудесным образом решить проблему. Они только и говорят что о повышении эффективности, реконфигурации, сокращении штата, аутсорсинге и оптимальном управлении. Это напоминает мне детскую игру «Музыкальные стулья» — с единственным отличием: количество стульев остается неизменным, но при каждой смене музыкального сопровождения вокруг них бегает все больше и больше людей. Такое ощущение, что политикам не хватает смелости сообщить народу, что системе здравоохранения катастрофически не хватает денег. Боюсь, что из-за этого лицемерия рухнет и Национальная служба здравоохранения Великобритании, которая сегодня служит примером торжества социальной справедливости и порядочности. Богачи расхватают немногочисленные стулья, а беднякам придется ютиться на полу.

* * *

Недели летели за неделями. Постепенно я начал избегать ежедневных посещений реанимационного отделения (если, конечно, там не лежал пациент, которого оперировали при моем участии). Эти утренние обходы ввергали меня в слишком большое уныние.

После осмотра больных, лежащих в отделении интенсивной терапии, Дев примерно с час тратит на «консультации». Пока пациент остается в больнице, его родственники тоже не покидают ее или же устраиваются где-нибудь неподалеку. На первом этаже здания есть небольшой зал, уставленный пальмами в массивных кадках и хорошо освещенный благодаря стеклянной крыше. Рядом — молельная комната с разноцветными индуистскими и буддийскими иконами. Родственники пациентов дожидаются здесь своей очереди, чтобы поговорить с Девом или его коллегами. Прием ведется в кабинете, расположенном по соседству с молельней комнате. Во время таких бесед люди узнают последние новости о состоянии своих близких, задают вопросы, а затем подписывают врачебное заключение, тем самым подтверждая, что их ознакомили с информацией.

— Поначалу у меня были с этим проблемы, — однажды пояснил Дев. — Некоторые из родственников категорически отрицали, что я им все объяснил. Теперь каждый день приходится соблюдать все формальности.

Хотя все «консультации» велись исключительно на непальском, работа Дева неизменно зачаровывала меня. Как и все хорошие врачи, он подстраивался под тех, с кем беседовал: иногда шутил, а иногда был серьезным; иногда утешал, а иногда был категоричным. Однажды он разговаривал с дочерью одной из пациенток; девушка работала медсестрой в Великобритании и неплохо объяснялась по-английски. Ее пожилая мать перенесла обширный инсульт, и правая половина мозга погибла. Пациентке сделали декомпрессивную краниотомию, благодаря чему она не умерла и теперь, спустя несколько дней, лежала в отделении интенсивной терапии — без сознания и наполовину парализованная.

— Поговорите с ней, — шепнул мне Дев, — и вы поймете, в чем проблема.

Я обратился к девушке с теми же аргументами, которые использовал в разговорах с родственниками английских пациентов.

Я объяснил, что если ее мать и выживет, то навсегда останется инвалидом, нуждающимся в постоянном уходе, а ее разум, ее личность будут серьезно повреждены.

— Захочет ли она жить вот так? — спросил я. — Вам и остальным членам семьи следует задаться этим вопросом. Я бы точно не захотел так жить.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — ответила она, — но мы хотели бы, чтобы вы сделали все возможное.

— Видите? — заметил Дев чуть позже. — Они все такие. Даже в семьях врачей. Они просто отказываются смотреть правде в глаза.

* * *

Голова девочки была гладко выбрита и зафиксирована с помощью штифта для черепа. Младшим врачам никак не удавалось установить центральный катетер в одну из главных шейных вен, и все закончилось тем, что они попали в сонную артерию. Тогда они решили делать переливание крови (в случае если во время операции начнется сильное кровотечение) с помощью двух периферических катетеров, установленных в венах на руках. Таким образом, начало операции задерживалось.

Бóльшая часть лица пациентки была прикрыта пластырем, удерживающим эндотрахеальную трубку. Но, несмотря на это, а также на выбритую голову, девочка, с ее широким тибетским лицом, светло-коричневой кожей и чуть красноватыми щеками, выглядела до боли милой и хрупкой.

Дев стоял у ее головы.

— Мы с вами вместе учились, — сказал он мне. — Мы думаем в одном и том же направлении.

У Дева шесть практикантов, которых он научил выполнять простейшие реанимационные мероприятия, а также вскрывать и закрывать череп при рядовых операциях. Однако почти все операции он проводит собственноручно. Порой к нему присоединяются хирурги из-за рубежа, но ненадолго. По шесть дней в неделю ему приходится разбираться с весьма непростыми случаями — нагрузка колоссальная.

За шесть недель в Катманду я присутствовал при большем числе серьезных операций, чем за полгода в Лондоне.

Девочку я видел впервые, хотя утром и успел внимательно изучить снимки ее мозга.

— Ее уже оперировал один из местных нейрохирургов, — сказал Дев, — но не думаю, что он много чего удалил. Просто сделал биопсию. Анализы показали астроцитому на второй стадии.

— Ничего хорошего, — мрачно произнес я, разглядывая снимок. — Опухоль, может, и доброкачественная, но заключает в себя все структуры вокруг третьего желудочка, и бог его знает, где находится свод мозга.

— И не говорите, — вздохнул Дев.

Сводом мозга называют две узкие — всего несколько миллиметров — полоски белого вещества, которые играют решающую роль в работе памяти. Белое вещество состоит из миллионов изолированных волокон — по сути, электрических проводов, — которые соединяют между собой восемьдесят (или около того) миллиардов нейронов человеческого мозга. При повреждении белого вещества люди во многом теряют способность воспринимать новую информацию, и это настоящая катастрофа.

В Англии средний доход в сорок раз выше, чем в Непале. Первичную медицинскую помощь здесь оказывают плохо (хотя и лучше, чем во многих других странах третьего мира) и столь редкие проблемы со здоровьем, как опухоли мозга, диагностируют слишком поздно. А значит, к тому моменту, когда опухоль обнаружат, она неизбежно становится крупнее, чем бывает на Западе, и оперировать ее гораздо сложнее и опаснее, а вероятность успешного исхода минимальна. Опухоль мозга у детей — явление редкое и неизбежно вызывающее бурю эмоций. Умом я понимал, что оперировать этого ребенка — пустая трата времени и денег, но, в каком бы уголке мира ты ни находился, практически невозможно отказать просьбам отчаявшихся родителей. Тем более что я и сам побывал в роли такого родителя. Так или иначе, в этой ситуации решение принимал Дев, а не я.

Убедившись, что девочку правильно разместили на столе, я отправился в кабинет Дева и вновь присоединился к нему лишь после того, как прибежала медсестра и молча подала знак, чтобы я проследовал за ней в операционную.

«И чем я не ветеринар?» — думал я, моя руки над длинной раковиной с несколькими кранами и дозаторами для йода. Я оперирую пациентов, о которых ровным счетом ничего не знаю, и в итоге вижу лишь их бритые обезличенные головы в штифтах для фиксации черепа.

4

Америка

За год до поездки в Непал, то есть еще до выхода на пенсию, я отправился в Хьюстон на практический семинар, организованный для того, чтобы научить нейрохирургов-практикантов проводить операции на сосудах головного мозга. Мне предстояло быть одним из инструкторов. Десять часов в воздухе — и я на месте. Семинар начинался на следующее утро, в восемь, — сразу же после моей лекции для коллег, запланированной на семь часов.

В американских больницах работа начинает кипеть спозаранку. Интерны — самые младшие во врачебной иерархии — зачастую приступают к обходу палат уже в пять утра.

Как-то я поинтересовался у группы интернов, знают ли они, каковы физиологические последствия нехватки сна для пациентов. Мысль о том, что тяжкий труд врача может причинить пациентам вред, озадачила всю группу.

Моя лекция была посвящена ошибкам в нейрохирургии и тому, как их избежать. В аудитории сидела лишь горстка слушателей; вероятнее всего, остальные посчитали, что вряд ли они почерпнут для себя что-нибудь полезное из рассказов непонятного английского хирурга о допущенных им врачебных ошибках. Плотный завтрак, накрытый в соседней комнате, остался нетронутым.

Перед началом семинара прошел непродолжительный инструктаж. Мы прошли в небольшое помещение с тремя огромными светодиодными экранами и уселись на установленные в несколько ярусов скамейки. Все выглядело совершенно новым и безукоризненно чистым. Делового вида женщина в хирургическом костюме сказала, что нам не разрешено фотографировать ни при каких обстоятельствах и что любые наши действия должны соответствовать федеральному законодательству. Она перечислила несколько законов с длинными регистрационными номерами, названия которых по очереди появлялись на экранах. Она добавила также, что нам следует «с уважением отнестись к субъектам семинара». После этого всем раздали разноцветные шапочки — мне как члену преподавательского состава досталась голубая. Студенты получили желтые, а нейрохирурги-практиканты — зеленые. После этого, миновав массивные двойные двери с дополнительной защитой, мы очутились на территории исследовательского центра.

Помещение, разделенное на несколько отсеков, представляло собой нечто среднее между привычной операционной и офисом с открытой планировкой. Окна во всю стену выходили на многочисленные небоскребы, сверкавшие в лучах солнца: все вместе они составляли Техасский медицинский центр — крупнейший в мире. В общей сложности, как мне сказали, в центре насчитывается восемь тысяч коек, которые распределены между пятьюдесятью одним клиническим учреждением, где пациенты получают самую современную на планете медицинскую помощь.

На операционных столах лежало полдюжины силуэтов, каждый размером с десятилетнего ребенка.

Они были накрыты голубыми хирургическими простынями, из-под которых с одной стороны выходили всевозможные трубки для анестезии и провода, присоединенные к таким же аппаратам искусственной вентиляции легких и мониторинговому оборудованию с разноцветными мигающими цифровыми экранами, которые я ежедневно видел у себя в операционной.

Я подошел к одному из столов и нерешительно протянул руку. Под простынями я нащупал свиные ноги с копытами — странное ощущение.

— Ну разве не фантастика! — воскликнул один из старших врачей; много лет назад он стажировался под моим началом, а недавно его назначили заведующим того самого нейрохирургического отделения, на территории которого проводился семинар. — Нигде больше не делают ничего подобного! Давайте, ребята, — обратился он к практикантам в зеленых шапочках, — наслаждайтесь!

Один из инструкторов снял простыню со свиной головы и приступил к операции. Свинья лежала на спине с вытянутой розовой шеей. Скорее всего ее даже выбрили. И хотя на вид шея отличалась от человеческой: слишком плоская и широкая — кожа выглядела во многом как у человека. Орудуя диатермическим ножом, хирург обнажил сонную артерию — одну из крупнейших артерий, ведущих к мозгу (у свиней она заметно меньше, чем у людей). Задумка состояла в том, чтобы вырезать небольшую вену и, пришив ее к артерии, искусственным путем смоделировать аневризму, которая у людей чревата смертельным кровоизлиянием. Ну а теперь можно излечить «пациента» с помощью эндоваскулярной операции: через артерию врач вводит в аневризму микроскопическую проволоку (для этого кожу в одном месте попросту протыкают), и таким образом аневризма блокируется изнутри. Альтернативный, устаревший способ лечения заключается в проведении открытой операции, когда аневризму клипируют зажимом снаружи. Сегодня при этом заболевании в подавляющем большинстве случаев используется микроскопическая проволока, но изредка по-прежнему приходится устанавливать зажим. Задача семинара — предоставить будущим хирургам возможность отработать эндоваскулярную методику на практике, не подвергая риску человеческую жизнь. Я всегда сентиментально относился к животным, и мне было жалко свиней, но я напомнил себе, что, став наглядным пособием для стажирующихся хирургов, они принесут человечеству гораздо больше пользы, чем если бы из них сделали бекон; к тому же их права были надежно защищены множеством федеральных законов.

Инструктор начал пришивать венозный трансплантат к артерии. Дело это долгое, так что я отошел к группе коллег, собравшихся в углу помещения. Стоявший среди них врач в голубой шапочке пылал энтузиазмом:

— Это просто потрясающе! Гораздо лучше, чем сохраненные в формальдегиде образцы!

Я заглянул ему через плечо. Два практиканта оперировали отрубленную человеческую голову, зафиксированную с помощью стандартного черепного зажима — такие используют большинство нейрохирургов. Два больших куска шейной кожи были сшиты вместе, образуя некое подобие культи, а из шва капала жидкость неизвестного происхождения. Если бы не обширный опыт препарирования трупов в годы обучения на медицинском факультете, думаю, после этого зрелища меня еще много ночей мучили бы кошмары. Голова в стандартном черепном зажиме — а такую картину мне довелось наблюдать тысячи раз во время операций на живых пациентах — показалась мне на редкость жуткой и отталкивающей, ведь тела при ней не было.

Итак, я присоединился к группке людей, собравшейся вокруг двух практикантов, которые под руководством инструктора проводили краниотомию: они вскрывали черепную коробку отрубленной головы, следя за происходящим через дорогостоящий операционный микроскоп. Вид оборудования, окружавшего столы, на шести из которых лежали под наркозом свиньи, а на одном — отрубленная голова, потряс меня. Всю эту аппаратуру общей стоимостью в сотни тысяч долларов производители предоставили центру бесплатно, и использовалась она исключительно для практики. Я смотрел, как практиканты неуверенно сверлили череп, как вдруг меня со спины окликнул молодой человек, к моему изумлению одетый почти как ниндзя — в абсолютно черный хирургический костюм.

— Профессор! — В его голосе звучал ярый энтузиазм, характерный для тех, кто торгует медицинским оборудованием. — Вы только взгляните на это!

Он указал на красиво разложенные миниатюрные титановые пластины, крошечные винты и разнообразные инструменты. Все они уместились на черном пластиковом подносе: каждый предмет лежал в выемке, идеально подходящей по форме. Кстати, титановые пластины предназначены для закрытия черепа после операции — в данном случае, конечно, ради практики.

— Вы уже опробовали наши новейшие электрические отвертки?

Он протянул мне изящную миниатюрную отвертку на батарейке. Полагаю, она сэкономила бы мне пять секунд и потребовала ненамного меньше усилий, чем обычные отвертки, которые я использую под конец операции, чтобы закрыть череп пациента титановой пластиной. Я принялся щелкать кнопкой включения, не переставая поражаться расточительности американской медицины.

— Как вам? — спросил торговый представитель.

— Великолепно, — ответил я, припомнив, как во время перелета в Хьюстон, перед самой посадкой, пилот по громкой связи объявил, что сейчас великолепный момент для того, чтобы посетить уборную.

Один из инструкторов, завидев меня, начал сзывать практикантов:

— Ребята! К нам пожаловал маэстро! Профессор, не могли бы вы поделиться с нами хирургическими премудростями?

Мне стало чуть неловко перед боровом, которого оперировали в соседнем отсеке.

Обрадованный тем, что мне удастся сделать что-нибудь полезное, я надел перчатки, подошел к микроскопу, поправил его и заглянул в мертвый мозг.

— У вас тут есть нейрохирургический ретрактор? — спросил я.

Очевидно, ничего подобного не было, так что я взял небольшое долото и слегка приподнял лобную долю мозга. Крови, разумеется, тоже не было, но по структуре мертвая ткань не сильно отличалась от живой.

— От формальдегида все становится жестким и плотным, да и запах отвратительный. Где они только берут эти свеженькие головы? — пробормотал я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Наверняка подобрали труп бродяги с улицы, — предположил кто-то.

Я рассек переднюю мозговую артерию, объясняя, как проводить резекцию (то есть удаление) прямой извилины мозга, чтобы добраться до аневризмы передней соединительной артерии.

— Прямая извилина отвечает за обоняние, — объяснил я своей немногочисленной аудитории. — Некоторые проблемы с обонянием определенно лучше, чем повторное кровоизлияние и смерть, что неизбежно случится, если оставить аневризму как есть.

Я предложил двум ординаторам продолжить операцию и обошел стол, чтобы заглянуть в мертвое лицо: голова выбрита, глаза закрыты, на щеках щетина, пеньки немногочисленных зубов потемнели. Этот человек явно никогда не был у стоматолога. Насколько я мог судить, умер он не таким уж и старым. Я не удержался и на мгновение задумался, что это был за человек и какую он вел жизнь; а ведь когда-то и он был ребенком, перед которым открывалось необъятное будущее.

Практические семинары — дело вполне обычное, но я присутствовал на подобном мероприятии впервые, и происходящее меня изрядно нервировало. Наверное, это можно назвать проявлением слабости с моей стороны, поскольку очевидно, что будущим хирургам гораздо лучше тренироваться на таких семинарах, чем в операционных на живых пациентах. Недели через две, вернувшись домой, я затронул эту тему в разговоре с коллегой, который не так давно занимался организацией похожего семинара в Великобритании.

— Что, — рассмеялся он, — только одна голова? В прошлом году я заказал в США целых пятнадцать штук для семинара по операциям на черепе. Их подвергли лиофилизации и прислали самолетом. Перед семинаром для каждой головы надо было сделать МРТ, так я загрузил их в багажник и повез в больницу. Даже не знаю, что бы я сказал, останови меня по дороге полиция. А тут, как назло, они еще и оттаивать начали. Ума не приложу, где их только берут.

Покинув помещение с отрубленной головой и спящими под наркозом свиньями, я обнаружил у входа в лекционную аудиторию, в которой начался мой рабочий день, новые подносы, щедро уставленные закусками.

После завтрака нам в ускоренном темпе провели экскурсию по больнице. Она состояла из стройных рядов многоэтажных башен — мы пересекли бесконечную на первый взгляд череду коридоров и вестибюлей. При больнице имеется двенадцатиэтажная гостиница; пациенты приезжают сюда на лечение со всего света, не только из Америки. Рядом находится еще двадцать — двадцать! — больниц, а также множество других медицинских учреждений и научно-исследовательских институтов. Площадь территории, которую занимает Техасский медицинский центр, превышает квадратную милю. Когда я смотрел из окна своего гостиничного номера на двенадцатом этаже, то видел одну больницу за другой — все из блестящего стекла, удаляющиеся к горизонту, словно горный хребет. Медицина в США откровенно расточительна. В Чикаго я посещал больницу с собственным роскошным рестораном и садом на крыше. Американские больницы погрязли в ожесточенной коммерческой конкуренции, и многие из них специально спроектированы так, чтобы как можно меньше напоминать больницу. Скорее они похожи на дорогие отели или торговые центры. Сплошная мишура.

Тем вечером мы с коллегами отправились в загородный клуб. Дорога вела через пригород мимо больших особняков с просторными лужайками. Клуб тоже поражал размахом: внутри — к слову, из-за кондиционеров там царил лютый холод — обнаружился дорогой массивный камин в шотландском стиле, по обе стороны от которого на стене висели оленьи головы, а над широкой парадной лестницей разместилась огромная репродукция картины викторианского художника Ландсира «Монарх долины», изображающая величественного оленя. Поужинали мы чудесно. Нам прислуживали пожилые мексиканцы с серьезными и невыразительными ацтекскими лицами. Одетые в черные костюмы с белыми фартуками, они двигались медленно и с достоинством, обслуживая постоянных посетителей — последние за редким исключением были в свободных шортах и длинных футболках. Обед сопровождался типичной для хирургов болтовней: обсуждали главным образом коллегу, уволенного из-за интрижки с сотрудницей фармацевтической компании, а также силикон, который она то ли закачала себе в грудь, то ли нет. По этому вопросу мнения разделились. После увольнения девица подала на беднягу в суд за сексуальное домогательство, но безрезультатно. А потом они опять сошлись. Еще я узнал, что операция на свинье с искусственно созданной аневризмой не увенчалась успехом: кто-то из младшего медперсонала забыл ввести животному антикоагулянт, и в ходе операции оно погибло от обширного инсульта. Впрочем, свиньей пожертвовали бы — так это принято называть — в любом случае, даже если бы ошибки не произошло.

После ужина мы вышли на улицу, чтобы посмотреть автомобильную выставку. Было невероятно душно. На парковке стояло около тридцати классических автомобилей, отполированных до блеска. Капот у многих был приподнят — можно было увидеть безупречно чистые хромированные двигатели. Мимо нас в поисках свободного парковочного места медленно проехал красный «Феррари». Мой коллега вслух восхитился:

— Этой машине цена семь миллионов долларов. А парень, что за рулем, — миллиардер.

Позже оказалось, что машина — всего лишь копия, и все равно она стоила добрый миллион. Миллиардер вроде бы действительно был миллиардером, но выглядел совершенно непримечательно. Когда он припарковался, возле машины мигом собрались зеваки, которые принялись фотографировать друг друга на ее фоне.

Следующим утром перед восходом солнца я вышел на пробежку. Уже спустя несколько минут с меня ручьем полил пот. Я бежал вдоль улицы под высокими больничными башнями мимо ухоженных цветочных клумб. Рядом с больничным комплексом раскинулся просторный парк, через который проходит миниатюрная железная дорога. В одном уголке парка на скамейках, а то и прямо на дорожках спали десятки бездомных. Позже мне объяснили, что неподалеку находится церковь, в которой их бесплатно кормят. Когда я возвращался в гостиницу, за моей спиной поднялось солнце, озарившее многочисленные здания медицинского центра, и яркий свет, отражавшийся от тысяч больничных окон, едва не ослепил меня.

5

Краниотомия в сознании

Я всегда придерживался мнения, что хирург не вправе оперировать пациентов, которых он не знает, вряд ли снова увидит и за которых не несет ответственности (если бы из-за моей оплошности возникла проблема, разбираться с ней пришлось бы Деву). Однако я с удивлением обнаружил, что отсутствие человеческого контакта с непальскими пациентами ничуть не уменьшило мою увлеченность работой во время операции. Оказалось, что не так уж это и важно. Оперируя в Катманду, я концентрировался на происходящем точно так же, как и в Лондоне, да и о пациентах заботился не меньше, хотя теперь моя забота о них стала куда более абстрактной и обезличенной. Раньше я мысленно критиковал хирургов, которые слишком отстраненно и холодно относились к пациентам. Однако сейчас, на закате своей карьеры, я был вынужден признать: пожалуй, тогда во мне говорило тщеславие и стремление почувствовать собственное превосходство над коллегами.

Оперируя пациентов, с которыми у них нет личного или эмоционального контакта, хирурги любят сравнивать себя с ветеринарами. Рядом со старой больницей в Уимблдоне располагалось отделение ветеринарной хирургии, и одна из тамошних сотрудниц — Клэр Расбридж — специализировалась на неврологических нарушениях у животных. Любящие хозяева могут оформить для домашних питомцев медицинский страховой полис, покрывающий расходы на МРТ спинного и головного мозга. На наши еженедельные собрания в кабинете рентгенологии Клэр приносила снимки мозга котов и собак с различными неврологическими проблемами. Обычно мы рассматривали такие снимки ближе к концу собрания, в шутку называя эту часть собрания «живым уголком». Они сильно отличались от хорошо знакомых нам изображений человеческого мозга и позвоночника. Мы узнали, что кинг-чарльз-спаниели частенько страдают от нарушения в строении мозга, известного как мальформация Арнольда-Киари, которая встречается и у людей. А у лабрадоров нередко образуются злокачественные менингиомы.

Проблема со здоровьем у спаниелей — результат селекционного отбора, нацеленного на выведение породы с маленькой круглой головой, за которую дают дополнительные баллы на собачьих выставках. Мальформация Арнольда-Киари вызывает повреждение спинного мозга, отчего бедные создания мучаются хроническими болями и постоянно чешутся.

Пару раз мне довелось оперировать вместе с Клэр, хотя ей так и не удалось отыскать владельца кинг-чарльз-спаниеля, который разрешил бы провести операцию на своем питомце. Зато однажды мы оперировали барсучиху, которую кто-то нашел на стадионе «Эпсом-даунс», где она блуждала совершенно дезориентированная. Ее взял под опеку местный приют для животных, оплативший позднее проведение МРТ. Снимок показал возможное наличие гидроцефалии, хотя, если честно, науке мало что известно о барсучьем мозге. Барсучиха была чудесным созданием; после того как ей ввели наркоз, я несколько минут держал ее у себя на коленях, поглаживая бело-серую шерстку, а потом Клэр состригла бóльшую ее часть машинкой, готовя животное к операции. Я попытался справиться с предполагаемой гидроцефалией мозга.

К тому времени я уже опубликовал статью с заголовком «Нейрохирургия на Украине» и надеялся добавить в свое резюме строку «Операции на барсучьем мозге», но операция не увенчалась успехом, и бедное создание умерло. Вернее, мы его усыпили.

— Ну, наши пациенты хотя бы не мучаются, — сказал после операции коллега Клэр, наблюдавший за моей работой. — В отличие от ваших.

* * *

Первой операцией, которую я провел совместно с Девом — за два дня до того, как мы оперировали девочку, — была краниотомия в сознании для удаления опухоли. В Непале подобная операция проводилась впервые: оборудование для стимуляции коры головного мозга я привез с собой в чемодане из Лондона. Много лет назад я стал первым хирургом в Великобритании, воспользовавшимся этой методикой, чтобы удалить особую разновидность опухоли мозга, известную как глиома низкой степени злокачественности. В те времена такой подход считался весьма нестандартным, однако в наши дни он широко применяется в большинстве нейрохирургических отделений. Фактически это очень простая операция, позволяющая удалить из мозга бóльшую часть опухоли, чем в случае, когда пациент находится под общим наркозом. Проблема в том, что опухоль представляет собой не отдельное скопление инородных клеток, а ткань мозга, пораженную опухолью: по сути, мозг и опухоль становятся единым целым. Патологическая ткань, особенно по краям, практически неотличима от здоровой ткани мозга, и только если пациент в сознании (это позволяет судить о том, что происходит с пациентом по мере удаления опухоли), можно вовремя определить, не затронул ли хирург здоровый мозг, что чревато риском его серьезного повреждения. Пациенты относятся к такой процедуре гораздо спокойнее, чем вы, вероятно, думаете: необходимо лишь хорошенько объяснить им, для чего все это нужно.

Мозг не чувствует боли. Боль — это ощущение, рождающееся в мозге в ответ на электрохимические сигналы, которые ему посылают нервные окончания, разбросанные по всему нашему телу.

Когда пациенты жалуются на хронические боли, я пытаюсь им объяснить, что любая боль — у нас в голове, что если я прищемлю мизинец, то ощущение боли в нем будет иллюзией.

Боль и правда сосредоточена не в пальце, а в головном мозге: это электрохимическая реакция, протекающая в мозге в соответствии с составленной им картой тела. Я пытаюсь все это объяснить в надежде, что пациент поймет: психологический подход к избавлению от боли может быть не менее эффективным, чем «физическое» лечение. Мысли и чувства, в том числе и боль, — все они являются физическими процессами, протекающими в нашем мозге. Нет причин считать, будто «реальная» боль, вызванная травмой тела, с которым связан мозг, должна быть более или менее мучительной, чем боль, рожденная непосредственно в мозге — без внешнего воздействия со стороны тела.

Фантомные боли в ампутированных конечностях могут сводить с ума. Однако большинство пациентов с хроническими болями или синдромом хронической усталости отказываются это признавать. Им кажется, что врач не воспринимает их жалобы всерьез — а такое тоже частенько бывает, — когда говорит, что их боль имеет психологическую составляющую, и предлагает прибегнуть к психологическим методам лечения.

В нас прочно укоренилось двойственное восприятие разума и материи как отделимых друг от друга сущностей. Яркий пример тому — вера в нематериальную душу, которая каким-то непонятным образом способна пережить тело и мозг. Мое «Я», мое сознание, моя личность, которая пишет эти слова, не воспринимает себя как череду электрохимических реакций, хотя именно ею и является.

Для краниотомии в сознании необходима лишь местная анестезия кожи головы, после чего вся операция проходит совершенно безболезненно. Правда, пациенты жалуются на слишком громкий звук, когда сверлишь череп: в данном случае кости черепа выступают в роли звукового отражателя.

По этой причине для первой части операции я предпочитаю использовать непродолжительный общий наркоз. Затем пациента будят, но в отличие от обычных операций, когда человек просыпается уже в больничной палате, при краниотомии в сознании он приходит в себя прямо в операционной — в самый разгар операции.

Ту часть операции, когда пациент в сознании, можно провести несколькими способами. Все они подразумевают стимуляцию головного мозга электродами, что позволяет хирургу понять, с каким функциональным участком поверхности мозга он имеет дело. Кратковременно стимулируя или «оглушая» различные участки мозга при помощи электродов, нейрохирург заставляет пациента двигать конечностями или, например, мешает ему нормально говорить. Это немного напоминает управление марионеткой. Кроме того, пациента регулярно просят выполнить какое-нибудь простейшее задание или описать, что он видит на предложенных иллюстрациях, если опухоль расположена рядом с речевыми центрами мозга. Некоторые нейрохирурги работают в паре со специалистами по речевым проблемам или физиотерапевтами, которые беседуют с пациентом в течение операции и оценивают его состояние. Я же неизменно полагался на анестезиологов, в частности на Джудит Динсмор, чьи обширнейший опыт и способность внушать доверие ни разу меня не подводили: благодаря ей пациенты на операционном столе всегда сохраняли спокойствие и были готовы сотрудничать.

Во время таких операций меня и пациента разделял прозрачный экран. Джудит сидела лицом к пациенту, беседовала с ним и проверяла различные его функции — способность бегло говорить, читать или двигать конечностями со стороны тела, противоположной полушарию мозга, в котором угнездилась опухоль (почему-то в ходе эволюции мозг развился таким образом, что каждое его полушарие контролирует противоположную половину тела). Стоя позади стола над вскрытой головой с обнаженным мозгом, я следил за Джудит через прозрачный экран и прислушивался к ее словам, пока она проверяла состояние пациента. Когда в ее взгляде мелькала тревога, я понимал, что пора остановиться. Если бы пациент был под общим наркозом, мне пришлось бы прекратить операцию гораздо раньше, удалив меньшую часть опухоли. Мне бы никак не удалось определить, удаляю ли я по-прежнему опухоль или уже принялся за здоровую ткань мозга, выполняющую ту или иную важную функцию. Очевидно, что самые сложные социальные и интеллектуальные функции мозга проверить во время операции невозможно, но с этим проблем, как правило, не возникает. Обычно становится понятно, что глиома низкой степени злокачественности чересчур разрослась — а следовательно, не подлежит хирургическому лечению — еще до того, как личность пациента оказывается под угрозой.

Я оперировал с помощью микроскопа, который оборудован подключенной к видеомонитору камерой. При подобных операциях хирург манипулирует преимущественно вакуумным отсосом или ультразвуковым аспиратором (по сути, он представляет собой тот же отсос с ультразвуковым наконечником, который измельчает удаляемые ткани и превращает их в эмульсию). Когда рассматриваешь мозг пациента в микроскоп, обычно только и видишь белое вещество, напоминающее гладкое густое желе. Чаще всего — но не всегда — из-за опухоли оно несколько темнее, чем у здорового человека. Мне понадобилось время, чтобы научиться оперировать вот так — с находящимся в сознании пациентом. Я всегда немного переживаю во время операций, и поначалу мысль о бодрствующем пациенте лишь усиливала беспокойство, а ведь ради пациента мне нужно было сохранять полное спокойствие и излучать уверенность, которую я далеко не всегда чувствовал.

«Хотите увидеть свой мозг?» — спрашивал я пациентов. Одни охотно соглашались, другие отказывались. Тем, кто соглашался, я говорил: «Вы один из немногих людей за всю историю человечества, которым довелось увидеть собственный мозг!» И пациенты в благоговейном трепете смотрели на монитор, показывающий их мозг. Был у меня даже случай, когда зрительная кора левого полушария (участок мозга, отвечающий за зрительное восприятие с правой стороны) смотрела на саму себя. Можно предположить, что в такой ситуации должен наблюдаться некий философский аналог акустической обратной связи [7] — своего рода метафизический взрыв. Но ничего подобного. Хотя один пациент, взглянув на отвечающий за речь участок коры своего мозга, который я обрабатывал отсосом, параллельно объясняя, что веду беседу именно с этим кусочком вещества, сказал: «Безумие какое-то».

* * *

Первая в истории Непала краниотомия в сознании приближалась к концу, когда одну из ног пациента внезапно парализовало.

— Скорее всего это лишь временно, — заверил я Дева. — Такое случается, когда оперируешь в дополнительной двигательной области, а именно там и была опухоль.

Тем не менее следующим утром я проснулся в отвратительном настроении. Дев подошел, когда я сидел в саду и потягивал кофе (в гостинице, куда меня сначала поселили, я провел две ночи и теперь жил в гостевом домике на краю сада, который Дев разбил вокруг своего дома). Кто-то из ординаторов сообщил по телефону, что пациент задвигал ногой.

— Знаю, вы расстроились, хоть и не подали вида, — добавил Дев.

Утро тут же преобразилось.

— Ночью привозили кого-нибудь? — спросил я.

— Есть парочка черепно-мозговых.

* * *

Случалось, что в Лондоне меня вызывали на работу посреди ночи, хотя в отличие от Дева дежурил я не каждую ночь. Я просыпался от громкого звонка — зачастую одолеваемый странной иллюзией, будто я проснулся сам еще до того, как зазвонил телефон. По ночам обычно вызывают из-за кровоизлияния в мозг — кровотечения, спровоцированного травмой или хрупкостью кровеносного сосуда. Я должен был решить, оперировать пациента или нет. Иногда было очевидно, что без операции пациент умрет, а после нее с высокой вероятностью поправится. Иногда было очевидно, что в операции нет необходимости и пациент выживет без нее. А иногда было очевидно, что человек умрет, что бы мы ни предприняли. Однако чаще всего нельзя было сказать однозначно, нужно оперировать или нет и поправится ли пациент после операции. При обширном кровоизлиянии в мозг пациенту суждено остаться инвалидом, как бы успешно ни прошла операция, ведь мозг — с его сложной структурой и высокой чувствительностью — восстанавливается гораздо хуже других частей тела. Когда предполагалось, что мозг поврежден очень серьезно и пациент, даже если он и выживет, останется, как у нас принято говорить, «овощем», то вставал вопрос: не будет ли гуманнее дать ему умереть?

По снимку мозга редко можно с абсолютной уверенностью предсказать, до какой степени поправится пациент, но если мы примемся оперировать каждого, не задумываясь о самом вероятном исходе (есть хирурги, которые так и поступают), то некоторых пациентов — а тем более их близких — будут ожидать ужасные мучения. По последним оценкам, на территории Великобритании семь тысяч человек находятся «в вегетативном состоянии или состоянии минимального сознания». Скрытые от наших глаз, они доживают век в специализированных учреждениях или дома под круглосуточным присмотром. Существует целый параллельный мир человеческих страданий, о котором большинство и не подозревает. Конечно, проще оперировать всех пациентов подряд, не думая о возможных последствиях.

Оправдывает ли один успешный результат все те страдания, что стали следствием многочисленных неудач? Да и кто я такой, чтобы решать, какой результат считать успешным, а какой — неудачным?

Нам говорят, что мы не должны мнить себя богами, вершащими человеческие судьбы. Однако порой ничего другого нам не остается, если мы убеждены, что задача врача заключается в уменьшении человеческих страданий, а не в спасении жизни любой ценой.

Звонок.

— Двадцать шесть лет. Потерял сознание вчера вечером, принимая душ. Похоже на ВМК. Возможно, врожденный АВВП: обнаружены отложения солей кальция. Огромная дыра в левом базальном ядре, средний мозг тоже немного задет. Как сообщил фельдшер со «Скорой», четыре балла по шкале Глазго. Левый зрачок лопнул, но после введения маннитола и подключения аппарата искусственной вентиляции снова сузился. На КТ видно много смещений. Базальные цистерны еле различимы. Сделали интубацию, пациент на искусственной вентиляции легких.

— Погодите секунду, я взгляну на снимок, — сказал я.

Я достал ноутбук с полки, висевшей у кровати, и, положив на колени, несколько минут ждал, пока через Интернет удастся подключиться к больничной сети. Я изучил снимок.

— Ничего хорошего ему не светит, не так ли?

— Не светит, — ответил ординатор.

— Вы уже разговаривали с родственниками?

— Еще нет. Он не женат. Есть брат, должен вот-вот прийти.

— Который час?

— Шесть.

— Ну, думаю, мы можем подождать брата.

Если перевести с медицинского жаргона, то речь шла о молодом человеке, который перенес внутримозговое кровоизлияние (ВМК) из-за артерио-венозного врожденного порока (АВВП). Это нечто вроде спутанного клубка тонких кровеносных сосудов, которые часто лопаются и могут вызывать кровотечение в мозгу. Кровоизлияние затронуло левое полушарие, а также средний мозг, который помогает нам оставаться в сознании. Мне казалось маловероятным, что после операции пациент вернется хотя бы к слабому подобию самостоятельной жизни. Никогда не знаешь наверняка, но я сильно сомневался, что парень придет в сознание, а тем более снова сможет ходить или говорить. Четыре балла по шкале Глазго соответствуют глубокой коме. Снимок показал, что внутричерепное давление достигло критического уровня («На КТ видно много смещений», — так это сформулировал ординатор). Тот факт, что левый зрачок «лопнул» — расширился и не реагировал на свет, — свидетельствовал о том, что без операции пациент скорее всего умрет в течение нескольких часов. Зрачок сузился после введения препарата под названием «маннитол», который ненадолго снижает внутричерепное давление. Времени на то, чтобы определиться с дальнейшими действиями, у нас было мало.

Уснуть у меня не получилось, и через час я отправился на работу. Над южным Лондоном всходило солнце — ярко-оранжевый свет заглядывал в больничные окна. Коридоры были пустыми и тихими, как и должно быть ранним утром, но отделение интенсивной терапии встретило меня привычным шумом и суетой. Все двенадцать коек были заняты, у медсестер начиналась пересменка, поэтому возле сестринского поста крутилось много народу. Тут стоял целый лес стоек для капельниц и шприцевых насосов, а каждую кровать охраняло мониторинговое оборудование с мигающими экранами. Мониторы наперебой пищали, аппараты для искусственной вентиляции легких, взявшие на себя заботу о дыхании пациентов, шипели. Медсестры галдели, передавая своих пациентов сменщицам. Находящиеся без сознания пациенты неподвижно лежали под белыми простынями. Во рту у каждого виднелась трубка, подсоединенная к аппарату искусственной вентиляции легких, в носу — назогастральный зонд, к венам на руках вели капельницы, а в мочевой пузырь был введен катетер. Кое у кого из головы торчали дренажные трубки и провода для измерения внутричерепного давления.

Мой пациент лежал в дальнем углу палаты, а возле его кровати сидел молодой человек. Я подошел.

— Вы его брат?

— Да.

— Меня зовут Генри Марш, я старший врач, отвечающий за Роба. Давайте перейдем в кабинет и поговорим.

Мы пожали друг другу руки, пересекли длинную палату и скрылись за дверью комнатки, в которой я предпочитал сообщать плохие новости. Я махнул рукой одной из медсестер, чтобы она к нам присоединилась. Появился ординатор, слегка запыхавшийся.

— Не знал, что вы придете так рано, — сказал он.

Я предложил молодому человеку присесть, а сам сел напротив.

— Нам с вами предстоит тяжелый разговор, — предупредил я.

— Все так плохо? — спросил он, хотя по моему тону уже, наверное, догадался, что все очень плохо.

— У вашего брата было обширное кровоизлияние в мозг.

— Тот врач, — он кивнул в сторону ординатора, — сказал, что нужна операция.

— Боюсь, все несколько сложнее.

Я принялся объяснять, что, если мы прооперируем больного и тот выживет, вероятность его возвращения к самостоятельной жизни крайне мала.

— Вы знаете его лучше, чем я. Захотел бы он остаться парализованным до конца жизни, провести остаток дней в инвалидной коляске?

— Он любил отдыхать на природе, ходить под парусом… у него даже есть яхта.

— Вы хорошо ладили?

— Да. Наши родители умерли, когда мы были маленькими. Мы были лучшими друзьями.

— Есть ли у него девушка?

— Сейчас нет. Они недавно расстались.

Он сидел, зажав ладони между коленями и уставившись в пол.

Несколько минут мы провели в молчании. Очень важно не заполнять печальные мгновения пустыми фразами. Это всегда давалось мне с трудом, хотя с годами стало чуть проще.

— Никаких шансов, говорите? — спросил он через какое-то время, заглянув мне в глаза.

— Почти никаких. Хотя, если честно, никогда не знаешь наверняка.

Повисла очередная длинная пауза.

— Он бы ни за что не хотел остаться парализованным. Он сам как-то говорил об этом. Он бы предпочел умереть.

Я ничего не ответил.

— Роб — мой лучший друг.

— Думаю, вы приняли правильное решение, — медленно произнес я, хотя никто из нас пока толком не обозначил, что же это за решение. — Если бы Роб был членом моей семьи, я бы хотел для него того же. Я повидал много людей с поврежденным мозгом. Это сложно назвать жизнью.

Итак, решение было принято, и я не стал оперировать Роба. Он умер в тот же день — во всяком случае, умер его мозг; аппарат искусственной вентиляции легких отключили, а органы изъяли для трансплантации. Наверное, я мог ошибаться и Робу все-таки удалось бы вернуться к некоему подобию самостоятельной жизни. Мог ошибаться и его брат: кто знает, возможно, Роб смирился бы с инвалидностью или и вовсе не узнал бы о ней, а вел бы счастливое полубессознательное существование, утратив былую личность. Мог, не мог…

К сожалению, врачи имеют дело с вероятностями, а не с достоверными фактами. Порой, чтобы принять правильное решение, необходимо смириться с тем, что ты можешь и ошибиться. Можно потерять одного пациента, которому операция действительно помогла бы, но при этом спасти многих других — а также их родственников — от чудовищных страданий.

Такова горькая правда, с которой мне даже сейчас трудно смириться. Не раз мне звонили среди ночи, спрашивая совета по поводу аналогичных случаев. И если я рекомендовал дежурному хирургу приступать к операции, то, повесив трубку, тут же засыпал снова. Если же я говорил, что оперировать не нужно и для пациента будет лучше спокойно умереть, то потом не смыкал глаз до самого утра.

* * *

Шестилетнего непальского ребенка мы оперировали через два дня после краниотомии в сознании, и особых сложностей не возникло. За свою жизнь я сталкивался со множеством подобных случаев, хотя настолько большие опухоли попадались редко. Операция предполагала отделение друг от друга двух половин мозга — левого и правого полушарий — путем транскаллезного (межполушарного) доступа. Такие операции вызывали у меня повышенный интерес, потому что много лет назад эта методика спасла жизнь моему трехмесячному сыну, у которого развилась опухоль мозга. Впрочем, она была крошечной по сравнению с той, что образовалась в голове непальской девочки.

Мы условились с Девом, что я займусь преимущественно подготовкой младших врачей, чтобы те научились делать чуть больше, чем просто вскрывать и закрывать черепную коробку, и смогли самостоятельно оперировать неотложных пациентов по ночам.

Уже через несколько дней после приезда в Непал я со слепой уверенностью по уши влюбленного человека твердо знал, что захочу провести в этой стране как можно больше времени — остаться здесь до тех пор, пока смогу приносить хоть какую-то пользу.

— Нельзя же вечно в одиночку заправлять больницей, — сказал я Деву. — Пора бы и о преемнике задуматься: вы ненамного моложе меня. Что бы вы хотели оставить после себя?

— Вы правы, — ответил он. — В последнее время мысли об этом тревожат меня не на шутку.

— Я с радостью помогу, если с меня будет толк, — продолжил я. — Но пообещайте, что, как только я перестану приносить пользу, скажете мне об этом.

— Обещаю.

Когда оперируешь ребенка, всегда нервничаешь сильнее, чем работая со взрослыми пациентами, потому что знаешь: за порогом операционной тебя ждут перепуганные родители. Я проходил практику в отделении детской нейрохирургии и много лет оперировал большинство детей, поступавших в уимблдонскую больницу. Когда ее закрыли и нас перевели в большую клинику, я был крайне недоволен тем, как там обустроили детское отделение. Палаты находились слишком далеко от операционной и моего кабинета, и я уже физически не мог навещать своих маленьких пациентов по нескольку раз в день. Раньше частый обход палат помогал мне справиться с беспокойством родителей: я прекрасно понимал, что они испытывают, ведь моему сыну тоже удаляли опухоль мозга (я тогда еще не был нейрохирургом). К собственному стыду и некоторому смятению, я обнаружил, что вовсе не скучаю по работе с детьми. На самом деле уход из педиатрии стал для меня облегчением.

— Микроскоп, пожалуйста, — попросил я.

Медсестра подкатила новенький хирургический микроскоп — ничуть не хуже тех, что я использовал для операций на мозге в Лондоне.

— Противовес уже настроили? — спросил я.

Вторая операция с моим участием в Непале едва не закончилась катастрофой. Противовес микроскопа, оптический блок которого весит не менее тридцати килограммов, не был правильно подобран. Ординатор случайно нажал кнопку, которая отпускает плавающий оптический блок, и тот, вместо того чтобы плавно опуститься, упал мне прямо на руки, так что инструменты, которыми я орудовал, чуть не вонзились в мозг пациентки.

С согласия Дева я составил контрольный список, который предполагалось заполнять перед каждой операцией, чтобы убедиться (по возможности), что младшие врачи не упустят из виду ничего важного. Это показалось мне ироничным. В лондонской больнице все знали, с каким презрением я относился к разного рода бумажкам и контрольным перечням, — и вот теперь я по собственной инициативе пытался ввести нечто подобное в Непале.

— Да, сэр, — сказал Панкаш, ассистировавший мне ординатор, в ответ на вопрос о противовесе микроскопа.

Здешние ординаторы очень вежливы и относятся к старшим врачам с почтением. Если они не знают ответа на вопрос, то просто не могут найти в себе смелости признаться в этом. Вместо того чтобы сказать «нет», они будут стоять, не произнося ни слова. Молчание может длиться долго, из-за чего учить их — занятие не из легких. Я никогда не мог понять, что же они на самом деле думают о сказанном мной или о заданных вопросах. К этому пришлось привыкнуть.

Я позиционировал микроскоп и осторожно нажал кнопку отмены фиксации. Оптический блок не шелохнулся, и я уселся в операционное кресло, которое также придвинули к операционному столу.

— В чем заключается главное правило нейрохирургии? — спросил я Панкаша.

— Как можно удобнее устроиться, сэр! — ответил он.

Я рассказал ему это днем ранее.

— Смотрите, — сказал я.

Панкаш наблюдал за моими манипуляциями через дополнительное плечо микроскопа. Дев следил за происходящим с помощью монитора. Я приложил ретрактор к внутренней поверхности правого полушария и сместил его на несколько миллиметров вправо, в сторону от толстой мембраны (она называется большим серповидным отростком), которая разделяет левое и правое полушария мозга. Картина, открывавшаяся моему взору через окуляры микроскопа, создавала иллюзию, будто я спускаюсь в узкое ущелье. Слева от меня была блестящая серебристо-серая поверхность серповидного отростка, а справа — бледная поверхность мозга, пронизанная тысячами тончайших кровеносных сосудов, которые сверкали в ослепительном свете лампы микроскопа. Даже после непрерывной тридцатилетней практики работа с операционным микроскопом по-прежнему будоражит меня — я не устаю поражаться красоте человеческого мозга и испытывать благоговейный трепет перед его удивительными тайнами. За долгие годы этот идеально сконструированный инструмент словно стал продолжением моего тела, и подчас мне кажется — во всяком случае, когда все идет как надо, — что он наделен сверхъестественными способностями.

— Если нам повезет, то мы быстро доберемся до мозолистого тела — а вот и оно!

Белое мозолистое тело показалось на дне пропасти, словно полоска пляжа между утесами. Вдоль него двумя реками (по одной с каждой стороны) тянулись передние мозговые артерии — ярко-красные, слегка пульсирующие в такт биению сердца, — их ни при каких обстоятельствах нельзя было повредить. Мозолистое тело содержит бесчисленные миллионы нервных волокон, которые соединяют между собой две половины нашего мозга. Если полностью разделить мозолистое тело на две части — что иногда делают при наиболее серьезных случаях эпилепсии, — то у пациентов развивается синдром расщепленного мозга. Стороннему наблюдателю они покажутся вполне нормальными людьми. Но если смоделировать экспериментальную ситуацию, в которой оба полушария мозга видят разные изображения, то в итоге две половины мозга разойдутся во мнениях относительно того, что же они увидели. В частности, это касается названий и функций различных предметов: знания о том, как что называется, сосредоточены в левом полушарии, а знания о том, как что используется, — в правом. Сознание человека разделяется надвое. В реальности конфликты между полушариями довольно редки, хотя я и слыхал, что некий пациент, разозлившись на жену, одной рукой замахнулся на нее, в то время как второй попытался остановить самого себя.

Но в конце концов, кто из нас не сталкивался с противоречивыми желаниями?

Чем больше узнаешь о мозге, о сознании, тем более странным кажется его устройство. Внутри человеческого мозга словно находится множество соревнующихся между собой личностей, которые чудесным образом объединяются в одно гармоничное «я», способное к связным и последовательным мыслям и действиям.

Много лет назад американский нейробиолог Бенджамин Либет провел ставший знаменитым эксперимент, в ходе которого продемонстрировал, что сознательному решению пошевелить рукой предшествует (!) электрическая активность участка мозга, отвечающего за управление этой рукой. Никто пока не дал этому феномену достаточно вразумительного объяснения.

Складывается впечатление, что мы принимаем решения примерно так же, как моряк управляет лодкой во время шторма: направление лодки диктует ветер, но впоследствии моряк заявляет, что сам выбирал, куда плыть.

Некоторые и вовсе утверждают, будто наше сознание не более чем иллюзия — сказка, призванная нас утешить, пока мы плывем по течению, подгоняемые попутным ветром. Впрочем, поверить в это так же сложно, как и в то, что боль является всего лишь иллюзией и «на самом деле» ее не существует.

Я намеревался проделать в мозолистом теле ребенка маленькое отверстие. Это позволило бы мне добраться прямо до центра мозга, где росла злосчастная опухоль. Небольшая каллозотомия — а именно так медики называют рассечение мозолистого тела — обычно не вызывает у пациента заметных проблем после операции. Кроме того, с операцией были связаны и другие, куда более серьезные опасности — равно как и с отказом от нее.

И все же я не смог до конца убедить себя в том, что за удаление опухоли стоило браться: что бы мы ни предприняли, ребенок почти наверняка обречен. Опухоль была доброкачественной, но огромной, из-за чего ее нельзя было полностью удалить, не повредив при этом свод мозга и расположенный поблизости гипоталамус. Последний контролирует такие жизненно важные функции организма, как чувство жажды и голода, а также рост. Дети с поврежденным гипоталамусом, как правило, вырастают толстыми карликами.

Обнаружить опухоль не составило труда. Она достигала по меньшей мере четырех или пяти сантиметров в диаметре и состояла из мягкой серой субстанции, которая «легко отсасывается», как говорят нейрохирурги. Было неясно, осталось ли от свода мозга хоть что-нибудь или же опухоль полностью уничтожила его. Мне удалось сохранить тонкую полоску белого вещества с одной стороны — возможно, это действительно все, что осталось.

— Взгляните, — сказал я Деву, кивнув в сторону бокового плеча микроскопа. — Известно ли, как обстояли дела с памятью до операции? Может, все и без того было плохо и потери не такие уж серьезные?

— Неизвестно. Но это ведь все равно мало что изменит?

— Полагаю, что нет, — с некоторой неохотой я признал его правоту.

Дев вымыл руки и продолжил операцию вместо меня, а я отправился в его кабинет выпить кофе.

Широкое окно кабинета выходило на пустырь перед больницей. Вдалеке на севере виднелись зеленые подножья холмов, которые, когда бы я на них ни посмотрел, вызывали у меня мысли о восхитительных снежных вершинах Гималаев. Мне страшно хотелось увидеть их воочию.

Выпив кофе, я вернулся в операционную, вымыл руки и присоединился к Деву. Мы удалили львиную часть опухоли и обнаружили, что добрались до основания черепа с правой стороны, пройдя насквозь через весь мозг ребенка. Опухоль оказалась настолько большой, что, по сути, надвое разделила переднюю часть мозга.

— Думаю, пора остановиться, — предложил я. — Мы уже удалили как минимум одну часть свода мозга и половину гипоталамуса. Если продолжим, то от девочки мало что останется.

— Согласен, — сказал Дев. — После операции можно попробовать лучевую терапию.

— Сложно сказать, какая часть опухоли осталась внутри. Возможно, процентов двадцать.

В таких операциях мало приятного, и гордиться здесь нечем. Так я думал, удаляя кровь из гигантской полости, которая образовалась в том месте, где раньше была опухоль. Немалая часть опухоли осталась нетронутой, мозг ужасно поврежден, а все, чего мы добились, — ненадолго отсрочили смерть ребенка.

6

Между мозгом и разумом

— Пациент — мужчина тридцати пяти лет. Он думает, что у него в голове насекомое.

— И вы, разумеется, сделали МРТ? — уточнил я.

— Да, сэр. Насекомых не обнаружено.

Мы вместе смотрели на снимок.

— Что ж, тогда можете ему сказать, что все в порядке, — произнес я.

Впрочем, я успел повидать немало случаев, когда заражение личинками свиного цепня приводило к развитию эпилепсии, а проникновение филярий в организм человека вызывало болезненное опухание конечностей. Хватало у местных жителей и других проблем со здоровьем, которые были для меня в диковинку.

На мгновение я задумался: а нет ли и впрямь в голове пациента экзотического непальского насекомого, дырявящего череп?

— Отправить его к психиатру, сэр?

— Отличная идея.

После того как с запланированными на день операциями покончено, начинается амбулаторный прием. Пациенты ждут с раннего утра: сначала их принимают младшие врачи, которые проводят диагностические процедуры, а затем — старшие, в том числе и сам профессор.

В первый же день меня провели в кабинет для приема амбулаторных больных. Возле стойки регистратора сидели трое пациентов с родственниками, за стойкой суетились младшие врачи. Пациенты выглядели испуганными и взволнованными.

Регистратор принесла какие-то медицинские записи, и один из младших врачей, только-только окончивший китайский или бангладешский институт, зачитал мне историю болезни на ломаном английском — я мало что понял. Пациентом, о котором шла речь, оказалась встревоженная женщина в чудесном красном платье.

— Женщина, тридцать пять лет. Она пять лет страдает от головных болей. Кишечник и мочевой пузырь в норме. При осмотре зрачки одинаковые и реагируют. Черепные нервы не повреждены. Рефлексы в норме, в том числе подошвенный. Сделали МРТ.

— Ну давайте тогда посмотрим на снимок МРТ, — предложил я.

Мы изучили снимок, на котором, как и следовало ожидать, отклонений не обнаружилось. «Сколько это стоило?» — задумался я. Как выяснилось, стоило это столько, сколько женщина зарабатывала за месяц. Я оторопел. Не зная, какое лечение ей назначить, я посоветовался с другими врачами.

После недолгой дискуссии я узнал, что местное население активно принимает всевозможные лекарства, преимущественно наобум. В небольших аптеках здесь можно купить практически любое лекарство. Каждое утро по дороге на работу я проходил мимо одной из таких аптек: перед входом неизменно стояла очередь. Популярностью пользовались стероиды: их, равно как и диазепам (он же «Валиум»), употребляли при самых разных симптомах.

Проработав в клинике Дева несколько недель, я начал подозревать, что все население Непала сидит на амитриптилине — антидепрессанте с обезболивающими свойствами.

Женщину в красном платье попросили пройти дальше, чтобы выписать ей рецепт, и на освободившийся стул сразу же пересел следующий пациент. В клинике явно придерживались принципов эргономики и конвейерной работы. В ожидании приема выстроилась длинная очередь из пациентов с головными, спинными и суставными болями, а один и вовсе жаловался на ректальное кровотечение. Я сообразил, что амбулаторное отделение скорее выполняло функции терапевтического кабинета, и мне пришлось изрядно напрячь мозги, чтобы вызвать в памяти базовые медицинские знания, полученные добрых тридцать лет назад. Мне было одновременно и любопытно (просто удивительно, сколько я всего вспомнил), и страшновато. Я переживал, что после стольких лет, посвященных нейрохирургии, мог забыть нечто очевидное, но очень важное. К счастью, тут имелся доступ к Интернету, и ноутбук помог развеять большинство моих сомнений.

Передо мной сидела девушка, перенесшая операцию по удалению крупной акустической невриномы, после чего половина ее лица была полностью парализована. Это распространенное осложнение — порой неизбежное, если опухоль слишком велика (а у непальских пациентов так обычно и бывает из-за поздней диагностики). Увидев, что в комнату зашел Дев, пациентка и ее муж обрадовались. Они немного поболтали. Дев положил руку на плечо мужчины.

— Я похвалил его за преданность жене. Ее состояние после операции было очень тяжелым, но он не оставил ее. Они из той части страны, где скорее потратят деньги на лечение заболевшего буйвола, который стоит шестьдесят три тысячи рупий, чем на больную жену. Он чудесный человек!

И Дев снова похлопал мужчину по спине…

— Женщина, двадцать два года. Головные боли на протяжении трех месяцев. Зрачки одинаковые и…

— Нет-нет, погодите. Чем она зарабатывает на жизнь?

Ординатор и пациентка обменялись парой слов.

— Она отстаивает в суде интересы жертв пыток, сэр.

— Что? Это со времен восстания маоистов?

— Так точно, сэр.

— А работа ей нравится?

Работа ее вполне устраивала. Я поинтересовался, получила ли она какое-нибудь специальное образование.

— Да, — последовал ответ.

— И сколько она училась?

— Пять дней.

Пациентке сделали рентген черепа.

— При жалобах на головные боли рентген — пустая трата времени, — заметил я.

— Нет, сэр, — последовал очень вежливый ответ. — Мы хотели проверить ее пазухи. У нее синусит.

Действительно: голос пациентки звучал так, будто у нее заложен нос.

— Точно. И как я не заметил? Отправим ее в ЛОР-клинику?

— У них выходные по случаю Дашаина [8], сэр.

— Ну тогда выпишите ей капли для носа.

Иногда появлялись пациенты с опухолью мозга, насчет которых Дев хотел со мной посовещаться, или с другими серьезными, подчас очень редкими проблемами, но большинство жаловались на хронические головные боли, или на головокружение, или на сильные жгучие боли по всему телу — типичный для Непала симптом. Все они были решительно настроены на МРТ, сколько бы я ни уверял их, что это не поможет. Они платили за процедуру из собственного кармана, поэтому спорить с ними было бессмысленно.

Я быстро осознал, что многие пациенты — даже те, кто пришел на прием из-за сущего пустяка, — были разочарованы, увидев меня вместо знаменитого непальского профессора.

Я мог полчаса распинаться перед ними, объясняя ситуацию с помощью одного из младших врачей, однако в конце концов приходилось уступать вежливым, но крайне разочарованным пациентам, настаивающим, чтобы их принял именно Дев. С другой стороны, кое-кого мое мнение в итоге все-таки устраивало.

А тем временем в соседнем кабинете Дев вел прием в ускоренном темпе. Все пациенты стремились попасть к нему, и он изо всех сил старался побеседовать с каждым из них. В его кабинете было полно младших врачей, регистраторов и родственников: все они стояли, окружив сидящего в центре пациента. Тот, в свою очередь, напоминал короля, окруженного свитой и просителями.

Дверь между нашими кабинетами была открыта, и я слышал, как Дев по-непальски умасливает, уговаривает, успокаивает или убеждает пациентов в зависимости от их социального класса и уровня образования. К нему приходили все подряд — от беднейших крестьян из горных деревушек до учителей и политических деятелей.

— Сколько пациентов обращается с проблемами, имеющими отношение к нейрохирургии? — спросил я его.

— Одна целая шесть десятых процента, — последовал ответ.

— Другие врачи направляют сюда своих пациентов?

— Нет, у них там свои связи, и все меня ненавидят. Они стараются направлять пациентов к кому-нибудь другому, но те все равно приходят ко мне.

Мой первый приемный день закончился. Когда я вышел из амбулаторного отделения, меня остановил незнакомый мужчина.

— Я отец девочки, — сказал он на довольно сносном английском. — Спасибо вам, сэр, огромное вам спасибо. — Он сложил ладони у груди в традиционном непальском жесте.

Видимо, Дев сообщил ему, что я участвовал в операции. Я улыбнулся — надеюсь, не слишком грустно:

— У моего сына была опухоль мозга. Я знаю, каково вам.

Он снова рассыпался в благодарностях, а я, кивнув ему в знак сочувствия, отправился в офис, чтобы дождаться Дева, который должен был отвезти меня домой.

* * *

Я никогда не любил плавать. Меня научили плавать в школе — в речке с мутной водой, протекавшей рядом с футбольным полем. Мне было восемь. На пояс мне надели ремень, а его, в свою очередь, привязали к деревянной мачте, которую один из учителей держал, словно тяжелую удочку. Меня трясло от страха, когда я спускался по скользкой деревянной лестнице, что была прикреплена к плавучей пристани. Через дощатый настил пристани я видел у себя над головой ботинки учителя. Наполовину погрузившись в темную воду, я держался за лестницу, а потом учитель с помощью палки начал дергать за веревку. Я барахтался в воде, как пойманная на крючок рыба. Все, чего от нас добивались, — чтобы мы научились держаться на плаву, по-собачьи перебирая руками. Никто и не пытался познакомить нас с правильной техникой плавания, а палка с веревкой не давали нам утонуть. Помню, как учитель столкнул в воду моего одноклассника, который побоялся спускаться по лестнице самостоятельно. Помню, как я чуть не писался со страха, когда надевал плавки, готовясь к этому закаляющему характер занятию.

В следующей школе уроки плавания вел директор, добрейший человек. Он учил нас как положено. Но потом появился новый учитель физкультуры — бывший спецназовец и определенно садист по натуре. Однажды он так врезал мне по лицу, что еще много часов я чувствовал боль. Я боялся его настолько, что как-то перед уроком с силой опустил крышку парты на свою руку, после чего пожаловался, что упал и из-за этого не смогу плавать: громадный синяк послужил убедительным доказательством. Сработало это только один раз. Тогда я принялся надолго засовывать палец в ухо, чтобы сымитировать отит. Школьный врач был крайне озадачен тем, что ухо беспокоило меня с завидным постоянством — раз в неделю. В сопровождении медсестры меня отправили в клинику Святого Томаса. Профессор, окруженный студентами-медиками, со скептическим выражением лица осмотрел мое ухо и выразил некоторые сомнения в увиденном. Уже не помню точно, что именно он сказал, но отчетливо припоминаю, как я старался убедить себя, что с моим ухом действительно что-то не так, хотя и понимал, что симулирую. Так я впервые узнал, что такое когнитивный диссонанс — столкновение противоречащих друг другу идей, — а еще то, насколько важно обмануть себя, если хочешь ввести в заблуждение других. После поездки я услышал, что уроки игры на трубе проходили в тот же день и в то же время, что и уроки плавания. Так что я взялся за трубу, но ничего путного из этого не вышло. В конце концов я просто начал пропускать занятия по плаванию, прячась в чулане (я считал, что поступаю очень храбро), — и каким-то чудом это сошло мне с рук.

Спустя двадцать пять лет на одном из еженедельных собраний, посвященных опухолям мозга, я увидел снимок мозга, который принадлежал пациенту с до боли знакомым именем. Да, тот самый учитель физкультуры — у него обнаружили злокачественную опухоль.

— Человек крайне неприятный, — заметил коллега из онкологического отделения. — С ним постоянно какие-то проблемы. Хотя опухоль в лобной доле, так что, возможно, у него просто началось изменение личности.

— Нет, не началось, — возразил я и объяснил, откуда знаю этого неудачника.

— Необходима биопсия опухоли, — сказал онколог.

— Думаю, будет лучше, если вы попросите кого-нибудь другого.

* * *

Я просыпаюсь с рассветом, когда через щель между шторами в спальню проникают первые лучи солнца, под кукареканье петухов, собачий лай и пение птиц.

Каждое утро я выхожу на пробежку, но мне понадобилось несколько недель, чтобы перестать бояться местных собак — во всех путеводителях пугают бешенством. Впрочем, мои непальские друзья сказали, что болеют в основном живущие при храме обезьяны и бродячие псы. Таким образом, поначалу я бегал всего по полчаса до смешного маленькими кругами и восьмерками вокруг сада Дева и Мадху, а также вверх и вниз по ступенькам. Позже, чуть набравшись смелости, я принялся бегать уже по ближайшим улицам: между плотно стоящими домами, которых десять лет назад еще и в помине не было, мимо гор мусора и открытых канализационных канав, мимо провисших проводов линии электропередачи и телефонных столбов, мимо стен, покрытых зарослями бугенвиллии. Дорога неровная, покрытие преимущественно из земли и камней, но кое-где попадаются бетонированные участки, украшенные отпечатками собачьих лап. Обычно мой путь лежит мимо церквушки с колоколом у ворот, в который звонит каждый прохожий. Повсюду слышны кашель и разговоры — начинается новый день.

На меня не обращают внимания ни местные жители, ни бродячие собаки — складывается ощущение, будто они не находят ничего странного в том, что по дороге бежит пожилой запыхавшийся англичанин в спортивных шортах. Однако правда в том, что непальцы — очень вежливый народ, и, видимо, здешним собакам тоже не чужды хорошие манеры.

В Англии, в окрестностях Оксфорда, я бегаю больше. Прежде я пробегал почти по восемьдесят километров в неделю, но потом начались проблемы с коленом, и я сократил дистанцию вдвое. Не скажу, что эти занятия приносит мне особое удовольствие: бег выматывает, да и мышцы потом словно деревянные. Но я все равно продолжаю бегать, потому что боюсь старости; к тому же физические упражнения вроде бы помогают отсрочить деменцию. Хотя в те времена, когда я еще бегал на длинные дистанции (до двадцати семи километров по выходным), бывали и чудесные моменты. Как-то ранним весенним утром я бежал по лесу и наткнулся на зайчонка, щипавшего траву рядом с тропинкой. Он совершенно меня не испугался, и я стоял всего в метре от него, пока он спокойно продолжал трапезу, поглядывая на меня ясными глазами. Невинная доверчивость дикого животного тронула меня до глубины души. В оксфордском музее Ашмолин есть рисунок, выполненный чернилами и сепией. Сэмюэл Палмер, один из самых загадочных художников начала XIX века, запечатлел на холсте очень похожую сцену — раннее утро в лесу и молодого зайца, озаренного лучами восходящего солнца.

В другой раз я пробегал по берегу Темзы и заметил, как у края разломанного пирса отчаянно барахтается утка, которая явно за что-то зацепилась. Чувствуя себя героем, я прополз по стальной балке, торчавшей над водой, — все, что осталось от пирса. Оказалось, в клюв утки вонзился рыбный крючок, а леска намоталась на балку. Мне удалось освободить птицу и даже не упасть в воду. Утка сразу же нырнула, не удосужившись меня поблагодарить. Но мне хочется верить, что однажды, если со мной приключится беда на воде, эта утка прилетит и обязательно выручит меня, как бывает в сказках.

Набегавшись вокруг сада Дева и Мадху, я проделываю пятьдесят отжиманий и пару других упражнений. Я ненавижу каждое из них, но они удивительным образом улучшают самочувствие. Под конец тренировки я устраиваю короткий заплыв в небольшом бассейне рядом с гостевым домиком. На долю мгновения я ощущаю экстаз, когда погружаюсь в холодную водную гладь, в которой отражаются утреннее небо и подножье Гималаев. Я тут же забываю, как сильно не люблю плавать. А завершается мой утренний ритуал холодным душем — эту оздоровительную процедуру я начал выполнять пару лет назад. Сперва — дело было зимой — я подумал, что открыл настоящий эликсир молодости: восторг, радость жизни и невероятная бодрость наполняли меня еще часа два после душа. Чудесное состояние — и всего-то за пару минут! К моему великому сожалению, за считаные недели эффект стал кратковременным. Я до сих пор продолжаю ежедневно принимать холодный душ, но теперь эмоциональный подъем длится в лучшем случае несколько секунд, хотя я по-прежнему подскакиваю от ледяной воды и жадно вдыхаю воздух. Думаю, организм приспособился к этой процедуре на физиологическом уровне. Впрочем, люди, помешанные на закаливании, заявляют, будто холод стимулирует блуждающий нерв, который малопонятным современной науке образом контролирует многие функции организма. Он представляет собой длинный нерв, который ответвляется от спинного мозга и соединяет головной мозг с сердцем и прочими органами, передавая информацию и инструкции в обоих направлениях. Это и впрямь исключительный нерв. Его стимуляция электрическим током может помочь при лечении эпилепсии, хотя никто толком не знает, как это работает. Блуждающий нерв позволяет парализованным женщинам, чей спинной мозг полностью разрушен, достигать оргазма. У человека, которому хирургическим путем разделили блуждающий нерв (раньше такую операцию проводили при язве желудка), никогда не разовьется болезнь Паркинсона.

После холодного душа я снова выхожу в райский сад Дева и Мадху, сажусь у бассейна и, окруженный цветами и птицами, пью кофе, прежде чем отправиться в больницу. Иногда какая-нибудь птичка с блестящим бирюзовым оперением плюхается в бассейн, и я получаю возможность насладиться игрой солнечного света на ее крыльях и брызгах воды.

* * *

Миновало несколько недель, и я решил слегка изменить свой подход к приему амбулаторных больных. Я попросил младших врачей сесть и начал вежливо приветствовать каждого входящего пациента, как делал это в Англии, хотя здесь никто не ожидал от меня ничего подобного. Теперь в кабинете находился только один пациент, а не целая толпа, ожидающая своей очереди. Обычно пациенты заходят с безучастным выражением лица, но стоит мне произнести «намасте» и сложить ладони у груди в знак приветствия, как на лице почти каждого появляется ответная улыбка — чуть застенчивая и обаятельная. Я настоял на том, чтобы по окончании каждой консультации пациенты задавали вопросы, которые их интересуют. Благодаря этому прием начал меньше походить на конвейер, но число принятых мной лично пациентов уменьшилось, потому что у каждого было слишком много вопросов. Мало кто из пациентов знал английский, и почти все плохо справлялись с описанием собственных симптомов. Нередко приходили фермеры, ведущие натуральное хозяйство и не умеющие ни читать, ни писать. Да и английский у многих младших врачей был довольно скудным. Порой мне казалось, что поставить внятный диагноз попросту невозможно, так как пациенты путались в своих же симптомах и чересчур рьяно стремились попробовать какое-нибудь новое лекарство. С другой стороны, некоторые из них страдали туберкулезом, филяриозом или другим совершенно незнакомым мне заболеванием. Принимать непальских пациентов было нелегко, и мне приходилось прилагать максимум усилий, чтобы в бесконечном потоке людей с хроническими болями в пояснице, головными болями и жгучей болью по всему телу не упустить пациента с действительно серьезной проблемой.

— Вам известно, что такое соматизация?

— Нет, сэр.

— Это концепция, суть которой состоит в следующем. Если человек по какой-то причине чувствует себя несчастным или впадает в депрессию — например, из-за семейных неурядиц и всего в таком духе, — но не хочет себе в этом признаться, у него могут возникнуть головные боли или боли по всему телу либо странное ощущение жжения. Человек начинает думать, что причина его плохого настроения кроется в этих симптомах, вместо того чтобы признать, что на самом деле он, допустим, несчастлив в браке. Подобные симптомы называют психосоматическими. Их можно рассматривать как своего рода самообман. Здесь вообще признают такой диагноз, как депрессия?

— Вообще-то нет, сэр.

— Любая боль рождается в мозге. — Я ущипну себя за мизинец левой руки и продемонстрировал его младшим врачам, сидящим за столом напротив меня. — Боль не в пальце — она у меня в голове. Это мне только кажется, будто она в пальце. В случае же с психосоматическими симптомами болевые ощущения создаются мозгом без стимулов со стороны периферической нервной системы. Таким образом, боль у пациента самая что ни на есть настоящая, но лечить ее нужно совсем по-другому. Беда в том, что пациентам не нравится такое слышать. Им кажется, будто их критикуют.

— Многие женщины просто привлекают к себе внимание, — заметил Упама, один из ординаторов. — Их мужья зарабатывают деньги за границей, и им плохо одним.

Помимо пациентов с пустяковыми проблемами мы сталкиваемся и с поистине ужасными случаями. Молодая женщина, чья кожа головы почти вся изъедена злокачественной опухолью… Мужчина, умирающий от опухоли мозга… Ребенок — тринадцатилетняя девочка — с наполовину парализованным лицом. Снимок показал сложный врожденный порок развития сустава, соединяющего череп с позвоночником, что и было наиболее вероятной — хотя и весьма необычной — причиной паралича. Ни я, ни Дев не были экспертами в такого рода заболеваниях, и мы сошлись на том, что проводить операцию слишком рискованно. Упама сообщил это девочке и ее отцу, и она расплакалась.

— Она же девочка, — объяснил Упама. — Ее лицо…

Глядя на плачущего ребенка, я задумался над тем, насколько чужды мне его страдания. Я испытывал не просто отчужденность, свойственную всем врачам, — между нами лежала языковая и культурная пропасть. От чувства отчужденности никуда не деться — я понял это практически сразу, едва получил степень врача. Я не в силах помочь девочке, и никому не станет легче, если я из-за этого распереживаюсь. Однако я не мог не подумать и о карликовых шимпанзе бонобо, которые считаются одними из ближайших родственников человека в животном мире.

Исследование показало, что им присущи сострадание и доброта, а также чувство справедливости и стремление утешать сородичей (во всяком случае — членов своей группы), которым плохо. Их не научили этому священники, философы или педагоги — это заложено в них природой, и вполне логично сделать аналогичный вывод относительно нас.

Большинству молодых врачей приходится целенаправленно подавлять в себе врожденную склонность к сопереживанию — только так мы сможем эффективно выполнять свои обязанности. Нам не нужно учиться эмпатии — мы вынуждены отучаться от нее. Пациенты становятся для нас частью так называемой внешней группы, куда, по словам антропологов, входят люди, с которыми мы больше не должны себя идентифицировать. Но девочка все плакала и плакала, и мне все сильнее становилось не по себе. К тому же, убеждал я себя, единственное основание для врача претендовать на моральное превосходство над представителями других профессий заключается в том, что мы относимся — по крайней мере теоретически — ко всем пациентам одинаково, независимо от их социально-экономического класса, расовой принадлежности, национальности и уровня достатка.

Итак, детские слезы не оставили от моей отчужденности камня на камне. Я подумал: а вдруг мы с Девом ошибаемся? Я сфотографировал на смартфон снимок мозга и отправил по электронной почте на другой конец света — коллеге, специализирующемуся на подобных проблемах. Он ответил через полчаса: по его мнению, операция была возможна и, кроме того, довольно проста.

Я показал письмо Деву.

— Ну разве не чудесная вещь этот Интернет?! — воскликнул я. — Можно в считаные минуты получить консультацию у первоклассного специалиста.

— Надо бы позвать девочку и переговорить с родителями, — ответил он, но их уже и след простыл.

* * *

Пока пациенты приходят и уходят, на улице темнеет. Предгорья Гималаев на горизонте скрываются из виду. Зазубренные листья бананового дерева, растущего на рисовом поле рядом с больницей, начинают дрожать и ударяться друг о друга на ветру. Стайка мелких птиц взметнулась в воздух, словно горсть листьев, и тут же растворилась в небесах. Окна в кабинете для приема амбулаторных больных открыты — комнату наполняет упоительный запах мокрой земли, а лежащие передо мной истории болезни сметает со стола порывом ветра. Электричество то и дело пропадает, и на несколько минут комната погружается во тьму. Прямо над головой раздается раскат грома, эхо от которого разносится по округе.

— Пациент — мужчина шестидесяти пяти лет, у него немеют пальцы рук.

На МРТ видно, что нервный корешок у шестого шейного позвонка защемлен.

— Симптомы сильно его беспокоят?

— Они мешают ему лазать по деревьям и доить буйволиц, сэр.

В итоге решаем продолжить консервативное лечение.

— А вот вообще не наш пациент, сэр. Отец принес снимок. Его двухмесячная дочь лежит в другой больнице. Ей диагностировали бактериальный менингоэнцефалит. У ребенка припадки, в крови обнаружены энтеробактерии. Рекомендован трехнедельный курс антибиотиков внутривенно. Отец хочет узнать, правильное ли назначили лечение.

Снимок КТ ужасного качества, и по нему сложно что-либо понять, но похоже на то, что у ребенка серьезно поврежден мозг.

— Он хочет знать, стоит ли тратить деньги на лечение ребенка.

— А сколько у него еще детей?

— Трое, сэр.

Потом, однако, выяснилось, что двое из них уже умерли.

Я долго всматриваюсь в снимок, не зная, что порекомендовать.

— Думаю, нужно сделать МРТ, — в итоге говорю я. — Если подтвердится серьезное повреждение мозга, то, наверное, будет гуманнее позволить ребенку умереть.

Джаман, прекрасный молодой врач, переводит мои слова отцу, а потом сообщает:

— У него нет денег на МРТ.

— Ну тогда все усложняется.

После этого Джаман и еще один врач долго беседовали с отцом, уже без меня. Не знаю, о чем они договорились, но перед уходом мужчина очень вежливо сказал мне: «Намасте».

— Пациент — женщина сорока лет. Двадцать лет ее мучают головные боли, сэр.

У меня сжимается сердце.

— Расскажите мне подробнее о ее симптомах.

Мы обсуждаем этот вопрос еще несколько минут. Выясняется, что пациентка успела перепробовать неимоверное количество всевозможных лекарств.

— У нее панические атаки, от которых ей помогает диазепам, сэр.

Я читаю короткую лекцию о вреде диазепама и о том, что у миллионов домохозяек в Америке и Европе выработалась зависимость от него. Сложно понять, что можно предложить пациентке.

— Вам известно слово «предрассудок»?

— Да, сэр.

— Так вот, есть ли в Непале предрассудки относительно психиатров?

— Да, сэр, есть.

— Предложите ей обратиться к психиатру. Кстати, пациенты начинают лучше относиться к такой рекомендации, когда узнают, что я и сам лечился у психиатра. Он оказал мне неоценимую помощь.

Они быстро обмениваются парой фраз на непальском.

— Она хочет, чтобы ей сделали МРТ, сэр.

— Она впустую потратит деньги.

— Но она живет в Непалгандже.

— Это далеко?

— Два дня по ужасной дороге.

— Что ж… Ну ладно. Сделайте МРТ. Снимок ничего не покажет, но пациентка, видимо, надеется, что благодаря этому ее несчастье станет более реальным.

Младший врач говорит, что пациентка дважды пыталась наложить на себя руки.

— А как люди обычно кончают с собой в Непале?

— Чаще всего вешаются, сэр.

Пациенты прибывают со всего Непала, зачастую из отдаленных горных деревень, до которых можно добраться только пешком. Они приходят в клинику с надеждой на мгновенное исцеление и со слепой верой в могущество медицины. Вероятно, это связано с их верой в силу молитв и жертвоприношений.

Идея о том, что у каждого лекарства есть побочные эффекты и что следует взвешивать все плюсы и минусы, им абсолютно чужда. Они не понимают, что нельзя избавиться от хронических недугов, таких как мигрень, эпилепсия, гипертония или боли в пояснице, за один-единственный визит к врачу. В итоге пациенты принимают невообразимое количество лекарств, которые за годы болезни купили самостоятельно либо получили от других врачей. Они приходят на прием с полиэтиленовыми пакетами, которые доверху набиты блестящими упаковками, а потом раскладывают перед нами на столе таблетки всевозможных размеров, форм и цветов.

— Женщина тридцати лет с головными болями, сэр.

«Боже мой, — подумал я, — только не еще одна». Пациентка вместе с мужем робко усаживается передо мной.

— И она не может перестать смеяться, сэр.

— Правда? Патологический смех? Это уже любопытно.

Мне передают снимок. Все действительно весьма любопытно и весьма печально.

— Что вы тут видите, Салима?

Через какое-то время Салима, не без моей помощи, приходит к выводу, что мы смотрим на огромную опухоль мозга, если точнее — на петрокливальную менингиому.

У меня был похожий случай в Лондоне: у пациентки также наблюдался неконтролируемый патологический смех — крайне редкий симптом. Я прооперировал ее, и с тех пор она находится в устойчивом вегетативном состоянии. Это одно из самых тяжелых надгробий на моем внутреннем кладбище.

— Скажите им, пусть вернутся завтра, когда будет профессор, — говорю я.

Когда пациентка и ее муж выходят, я объясняю младшим врачам, что без операции она умрет в течение ближайших лет — медленно, возможно, от аспирационной пневмонии. У бедной женщины уже начались проблемы с глотательным рефлексом, из-за того что опухоль давит на черепной нерв, отвечающий за работу горла, а это верный предвестник смерти. Операция же предстоит исключительно сложная. Во всяком случае, сложно будет прооперировать пациентку так, чтобы она не осталась тяжелым инвалидом до конца своих дней. Так что же лучше? Умереть в скором времени или прожить дольше, но в недееспособном состоянии?

— Им следует переговорить с профессором, — подвожу я итог.

Но пациентка больше не появлялась.

* * *

— Все в порядке, не считая ребенка… младенца, которому мы вчера попытались провести эндоскопическую вентрикулостомию.

Речь идет о малыше нескольких месяцев от роду с ужасно раздутой от водянки головой.

— И что?

— Ничего хорошего…

— У матери есть другие дети?

— Да.

— Будет лучше, если мы позволим ему умереть, не так ли?

Дев ничего не ответил, давая понять, что на том и решено.

— В Англии нам бы ни за что не позволили так поступить, — заметил я. — Мы бы сделали все, что от нас зависит, и потратили целое состояние, чтобы сохранить ребенку жизнь, даже если жизнь эта превратится в сущий ад. Да и возможно ли иначе, если мозг поврежден, а голова размером с футбольный мяч? Помнится, когда я проходил практику в детской больнице, мой наставник иногда — если доводилось оперировать какого-нибудь особенно безнадежного малыша, которого впереди ничего не ждало, кроме страданий, — говорил, что жалеет об одном. О том, что не может сказать родителям, чтобы те позволили ребенку умереть и завели нового. Увы, нам такое говорить нельзя.

— Ребенок умер ночью, — сообщил мне на следующее утро ординатор, увидев, как я смотрю на освободившуюся кровать. Ребенка больше не было — после него осталась лишь кучка простыней: медсестры еще не успели сменить белье.

* * *

У меня возникли проблемы с подготовкой пациента к МВД [9] — операции, хорошо помогающей при невралгии тройничного нерва, который отвечает за чувствительность всего лица. В Лондоне я проводил такие операции сотни раз — здесь же все было по-другому. Трудности начались, когда понадобилось перевернуть пациента на живот.

— В Лондоне мы переворачиваем пациентов на «раз-два-три», — говорю я. — У вас так принято?

— Да, сэр, — радостно заверяет меня ординатор.

— Раз, — произношу я, и он тут же принимается сталкивать пациента с каталки.

— Нет-нет! — кричу я. — Раз, два, три… и только потом переворачиваем!

Это напоминает скорее борьбу за мяч в регби, чем хорошо отлаженный маневр, но все-таки нам удается уложить пациента лицом вниз на операционный стол.

* * *

Дорога от нашей неврологической больницы до государственной больницы Бир занимает двадцать минут. За это время мы успели проехать мимо нескольких небольших демонстраций, проходивших под наблюдением вооруженной до зубов полиции.

Непалу никак не удается преодолеть политический хаос. Всего несколько лет назад закончилась гражданская война. Через четыре года после расправы над королевской семьей монархический строй был окончательно свергнут. Пришедшее ему на смену марксистское правительство, избранное демократическим путем, оказалось расколото непрекращающимся противостоянием между политиками.

Улицы вокруг больницы были забиты пешеходами и мотороллерами. У входа отощалая девушка продавала разрезанные пополам огурцы, посыпанные красной приправой, доставая их прямо из пустой нефтяной бочки, служившей прилавком.

Через дорогу от больницы выстроился ряд ветхих аптек, вокруг которых толпился народ.

— Первая аптека в Непале. — Дев указал на старое кирпичное здание позади аптечных лачуг: по его стенам змеились широкие трещины, оставшиеся после недавнего разрушительного землетрясения.

Сама больница походила на старый грязный склад. Глядя на нее, я припомнил худшие больницы из тех, где мне довелось побывать во время поездок в Африку и на Украину. Ее построили в шестидесятых американцы, и, хотя в отдельных частях здания окон было достаточно, в целом она являла собой типичный образчик архитектурного стиля, приверженцы которого не делали особых различий между больницами и заводами или тюрьмами. Его характерные черты — длинные темные коридоры и множество закоулков, где постоянно царит полумрак. Палаты были забиты до отказа, и все выглядело запущенным и унылым. Персонал встретил Дева радостными улыбками и громкими «намасте», но позже он признался, что визит в эту больницу глубоко расстроил его.

— Я организовал здесь собственное нейрохирургическое отделение, — сказал он мне. — Первое в Непале. Мы создавали все с нуля, привезли подержанное оборудование. Я делал ангиограммы сосудов головного мозга, напрямую протыкая сонную артерию. Меня этому научил Джейми Амброуз из больницы Аткинсона Морли. Каждый год мы полностью перекрашивали стены в отделении — я платил за краску из собственного кармана. А теперь взгляните, во что все это превратилось! Разруха, грязь, запустение.

Помолчав, он продолжил:

— Когда я вернулся из Англии, все отказывались работать после двух пополудни. И я сидел в кабинете один-одинешенек — единственный старший врач во всем здании. Но в конце концов другие врачи тоже начали оставаться после обеда. Денег у нас тогда совсем не было. Я работал сутки напролет.

Покинув больницу, мы встали у входа, чтобы дождаться машины. Дева многие узнавали: он был знаменит по всему Непалу, что уж тут говорить о больнице, в которой он когда-то работал. Пока он болтал со знакомыми и обменивался с ними шутками, я смотрел на нескончаемый поток входивших и выходивших людей. В канаве напротив стояла огромная грязная лужа (вода сочилась из пробитого водопровода), а рядом валялись горы мусора и кирпичных обломков, скорее всего оставшиеся после землетрясения. И тем не менее, наблюдая за пробирающимися через дорогу женщинами в ослепительно-ярких элегантных нарядах, я с некоторым стыдом подумал, что картина кажется мне довольно красивой.

Пока Рамеш, наш водитель, лавировал между длинными и беспорядочными очередями машин у автозаправочной станции, Дев вернулся к обсуждению больницы Бир.

— Мне нужно прийти в себя. Ужасно, просто ужасно… Люди приезжали сюда только для того, чтобы посмотреть, какое чудесное у меня отделение… И куда что девалось? Вон тот этаж отличался от остальных. Прекрасная рабочая обстановка. Даже руководство Королевского колледжа в Лондоне сочло мое отделение подходящим для практики. Ничего не осталось, ничего.

Спустя несколько месяцев в Новой Зеландии я повстречал английского нейрохирурга, который еще студентом бывал в нейрохирургическом отделении государственной больницы Бир. Он подтвердил, что отделение Дева разительно отличалось от остальных: «Луч света посреди кромешной тьмы».

Тем вечером за ужином Мадху сказала мне:

— Мы возвращались сюда с такими надеждами! А все стало только хуже.

7

Верхом на слоне

Мы выехали в Тераи — равнинные территории на юге Непала, граничащие с Индией, — сразу после рассвета. Воздух был влажным и горячим без малейшего намека на ветер. Настроение у меня была приподнятым: накануне я получил гистологическое заключение о кожной опухоли, которую удалял перед поездкой в Непал. Опухоль действительно оказалась злокачественной, но «границы иссечения чистые» — проще говоря, с раком покончено и необходимости в дальнейшем лечении нет.

В национальном парке Читван есть целая туристическая деревня, специализация которой — поездки на слонах. Прошлогоднее землетрясение нанесло сильный удар по туристическому бизнесу в Непале, и расположенный поблизости городок Саураха с многочисленными барами и небольшими гостиницами выглядел практически пустым.

— Чем они тут живут? — спросил я Дева.

— Надеждой, — пожал он плечами.

Я приметил лишь нескольких западных туристов, которых всегда легко вычислить по мешковатым шортам и футболкам. Я же ношу рубашки с длинными рукавами и брюки — и не просто чтобы выделиться, а потому, что католические миссионеры, у которых я жил пятьдесят лет назад, когда работал в Африке волонтером-учителем, объяснили: это знак уважения к местному населению.

Нас проводили на государственную слоновью стоянку, расположенную на окраине джунглей. Мы шли по залитой солнцем земле, на которую отбрасывали тень редкие высокие деревьями. Тишина здесь царила поразительная. Стоянка представляла собой несколько обветшалых загонов — по сути, крыши из смятых проржавевших железных листов на четырех опорах, окруженные полуразвалившейся электрической изгородью. В центре каждого навеса высился деревянный столб, к которому были привязаны толстые цепи с оковами. Слонов я нигде не увидел.

— Раньше слонов по ночам сажали на цепь, но потом один англичанин показал, как пользоваться электрическим ограждением, — объяснил Дев.

Позади навесов стояли невысокие дома. На веранде одного из них прямо на земле сидели, скрестив ноги, две европейские девочки-подростка в очень коротких шортах. Рядом с ними сидел пожилой темнокожий непалец. Все трое готовили «сухой паек» для слонов: лепили шарики из риса, смешанного со сладостями (предварительно удалив целлофановую упаковку), а затем, придерживая шарик одной ногой, руками наматывали на него длинную траву. Девочки, целиком поглощенные своим занятием, не издавали ни звука. Когда я поинтересовался, откуда они, девочки улыбнулись и сказали, что приехали из Германии. Я не знал, что и думать об этих детях зажиточного Запада, играющих в крестьян.

Внезапно из джунглей показался огромный слон, на шее которого — очень высоко — сидел погонщик. Исполинское создание поражало невозмутимым величием и неожиданной для столь массивного зверя грацией.

Один из последних представителей древней мегафауны на суше, доживших до наших дней.

— На нем-то мы и поедем, — сказал Дев.

Погонщик подвел гиганта к нам, и тот, согнув ноги в коленях, неуклюже улегся на землю. Погонщику и его помощникам понадобилось время, чтобы водрузить слону на спину деревянный каркас на мягкой подстилке, удерживаемый на месте широкой подпругой. Пока они возились, я подошел к слону и заглянул в его маленькие задумчивые глаза — он ответил мне прямым взглядом. За день до того я читал про слонов: про сорок тысяч мышц в их теле и про крупный мозг — больше, чем у всех остальных сухопутных млекопитающих. Слоны — чрезвычайно общительные животные, ведущие высокоорганизованную социальную жизнь. Они утешают друг друга, оплакивают погибших собратьев — у них даже есть своего рода язык, на котором они общаются между собой. Кроме того, они узнают себя в зеркале (что, как правило, свидетельствует о наличии самовосприятия).

* * *

Никто не знает, сколько нейронов нужно, чтобы возникло сознание. Последние исследования указывают на то, что им могут обладать даже насекомые: в их мозге обнаружено сходство со средним мозгом пресмыкающихся и млекопитающих, в котором, по мнению ряда ученых, и зарождается сознательная жизнь.

Чтобы понять, есть ли у существа сознание, надо установить, чувствует ли оно боль, но по сей день доподлинно неизвестно, в какой точке нервной системы возникает боль. Если оказать болевое воздействие на клешню омара, то он потрет больное место другой клешней. Что это? Всего-навсего рефлекторное действие? Больше похоже на то, что он все-таки чувствует боль. Стоит ли напоминать, что мы варим омаров заживо, чтобы их потом съесть?

Когда пациент без сознания, например после черепно-мозговой травмы, мы оцениваем глубины комы, причиняя ему боль. Врач может нажать карандашом на ногтевое ложе одного из пальцев рук пациента либо с силой надавить большим пальцем на супраорбитальный нерв, расположенный над глазом. Если пациент реагирует на это действие — пытается оттолкнуть врача или же, подобно лобстеру, подносит руку к тому месту, в котором чувствует боль, — то мы делаем заключение о наличии некоторого осознанного восприятия боли, пусть даже пациент потом об этом ничего не вспомнит. Если же пациент в глубокой коме, то он либо вообще не реагирует на боль, либо рефлекторно и бесцельно двигает конечностями. В таком случае мы заключаем, что в реакциях пациента отсутствует сознательный элемент и он находится в совершенно бессознательном состоянии.

По другую сторону шкалы — противоположную той, на которой разместились насекомые, — нас поджидает другая загадка: почему мозг китов настолько крупнее нашего? Разумеется, есть и структурные различия (так, у китов нет IV коркового слоя, и у большинства из них отношение вспомогательных глиальных клеток к нейронам больше, чем у нас), но никто не знает, почему в ходе эволюции у них сформировался столь массивный мозг и для чего он им нужен. Впрочем, в последние годы интеллект животных активно исследовался, благодаря чему удалось пролить некоторый свет на этот вопрос. Помимо прочего, ученые выяснили, что одни коровы могут заводить дружбу с другими; в мозге у гриндов (вид дельфинов) больше нейронов, чем у каких-либо других живых существ; скаты манта узнают себя в зеркале, а рыбы способны общаться между собой и совместно охотиться. Мы все дальше отходим от представлений о дуализме души и тела, который проповедовал Декарт, и от его ужасных заявлений о том, что животные — всего-навсего автоматические механизмы.

Однако самосознание — осознание того, что у тебя имеется сознание, способность размышлять о мышлении — пожалуй, куда более сложное явление. Впервые я открыл его для себя в четырнадцать лет во время школьной экскурсии по развалинам аббатства Баттл на южном побережье. Вместе с одноклассниками я пошел на галечный пляж, находившийся вблизи аббатства. Не раздеваясь, я бросился в воду и стоял, ощущая, как бьют по коленям волны, от которых намокла школьная форма. Я простоял так какое-то время, и внезапно меня ошарашило всепоглощающее осознание самого себя, своего сознания. Я словно смотрел в бездонный колодец или же наблюдал за собой, стоящим между двумя параллельными зеркалами, и это ужаснуло меня. Домой я вернулся в полнейшем отчаянии. Я попытался объяснить это чувство отцу, который сидел в своем кабинете, заставленном книгами. Помнится, я даже кричал, что наложу на себя руки. Думаю, моя истерика озадачила его, впрочем, как и меня.

Очевидно, это внезапное осознание себя было одним из признаков полового созревания, когда у мальчиков резко подскакивает уровень тестостерона. Помню, какой шок я пережил, увидев самый первый свой лобковый волос, который рос один-одинешенек. На протяжении следующих двух лет было несколько случаев, которые иначе как мистическими не назовешь: подчас я испытывал нечто вроде глубочайшего озарения — острое чувство единения со всем миром, при этом краски и тени приобретали невероятную глубину и красоту. Мои руки с венами на них выглядели особенно впечатляюще. Я мог долго разглядывать их, изумляясь их видом.

Спустя годы, во время занятий по анатомии, я был особенно очарован анатомическим строением человеческой руки. В Длинном зале — помещении, где лежали трупы, которых студенты должны были препарировать, — имелся большой полиэтиленовый пакет с отрезанными руками на разных этапах препарирования. Рука человека — исключительно сложный механизм с многочисленными сухожилиями, суставами и мышцами; набор рычагов и шкивов, соединенных шарнирами. Я делал подробные акварельные наброски этих рук, но, к моему величайшему сожалению, впоследствии потерял свои тетради по анатомии.

Позже, читая Олдоса Хаксли, я обнаружил, что мои мистические переживания аналогичны ощущениям, которые он испытал, когда попробовал мескалин. Существует разновидность эпилепсии — так называемая лимбическая эпилепсия (считается, что ею страдал Достоевский), — при которой люди испытывают чувство причастности к некой высшей силе, зачастую интерпретируя это как близкое присутствие Бога. Лимбическая система — часть мозга, отвечающая у человека за эмоции, а у низших млекопитающих она отвечает главным образом за обоняние. Когда я учился в Оксфордском университете, большинство моих друзей экспериментировали с ЛСД, но я так и не осмелился попробовать этот наркотик. Иногда я покуривал травку, но мне не нравилась вызываемая ею беззаботность.

По мере того как я взрослел, мистические переживания поблекли, а затем и вовсе покинули меня, возможно вытесненные сексуальным желанием и возбуждением. В то время как мои сокурсники ходили на вечеринки и учились целоваться с девушками, я сидел в своей комнате на верхнем этаже огромного дома в Клэпхеме и взахлеб читал книги. Я вел дневник, который через несколько лет уничтожил в приступе смущения и стыда. Сейчас я жалею об этом: полагаю, многие проблемы, которые не дают мне покоя на пороге старости, беспокоили меня уже в те годы, когда я только начинал искать смысл жизни. К тому же сегодня меня наверняка позабавило бы то, каким наивным я был в юности и насколько серьезно принимал себя.

Отец порекомендовал мне много книг, начиная с Рэймонда Чандлера и заканчивая работой Карла Поппера «Открытое общество и его враги», которая, как мне кажется, существенно повлияла на мою жизнь. Поппер научил меня подвергать сомнению неоспоримость власти, а также тому, что моральный долг человека — бороться со страданиями путем «поэтапной социальной инженерии», а не с помощью четко спланированной схемы действий, порождаемой той или иной идеологией. Такой подход, безусловно, не противоречил христианской этике и вере в социальную справедливость, которые привили мне родители, и не отрицал важности доказательной базы, что я усвоил, будучи медиком. С другой стороны, врачам за работу платят — причем весьма неплохо, и им ничего не остается, кроме как помогать людям (за исключением случаев, когда помочь невозможно).

Выполнение наших обязанностей не требует от нас дополнительных моральных усилий. Из-за этого мы легко впадаем в грех самодовольства — худший из грехов, которые может совершить врач.

Этическая сложность работы врача состоит в том, чтобы относиться к пациентам так, как мы хотели бы, чтобы относились к нам, но при этом уравновешивать профессиональный подход и доброту эмоциональной отчужденностью, без которой медику не обойтись. Поиск золотой середины между состраданием и профессиональной отчужденностью и является первостепенной задачей для любого врача. Решить ее очень непросто — и сложнее всего, когда имеешь дело с нескончаемой чередой пациентов, которым зачастую не в силах помочь.

Поработав некоторое время санитаром, я решил стать хирургом. Я вернулся в Оксфорд, чтобы завершить обучение и попробовать затем поступить на медицинский факультет. Вскоре после возвращения в Лондон мне представилась первая в жизни возможность совершить половой акт (с милейшей девушкой из Лестера, которая сжалилась надо мной), но я потерпел неудачу. Это лишь усугубило мой внутренний кризис. Я начал страдать от навязчивых мыслей и принялся выискивать всевозможные удивительные связи между абсолютно несовместимыми вещами. Поначалу это вдохновляло меня, но постепенно начало пугать. Вертевшиеся в голове мысли выходили из-под контроля, и чувство исключительного понимания всех тайн мироздания сменилось страхом, ощущением присутствия рядом со мной некой злой сущности.

Теперь я понимаю, что какая-то часть меня пыталась через страх воззвать к помощи. (Любопытно отметить, что существует разновидность лимбической эпилепсии, при которой люди ощущают присутствие не Бога, а зла.) По совету друга — еще одного человека, перед которым я в неоплатном долгу, — я обратился к психиатру. К тому самому, которого я, несмотря на все отцовские уговоры, отказался посещать годом ранее, после того как бросил учебу. Меня ненадолго положили в психиатрическую больницу.

Меня поместили в отдельную палату, и первую ночь в больнице я провел, чувствуя себя глубоко несчастным и напряженным. Ко мне заглянула дружелюбная медсестра родом из Вест-Индии и спросила, не хочу ли я выпить снотворное.

— Нет, мне это не нужно, — наотрез отказался я, тут же заняв оборонительную позицию.

— Ладно. Меня зовут Шарли, и если вы передумаете, то я буду в конце коридора, — улыбнулась она.

Уснуть мне не удавалось. Я пал так низко, что передо мной больше не осталось будущего. Я достиг дна бездонного колодца, из которого невозможно было выбраться. Я стал душевнобольным. Я был абсолютно одинок.

Я плакал и плакал, чувствуя, как вместе со слезами что-то внутри моего сердца оттаивает, словно осколок заколдованного зеркала, который проник в сердце мальчика из сказки Ганса Христиана Андерсена «Снежная королева».

Я столько времени боролся с собой и все это время смотрел на окружающих как на зеркало, в котором пытался разглядеть собственное отражение (увы, от этой привычки я не избавился и по сей день). Мечтал ли я превратить свое сердце в лед, желая подавить безнадежную и неуместную любовь к женщине, которая меня поцеловала? Не знаю. Однако незадолго до рассвета я встал с кровати и пошел к Шарли: она сидела на другом конце длинного темного коридора и в неярком свете настольной лампы читала газету, лежавшую на столе. Я попросил снотворное (в те дни для этой цели использовали ныне запрещенный «Могадон») и, совершенно выбившись из сил, уснул. А наутро с некоторым удовольствием увидел в зеркале ванной комнаты, что мои внутренние страдания наконец-то стали реальными — во всяком случае, теперь их можно было разглядеть. Под глазами у меня было два огромных синяка — что ж, гораздо лучше, чем резать руку осколком разбитого стекла.

Всю следующую неделю я по часу в день изливал душу приятнейшему пожилому психиатру, избавляясь от эмоционального груза. Теперь я испытывал необъятную любовь ко всему и всем на свете. Казалось, будто я родился заново.

После выписки я на машине поехал в Чилтерн-Хилс. Стоял чудесный осенний вечер. Я ощущал напряжение во всем теле, как будто только что пробежал марафон. Помню, с каким трудом я перелез через деревянный забор, окружавший поле (ворота были заперты). Это был самый счастливый день в моей жизни.

Исследования показали, что влюбленность редко длится дольше шести месяцев. Со временем эйфория развеивается, и на смену ей приходят более приземленные чувства, необходимые для того, чтобы поддерживать успешные отношения. Ну, по крайней мере полгода — это дольше, чем радостное возбуждение, которое я испытал, начав принимать холодный душ.

Чувство просветленности и оптимизм, осознание себя частью чего-то большего, не покидавшие меня после выписки из больницы, в точности походили на описанные в книгах примеры «божественного откровения», которое переживает человек, обратившийся в ту или иную религию. Да только в тот момент я не верил в присутствие божественной силы — ни в моей жизни, ни в целом мире. Источником моих ярких чувств, очевидно, служил тот же механизм, что активируется в головном мозге, когда мы влюбляемся. За счет этого механизма близость любимого человека делает нас счастливыми и он кажется нам невероятно прекрасным.

У зебровой амадины и других птиц в начале брачного периода, когда они принимаются активно искать партнера и стараются привлечь его песнями, в головном мозге формируются новые нейроны. Интересно, не происходит ли нечто подобное и с нашим мозгом, когда мы влюбляемся? И еще интересно, способны ли животные испытывать экстаз. Было выдвинуто предположение, что большой мозг дельфинов и китов — созданий, славящихся своей игривостью, — действительно позволяет им ощущать бурный восторг. В это запросто можно поверить, когда смотришь на плывущих по морю дельфинов, то и дело норовящих выпрыгнуть из воды. Испытав исступленный восторг, я не обрел веру в Бога, но окончательно убедился в чрезвычайной загадочности собственного разума, а также в том, что все священное и мирское неразрывно связано между собой. Должно быть, в мозге есть участок, благодаря работе которого первобытный инстинкт размножения, присутствующий у всех живых существ, переплетается со сложными чувствами и с абстрактным мышлением, которым в процессе эволюции научился наш большой мозг. Осознание того, насколько загадочно мое собственное сознание (правда, уже без исступленного восторга), начало усиливаться в последние годы — по мере приближения моей жизни к ее неизбежному концу. Полагаю, это служит мне заменой религиозной веры и в каком-то смысле помогает подготовиться к смерти.

Во время одной из поездок в Судан я посетил крохотный зоопарк, расположенный на территории бескрайней сахарной плантации в пустыне, на берегу Белого Нила [10], в нескольких сотнях километров к югу от Хартума. Там был бетонный пруд с пятью нильскими крокодилами, которые сверлили меня глазами, наполовину погрузившись в воду (они нападают и на людей). Рядом стояла клетка с одиноким слоненком. Разлученный с матерью и лишенный необходимого слонам общения с сородичами, он явно сошел с ума: об этом свидетельствовали те же нелепые повторяющиеся движения, что характерны для детей с серьезными формами аутизма и для хронических шизофреников, которых я повидал достаточно, работая медбратом. Следом за клеткой с несчастным слоненком разместился небольшой вольер с молодыми шимпанзе — судя по всему, тоже спятившими. Суданский коллега — которому я очень симпатизировал — разразился смехом, поймав мой озабоченный взгляд.

— Эх вы, англичане! Все такие мягкосердечные! — сказал он.

* * *

Когда на непальском слоне затягивали подпругу, он печально взглянул на меня маленькими красными глазками, и в его взгляде я прочел — во всяком случае как мне показалось — бесконечное смирение.

Нас подвели к посадочной площадке высотой четыре метра. Трухлявые ступеньки лестницы, по которой мы поднимались, заросли мхом. Слона подвели к платформе; мы с Девом и два проводника забрались на деревянные носилки, расселись по углам спиной друг к другу и обхватили ногами по одному из четырех столбов каркаса. На носилках обнаружилась тонкая подушка, и в итоге ехать было гораздо удобнее, чем я ожидал.

Слон неспешной походкой двинулся к джунглям, и сперва мне, сидевшему на его спине в четырех метрах над землей, было не по себе от этих плавных покачивающихся движений. Мелькнула мысль, что путешествие быстро наскучит мне: как только я привыкну к качке, заняться будет нечем. Однако вскоре я начал получать удовольствие от поездки, хотя по-прежнему гадал, что же думает по поводу всего происходящего сам слон.

Погонщик держал в руках серп и палку. Время от времени он расчищал серпом путь, помогая слону, который ловкими движениями туловища тоже ломал встречные ветки. Я читал, что, кроме того, серпом слону режут уши, если он вдруг выходит из-под контроля. А еще я читал, что при подготовке молодых слонов дрессировщики иногда проявляют чудовищную жестокость, хотя многие авторы также упоминают, что между погонщиками и слонами порой развиваются очень близкие отношения и что доход, получаемый от катания туристов на слонах, помогает охране местной природы.

Слона не заставишь делать то, чего он не хочет. То, как погонщик и животное вместе выбирали маршрут, напоминало непрерывный процесс переговоров.

Погонщик направлял слона, слегка пиная его уши ногами, подобно пилоту самолета, нажимающему педали ножного управления, но слон далеко не всегда соглашался с рекомендациями. Верхом мы преодолели реку — гигантское животное без труда перебралось на противоположный берег — и продолжили углубляться в чащу вдоль едва различимой тропы. На небольшой поляне мы заметили грациозных пятнистых оленей, которые, испугавшись нас, тут же скрылись из вида. Водились в резервации и тигры с леопардами, но, как мне объяснили, на глаза они попадались редко. Около часа мы медленно двигались между деревьями, укорачиваясь от хлестких листьев, и наконец достигли луга, трава на котором местами была не ниже слона. Погонщик указал на участок примятой травы и что-то сказал Деву.

— Лежбище носорога, — перевел Дев.

У реки мы и впрямь наткнулись на носорога с детенышем, который мгновенно спрятался за матерью, увидев приближающегося слона с пятью людьми на спине. Зато его мать нас словно и не заметила: она продолжала невозмутимо щипать траву, пока мы восхищались шипованной броней ее кожи и единственным рогом, который столь высоко ценят китайцы и вьетнамцы, использующие порошок из него как афродизиак и лекарство от рака. В результате носороги оказались на грани вымирания.

— И чем им не угодила «Виагра»? — сетовал я, когда мы оставили носорога с детенышем позади. — Уверен, они еще и сэкономили бы.

Слон величественной поступью рассекал высокую траву, а я принялся расспрашивать погонщика. Тот сказал, что слонихе (выяснилось, что это самка) сорок пять и что она, вероятно, проживет до семидесяти, хотя недавно здесь потеряли нескольких слонов из-за вспышки туберкулеза. У нее было четыре детеныша, но трое умерло, не дожив и до трех лет.

— А когда слонят забирают у матерей, чтобы начать обучение? — поинтересовался я.

— В три года.

Я спросил, держат ли всех слонов поодиночке, и получил утвердительный ответ. Когда на обратном пути мы перебирались через реку, слониха вдруг громко затрубила.

— А это что значит? — спросил я.

— Она почуяла другого слона, — перевел Дев слова погонщика.

Вернувшись на слоновью стоянку, мы спустились по лестнице, и нам пришлось подождать какое-то время, пока не появились водитель и телохранитель Дева. Мы уселись на солнце рядом с группой хижин, строительство которых, очевидно, финансировала иностранная благотворительная организация. Перекошенная трухлявая табличка гласила, что перед нами Центр помощи матери и ребенку. Текст выцвел на солнце, и прочесть его было сложно, однако он представлял собой длинный перечень, и кое-что я все же разобрал: «Компьютерный литорий» (орфография сохранена), «Обучение спорту» (видимо, любому), «Окружающая среда», «Забота о диких животных (раненых)», «Животные-сироты», «Образовательная программа по профилактике ВИЧ/СПИДа» и другие программы, организованные из лучших побуждений на иностранные средства. Здесь набирали «неквалифицированных волонтеров». Была и другая табличка, тоже обшарпанная и с едва различимым текстом: на ней виднелись логотипы благотворительных организаций, специализирующихся на защите птиц, и сообщалось о программе восстановления популяции стервятников. Здания успели обветшать, а крыши из гофрированного железа давно проржавели. Магазин был практически пуст: тут продавались лишь кое-какие товары из Китая; за прилавком сидела женщина, которая не улыбнулась, когда я вошел, что для Непала нетипично.

Весь мир стремится помочь Непалу, стране не раз выделялись значительные суммы. Однако бóльшая часть денег исчезла без следа, оставив после себя лишь поблекшие таблички и доски для объявлений.

* * *

Дев оперировал восьмилетнего мальчика с большой опухолью мозга, и я с готовностью вызвался помочь, но вскоре пожалел об этом. С первых же минут опухоль начала сильно кровоточить: от нее вели крупные артериализованные вены, из которых интенсивно хлестала кровь, что мешало управляться диатермическими щипцами. Я вспотел. Когда возникают опасения, что пациент может умереть от потери крови, хирург полагается на тесное сотрудничество с анестезиологом. Проблема в том, что здешний анестезиолог не говорила по-английски, да и в принципе отличалась неразговорчивостью.

Пока я боролся за жизнь ребенка, стараясь не дать ему умереть от потери крови, мне пришло в голову, что вряд ли у меня получится обучить местных ординаторов проведению подобных операций. Ну не могу я пассивно смотреть, как они неумело и неловко орудуют хирургическими инструментами, ставя под угрозу жизнь пациента. Легко понять, почему практикантам — чтобы они научились самостоятельно работать на собственном, порой горьком, опыте — так часто разрешают оперировать бедных, обездоленных людей, которые вряд будут жаловаться, случись что не так.

Во всех странах, где мне довелось побывать, богатые влиятельные люди делают все, чтобы не стать учебным пособием для начинающих медиков.

В Судане, Непале и многих других бедных странах количество частных медицинских кабинетов и клиник в последние годы растет взрывными темпами. Профессиональные ассоциации, в основном организованные по старой британской модели, оттеснены на второй план, а профессиональные стандарты пребывают в упадке. Медицина и деньги всегда шли рука об руку, ведь что может быть ценнее для человека, чем его здоровье? К сожалению, пациенты беззащитны перед болезнью и легко внушаемы — как из-за незнания, так и из-за страха, — а врачи и другие медработники частенько поддаются жажде наживы. Да, у системы общественного здравоохранения, как ее принято называть в Америке, много недостатков. Она медлительна и неповоротлива из-за бюрократических проволочек, пациенты воспринимаются не более чем безликие детали на конвейерной ленте, а персонал не заинтересован в вежливом и тактичном поведении. Да и материальных ресурсов нередко не хватает. И вместе с тем все перечисленные недостатки запросто можно победить, если соблюдать высокие моральные и профессиональные стандарты и поддерживать равновесие между клинической свободой и административным контролем, а также при условии, что у политиков хватает смелости увеличить налоги.

Любые недостатки общественного здравоохранения меркнут на фоне расточительности, предвзятости, лживости и стремления к избыточному лечению, которые свойственны частной медицинской практике, построенной на принципах коммерческой конкуренции.

Дев сменил меня в операционной, а я пошел перекусить. К тому времени худшее осталось позади: кровотечение почти прекратилось — но меня порадовала возможность устроить перерыв и отдохнуть прямо посреди операции. Я в очередной раз попытался представить, каково это — на протяжении тридцати лет день за днем работать в одиночку, когда некому тебе помочь, да еще и чуть ли не каждую ночь выезжать по вызову.

На следующее утро я заглянул в отделение интенсивной терапии: мальчик уже пришел в сознание. Он плакал, но поначалу мне показалось, что все хорошо. Однако что-то не давало мне покоя: глаза ребенка были открыты, но взгляд блуждал, ни на чем не фокусируясь. Сперва я этого не заметил, но затем, осмотрев другого пациента, вновь вернулся к мальчику и понял, что он ничего не видит.

— Какое у него было зрение до операции? — спросил я Дева.

— Плохое.

— Должно быть, развился сильный отек диска зрительного нерва из-за гидроцефалии, — предположил я. — Некоторые пациенты в подобных случаях действительно слепнут после операции.

В тот же день, ближе к вечеру, Дев поговорил с матерью мальчика.

— Она сказала, что со зрением у него все было очень плохо.

— Я сталкивался с таким дважды, — заметил я. — Ничего тут не поделаешь.

Не хотелось думать о том, какое будущее ждет этого ребенка.

* * *

Когда я был младшим ординатором, мне довелось оперировать девятилетнего мальчика с острой субдуральной гематомой, которая развилась вследствие травмы после автомобильной аварии. Сосед вез его вместе со своими детьми в зоопарк, когда в них врезалась другая машина. Водитель умер на месте, равно как и его пятилетняя дочь. Мозг моего маленького пациента (до этого я практически не работал с детьми) во время операции так сильно отек, что с трудом удалось вернуть его в черепную коробку, и зашить кожу головы тоже оказалось непросто. При острых субдуральных гематомах такое бывает. Мальчик был единственным ребенком в семье, зачатым после долгих лет борьбы с бесплодием и нескольких попыток ЭКО. Вряд ли его мать смогла бы родить снова. Мне пришлось сообщить несчастной женщине, что ее сын умрет. Я наблюдал за ее реакцией и вдруг осознал, что выношу смертный приговор не только ребенку, но и ей самой. Не очень-то приятно рушить чужие надежды подобным образом. Больница, в которой я стажировался, занимала высотное здание на севере Лондона; окна в отделении интенсивной терапии были широкие, из них открывался чудесный вид на город, лежащий внизу. Помню, как свет, проникавший в палату через эти большие окна, отражался от натертого до блеска пола, пока я вел женщину к кровати, где, подключенный к аппарату искусственной вентиляции легких, лежал ее ребенок с кривой повязкой, которая скрывала грубые стежки на голове.

Когда становишься свидетелем столь жестоких страданий, очень трудно сохранить веру во всемогущее божество, управляющее людскими судьбами.

Разве что, как поется в известном церковном гимне Викторианской эпохи, на небесах действительно есть друг всех детей, который компенсирует им муки земной жизни.

Но я нейрохирург, и я много раз видел, как из-за физических повреждений лобных долей головного мозга люди — их моральные устои и социальное поведение — менялись в худшую сторону, порой кардинально. Да уж, нелегко верить в бессмертие души и в жизнь после смерти, когда сталкиваешься с подобными вещами.

* * *

Амбулаторный прием в клинике обычно заканчивается к шести вечера. Телохранители, словно по волшебству, всегда появляются в нужный момент и отвозят нас домой к Деву, живущему недалеко от больницы. После этого мы обычно сидим в саду, пьем пиво и болтаем.

Люди, шесть лет назад похитившие дочь Дева и Мадху, пришли из долины. Они отравили одну из собак, подбросив ей кусок мяса, после чего перелезли через забор с острыми зубьями.

— Похищением дочки дело не ограничилось. Были и другие попытки вымогательства. Раньше я всегда сам носил свой мобильный, пока однажды мне не позвонили и не сказали: «Вы слышали про группировку Черного Паука? Помните, как мы убили такого-то и такого-то врача?» Они хотели денег, но я не пошел у них на поводу, и теперь Рамеш, мой водитель, носит телефон вместо меня. Во время восстания маоистов ко мне частенько приходили, требуя деньги. Я всегда отказывал, но обещал с радостью оказать бесплатные медицинские услуги.

— Но разве помощник предводителя восстания не был вашим школьным приятелем? — спросил я.

— Не то чтобы приятелем. Но мы действительно вместе ходили в школу. Христианские учителя-миссионеры его очень любили. В отличие от меня.

— Значит, он был, как мы говорим, зубрилкой?

— Что-то вроде того.

Я спросил о судьбе людей, похитивших его дочь.

— Она вела себя так храбро! — сказал Дев чуть ли не со слезами на глазах. — Когда похитители сказали, что заберут одного из нас, она сразу же вызвалась. Моя шестнадцатилетняя дочь! Я чувствовал себя совершенно беспомощным. Почему она должна страдать из-за моего успеха?

— И чем все закончилось?

— Пришлось заплатить выкуп. Но Медха смогла в общих чертах описать место в Патане, куда ее отвезли: в какой-то момент с глаз у нее сползла повязка. Полицейские провели масштабную операцию и поймали всю банду. Только вот за похищение не было предусмотрено серьезного срока: негодяям грозило не более года-двух в тюрьме. К счастью, полицейские нашли у них наркотики, и их оформили по полной программе: упекли за решетку на пятнадцать лет.

* * *

Дев прекрасно знал, что я мечтаю увидеть вершины Гималаев, однако бóльшую часть времени, что я провел здесь, туман скрывал от взора и предгорье, и горные пики. В конце концов мне все же удалось увидеть их издалека — я был тогда в городе Дхуликхеле, что в часе езды от Катманду: они ненадолго показались ранним утром, но вскоре спрятались за облаками.

Заснеженные горные вершины словно парили в небе над укрытыми туманом холмами и долинами. Они были великолепны и безмятежны и, казалось, не имели никакого отношения к миру, лежащему под ними. К тому миру, к которому я принадлежал. Не нужно было обладать богатым воображением, чтобы представить, будто там живут боги. Я прослезился от счастья: мне повезло прожить достаточно долго для того, чтобы это увидеть. Затем на западе поднялись облака, и в считаные минуты горы исчезли из вида.

Чуть позже, во время второй поездки в Непал, я на несколько дней взял отпуск, чтобы побродить по горам вместе с сыном Уильямом, приехавшим ко мне в гости на две недели. Мы шли пять дней, начав восхождение в Наяпуле — типичном непальском городке, грязном, пыльном и заваленном мусором — и нацелившись на подножье южной вершины хребта Аннапурна. Пыльная дорога обрывается в нескольких километрах от Наяпула, и дальше нужно подниматься по тропе из высеченных в камне ступеней, напоминающих бесконечную каменную лестницу. За первый день мы поднялись более чем на тысячу метров. Температура здесь достигала тридцати градусов по Цельсию. Уильям и наш проводник Шива — приятнейший мужчина, одновременно внимательный и учтивый, — решительно шли вперед, словно не зная усталости, тогда как с меня ручьями струился пот и мне приходилось регулярно останавливаться, чтобы отдохнуть и перевести дыхание. Я всегда считал, что ежедневные упражнения помогают мне поддерживать хорошую физическую форму.

«Старею», — подумал я и вспомнил, как многие пожилые пациенты в Англии протестовали, когда я объяснял, что их проблемы носят сугубо возрастной характер: «Но, мистер Марш, я по-прежнему чувствую себя молодым!»

Поначалу нам еще попадались деревушки с небольшими фермами. Шива рассказывал, какие культуры тут выращивают: в самом низу предгорья — рис, выше — картофель и кукурузу. Хребет Аннапурна является заповедной зоной, и городского мусора здесь нет. То и дело на фоне крутых холмов и гор взору открываются совершенно средневековые сцены: крестьянин, идущий по склону за плугом, который тащит пара буйволов; пожилые женщины, несущие на спине вязанки дров в больших корзинах; вьючные обозы — вереницы мулов, поднимающиеся и спускающиеся с гор по каменным ступенькам.

Постепенно склоны гор становятся слишком крутыми, а температура — слишком низкой для того, чтобы что-то выращивать. Вся округа живет за счет горного туризма, составляющего немаловажную часть экономики Непала. Немного необычно видеть, как местные жители медленно поднимаются и спускаются по каменным лестницам с огромными корзинами на спине или же переносят стволы деревьев и различные строительные материалы, — и рядом бодро шагают зажиточные представители Запада с рюкзаками и, конечно же, в шортах и футболках. Возле одного из гостевых домиков я заприметил туристов из Германии, медленно расхаживавших босиком по острому гравию дорожки. Позже я видел, как они направились куда-то вместе с туристической группой: каждый нес с собой коврик для йоги; полагаю, высоко в горах (равно как и разгуливая по гравию) они искали просветления. Седовласая англичанка, путешествующая в одиночку, сказала нам, что собирается в отдаленную деревню.

— Говорят, там живут пожилые ламы [11], — произнесла она с ноткой благоговейного трепета в голосе, а затем добавила: — Хотя они могут не пожелать со мной разговаривать.

Указав на очередное заброшенное жилище, Шива заметил:

— Двадцать процентов домов сейчас пустуют.

Численность сельского населения стремительно сокращается: все больше людей перебирается в Покару — ближайший из относительно крупных городов.

Дома в горах обычно возводят из камня и украшают деревянными балконами, кое-где сохранились и традиционные каменные крыши. Некоторые из них завораживают красотой. Но в последние годы для крыш все чаще используют ярко-голубые листы гофрированного железа, которые смотрятся здесь в высшей степени неуместно. Шива рассказал, что его дом сильно пострадал от недавнего землетрясения. Ему нужно заботиться о маленьких детях и престарелых родителях, вот большую часть года он и водит туристов, надеясь собрать достаточно денег, чтобы построить своей семье новый дом. Жилось ему сейчас, по его словам, несладко; мне показалось, что для своих тридцати трех лет он выглядит слишком старым и измученным.

По дороге нам встретилось много вьючных обозов: мулы — невероятно терпеливые создания — несли на себе газовые баллоны, бетонные блоки, мешки с цементом, всевозможные продукты и целые ящики пива. Они осторожно ступали по высеченным в камне ступеням, изысканно позвякивая висящими на шее колокольчиками. Нам не терпелось поскорее увидеть снежные вершины, но они упорно прятались за облаками, и мы созерцали одни и те же высокие горные склоны, покрытые лесом, — собственно, к таким горам мы, европейцы, и привыкли.

Вторую ночь мы провели на высоте 3350 метров над уровнем моря — в туристической деревушке Горепани. Мы с Уильямом оказались здесь единственными посетителями. Наша спальня напоминала большую коробку для чая — тут только и хватало места что для двух кроватей с жесткими матрасами. Стены были обшиты листами клееной фанеры, на которых сохранились черные штампы, поставленные производителем. Мы провели приятный вечер, сидя у печки вместе с Шивой и хозяевами гостевого домика. Печку — а на этой высоте воздух на улице был уже довольно холодный — смастерили из нефтяной бочки. К потолку от нее вела дымовая труба, к которой приварили металлические перекладины для сушки одежды. За окном разразилась грандиозная гроза — первая в этом сезоне. Мы с Уильямом уснули в комнатушке, похожей на чайную коробку, под звуки дождя, который разыгрывал полифоническую симфонию, используя металлическую крышу у нас над головой в качестве инструмента. Шива выразил надежду, что после дождя небо расчистится и на рассвете нам удастся наконец лицезреть Гималаи во всем их величии с обзорной площадки Пун Хилл, пока из долины не поднимутся новые облака и не скроют за собой горы. Таким образом, встали мы в четыре утра.

Хотя в нашем гостевом домике больше никого не было, на тропе словно из ниоткуда появилось много других туристов — мрачных молчаливых силуэтов, гуськом направлявшихся к обзорной площадке в кромешной ночной тьме.

Мы присоединились к беззвучной процессии, которая напоминала скорее толпу беженцев; атмосфера была зловещей. У подножия каменной лестницы, ведущей к вершине, две собаки сцепились в яростной схватке и под громкий лай кубарем полетели вниз по ступенькам, чуть не сбив меня с ног. Всего через несколько минут я взмок от пота и начал жадно вдыхать разреженный горный воздух, ощущая себя так, будто у меня началась паническая атака. Тем не менее в окружении безмолвных спутников я чувствовал, что должен во что бы то ни стало двигаться вверх. Казалось, остальные без труда преодолевают трехсотметровую каменную лестницу: все, что я слышал, — мое собственное тяжелое дыхание. Возможно, меня толкала вверх неуемная натура, которая не привыкла уступать другим. Мысль о том, что кто-то способен меня опередить, была для меня невыносимой, хотя на этом склоне я, наверное, был самым пожилым туристом. Итак, несмотря на сильную одышку, я рвался к вершине.

Все происходящее напоминало подъем в ад (хотя обычно принято говорить, что в ад спускаются). Мы рассчитывали увидеть солнце, встающее над горными вершинами, но что им до наших надежд? Они быстро укрылись за плотной стеной облаков. Мы с Уильямом спешно покинули толпу: большинство туристов держали наготове смартфоны и фотоаппараты, тщетно надеясь все-таки разглядеть горы. Как сказал Шива, в разгар туристического сезона на обзорной площадке Пун Хилл ближе к рассвету собираются сотни людей. Во время спуска я испытал некоторое удовольствие, проходя мимо припозднившихся туристов, которых теперь отчетливо видел в дневном свете: карабкаясь вверх по лестнице, они выглядели не менее запыхавшимися и измученными, чем я себя чувствовал незадолго до этого.

Днем мы шли вдоль горного хребта, пробираясь через рододендроновый лес. Деревья здесь росли огромные, словно дубы, с покрытыми мхом стволами, от которых местами отходила кора. Должно быть, период их цветения закончился совсем недавно: вся земля под ногами была усыпана розовыми и красными лепестками. Следующую ночь мы провели в гостевом доме, из которого, как нам сказали, должен открываться чудесный вид на дальние горы, но, прибыв туда, мы только и увидели что облака и все те же подножия гор. Окна в нашей спальне были не застеклены, их закрывали деревянными черными ставнями, украшенными резьбой. Проснувшись посреди ночи, я разглядел через приоткрытые ставни несколько звезд — появилась надежда все-таки узреть с утра долгожданные горы. Я слушал тихое дыхание сына, спящего на соседней кровати, и вспоминал, как тридцать семь лет назад он появился на свет. Как его положили на живот матери, и он открыл огромные задумчивые глаза и впервые в жизни увидел мир вокруг. Вспомнил я и о том, как он чуть не умер несколько месяцев спустя. С годами мы отдалились друг от друга. Он тогда переживал тяжелый период, и я мог лишь беспомощно наблюдать за происходящим, прекрасно понимая, что сам был частью проблемы и что прошлое, к моему великому сожалению, не изменить. К счастью, тот ужасный период тоже остался в прошлом. Вскоре мне снова удалось уснуть.

На заре я проснулся от одного из тех кошмаров, что часто меня преследовали: во сне я вернулся в университет после годового отсутствия и мне вот-вот предстоит сдавать выпускные экзамены, к которым я совершенно не готов. Мною овладели страх и паника. Я слыхал, что тревожные сны, связанные с экзаменами, — довольно распространенное явление, но мне кажется любопытным то, что мое подсознание так зациклилось на этой теме. После того как меня восстановили в университете, я прилежно учился и получил весьма неплохие отметки, так что понятия не имею, почему во сне так часто боюсь потерпеть неудачу.

Утром я увидел, что там, где прежде были только облака, чудесным образом появились горы. Они словно прибыли откуда-то из другого места, например спустились с небес. Они высились над нами, ослепляя белизной ледников и снежных склонов на фоне голубого неба. Казалось, будто они совсем рядом и до них можно дойти за несколько часов, хотя на самом деле базовый туристический лагерь у подножия южной вершины хребта Аннапурна был в четырех днях ходьбы.

После этого нам предстоял длительный спуск обратно в Наяпул — сначала вдоль крутого склона по мало используемой лесной тропе (величественные горы еще долго виднелись между деревьями, пока не скрылись за поднявшимися из долины облаками). Приходилось регулярно останавливаться, чтобы стряхнуть налипших на ботинки пиявок. Позже мы вернулись на каменную лестницу; мимо нас один за другим поднимались по ступеням вьючные обозы. Всю дорогу нас сопровождал шум реки Моди Кхолы, несущейся по камням далеко внизу.

* * *

— Женщина двадцати двух лет, падение с тридцатиметровой высоты. Кесарево сечение. При осмотре отсутствовала двигательная активность нижних конечностей, у верхних она была слабая, — протараторил ординатор, знакомя меня с очередным случаем.

— Стоп-стоп-стоп! — воскликнул я. — Ну кто так представляет пациента? Насколько хорошо она двигает руками? — какой у нее спинальный уровень?

Выяснилось, что пациентка частично способна напрягать бицепсы и никак не контролирует трицепсы, может слабо пожать плечами и согнуть руки в локтях, но ниже этого уровня полностью парализована — она не в состоянии пошевелить кистями рук, ногами, напрячь брюшные мышцы, контролировать кишечник и мочевой пузырь.

— Итак, ее спинальный уровень где-то в районе С5/С6. Так? И вам ничуть не любопытно, что именно приключилось с пациенткой? Тридцать метров? Как она вообще пережила такое падение? Был ли это суицид? Случилось ли это уже после кесарева сечения?

— Она сорвалась с утеса, когда косила серпом траву. У плода наступила смерть, вот и провели кесарево. После этого она попала к нам.

— На каком месяце она была?

— На седьмом. Муж работает в Корее.

— Ох… Ну что ж, давайте взглянем на снимок.

Снимок МРТ показал перелом и полное смещение позвоночного столба между пятым и шестым шейными позвонками. Спинной мозг не подлежал восстановлению.

— Она не поправится, — заключил я. — Что у нас там дальше на очереди?

На следующий день Дев вместе с одним из ординаторов прооперировал девушку, собрав воедино сломанный позвоночник, однако избавить ее от паралича никакая операция не смогла бы. Что ж, теперь ей хотя бы не придется постоянно лежать на спине в ужасном шейном корсете, да и ухаживать за ней и проводить физиотерапию будет намного проще.

Еще через день, когда мы с Девом совершали обход пациентов, я увидел девушку в отделении интенсивной терапии.

— Если она когда-нибудь покинет больницу, то боюсь, что здесь, в Непале, у нее вскоре разовьются пролежни и почечная инфекция, — заметил я.

Дев состроил мрачную гримасу.

— Вряд ли она долго протянет. Кристофер Рив был миллионером и жил в Америке, но все-таки скончался от осложнений. Каковы шансы у бедной крестьянки из Непала?

Я взглянул на девушку — по крайней мере она не могла понять, о чем мы говорим. Как и многие непальские женщины, она — с невозмутимым, совершенно симметричным лицом, большими карими глазами и высокими скулами — была очень красива. Когда к ней обращались, отвечала она немногословно. Ее голова была зафиксирована с помощью неудобного хирургического воротника из розового пластика. Я сказал, что его можно снять, и Дев согласился, ведь кости сломанного позвоночника были надежно скреплены между собой металлической конструкцией.

— Я установил запирающую пластину, — сказал он. — Очень дорогую. Тысячи рупий.

И он в очередной раз завел свою пластинку: мол, зарубежные компании, выпускающие имплантаты, продают их за полную стоимость даже в странах третьего мира, при этом большинство хирургов получает от производителей двадцатипроцентные откаты, которые пациенты вынуждены компенсировать из собственного кошелька. Дев всегда отказывался участвовать в таких махинациях.

Нечто подобное, пусть и в узаконенном варианте, можно встретить и во многих европейских странах, хотя там дополнительная стоимость, взятая из воздуха, ложится на плечи всех налогоплательщиков, а не конкретных пациентов.

— Что ж, производители выпускают медицинское оборудование, чтобы заработать, а не из альтруистических соображений, — вот и все, что я смог ответить.

Через несколько дней парализованную девушку перевели в обычную палату, но вскоре у нее начались проблемы с дыханием — что в подобных случаях бывает довольно часто — пришлось вернуть ее в отделение интенсивной терапии и подключить к аппарату искусственной вентиляции легких.

— Вчера я поговорил с ее мужем, — сообщил Дев. — Он вернулся из Кореи. Думаю, он уже почти смирился с тем, что она может умереть. Хотя в Непале с этим очень непросто. Если врач предельно честен, могут возникнуть неприятности. Здесь не удастся просто поставить родственников перед фактом. Я сказал ему, что он еще молод. Я сказал, что если она умрет, то по крайней мере у него будет возможность начать все сначала.

— Но сейчас, когда она на искусственном дыхании, стало проще, не так ли? — ответил я, потому что для пациентки гораздо лучше было бы умереть под наркозом, пока она подключена к аппарату искусственной вентиляции легких, чем от пролежней и инфекции в больнице или у себя дома (не то чтобы у нее были шансы вернуться домой).

На следующем утреннем обходе я увидел, что вокруг кровати девушки столпились врачи и медсестры. Она издавала душераздирающие стоны, пока анестезиолог вводила в трахеотомическую трубку гибкий оптоволоконный кабель бронхоскопа. Рентгеновский снимок ее грудной клетки выглядел ужасно. Все время, пока анестезиолог пыталась удалить жидкость из легких, пациентка продолжала жалобно стонать. Накануне мы с Девом сошлись на том, что ей было бы лучше умереть, но положение моего друга было безвыходным. Мог ли он отказаться от операции и оставить пациентку со сломанным позвоночником умирать? Родственники вряд ли согласились бы на это. А может, следовало позволить им забрать девушку в другую больницу, где ее прооперировали бы (скорее всего далеко не так качественно, как здесь)? За все годы медицинской практики мне ни разу не приходилось сталкиваться с проблемами подобного рода.

Мы, нейрохирурги, привыкаем к тому, что у большинства наших пациентов сильно поврежден мозг, из-за чего после операции они находятся без сознания. В результате мы словно забываем, что в отделении интенсивной терапии лежат и парализованные пациенты, которые все прекрасно осознают и чувствуют. Они переживают чудовищные страдания, которые не в состоянии выразить. Может быть и так, что мы попросту закрываем на это глаза. Мне больно в этом признаваться, но, работая нейрохирургом, я старался избегать таких пациентов во время обхода палат — до того горько было видеть их.

Что сказать человеку, полностью парализованному ниже шеи, если он остается в сознании, но из-за подключенного аппарата искусственной вентиляции легких не может произнести ни слова?

Я вспомнил аналогичный случай, с которым столкнулся много лет назад на Украине. Игорь, мой украинский коллега, тогда еще работал в местной государственной больнице «Скорой помощи». Он невероятно гордился тем, что ему удается поддерживать жизнь пациента с помощью искусственной вентиляции легких. «Первый случай долгосрочной искусственной вентиляции легких в стране», — заявил он.

Парня держали в небольшой безрадостной комнатушке, где он пролежал три года. На стенах висели многочисленные иконы. Конструкция трахеостомической трубки позволяла ему говорить, и каждый раз, посещая отделение Игоря, я непременно заходил повидаться с молодым человеком. За ним присматривал брат, немного знавший английский, благодаря чему я смог общаться с пациентом. С каждым моим визитом тот выглядел все слабее. До несчастного случая — парень сломал шею, нырнув на мелководье, — он отличался крепким телосложением, но к моменту смерти от него остались лишь кожа да кости. Поначалу нам с ним удавалось вести полноценные беседы, но постепенно это становилось все труднее. Под конец он принялся расспрашивать меня о религиозных чудесах и о спасении души, о которых говорил со страстью (насколько это вообще возможно, когда в трахею вставлена трубка). Мне нечего было ему ответить. Увидев, что та маленькая боковая комната опустела, я почувствовал некоторое облегчение.

Непальская девушка сломала шею во время фестиваля Дашаин — одного из важнейших религиозных праздников, которых в стране немало. Ежегодно в жертву богине Дурга приносят более пятидесяти тысяч коз и сотни буйволов. В честь нее повсюду размазывают кровь (в том числе и по кузову золотистого «Ленд Ровера» Дева). Правда, защитники животных предлагают использовать для жертвоприношения тыквы вместо овец, о чем я недавно прочитал в местной газете.

Фестиваль продолжается две недели. Двумя днями ранее Дев попросил меня подойти вместе с ним к главным воротам перед его домом. Я обнаружил там припаркованный полицейский джип, возле которого стоял полицейский в форме. Из-за гаража появился второй полицейский: он вел за собой на веревке прекрасную козу с длинными ушами.

— Каждый год на Дашаин я дарю местным полицейским козу, — пояснил Дев.

Козу затолкали в джип, но она тут же выпрыгнула наружу. Ее вернули обратно, и теперь рядом с ней уселся один из полицейских. Машина тронулась, и, пока она не скрылась из виду, коза печально смотрела на меня через заднее стекло.

— Эта коза накормит сотню полицейских, — одобрительно сказал Дев.

Когда мы возвращались в Катманду после поездки в соседний городок, Дев заметил:

— В этом году ни у кого нет настроения для Дашаина. Сначала землетрясение, а теперь продовольственная блокада и топливный кризис.

И тем не менее мы проехали мимо нескольких высоких качелей, которые являются традиционным атрибутом фестиваля. Они представляют собой четыре связанных вместе бамбуковых шеста, достигают шести-семи метров в высоту и обычно украшены разноцветными флагами. Я видел, как непальцы — и взрослые, и дети — восторженно смеются, набирая на этих качелях высоту, хотя мне их конструкция показалась весьма ненадежной.

На следующий день я привычно сидел в библиотеке, занимаясь обучением младших врачей и пытаясь придумать, как повысить эффективность их работы.

— Завтра я возвращаюсь в Лондон, — сказал я группе новоиспеченных врачей, недавних выпускников медуниверситета; все они показались мне довольно бестолковыми.

— Вы хорошие врачи. Но мы хотим, чтобы вы стали еще лучше. Надеюсь, старшие ординаторы, — я одарил их многозначительным взглядом, — продолжат каждое утро проводить собрания в том же духе. Подразнивать новичков разрешаю, но не чересчур.

Довольный своей короткой речью, я спустился в кабинет Дева. И только я собрался отправиться на первый этаж, чтобы начать амбулаторный прием, как внезапно услышал шум в коридоре.

Выглянув за дверь, я увидел, что у стойки регистратора рядом с операционной стоит Дев в окружении нескольких других врачей. У всех на лице застыло одинаково мрачное выражение.

— Девушка со сломанной шеей только что скончалась, — объяснил мне Протюш. — Муж вне себя от злости.

— Дев собирается с ним переговорить?

— Да, но нужно подкрепление: здесь, в Непале, родственники больных могут на нас напасть. Ждем охранников.

Через полчаса я стоял в углу приемного покоя, откуда мог наблюдать за тем, что происходило в переговорной. Я видел Дева, но не обозленного мужа. Дев молча выслушивал продолжительные громкие тирады и что-то тихо произносил в ответ. Вскоре я ушел оттуда, не желая становиться невольным свидетелем очередной человеческой трагедии.

— Порой я жалею, что не продолжил работать на английское здравоохранение, — сказал Дев тем вечером, когда мы по традиции сидели в саду. — Или по крайней мере о том, что не остался единственным нейрохирургом в Непале. К тому же приходится постоянно изыскивать средства, чтобы удерживать больницу на плаву. Она до сих пор толком не приносит прибыли, и это спустя десять лет напряженной работы! Двадцать лет назад я мог запросто сказать родственникам пациента, что ничего нельзя сделать, и они воспринимали это спокойно.

— Как прошла встреча с родственниками? — спросил я.

— Да… обычное дело. Сейчас такое случается каждые несколько месяцев, хотя раньше это было немыслимо. Муж заявил, что я убил его жену, проведя трахеостомию. Бред, конечно. На самом деле, уже через полгода он снова женится. Если бы она выжила, это был бы кошмар для них обоих. Каждое утро я пытался объяснить ему это. Он вел себя так учтиво, словно я бог какой-то. Ну а теперь я стал для него дьяволом. Уверен, в городе нашелся другой нейрохирург, который сказал, что если бы семья обратилась к нему, то все было бы в полном порядке.

— Нельзя ожидать, что люди смогут вести себя рассудительно сразу же после ужасной потери, — попытался я подбодрить друга.

— В Непале все по-другому, — ответил Дев. — Я переживаю за сегодняшних стажеров, которые рано или поздно станут старшими врачами. Как они смогут работать в стране, где люди столь невежественны? А ведь я больше не смогу их защитить. Во всех больницах из-за подобных проблем круглосуточно дежурит полицейский в штатском. Мне угрожали, что объединятся с родственниками всех остальных пациентов и устроят осаду больницы. Угрожали сжечь ее. Требовали денег. Я знаю многих врачей, у которых таким образом вымогали деньги. В этом проблема частной практики. «Мы заплатили вам, чтобы вы ее вылечили, — говорят они, — а теперь она мертва». Раньше, когда я работал в больнице Бир, все было гораздо проще. Только вот государственное медицинское обслуживание в Непале тоже пришло в упадок. От нашего здравоохранения камня на камне не осталось. И что я сейчас делаю первым делом, встречаясь с новым пациентом? Нет, я не обсуждаю оптимальное в его случае лечение — я спрашиваю, что он может себе позволить. До чего же вам, британцам, повезло с Национальной службой здравоохранения.

— Ну… Все-таки смерть была наилучшим исходом для пациентки.

Было грустно видеть Дева таким подавленным: обычно он лучится энергией и энтузиазмом.

— И даже не с кем поговорить об этом. Моя жена только расстроилась бы и напугалась, — добавил он.

— Только нейрохирург сможет понять, насколько тяжело ощущать на себе чужую ненависть, особенно если учесть, что ты сделал все возможное и старался изо всех сил.

Я вспомнил одну из первых трагедий, виновником которых стал, уже будучи старшим врачом.

Я отложил операцию, которую следовало провести немедленно, и пациент — ребенок — из-за этого умер.

Мне показалось, что можно спокойно подождать до утра, но я ошибся. Администрация больницы назначила внутреннее расследование.

Мне не пришлось разговаривать с родителями ребенка лицом к лицу, но как-то я прошел мимо них в коридоре. Непросто было забыть полный ненависти взгляд, которым одарила меня мать.

— Можете начинать. — Дев указал на бутылку пива, стоявшую передо мной. — А мне еще, возможно, придется вернуться в больницу. Не хочу, чтобы от меня пахло спиртным.

Через два часа меня позвали ужинать. К своему удивлению, я обнаружил за столом руководство больницы в полном составе — шестерых человек, включая водителя: все они пришли поддержать Дева. Меня это тронуло. Когда я сталкивался с подобными катастрофами на работе, у меня никогда не было такой поддержки.

Беседа за ужином была весьма оживленной, хотя бóльшая ее часть от меня ускользнула, так как говорили на непальском. Мне объяснили, что семья пациентки угрожала устроить голодовку, созвать пресс-конференцию и даже уговорить родственников других пациентов присоединиться к ним.

— Семь целых пять десятых, — внезапно сказал Пратап, менеджер больницы, не отводя глаз от смартфона.

Оказалось, такова сила землетрясения, только что произошедшего в Афганистане и Пакистане. Магнитуда землетрясения, которое произошло в Непале полугодом ранее, обернувшись национальной катастрофой, равнялась 7,8. На некоторое время это стало главной темой разговора, после чего все опять вернулись к обсуждению родственников умершей девушки и вероятного развития событий.

— Все из-за того, что мы теперь работаем за деньги, — сказала Мадху, сидевшая рядом со мной. — Мы этого не хотели, но выбора не было. Мы не можем всех лечить бесплатно.

Утром в день отъезда из Непала я сидел в саду, попивая кофе. Вокруг ворковали голуби и кукарекали петухи. На камфорном дереве снова о чем-то бурно спорили серые вороны, хотя не исключено, что они обсуждали свои супружеские разногласия или бурого мангуста, который иногда пробегал через сад грациозными зигзагами. А возможно, они волновались перед фестивалем Тихар, который должен был начаться через две недели: в первый его день люди поклоняются воронам, поднося им подносы с едой. В воронах я смыслил не больше, чем в непальском обществе. Две птицы с пышными перьями на ногах — я не знал, что это за вид, — важно расхаживали по лужайке рядом с беседкой.

Как всегда, после завтрака я отправился на работу. Шел десятый, самый важный, день Дашаина, поэтому дорожное движение было менее напряженным, чем обычно. Женщины, которые встречались на моем пути, надели самые изысканные свои наряды — яркие платья красных, синих и зеленых оттенков, а к ним — золотые и серебряные украшения и всевозможную бижутерию, поблескивавшую на солнце. Они осторожно лавировали между лужами, горами мусора и сточными канавами.

Добравшись до больницы, я обнаружил у входа двенадцать полицейских, вооруженных длинными коваными дубинками; они сидели прямо на траве рядом с магнолией. Неподалеку стояли родственники погибшей пациентки и сочувствующие им граждане.

Мы с Девом созерцали эту картину из окна его кабинета.

— И сколько еще так будет продолжаться? — спросил я.

— Да пока не похолодает, — усмехнулся он.

К счастью, хорошее настроение и жизнерадостность вновь вернулись к Деву.

— Я даже не уверен, что она действительно косила траву на утесе. У ее мужа все-таки водятся деньги — вряд ли она стала бы собирать там траву, — заметил он. — Подозреваю, она решила покататься на качелях, установленных в честь праздника.

Двумя днями ранее в больницу положили шестидесятипятилетнего мужчину — со сломанной шеей и полностью парализованного. Он как раз и упал с качелей.

— Во время Дашаина такое случается сплошь и рядом, — объяснил Дев.

Я обратил внимание, что поодаль — за спинами полицейских, которые ожидали начала амбулаторного приема, и обозленных родственников умершей девушки — на рисовом поле начали собирать рис. Картина показалась мне довольно живописной и совершенно средневековой, хотя на заднем фоне выстроились в очередь у заправки многочисленные потрепанные грузовики. Вершины Гималаев, высившиеся где-то вдали, были скрыты от взгляда.

8

Адвокаты

Из Непала я вернулся в Лондон раньше, чем планировал изначально, потому что мне предстояло предстать перед судом. Со мной судился один из пациентов, дело тянулось четвертый год кряду. Случай был сложный: заболевание позвоночника вызвало прогрессивный паралич, и сразу после операции состояние пациента было даже хуже, чем до нее. Насколько я знал, в конце концов ему стало лучше, но он, видимо, чувствовал себя глубоко оскорбленным. Один нейрохирург — широко известный своим завышенным самомнением, хотя и не столь известный своими судебно-медицинскими заключениями, — утверждал, что я проявил халатность. Ну, хоть на этот-то раз я твердо знал, что все сделал правильно, и был вынужден себя защищать, хотя ситуация мне не нравилась. Я подумал, что все происходит в точности как в Непале. Один хирург нападает на другого. Мне пришлось присутствовать на нескольких заседаниях, связанных с этим делом, и на судебные издержки было потрачено многие тысячи, а возможно, и сотни тысяч фунтов. В самый последний момент, когда я уже вернулся в Лондон, истец и его юристы решили все же отказаться от претензий. До назначенной даты суда оставалось всего два дня. Мой адвокат усиленно извинялся за время, потраченное мной впустую.

— Ну, это лучше, чем звать потом двенадцать полицейских для защиты, — весело ответил я, не потрудившись объяснить, что имею в виду.

Большинство врачей занимаются так называемой судебно-медицинской работой, предоставляя юристам заключения для судебных дел, связанных с физическим ущербом или врачебной халатностью. Это прибыльный бизнес, который, однако, отнимает немало времени. Став старшим врачом, я и сам составил парочку подобных заключений, но быстро отказался от этого занятия. Я предпочел операции и общение с пациентами бесконечным заседаниям и трудоемкой бумажной волоките — неотъемлемым спутникам судебно-медицинской деятельности.

С тех пор я сталкивался с юристами только тогда, когда кто-то подавал на меня в суд, что всегда сопровождалось изрядной нервотрепкой, независимо от того, был ли я виновен или нет.

За всю мою карьеру такое случалось четырежды, включая дело, из-за которого я вернулся из Непала, но которое в конечном счете закрыли. Остальные три были довольно быстро урегулированы, так как я полностью признал свою вину и отказался от защиты. Одно из них было связано с тампоном, забытым в теле пациента после операции на спинном мозге (это произошло, еще когда я работал в старой больнице, в те дни, когда не было принято считать тампоны до и после операции), но, к счастью, не вызвавшим серьезных повреждений. В двух оставшихся случаях я не смог вовремя диагностировать серьезные, пусть и крайне редкие, послеоперационные инфекции. Как следствие, одному пациенту был причинен серьезный, а другому — катастрофически серьезный вред.

Кроме того, несколько лет назад мне доставили повестку в суд, где я должен был выступить в качестве свидетеля по делу о возмещении ущерба за причиненный физический ущерб, которое я считал полнейшим абсурдом и пустой тратой времени. Так или иначе, в течение трех дней, предшествовавших слушаниям, я получил несколько постановлений Верховного суда Великобритании, и мне пришлось участвовать в этом фарсе. Постановление ни разу не вручили мне лично в руки, что, насколько я понимаю, в подобных случаях является необходимым условием. Первый раз посыльный приехал, когда я оперировал, а второй — на следующий день, когда меня не было в Лондоне. Вернувшись вечером домой, я обнаружил копию постановления в почтовом ящике. Весь следующий день я провел в операционной, а когда покинул ее, мне сказали, что утром к стойке регистратуры подходил мужчина, оставивший для меня еще один экземпляр постановления Высшего суда.

Эту лавину судебных постановлений обрушил на меня сотрудник крупной адвокатской конторы, представляющей интересы американской юридической фирмы, которая, в свою очередь, выступала от лица ответчиков.

Англичанка, проводившая отпуск в США, попала в незначительную аварию, после чего обратилась ко мне с жалобами, характерными для хлыстовой травмы. МРТ не выявила серьезных повреждений шеи, и я заверил пациентку, что со временем ей станет лучше. Но как показывает практика, далеко не всегда можно предугадать, действительно ли пациенту станет лучше. При хлыстовой травме развиваются тупые и острые боли, а также дискомфорт в области шеи и рук, не соответствующий ни одному из известных патологических процессов вроде перелома, разрыва мышцы или защемления нерва. Такие боли могут не пройти сами собой за время, в течение которого обычно восстанавливаются поврежденные мягкие ткани. Достоверно известно, что перечисленные симптомы не наблюдаются в странах, в которых официально не существует такого диагноза, как хлыстовая травма после мелкой автомобильной аварии.

Считается, что хлыстовую травму якобы может получить человек, в чей автомобиль сзади врезалась другая машина. Как правило, подобные аварии происходят на невысокой скорости, и на водителя с пассажирами воздействуют относительно слабые силы, которых недостаточно для причинения явных травм, но которые по какой-то неведомой причине оказываются способны вызвать серьезные и продолжительные симптомы без признаков ушиба, отека или других изменений, которые можно было бы обнаружить с помощью МРТ или рентгена. Замечено, кстати, что, катаясь на игрушечных автомобилях в парке аттракционов, люди намеренно врезаются друг в друга, и тем не менее никто из них не жалуется потом на симптомы хлыстовой травмы. Несоответствие между тяжестью симптомов и отсутствием очевидной травмы принято списывать на гипотетический «эффект хлыста». Предположительно в момент удара шея движется подобно хлысту при взмахе рукой, что ни разу не было продемонстрировано экспериментально и скорее всего является выдумкой чистой воды.

Когда я еще работал в больнице и вел амбулаторный прием, ко мне обращалось немало людей с аналогичными жалобами. Было очевидно, что многие из них не пытаются симулировать — они просто невольные жертвы эффекта ноцебо, обратного эффекту плацебо. При эффекте плацебо, который неплохо изучен, люди излечиваются или как минимум начинают лучше себя чувствовать благодаря самовнушению: им помогает само ожидание успешного результата.

Что же касается хлыстовой травмы, то перспектива получить денежную компенсацию в сочетании с глубокой убежденностью в серьезности травмы может способствовать возникновению вполне реальных и довольно интенсивных болевых ощущений, которые в действительности являются лишь плодом воображения.

По сути, такие люди стали жертвами судебно-медицинской индустрии и философского дуализма, который рассматривает разум и мозг как две отдельные сущности, а вовсе не физической травмы, нанесенной телу. Это современный аналог документально подтвержденного феномена: когда колдун в первобытном племени проклинает кого-либо, жертва и впрямь заболевает. Но причиной болезни, естественно, становится не проклятие, а сила внушения и вера в сверхъестественные способности колдуна.

Тот конкретный случай, из-за которого меня вызвали в суд в качестве свидетеля, был вдвойне ироничным: муж пациентки работал юристом и специализировался как раз на возмещении ущерба за причиненный физический вред.

Первое уведомление о судебных слушаниях (а если точнее, о «приобщении к делу вещественных доказательств в присутствии назначенного судом эксперта») мне выдали всего за две недели до их проведения. Мне сообщили, что я должен посетить заседание, но о том, что закон обязывает меня это делать, никто не упомянул. Моя секретарша ответила адвокату, пославшему письмо, что я не смогу присутствовать, потому что на тот день у меня назначены операции и амбулаторный прием. После этого со мной никто не связывался, и я было решил, что от меня отстали. Но адвокат, видимо, решил преподать мне урок и послал постановление через Верховный суд.

В день слушаний мне предстояло провести несколько срочных операций, которые никак нельзя было отложить. Я приступил к работе в семь утра и вынужден был оперировать в ускоренном темпе, что ненавижу делать. Я не выспался и сильно злился из-за того, что меня отвлекают от работы под столь нелепым предлогом.

Никто не собирался платить мне за бездарно потраченное время, но юристу, несомненно, полагались сотни, а то и тысячи фунтов за попытки выведать у меня, какой точки зрения придерживается медицина. Я знал, что смысла в моем присутствии нет, так как мы с пациенткой виделись всего два раза, да и то четыре года назад. Я ровным счетом ничего о ней не помнил, а в распоряжении юристов и без того имелись копии моих писем. Добавить к тому, что я изложил в них ранее, было нечего. Итак, я чертовски злился и за день до слушаний позвонил адвокату, чтобы высказать все, что об этом думаю.

Офис адвокатской конторы размещался в огромном здании сразу за лондонским Тауэром — в этакой постмодернистской башне из стекла и мрамора. Исполненный праведного гнева, я прошествовал мимо мужчин в строгих костюмах, куривших у входа, и зашел внутрь, держа в руках складной велосипед и дипломат.

У секретаря в элегантной униформе я получил ламинированный гостевой пропуск, преодолел турникет из нержавеющей стали и поднялся на седьмой этаж в одном из многочисленных скоростных лифтов, в кабине которого висели затемненные зеркала. Сколько времени мы сэкономили бы, будь у нас в больнице подобные лифты!

Выйдя на седьмом этаже, я очутился в трехуровневом атриуме все с теми же мраморными стенами и полом. Из высоких зеркальных окон открывался панорамный вид на деловой центр Лондона — на здание Ллойда и ряд не менее внушительных офисных зданий, окружавших его. Я объявил о своем прибытии, после чего вынужден был какое-то время подождать. С угрюмым восхищением созерцал я город на фоне ясного неба: «Ну чем не Вавилон! Блестящее сердце культуры расточительства, поглощающей и саму себя, и планету». По винтовой лестнице из стекла, стали и дерева твердой походкой спустился судебный адвокат — лощеный, худощавый, одетый в серый костюм в тонкую полоску, — которого Верховный суд назначил для снятия моих показаний. Он представился и, как мне показалось, несколько извиняющимся тоном поблагодарил меня за то, что я пришел.

— Не очень-то я рад тут присутствовать, — прорычал я.

— Да-да, мне так и сказали, — вежливо ответил он.

Он провел меня в роскошный, но безликий зал без окон, обставленный хромированной мебелью из американского ясеня: там уже сидели британский королевский адвокат (со стороны истца) и юрист из Америки (со стороны ответчика). Последнему на вид было за пятьдесят: короткие седые волосы, подтянутая фигура, дизайнерский пиджак спортивного покроя. Зато пожилой тучный королевский адвокат определенно не был завсегдатаем спортзала. Он был одет в мятый белый льняной костюм, контрастировавший с красным лицом, и носил очки с полукруглыми стеклами.

— Доброе утро, джентльмены, — произнес я, переступив порог.

Я почувствовал некоторое превосходство над ними, так как знал, что от меня они ничего не добьются.

После того как всех представили друг другу, мужчина с видеокамерой уныло зачитал описание процедуры слушаний. Я принес клятву (хотя скорее выразил свое согласие, чем поклялся на предложенном мне потрепанном экземпляре Библии) и затем подвергся непродолжительному перекрестному допросу. Но все, что я мог, — это подтвердить достоверность медицинских записей, сделанных мною четыре года назад, и добавить, что никаких подробностей, связанных с этим случаем, я не помню. Американский юрист, как и ожидалось, попытался вытянуть из меня экспертное мнение по поводу хлыстовой травмы в целом, но я отказался в этом участвовать.

— Это вопрос судебно-медицинского характера, — сказал я, — а значит, я не могу высказывать какое-либо мнение по этому поводу. Я никогда не даю судебно-медицинских заключений в делах о причинении физического вреда.

Даже не знаю, уловил кто-нибудь нотки презрения в моем голосе или нет.

В свое время я осмотрел пациентку и не рекомендовал проводить операцию. Королевский адвокат хотел, чтобы я согласился с тем, что, поскольку симптомы вопреки моему прогнозу не исчезли, было бы логично обратиться к другому специалисту. С этим я согласился.

— А вы знаете, — спросил американец, — что в итоге ей все-таки провели операцию?

— Нет.

О, я мог бы сказать еще многое! Я подтвердил, что буду говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, но не обещал, что не стану скупиться на слова.

Я мог рассказать о психосоматической природе хлыстовой травмы и о том, что все теории, якобы объясняющие механизм ее возникновения, — чепуха. Я мог сообщить, что во всех учебниках по нейрохирургии написано однозначно: ни в коем случае нельзя проводить операцию на позвоночнике, если человек вовлечен в судебное дело о возмещении ущерба. Это не принесет пациенту пользы.

Ни при каких условиях. Какой-то охочий до денег хирург в конце концов согласился прооперировать женщину, после чего ее симптомы почти наверняка обострились, и теперь юристы спорили о том, стало ли текущее состояние пациентки результатом первоначальной мелкой травмы или же следствием операции. Я мог сказать адвокатам, что они виноваты в проблемах бедной женщины в куда большей степени, чем авария. То незначительное происшествие не просто послужило причиной болей и страданий человека — оно и миллионы подобных ему стали фундаментом, на котором выросли «вавилонские» мраморные офисы, где день-деньской проходят подобные заседания. Адвокаты, сидевшие передо мной, специализировались на возмещении ущерба за причинение физического вреда здоровью. Они были частью огромной индустрии, для существования которой требовалась целая армия учтивых и квалифицированных юристов, а также самоуверенных свидетелей-экспертов, прочно обосновавшихся у кормушки, пополняемой страховыми взносами.

Когда встреча подходила к концу, американский адвокат пробежался глазами по моему резюме. Несмотря на невозмутимое выражение лица, он выглядел несколько озадаченным. Я горжусь своим послужным списком и счел, что эта информация вполне может произвести впечатление на юриста. Почему бы ему не решить, что, раз уж первоклассный английский хирург не рекомендовал проведение операции, возможно, ее действительно не стоило проводить?

— Как вам удалось получить столько наград в колледже? — поинтересовался он.

— Я очень усердно учился, — ответил я, окончательно упав духом.

Его лицо так и осталось невозмутимым — возможно, ему просто стало скучно и он решил немного отвлечься, — но королевский адвокат улыбнулся.

На этом все и закончилось. Видеокамеру выключили, а судебный адвокат еще раз поблагодарил меня за то, что я пришел.

— Ладно, пойду дальше заниматься своими делами, — сказал я.

Я спустился по винтовой лестнице, забрал на ресепшене складной велосипед и покинул здание.

9

Сделай сам

Когда-то давно я пообещал своей дочери Саре смастерить ей стол. Я нередко обещаю что-нибудь сделать, а потом у меня не оказывается на это времени (о том, чтобы смастерить или починить что-нибудь для самого себя, и говорить не приходится). Да уж, в этом я настоящий мастер.

Один мой ушедший на покой коллега, а по совместительству пациент (как-то я оперировал его позвоночник), за год до моего выхода на пенсию обратился ко мне с жалобами на боль в руке. Он боялся, что причина может быть в болезни сердца: при стенокардии боль порой отдает как раз в левую руку. Я объяснил ему, что боль вызвана банальным защемлением нерва в области шеи, не требующим лечения.

Выяснилось, что неподалеку от Годалминга у коллеги имелась собственная лесопилка, и вскоре мы увлеклись беседой о работах по дереву. Он предложил мне заглянуть в гости, что я и сделал, едва вышел на пенсию. К своему удивлению, за домом я обнаружил полностью оснащенную промышленную лесопилку. Позади нее лежали десятки могучих дубовых стволов по шесть-семь метров длиной. Стоило все это добро восемьдесят тысяч фунтов. Была там и пятиметровая пилорама, на которую деревья укладывались с помощью гидравлического домкрата, и моторизированная ленточная пила, свободно перемещавшаяся вдоль пилорамы. Многотонные стволы доставлял на место специализированный трактор. Коллега своими руками создал производство с нуля, хотя ему было за семьдесят, да еще и спина беспокоила время от времени. Это меня впечатлило.

Мы провели вместе приятнейший день. Я помог обработать массивный ствол дуба, который превратился в идеальный профиль с квадратным сечением, после чего мы распилили его на доски толщиной пять сантиметров. Пила оглушающе ревела (на нас были защитные наушники), но запах свежераспиленного дуба буквально опьянял. Вечером я вернулся в Лондон, словно охотник, возвращающийся домой с добычей.

Моей добычей на сей раз были дубовые доски, привязанные к багажнику на крыше старенького «Сааба»: мы с ним наездили более 320 000 километров, и за всю свою жизнь он сломался лишь дважды. Чудесная машина; к сожалению, таких больше не выпускают.

Багажник просел под тяжестью дерева, поэтому я старался ехать медленно и аккуратно.

Наутро я отправился забрать свой велосипед из велосипедной лавки в Уимблдонской деревне, как ее теперь принято называть, на вершине Уимблдонского холма. Брайан, местный слесарь, присматривал за моими велосипедами на протяжении почти тридцати лет.

— Боюсь, лавку придется закрыть, — сказал Брайан, когда я с ним расплатился.

— Что, коммунальный налог стал неподъемным?

— Да, мне он не по карману.

— А сколько вы здесь проработали?

— Сорок лет.

Он попросил меня написать рекомендацию, на что я с радостью согласился. Он был безоговорочно лучшим, самым толковым велосипедным мастером из тех, с кем мне довелось иметь дело.

— Уже нашли другую работу? — поинтересовался я.

— Водителем автофургона для доставки заказов. — Он состроил недовольную гримасу. — Я раздавлен, я совершенно раздавлен.

— А ведь я еще помню времена, когда в деревне были настоящие магазины. Ваш последний, — вздохнул я. — Сейчас тут сплошь винные бары да модные бутики. Вы видели бывшую больницу вниз по дороге? Я когда-то работал в ней. Теперь там жилье для богачей. Все сады застроили, наверное. Место было слишком красивым, чтобы оставить его какой-то больнице.

Мы пожали друг другу руки, и я неожиданно для себя обнял его, хотя такие порывы мне обычно не свойственны. «Два старика, утешающих друг друга», — подумал я, спускаясь на велосипеде с холма. Лет двадцать назад мы с семьей жили в доме, расположенном на склоне холма, ближе к середине подъема. Позволить себе один из огромных викторианских или эдвардианских особняков, красовавшихся на вершине, могли разве что банкиры и, может быть, отдельные адвокаты. А разведенным хирургам приходится ютиться у подножья холма, где я, собственно, сейчас и проживаю, если не уезжаю в Оксфорд или за границу.

Дубовым доскам предстояло шесть месяцев сохнуть при комнатной температуре, прежде чем я смогу что-нибудь с ними сделать. Поначалу я обвязал их ремнями, чтобы они не покоробились, и оставил в гараже с протекающей крышей (еще одна конструкция, созданная моими руками), а позже перенес в дом для дальнейшей сушки.

К тому времени, как я вернулся из Непала, дерево высохло достаточно для того, чтобы приступить к работе с ним.

Почти двадцать лет назад, когда мой первый брак развалился на части и мне пришлось покинуть дом, я приобрел в ипотеку небольшой дом у подножия Уимблдонского холма — типичное для XIX века строение: две комнаты на первом этаже, две на втором и пристройка позади.

Раньше дом принадлежал ирландскому строителю, однако после его смерти вдова решила распродать имущество. О том, что дом выставлен на продажу, я узнал от ее соседей — моих очень хороших друзей. Таким образом, жилье досталось мне в комплекте с лучшими соседями, о каких только можно мечтать, просторным неухоженным садом и большим гаражом, к которому от дома вела тропа. В течение следующих восемнадцати лет я подверг дом «интенсивной программе улучшения жилищных условий»: превратил гараж в гостевой дом (своего рода) с подземной ванной и туалетом, устроил в саду мастерскую и переоборудовал чердак. Большую часть работы я выполнил собственноручно. Подземная ванная комната поначалу показалась мне удачной идеей, но ее по щиколотку затапливает грунтовыми водами, когда отказывает насос, который пришлось установить под ней.

Перепланировка чердака предполагала установку двух стальных балок, которые должны были поддерживать крышу вместо старых перекладин (знакомый инженер-конструктор подсказал, какого размера должны быть эти балки, чтобы выдержать нагрузку от крыши). Мы с Уильямом, моим сыном, затащили тяжелые балки на чердак и с помощью автомобильного домкрата и струбцин установили их в нужное место между кирпичными фронтонами. Момент, когда я выбил кувалдой диагональные стяжки, удерживавшие прежние перекладины, заставил поволноваться. Вся крыша просела на несколько миллиметров, а затем легла на металлические балки. Спустя несколько лет мне довелось понаблюдать за перепланировкой чердака в соседнем доме: огромный кран, припаркованный на улице, опускал стальные балки под крышу. Я понял, что в свое время поступил не слишком разумно, когда взялся за такую задачу самостоятельно. Удивительно, что в итоге у меня все получилось. Конечно, предварительно я изучил множество специализированных книг, и все же… Должен сказать, обустроенная на чердаке комната многим пришлась по вкусу, а поскольку я сохранил камин и покатую крышу, помещение выглядело как настоящая мансарда. Другие владельцы окрестных домов, как правило, устанавливали на чердаке отвратительные мансардные окна.

Меня всегда раздражали формальности и ненужные правила, и перед перепланировкой чердака я не озаботился составлением проекта и получением разрешения, что по-хорошему все же следовало сделать. Из-за этого позднее, когда я влюбился в домик смотрителя шлюза, у меня возникли проблемы. Чтобы его купить, я должен был получить закладную на лондонский дом (ипотеку я успел полностью выплатить). Дом был проинспектирован, и отчет признал его пригодным для получения закладной «при условии наличия необходимых разрешений муниципального совета» на расширение чердака. Разумеется, у меня их и в помине не было.

Поборов крайнее нежелание, я пригласил местных строительных инспекторов.

Не знаю, кого я ожидал увидеть, — наверное, парочку воинственных бюрократов, фашистов в берцах, но они оказались милейшими людьми. Они здорово помогли мне, объяснив, что и как следует поменять на чердаке, чтобы привести его в соответствие со строительными нормами.

Единственная проблема заключалась в том, что тогдашнему владельцу не терпелось поскорее продать дом хранителя шлюза. Таким образом, на протяжении следующих трех недель, работая преимущественно по ночам (из больницы я еще не уволился), я убрал стену, заменив ее новой — с огнеупорной дверью, необходимой по нормам, а заодно установил балясины и перила на дубовой лестнице — той самой, на которой однажды поскользнулся и сломал ногу. Кроме того, я установил в доме беспроводную систему пожарной сигнализации с подключением к общей сети питания. Это было особенно сложно сделать, так как бóльшую часть пола я успел заменить дубовым паркетом. Чтобы проложить кабели для подключения дымовой сигнализации, пришлось вырезать в потолке множество отверстий, а потом снова заделать их штукатуркой. Так или иначе, спустя три недели все было готово, и я стал гордым обладателем сертификата, подтверждавшего, что чердак моего лондонского дома соответствует строительным нормам, а чуть позже — и хозяином бывшего дома смотрителя шлюза.

Семнадцать лет назад, вскоре после развода и переезда в дом у подножья Уимблдонского холма, я загорелся идеей построить собственную мастерскую в саду, который граничит с небольшим парком — необычайно тихим для Лондона. Я самонадеянно соорудил шиферную крышу, которая, несмотря на все мои старания, упорно продолжала протекать. Я не был готов к тому, чтобы полностью переделывать крышу, так что в мастерской до сих пор стоят два больших пластиковых поддона: они собирают воду во время дождя и служат мне напоминанием о том, что я не являюсь профессиональным строителем. Здесь я храню многочисленные инструменты, и именно здесь я принялся мастерить стол для Сары. В саду, которому я позволил слегка одичать, я держу три пчелиных улья. Вкус лондонского меда на редкость изысканный: каких только цветов не растет в многочисленных городских садах! В промышленном сельском хозяйстве активно используют химические удобрения, пестициды и гербициды, из-за чего в сельской местности сильно сократилась популяция пчел, да и диких цветов, необходимых для их благоденствия, стало заметно меньше.

Чтобы закончить стол, у меня ушло много недель. С некоторой одержимостью я отполировал его «нулевкой» [12], хотя и не до зеркального блеска, потому что покрыл поверхность только тунговым маслом и пчелиным воском. Главное в изготовлении столешниц — как можно ровнее обстругать края досок, что я делаю вручную, и как можно аккуратнее совместить волокна дерева, чтобы не было заметно стыков. Доски нужно положить друг на друга, совместив обструганные края, и включить позади них яркую лампу — так можно заметить любое, даже мельчайшее расхождение. Здесь не обойтись без хорошо заточенного рубанка. Работать хорошо заточенным и отрегулированным рубанком — сплошное удовольствие. Он словно сам скользит по дереву.

Я долго не мог научиться правильно затачивать лезвие рубанка. Теперь мне кажется, что это элементарно, и я ума не приложу, почему раньше у меня возникали такие проблемы. То же самое бывает, когда я смотрю, как молодые врачи с трудом выполняют простейшие задачи вроде наложения швов. В таких случаях я начинаю считать их совершенно бестолковыми. Но очень легко забыть, насколько важна регулярная практика для формирования навыков. Теорией тут не ограничишься — всему учишься в процессе. Этот механизм задействует имплицитную память, как ее называют психологи. Когда мы обучаемся новому навыку, мозг трудится изо всех сил; это сознательно управляемый процесс, требующий постоянных повторений и расхода огромного количества энергии. Но после того, как навык наконец освоен, мозг начинает координировать движения мышц на бессознательном уровне, отныне мы действуем быстро и эффективно. Когда мы используем новый навык, теперь активизируется лишь небольшой участок мозга. Впрочем, доказано, что, например, в мозгу профессиональных пианистов область, отвечающая за управление кистями рук, становится гораздо более развитой, чем у пианистов-любителей. Таким образом, в процессе обучения меняется сама структура головного мозга. Это прописная истина, о которой мы словно позабыли, значительно сократив количество рабочих часов в расписании хирургов-практикантов. Во всяком случае, именно это происходит в Европе.

Для того чтобы склеить доски, я использовал метод клеевого соединения с притиркой (края притираются друг к другу, чтобы клей распределился равномерно), после чего на сутки прижал их друг к другу струбциной. Ножки прикрепил к раме с помощью деревянных гвоздей.

Сделанный из дуба стол вышел очень тяжелый и прочный. Распиливая древесину вместе с приятелем, я проследил, чтобы распил получился радиальный и на досках был заметен благородный узор из древесных волокон, который отличает самую дорогую дубовую мебель. Когда я привез Саре стол, она осталась чрезвычайно довольна результатом, а немного погодя прислала мне фотографию. На снимке Сара сидит за столом, держа на руках полуторагодовалую дочку, которая что-то рисует кистью на бумаге и радостно улыбается.

Увы, в столярном деле — прямо как в хирургии — никто не застрахован от осложнений. К моей величайшей досаде, недавно между двумя досками столешницы образовалась трещина. Я не дождался, пока древесина окончательно просохнет, — в очередной раз сказалась моя нетерпеливость.

Конечно, я смогу заделать трещину так, что ее никто даже не заметит, хотя для этого, вероятно, придется заново обработать всю поверхность столешницы.

* * *

Не уверен, откуда у меня появилась любовь ко всяким поделкам и даже некоторая одержимость ими. На уроках труда в школе я ненавидел столярные работы: мы не могли выбирать, что именно мастерить, и в конце четверти приносили домой однотипные безвкусные подарки для родителей — шаткие книжные этажерки, нелепые стеллажи для хранения яиц или же подпорки для книг. Это неизменно вызывало у меня чувство стыда: мой отец коллекционировал картины, книги, антиквариат, у нас дома было много дорогих изысканных предметов искусства, и я знал, как неуместно будут выглядеть на их фоне мои школьные поделки из дерева. А еще отец был знатным халтурщиком: он любил все чинить самостоятельно, заляпывая клеем все вокруг. Вся семья безжалостно насмехалась над его тщетными стараниями, но его энтузиазм, его частые неудачи и те редкие случаи, когда ему удавалось добиться желаемого результата, определенно заслуживали уважения.

Он был первопроходцем среди мастеров-любителей еще задолго до того, как появились первые строительные супермаркеты. Однажды я застал его за починкой ржавого кузова потрепанного «Форда». Отец заполнял дыры в металле строительной пеной, приклеивал поверх кухонную фольгу, которую потом красил глянцевой краской. Вся эта конструкция отвалилась, стоило ему выгнать машину из гаража.

Не считая школы, первые мои попытки что-либо смастерить из дерева относятся к периоду, когда мы с родителями жили в Схевенингене (морской курорт в Голландии). Мне было лет семь-восемь. Я подбирал на пляже выбеленную морем древесину и выпиливал лодочки, а перила для них делал из крохотных гвоздиков, купленных в местном строительном магазине. Единственной фразой, которую я выучил на голландском за всю жизнь, была: «Kleine spijkes, alsjeblieft» — «Маленькие гвозди, пожалуйста». Я брал лодочки с собой в ванну, но они неизбежно переворачивались кверху дном.

Когда я женился в первый раз, мебели у нас не было, а денег вечно не хватало. Вооружившись молотком и гвоздями, я сколотил кофейный столик из старого упаковочного ящика, прибывшего в Англию прямиком из Германии.

На нем имелись вполне симпатичные печати, отдаленно напоминавшие некоторые работы Курта Швиттерса в стиле мерцизм. Ящик этот долгие годы простоял в гараже родителей, храня последние пожитки брата моей матери, который во время войны был летчиком-истребителем. Дядей он был потрясающим; через много лет после окончания войны он умер от алкоголизма.

Кофейный столик пришелся по вкусу моему брату, который захотел, чтобы я сделал такой же и для него, и я согласился, попросив взамен деньги на рубанок. Так и понеслось. Моя мастерская нынче забита всевозможным инструментом — для работы по дереву и по металлу, для обработки камня, для строительных и слесарных работ. Тут у меня три токарных станка, радиально-отрезной станок, ленточная пила, фрезерный станок, не считая электроинструментов и ручных приспособлений. У меня есть специализированная лучковая пила из Германии и баснословно дорогое долото из Японии, которое чертовски сложно заточить правильно. Одно из главных разочарований в моей жизни состоит в том, что почти не осталось инструментов, которые я мог бы купить, — столько всего накопилось за годы. Чтение каталогов с инструментами в поисках нового приобретения (моя жена Кейт, антрополог по профессии, называет это «инструментальным порно») стало для меня одной из утраченных радостей молодости. Теперь все, что мне остается, — это чистить и затачивать имеющиеся инструменты, но я ни за что не хотел бы снова стать молодым и заново пережить все тревожные и неловкие моменты, связанные с этим периодом. Я редко бываю на сто процентов удовлетворен результатом своих трудов: глядя на готовое изделие, я замечаю обычно лишь множество недочетов. Но это, конечно же, означает, что мне есть куда совершенствоваться.

Однажды я смастерил дубовый сундук, которым остался более чем доволен. По краям сундука я вручную вырезал сквозные соединения ласточкиным хвостом, ставшие наглядным доказательством моего мастерства. Впрочем, самые качественные и самые сложные в изготовлении соединения ласточкиным хвостом (они известны как секретные соединения ласточкиным хвостом со скошенными углами) остаются скрытыми от взора.

Настоящее мастерство ремесленника — равно как и хирурга — не нуждается в саморекламе. Как сказал мне однажды старший анестезиолог, хороший хирург оперирует так, что со стороны это занятие кажется плевым делом.

* * *

Когда я вижу, в какой опрятной простоте живут некоторые люди, например обитатели лодок [13], пришвартованных к берегу канала рядом с бывшим домом смотрителя шлюза, или же непальские крестьяне, мимо чьих домиков мы с Уильямом не раз проходили, разгуливая по горам, то неизбежно думаю о том, сколько в моей жизни самого разного имущества. Речь не только обо всех моих инструментах и книгах, коврах и картинах, но и о компьютерах, фотоаппаратах, мобильных телефонах, одежде, компакт-дисках, аудиоаппаратуре, а также о множестве других вещей, которыми я почти не пользуюсь.

Много лет назад, когда я работал в психиатрической лечебнице, меня поначалу отправили в реабилитационное отделение, где предпринимались попытки подготовить хронических шизофреников, которые провели в больнице не один десяток лет, к жизни за ее пределами под присмотром социальных служб. Некоторые пациенты настолько привыкли к круглосуточному уходу, что их приходилось заново учить пользоваться ножом и вилкой. Первое, что я увидел в отделении, — просторная комната, где около сорока мужчин в поношенных костюмах беспокойно ходили кругами в зловещей тишине. Они ходили так часами напролет, не останавливаясь. Это жуткое зрелище напоминало марш мертвецов. Единственным звуком здесь было шарканье ног, хотя изредка раздавались крики, когда кто-то из пациентов принимался спорить с голосами у себя в голове. Многие из них периодически корчились — так проявлялась поздняя дискинезия, ставшая побочным эффектом нейролептиков, которые давали практически всем пациентам. У тех из них, кого лечили большими дозировками галоперидола — врачи массово назначали его таким больным, пока не была обнародована информация о побочных эффектах этого препарата, — наблюдались постоянные нелепые движения лица и языка.

За несколько недель, по прошествии которых меня направили работать в психогериатрическое отделение, я постепенно познакомился с отдельными пациентами. Я заметил, как во время прогулок по безрадостному больничному саду они подбирали щебень и ветки, которые потом носили в карманах и которыми бесконечно дорожили. Это было их единственное имущество. Психологи любят говорить о так называемом эффекте обладания — о том, что нас больше заботит возможность что-либо потерять, чем приобрести. Завладев вещью, мы ни за что не хотим с ней расстаться, даже если нам предлагают взамен нечто более ценное. Камешки в карманах были для безумцев более ценными, чем весь остальной щебень в больничном саду, и лишь потому, что они этими камешками владели.

Вот и я похож на них: окружил себя книгами и картинами, на которые редко смотрю, но пропажу которых непременно заметил бы. Те несчастные люди потеряли все: семью, дом, имущество, положение в обществе, а возможно, и самих себя. Мне зачастую кажется, что между имуществом и счастьем взаимосвязь такая же, как между витаминами и здоровьем. При серьезном дефиците витаминов мы заболеваем, однако их избыток тоже не делает нас здоровее. У большинства из нас — уж точно у меня, равно как и у моего отца, — есть тяга к собирательству, но от преумножения своего имущества мы не становимся счастливее. Это общечеловеческий порок, который стремительно губит нашу планету: леса вырубаются, свалки растут, а атмосфера заполняется парниковыми газами. Прогресс, как однажды заметил писатель Иван Клима, — это просто больше движения и больше мусора. Мне вспоминаются грязные улицы Катманду.

* * *

Может, в чем-то мой отец и был рассеянным и неорганизованным, но он отличался поразительной проницательностью во всем, что касалось собственности, пусть и не сколотил особого богатства, преподавая юриспруденцию. В 1960-м моя семья переехала из Оксфорда в Лондон, и мы поселились в Клэпхеме — тогда захудалом и немодном пригороде с ленточной застройкой. Наш просторный дом в стиле королевы Анны, построенный в 1713 году, был чудесен: комнаты идеальных пропорций, обшитые деревянными панелями и выкрашенные в мягкий бледно-зеленый цвет; чугунные каминные решетки (сегодня такие обошлись бы в кругленькую сумму) в каждой комнате; высокие подъемные окна со ставнями, смотревшие на парк «Клэпхем Коммон». В доме имелась прекрасная дубовая лестница с кручеными балясинами. У отца был наметанный глаз на антиквариат, и он стал коллекционером еще до того, как это занятие превратилось в национальное развлечение, к тому же исключительно дорогое. Итак, наш новый дом с шестью спальнями и почти сорока окнами — как-то раз я покрасил их все, после чего у нас с отцом состоялся яростный спор о том, сколько он должен заплатить мне за работу, — был заставлен книгами, увешан картинами и другими предметами искусства. В юности я ими чрезвычайно гордился. Мой отец тоже гордился и своим домом, и своей богатой коллекцией, которую он любил показывать гостям, причем делал это в совершенно невинной манере — как ребенок, желающий поделиться радостью с окружающими.

Моя же гордость носила более состязательный и агрессивный характер. Когда отец умер в возрасте девяноста шести лет, моим двум сестрам, брату и мне в наследство досталась целая гора разнообразного имущества. К своему превеликому удивлению, я обнаружил, что мало какие из тысяч отцовских книг стоили того, чтобы их сохранить. Это заставило меня задуматься над тем, что станет со всеми моими книгами, после того как я умру. Остальное мы мирно поделили между собой, но, оглядываясь назад, я с ужасом понимаю, что взял гораздо больше, чем мне по-хорошему причиталось, — полагаю, все просто решили уступить требовательному младшему брату, чтобы избежать разногласий. Что же до самого дома с его сорока окнами и комнатами, обшитыми панелями, то, как я слышал, недавно его продали за астрономическую сумму, предварительно сделав капитальный ремонт. На сайте агентства по продаже недвижимости можно было отыскать фотографии интерьера, который претерпел кардинальные изменения: все, даже дубовая лестница, было покрашено в белый цвет, и теперь дом больше походил на вычурный пятизвездочный отель.

Работая в Непале, я жил практически на чемоданах: все, что у меня было с собой, — это одежда да ноутбук. Оказалось, что я ничуть не скучаю по оставленному в Англии имуществу, — более того, я воспринимал его как некую ношу, к которой обязан вернуться, а ведь все эти вещи так много для меня значили! Кроме того, став свидетелем нищеты, царящей в Непале, увидев, к каким ужасным последствиям приводит стремительная и непродуманная урбанизация, я взглянул на свое имущество в совершенно ином свете. Как же я жалею, что не осознал раньше, насколько это здорово — путешествовать по свету с одной только ручной кладью. В конце концов, в могилу ничего с собой не заберешь.

* * *

— Первый пациент — мистер Сунил Шретра, — начал утреннее собрание один из младших врачей, знакомя всех с недавно поступившими пациентами. — Сперва его положили в больницу Норвик, а потом привезли сюда. Правша, шестьдесят шесть лет. Пять дней назад потерял сознание. При осмотре…

— Погодите! — воскликнул я. — А что случилось после того, как он упал в обморок? Он с тех пор так и не приходил в себя? Что с неврологическими проявлениями?

— Он был на искусственной вентиляции легких, сэр.

— Так, а со зрачками что?

— Четыре миллиметра и не реагируют, сэр. Никаких моторных реакций.

— То есть получается, у него наступила мозговая смерть?

Он нервно поглядывал на меня, не зная, что ответить. В непальском законодательстве нет такого понятия, как мозговая смерть.

— Да, сэр, — сказал Бивек (ординатор, всегда полный энтузиазма), желая помочь запнувшемуся товарищу.

— И зачем же его перевели к нам из той больницы, если у него наступила смерть мозга?

— Он поступил к нам из дома.

Какое-то время я молчал, пытаясь сообразить, что к чему.

— Его отправили домой вместе с аппаратом искусственной вентиляции легких? — скептически спросил я.

— Никак нет, сэр. Родственники все делали вручную.

Другими словами, родственники забрали домой пациента с умершим мозгом и безостановочно сдавливали присоединенный к эндотрахеальной трубке дыхательный мешок, чтобы насыщать легкие кислородом (насколько это было возможно).

— И теперь они принесли его сюда?

— Да.

— Что ж, давайте тогда посмотрим на снимок.

На стене перед нами показался подрагивающий тусклый снимок. На нем было отчетливо видно огромное пятно от летального — в этом не возникало никаких сомнений — кровоизлияния.

— И что произошло дальше?

— Мы сказали, что ничем не можем ему помочь, так что они снова забрали его домой.

— Давайте следующего пациента.

Я давно заметил, что пациенты, чье состояние было самым плачевным — те, что должны были вот-вот умереть, — частенько пропадали из отделения интенсивной терапии. Я никак не решался спросить, что с ними происходит, и только через какое-то время узнал, что обычно родственники забирают таких пациентов, при необходимости сдавливая вручную дыхательный мешок, чтобы те могли умереть с достоинством у себя дома в окружении любящей семьи, а не в безликой больнице. Это показалось мне гуманным решением проблемы. К сожалению, сложно представить, чтобы в Англии позволялось нечто подобное.

10

Разбитые окна

Вернувшись в Оксфорд, я отправился проверить дом смотрителя шлюза. Со смешанными чувствами я шел по тропе мимо безмолвных лодок, пришвартованных к берегу. Капли дождя падали с угрюмого серого неба в невозмутимую зеленую воду канала. В воздухе пахло мокрой опавшей листвой. Кое-кто из друзей сказал, что я спятил, раз решил привести в порядок это место после полувекового запустения. Если учесть весь мусор, накопившийся в саду за полсотни лет, и отсутствие удобного подъезда к дому, мне придется вложить очень много труда и денег. Всю сантехнику выдрали воры, заработавшие несколько жалких фунтов на содержавшейся в ней меди, штукатурка со стен местами отвалилась, а оконные рамы сгнили. Старые бакелитовые электрические розетки и выключатели не работали. Крыша осталась нетронутой, но лестница и многие половицы в трех спальнях были насквозь проедены личинками древоточца.

Старик, живший здесь когда-то, теперь был мертв, и сам дом тоже умер. Жизнь сохранилась лишь в одичавшей зелени сада, где за пятьдесят лет полной свободы буйно разрослись сорняки.

На изготовление новых окон у меня ушло несколько месяцев. Я смастерил отменные рамы — не обычные прямоугольные, а с килевыми арками. Застеклить их было непростой задачей, отнявшей немало времени. Перед отъездом в Непал я вместе с украинским коллегой, с которым мы давно стали друзьями, выломал старые окна и аккуратно установил на их место новые. Пока я был в Катманду, вандалы их разбили. Полагаю, они сделали это назло мне — в знак мести за металлические решетки, установленные мной изнутри. Как бы то ни было, ворам удалось раздвинуть прутья решетки на окне с тыльной стороны дома, и они все-таки проникли внутрь. К счастью, я предусмотрительно сложил все самые ценные электроинструменты в два огромных стальных ящика с надежными замками. Катить их по узкой бечевой дороге на тележке было нелегко, в какой-то момент один из сундуков, весивший почти сотню килограммов, едва не угодил в канал.

Судя по всему, воры водрузили один из ящиков на тележку, но потом бросили эту затею, потому что не смогли открыть входную дверь: я потратил много часов, чтобы установить исключительно надежный врезной замок.

С другой стороны, моя старшая сестра — выдающийся специалист по истории архитектуры — заметила, что килевые арки не очень-то подходят по стилю к этому дому. Возможно, вандалы разделяли непреклонные взгляды моей сестры относительно архитектурного наследия.

После этого я решил установить снаружи металлические роллеты, что полностью разрушило мое первоначальное намерение украсить дом нарядными арочными окнами. Тогда вандалы переключили внимание — когда я снова был в отъезде — на дорогие мансардные окна с многослойными стеклами. Они залезли на крышу, переломав в процессе немало черепицы, а затем пробили одно из окон куском массивной водопроводной трубы. Насколько я мог судить, это было сделано просто ради удовольствия, а не для того, чтобы проникнуть внутрь, — так сказать, из любви к звуку бьющегося стекла. Я утешал себя мыслью о том, что у подростков лобные доли мозга еще не полностью миелинизированы (то есть нервные волокна не полностью покрыты защитной миелиновой оболочкой). Именно этим принято объяснять то, почему молодые люди получают такое удовольствие от рискованных поступков: лобные доли их мозга — место, которое контролирует социальное поведение человека и просчитывает соотношение между потенциальным риском и пользой, — не развились окончательно, в то время как повышенный уровень тестостерона, связанный с половым созреванием, подталкивает юношей к агрессивным поступкам (пускай даже всего-навсего по отношению к окнам ручной работы), готовя их к дракам и соперничеству, что с точки зрения эволюции является необходимым условием поиска партнера.

Каждый раз, подходя к дому, я не могу отделаться от нехорошего предчувствия. Что на этот раз пострадало? Сломали маленький грецкий орех или обломали ветки с яблонь? А может, вскрыли металлические роллеты? В прошлом я всегда переживал, когда разряжалась батарея мобильного телефона или он оказывался вне зоны доступа сети: меня пугало, что с одним из моих пациентов может что-нибудь приключиться. Теперь же я переживаю, что кто-нибудь из дружелюбно настроенных соседей — тех, что живут на лодках, — или полицейский сообщит об очередном нападении на дом. Я убеждаю себя, что нелепо переживать из-за какого-то ветхого дома, особенно если учесть, что из ценного в нем только строительные инструменты, надежно запертые в стальных сундуках. Я стараюсь напоминать себе обо всем, чему научили меня годы работы врачом, в том числе в беднейших странах, таких как Непал и Судан. Однако, несмотря на все это, постепенно я стал воспринимать капитальный ремонт как тяжкое бремя. Мысли об этом доме начали пробуждать во мне отчаяние и чувство беспомощности, а ведь я надеялся, что он придаст моей жизни смысл после ухода из медицины.

За несколько недель до отъезда в Непал я принялся разбирать мусор в саду. На окраине сада стоит кирпичная стена, заросшая со стороны канала сорняками и ежевикой. Расчистив заросли, я наткнулся на живописные поилки для лошадей, выточенные из красного кирпича. Кирпичи эти явно ручной работы: на них можно разглядеть следы от пилы. Поилки предназначались для лошадей, которые, идя по бечевнику вдоль канала, тянули за собой баржи. А рядом в стене обнаружились проржавевшие металлические кольца, к которым лошадей привязывали. Земля перед поилками — все еще на моей территории — была вымощена булыжником: раньше его скрывали горы мусора и сорняки, от которых я поспешил избавиться. Пока я трудился, подошла поболтать Эмма, соседка.

— Тут встречается какое-то редкое растение, — сказала она. — Местные сборщики трав пришли в большой восторг, хотя я уже и не помню, как оно называется. Фред и Джон [еще двое обитателей жилых лодок] поцапались с ними несколько лет назад, когда попытались расчистить участок.

— Боюсь, я мог ненароком их выкопать, — ответил я.

Мне совсем не хотелось ссориться со сборщиками трав.

— Да оно вырастет заново, — успокоила меня Эмма. — У него очень глубокие корни.

Мы завели разговор о жившем здесь старике. Эмма сказала, что он очень боялся воров, хотя, насколько я мог судить, красть у него было нечего: жил он главным образом на консервированных сардинах, дешевом пиве и сигаретах. А еще он рассказал Эмме, что в доме водятся привидения. Если верить старожилам, в молодости он был гуленой, но все истории, которые мне довелось о нем слышать, сводились к тому, что иногда, возвращаясь домой на велосипеде, он спьяну падал в канал. У него был сын, который одно время жил вместе со стариком, но затем они, очевидно, отдалились друг от друга. Посреди мусора в саду я нашел несколько жалких сломанных детских игрушек. И там же я нашел пустые блестящие упаковки из-под антидепрессантов — селективных ингибиторов обратного захвата серотонина. Эмма упомянула, что он умер в доме.

— Несколько дней его не было видно, и в конце концов мы вызвали полицейских, которые выломали дверь. Он был уже давно мертвым — сидел в своем кресле.

Мало-помалу в моем дворе образовалась целая гора из нескольких сотен черных строительных мешков, наполненных хламом и мусором, которые накопились за предыдущие пятьдесят лет. Среди прочего тут была огромная — почти в метр толщиной — связка газет «Дейли Мейл», которая за все эти годы под воздействием влаги и солнечных лучей стала твердой, как дерево. Ржавые детали от мотоцикла, заплесневелые старые ковры, полиэтиленовые пакеты, жестяные банки, уйма пустых бутылок (в некоторых по-прежнему плескалась сомнительного вида жидкость), бесполезные поломанные инструменты, детские игрушки — список можно было продолжать бесконечно. Ровным счетом ничего из этого барахла не представляло даже отдаленного интереса. Ковыряясь в вещах старика, я подумал, что археологу, раскопавшему их через пятьсот лет, они тоже показались бы бестолковыми и унылыми.

Жителей лодок снабжает углем и газовыми баллонами грузовая баржа под названием «Дасти». Едва вступив во владение домом, я обнаружил в почтовом ящике приветственную записку от Джока и Кэти — владельцев баржи. Они выразили желание познакомиться и предложили свои услуги. Не знаю, что бы я делал без них. С их помощью я погрузил собранный мусор на «Дасти», и мы преодолели небольшое расстояние до того места на обочине проселочной дороги, где знакомый фермер разрешил мне оставить два громадных контейнера с мусором. Пришлось изрядно потрудиться. Когда с делом было покончено, я пригласил Джока и Кэти на обед в ближайший паб. Джок рассказал, что раньше путешествовал с рюкзаком на плечах по всему миру, а потом стал водителем грузовика, но с самого детства мечтал жить на воде. Кэти — учительница начальной школы; она взяла на год отпуск за свой счет, но теперь не спешила возвращаться к работе. Днями напролет они неторопливо плавали взад-вперед по Оксфордскому каналу, развозя мешки с углем и газовые баллоны жителям лодок, каждого из которых хорошо знали лично. Такая жизнь напоминала им деревенскую. Они сказали, что чувствуют себя безмерно счастливыми и довольны неспешной, размеренной жизнью, в которой нет места ненужным вещам. Жили они, кстати, на другой барже, пришвартованной чуть дальше.

Пришлось спилить несколько деревьев — в основном акации высотой более десяти метров, — которые захватили один из углов сада. Как бы я ни любил деревья — а я им почти поклоняюсь, — должен признаться, что ничуть не меньше я люблю их валить. Для этого я обзавелся несколькими отменными цепными пилами. Пара лет практики — и я наконец в совершенстве овладел искусством самостоятельной заточки цепи.

На мой взгляд, между валкой деревьев и нейрохирургией есть нечто общее — в частности, необходимая для работы точность и сопутствующий риск.

Если не сделать два разреза с разных сторон ствола точно в нужных местах, дерево может обрушиться прямо на тебя или упасть на ближайшие деревья и застрять в них, что значительно усложнит дальнейшую работу. Либо шина бензопилы может напрочь застрять в стволе. Да и с самой бензопилой следует обращаться осторожно: был у меня однажды пациент, чья бензопила во время работы отскочила от дерева и задела лицо. Ко всему прочему меня привлекает запах свежеспиленной древесины, особенно дуба, в сочетании с выхлопными газами бензопилы, а также — в зависимости от того, где я нахожусь, — таинственная тишина окружающего леса. Одной из первых книг, которые я прочел в детстве, были «Сказки братьев Гримм» — сборник историй про нечисть, кровавые убийства и неизбежное наказание, и все это — в темной лесной чаще. Присутствует в валке деревьев и доля жестокости — равно как и в хирургии. Есть место и определенному удовольствию от своей власти над живым созданием. Вид падающего дерева, особенно если я спилил его самостоятельно, трогает меня до глубины души. Но есть и различие. Операции на мозге кажутся такими волнующими именно потому, что ты отчаянно желаешь, чтобы пациент после операции очнулся живым и здоровым, тогда как деревья валят, чтобы добыть древесину для поделок или на дрова либо же чтобы освободить пространство для других деревьев. Ну и, конечно, всегда нужно сажать новые деревья взамен срубленных.

Двадцать пять лет назад я приобрел двадцать акров [14] земли вокруг сельского дома в Девоне, где жили родители моей первой жены. На восьми акрах я посадил целый лес — четыре тысячи деревьев местных пород: дуб, ясень, сосну, иву и падуб. Несколько недолгих лет я с большим удовольствием ухаживал за деревьями, когда бывал в Девоне. Я аккуратно подрезал нижние ветви молодых дубов, чтобы через сотню лет они дали много качественной древесины без сучков. Я смастерил домик для совы и повесил его высоко среди ветвей старого дуба, который рос у живой изгороди, окружавшей мой участок. Однажды я заметил, как перед широким входом в домик с задумчивым видом сидит сова, и пережил мгновение искрометного счастья, но, к моему превеликому сожалению, сова в нем не обосновалась. Я рассчитывал, что после смерти меня похоронят в этом лесу, чтобы каждая клетка, каждая молекула моего тела стала частью деревьев. Я и не догадывался, какая катастрофа постигнет мой брак. При разводе я потерял участок со всеми деревьями, и вскоре его продали. Этот лес, ныне заросший и неухоженный, по-прежнему можно отыскать на снимках «Google Earth». Треть всех деревьев следовало срубить, чтобы оставшиеся выросли более крепкими, но этого никто не сделал.

Я отчаянно скучаю по тому месту — не только по полям и лесу, но и по мастерской, которую устроил в одном из старых глиняных амбаров рядом с домом. Окна (которые я сделал своими руками) напротив верстака (который я тоже сделал сам) выходили на низкие холмы к северу от Девона, в сторону плато Эксмур. Под стропилами обосновались ласточки, чьи птенцы учились летать, порхая от одной балки к другой. Их родители пулей проносились через открытые двери. Завидев меня, они сначала совершали кульбит прямо передо мной — потоки воздуха от их крыльев омывали мое лицо, — после чего снова устремлялись наружу. Но довольно скоро птицы привыкли к моему частому присутствию. К концу лета птенцы уже вовсю резвились во дворе фермы, группками рассаживаясь по проводам, протянувшимся от дома к амбарам, словно ноты небесной мелодии. Не успевала наступить осень, как ласточки улетали зимовать в Африку. Двадцать лет спустя я вернулся, чтобы взглянуть на старую ферму. Я объяснил новому владельцу, что связывало меня с этим местом. Он с гордостью показал мне, как усовершенствовал усадьбу. Наверное, не стоило мне оставлять ее: амбары вместе с мастерской превратились в домики для отдыха, и ласточек безвозвратно выселили.

* * *

Очистив сад от тонн мусора, я посадил пять яблонь и один грецкий орех. Сорта яблонь выбрал традиционные: оранжевый пепин Кокса и ранет Бленгеймский. Такие же деревья росли неподалеку отсюда — в фруктовом саду, разбитом вокруг дома, в котором моя семья жила шестьдесят лет назад.

Отец приобрел его в 1953 году, когда мне исполнилось три года. Раньше там была ферма, которая прекратила свое существование всего за несколько лет до нашего переезда. Это был чрезвычайно изысканный каменный дом Елизаветинской эпохи. От фермы также остался двор с соломенными конюшнями, большой амбар, крытый черепицей, сад с шестьюдесятью яблонями и прочими фруктовыми деревьями и маленькая рощица — настоящий рай и целая вселенная для маленького ребенка, которым я тогда и был. Ферма располагалась на окраине Оксфорда, где город граничил с полями. Сейчас там, где расстилались поля, пролегает объездная дорога. Место соседней фермы заняли автозаправка и гостиница. Большинство яблонь срубили, и вместо них вырос унылый жилой массив. Амбар и конюшни снесли. Между жилых домов и припаркованных машин по-прежнему стоит одинокая сосна, некогда охранявшая вход в рощу. В детстве я очень боялся туда ходить, поскольку верил, что в ней обитают ведьмы и прочая нечисть, сказки о которых я так любил читать. Помню, как шестьдесят лет назад стоял возле этой сосны — она, наверное, была гораздо меньше, хотя и казалась мне огромной, — и не решался сделать шаг, чтобы попасть в густую темную чащу. И это несмотря на то, что я мечтал быть отважным странствующим рыцарем! Стоя там, я иногда слышал, как в ветках над головой завывает ветер, и меня переполняло будоражащее чувство соприкосновения с чем-то невероятно таинственным, с чем-то таким, что можно лишь ощутить, но не увидеть.

У нас было много домашних животных, в том числе исключительно умный лабрадор по кличке Бренди. Он принадлежал моему брату, но мне очень хотелось научить его сидеть и стоять на задних лапах. Даже не знаю, откуда у меня возникло такое желание — сейчас я ненавижу смотреть, как животных обучают подобным трюкам. Я дрессировал Бренди довольно жестоко — с помощью кнута, сделанного из электрического провода, и печенья. Он быстро начал выполнять мои команды, и я наслаждался ощущением власти над ним, пока мама не застукала меня с этим бедным созданием. В качестве безмолвного напоминания о содеянном мной пес до конца жизни больше никогда не оставался со мной наедине, как бы я ни старался убедить его в своей любви. Я ощутил глубочайший стыд, и это чувство навсегда осталось со мной, а кроме того, пришло болезненное понимание того, насколько легко можно поддаться жестокости. Наконец, это был один из первых уроков о том, как власть портит людей, и порой я задумываюсь над тем, что благодаря этой истории стал более добрым хирургом, чем мог бы иначе быть.

Нечто отдаленно похожее произошло со мной, когда я работал санитаром в шахтерском городке на севере страны. В местной больнице был один пожилой анестезиолог — чудовищно некомпетентный, как я теперь понимаю. Когда я впервые ему ассистировал, у него возникли сложности с интубацией пациента, который начал синеть на глазах (так называемый цианоз, являющийся следствием кислородного голодания). Совершенно без задней мысли я спросил, всегда ли его пациенты синеют во время анестезии. Не помню, что он ответил, но другой санитар упал со смеху, когда я рассказал ему про этот случай. Несколько дней спустя у того же врача возникли сложности с интубацией еще одного пациента, который начал отбиваться: бедняге явно не сделали нормальную анестезию.

Анестезиолог попросил меня подержать пациента, и я с радостью согласился.

В школьные годы я любил хорошую драку (но были и постыдные случаи, когда сила и агрессия брали надо мной верх и я доводил до слез своих противников).

В этот момент в наркозную комнату зашла старшая операционная медсестра Доннели и увидела, как я удерживаю пациента мертвой хваткой. «Генри!» — только и сказала она, потрясенная увиденным.

Я никогда этого не забуду. Возможно, именно из-за этих двух случаев я испытываю отвращение, когда вижу, как небрежно другие врачи порой обращаются с пациентами.

Несколькими годами позже, работая младшим медбратом в психогериатрическом отделении психбольницы, я заметил, что атмосфера в каждой палате определялась в основном тем, какой пример подавали всем старшие медбратья, большинство из которых понимали, насколько это ответственная и непростая задача — круглосуточно ухаживать за недееспособными больными. Но постепенно власть в больницах стала переходить от медицинского персонала к управляющим, которые не имеют к медицине никакого отношения; их главная задача — выполнение установленных политиками плановых показателей, и они никак не контактируют с пациентами. Поэтому не стоит удивляться тому, что качество медицинского обслуживания ухудшилось.

В старом оксфордском доме с чудесным садом — моим маленьким раем — я жил вольно, словно счастливый дикарь; как младшего из четырех детей в семье, меня изрядно баловали. Когда мне исполнилось десять лет, мы переехали в Лондон, и для меня это было равносильно изгнанию из Эдемского сада.

* * *

Итак, я шел по бечевнику к дому смотрителя шлюза и размышлял: ради чего все-таки я решил купить это место и почему счел необходимым приводить его в порядок самостоятельно? Бóльшая часть жизни позади, любой физический труд начал даваться мне все тяжелее и, как правило, перестал вызывать особый энтузиазм. Иногда казалось, что работа не продвигается, а, наоборот, все становится только хуже, не говоря уже о нанесенном вандалами уроне. Когда я вырезал в старой штукатурке отверстия для новых розеток, она большими кусками отваливалась со стен. А в комнате на первом этаже штукатурка, нанесенная на сетку на потолке, и вовсе рухнула, подняв облако пыли, когда я попытался отодрать приклеенные к потолку полистирольные плитки. Все изготовленные мной новые окна были разбиты, и мне предстояло заново их стеклить, а теперь к ним добавилось еще и одно из мансардных окон на крыше. И вообще, если я когда-нибудь и закончу с ремонтом, что я буду делать тогда?

Пришлось признать, что я делаю все это не просто чтобы доказать: несмотря на преклонные годы, я способен справиться с подобной работой, но и для того, чтобы по возможности отсрочить будущее. Словно если я как следует намучаюсь сейчас, то каким-то волшебным образом смогу избежать мучений в дальнейшем. Словно работа, необходимая для приведения этого места в порядок, была своего рода искуплением, мирским аналогом самобичевания, которое встречается во многих культурах (например, среди жителей Тибета, которые ползают на четвереньках вокруг горы Кайлас в Гималаях). Вместе с тем я ощущал некоторый стыд за то, что пытаюсь задобрить судьбу, ремонтируя дом, — не самое полезное занятие, если учесть, сколько в мире бед и страданий. А возможно, я попросту мазохист, которому нравится привлекать к себе внимание. Что ж, я всегда был еще тем показушником.

Одолеваемый этими гнетущими мыслями, я приблизился к дому. Но стоило мне увидеть его, как все сомнения — точно так же, как и во время первого визита сюда, — отпали. Я смотрел на одичавший сад и старые кирпичные поилки для лошадей: перед ними лежал безмятежный канал, а позади них — озеро, на одном из берегов которого росли ивы. Пара лебедей была тут как тут: они казались ослепительно-белыми на фоне темной воды. За ними виднелся увядший с наступлением зимы камыш, а чуть дальше — железнодорожные пути: ребенком я не раз наблюдал, как по ним мчат паровозы.

Когда я зашел в дом — во тьму, потому что разбитые окна были заколочены досками, — лучи света из дверного проема упали на блестящие осколки стекла, разбросанного по всему полу и хрустевшего под ногами. Впрочем, меня это больше не беспокоило.

Я восстановлю это скромное, но прекрасное жилище. Я изгоню из него дух мертвого старика и выброшу весь оставленный им хлам. Посаженные мной яблони и грецкий орех зацветут. Я развешу по деревьям скворечники и смастерю домик для совы вроде того, что когда-то повесил в девонском лесу — на старом дубе у живой изгороди.

Я оставлю после себя чудесный дом, который обязательно принесет кому-нибудь радость.

Я решил установить высоко на стенах дома прожекторы с датчиками движения, а также камеры видеонаблюдения: с вандалами и ворами надо было что-то делать. Для этого пришлось бы взбираться вверх по лестнице вплоть до свеса кровли. Не могу сказать, сколько стариков, упавших с лестницы и сломавших шею или получивших серьезную черепно-мозговую травму, я повидал, пока работал в больнице: сбился со счета. Даже падение с высоты одного-двух метров может оказаться смертельным. К тому же существует прямая связь между травмами головы и преждевременным наступлением деменции. Для начала я просверлил в стене ряд отверстий, в которые вставил болты с кольцами наподобие тех, что используют альпинисты, и привязал лестницу к кольцам. Надев страховочный пояс, я с помощью карабина закрепил его на лестнице. Вот таким образом я и устанавливал прожектора и проклятые видеокамеры, орудуя огромной дрелью, которой проделывал в стенах дома штрабы под кабели.

Когда я работал, кто-то зашел во двор. Я спустился с лестницы. Передо мной стоял мужчина моего возраста с золотистым ретривером. Тот с удовольствием исследовал одичавший сад, пока мы разговаривали.

— Я жил здесь в детстве, лет шестьдесят назад, — объяснил он. — Это было в пятидесятых, еще до того, как здесь поселился Деннис, рабочий канала. Мы с братом жили тут вместе с родителями. Самые счастливые годы их жизни.

Выяснилось, что мы действительно ровесники и когда-то жили менее чем в миле друг от друга. Он достал черно-белые фотографии, на которых этот дом был запечатлен чистым и ухоженным, с большим цветущим сливовым деревом во дворе. Было видно, что в саду ровными грядами росли многочисленные овощи. У ворот стояла женщина в переднике — мать моего гостя.

— Здесь я развеял прах родителей. — Он указал на противоположный берег канала, заросший травой; к нему вел мост. — Время от времени я приезжаю сюда, чтобы с ними поговорить. Сегодня я сообщил, что их внук только что окончил университет. Они бы так им гордились!

Я провел его в дом. Он смотрел по сторонам, словно зачарованный, — должно быть, воспоминания нахлынули.

— Отец любил сидеть здесь, в углу кухни, где раньше стояла печка. В руке он держал горсть свинцовых шариков, которыми кидался в крыс, когда те заходили через переднюю дверь. Не знаю, попал ли он хоть раз.

11

Память

Мой отец умер в девяносто шесть лет; к тому времени у него развилась деменция в запущенной форме. По сути, от него осталась лишь пустая оболочка, хотя его добрый и оптимистичный нрав все еще был при нем. Брат нанял сиделок для круглосуточного ухода за отцом, и те не раз замечали, насколько легко было за ним присматривать. По мере того как деменция прогрессирует, многие люди поддаются страху и замешательству, вызванными утратой памяти, становятся агрессивными и подозрительными. Я видел это воочию, когда работал младшим медбратом в психогериатрическом отделении. Хотя сама по себе мрачная и безнадежная атмосфера психиатрической лечебницы наверняка многократно усиливала страдания и обостряла проблемы живших там стариков и старух. Отец славился чудаковатостью: вахтеры из Оксфордского колледжа, где он преподавал после Второй мировой войны и куда я поступил спустя много лет после его увольнения, потчевали меня рассказами о его всевозможных выходках. Как-то он встретился с одним из своих бывших студентов, который признался, что всегда побаивался, когда отец вел занятие. Моего отца — добрейшего из людей — такое откровение не на шутку удивило, но вскоре стало ясно, что имелось в виду. Во время занятий у отца редко оказывались с собой спички, и, чтобы зажечь газовый камин в комнате, он предварительно включал электрообогреватель — одну из старых моделей с раскаляющейся докрасна планкой, который подносил потом вплотную к камину. Таким образом, каждое занятие начиналось с небольшого, но все равно внушительного взрыва газа. Подобный электрообогреватель стоял и в моей спальне, когда мы жили в старом фермерском доме. Там не было центрального отопления — зимой по утрам на окнах моей спальни частенько образовывались морозные узоры, и, прежде чем встать с кровати, я, укутавшись в одеяло, сперва пододвигал холодную одежду к обогревателю, после чего одевался и ехал на велосипеде в школу.

Я любил читать по ночам под одеялом, после того как мама желала мне спокойной ночи и выключала свет в комнате. В семь лет я взял у школьного приятеля книгу про короля Артура и его рыцарей. Проникшись этими историями, я принялся читать все, что только мог найти про рыцарей и рыцарский дух, в том числе «Смерть Артура» Мэлори [15].

Я счел Ланселота и Галахада безнадежными добряками, а вот сэр Борс глубоко восхитил меня упорством, преданностью и верностью. Он не стал бы тратить время на женщин и религию, казалось мне.

В доставшемся мне издании было множество цветных иллюстраций, написанных сэром Уильямом Расселлом Флинтом — популярным художником второй половины XIX века, который известен своими эротическими изображениями женщин. На его иллюстрациях к книге Мэлори были нарисованы героического вида рыцари и прекрасные девушки с длинными распущенными волосами (в стиле прерафаэлитов) и в длинных развевающихся платьях, которые казались мне крайне привлекательными. Эти ночные чтения с фонариком наверняка послужили одной из причин сильной близорукости, из-за которой спустя годы у меня развилось отслоение сетчатки.

Еженедельные посещения воскресной школы наводили на меня ужасную скуку, а картинки в маленьких детских книжках, которые нам раздавали в церкви, меркли на фоне иллюстраций к «Смерти Артура». Мои родители были искренними, хотя и не ортодоксальными христианами. Я получил традиционное для англичан среднего класса христианское образование в Вестминстерской школе-пансионе, которое включало посещение утренних служб в Вестминстерском аббатстве шесть дней в неделю. Время от времени в конце службы органист играл последнюю часть Пятой симфонии Видора — единственное произведение французской органной музыки, которое я мог переносить в подростковом возрасте. Я стоял позади органа в опустевшем к тому моменту здании, слушая, как гремит музыка под готическим сводом собора, вокруг многочисленных мраморных статуй. Я стоял так до тех пор, пока страх опоздать на первый урок не брал надо мной верх, и я мчался в школу по пустым крытым галереям, мимо потертых надгробий, а музыка за моей спиной постепенно затихала.

В первый год я чувствовал себя глубоко несчастным в этой школе. Впервые в жизни я попал в пансион. Думаю, родители считали, что это пойдет мне на пользу; к тому же в те годы это было традиционной частью образования для мальчиков из среднего класса. Меня угнетало отсутствие отдельной комнаты. Я был совершенно невинен и не в меру стыдлив, и бесконечные разговоры других мальчиков о сексе шокировали меня. Однажды я даже пошел к директору пансиона, чтобы пожаловаться на это, — меня до сих пор коробит, когда я об этом вспоминаю. Лишь через год я решился сказать родителям, насколько плохо мне в школе. Помню, какое невероятное облегчение я испытал, когда выяснилось, что я могу без проблем стать приходящим учеником.

На протяжении последнего школьного года по пятницам после обеда я отправлялся в архив аббатства, где сортировал и регистрировал отчеты о расследованиях Вестминстерского коронерского суда за XIX век. Раньше вторую половину пятницы мы неизменно проводили в военной форме, стройными рядами маршируя по школьному двору со старинными ружьями в руках (поговаривали, что наши винтовки «Ли-Энфилд» 303-го калибра использовались еще в Англо-бурской войне). Но кадетский корпус был упразднен, нам предложили различные альтернативы, и я выбрал архив. Он располагался в южном трансепте аббатства, над приделом, откуда хорошо просматривалось все аббатство.

Мне поручили составить каталог коронерских отчетов о расследованиях Вестминстерского суда за 1860-е годы. Отчеты, связанные осыпающейся зеленой тесьмой, хранились в огромном полукруглом сундуке из почерневшего от времени дуба. Поверх них лежал старинный меч. Мне сказали, что он принадлежал Генриху V, что оказалось правдой.

Я любил размахивать им над головой, цитируя соответствующие строки Шекспира. Хранителем архива был приземистый круглый мужчина с птичьими повадками, неизменно щеголявший в желтых носках. Создавалось впечатление, будто он не идет, а катится. Обедал он подолгу — и скорее всего не столько ел, сколько пил, — так что бóльшую часть времени я был предоставлен самому себе. Отчеты — все эти рассказы о смерти в диккенсовском Лондоне, написанные идеальным каллиграфическим почерком, — были невероятно увлекательными. Но гораздо больше я обрадовался, обнаружив каменную винтовую лестницу, ведущую из архива в трифорий и на крышу аббатства. Как следствие, после обеда по пятницам я занимался преимущественно тем, что исследовал пустые пространства и крышу Вестминстерского аббатства, откуда открывался чудесный вид на центр Лондона.

Насколько я помню, я никогда не верил в Бога — даже на долю секунды. Помню, как однажды на утренней службе в Вестминстерском аббатстве увидел молящегося школьного казначея — генерала авиации в отставке. Он стоял на коленях прямо напротив меня. Лицо его было измученным и печальным. Вскоре после этого он пропал из школы, а позже я узнал, что он умер от рака.

* * *

Деменцию моего отца наверняка можно было предотвратить. Уже в возрасте за семьдесят он дважды сильно ударился головой. Первый раз — когда гостил в доме своего приятеля и, упав между стропилами мансардного этажа, ударился головой о мраморный камин в расположенной ниже комнате, отчего потерял сознание. И второй раз — когда упал с лестницы в собственном лондонском доме XVIII века, пытаясь снять показания газового счетчика. (Отцу уже доводилось проваливаться между стропилами чердака. В старом оксфордском доме, где мы жили в пятидесятых, его нога, к большому удивлению нашей иностранной горничной, как-то раз появилась из потолка над ее кроватью в облаке осыпавшейся штукатурки — к счастью, весь он тогда не провалился.) Он вроде бы полностью оправился после этих серьезных травм, но они, вероятно, внесли немалый вклад в постепенное угасание его умственных способностей.

Я был плохим сыном. Я редко навещал отца после смерти матери, хотя и жил неподалеку. Меня раздражала его старческая забывчивость и огорчало, что он уже не тот человек, которого я всегда знал.

Брат и сестры заглядывали к нему гораздо чаще меня. Вообще родители не возлагали на меня особых надежд: они радовались каждому моему успеху и старались помочь мне любыми способами — и вместе с тем почти никогда не просили ничего взамен и почти никогда ни на что не жаловались. Я пользовался их любовью, хотя именно она стала одной из главных причин моего огромного самомнения, которое всю жизнь было одновременно и моей сильной чертой, и слабой.

Отец был выдающимся адвокатом, правда, он выбрал довольно необычный карьерный путь. Четырнадцать лет проработав преподавателем в Оксфордском университете, он покинул его, а затем сменил несколько международных правовых организаций, пока, наконец, не начал работать на британское правительство. Как один из первых членов Комиссии по правовым вопросам он участвовал в реформировании и модернизации британского законодательства. В молодости я не интересовался ни правом в целом, ни работой отца: все это казалось мне ужасно скучным. Только на закате собственной карьеры — главным образом благодаря поездкам за границу, где я многократно становился свидетелем чудовищной коррупции и злоупотребления властью, — я понял, насколько важную роль в жизни свободного общества играет правопорядок, принципы которого лежали в основе мировоззрения моего отца. К примеру, в демократических выборах нет большого смысла, если отсутствует независимая судебная система. Некролог отца в лондонском «Таймс» занял целую страницу, вызвав у меня и чувство сыновьей гордости, и приступ стыда. Моя карьера врача кажется мне сейчас незначительной в сравнении с его достижениями.

То, насколько серьезными вопросами занимался отец, а также его высокая нравственность и почти аскетическое мировоззрение совершенно расходились с его несерьезным отношением к самому себе. Вся семья следовала его примеру, но боюсь, что в наших глазах он был скорее шутом, чем авторитетом. На моей памяти лишь несколько раз он вышел из себя из-за нашего неуважительного к нему отношения. Ему нравилось рассказывать смешные истории о себе и о своих эксцентричных выходках — порой преднамеренных. Он часто говорил, что хочет написать мемуары, но дело не пошло дальше первой страницы, на которой он описал, как в 1917 году, когда ему было четыре года, дернул за спусковой шнур артиллерийского орудия в парке имени Виктории в Бате — эту возможность ему предоставили в знак благодарности его родителям от правительства за то, что те выкупили облигации, выпущенные для финансирования Первой мировой войны. Я не раз обещал отцу сесть с диктофоном и записать на пленку его воспоминания и многочисленные истории: жизнь у него сложилась необычно и в высшей степени интересно, к тому же он был чудесным рассказчиком, — но так никогда этого и не сделал, о чем глубоко сожалею. По мере угасания отцовского мозга его собственное прошлое, равно как и все, что он узнал о происхождении нашей семьи, корни которой следует искать в сельских районах Сомерсета и Дорсета, кануло в небытие и теперь навеки потеряно. Мне известны лишь отдельные фрагменты.

Во время войны отец служил в военной разведке и допрашивал высокопоставленных немецких военнопленных, потому что свободно говорил по-немецки. Однажды он признался, что его излюбленный прием состоял в том, чтобы проводить допрос так же, как и занятия в Оксфорде: он просил заключенных написать эссе на тему демократии и права. «С ярыми фашистами это было гиблое дело, — заметил он. — Но с некоторыми получалось». Так, однажды он узнал, что захваченный в плен капитан немецкой подводной лодки придерживается антифашистских взглядов. Отец дал ему британскую солдатскую шинель и тайком вывел на экскурсию по Лондону, хотя и слегка волновался: как объяснить все полиции, если она их остановит? Он пришел в бешенство, когда всплыла информация о пытках, которым британские военные в Северной Ирландии подвергали тех, кого подозревали в работе на Ирландскую республиканскую армию в первые годы Смуты [16]. Как и многие опытные следователи, он считал, что мягкость и сила убеждения дают лучшие результаты, чем жестокость. Во время допросов отца особенно интересовало, какое моральное состояние царит в армии противника. Он написал доклад о том, что ковровые бомбардировки Германии лишь укрепляют боевой дух немцев, а не подрывают его. Когда Бомбардировщик Харрис — глава бомбардировочного командования Королевских военно-воздушных сил — увидел доклад, он пришел в такую ярость, что потребовал отдать автора под трибунал. К счастью, этого не произошло, а история подтвердила полную правоту моего отца.

Отец частенько уверял, что в доме его родителей в Бате было всего-навсего три книги. Подозреваю, он все же несколько преувеличивал. Мой дед по отцовской линии владел ювелирным бизнесом, а бабушка занималась пошивом платьев, пока не появились дети. Она родилась в семье фермера (одна из восьмерых детей) и каждый день проходила по тринадцать километров, чтобы добраться до мастерской, в которой работала швеей. В конце концов бабушка стала хозяйкой магазина, в котором, как уверял нас отец, продавалась исключительно изысканная одежда. Отношения с его собственным отцом у него сложились непростые — однажды дело чуть не дошло до рукоприкладства.

— Ты жалеешь об этом? — спросил я, когда услышал эту историю.

— Нет, — спокойно ответил он. — Потому что я уверен в своей правоте.

Его уверенность базировалась не на заносчивости, а на последовательном и непреклонном соблюдении высоких моральных принципов, и то, что он почти всегда оказывался прав, изрядно раздражало эгоистичного, мятежного по натуре подростка, каким я когда-то был. Мой дед (которого я не знал, поскольку он умер вскоре после моего рождения) никак не мог взять в толк, как и почему его сын стал интеллектуалом, начал придерживаться левых политических взглядов, женился на немецкой беженке и поселился в доме, заставленном тысячами книг.

Прежде чем стать преподавателем права в Оксфорде, отец учился в малоизвестной частной школе для мальчиков неподалеку от Бата, которая, как он однажды упомянул, специализировалась на подготовке будущих врачей и евангелистских миссионеров. Позже его постоянно мучили ночные кошмары, связанные с этим местом: если верить его словам, в «Школьных годах Тома Брауна» [17] описаны детские забавы по сравнению с тем, через что довелось пройти ему. Итак, школу он ненавидел, но стал старшиной в школьном кадетском корпусе, играл в школьной команде по регби и участвовал в соревнованиях по гребле в составе школьной сборной. Отец часто говорил, что то, каким он стал, — целиком и полностью заслуга учителя истории, который повлиял на него в юности. Его отношение к успеху и общепризнанной власти оставалось неоднозначным на протяжении всей жизни. Я очень редко видел отца подавленным (не считая тех многочисленных случаев, когда сам причинял ему огорчения), и причиной одной из таких ситуаций стало письмо, в котором тот самый учитель истории попросил его поучаствовать в кампании по сбору средств для его старой школы. Отец всегда был щедрым человеком и активно занимался благотворительностью, но после продолжительных и болезненных копаний в себе все-таки написал любимому учителю, что не готов сделать пожертвование.

Работая секретарем в оксфордском отделении Лиги Наций — организации со слишком идеалистическими принципами, из-за чего она изначально была обречена, — отец в 1936 году поехал в Германию, чтобы выучить немецкий язык. Он остановился в городе Галле, где и познакомился с моей мамой, учившейся на продавца книг: оба снимали комнаты у одного и того же хозяина.

Антинацистские убеждения не позволили маме поступить в университет, вот она и выбрала работу в книжном магазине, чтобы сохранить хоть какую-то причастность к любимой филологии. Отец был первым человеком, которому она смогла излить душу и который понял, как глубоко она страдает, из-за того что творится в Германии.

И именно политические взгляды накликали на нее беду. Кто-то подслушал, как в разговоре с одной из коллег мама высказывала антинацистские идеи. Коллега попала под следствие и угодила за решетку, а маму отпустили на том основании, что, как выразился один из допрашивавших ее гестаповцев, она «тупая девка». Однако ее должны были вызвать в суд в качестве свидетельницы — для перекрестного допроса по делу коллеги, и она чувствовала, что не вынесет этого. Словом, отец женился на ней, и они уехали в Англию всего за несколько недель до начала Второй мировой войны.

Мамина сестра была ярой сторонницей Гитлера, а брат вступил в ряды люфтваффе, правда, из любви к небу, а не из политических убеждений. Не знаю, каким образом мама поняла, что гитлеровский режим несет в себе зло. Лишь после ее смерти, прочитав документы о том, что происходило в Германии тех лет (в переводе, так как мой немецкий оставляет желать лучшего), я осознал, каким мужественным было мамино решение. Решение покинуть Германию — страну, чей народ известен глубочайшим уважением к власти, да еще накануне войны, — многие восприняли как предательство. Сейчас, с высоты прожитых лет, все кажется очевидным, но как бы я хотел, чтобы мама по-прежнему была со мной и мы с ней могли поговорить об этом!

Спустя шестьдесят лет я затронул эту тему в разговоре с родителями. Мой брак трещал по швам, и я иногда заходил к ним, чтобы пожаловаться на несчастную жизнь. Конечно, не следовало обременять их своими проблемами, но мне было непривычно практически на равных вести с ними разговоры о сложностях семейной жизни. Я узнал, что решение жениться на маме далось отцу нелегко, хотя он так и не уточнил почему. Мама предположила, что у него была невеста в Англии, но отец это не подтвердил. По его словам, он был в таком отчаянии, что однажды (в те годы он работал младшим юристом в Лондоне), идя по Тоттнем-Корт-роуд, заметил вывеску, предлагавшую услуги психотерапевта. Наверное, это была какая-нибудь христианская миссия. Так или иначе, отец познакомился там с человеком, который оказал ему неоценимую помощь.

В Непале браки и сегодня договорные. Если верить моим тамошним друзьям, такая схема обычно срабатывает.

Иногда мне кажется, что на редкость успешный брак моих родителей в каком-то смысле тоже был договорным, а базировался этот договор на следовании букве закона и соблюдении морально-этических и демократических принципов. Начиная с шестидесятых родители активно участвовали в создании организации «Международная амнистия», а мама вела — в типичной для нее спокойной и при этом эффективной манере — реестр политических заключенных в десятках стран мира. Поначалу офис организации размещался в адвокатской конторе Питера Бененсона, в голову которому и пришла идея ее создания. Я иногда тоже помогал, правда, помощь моя заключалась главным образом в облизывании марок и заклеивании конвертов. Хотелось бы мне сказать, что эти письма предназначались диктаторам по всему миру. На самом же деле в большинстве своем они представляли собой новостную рассылку и были адресованы маленьким волонтерским группам (ячейкам, как у революционеров), а уже те непосредственно брали под защиту конкретных заключенных и направляли письма протеста диктаторским режимам, взявшим этих людей под стражу.

К моменту моего появления на свет в 1950-м у мамы развилась странная болезнь, которая вызвала появление мучительно болезненных синяков вокруг многих суставов. Она обращалась к всевозможным специалистам, но никому из них не удалось поставить вразумительный диагноз. Один предположил, что это аллергическая реакция, из-за чего родители вынуждены были избавиться от всех домашних животных. Единственное, что помогало, — это мышьяк (из-за него у мамы впоследствии развилась редчайшая форма рака кожи под названием «болезнь Боуэна»).

В конце концов (мне тогда было всего несколько месяцев) родители от отчаяния обратились за помощью к психиатру, и маму на полтора месяца положили в оксфордскую больницу «Парк Госпиталь» для лечения методами психоанализа под наблюдением врача — немецкого эмигранта, как и она сама. Однажды она мне рассказала, что он напоминал ей отца — моего деда, который неожиданно умер в 1936 году от давшего метастазы рака кишечника. Ей было восемнадцать. Будучи эмигрантом, врач, должно быть, прекрасно понимал, каково ей было потерять свою семью, свое прошлое, свою национальную принадлежность. Ее мать умерла во время войны от рака груди, а сестра пропала без вести после налета британской авиации на немецкий город Йена. Как я упоминал, мамина сестра была фанатичной нацисткой, и они расстались на плохой ноте. Хотя после войны кто-то сообщил маме, что перед смертью сестра поменяла взгляды. Думаю, маме также казалось — хотя я никогда не спрашивал ее об этом прямо, — что, сбежав из Германии, она предала свои принципы, потому что отказалась отстаивать их и бросила на произвол судьбы коллегу, представшую перед судом.

Лечение сработало, и неизвестно откуда взявшиеся синяки сошли. Нельзя сказать, помог ли здесь психоанализ или же дело было в том, что отец, по его собственному признанию, из-за маминой болезни стал гораздо более внимательным мужем. А может, ей стало лучше оттого, что в больнице она отдохнула от воспитания четверых детей практически в одиночку: со стороны помощи не было, а отец всего себя посвящал работе. Родители как-то пошутили, что мой характер, который доставлял им немало проблем, помимо прочего сформировался под влиянием материнской депривации, которую изучал знаменитый детский психолог Боулби.

Может, это действительно так, а может, и нет, но лишь к старости я осознал, как сильно родители повлияли на меня, а заодно понял, что всем хорошим в себе я обязан исключительно им.

Еще через тридцать лет, когда я учился на медицинском, у мамы опять появились багровые отеки («шишки», как она их называла), сильно переполошившие родителей. «Наверное, ты из-за чего-то сильно нервничаешь», — помнится, чуть ли не в отчаянии говорил ей отец, когда она лежала в кровати, корчась от боли. К счастью, на этот раз выписанный специалистом препарат «Дапсон», который обычно применяют при проказе, быстро помог. Если бы это ничем не примечательное лекарство продавалось в 1950 году, я, возможно, вырос бы совершенно другим человеком — не сидел бы сейчас в отдаленной непальской деревушке у подножия горы Манаслу и не записывал бы воспоминания о родителях под звуки горной реки Будхи Гандаки: с шумом преодолевая многочисленные пороги, она течет от вершин Гималаев, чтобы потом стать частью реки Трисули, впадающей в Ганг, который несет свои воды в Индийский океан.

* * *

Отец всегда был неисправимым оптимистом — даже когда память начала подводить его, он надеялся, что все наладится. Однажды — еще до того, как деменция окончательно взяла над ним верх и он по-прежнему жил в большом старинном доме с видом на парк «Клэпхем Коммон», — я выгравировал нашу фамилию на медной табличке и повесил ее у звонка на входной двери (тут был еще один звонок для квартиры в подвале, которая теперь сдавалась). Гравировка получилась неуклюжей, и буквы постепенно уменьшались.

— Прямо как мои способности, — печально сказал отец, когда мы вдвоем разглядывали прикрученную табличку. Тогда он еще отдавал себе отчет в том, что с ним происходит. — Но думаю, что все наладится.

* * *

Во время второй поездки в Непал я вместе с Девом посетил мобильный госпиталь, организованный им в отдаленном уголке страны. Покрытая щебнем дорога заканчивалась в районе Горкха, после чего мы потратили три часа, чтобы преодолеть тридцать шесть километров по горам до небольшого городка Аругхата. Мы двигались по ухабистой грунтовой дороге — правда, недостаточно ухабистой для того, чтобы отвадить грузовики и автобусы, которые ползли по ней в облаках коричнево-желтой пыли. Порой места едва хватало, чтобы с трудом разъехаться двум машинам, причем крайнюю от отвесного обрыва отделяло всего несколько сантиметров. В ясный день здесь можно было бы разглядеть гору Манаслу, вздымавшуюся над долиной, — одну из красивейших вершин Гималаев, восьмую по высоте в мире, — но вокруг стояла густая дымка, и ничего видно не было.

Мобильный госпиталь расположился на месте новенькой больницы первой помощи, которая за несколько дней до открытия сильно пострадала от землетрясения. Она оставалась заброшенной, пока Дев не приехал ее осмотреть и не обнаружил, что бóльшая часть здания пригодна для использования, хотя внутри и царил ужасный кавардак. Первая группа прибыла за день до нас, и я очень удивился, увидев перед собой чистое аккуратное здание, пусть и с огромными трещинами в стенах (одна из них и вовсе частично обрушилась). Команда Неврологической больницы, состоящая из тридцати человек: врачей, медсестер и технического персонала, привезла с собой достаточно оборудования, чтобы устроить две операционные, аптеку и пять кабинетов для амбулаторного приема, оснащенных всем необходимым — аппаратурой для рентгена, УЗИ и лабораторных анализов. Уровень организации впечатлял — сказывался опыт в оборудовании мобильных госпиталей в других регионах страны: потребность в них особенно возросла после недавнего землетрясения.

Наутро перед входом в больницу нас ждала огромная очередь: пациентов были сотни — главным образом женщины, все в ярко-красных нарядах. Они прятались от зноя — а температура быстро поднялась выше тридцати — под одинаковыми разноцветными зонтиками. Вооруженная полиция сдерживала людской напор у ворот больницы и пропускала пациентов по одному: у входа каждого регистрировали, а затем направляли в соответствующую приемную — к ортопеду, пластическому хирургу или гинекологу. За три дня было принято полторы тысячи пациентов и проведено немало операций, главным образом мелких, хотя для некоторых и потребовался общий наркоз. И все это бесплатно. Пациентов с наиболее серьезными проблемами направляли в крупные больницы, расположенные на приличном расстоянии отсюда. Пациенты прибывали издалека: о мобильном госпитале начали объявлять задолго до его открытия.

— Некоторые пациенты пришли с тибетской границы, — сказал Дев.

— Это далеко?

— Четыре-пять дней пути по полному бездорожью. Вам или мне понадобилось бы минимум дней десять.

Тяжелобольных доставляли на носилках. Нескольких стариков родственники принесли на спине.

Хотя местные жители и встретили меня с королевскими почестями, на длинных церемониях открытия и закрытия одарили венками из бугенвиллии и шелковыми шарфами, а кроме того, вручили мне сертификат в рамочке с надписью «Знак любви», толку от меня не было.

Дни, когда я занимался общей медицинской практикой, остались далеко позади. Наблюдая, как Дев без затруднений оперирует пациентов с паховой грыжей, водянкой яичка и другими схожими заболеваниями, я, к своему превеликому разочарованию, обнаружил, что напрочь забыл, как это делается, хотя в свое время на протяжении целого года проводил подобные операции в качестве хирурга общей практики. Тридцать пять лет назад это было необходимым условием для допуска к итоговому экзамену Королевского колледжа хирургии, который я должен был сдать, чтобы затем смог учиться на нейрохирурга. Но здесь, в мобильном госпитале, в какой бы кабинет я ни зашел, работавшие там младшие врачи справлялись куда лучше меня.

* * *

Дев приступил к приему больных — рядом поставили стул и для меня. Пациенты хлынули волной: пожилая женщина с замысловатым золотым узором на носу и выпадением прямой кишки, старик с паховой грыжей, старуха с геморроем, многочисленные пациенты с варикозным расширением вен — все это напомнило мне о том, почему я так радовался, когда обязательный год общей хирургии подошел к концу и я смог полностью посвятить себя нейрохирургии. Однако я вспомнил и о том, что современная медицина занимается не только спасением жизни — пожалуй, она принесла не меньше пользы, научившись лечить несмертельные хронические заболевания, от которых иначе мы бы тяжело страдали и от которых жители Непала и других бедных стран продолжают страдать и по сей день.

Я вспомнил, как в тот год по пятницам после обеда вел прием в кабинете проктолога. Ни мне, ни пациентам все происходившее там не доставляло удовольствия. Они знали, и я тоже знал, что я «прокачу их на серебряной ракете» — так мы называли между собой медицинскую процедуру (официально — сигмоидоскопия), при которой для осмотра внутренней поверхности прямой кишки используется длинная стальная трубка с подсветкой. Хотя против операций я ничего не имел.

Вот молодая женщина с выпяченным правым глазом, которую мы вынуждены отправить в Катманду, чтобы сделать снимок. Вот мать, волнуясь, поторапливает девочку с судорожными припадками, скорее всего ложными. Когда у людей развиваются припадки на глазах у врача — а это один из тех случаев, — обычно (хотя и не всегда) это означает, что проблема носит психологический характер и не имеет отношения к эпилепсии. Дев выписал антидепрессант «Амитриптилин».

О дальнейшем наблюдении в глухой сельской местности и речи идти не может. Нельзя предугадать, что случится с нашими пациентами, большинство из которых даже читать не умеют.

Многие достают полиэтиленовые пакеты, набитые лекарствами, которые они принимают.

Все говорят на непальском, конечно же. Убаюканный сотнями голосов снаружи и жужжанием потолочного вентилятора, я впадаю в полудрему. На улице жарко — наверное, уже под сорок. Пациентов в начале очереди прижимают к металлическим воротам, и охраняющие нас полицейские время от времени пробираются через толпу, чтобы остановить зарождающуюся драку или провести в больницу неотложных пациентов. К счастью, в здании все отлично организовано.

Вот мужчина, на чьих ладонях и ступнях наросты, напоминающие бородавки. Следующие на очереди пятилетний мальчик и его десятилетняя сестра, оба ослепли в двухлетнем возрасте. Их проводят в комнату и усаживают напротив нас. Мои коллеги листают заляпанные, потрепанные бумажки — историю болезни. Все, что мы можем сделать, — подтвердить, что помочь детям нельзя.

Я спросил, есть ли в Непале школы для незрячих детей, и мне ответили, что есть, но маловероятно, что дети из отдаленной горной деревушки смогут посещать одну из них.

Обедаем мы на раскаленной от солнца крыше, в тени ярко-голубого брезентового тента, который остался после волонтеров ООН, помогавших жертвам землетрясения. Я заговорил с гинекологом:

— Сколько влагалищных исследований вы успели провести?

— Более пятисот.

— Эти женщины знают хоть что-нибудь о своей анатомии?

— Большинство — нет. Не стоит и пытаться объяснить им что-нибудь. Некоторые способны кое-что понять, но обычно я просто говорю, как называется их болезнь и какое лекарство принимать. Женщины в очереди у кабинета, — добавила она, — начали драться за право зайти первой…

Один кабинет предназначен для тех, кто слишком слаб, чтобы сидеть или стоять. На носилках лежит девушка с диабетом: у нее начался острый кетоацидоз. Взгляд у нее потухший, а выражение лица отрешенное; она кашляет, периодически срыгивая в стоящую рядом пластиковую миску. У врача не получается поставить ей капельницу, и я подтверждая свою бесполезность, тоже с ней не справляюсь. Наконец одному из анестезиологов удается добиться успеха. Девушке сделали внутривенное вливание и дали оставшийся от другого пациента инсулин.

— Каковы ее перспективы? — спросил я.

— Хорошего мало. Бедная крестьянка из глухой деревни — инсулин позволить себе не может. Для многих здесь диабет по-прежнему смертелен. Мы сказали мужу, чтобы он отвез ее в ближайшую большую больницу. Может, там ей помогут.

Я набрел на пустое помещение в разрушенной части больничного здания. Землетрясение оставило в стенах огромные трещины; многочисленные окна выходят на высокое манговое дерево; комнату наполняет шум невидимой отсюда Будхи Гандаки, стекающей с ледника горы Манаслу. Какое-то время я сижу здесь в одиночестве, надеясь что-нибудь написать, но затем меня находят два озорных непальских мальчугана. Они заглядывают мне через плечо, пытаясь рассмотреть, чем я занимаюсь, и становится ясно, что меня не оставят в покое. Я возвращаюсь в кабинет и наблюдаю за чередой входящих и уходящих пациентов.

Через три дня работа подходит к концу. К раннему вечеру у дверей госпиталя остается лишь несколько пациентов. Я сижу снаружи на белом пластиковом стуле, разглядывая размытые очертания голубых холмов, окружающих меня. На улице по-прежнему очень жарко. Дует сильный ветер, раскачивая гигантское манговое дерево. По дороге мимо больницы движется шумная свадебная процессия, которую сопровождают клубы пыли. На всех женщинах яркие наряды, а двое мужчин, возглавляющих шествие, трубят в длинные изогнутые рога. Невесту несут в паланкине, на ней вуаль и красное с золотыми переливами платье. Следом идет жених с разрисованным лицом и в пышно украшенном плаще сложного кроя. Три девочки, играющие в больничном дворе, подходят ко мне. Мы обмениваемся парой слов, совершенно друг друга не понимая. Они радостно смеются и пляшут вокруг меня, а потом снова куда-то убегают. Хотелось бы мне знать непальский, чтобы с ними поговорить! Больше всего я жалею о том, что, кроме английского, не знаю ни одного другого языка. Все, что мне остается, — сидеть и наблюдать, как ветер поднимает с иссохшей земли пылевые вихри, а дневной свет постепенно угасает.

12

Украина

Игорь, как всегда, встречает меня в аэропорту, то и дело выныривая из толпы, пытаясь меня разглядеть. Типичное для него строгое выражение лица ненадолго сменяется улыбкой, когда он замечает меня, однако с каждым годом улыбка эта исчезает все быстрее и быстрее. На смену несгибаемому энтузиазму, столь поразившему меня, когда мы познакомились, пришло нечто другое, более мрачное.

Мы целуемся в знак приветствия (эта традиция меня немного смущает). Споря о том, кто будет нести мой чемодан, в котором, как и всегда, полно подержанного хирургического инструмента, мы забираемся в машину. По дороге в больницу он громко разглагольствует на ломаном, отрывистом английском. Как-то раз во Львове — городе на западе Украины — я услышал, как говорит по-украински местная поэтесса Марьяна Савка, и только тогда осознал, что украинский язык может быть прекрасным, а вовсе не напыщенно-строгим, каким он звучит в устах Игоря.

— Финансовый кризис — просто кошмар. У всех проблемы с деньгами. Все недовольны. До кризиса мои врачи получали под две тысячи долларов, а теперь — четыреста-пятьсот долларов в месяц.

Монолог прекращается, лишь когда мы приближаемся к больнице. Я знаю, что перед маленьким тесным кабинетом уже выстроилась длинная очередь: все эти люди ждут меня, у большинства — крупные, сложные опухоли мозга или другие серьезные, зачастую безнадежные заболевания.

— Две акустические опухоли на сегодня, — говорит Игорь.

Мы проезжаем мимо уродливых многоэтажек на окраине города: в морозной дымке они выглядят особенно унылыми и неприветливыми. На земле тонкий слой снега.

Уже не в первый раз я думаю о том, какой мрачной на вид может быть Украина и насколько выносливым должен быть ее народ, чтобы выжить.

— Много любопытных случаев, Генри, — радуется он.

— Для вас, может, и интересные, — угрюмо отвечаю я.

— Что-то после выхода на пенсию вы растеряли весь энтузиазм. — В его голосе слышится неодобрительная интонация.

— Может, я просто старею.

— Нет-нет-нет! — восклицает он, а затем, возвращаясь к своей излюбленной теме, рассказывает о том, что за прошлый год обанкротилось двадцать украинских банков.

Мы пересекаем Днепр по одному из массивных мостов, построенных еще в советскую эпоху. Река замерзла, но только местами. Внизу на ледяных островках виднеются десятки человеческих силуэтов: люди сидят у черной кромки воды и ловят рыбу через отверстия, проделанные во льду.

— Каждый день кто-то тонет, — замечает Игорь. — В этом году уже двадцать погибло. Какая нелепость!

Мы едем по булыжной мостовой, ведущей от берега Днепра к центру Киева, и поворачиваем на Институтской улице, где несколько месяцев назад во время демонстраций на Майдане снайперы убили десятки протестующих. Центральный госпиталь военно-медицинского управления СБУ, в котором Игорь арендует помещения для своей частной клиники, — прямо за углом, на Липской улице. Как и следовало ожидать, больница Службы безопасности Украины находится в центре города. В разгар Майдана я не раз посещал Киев и старался как можно больше времени проводить среди тысяч демонстрантов. Я гордился тем, что являюсь частью всего этого.

* * *

Впервые я побывал на Украине в 1992 году, сразу после распада Советского Союза. Посещая одну из больниц, я случайно познакомился с Игорем. Мы подружились, и с тех пор я каждый год наведываюсь на Украину, чтобы помочь ему с операциями. В девяностые здешняя медицина на десятилетия отставала от западной. Я привез Игорю множество подержанных инструментов и микроскопов и научил его всему, что знаю сам. Поначалу мы занимались только операциями на позвоночнике, и вскоре Игорь стал, пожалуй, самым квалифицированным хирургом на Украине. О нем пошла молва, и к нему на прием начали записываться все больше пациентов с заболеваниями головного мозга. Игорь постоянно донимал меня просьбами о том, чтобы я помог ему с нейрохирургией. Главный его аргумент состоял в том, что на Украине никто толком не лечит пациентов с крупными акустическими опухолями (он видел, как я провожу подобные операции в Лондоне). Из-за несвоевременной диагностики эти опухоли к моменту обнаружения достигают огромных размеров, из-за чего оперировать их опасно и сложно.

Акустическими называют опухоли, которые произрастают в черепе из слухового нерва; порой они становятся настолько большими, что, сдавливая мозг, медленно убивают пациента.

Первый раз, в 1992 году, я приехал в Киев в сопровождении двух британских коллег: анестезиолога и патологоанатома. Мы посетили главную государственную нейрохирургическую больницу — один из двух крупнейших центров нейрохирургии на территории Советского Союза, — где выступили с лекциями. Коллеге-патологоанатому устроили экскурсию по патологоанатомическому отделению киевской больницы, после чего он вернулся потрясенный: ему показали ряд корзин, где лежал головной мозг пациентов, умерших после операций по поводу акустической опухоли.

Когда Игорь вместе с женой Еленой приехал на нашу с Кейт свадьбу в 2004 году, все, о чем он говорил, — это акустические невриномы и их оперативное лечение. Через несколько дней Кейт не выдержала и сказала ему, что больше не хочет об этом слышать. «Игорь, — заявила она, — простите, но придется ввести мораторий на слово „акустический“. Давай поговорим о чем-нибудь другом. Каждый раз, когда мы собираемся за столом, вы только и делаете, что пытаетесь убедить Генри показать вам, как оперировать акустические опухоли». Ну хоть на этот раз он послушался и ненадолго успокоился. Даже мне его увлеченность нейрохирургией и беззаветная преданность делу порой казались утомительными. В конце концов я согласился помочь, пусть и не без опасений, потому что лечение опухолей мозга одними операциями не ограничивается.

В годы, предшествовавшие событиям на Майдане, я возвращался домой в Англию и с воодушевлением говорил знакомым:

— Украина — по-настоящему выдающаяся страна.

Обычно мне отвечали с озадаченным лицом:

— А разве это не часть России?

Тогда я читал мини-лекцию о том, что Украина — одна из величайших в истории пограничных стран, где Европа встречает Азию, где демократия встречает тиранию.

Думаю, большинство английских друзей и коллег воспринимали мое легкое помешательство на Украине как экстравагантное хобби. Но когда начался Майдан и вся Европа увидела кадры, которые освещали противостояние между демонстрантами и бойцами спецподразделения «Беркут» с их дубинками, щитами и катапультами (все это напоминало сцены средневековых сражений), увидела заваленную горящими покрышками площадь Независимости, всю в густом черном дыму, думаю, меня стали воспринимать чуть серьезней. За двадцать четыре года нашей совместной работы у Игоря было много проблем. Он, всеми силами старающийся усовершенствовать отечественную нейрохирургию с помощью полученных знаний, был своего рода медицинским революционером и диссидентом. Система здравоохранения Украины, равно как и ее политическая система, базировалась на принципах авторитаризма, поэтому за время работы Игорь нажил много врагов и столкнулся с огромным количеством трудностей. Несмотря на это, его пациенты шли на поправку и клиника Игоря прочно закрепила свои позиции. Неоднократные попытки старших коллег и администрации помешать ему не увенчались успехом. Его достижения можно смело назвать героическими, и мне кажется, что наша с ним работа на протяжении двух с лишним десятилетий тоже была частью борьбы с коррумпированной властью, как и протесты на Майдане.

* * *

В небольшом фойе у входа в больницу стоит турникет. Кафельный пол весь мокрый из-за растаявшего снега, который приносят на обуви люди, приходящие с улицы. Пациенты и их родственники свободно заходят и выходят, но ко мне, как к иностранному врачу, представители СБУ относятся с подозрением. Прежде чем войти, я предъявляю паспорт неулыбчивым молодым солдатам за стеклянным окном возле турникета.

— Вы могли оказаться террористом! — говорит Игорь, когда турникет открывается и я прохожу через него под лязгающий звук поворачивающейся штанги. — Это солдаты СБУ, и больница их не контролирует.

— Должно быть, ужасно скучная работа.

— Нет-нет-нет. Они рады быть здесь, а не на линии фронта.

Оказавшись внутри, я чувствую себя заложником — заложником своего незнания русского и украинского, а солдаты у входа пугают меня. Однажды — чуть позже — я договорился встретиться у входа в больницу с режиссером документального фильма о моей работе на Украине. Пока она не пришла, один из солдат был вынужден стоять вместе со мной на улице. Когда же она появилась, солдат заговорил со мной, и она начала переводить. Я думал, что он угрожает мне арестом или чем-нибудь вроде того, — вместо этого он сердечно поблагодарил меня за помощь украинским пациентам.

Я с некоторым стыдом вспоминаю годы учебы. Ассистировать менее опытному хирургу во время сложной и опасной операции — настоящая пытка. Некоторые старшие хирурги из тех, у кого мне довелось учиться, вообще не могли этого делать и оставляли меня оперировать самостоятельно по принципу «увидел — повторил», который в прошлом был одним из самых возмутительных аспектов подготовки хирургов в Великобритании. Я с ужасом оглядываюсь на некоторые ошибки, совершенные мной в период практики, а также — с еще большим ужасом — на ошибки, которые допустили уже мои практиканты и за которые я должен был нести ответственность, когда сам стал старшим хирургом. Теперь-то я понимаю, насколько терпеливыми и добрыми (а еще смелыми) были некоторые из практикантов, оперировавших под моим присмотром. Тогда я, весь такой заносчивый и поглощенный работой, даже не задумывался о том, насколько нелегко им приходится. И с Игорем — теперь-то я понимаю — та же история. Не думаю, что он когда-либо обращал внимание, насколько тяжело мне давались приемные дни, которые могли запросто длиться по десять-двенадцать часов, либо на мучения, которые я испытывал, когда он оперировал пациентов с серьезнейшими опухолями. Чем больше я позволял ему делать, тем большему он учился, но одновременно возрастал риск для пациента, а заодно и мое волнение. Если мне казалось, что Игорь может спокойно продолжить без меня, я уходил в послеоперационную палату и растягивался на каталке у окна, подложив под голову картонную коробку. Я одновременно и скучал, и оставался в напряжении, из-за которого регулярно возвращался в операционную, чтобы проверить ход операции и понять, не следует ли мне взять все в свои руки.

— Хотите, чтобы я вымыл руки? — спрашивал я.

— Нет-нет-нет, пока не надо, — обычно следовал ответ, но иногда Игорь все же просил меня о помощи, а иногда я сам настаивал на том, чтобы он уступил мне место.

Во время предыдущей моей зимней поездки на Украину — за несколько лет до событий на Майдане — вид из окна, возле которого я лежал на каталке, был как никогда красивый: изящные снежинки кружили в воздухе, падая с серого неба, а высокие сосны и березы, растущие во дворе больницы, проседали под тяжестью снега. Двор был девственно-белым — лишь на дорожке виднелись следы от ботинок. Нам предстояло оперировать девушку с очень сложной опухолью мозга. Мы с Игорем были уверены, что без моей помощи не обойтись, но в конечном счете он провел операцию самостоятельно, и пациентка очнулась после нее без каких-либо проблем.

Долгие часы я лежал у окна, наблюдая за падающим снегом. Я подумал тогда: вот он — кульминационный момент, результат тех многих лет, что я занимался подготовкой Игоря. Однако два года спустя я случайно услыхал, что через несколько месяцев после операции девушка умерла из-за послеоперационной инфекции мозга. То, что он ничего не сказал мне и не спросил моего совета, когда развилась инфекция, привело меня в бешенство, и я чуть было не заявил ему, что больше никогда не вернусь на Украину, но в конечном итоге передумал. Позже я узнал, что Игорь, наоборот, думал, будто я откажусь приезжать на Украину, если он расскажет мне о произошедшем. Разумеется, это в корне не соответствовало действительности и свидетельствовало о том, насколько плохо он меня знает. Этот случай напомнил мне о том, как долго советское правительство не решалось признать Чернобыльскую аварию.

Я дал Игорю понять, как сильно разозлился, и прошло немало времени, прежде чем он с большой неохотой извинился передо мной. Слова извинения чуть ли не душили его — так сложно они ему давались. Я рассказал Игорю, как однажды сам совершил похожую ошибку с послеоперационной инфекцией, которая обернулась катастрофическими последствиями для пациента, и точно так же не попросил о помощи.

Я до сих пор храню фотографию молодой украинки, сделанную при нашей первой встрече в тесной приемной. На снимке девушка смотрит на меня умоляющими глазами. Когда я узнал о ее смерти, во мне тоже что-то умерло, хотя желание приезжать на Украину так и не пропало: все же эти поездки стали неотъемлемой частью моей жизни.

Лишь несколько лет спустя я осознал, сколь упорно отказывался смотреть правде в глаза. И я горько пожалел о том, что не оставил его тогда. Мне изначально не стоило помогать ему с операциями на головном мозге.

13

Извинения

В воскресенье я, как обычно, отправился в больницу. В предыдущие недели работа нагоняла на меня тоску, и, крутя педали в темноте, я решил, что пришла пора мыслить более позитивно. Некоторые из моих пациентов — так я себе говорил — действительно плохо кончили, но у большинства все сложилось хорошо; надо сосредоточиться на успехах, вместо того чтобы зацикливаться на неудачах. Незадолго до этого я прочитал статью, где утверждалось, что стресс и тревога повышают вероятность развития болезни Альцгеймера и что позитивное мышление полезно для иммунитета. Таким образом, тем воскресным вечером я приехал в больницу преисполненный самых добрый намерений.

Меня ожидали четыре пациента — все с опухолями мозга. Я довольно долго проговорил с первыми тремя, поэтому начал заметно отставать от графика, когда очередь дошла до четвертого. Последним пациентом оказалась азиатка на несколько лет моложе меня, страдающая диабетом. За две недели до того родственники привели ее ко мне на первый прием. Ее английский был весьма скудным, и родные рассказали, что последние два года она ведет себя все более странно, а затем начала жаловаться на апатию и сонливость. От самой пациентки мне почти ничего не удалось добиться, так что я обсуждал диагноз и возможные варианты лечения с родственниками. Томограмма выявила небольшую доброкачественную менингиому в лобной доле мозга, вызвавшую отек мозга, который и послужил причиной наблюдаемых симптомов. Операция почти наверняка исцелила бы пациентку, и она снова стала бы прежней. В противном случае отек мозга чрезмерно усилится, а ее характер бесповоротно изменится. Отек мозга порой становится существенной проблемой, когда оперируешь пациента с опухолью мозга, и стандартной практикой является назначение стероидов непосредственно перед операцией, чтобы уменьшить отечность. В самых серьезных случаях, как с этой женщиной, я назначаю стероиды за неделю до операции. Соответственно я написал ее терапевту с просьбой обо всем позаботиться, не забыв предупредить, что от стероидов симптомы диабета усугубятся.

Было уже десять вечера, когда я зашел к ней в палату и обнаружил, что она спит. Чувствуя некоторую неловкость, я слегка потряс ее за плечо. Она быстро открыла глаза и в растерянности посмотрела на меня.

— Это мистер Марш, — сказал я. — Все в порядке?

— Очень сонно, — пробормотала она и отвернулась к стене.

— Так с вами все хорошо? — настаивал я.

— Да, — ответила она и снова уснула.

Рядом со мной стоял дежурный ординатор, и я повернулся к нему.

— Я видел ее две недели назад: уже тогда она выглядела потерянной из-за отека мозга, — я пожал плечами. — К тому же довольно поздно, так что лучше оставим ее в покое. Семья в курсе.

Тревога — штука заразная. Врачи не любят обеспокоенных пациентов, потому что сами начинают волноваться. Но уверенность тоже заразна — покидая больницу, я ощущал прилив вдохновения, ведь три первых пациента выразили глубочайшую уверенность во мне.

Из-за этого я пренебрег чрезмерной сонливостью последней пациентки. Я чувствовал себя капитаном корабля: все расставлено по местам, все подготовлено, а палуба расчищена для дальнейших действий — для запланированных на завтра операций. Забавляясь жизнерадостными морскими аналогиями, я поехал домой.

Следующий день начался неплохо. Я хорошо выспался, благодаря чему испытывал больше энтузиазма и меньше тревоги, чем обычно по утрам в понедельник. Утреннее собрание прошло прекрасно: было несколько любопытных случаев, заслуживающих обсуждения, и я отвесил пару удачных шуток о пациентах — коллеги рассмеялись. Операции шли одна за другой, и с первыми тремя опухолями я справился идеально.

Я заглянул в операционную, где ординатор уже разместил четвертую пациентку на операционном столе. Анестезиолог посмотрела на меня одновременно виновато и осуждающе. В руках она держала распечатку результатов газового анализа крови, который принято проводить, когда пациент засыпает.

— А вы знаете, что у нее уровень сахара в крови сорок?

— Что за черт!

— Уровень калия семь; pH семь целых две десятые. И плюс ко всему, видимо, сильное обезвоживание. Диабет совершенно вышел из-под контроля.

— Должно быть, все дело в стероидах. А какой уровень сахара был у нее вчера вечером?

— Судя по всему, те, кто дежурил ночью, не взяли кровь на анализ. Последние три дня уровень сахара был лишь слегка повышенным.

— Но вчера его в любом случае должны были проверить, раз все знали, что у пациентки диабет!

— Да, должны были. Сегодня утром мне показалось, что она слишком медлительна, но я все списала на опухоль, хотя сейчас и понимаю, что это начиналась диабетическая кома…

— Вчера вечером я допустил ту же ошибку, — сказал я с сожалением. — Но я никогда раньше не сталкивался ни с чем подобным. Полагаю, придется отменить операцию?

— Боюсь, что придется.

— Что за черт…

— Мы вернем ее в отделение интенсивной терапии и разберемся с диабетом — на это уйдет несколько дней. Нужно восстановить водный баланс. Сейчас проводить операцию крайне опасно.

— Ну, опухоль мы не удалили, зато сделали обалденную прическу под общей анестезией, — сказал я ординатору, когда мы извлекли голову пациентки из фиксатора и полюбовались тем, как тщательно он выбрил несколько сантиметров в области лба.

— В медицине сплошь и рядом что-то идет не так, — подала голос анестезиолог с другой стороны операционного стола. — Слишком много разных мелочей… Если бы она лучше говорила по-английски и не вела себя странно из-за опухоли, мы бы все поняли, что с ней что-то не так. И то, что при поступлении у нее забыли проверить уровень сахара, было бы уже не столь серьезным промахом… И если бы за насколько дней до операции ее не осмотрели в кабинете предварительной госпитализации, а вместо этого взяли все анализы при поступлении к нам, как раньше…

— Руководство открыло кабинет предварительной госпитализации, чтобы повысить эффективность работы, — заметил я.

— Угу. Из-за нехватки кроватей и повышения рабочей нагрузки. Пациентов принимали все позже и позже в день перед операцией, и на то, чтобы оформить их по всем правилам, не хватало времени.

— И что нам теперь делать?

— Думаю, это скорее ОНП, чем СНИ.

— Что-что?

— Отчет о неблагоприятном происшествии, а не серьезный неблагоприятный инцидент.

— А какая разница?

— Отчет о неблагоприятном происшествии составляется анонимно и где-то потом хранится.

— Но куда его посылают?

— Да куда-то в центральный офис.

— А не лучше ли просто пойти и поговорить с медсестрами? Нам же не нужно, чтобы чертовы менеджеры потом отчитывали их?

— Ну, можно сделать и так. Но есть вероятность, что у нее уже развилась НКГО-кома и что она умрет.

— Что еще за НКГО?

— Некетогенная гиперосмолярная диабетическая кома.

— Вот как, — это все, что я смог ответить, понимая, что мои медицинские знания устаревают с каждым днем.

Итак, я пошел на поиски медсестер. Старшая медсестра очень расстроилась: одна из самых добросовестных сотрудниц отделения, она постоянно выглядит озабоченной.

— Я поговорю с теми, кто дежурил вчера вечером, — произнесла она со скорбным видом (я переживал, как бы она не расплакалась). — Они должны были проверить уровень глюкозы.

— Не расстраивайтесь, — попытался я подбодрить ее. — Такое случается. Да и пациентке пока не был причинен какой-либо вред. Просто поговорите с ночными дежурными. Ошибки случаются. Людям такое свойственно. Знаете, я сам как-то начал операцию не с той стороны… Главное — не наступать дважды на одни и те же грабли.

Это произошло много лет назад, когда никаких контрольных списков еще не было. Я оперировал мужчину с защемлением нерва в руке. Для этого хирург делает на шее пациента срединный разрез, после чего рассекает позвоночник с одной стороны, чтобы высвободить защемленный нерв.

Несколькими часами позже я шел по коридору операционной, и что-то упорно не давало мне покоя. У меня сердце ушло в пятки, когда я внезапно осознал, что провел операцию не с той стороны.

Я запросто мог скрыть ошибку: разрез был срединным, а послеоперационные снимки не позволяют понять, какое конкретно место подверглось хирургическому вмешательству. Операция не всегда избавляет от боли, и через несколько недель я мог сказать пациенту, не вдаваясь в лишние подробности, что ему понадобится еще одна операция. Мне известно множество случаев, когда хирурги врали пациентам при схожих обстоятельствах. Но вместо этого я решил поговорить с пациентом начистоту. Дело было в старой больнице; он лежал в одной из немногочисленных одиночных палат с видом на сад. Стояла весна, и нарциссы уже успели взойти. Я посадил их в дни, когда переживал из-за страстного — правда, только с моей стороны — любовного романа, повлекшего за собой супружескую измену. Интрижка быстро сошла на нет, но именно она послужила первой трещиной в отношениях между мной и моей первой женой, и через три года наш брак потерпел крах.

Я присел у кровати пациента.

— Боюсь, у меня для вас плохие новости.

Он одарил меня озадаченным взглядом:

— Что случилось, мистер Марш?

— Мне ужасно жаль, но я провел операцию не с той стороны.

Он снова посмотрел на меня и немного помолчал.

— Могу вас понять, — наконец сказал он. — Я занимаюсь установкой встроенных кухонь и однажды поставил гарнитур задом наперед. Такое бывает. Просто пообещайте, что как можно скорее прооперируете меня с той стороны.

Недаром я всегда твержу младшим врачам: прежде чем совершить нелепую ошибку, тщательно выбирайте пациента.

* * *

Я вернулся в операционную, узнал телефоны родственников сегодняшних пациентов и принялся их обзванивать, чтобы отчитаться об операциях. С первыми тремя пациентами все было отлично: у пожилого мужчины с опухолью гипофиза уже начало восстанавливаться зрение; немногословный автослесарь, которому я провел краниотомию в сознании, стал более разговорчивым; у молодой женщины с опухолью в основании черепа после операции болела шея, но в остальном она чувствовала себя на удивление хорошо. Четвертая пациентка лежала подключенная к аппарату искусственной вентиляции легких в отделении интенсивной терапии, где врачи пытались вывести ее из диабетической комы.

Пора домой. Денек выдался, пожалуй, сумбурный, но никто из пациентов серьезно не пострадал. Я был решительно настроен и дальше смотреть на нейрохирургию с положительной стороны.

В одиннадцать вечера, когда я уже собирался лечь спать, зазвонил мой мобильный. Я чистил зубы в ванной на втором этаже, а телефон заряжался на столе в кухне, так что я голышом побежал вниз по лестнице, спотыкаясь на ходу и сыпля проклятьями.

Нейрохирурги не радуются вечерним звонкам после целого дня в операционной: обычно они предвещают большие проблемы.

Когда я добежал до телефона, звонок прекратился. Но почти сразу пришло уведомление о входящем голосовом сообщении, и одновременно зазвонил стационарный телефон. Ругаясь еще сильнее, я поднял трубку.

— У женщины с менингиомой «лопнули» оба зрачка, на снимках виден сильный отек, — услышал я голос Влада, ординатора, дежурившего в ту ночь.

В первую минуту я был слишком озадачен, чтобы ответить.

— Но я ведь даже не оперировал ее! А я-то уж подумал, что беда случилась с одним из других пациентов…

— Возможно, отек усилился от диабета или введения в организм жидкости, — предположил Влад. — Что собираетесь делать?

— Не знаю.

Я сел на кухонный стул, абсолютно голый и без единой мысли в голове.

— С биохимией у нее теперь все в порядке. Анестезиолог обо всем позаботилась, — добавил Влад.

— В этом я и не сомневался, — чуть помолчав, сказал я. — Но я действительно не знаю, как поступить… Если мы сейчас проведем декомпрессионную краниотомию, чтобы снизить давление, она, может, и выживет, но останется овощем. Хотя и без операции она, вероятно, продержится какое-то время, и мы сможем прооперировать ее позже. Не знаю, как быть, — повторил я.

Влад ничего не говорил, а я рассеянно разглядывал кухонный стол.

— Стечение обстоятельств уникальное, — произнес я наконец. — Как ни крути, толку будет мало.

Я подумал о человеке с молотком, которому все вокруг напоминает гвоздь.

— Мы хирурги, — продолжил я. — Мы склонны к тому, чтобы во всех случаях считать операцию необходимой. Но это отнюдь не означает, что операция — всегда правильное решение.

Влад опять ничего не ответил, ожидая моего окончательного решения. Я помедлил, надеясь добиться ответа у подсознания: проблема была слишком нетипичной, чтобы с ней могли справиться здравый смысл и научный подход. Однако решение нужно было принимать не откладывая. «Влад — опытный врач, скоро он станет старшим хирургом. Он может и сам провести операцию. А я мог бы вернуться в постель», — убеждал я себя.

— Везите ее в операционную. Снимите переднюю часть черепа и удалите опухоль. Если мозг окажется безнадежно отекшим, оставьте черепную коробку открытой.

— Хорошо, — сказал Влад, довольный, что решение принято, и обрадованный перспективой самостоятельно провести операцию.

А я все сидел на кухонном стуле, уставившись в стену. В больнице прекрасно обойдутся и без меня, вовсе не обязательно ехать туда. Однако я понимал, что мысли об операции не дадут мне уснуть. Поэтому я быстренько оделся и покатил по темным пустынным улицам — благо жил неподалеку — в больницу. Я взбежал на второй этаж, но, к своей досаде, обнаружил, что пациентку еще не доставили в операционную. Тогда я пошел в отделение интенсивной терапии. Пациентка, так и не пришедшая в сознание, была по-прежнему подключена к аппарату искусственной вентиляции легких. Вокруг собрались врачи и медсестры.

— Да не ждите вы долбаных санитаров, — в гневе выпалил я. — Я сам доставлю ее в операционную.

Началась привычная суета. От пациентки отсоединили все подключенное оборудование: шприцевые насосы, мониторы, катетеры, капельницы и аппарат искусственной вентиляции легких, а затем ее подключили к портативной аппаратуре, после чего неуклюжая процессия из согнутых пополам врачей и медсестер, толкающих носилки или несущих оборудование, двинулась по коридору к операционной.

Оказавшись на месте, я в считаные минуты вскрыл голову бедняжки и прикоснулся пальцем к ее мозгу.

— Мозг очень вялый, — пробормотал я.

— Наверное, дело в искусственной вентиляции легких и лекарствах, которые ей давали, — сказал Влад. — Смотрите, мозг пульсирует. Значит, все будет в порядке.

Он указал на покрытую кровеносными сосудами желто-коричневую массу, являвшуюся мозгом: она слегка расширялась и сжималась синхронно с писком кардиомонитора.

— Да, так говорят, — возразил я. — Но, как подсказывает мой опыт, это мало что значит. Если у пациентки лопнули оба зрачка, это запросто может свидетельствовать о том, что она перенесла обширный инсульт и теперь бóльшая часть ее мозга мертва. Возможно, поэтому мы сейчас и не наблюдаем отека. А завтра мозг продолжит отмирать и разовьется новый отек. Хотя точно так же она может и выжить… — добавил я, надеясь на чудо.

Я взял диссектор и отсос и буквально за несколько минут избавился от опухоли, доставившей столько неприятностей. Операция оказалась легкой до абсурда.

В конце подобных неотложных операций неизбежно наступает критический момент, когда хирург нервно приподнимает веки бессознательного пациента, чтобы выяснить, реагируют ли зрачки на свет. Если они сужаются, это означает, что пациент будет жить.

— Кажется, левый зрачок реагирует, — обрадовалась анестезиолог, неотрывно смотревшая в левый глаз пациентки; правый глаз был прикрыт повязкой, которую я наложил на голову, после того как зашил скальп.

Я принялся разглядывать черный зрачок. Пришлось наклониться пониже — я едва не задел носом лицо пациентки, так как в спешке забыл захватить с собой очки.

— Не думаю, — ответил я. — Слишком уж вам этого хочется, вот и показалось.

Я написал краткий отчет о проведенной операции, попросил Влада позвонить родственникам пациентки, после того как ее заберут из операционной, и поехал домой.

Спалось мне плохо. Я часто просыпался, словно отвергнутый любовник, который отчаянно надеется, что все будет хорошо. Я надеялся, что на рассвете позвонит Влад и сообщит, что пациентке стало лучше. Но телефон упорно молчал.

Придя утром на работу, я прямиком направился в отделение интенсивной терапии. Один из старших врачей стоял у кровати моей пациентки:

— Лучше ей не стало.

И он принялся сыпать техническими деталями о том, какими способами удалось решить метаболические проблемы пациентки. Он всегда казался мне несколько бессердечным.

— Вчера ночью никак не мог уснуть, — внезапно произнес он.

— Это не ваша вина.

— Знаю. Но было так гадко на душе.

У дверей палаты ждали родственники. Вдвоем мы подошли к ним, чтобы поговорить и подготовить к худшему. Я сказал, что кое-какая надежда еще есть. Пациентка может выжить — но точно так же может и умереть.

— Возможно, перед операцией она перенесла тяжелейший инсульт. Пока еще рано делать выводы.

Я объяснил, что если действительно случился инсульт, то увидеть его последствия можно только на снимке, сделанном на следующий день. Поэтому я пообещал, что чуть позже сегодня же мы сделаем пациентке томограмму.

Вечером я вернулся в больницу и изучил томограмму на экране компьютера. Мозг был весь в темных пятнах — явное свидетельство непоправимого повреждения. Очевидно, когда женщину пытались вывести из диабетической комы, ее мозг опух так сильно, что развился обширный инсульт. Мы опоздали с операцией. Я направился в отделение интенсивной терапии, где в переговорной комнате сидели родственники пациентки. Не отводя глаз, они смотрели на меня, пока я сообщал, что надежда потеряна. Я признался, что смерти можно было избежать, если бы при поступлении ей сделали анализ на уровень сахара в крови. Я пообещал, что будет организовано расследование и что я буду держать их в курсе дела.

Пока я говорил, мне хотелось изо всей мочи закричать: не я виноват в том, что при поступлении у пациентки не проверили уровень сахара, что никто из младших врачей не удосужился сделать это, а анестезиолог даже не догадывалась об этом. Не я виноват в том, что пациентов доставляют в больницу в крайней спешке и мы не успеваем все проверить как следует.

Я подумал о целой армии менеджеров, которые управляют больницей, и о стоящих над ними политиках: все они виноваты не меньше меня, но сегодня ночью они будут сладко спать в своих постелях, возможно, видя сны об установленных правительством целевых показателях или о выходных в загородном отеле, и никому из них не придется общаться ни с пациентами, ни с их родственниками.

Почему я должен брать на себя ответственность за всю больницу, если мое мнение по поводу управления этой больницей никоим образом не учитывается? Почему я должен за всех извиняться? Есть ли моя вина в том, что наш корабль идет ко дну? Конечно, я не стал делиться этими мыслями с родственниками пациентки, а вместо этого сказал, как глубоко я сожалею о том, что она умрет, и о том, что мне не удалось ее спасти. Они слушали меня в тишине, с трудом сдерживая слезы.

— Спасибо, доктор, — под конец сказал один из них, но я покинул тесную переговорную, чувствуя себя препаршиво.

На следующий день прибор искусственной вентиляции легких отключили.

Я посоветовал родственникам подать на больницу в суд: они наверняка выиграли бы дело, но они отказались. Возможно, из-за того что я извинился перед ними.

* * *

Как бы мне хотелось, чтобы представители власти, регламентирующие работу врачей в Великобритании, поняли, насколько тяжело нам приносить извинения. Пока они этого явно не осознают.

Генеральный медицинский совет недавно выпустил документ, обязывающий врачей сообщать пациентам о любой совершенной ошибке и в устной, и в письменной форме. Эта обязанность ложится на плечи старшего врача, ответственного за пациента. Помимо прочего, врач должен извиниться перед ним, независимо от того, кто совершил ошибку.

Далее в документе уточняется: «Чтобы извинение было убедительным, оно должно быть искренним», словно чиновники не догадываются, что принудительное извинение не может быть искренним. Вопрос о том, как разрешить это противоречие, нигде не обсуждался. Разрешить его, разумеется, можно, когда старшие врачи вроде меня чувствуют, что им доверяют, их уважают и к ним прислушиваются, когда их не заставляют делать бессмысленные вещи (например, просить пациентов заполнить опросник о том, как врач вел себя с ними) и когда в их распоряжении есть все необходимые ресурсы для эффективного выполнения своей работы.

В одном я согласен с текстом документа: да, необходимо приносить извинения, причем искренние. Но я вынужден с грустью и яростью наблюдать за постепенным профессиональным и моральным упадком среди английских врачей. Правительство, как всегда руководствуясь заголовками свежих таблоидов, организовало постоянно усложняющуюся систему бюрократического регулирования, в основе которой лежит недоверие к медикам и медицинским учреждениям. Конечно, врачей нужно контролировать — однако доверять им тоже необходимо. Найти золотую середину чрезвычайно сложно, и британское правительство с треском провалило эту задачу.

14

Украинское фиаско

Две пациентки с акустическими опухолями ждали нас в тесном кабинете Игоря. Одной было за пятьдесят, другой — за тридцать. Обе опухоли были очень крупные, и у обеих женщин начались проблемы с чувством равновесия, из-за того что опухоль давила на ствол мозга. Состояние больных с опухолями такого размера постепенно ухудшается, и в конце концов они умирают — только вот на это могут уйти многие годы. Если хирург опытный, то вероятность смерти пациента от операции довольно мала, но с очень большими опухолями связан повышенный риск паралича половины лица, что портит внешность и бесповоротно изменяет жизнь многих людей.

К тому времени мы вместе с Игорем без каких-либо происшествий прооперировали нескольких пациентов с акустическими опухолями, и я без лишних колебаний согласился провести операции. Женщина постарше была решительно настроена на операцию, а вот молодая пациентка была очень напугана и не знала, что делать. Беседа с ней длилась почти два часа — разумеется, на украинском, так что бóльшую часть времени я молчал. То, что женщина нуждалась в операции, было бесспорно, но она могла выбрать: довериться нам с Игорем или же обратиться в Государственный институт нейрохирургии. У меня не было ни малейшего права сравнивать результаты нашей и их работы.

— Сколько стоила бы такая операция в Германии? — спросила она меня; именно в Германию обычно ездят на лечение зажиточные украинцы.

— Не менее тридцати тысяч долларов, а скорее всего гораздо больше.

Она ничего не ответила, но было понятно, что ехать за границу ей не по карману, хотя я и не мог отрицать, что это, пожалуй, наилучший вариант. Итак, после двухчасового обсуждения она согласилась на операцию. Пациентке постарше операцию назначили на понедельник, помладше — на вторник. Мы должны были принять еще нескольких пациентов, но, поскольку дело было в субботу, прием закончился быстрее, чем обычно. Среди пациентов была молодая девушка с длинными волосами и очень бледными лицом, приехавшая из деревни на западе страны. Громадная супраселлярная менингиома сдавливала ее зрительный нерв. Мне сказали, что она теряет зрение, но детали от меня ускользнули.

— Без операции она ослепнет, — сказал я Игорю, изучив томограмму ее мозга. — Но риск того, что она ослепнет от операции, также велик.

— Я прооперировал не одного пациента с супраселлярной менингиомой, и весьма успешно. Вы же сами показали, как это делать, — с уверенностью в голосе заявил он.

— Игорь, эта опухоль огромна. Я таких больших в жизни не видел. Не сравнивайте ее с обычными маленькими опухолями — тут совсем другая история.

Игорь ничего не ответил, но было очевидно, что я его не убедил и ему не терпится взяться за операцию.

Первая операция по удалению акустической опухоли прошла хорошо. Деталей я не вспомню: моя память слишком перегружена дальнейшими событиями. Я помню, однако, что операция тянулась много часов и домой мы попали в десятом часу вечера — впрочем, как и всегда, когда я работал с Игорем.

— Как же здорово, что вы приезжаете! — воскликнул Игорь, когда мы ехали домой, подпрыгивая на булыжной мостовой, ведущей к Днепру. — Для меня это словно праздник. Я привожу в порядок мысли. Перезаряжаю батарейки!

Мне хотелось сказать, что мои собственные батарейки разряжены, а в мыслях раздрай, но я промолчал.

Ночую я у Игоря и Елены, на диване в гостиной. Не самое удобное место для сна, но я всегда прекрасно высыпаюсь (хотя однажды диван разложился прямо посреди ночи, и я оказался на полу). Квартира расположена на шестнадцатом этаже типичного дома советской эпохи. Вид из окна жутковатый: огромным кругом стоят идентичные друг другу обшарпанные многоэтажки, а в центре кольца — обветшалая школа и поликлиника. Такой вот Советский Стоун-хендж. В гостиной помимо дивана есть еще большой плоский телевизор и застекленный книжный шкаф, в котором стоят преимущественно учебники по медицине. На стенах висят иконы. Как и во всей квартире, тут очень скромно — почти по-пуритански — и чисто. Всю свою жизнь эта семья посвящает работе.

Просыпаюсь я рано: меня будит глухой гул видавшего виды лифта, разъезжающего вверх-вниз. Мы встаем в шесть и через сорок пять минут выезжаем в больницу. Дорога в это время уже забита, хотя машины едут довольно быстро. Мы движемся по подвесному Московскому мосту через Днепр. На западе видны блестящие купола Киево-Печерской лавры, а на востоке восходящее солнце отражается в окнах безвкусных многоэтажек, возведенных в разгар строительного бума, который предшествовал кризису 2007 года.

Мы осматриваем пациентку, которую оперировали накануне. Она в чудесной форме, на лице никаких следов паралича. Не устаю поражаться выносливости украинцев: женщина уже стоит рядом с кроватью, пусть и неустойчиво. Мы обмениваемся радостными улыбками. На соседней койке лежит девушка с длинными волосами.

— Супраселлярная менингиома. Операция назначена на завтра! — объявил Игорь. — У второй пациентки с акустической опухолью ангина. В этой стране по закону нельзя оперировать, если у больного ангина.

Итак, весь день мы потратили на прием пациентов, а поздним вечером выехали в чистое поле на окраине Троещины — унылого жилого массива, в котором живет Игорь. Он уже давно приобрел здесь земельный участок, чтобы построить собственную больницу, но затем грянул финансовый кризис 2007 года, и пустырь так и остался пустырем. В последнее время Игорь занимался переоборудованием многоэтажного дома под больницу, а кроме того, купил себе большой недостроенный дом. Порой мне кажется, что он начал переоценивать свои силы — отсюда и его все более и более угрюмое выражение лица. Трава в поле была пожухлой, местами выжженной, но кое-где проглядывали молодые зеленые побеги. Повсюду валялся мусор. Вдали виднелись серые дома Троещины и высокая дымовая труба электростанции. Рядом протекал грязный ручей, заваленный полиэтиленовыми пакетами и жестяными банками, а вдоль него росли измученные ивы. Из кармана куртки Игорь достал кухонный нож, срезал ивовую ветку и воткнул ее в землю.

— Неужели и правда вырастет? — скептически спросил я.

— Можете не сомневаться, — ответил он, обведя рукой десяток деревьев, которые выросли на берегу ручья за последние десять лет.

Напротив нас, по другую сторону грязного ручья, находились бетонные развалины и ресторан, окруженный горами хлама. У входа сидела собака, которая, увидев меня, залаяла.

— Меня местные научили. Люди их постоянно срубают. — Неподалеку лежали обугленные остатки поваленных стволов. — Чтобы уцелело одно дерево, нужно посадить не менее пяти.

Пока Игорь сажал ивовые прутья в землю, мы обсуждали его бесконечные трения с коррумпированными чиновниками.

— Это страна потерянных возможностей, — констатировал он. — Первая наша проблема — Россия, а вторая — украинские чиновники. Все отсюда уезжают. Я одновременно и люблю, и ненавижу эту страну. Вот почему я сажаю деревья.

На следующий день мы прооперировали девушку, терявшую зрение. Одна из главных сложностей в работе с Игорем состоит в том, что к серьезным операциям редко удается приступить до обеда. Я не раз жаловался ему на это, так как самая опасная часть операции приходится на вечер, когда я, например, уже начинаю уставать. Операции на мозге, сопряженные с немалым риском и требующие высочайшей точности, выматывают не на шутку. Игорь же неизменно отвечал, что подготовить операционную к работе раньше не представляется возможным.

— Приходится все делать самому. Проверять оборудование и так далее, — говорил он. — Я не могу доверить это медсестрам и другим врачам: они обязательно где-нибудь напортачат.

Когда же я заметил, что следует чаще поручать самостоятельную работу другим и что своим недоверием к команде он создает себе лишние проблемы, он категорически со мной не согласился.

— Мы на Украине. Здесь все через одно место, — заявил он со свойственной ему самоуверенностью.

За годы работы с ним я заметил, что немногие врачи и медсестры задерживались в его отделении надолго. Я до сих пор не знаю, кто из нас прав, но я всегда ненавидел то, что мы так поздно начинали сложные, опасные операции.

К часу пополудни Игорь наконец начал вскрывать голову пациентки. Я с беспокойством подумал о том, что операция грозит затянуться до позднего вечера. Храбро пройдя мимо солдат, охранявших вход в больницу, я отправился на прогулку в небольшой парк, расположенный поблизости, — впервые я отважился на нечто подобное только после Майдана. Внезапно потеплело — я скользил по тающему льду под угрюмым небом. Передо мной кружила рыжая белка с длинными заостренными ушками. Когда я чересчур приближался к ней, она пугалась и взбиралась на ближайшее дерево. Я признался белке, что мне все труднее помогать Игорю с серьезными операциями, а затем побрел обратно в больницу, показал охранникам паспорт и вернулся в операционную.

Череп пациентки был практически полностью вскрыт, и Игорь вовсю орудовал за операционным столом. Я занял привычное место на жесткой каталке в углу наркозной комнаты. Дверь в операционную была приоткрыта, так что иногда я слышал, как Игорь покрикивает на медперсонал. Кости черепа он резал с помощью привезенного мной пневматического сверла, подключенного к компрессору. Сам компрессор стоял рядом с каталкой, на которой я лежал: каждые несколько минут, когда возникала необходимость в дополнительной порции сжатого воздуха, он издавал оглушительный рев. Я то погружался в сон, то снова просыпался. На часах половина третьего — а они только начали разбираться с костями! Уже не впервые я мысленно зарекся приезжать на Украину. Прежде я не раз проводил поздние операции, но прекрасно понимал, что это не лучший вариант… Да и была ли в этом острая необходимость? Действительно ли Игорю нужно заниматься столь редкими и тяжелыми случаями? «Так больше продолжаться не может», — твердил я себе. Я постоянно злился, и это слишком сильно напоминало мне работу в лондонской больнице.

В какой-то момент Игорь попросил продолжить операцию за него. Он действовал неторопливо и осторожно, но ему никак не удавалось найти зрительный нерв, поэтому возникла необходимость в моей помощи. Едва я устроился в операционном кресле, от злости не осталось и следа. Операция продвигалась неплохо. Я чувствовал себя собранным и счастливым, меня переполняли неистовое волнение и возбуждение — я наслаждался работой. Несколько часов я аккуратно разрезал прилегающие ткани, чтобы добраться до зрительного нерва — работать приходилось на участке шириной всего один сантиметр. Но когда зрительный нерв показался, я понял, что впустую потратил время: он был настолько истончен под тяжестью опухоли, что вернуть девушке зрение в левом глазу не представлялось возможным.

— Она была слепой на левый глаз? — спросил я Игоря.

Мне только и сказали, что зрение пациентки сохранилось на двадцать процентов. Больше никто ничего не знал. Тут я понял, что допустил серьезную ошибку. Следовало побольше расспросить о ее зрении, прежде чем приступать к операции. Знай я, что девушка уже ослепла на левый глаз, я бы не стал возиться столько времени, пытаясь найти и сохранить левый зрительный нерв.

После трех часов напряженной работы от опухоли осталась совсем небольшая часть, но я не на шутку устал. Было поздно, и я решил, что Игорь без труда удалит остаток опухоли самостоятельно. Справлялся он неплохо, хотя впоследствии по его комментариям я понял, что недостаточно хорошо объяснил ему анатомию зрительных нервов. Я пошел перекусить, а вернувшись, обнаружил, что Игорь успел удалить опухоль, но повредил перекрест зрительных нервов — место их пересечения. Это всецело моя ошибка: мне следовало проконтролировать Игоря, когда он удалял последний фрагмент опухоли, либо же сделать это самому.

Я посмотрел в микроскоп.

— Она ослепнет, — сказал я.

— Но правый зрительный нерв в полном порядке, — удивился Игорь.

— Да, но перекрест поврежден, — ответил я и добавил: — Что ж, это могло произойти и со мной.

И действительно, могло. Но если бы я сам провел последнюю часть операции, то знал бы наверняка, что сделал все возможное. Игорь промолчал. Не думаю, что он мне поверил.

Мы закончили к девяти вечера. На голову пациентки наложили швы. Когда мы уходили, она еще не очнулась после наркоза, но зрачки обоих глаз были расширенными и черными и не реагировали на свет — явный признак слепоты, которой Игорь упорно не хотел признавать.

— Может, завтра ей станет лучше.

— Сильно сомневаюсь, — ответил я.

Когда пациент слепнет после операции — а со мной такое случалось уже дважды, — на душе становится особенно паршиво.

Хуже, чем когда он умирает: тебе никуда не скрыться от того, что ты натворил. Отмечу, что во всех трех случаях пациенты без операции неминуемо ослепли бы и к моменту ее проведения потеряли бóльшую часть зрения, — и все же невыносимо стоять рядом с кроватью человека и смотреть, как он безрезультатно рыщет вокруг пустыми невидящими глазами. Иногда у таких пациентов начинаются галлюцинации: им кажется, будто они по-прежнему видят, — порой им почти удается убедить врача, что это действительно так. Приходится их разубеждать, доказывая, что они ничего не видят: все, что для этого нужно, — неожиданно поднести кулак к глазам пациента. Он при этом даже не моргнет.

Следующим утром мы сидели за завтраком — так же как на протяжении многих лет.

— Удалось нормально поспать? — спросил Игорь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что я был расстроен.

Он ничего не ответил.

Привычным маршрутом мы добрались до больницы и вместе поднялись на второй этаж, чтобы повидаться с девушкой, — не осталось никаких сомнений в том, что она полностью ослепла. Тяжело было смотреть, как Игорь, склонившись над ней с яркой настольной лампой вместо фонарика, пытается убедить себя, что ее зрачки все еще немного реагируют на свет. Я вышел из палаты.

Мы спустились в кабинет Игоря, чтобы начать прием: в коридоре уже собралась очередь.

— Женщина с акустической опухолью — та, чью операцию перенесли, — жутко переживает. Ужасно. — Игорь всплеснул руками. — Она так надеялась, что вы ей поможете, а теперь вот вы уезжаете.

После нашего с пациенткой длинного разговора я поступил бы жестоко, если бы разрушил ее надежды (какими бы нереалистичными они ни были), отказавшись оперировать. Кроме того, после вчерашней катастрофы я понял, что Игоря надо контролировать во время операции.

Подчинившись неизбежному, я изучил свой ежедневник на телефоне.

— Я могу прилететь через десять дней, чтобы провести операцию. Только на один день: потом я должен буду вернуться в Лондон.

Игорь просто кивнул, и у меня возникло чувство, будто он недооценивает мои старания. По пути с работы отчаяние и вина из-за ослепшей девушки захлестнули меня. Я начал сердито распекать Игоря — нет, я не винил его в случившемся, а упрекал в том, что он совершенно не понимает, насколько тяжело мне дается помощь ему, и в равнодушии к чувствам других людей. Я все бросался и бросался громкими словами; мы ехали в темноте по Московскому мосту, а под нами простирались черные воды Днепра, с которого уже сошел лед.

— Пожалуй, лучше мне заткнуться, — сказал я наконец, переживая, что моя тирада может отвлечь Игоря от дороги: он никогда не видел меня в подобном состоянии, а я был готов расплакаться, — а то вы еще врежетесь.

— Нет, — ответил он по-советски лаконично. — Я сосредоточен на дороге.

В то мгновение между нами разверзлась необъятная пропасть, по ширине не уступающая Днепру. Однако спокойствие и отстраненность Игоря не могли меня не впечатлить.

Позже на той неделе я отправился во Львов, что на западе Украины, чтобы прочитать лекцию в местном мединституте. Я рассказал, насколько тяжело врачу быть честным с пациентами. Мы узнаем об этом сразу же, как только получаем диплом и надеваем белый халат.

Едва на наши плечи ложится ответственность за пациентов, пусть и не в полном объеме, мы начинаем осваивать науку притворства. Ничто так не пугает больных, как неуверенный в себе врач, особенно если он молод. Кроме того, пациентам нужно не только лечение, но и надежда на выздоровление.

И мы быстро учимся делать вид, что знаем и умеем больше, чем в действительности, стремясь хоть немного оградить пациентов от пугающей реальности. А лучший способ ввести в заблуждение других — это прежде всего обмануть себя. Только так можно не выдать себя бессознательными жестами, по которым люди легко определяют, когда им врут. Таким образом, сказал я украинской аудитории, самообман — важный и даже необходимый клинический навык, которым каждый врач должен овладеть на заре карьеры. Но когда мы взрослеем, становимся по-настоящему опытными и компетентными, настает пора избавиться от этой привычки. Старших врачей, как и высокопоставленных политиков, зачастую портит власть, сосредоточенная в их руках, и отсутствие рядом с ними людей, готовых говорить правду. Тем не менее мы продолжаем совершать ошибки на протяжении всей карьеры и на этих ошибках неизбежно учимся гораздо большему, чем на своих успехах. Успех не учит нас ничему и лишь подпитывает наше самодовольство. На ошибках же можно учиться, но только при условии, что мы их признаем — если не перед коллегами и пациентами, то хотя бы перед собой. А чтобы признавать свои ошибки, необходимо бороться с самообманом, который был столь необходим нам в начале врачебной карьеры.

Когда хирург советует пациенту согласиться на операцию, он фактически подразумевает, что риск, связанный с операцией, меньше риска, связанного с отказом от нее. Однако в медицине ничто и никогда не бывает известно наверняка — мы постоянно сравниваем вероятности и почти никогда не можем с уверенностью утверждать, к чему приведет тот или иной выбор. Следовательно, мы должны руководствоваться не только знаниями, но и критическим мышлением. Обсуждая с пациентом риск, которым чревата операция, я должен опираться не на сухую статистику из учебников, а на аналогичные случаи из собственной практики — я должен сказать ему, насколько велик риск того, что операцию проведу именно я. Но у большинства хирургов исключительно плохая память на собственные неудачи, они ненавидят признаваться в неопытности и, беседуя с пациентами, как правило, сильно недооценивают риск операции. Впрочем, даже если пациент «хорошо перенес» операцию и после нее не возникло осложнений, все равно она могла быть ошибкой: возможно, пациент и вовсе не нуждался в операции, а жаждущий оперировать хирург переоценил риск, связанный с отказом от нее. Избыточное лечение — ненужные диагностические и лечебные процедуры — все более актуальная проблема современной медицины. Это в корне неверный подход, даже если пациенту не наносится явного вреда.

Самое важное тут — понять, что другие люди видят наши ошибки лучше, чем мы сами. Как продемонстрировали психологи Даниель Канеман и Амос Тверски [18], наш мозг словно запрограммирован неправильно оценивать вероятности. Мы подвержены множеству когнитивных искажений, которые подрывают нашу способность мыслить критически. Мы склонны всегда оправдывать себя, а также принимать поспешные решения в сложных ситуациях, в которых так часто оказываются врачи. Как бы мы ни старались признать свои ошибки, нередко у нас это не получается. Безопасность в медицине, сказал я львовским слушателям, во многом зависит от того, есть ли в нашем окружении коллеги, способные критиковать нас и ставить под сомнения наши решения. Произнеся это, я подумал о том, насколько тяжело приходится хирургам, которые все делают в одиночку, таким как Дев или Игорь.

Впоследствии мне сообщили, что на некоторых студентов та лекция произвела глубочайшее впечатление: они впервые в жизни услышали, как маститый врач признает, что тоже совершает ошибки и к тому же подчеркивает важную роль взаимоподдержки и критики. На фоне моих разногласий с Игорем это прозвучало иронично.

* * *

Прошло девять дней. Раним утром я сел на велосипед и поехал на Уимблдонский вокзал. Утро выдалось морозным: машины, стоявшие у моего дома, были покрыты ледяной коркой, в которой отражался лунный свет.

Я сел на поезд, укутавшись в свое самое теплое пальто (я надеваю его, когда езжу зимой на Украину), и принялся наблюдать за восходом солнца, которое поднималось над шиферными кровлями лондонских домов, стоящих вдоль железнодорожных путей.

Я давно потерял счет этим поездкам. В прошлом я с радостью ждал возвращения на Украину, но теперь меня наполняли печаль и сожаления.

Я чувствовал, что обязан сдержать обещание и прооперировать женщину с акустической опухолью, но решил, что больше не стану помогать Игорю со сложными случаями. Он не единственный хирург в Киеве, выполняющий подобные операции; я был уверен, что в государственном Институте нейрохирургии — огромной больнице, особенно по сравнению с крошечной клиникой Игоря, — их проводили часто и что за двадцать четыре года, прошедших с моего первого посещения института, многое изменилось. Сложная нейрохирургия (по крайней мере, на мой взгляд) требует командной работы, наличия коллег и ассистентов, которым можно доверять и с которыми можно разделить послеоперационный уход за пациентами.

Горькая правда заключается в том, что медикам действительно приходится подвергать некоторых пациентов повышенному риску ради блага будущих пациентов.

У меня, как у опытного хирурга, есть нравственный долг не только перед пациентом, сидящим передо мной, но и перед людьми, которые будут лечиться у следующего поколения хирургов, проходящих практику под моим началом.

Я не могу обучать неопытных хирургов, не подвергая отдельных пациентов определенному риску. Если бы я проводил все операции самостоятельно и руководил каждым шагом практикантов, то они ничему не научились бы и их будущие пациенты пострадали бы.

Раньше я был готов помогать Игорю со сложными операциями и терпеть муки, наблюдая за его работой, так как верил, что это поможет его клинике и пойдет на пользу украинским пациентам и хирургам-практикантам. Я поверил, когда он дал мне понять, что ни один другой хирург на Украине не справится с подобными операциями. Наверное, двадцать лет назад так оно и было, но я начал сомневаться в том, что ситуация осталась прежней. Я был наивным, если не хуже того. Мое тщеславие, мое желание стать героем, работая на Украине, подорвали мою способность к критическому мышлению.

Прибыв в Киев, я обнаружил, что Игорь снова отменил операцию по поводу акустической опухоли. Он так и не объяснил мне толком, почему так поступил. Я настоял на том, чтобы организовать встречу с некоторыми из его врачей, но результат меня разочаровал. Мне казалось, если собрать их всех вместе для разговора, это улучшит рабочую атмосферу в отделении, но я ошибался. Игорь разозлился. Он явно считал, что у подчиненных нет права критиковать его или жаловаться на его действия, и отнесся к встрече как к заговору против него, хотя и со стороны коллег, а не с моей. Я же повел себя как доброжелательный, но недалекий чужак, который влез в дела другой страны, толком в них не разобравшись.

Назавтра я вернулся в Лондон, а чуть позже написал Игорю письмо, в котором постарался объяснить, почему не смогу продолжать совместную работу, пока он не изменит подход к управлению отделением, но ответа не получил. Я так ничего и не узнал о судьбе молодой женщины с акустической опухолью. Я проработал с Игорем двадцать четыре года — почти столько же, сколько длился мой первый брак. В обоих случаях я слишком долго цеплялся за обломки, отказываясь открыть глаза и признать, что моему браку пришел конец, что у нашего сотрудничества с Игорем больше нет будущего. В обоих случаях я чувствовал себя так, словно очнулся от ночного кошмара, который сам же и сотворил, и мне было стыдно.

Полгода спустя я вернулся во Львов: меня пригласили прочитать курс лекций перед студентами. Я снова говорил о том, как важно быть честным, и о том, как важно быть хорошим коллегой. А еще я говорил о том, как важно прислушиваться к пациентам и как сложно научиться правильно беседовать с ними, ведь они, боясь обидеть врача, редко высказываются о том, понравилось ли им, как он обращался с ними. Мы не получаем от пациентов отрицательных отзывов и критики, которые необходимы для самосовершенствования. Я говорил о том, насколько важно сообщать пациентам правду, что тяжело дается большинству врачей, ведь зачастую правда означает признание в собственной неуверенности. Я рассказал, что девушка с супраселлярной менингиомой, ослепшая в результате операции, узнала о моем приезде во Львов и попросила встретиться с ней. Я боялся этого, но она не выглядела особенно злой или несчастной, когда вошла в кабинет в сопровождении мужа. После операции она обращалась к разным врачам, которые сказали, что придется подождать, прежде чем зрение вернется, и ей хотелось узнать у меня, как много времени это займет.

«Что я должен был ей ответить?» — задал я риторический вопрос студентам. Я знаю, что зрение никогда к ней не вернется. Следовало ли сообщить об этом с самого начала?

Мне показалось жестоким лишать ее надежды сразу после операции, хотя я и предупредил их с мужем, что шансы на восстановление незначительны. Хотя, возможно, Игорь и не перевел это предложение. Однако по прошествии полугода я решил, что неправильно было бы продолжать ее обманывать. Вначале она держалась молодцом и даже пару раз пошутила о своей слепоте. Но затем я сказал, как сильно сожалею, что операция закончилась катастрофой, и она расплакалась, а следом начал плакать и ее муж. Да и я сам с трудом сдерживал слезы. Я объяснил, что она никогда не сможет видеть и что ей придется выучить систему Брайля и приобрести белую трость. Я прочитал небольшую лекцию по нейробиологии — о том, что отвечающие за зрение участки мозга быстро переквалифицируются на анализ звуков, что слепые люди способны вести практически полноценную жизнь, пусть это и непросто. Вот так мы и поговорили. В конце беседы она спросила, когда я вернусь во Львов, и сказала, что будет рада со мной встретиться.

* * *

Я навестил дом смотрителя шлюза после трехмесячного отсутствия. Стоило оставить сад без присмотра — и он весь зарос сорняками. Чертополох вымахал высотой с молоденькие деревья, и его фиолетовые цветки возвышались над моей головой. Кусты гигантского борщевика вытянулись вверх метра на три. Было там и бесчисленное множество других растений, у некоторых листья — размером чуть ли не с зонтик (мне немного стыдно, что я не знаю, как они называются). Дикая растительность практически скрыла под собой два ржавых навеса из гофрированного железа. Заброшенный сад превратился в непроходимые джунгли. Было некое величие в этом растительном буйстве, и мне очень не хотелось его уничтожать. Однако я жаждал узнать, что стало с яблонями и грецким орехом, посаженными зимой: они совершенно исчезли из вида.

С помощью полутораметровых шпалерных ножниц я расчистил путь к месту, где посадил ореховое деревце. Поначалу я увидел лишь голый ствол, окруженный пышущими здоровьем сорняками. Какое разочарование! И это несмотря на то, что для борьбы с ними я застелил на землю возле дерева полиэтилен. Но когда я избавился от сорняков, то, к своей радости, обнаружил, что с деревом все хорошо: ниже на нем появилось много крупных мягких листьев. После этого я расчистил проход к пяти яблоням в противоположном углу сада, которые тоже прекрасно прижились — на некоторых ветках даже завязались маленькие яблоки.

Пять часов кряду я уничтожал сорняки и обрезал разросшуюся живую изгородь перед домом, которая начала преграждать дорогу вдоль канала.

Впервые за долгие месяцы я работал физически и в очередной раз убедился, что физический труд, каким бы изматывающим он ни был, — чудесное лекарство от всех бед.

Я позабыл обо всех тревогах и переживаниях, перестал думать о будущем, а от стыда, злости и отчаяния, вызванных референдумом по выходу Великобритании из Европейского союза, не осталось и следа. Воздух наполнился ароматом свежескошенной травы, резким запахом гигантского борщевика и раздавленных листьев. Все, о чем я думал, — это как удержать в руках ножницы, висящие на ремне, который я перебросил через шею. В шее что-то щелкало и трещало, а в правом плече покалывало — наверное, дело в нерве, защемленном между третьим и четвертым шейными позвонками (эта проблема беспокоила меня несколько месяцев). Моя шея настолько напряжена, что если я пытаюсь взглянуть ночью на звезды, то обычно заваливаюсь на спину.

По мере того как мое тело стареет, я замечаю все новые и новые неприятные симптомы. При беге у меня побаливает левое бедро, а когда я сижу в тесном кресле самолета, начинается острая боль в колене. Из-за больной простаты я просыпаюсь по ночам. Я врач и знаю, что означают эти симптомы, а также знаю, что со временем они будут усугубляться. Рано или поздно у меня появятся симптомы первого серьезного заболевания, которое может оказаться для меня последним. Поначалу, наверное, я не буду обращать на них внимание в надежде, что они пройдут сами собой, но в глубине души испугаюсь. Недавно я останавливался в дорогом отеле, и многочисленные зеркала в роскошной ванной, отделанной мрамором, показали мне не только дряблые отвисшие ягодицы — наиболее оскорбительное напоминание о моем преклонном возрасте, — но и родинку прямо за правым ухом, которую я не замечал раньше. В одиночное зеркало ее невозможно разглядеть. Я лежал в кровати убежденный, что у меня меланома — самая страшная разновидность рака кожи, — но в конечном счете не выдержал, встал и принялся рассматривать фотографии на ноутбуке, пока не обнаружил, что эта родинка была у меня еще несколько лет назад. Лишь после этого я смог уснуть.

Наработавшись в саду, я вернулся домой изможденный, с одеревеневшими от напряжения мышцами и ночью проспал девять часов. Утром шея и спина ощутимо болели, и я начал сомневаться: под силу ли мне справиться со всей работой, необходимой для восстановления дома? Но днем я все же возобновил работу — принялся убирать осколки стекла из разбитых вандалами окон. За год до того я потратил немало часов, устанавливая эти стекла в арочные рамы с помощью крошечных гвоздей (оконных штифтов) и шпатлевки с мастикой.

Разразился ливень, и обычно невозмутимая гладь канала словно закипела под каплями дождя. Я отвлекся на это зрелище, рука соскользнула, и я сильно порезал левый указательный палец над вторым пястным суставом об осколок стекла. Кровь полила ручьем, оставляя блестящий красный след на оконной раме. Я настолько привык к виду крови в операционной, что напрочь позабыл, какого она сказочно-красивого цвета. Я в изумлении смотрел на нее, пока дождь ее не смыл. Наверное, надо было съездить в больницу, чтобы мне зашили палец, но мысль о том, что придется ждать несколько часов в очереди, мне не понравилась, и я отправился домой, обмотав палец носовым платком, который быстро пропитался кровью. Дома я нарезал пластыри тонкими полосками и наложил на палец импровизированную шину из длинных декоративных спичек, подаренных другом.

15

Ни на солнце, ни на смерть

Тридцать пять лет назад, когда я начал учиться на нейрохирурга, молодые врачи все еще должны были сдавать экзамен на членство в Королевском колледже хирургов. Специализированного экзамена по нейрохирургии не существовало — вместо этого нужно было продемонстрировать свои навыки в общей хирургии, которая по большей части представляет собой хирургию брюшной полости. Чтобы получить допуск к экзамену, мне предстояло проработать год младшим ординатором в отделении общей хирургии — я провел этот год в районной больнице в пригороде Лондона.

Работы было много: я выходил на ночные дежурства трижды в неделю и каждые третьи выходные — и это не считая стандартной сорокачасовой трудовой недели. За переработки тогда платили в ЕМВ — единицах медицинского времени: этот эвфемизм по сути означал, что за четыре сверхурочных часа мы получали лишь чуть больше стандартной почасовой ставки. Я оперировал в основном по ночам, главным образом аппендициты и абсцессы, однако более или менее высыпался. В отделении работали два старших врача — оба были хорошими учителями, которые старались всячески поддерживать стажеров, но я — наверное, как и большинство молодых врачей в то время, — никогда не просил о помощи, если в том не было крайней необходимости. Неудивительно, что учился я быстро. Но и по сей день я с глубочайшим стыдом вспоминаю совершенные мною ошибки, которых не произошло бы, обратись я за помощью к наставнику. Насколько мне известно, как минимум одна из них обернулась летальным исходом.

Я позабыл почти всех пациентов, которых лечил в тот год, точно так же как разучился проводить рутинные для хирурга общей практики операции (что обнаружилось в непальском мобильном госпитале). Но одного пациента я до сих пор помню отчетливо — даже его имя сохранилось в моей памяти.

Это был мужчина за пятьдесят, который однажды вечером обратился в отделение неотложной помощи вместе с женой. Одет он был элегантно — в бежевое пальто с черным бархатным воротником. Он, как и его жена, держался чрезвычайно вежливо, но с первых же слов сообщил, что раньше лечился по страховке у одного из старших врачей нашего отделения. Однако срок страховки закончился, и пришлось воспользоваться услугами Национальной службы здравоохранения. Оба выглядели очень напряженными: возможно, предчувствовали, что уготовила для них судьба.

Последние два дня у мужчины болел живот, причем боль постоянно усиливалась. Я задал стандартные вопросы, чтобы прояснить характер боли: приходила ли она и отступала волнами (врачи называют это коликами), получалось ли у него выпускать газы, опорожнял ли он кишечник, рвало ли его.

— Да. Это началось сегодня, — сказал он, скорчив болезненную гримасу, — и запах просто ужасный.

Про себя я отметил, что это почти наверняка каловая рвота — явный признак закупорки кишечника. Я попросил пациента раздеться, и он лег на каталку в огороженном шторами отсеке.

Живот был раздут, и на нем я увидел большие перекрещенные шрамы от хирургических разрезов.

— Три года назад мне сделали операцию из-за рака толстой кишки, — пояснил он. — После возникли проблемы, и я провел в больнице много недель — потребовалось еще несколько операций.

— Но все было в порядке, пока два дня назад не начались боли, — добавила жена, стараясь не терять надежду.

Я пропальпировал — так врачи говорят, когда ощупывают пациентов при осмотре, — живот, и он оказался натянутым, словно барабан. А когда я его перкутировал: надавил средним пальцем левой руки на живот, а затем резко стукнул по нему средним пальцем правой руки — то услышал глухой звук. Я прослушал живот через стетоскоп и услышал «звонкий тимпанический звук», характерный для непроходимости кишечника. Должно быть, мужчина долго ждал, прежде чем обратиться в больницу, надеясь, что проблема разрешится сама собой.

Кишечник чем-то забился, и чревато это тем же, чем и засорившаяся канализация. Это причиняло пациенту сильную боль, потому что мышцы кишечника активно пытались избавиться от «засора».

— Мы вас госпитализируем, — сказал я, прибегнув к успокаивающему множественному числу, которое помогает врачу психологически уменьшить груз личной ответственности за пациента. — Сделаем рентген брюшной полости, а затем, наверное, вставим назогастральный зонд и установим капельницу.

— Насколько все серьезно? — спросила жена.

— Будем надеяться, что боль связана с послеоперационными рубцами и все разрешится без особых проблем.

* * *

Итак, мужчину положили в хирургическое отделение. Рентген подтвердил непроходимость кишечника: на снимке были видны петли кишечника, заполненные газом. Ему не позволяли есть — питание осуществлялось внутривенно, а жидкость из желудка всасывалась через назогастральный зонд. Смысл такого режима в том, чтобы дать кишечнику «отдохнуть», и порой случаи закупорки кишечника действительно разрешаются сами собой, без хирургического вмешательства. Однако на этот раз ничего не вышло, и состояние пациента ухудшалось. Через два дня после госпитализации старший врач решил его прооперировать. Я ассистировал.

Мы вскрыли живот, разрезав надутую зарубцевавшуюся кожу и мышцы, и обнаружили, что стенки кишечника срослись посредством рубцовой ткани. Часть кишечника почернела — здоровые ткани отмирали, потому что отсутствовал доступ кислорода. Если ничего не предпринять, больной умрет в течение нескольких дней.

— Черт, дела плохи, — вздохнул мой начальник.

Он медленно приподнял покрытые рубцовой тканью кишки с помощью зажима и просунул руку в брюшную полость пациента, чтобы изучить ее содержимое, ощупав пространство вокруг печени и почек, а также ниже, в области таза.

— Что-то чувствую, Генри. Тут, над печенью.

Я поместил левую руку (я стоял слева от пациента, а старший хирург — справа) в зияющую теплую дыру и нащупал печень. На ее поверхности, обычно гладкой и плотной, имелось большое неровное образование.

— Большой мет, — сказал я, подразумевая метастаз — вторичный рак, который распространяется от первоначальной опухоли на другие участки организма. Наличие метастаза, как правило, означает начало конца.

— В брыжейке тоже метастазы. Мы мало что можем сделать, разве что вырезать гангренозные участки. Тогда он запросто может прожить еще несколько месяцев.

В течение следующих двух часов мы отрезали три короткие почерневшие полоски кишки, после чего соединили (анастомозировали) здоровые участки кишечника между собой швами.

Если в нейрохирургии операция прошла неудачно, то обычно об этом узнаешь сразу после ее завершения: пациент просыпается инвалидом, а то и вовсе не просыпается. В общей же хирургии осложнения, как правило, начинаются по прошествии нескольких дней, когда развивается инфекция или расходятся швы.

У этого бедняги возникло особенно неприятное осложнение: швы на месте анастомоза кишечника порвались, из-за чего образовалось несколько каловых фистул в брюшной стенке. Проще говоря, на месте операционного разреза — а также в старых рубцах — появилось несколько отверстий, через которые начали сочиться каловые массы. Запах стоял ужасный, а фистул было так много, что медсестры не успевали их подчищать. Пациента положили в отдельную палату, перед входом в которую нужно было набрать в легкие побольше воздуха и задержать дыхание.

Я видел его каждый день во время традиционного утреннего обхода. Мы ничем не могли помочь. Оставалось только дожидаться смерти пациента. Он оставался в сознании и, конечно, отдавал себе отчет в происходящем — в том, что он медленно умирает, окруженный отвратительным запахом собственного кала. Должно быть, он видел, как напрягались наши лица, когда мы заходили в палату, стараясь стойко перенести царившую там ужасную вонь.

Мы поставили капельницу с морфином, «чтобы ему было легче», и спустя много дней он наконец умер.

К тому моменту я проработал врачом уже три года, но не нашел в себе силы обсудить с пациентом его предстоящую смерть. Помню, как он печально смотрел мне в глаза, когда я стоял над его кроватью, в то время как медсестры тщетно пытались поддерживать его живот в чистоте. Не сомневаюсь, что мы обменивались парой слов: наверное, я задавал какие-нибудь банальные вопросы о том, чувствует ли он боль, — но о неминуемой смерти мы так ни разу и не заговорили.

Я никогда не узнаю, что он сказал бы, если бы я удосужился присесть рядом с ним и побеседовать по душам. Боялся ли я, что он попросит «облегчить его уход», как это называется в судебно-медицинском языке? Например, попросит увеличить дозировку морфина или дать ему другие препараты, которые помогли бы ему быстрее уйти из жизни. Думаю, именно этого я захотел бы для себя, если бы мне довелось умирать при сходных обстоятельствах. А может, он принялся бы отрицать свою неизбежную участь и продолжил бы надеяться, что выживет? Возможно, ему было бы приятно поговорить о своем прошлом, поделиться воспоминаниями, ну, или хотя бы обсудить погоду за окном. Помню, как, стоя над его кроватью, я непроизвольно поглядывал в окно, через которое виднелись осенние деревья на краю больничной парковки. Мне приходилось целенаправленно возвращать взгляд к пациенту.

Сложно говорить о смерти с умирающим человеком. На это нужно время, а когда в комнате невыносимо воняет дерьмом, делать это еще тяжелее. Я знаю, что подвел того мужчину. Я знаю, что попросту струсил.

* * *

Получив диплом врача, я через несколько месяцев устроился интерном в больницу на юге Лондона: она размещалась в здании, где в XIX веке был работный дом для бедняков. Атмосфера прежнего заведения частично сохранилась. Коридоры там были длинные и темные, многие в плачевном состоянии, что характерно для большинства английских больниц тех времен.

Как самый младший из врачей, я принимал больных в отделении неотложной помощи. Если пациента следовало направить в отделение интенсивной терапии, располагавшееся прямо над приемным покоем, то требовалось уложить его на кровать и по коридору длиной в полкилометра доставить к единственному работавшему лифту, а этажом выше, по-прежнему толкая кровать перед собой, преодолеть такое же расстояние до реанимационной палаты. Если пациенту было очень плохо, то на подмогу приходили медсестра и санитар — мы старались бежать как можно быстрее, но это все равно отнимало слишком много времени.

Однажды вечером доставили мужчину с варикозным расширением вен пищевода. Это состояние, при котором вены, проходящие по пищеводу (он соединяет рот с желудком), увеличиваются из-за цирроза печени. Насколько я помню, у того пациента цирроз печени стал следствием инфекционного гепатита, а не алкоголизма — самой распространенной причины этого заболевания. Расширенные вены очень хрупки и часто начинают сильно кровоточить, поэтому таких пациентов при поступлении в больницу обильно рвет кровью. Когда я спустился осмотреть мужчину, он был в шоковом состоянии из-за кровопотери. Шоковым на языке медиков называется состояние, при котором кровяное давление падает и пациенту грозит смерть, если кровотечение продолжится и недостаток крови в организме не будет восполнен. При этом пульс пациента нитевидный, лицо бледное, ладони и ступни холодные, на лице тревожное выражение, а дыхание поверхностное и учащенное.

Я быстро установил большой внутривенный катетер и позвонил ординатору, чтобы сказать — с некоторым возбуждением, — что у нас неотложный пациент. Дважды преодолев длинный коридор, мы доставили его в отделение интенсивной терапии и приступили к переливанию крови. Но не успевали мы закачать кровь, как мужчину тут же рвало ею. Это было почти сорок лет назад, и единственное, что мы могли тогда сделать, не считая переливания крови, — установить зонд Сенгстакена. Он представляет собой огромную резиновую трубку с баллонами, которую помещают пациенту в горло, а затем баллоны надувают, чтобы по возможности сдавить кровоточащие вены. Мы держали эти зонды в холодильнике отделения интенсивной терапии, чтобы резина стала жестче, иначе было бы слишком сложно протолкнуть трубку через горло в пищевод, так как зонд очень большой, а пациенты кашляли, и к тому же их продолжало рвать кровью. Медперсоналу приходилось надевать фартуки и резиновые сапоги.

Несмотря на все усилия, кровавую рвоту остановить не удавалось. Помню, как пациент безмолвно смотрел мне в глаза, пока мы с ординатором и медсестрами всю ночь пытались сохранить ему жизнь. Каждые несколько минут он с трудом поворачивался на бок, чтобы наполнить тазик для рвоты очередной порцией крови.

Мы вводили ему свежую замороженную плазму и факторы свертывания крови, но явно проигрывали сражение — кровь становилась все более жидкой и уже не сворачивалась даже в тазике. Было очевидно, что долго пациент не протянет. Ординатор набрал полный шприц морфина, чтобы «облегчить его уход». Не помню точно, кто сделал укол. К тому моменту рассвело, и на смену холодному флуоресцентному освещению пришел теплый солнечный свет. Зафиксировав факт смерти, я, совершенно измотанный, вернулся в обшарпанную комнату для дежурных, в которой всегда пахло вареной капустой: запах доносился из больничной кухни, расположенной этажом ниже. За окном было лето, утро выдалось солнечным и невероятно красивым. Это я помню отчетливо.

* * *

Я проработал старшим врачом всего год, и был у меня пациент с вторичной опухолью мозга. Опухоль была редкая; изначально она представляла собой цельную массу, которую я смог удалить. Но опухоль оказалась злокачественной и через несколько месяцев дала рецидив. Теперь она представляла собой не цельную массу, а отдельные раковые клетки, развивающиеся в спинномозговой жидкости, словно опухоль растворилась в ней, сделав ее густой и липкой. Это привело к острой гидроцефалии и жутким головным болям. Я провел еще одну операцию, установив дренажную трубку (шунт), чтобы предотвратить скопление жидкости в голове пациента. Оглядываясь назад, я понимаю, что допустил ошибку; впоследствии я редко соглашался оперировать пациентов с карциноматозным менингитом — так называется это заболевание. Гораздо гуманнее позволить им умереть.

Ту операцию вряд ли можно назвать успешной. После нее головные боли беспокоили пациента меньше, но он был полностью дезориентирован и чрезмерно возбужден. Я не мог предложить других вариантов лечения и сообщил родственникам, что его смерть — вопрос времени, с чем они смирились. Только вот он упорно отказывался умирать: благодаря операции его жизнь продолжалась, хотя смысла в этом уже не было. Затянувшаяся предсмертная агония все сильнее нервировала родных больного, но фактически он мучился меньше, чем они. Как-то утром старшая палатная медсестра позвонила моей секретарше Гейл и попросила меня подойти. Дело было в старой уимблдонской больнице, и мой кабинет размещался в подвале.

— Родственники подняли ужасный переполох, — сказали мне. — Они требуют вас.

Слегка волнуясь и глубоко сожалея об установке шунта, я взбежал по лестнице и вошел в одну из палат старого образца — просторную, длинную комнату с высокими окнами, в которой в два ряда стояло тридцать кроватей.

Пациент лежал в первой кровати слева, занавески вокруг нее были задернуты. Я осторожно просунул голову внутрь. Жена пациента сидела рядом с ним и молча плакала, а его сын, мужчина средних лет, стоял с красным от злости лицом. Он не дал мне сказать ни слова.

— Да так даже с собакой не обращаются! — закричал он. — Немедленно прекратите его мучения!

На мгновение я утратил дар речи.

— Не думаю, что он так уж сильно страдает. — Вот и все, что мне удалось из себя выдавить.

Пациент молча пялился в потолок. Он был в сознании, но словно не понимал, что происходит. Я объяснил, что мы даем ему героин (официальное название — диаморфин) через шприцевой насос, и указал на стойку для капельницы у изголовья кровати.

— Сколько еще это будет продолжаться? — спросила женщина.

— Не могу сказать точно, — ответил я. — Несколько дней, не больше…

— Несколько дней назад вы сказали то же самое, — заметил ее сын.

— Все, что нам остается, — это ждать.

* * *

Слово «эвтаназия» используется при описании различных способов, при помощи которых врач может преднамеренно вызвать смерть пациента. Это понятие охватывает широкий спектр явлений, начиная от преступных массовых убийств в психиатрических больницах нацистской Германии и заканчивая введением обезболивающего (морфина) пациентам, находящимся в предсмертной агонии. Сюда же относятся и «самоубийства с помощью врача», разрешенные в ряде стран для людей, которым грозит неминуемая смерть от таких заболеваний, как рак в терминальной стадии или боковой амиотрофический склероз; в более ограниченном списке стран, в том числе в Бельгии, эта мера допускается и в случаях, когда человеку предстоит всю жизнь мучиться от паралича или неизлечимой депрессии. В Великобритании, равно как и почти во всем мире, самоубийства с участием врача противозаконны, хотя опросы британского населения неоднократно демонстрировали, что подавляющее большинство выступает за внесение в законодательство соответствующих поправок. У врачей из-за этого проблем больше, чем у остальных людей. Они редко признаются — даже в разговорах между собой, — что помогали пациентам умереть, хотя нет сомнений в том, что в прошлом это случалось, и я искренне надеюсь, что такое происходит и по сей день. Впрочем, наверняка сказать нельзя, потому что ни один здравомыслящий врач не станет наговаривать на себя, рискуя попасть в тюрьму.

Врач должен избавлять людей от страданий, а не только продлевать им жизнь, но подозреваю, что в современной медицине об этом частенько забывают. Врачей любят обвинять в том, что они играют в Бога, однако мой опыт свидетельствует, что чаще происходит как раз обратное. Многие врачи уклоняются от решений, которые уменьшили бы страдания пациента, ускорив его смерть. Некоторые люди способны посмотреть смерти в глаза и принять рациональное решение о том, что такая жизнь не стоит того, чтобы ее продолжать. Например, один молодой англичанин, у которого из-за травмы шеи, полученной во время игры в регби, парализовало руки и ноги, лег в швейцарскую клинику, чтобы спокойно умереть. Я знаю пожилую женщину, всю жизнь ухаживавшую за пациентами психогериатрического отделения; состарившись, она предпочла уйти из жизни аналогичным способом, избавив себя от риска деменции. Я считаю поступок этих людей героическим, и мне остается лишь надеяться, что я смогу его повторить, если столкнусь с похожими проблемами. Нет никаких свидетельств того, что моральные устои в странах, легализовавших эту разновидность эвтаназии, были подорваны или что жадные до денег дети силой заставляют пожилых пациентов пойти на суицид. Но даже если такое иногда и случается — неужели это слишком большая плата за то, чтобы позволить куда большему числу людей самостоятельно выбирать свою смерть?

Один высокопоставленный политик как-то признался мне, что выступает против легализации эвтаназии, поскольку боится, что некоторые врачи станут советовать пожилым пациентам пойти на самоубийство. Это абсолютно беспочвенное беспокойство: в странах, где разрешена эвтаназия, предусмотрены многочисленные меры, чтобы этому воспрепятствовать. Кроме того, речь идет о том, чтобы позволить людям, пребывающим в здравом уме, делать свободный выбор, а отнюдь не о том, чтобы наделить врачей правом убивать невменяемых пациентов. Эвтаназия — это не способ избавиться от людей с деменцией, число которых в современном мире неудержимо растет: они уже невменяемые.

Врачи не горят желанием убивать пациентов — более того, они всячески стремятся этого избежать и слишком часто впадают в другую крайность, не давая своим пациентам умереть достойно.

Разумеется, склонным к суициду молодым людям, чьи ряды я в свое время едва не пополнил, необходима помощь: перед ними лежит вся жизнь, а самоубийство в их случае зачастую носит импульсивный характер. Но у стариков уже нет необъятного будущего, за которое стоило бы цепляться. Было бы логично, взвесив все «за» и «против», закончить свою жизнь быстро и безболезненно, вместо того чтобы подвергать себя риску медленной и мучительной смерти. Однако ни на солнце, ни на смерть нельзя посмотреть в упор, поэтому я не знаю, что буду чувствовать, если, состарившись, начну зависеть от окружающих. Какое решение я приму, если начну терять зрение или у меня отнимутся руки?

Медицина как наука добилась очень многого — но она же поставила нас перед дилеммой, с которой нашим предкам не приходилось сталкиваться. Большинство наших современников доживают до весьма преклонных лет, когда рак и деменция становятся все более вероятными. Сегодня их диагностируют рано — пока мы еще пребываем в относительно трезвом рассудке и добром здравии. И мы можем предвидеть, что с нами произойдет в будущем, пусть и не знаем наверняка, когда именно. Проблема в том, что в ходе эволюции в нас развился страх смерти. В отдаленном прошлом наши предки — возможно, простейшие формы жизни с неким подобием мозга — не доживали до старости, и несколько дополнительных лет здоровой жизни играли важнейшую роль для выживания вида.

Жизнь по своей природе не спешит подходить к концу. Мы словно запрограммированы надеяться, всегда верить, что у нас есть будущее. Одно из самых убедительных объяснений появления мозга в процессе эволюции состоит в том, что мозг позволяет двигаться. Чтобы двигаться, мы должны предугадывать, что лежит перед нами. Мозг — это, если можно так выразиться, устройство, которое предсказывает будущее. Он создает модель внешнего мира и нашего собственного тела, что и дает нам возможность перемещаться в окружающем пространстве. Все наше восприятие построено на домыслах мозга. Когда мы что-то видим, слышим, осязаем, чувствуем вкус или запах, головной мозг — по крайней мере так считается — использует получаемую глазами, ушами, кожей, ртом и носом информацию только для того, чтобы сравнить ее с моделью внешнего мира, которую он создал в годы нашей молодости. Если на лестнице, по которой мы спускаемся, на одну ступеньку больше или меньше, чем обычно, мы тут же теряем равновесие. Асцидии, о которых так любят рассказывать в научно-популярных лекциях по нейробиологии, в личиночной стадии подвижны и обладают примитивной нервной системой (нервной трубкой), позволяющей им перемещаться по океану — во всяком случае, по очень небольшой его части. Достигнув взрослой стадии, асцидии прикрепляются к камню и питаются пассивно, полностью полагаясь на содержимое проходящей через них морской воды. Их нервная система рассасывается — потребность в ней исчезает, потому что существо перестает двигаться. Кейт, моя жена, сочинила об этом стихотворение:

Асцидией хотела бы я стать,

Чтоб, если жизнь напрягла,

На камне тело свое распластать,

От мозга избавившись навсегда.

Медленный и неуклонный переход к растительному состоянию при деменции остановить невозможно, хотя иногда и получается замедлить. Некоторые виды рака в пожилом возрасте лечатся, и большинство удается контролировать, но лишь немногим пациентам удается прожить достаточно долгое время, чтобы потом умереть по какой-либо другой причине. А когда ты стар, долгое время становится не таким уж и долгим.

Вот и приходится выбирать между вероятностями, а не стопроцентными фактами, и в этом заключается сложность. С какой вероятностью и сколько дополнительных лет жизни мы выгадаем, если согласимся терпеть боль и прочие неприятности, связанные с лечением? И каким будет качество этой жизни? И какова вероятность того, что лечение не вызовет серьезных побочных эффектов, перевешивающих любую потенциальную пользу от него? В молодости решение принять обычно просто. Но как быть старикам, чья жизнь близится к закату? Теоретически мы способны сделать осознанный выбор, но из-за природного оптимизма, любви к жизни и страха смерти это становится крайне сложной задачей. Мы искренне надеемся, что попадем в число счастливчиков — станем теми, кому удалось победить болезнь и прожить после нее много лет, а не пополним печальную статистику. И тем не менее, по современным оценкам, семьдесят пять процентов всех медицинских расходов в жизни человека приходится на ее последние шесть месяцев. Такова цена надежды — надежды, которая, если верить теории вероятностей, зачастую оказывается бесплодной. Как результат — мы подвергаем чудовищным мукам себя и возлагаем неподъемные расходы на общество.

Во всех странах стоимость медицинских услуг превышает разумные пределы. В отличие от предков, у которых в этом вопросе часто не было выбора, мы в состоянии решить, по крайней мере теоретически, когда нашей жизни следует положить конец. Мы не обязаны лечиться, чтобы замедлить течение смертельной болезни (такой как рак) в старости. Но даже если мы и откажемся от лечения, позволив природе делать свое дело, многим из нас все равно предстоит мучительная смерть, потому что эвтаназия разрешена лишь в небольшом списке стран.

Если эвтаназия запрещена, перед нами встает следующий выбор: умереть в муках сейчас или же оттянуть смерть на несколько месяцев или лет, чтобы умереть в муках чуть позже. Неудивительно, что многие предпочитают второй вариант и соглашаются на лечение, каким бы неприятным оно ни было.

Страх смерти прочно сидит в нас. Говорят, осознание собственной смертности отличает нас от других животных и служит движущей силой, которая стоит почти за всеми человеческими действиями и достижениями. Слоны оплакивают погибших сородичей и утешают друг друга, но нам не дано узнать, понимают ли они, что и сами когда-нибудь умрут.

Наши предки боялись смерти не только из-за того, что медицина была в зачаточном состоянии и не могла облегчить уход из жизни, — боялись они и того, что ждет их после смерти. Но я не верю в загробную жизнь. Я ведь нейрохирург. Я знаю, что все, чем я являюсь, все, что я чувствую и думаю как на сознательном, так и на бессознательном уровне, не более чем результат электрохимического взаимодействия миллиардов нейронов, соединенных между собой почти бесконечным числом синапсов (хотя к старости их становится значительно меньше). Когда умрет мой мозг, умрет и мое «Я». «Я» — это мимолетный электрохимический танец, сотканный из несметного количества бит информации, которая, как утверждают физики, материальна. Никому не известно, во что превратятся эти бесчисленные фрагменты информации, разлетевшиеся во все стороны после моей смерти. Раньше я надеялся, что они превратятся в древесину и листья дуба. Сейчас, наверное, что они станут грецкими орехами и яблоками в саду у дома смотрителя шлюза, если мои дети развеют там мой прах. Таким образом, нет рациональной причины бояться смерти. Как можно бояться пустоты? И тем не менее подобная перспектива меня пугает. Меня также глубоко возмущает тот факт, что я никогда не узнаю, что произойдет дальше — с моей семьей, с моими друзьями, с человечеством в целом, в конце концов. В последние годы мой инстинктивный страх смерти принял новую форму: я боюсь безнадежно заболеть и оказаться на попечении безымянных врачей и медсестер, которые работают посменно в гигантской больнице, напоминающей завод, и толком меня не знают. Либо, что еще хуже, умереть невменяемым в доме престарелых.

Мама всегда была чрезвычайно брезгливой. Последние несколько дней жизни, которые она провела в своей спальне в обшитом деревянными панелями клэпхемском доме с высокими окнами, выходящими на соседний парк, у нее было двойное недержание. «Финальное унижение, — говорила она не без некоторой злобы, когда мы с сестрой убирали за ней. — Самое время уйти на тот свет».

Сомневаюсь, что мама согласилась бы быстро уйти из жизни при помощи специальной таблетки, будь у нее такой выбор. Она выступала категорически против суицида. Что же касается меня, то я не вижу в умении переносить физическое унижение, которое столь часто сопровождает последние дни или недели человеческой жизни, ни достоинства, ни добродетели, как бы качественно за такими пациентами ни ухаживали в хосписе (куда еще далеко не каждому посчастливится попасть). Возможно, я мыслю нереалистично, раз надеюсь, что в будущем английские законы изменятся и я смогу умереть в собственной постели в окружении близких, как произошло с моей матерью, но только быстро и тихо. Что я просто усну вечным сном, как пишут на надгробиях, вместо того чтобы ходить под себя и, захлебываясь предсмертным хрипом, жадно хватать воздух открытым ртом, прячущим внутри язык, пока тот — сухой и покрытый белым налетом — не свесится наружу, извещая о моей кончине.

Тем, кто верит в загробную жизнь, сложнее. Должны ли мы вытерпеть предсмертные муки, чтобы заслужить место на небесах? Должна ли душа перенести болезненное рождение, чтобы пережить тело, а затем вознестись на небеса? Избавляют ли мучения при жизни от страданий после смерти? И рискуют ли те, кто отказался их терпеть, попасть в ад или застрять на Земле в обличье призрака? Является ли быстрая и безболезненная смерть нарушением неписаных правил? К счастью, я в загробную жизнь не верю, и единственная моя цель — умереть спокойно. Когда придет час, я хочу поскорее со всем покончить. Я не хочу, чтобы мои муки продлевали и чтобы за мной ухаживали в хосписе люди, желающие обрести цель в жизни за счет моих страданий.

Единственный смысл смерти в том, чтобы достойно прожить свою жизнь и ни о чем не жалеть на смертном одре. Если эвтаназию узаконят, те из нас, кто захочет избежать бессмысленных страданий и спокойно уйти из жизни, смогут открыто обсуждать этот вопрос и самостоятельно выбирать свою судьбу, а не полагаться на ее волю. К сожалению, мы слишком часто избегаем подобных вопросов и прячем голову в песок, как сделал и я в начале медицинской карьеры, когда не решился поговорить с человеком, умиравшим у меня на глазах. Мы ведем себя так, словно предпочитаем умереть в унизительных условиях, вместо того чтобы признать неизбежность смерти и посмотреть ей в лицо.

* * *

Очередная аневризма. Я немного волнуюсь и в то же время горжусь тем, что по-прежнему выполняю такие сложные операции, что я могу потерпеть неудачу, что меня еще не списали со счетов, что я могу принести пользу. Каждый раз, моя руки перед операцией, я чувствую страх. Почему я продолжаю мириться с ним, хотя в любой момент могу распрощаться с нейрохирургией? Частичка меня рвется сбежать, но, вымыв руки, я надеваю хирургический халат с перчатками и иду к операционному столу. Ординатор вскрывает пациенту голову, однако мое вмешательство пока не требуется, и я сижу на стуле, прислонив голову к стене. Руки в перчатках я держу перед собой на уровне груди ладонями вместе, будто молюсь, — типичная поза для хирурга, готовящегося приступить к работе. Операционный микроскоп, склонив длинную шею, тоже ждет своей очереди рядом со мной, всегда готовый услужить. Не знаю, сколько еще я буду чувствовать, что полезен здесь, и не знаю, вернусь ли сюда еще когда-нибудь, но пока, судя по всему, во мне нуждаются.

На улице жарко. Дождя давно не было, и воздух пожелтел от пыли и выхлопных газов. Смог настолько густой, что не видны даже близлежащие холмы. С каждым годом экология становится все хуже. Что касается восхитительных снежных вершин Гималаев, то их словно никогда и в помине не было. Говорят, площадь ледников сокращается быстрее, чем утверждали самые пессимистичные прогнозы. В не столь отдаленном будущем все местные реки пересохнут.

Я погружаюсь в дрему, думая о том, как сильно хочу вернуться домой. Я вспоминаю домик смотрителя шлюза. Мысленно обхожу одичалый, заросший сад. На яблонях только что начали распускаться крохотные почки, и я вижу плотно скрученные розово-белые лепестки, которым не терпится попасть в этот мир. Идет дождь, в воздухе пахнет весной. От дождя на водной глади озера появляются миллионы маленьких кругов. Два лебедя тут как тут — величаво проплывают мимо зарослей камыша.

Я обязательно смастерю домик для совы и повешу его на берегу озера, выбрав иву повыше. А по ночам я буду пускать в дело совиный манок, купленный недавно. Кто знает, вдруг удастся убедить какую-нибудь сову обосноваться в домике?

Сорняки снова начали отвоевывать территорию в саду; я достану с полки справочник по диким цветам, чтобы запомнить название каждого растения. Между кирпичами, которыми выложен пол старого свинарника, и между булыжниками напротив лошадиных поилок опять появляется трава. И это после того, как я потратил столько усилий на борьбу с ней! Возможно, редкий вьюнок, полюбившийся сборщикам трав, тоже будет здесь. Я привезу ульи из лондонского сада и стану наблюдать, как пчелы покидают их, изучая свое новое пристанище, и возвращаются обратно с ярко-желтой пыльцой на лапках. Может быть, я куплю небольшую лодку и возьму свою внучку Айрис на прогулку по озеру, когда она немного подрастет. А может, и того лучше: я сделаю лодку сам, если успею обустроить мастерскую, в которой будут храниться все мои тщательно заточенные инструменты и витать запахи свежеспиленных дуба и кедра. Окна мастерской будут выходить на озеро. Летом на его берегу распускаются желтые ирисы и лилии — прямо под окнами. А еще тут есть заброшенный, обветшалый дом, в который я вдохну новую жизнь. Возможно, вандалы наконец-то оставят его в покое.

Столько всего нужно будет сделать, когда я вернусь. Столько всего отремонтировать и столько всего выбросить или отдать кому-нибудь, так как я хочу определиться с тем, что оставлю после себя. Но мне теперь не так уж и важно, успею я все закончить или нет.

Я постараюсь не ждать до самого конца, но надеюсь, что буду готов уйти, когда он наступит. Достаточно уже того, что я до сих пор в добром здравии, что мне посчастливилось быть частью моей семьи — прошлой, настоящей и будущей, что от меня по-прежнему есть толк и что осталась еще работа, которую нужно выполнить.

Благодарности

Только после того как закончишь собственную книгу, начинаешь понимать, насколько важной и искренней ее частью являются благодарности. Какой бы книга ни вышла в итоге, она могла быть гораздо хуже без комментариев и поддержки моих многочисленных друзей, в особенности Роберта Мак-Крама, Эрики Вагнер, Джеффри Смита и моего брата Лоуренса Марша. Мой чудесный агент Джулиан Александер всегда был рядом, чтобы поделиться мудрым советом, а мой потрясающий редактор Би Хемминг превратила несколько хаотичную рукопись в полноценную — во всяком случае, мне хочется на это надеяться — книгу. Алан Самсон и Холли Харли из Weidenfeld & Nicolson также дали мне немало полезных советов по поводу рукописи. Я в глубочайшем долгу перед своими пациентами и коллегами из Лондона, Киева и Катманду, а особенно перед Упендрой и Мадху Девкота, чьи исключительные гостеприимство и доброта сделали мои поездки в Непал незабываемыми. Однако наиболее важной для меня была помощь Кейт, которая в очередной раз придумала заголовок для книги и на всех этапах ее создания исполняла роль первого читателя, критика, музы и моей жены.

Примечания

1

Бечевник (устар.) — береговая полоса вдоль судоходных рек, использовавшаяся для подъема судов против течения с помощью бечевой тяги.

2

Исследование замороженного среза — метод быстрого анализа образца ткани. Образец замораживают на сухом льду, затем с ткани снимают тонкий срез, окрашивают и исследуют под микроскопом. Этот метод часто применяют во время хирургических операций при подозрении на наличие раковой опухоли. Полученный результат может кардинально изменить ход операции.

3

В Великобритании трастами называют обособленные подразделения (филиалы) Национальной службы здравоохранения, каждое из которых подчиняется совету директоров.

4

Негатоскоп — устройство, позволяющее просматривать негативы рентгеновских снимков.

5

В переводе с латыни это название буквально означает «большое затылочное отверстие».

6

С1 — шейный позвонок, также известный как атлант.

7

Акустическая обратная связь — физическое явление, которое возникает, например, когда к динамику подносят подключенный к нему же микрофон.

8

Дашаин — крупнейший национальный праздник в Непале, символизирующий победу добра над злом. Отмечают его на протяжении 15 дней.

9

МВД — микроваскулярная декомпрессия.

10

Белый Нил — река в Африке, один из двух крупнейших притоков Нила.

11

Лама — буддийский монах в Тибете и Монголии.

12

«Нулевка» — самая мелкозернистая наждачная бумага.

13

Здесь имеются в виду жилые лодки — довольно популярный среди англичан тип жилья. Плавучие дома бывают разных типов и размеров, но преобладают узкие моторные лодки с крышей, специально сконструированные для английских каналов.

14

Акр — единица измерения площади, применяемая в ряде стран с английской системой мер (например, в Великобритании, США, Канаде, Австралии и др.). 1 акр равен 4047 квадратным метрам.

15

«Смерть Артура» — роман-эпопея, написанный в XV веке на позднем среднеанглийском языке Томасом Мэлори. По некоторым версиям, первый англоязычный роман в прозе.

16

Смута — конфликт в Северной Ирландии, вызванный спором между британскими властями и местными национальными организациями, представлявшими интересы католического населения, о статусе региона.

17

«Школьные годы Тома Брауна» — хрестоматийный роман Томаса Хьюза, написанный в 1857 году. Это первое в английской литературе произведение, в котором описывается повседневная жизнь британской школы для мальчиков.

18

Даниель Канеман — один из основоположников психологической экономической теории, лауреат Нобелевской премии по экономике 2002 года. Амос Тверски — пионер когнитивной науки, один из авторов теории когнитивных искажений.

Content

Генри Марш
Призвание. О выборе, долге и нейрохирургии

Предисловие

1 Дом смотрителя шлюза

2 Поражение в Лондоне

3 Непал

4 Америка

5 Краниотомия в сознании

6 Между мозгом и разумом

7 Верхом на слоне

8 Адвокаты

9 Сделай сам

10 Разбитые окна

11 Память

12 Украина

13 Извинения

14 Украинское фиаско

15 Ни на солнце, ни на смерть

Благодарности

Примечания