Пьесы

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА

Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  К а д м и н.

З и н а и д а  И в а н о в н а, его жена.

Ф е д о р, их сын.

Н и н а, их дочь.

М а р и н а, жена Федора.

В и к а, их дочь.

Ч е р н о м о р д и к  Г е о р г и й  П е т р о в и ч.

В а л е р и й, сын Черномордика.

В а л е н т и н  В а л е н т и н о в и ч  С т р у ж к и н.

К и р и л л  Т а р а т у т а.

П о с е т и т е л ь н и ц а.

Между первым и вторым действиями проходит шесть лет.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

На сцене две комнаты и часть прихожей. Комнаты поразительно отличаются друг от друга, словно не тонкая кирпичная стена разделяет их, а целая эпоха. В первой — будем называть ее кабинетом — время остановилось на первом десятилетии двадцатого века. Обстановка, знакомая по рассказам Чехова, Куприна, Короленко. Простые, белые до пола шторы на окнах. В белый тюль затянута люстра. Небольшая конторка, за которой можно работать стоя. Старинные кресла. Стулья с высокими узкими спинками. Массивный, удобный письменный стол с множеством выдвижных ящичков. На столе высятся стопкой пожелтевшие блокноты в потертых кожаных переплетах. Бронзовый письменный прибор. Продолговатая серебряная табакерка. На небольшом медном подносе почему-то лежит обыкновенный кирпич, а рядом старинный, похожий на голову марсианина, водолазный шлем. В разнокалиберных стаканчиках, пенальчиках бесконечное количество остро заточенных карандашей, резинок, всего, что необходимо для письма. К такому столу так и просится такое же удобное и солидное кресло, но его в кабинете нет… Стены оклеены светлыми, простыми обоями, но их почти не видно, так как все увешано фотографиями разных размеров и форматов. В небольшом книжном шкафу книг мало, а все больше подшивки старых газет. Рядом со шкафом в рамочках ручной работы висят портреты русских писателей-классиков. Эта комната-кабинет имеет несколько нежилой вид, и позже мы объясним этому причину…

Кстати, прихожая тоже почти вся увешана фотографиями и чем-то напоминает кабинет. Лишь современный телефон на тумбочке.

Вторая комната — столовая — обставлена современно, но по сравнению с кабинетом несколько безлико. И широкий стол, и тахту, покрытую ярким пледом, и большой телевизор — все это можно встретить в любой современной квартире. Разве что гитара на стене да хорошие репродукции Пикассо и Дейнеки останавливают наше внимание. Да вот еще десяток высококлассных транзисторов, вытянув антенны, столпились на серванте. Повсюду разбросаны газеты, свежие, недавно доставленные.

По расположению комнат, дверей можно понять, что квартира огромная, старинная, необычная для наших дней.

И действительно, эта квартира необычная — это музей-квартира замечательного русского лирика и гуманиста Евлампия Николаевича Кадмина. Поэтому в нескольких комнатах воссоздана и сохраняется обстановка и как бы атмосфера того времени, когда жил и работал сам Кадмин. В остальных обитают его родственники, его потомки. Сын Кадмина — Антон Евлампиевич со своей женой Зинаидой Ивановной. Их дети — Федор с супругой Мариной и дочерью Викторией и незамужняя Нина.

Конец февраля. Около шести часов вечера. В столовой  З и н а и д а  И в а н о в н а  собирает разбросанные газеты и складывает их аккуратной стопочкой рядом с телевизором. Достает из серванта несколько тарелок и начинает накрывать на стол. Ей шестьдесят пять лет, в молодости она не отличалась красотой, но, как это часто бывает, к преклонным годам ее хорошее русское лицо осветилось добротой и покоем. Движется Зинаида Ивановна не торопясь, плавно, деловито.

Откуда-то — видимо, со стороны кухни — раздаются глухие удары. В столовую входит  Ф е д о р. Это довольно высокий сорокалетний мужчина, одетый по-домашнему, но подчеркнуто элегантно, наверно, поэтому он несколько скован, словно боится помять и запачкать свои заграничные вещи.

Сейчас он встревожен и настроен решительно.

Ф е д о р. Откуда этот грохот? Марина не в состоянии работать.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Антон Евлампиевич рамку новую для отцовского портрета сколачивает.

Ф е д о р. А чем же старая плоха?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да уж, значит, плоха. Лак новый изобрел. Кадминское кресло реставрировал. Оно теперь на кухне сохнет.

Ф е д о р. Пусть, пусть сохнет… Все равно через месяц отец его сам расшатает и начнет снова склеивать.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Достань, Федюша, сахарницу.

Ф е д о р. Неужели не понимает, что Марина работает. Сколачивал бы себе днем, когда мы на службе. Все равно делать нечего.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Не скажи — сегодня экскурсия была.

Ф е д о р. Наверно, опять туристский автобус остановил.

Через столовую в прихожую приходит  М а р и н а  Д м и т р и е в н а. Крупная, красивая женщина в купальном халате. В руках большой флакон с яркой наклейкой.

М а р и н а. Третий флакон французского шампуня из ванной исчезает. Работать, конечно, невозможно, пойду голову вымою. (Уходит.)

З и н а и д а  И в а н о в н а (улыбнулась). Думает, посетители ее шампунь крадут. А это Антон Евлампиевич его в состав нового лака добавляют.

Ф е д о р (захохотал). Только, мама, ни слова Марине… Умоляю…

В кабинет входит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  К а д м и н. Это высокий, полный старик. Он с трудом втаскивает большое старинное кресло, ставит его перед столом. Любуется, отодвигает, придвигает, отходит в сторону и снова любуется креслом.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (кричит). Федор!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Иди, иди, Федюша. Ведь такой день у него сегодня.

Ф е д о р. Почему только у него? У всех нас. И у тебя тоже, кстати…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да я-то что, а он все-таки сын самого Евлампия Николаевича Кадмина.

Ф е д о р. А я внук. А ты невестка. Или что, мы уже недостойны быть родственниками классика?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (кричит). Федор!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Ой, Федюшка, Федюшка… (Поцеловала сына и легонько подтолкнула его к двери в кабинет.)

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (торжественно, указывая сыну на кресло). Ну?! Видел!

Ф е д о р. Мне переодеваться пора.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Садись в кресло. Я тебе говорю — садись…

Ф е д о р. Может, оно еще недостаточно склеилось. Развалится, ведь кричать будешь.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Что ты… Я такой лачок-с придумал. Как новенькое. Элегант! Я вычитал в «Московском комсомольце» заметочку. Есть у них такая рубрика: «Всерьез о несерьезном». Садись…

Ф е д о р. Кого это ты сегодня на экскурсию затащил?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (чуть смущенно). Актеры из Кургана. Хорошо еще, что у нас рядом, тут этот… как его… ну бюст на лошади…

Ф е д о р. Памятник Юрию Долгорукому.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну да… вечно забываю. У них до обеда еще сорок минут оставалось, ну я и пригласил их в музей.

Ф е д о р. Насильно пригласил?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну что ты… все было элегант… Они были поражены, что я вот… живой, большой, красивый, в общем-то не старый, а сын самого Кадмина.

Ф е д о р. И неужели ты уложился в сорок минут?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ты что, меня не знаешь? Ничего лишнего. Строгость, факты… «Кадмин был репортер, даже не с большой буквы, а так, репортеришка. Заметки в газетенки пописывал. То на место убийства слетает, то на голову шлем водолазный наденет и на дно Канатчикова пруда опустится. То по Хитровке шляется. Или где какой пожар московский, он туда же с брандмайором на облучке пристроится и катит. На таком одном пожаре на него бревно и рухнуло. Умер в больнице для бедных…»

Ф е д о р. Понятно… первая часть — уничтожительная… Долго мне сидеть?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Сиди, сиди… (Воодушевляется.) И ведь действительно эта судьба поражает воображение. Разбирают его бумаженции и находят тетрадь. Тетрадь! Читают. И понимают. Репортеришка? Дудки-с! Великий русский лирик, философ, гуманист. Человек великой доброты, соучастия и печали — Евлампий Николаевич Кадмин. Оказывается, не только по полицейским участкам да по ночлежкам он бегал. А писал еще письма в тетрадку. Почти каждый божий день. «Письма к «Прекрасной Даме». И такой они силы, великой любви, чистоты и печали полны, такой верой в будущее и добротой пронизаны, что в один ряд с Петраркой встал твой дед Евлампий Кадмин.

Ф е д о р. Плакали?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну… я не наблюдал специально. Вздохи были. Искренние, глубокие… Конечно, вопросы, кто Она? Неизвестно! Конечно, Евлампия Николаевича можно было понять — жена, затурканная беспросветной бедностью, смертью детей одного за другим, копеечная репортерская работа, вечные долги, переезды с квартиры на квартиру. Немудрено, что Кадмин мог и выдумать эту женщину, эту Прекрасную Даму. После его смерти этими письмами зачитывалась молодежь. Редко у какого студента или курсистки не было среди самых заветных книг этого томика.

Ф е д о р (спокойно). Я читал твою диссертацию, папа.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (внимательно смотрит на сына). Повернись-ка. Вот так… Чуть левее. (Грустно.) Как ты все-таки похож на своего деда. Удивительно похож! Только бы усики. Правда, у него были удивительно элегантные усики. Говорят, талант передается через поколение. Ты ничего не чувствуешь? Ничего не просыпается? А вдруг, Федя? Может быть, и ты, Федя, не только по своим Индиям шляешься, а тоже, как он? А?

Ф е д о р. А что… я тоже пишу…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Неужто? Федя?

Ф е д о р (улыбнулся). Отчеты о командировках. И они тоже полны любви и веры. (Встал с кресла.)

В столовую входит  М а р и н а, на ней очень привлекательное вечернее платье.

М а р и н а. Зинаида Ивановна, чем помочь? (Обнимает за плечи свекровь.) По запаху чувствую, что вы испекли свой обворожительный творожный торт.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Не знаю уж как…

Ф е д о р (входя в столовую). Не вижу Стружкина средь нас!

М а р и н а. Чтобы двадцать седьмого февраля за столом у Кадминых не было Стружкина! Будет непременно…

Ф е д о р. Хороша, хороша…

М а р и н а. Прекрасно поработала, сделала гимнастику, приняла душ и вот… (Делает несколько шуточных танцевальных движений.) Чем не Плисецкая?

З и н а и д а  И в а н о в н а. И как это ты все успеваешь?

М а р и н а. Есть магическое слово — самодисциплина. Аутогенная гимнастика.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Какая?

М а р и н а. Очень просто — надо убедить себя, что все в твоей жизни было прекрасно, прекрасно сейчас и будет прекрасно завтра.

Ф е д о р. Мне, однако, тоже не мешало бы переодеться.

М а р и н а. Подожди. (Громко). Антон Евлампиевич!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (входит). Я тут, вишенка. Я тут, красавица!

М а р и н а. Хотя, конечно, это уже поздно…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Что поздно, что, горлинка моя? Зина, ты не видела сегодняшнего «Водного транспорта»?

Ф е д о р. А ты и на «Водный транспорт» ухитрился подписаться?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (берет из рук жены газету). В каждой газете я берусь отыскать вам что-нибудь необычайное. Такое, что вы не найдете ни в одной другой. Вот пожалуйста…

М а р и н а. Давайте взглянем правде в глаза. Федор, оставь транзистор.

Федор ставит транзистор на место.

Вы понимаете, что я говорю о замужестве Нины…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Так все слава богу… Сегодня приведет своего суженого…

М а р и н а. Хорошо, давайте рассуждать логически. Нине за тридцать. Ее жениху, кажется, за пятьдесят. Вам не кажется этот альянс несколько странным?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Любовь алогична, моя Дюймовочка.

М а р и н а. Может быть… уж я-то это сама испытала. (Подарила улыбку Федору.) Но когда человек, не имеющий жилплощади, женится или выходит замуж за человека, который ее имеет, согласитесь, в этом есть железная логика. Что вы на это скажете?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Но он моряк. А у моряка дом — корабль.

М а р и н а. Интересно, что это за моряки и что за корабли в Москве?

Ф е д о р. Кажется, он капитан теплохода. Там и живет.

З и н а и д а  И в а н о в н а. У Ниночки есть своя комната и пусть уж сама решает.

М а р и н а. Вдовец. У него же взрослый сын.

З и н а и д а  И в а н о в н а. И хорошо, что взрослый. Я уж в няньки не гожусь.

М а р и н а. Странно, что это говорю я… Но все-таки у нас не частная квартира, а музей Евлампия Кадмина. Музей…

Ф е д о р. Но можно понять и сестру. Еле курсы стенографии кончила. Считается, что помогает отцу по музею… А на самом деле валяется целыми днями на тахте и бренчит на гитаре. Думаешь, от хорошей жизни?

М а р и н а. Тогда у меня маленький вопрос: а вдруг он пьет? Приходят посетители, а тут у нас пьяный дебош.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зачем же, деточка, такие крайности.

М а р и н а. Нет, нет… вы мне ответьте, кто его будет утихомиривать? Вы, папа, или, может быть, Федор? Значит, придется вызывать милицию. Представьте, милиция в музее Евлампия Кадмина. А я уж знаю моряков.

Ф е д о р. Откуда?

М а р и н а. Ты забываешь, что я выросла не в музее.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Получается, Ниночке и замуж нельзя выйти?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. По-моему, у Мариночки просто разыгралась фантазия.

М а р и н а. Ну, хорошо… тогда я тоже буду вынуждена перевести сюда свою маму. Ей все труднее жить одной в нашей обворожительной Малаховке.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Милости просим, вишенка.

М а р и н а (в сердцах). И кто это сказал, что старые интеллигенты мягки и податливы? Да вас пушкой не прошибешь!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. По-вашему, Марина Дмитриевна, в наш дом вообще посторонних водить нельзя. А как же с вами, деточки, тогда быть? Ведь ввели… И ничего. Вот и Нина имеет право на счастье, на любовь и на прочее… Так что больше обсуждать нечего. (Ушел в кабинет.)

М а р и н а. Конечно, конечно… (Гладит пальцами затылок. Из транзистора в руках Федора раздается оглушительная резкая мелодия.) Федя… Если хочешь слушать музыку, возьми наушники.

Федор вставляет наушники, вертит настройку. Очевидно, он поймал что-то хорошее, потому что лицо его принимает задумчивое, даже чуть блаженное выражение.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Вот когда Антон Евлампиевич на мне женился, тоже мало ли что подумать могли. Он самого Кадмина сын. Его сам Чехов на руках… В честь его Антоном назвали. Глаза музея, человек образования. А я кто… прислуга, полы в комнатах мыла, дрова колола.

М а р и н а. Тогда было другое время. Девятнадцатый год… Незабываемый…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Это, конечно, правильно, незабываемый. Только и голод, и холод тоже были.

Уходит на кухню. Антон Евлампиевич что-то приколачивает в кабинете. Федор в наушниках слушает музыку. Марина села в кресло, взяла газету. Звонок в дверь.

М а р и н а. Федор, звонят.

Федор не слышит.

Федор… (Бросает газету, идет в прихожую, открывает дверь.)

Входит  П о с е т и т е л ь н и ц а, женщина средних лет.

П о с е т и т е л ь н и ц а (несмело). Простите… я хотела бы в музей…

М а р и н а. Внизу вывеска. На ней четко и ясно написаны часы работы музея.

П о с е т и т е л ь н и ц а. Я на экскурсию приехала… Сегодня уже опоздала, а завтра нас во Владимир увозят Суздаль смотреть. В Москве я в среду буду.

М а р и н а. Очень приятно.

П о с е т и т е л ь н и ц а. А в четверг рано утром поезд уходит. А по средам музей не работает.

М а р и н а. Совершенно верно.

П о с е т и т е л ь н и ц а. А я обязательно должна побывать в музее Евлампия Кадмина. Вы здесь работаете?..

М а р и н а. Я здесь живу.

П о с е т и т е л ь н и ц а. Как живете?

М а р и н а. Очень просто — как люди живут. Понимаете, здесь не только музей, но и квартира, в которой живут обыкновенные люди, которые тоже работают, тоже устают…

П о с е т и т е л ь н и ц а. Извините… А директор музея сын Кадмина?

М а р и н а. Сейчас он занят. Попробуйте в среду.

П о с е т и т е л ь н и ц а. Большое спасибо.

М а р и н а. Всего наилучшего. (Закрывает за Посетительницей дверь, входит в столовую.) Федор… (Трясет его за плечо.)

Ф е д о р. А? (Вынимает наушники.) Все-таки Гендель это Гендель…

М а р и н а. Удивительно, как это человек, который не может правильно спеть «Чижик-пыжик», способен наслаждаться Генделем?

Ф е д о р (улыбнулся). У меня внутренний слух.

М а р и н а. Ты не задумывался, что нашей дочери уже восемнадцать лет. Ей тоже скоро понадобится комната.

Ф е д о р (пытается шутить). Все прекрасно, все прекрасно… Кто так говорил?

М а р и н а (без улыбки посмотрела на него). Кому я пишу диссертацию — себе или тебе! А я ведь тоже очень люблю свою маму. Я душой привязалась к твоим. Но я знаю, что нужно выбрать одного и положить для него всю свою жизнь. Только не отвечай… и не втыкай наушники. Подумай, подумай…

Ф е д о р. Конечно, если дело обстоит так…

Звонок в дверь.

М а р и н а. Надеюсь, теперь ты откроешь.

Федор идет в прихожую, открывает дверь, и за ним буквально врывается  В а л е н т и н  В а л е н т и н о в и ч  С т р у ж к и н. Ему около тридцати лет, но он все равно похож на мальчика. Он будет похож на него и в сорок и пятьдесят. Есть такие люди…

С т р у ж к и н (отстраняя Федора, подбегает к телефону, снимает трубку и набирает номер). Алло, Иосиф Леонидович? Что? Надолго? Благодарю вас. (Вешает трубку, устало опускается на стул.) Вот и все, как говорят в Гонконге.

М а р и н а. Кому вы звонили, Валентин Валентинович?

С т р у ж к и н. Академику Пудалову. Это была последняя надежда. А он, видите ли, в Швейцарии, на симпозиум укатил.

Ф е д о р. Ну и что?

С т р у ж к и н. Очень похоже, что музей наш скоро прикажет долго жить.

Ф е д о р. А что это значит?

С т р у ж к и н. Есть такая идиома, она означает смерть, финал, а в данном случае закрытие. Как говорят в Аргентине, это грустная правда.

Ф е д о р. Не ерунди, Валентин, как это можно закрыть музей Евлампия Кадмина.

С т р у ж к и н. И это как раз в тот момент, когда я подошел к разгадке Прекрасной Дамы Евлампия Кадмина.

Ф е д о р. Ну что ты волнуешься? Пойдем лучше к столу, обсудим твою гипотезу.

С т р у ж к и н. Поразительная беспечность.

Из кабинета появляется  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч.  З и н а и д а  И в а н о в н а с тортом в руках.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Валентюшечка пришел…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Опаздываете, молодой человек. Пять минут седьмого.

С т р у ж к и н. Антон Евлампиевич, музей-то… закрывают.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ерундистика. Вот вы лучше послушайте, что я в «Советской России» вычитал. В Италии арестовали скупщика краденого. Ну, в этом еще ничего удивительного нет. Интересно, что он скупал. Гробы. Гробы, которые похищались из похоронных бюро.

С т р у ж к и н. Я был сегодня в управлении, они настроены там очень серьезно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Нелепость, нелепость и нелепость…

С т р у ж к и н. Есть решение отвести Кадмину отдел в Литмузее… Говорят, у нас нет музея Менделеева, Суворова…

М а р и н а. Демагогия!

С т р у ж к и н. Утверждают, что интерес к Кадмину значительно понизился.

Ф е д о р. Это смешно, как может понизиться, например, интерес к Гёте, Генделю. Может, это нескромно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Не шумите, не волнуйтесь, Валентин Валентинович. Я завтра позвоню академику Пудалову.

М а р и н а. Он в Швейцарии.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ты права, Марина. Что за демагогия — интерес к Кадмину падает, а сегодня у нас была экскурсия, почти тридцать человек. Я что, это выдумал или сам привел?

Неудобное молчание.

Я сам пойду, можете мне поверить, да, да, к Николаю Павловичу… и…

С т р у ж к и н. Он три года как на пенсии.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Что-то Нина с женихом задерживается.

М а р и н а. Вы мне нравитесь, Валентин Валентинович. Вы вносите в нашу семью струю здорового беспокойства. Своей эмоциональностью.

С т р у ж к и н. И мерцающим сознанием, как говорят в Шотландии. Нет, вы, Кадмины, все-таки удивительные люди.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (командирским тоном). Все! Ждать больше не будем. Зинаида, все готово?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Кушать, пожалуйста.

Все рассаживаются за столом.

Ф е д о р. А где же твоя гипотеза, Валентин? (Всем.) Он нашел след Прекрасной Дамы.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Вот это действительно интересно. Это и есть настоящая жизнь, а все остальное химеры, химеры и химеры. И не пытайтесь переубеждать меня. Нуте-с.

С т р у ж к и н (включается в игру и атмосферу, очевидно привычную за этим столом.). В репортерских блокнотах вашего отца за девятьсот первый год несколько раз встречается имя некоей Анны Гербер. Кто же она? Светская дама, красавица, жена члена Государственного совета. Кадмин мог ее видеть на ипподроме, в театре, да мало ли где… Легко себе представить коллизию — несчастный репортер и неприступная, как Монблан, светская красавица.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Поразительно интересно!

М а р и н а. Все-таки эта Нина… Так заставлять себя ждать.

С т р у ж к и н. Я теперь как на крыльях.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да не беспокойтесь, еще можно подождать — не остынет.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Сегодня я прочитал грустную историю. В газете «Лесная промышленность». У одного фараона была дочь. Он ее очень любил. Но жрецы отравили ее. Горе отца было непередаваемо. И вот, когда закончился погребальный ритуал, перед тем как опустилась крышка саркофага, отец положил к ногам дочери свой последний подарок. Знаете что? Ни за что не угадаете. Незабудки, которые она так любила. Букет незабудок.

З и н а и д а  И в а н о в н а. А разве в Египте незабудки растут?

Ф е д о р. Растут. Могу, как очевидец, подтвердить.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Но самое прекрасное, друзья мои, что, когда саркофаг недавно вскрыли, нашли и этот букет незабудок. Они сохранились и выглядели поразительно свежими.

Ф е д о р. Теперь понятно, почему это напечатано в «Лесной промышленности».

М а р и н а. А при чем тут Анна Гербер? Какая аналогия?

С т р у ж к и н (неожиданно вскочил). А если позвонить профессору Алешковскому. Это идея, идея… Как любят говорить в Китае.

Звонок в дверь.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Ниночка. (Идет в прихожую, открывает дверь.)

В квартиру входят  Н и н а  А н т о н о в н а  К а д м и н а, ее жених  Ч е р н о м о р д и к  и сын жениха  В а л е р и й, крепкий, коротко подстриженный франтоватый парень лет восемнадцати.

Нине тридцать один год, но выглядит она старше. Хотя она хорошего роста и миловидна, но в ее лице есть некая анемичность. Одевается она со вкусом, но небрежно.

Ее жениху за пятьдесят. Это крупный, представительный мужчина, с большим, по-детски открытым лицом. На нем парадная форма капитана речного флота.

Проходите, проходите… милости прошу. Мы уж заждались совсем…

Проходят в столовую. Черномордик не выпускает из рук небольшой пакет.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (встает навстречу). Прошу, прошу. Лучше поздно, чем никогда…

Н и н а. Если принять во внимание, папа, что я представляю вам своего жениха, твои слова звучат несколько двусмысленно. А впрочем… Георгий Петрович, о котором вы столько наслышаны. Его потомок Валерий, восходящая звезда советского хоккея.

Ч е р н о м о р д и к (чувствует себя несколько неловко). Разрешите представиться — капитан теплохода «Аргунь» Черномордик.

М а р и н а (издает только один звук, но в нем должно прозвучать всё). О-о!

Ч е р н о м о р д и к. Вы, я так понимаю, папаша Нины Антоновны, вы… матушка, вы — брат Ф е д о р…

М а р и н а. А я его жена. Меня зовут Марина Дмитриевна.

Н и н а (перебивает Марину). А это Валечка Стружкин. Друг нашего дома, почти родной. Еще мы его зовем Валентюшечка… Живет в соседнем подъезде. Когда его родители умерли, он уж совсем к нам переселился. С детства нас все звали жених и невеста. Ведь правда, Валентюшечка?

С т р у ж к и н (чуть смущенно). Вы случайно не из укротителей, Георгий Петрович?

Ч е р н о м о р д и к. Почему?

С т р у ж к и н. Юмор.

Ч е р н о м о р д и к. А-а…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да вы усаживайтесь, усаживайтесь… И вы, молодой человек, не стесняйтесь.

Ч е р н о м о р д и к. Вы на него внимания-то особого не обращайте. Он еще, так сказать, салажонок. (Ожидает взрыва смеха, но никто не понял его.) Вообще мы, Черномордики, замкнутые, откровенно говоря…

Рассаживаются за столом.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Вы меня извините, а все-таки редкая у вас фамилия.

М а р и н а. Своеобразная…

Ч е р н о м о р д и к. Я с Полтавщины, а у нас и похлеще фамилию отыскать можно. Откровенно говоря, просто неприличные попадаются. (Засмеялся.)

Ф е д о р. Вы, значит, всю жизнь на флоте…

Ч е р н о м о р д и к. С юнги начинал. Вы вот штатский товарищ, а правильно говорите — на флоте. А то обычно во флоте… во…

М а р и н а. А вы значит — «на»?

Ч е р н о м о р д и к. Во время войны торпедным катером командовал, потом во Владивосток перебросили. Дальше отставка по возрасту. Друзья в Москву на прогулочную посудину устроили. Хоть не море, а все вода.

С т р у ж к и н. Не ранили, не контузили?

Ч е р н о м о р д и к. Да черт его знает…

М а р и н а. Как это черт его знает?

Ч е р н о м о р д и к. В общем, в госпиталях не валялся. Так что не жалуюсь — крепкий я еще боровичок.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (прерывая неудобную паузу). Чай у всех налит? Итак, дорогие друзья, мы снова все вместе в этот метельный вечер двадцать седьмого февраля. В день, который надолго, если не навсегда, вошел в историю русской культуры. (Черномордику и Валерию.) Двадцать седьмое февраля мы всегда отмечаем в узком семейном кругу, рядом с его кабинетом. Потому что ровно шестьдесят восемь лет назад… Из небольшого заштатного городишка Торжка в Москву прибыл молодой, еще никому не известный Евлампий Кадмин.

Ч е р н о м о р д и к. Я специально проработал его произведение. Трогательные письма ваш отец составил.

М а р и н а. А вы читали, Валерий?

В а л е р и й. Да у меня… сборы.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. От Торжка на перекладных, а холода стояли. Пурга. Где-то тулуп раздобыл. До самых пят.

В а л е р и й. Дубленочка.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да, что-то вроде. И большая заячья шапка. А уж от Твери на поезде, третьим классом. Мечтал в университет поступить.

Ч е р н о м о р д и к (встал). Пользуясь удобным случаем… И день у вас памятный, и встреча наша первая. Разрешу себе… (Разворачивает сверток.) Вот это дело покрепче, чем чай. (Ставит на стол бутылку коньяка.) Так сказать, старлей… Армянский.

Пауза.

М а р и н а. Ну вот… Как в воду глядела.

Н и н а. А! Была не была… Папа, нарушим традицию. Тяпнем по маленькой…

С т р у ж к и н (задумчиво). Нина Антоновна… Черномордик…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Вы взрослые люди. Сам я почти не употребляю.

Ч е р н о м о р д и к. Пятьдесят капель для расширения сосудов?

М а р и н а. А вы, значит, употребляете?

Ч е р н о м о р д и к. Люблю, откровенно, отраву эту проклятую. (Разливает по рюмкам.) Только моему охламону нельзя — действительно сборы.

Ф е д о р. Да нет, мне не в фужер, а в рюмку.

Ч е р н о м о р д и к (обвел всех повеселевшими глазами). Ну… Поехали! (Посмотрел на Стружкина и рассмеялся.)

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Нет, нет, нет… Прежде мы пойдем в кабинет отца. Просто постоять у его стола. Кстати, и Виктории еще нет.

Ф е д о р (Марине). Почти ночь, а нашей дочери нет дома.

М а р и н а. Какая ночь, восьми еще нет.

Ч е р н о м о р д и к. Мой — такой же. Слава богу, их на сборах хоккейных во как держат.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зинаида, гаси электричество. (Удивленному Черномордику.) Нужно, чтобы обязательно были свечи.

Шествие возглавляет Антон Евлампиевич с большим канделябром, за ним Федор, Марина, чуть позади Черномордик и Валерий. Нина и Стружкин остались в столовой.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Осторожно, капитан, здесь порожек.

М а р и н а (Федору). Как хорошо — пахнет свечами и ванильным тортом…

Федор целует ее.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (воодушевляется). Вон стол, за которым работал Евлампий Николаевич…

В а л е р и й (после паузы). Вы говорили, он шибко бедный был, а квартирка-то у вас… Или это тогда бедностью называлось?

Ч е р н о м о р д и к (опешил от наглости Валерия). А он, значит, и морским делом увлекался… (Показывает на водолазный шлем.)

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (чуть смущенно). Дело в том, что эту квартиру наша семья смогла приобрести, когда отец уже умер… когда были опубликованы его письма. Под музей приобрели эту квартиру…

В а л е р и й. Ах, под музей…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Но вещи подлинные. Вот этот стол. И кресло… И вообще многое….

Ф е д о р (тихо, отцу). Про кирпич…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да, да… Вот этот кирпич взят был отцом в свое владение в момент закладки памятника Александру Сергеевичу.

М а р и н а. Антон Евлампиевич имеет в виду Пушкина.

В столовой полутемно, только отблеск фонаря с улицы.

Н и н а. Помнишь, очень давно, в детстве, все стены нашего парадного были исписаны мелом: «Нина плюс Валя — любовь»? Как ты думаешь, кто это мог писать?

С т р у ж к и н. Наверно, Федя. Как говорят в Гондурасе, он был злой мальчик.

Н и н а. Валентюшечка, Валентюшечка… Не пьешь, не куришь, женщинами не увлекаешься. И где же смысл в твоей жизни, а?

С т р у ж к и н. Никак не могу отыскать свою Прекрасную Даму.

Нина выпила рюмку.

Неудобно, одной…

Н и н а. Я тебя очень люблю, мой мальчик…

С т р у ж к и н (после паузы). Я тоже… всех вас, Кадминых… люблю…

Н и н а. Это плохо, когда всех сразу… любят.

В кабинете.

Ч е р н о м о р д и к. Понимаю, понимаю… Это брат Кадмина.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Николенька.

Ф е д о р. Умер в младенческом возрасте.

В а л е р и й. А вот эта…

Ч е р н о м о р д и к. Женщина…

В а л е р и й. Ну да, женщина эта кто?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Это моя мама. Жена Кадмина, Варвара Сергеевна. Дочь земского врача, раннее замужество. Постоянная бедность, долги, переезды, смерть детей. Горькая-горькая жизнь. Она ведь отца только на год пережила.

М а р и н а. Говорят, и характер у нее был тоже не из легких.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Удивительно, но образ матери у меня даже как-то стерся в памяти… А вот эти четыре кресла… Полюбуйтесь ими… О, это не простые гарднеровские кресла. Это Алексей Максимович. Это Александр Николаевич. Это Антон Павлович… Мы их так и зовем, эти кресла. Просто по имени-отчеству. Мол, ножка что-то у Александра Николаевича шатается… (Засмеялся чуть смущенно.)

Ф е д о р. А вот над книжным шкафом портреты — Пушкин, Гончаров, Салтыков-Щедрин. Рамки отец собственноручно сделал.

Ч е р н о м о р д и к. Я как-то тоже из спичек модель броненосца «Потемкин» начал делать. Мой охламон поджег — спички вспыхнули, и тю-тю…

М а р и н а. Да вы просто Нерон, Валерий.

В а л е р и й (исподлобья посмотрел на Марину). А вообще это все зачем? Все это? Музей?..

Ч е р н о м о р д и к. Даты…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Нет, нет… молодой человек задал искренний и серьезный вопрос. Дело в том… юный мой друг… что память о великом свершении, о подвиге должна всегда гореть в следующих поколениях. В вас, например. И важно ведь, как относиться к этой памяти; как к отмершей реликвии или как к примеру в жизни. В моей жизни, в вашей… юный мой друг. Учиться у него…

В а л е р и й. А он что? Только одни письма написал…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (снова пытается найти слова). Да, он писал только письма. Письма к давно умершей женщине. И писал их давно умерший человек. (Почти себе.) Что в этом? «Что в имени тебе моем…»

Ч е р н о м о р д и к (пытаясь прийти на помощь). А вот кто интересно главнее был — Гончаров или Салтыков-Щедрин? Они ведь генералы были.

З и н а и д а  И в а н о в н а (появляется как из-под земли, довольно настойчиво). В столовую прошу, в столовую, к столу… Все подано… Остынет… (Выпроваживает всех за дверь.)

Те рассаживаются за столом, перебрасываясь обычными междометиями, но невольно прислушиваются, что происходит в другой комнате. А там Антон Евлампиевич тяжело опустился в кресло и закрыл глаза.

Антон Евлампиевич, может, липового отвару… Антошенька, Антошенька, солнышко мое…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Теперь меня уже вернее называть белоснежка. (Провел рукой по седым волосам.)

З и н а и д а  И в а н о в н а (притулилась рядом с ним). Что же будет, коли музей закроют? А?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (тихо). Беда будет… (Погладил ее по голове.) Беда…

В столовую входит  В и к а, очень хорошенькая, модная семнадцатилетняя девушка. Смотрит на Валерия и буквально застывает.

В и к а. Ой…

Ф е д о р. Кстати, надо здороваться.

В и к а. Неужели это вы? Сам Валерий Черномордик в нашем доме. Потрясно…

М а р и н а (Черномордику). Оказывается, ваша фамилия знаменита. А что значит «сам»?

В и к а. Да ну тебя, мама. Мне теперь все ребята будут завидовать — капитан хоккейной молодежной был в нашем доме…

Ф е д о р. В некотором роде он будущий твой родственник.

Входят  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч, за ним З и н а и д а  И в а н о в н а. Он снова взял себя в руки и снова, кажется, заполнил собой всю комнату.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Неужели ты забыла, Виктория?

В и к а (смотрит на Валерия). Все о’кей, дедушка…

Ф е д о р. Прекрати этот жаргон улицы Горького.

М а р и н а (мужу). Ты что, хочешь воспитать кисейную барышню?

С т р у ж к и н. Итак… Поднимем бокалы и сдвинем их разом…

Н и н а. Не надо тостов, Валя. И так все всем ясно… Кто жених, кто Кадмин, кто хоккейный капитан, кто речной, кто я и кто такая она. (Показывает на Марину.)

Ф е д о р. Нина…

Н и н а (пьет). Неясно только, кто такая Прекрасная Дама. (Сделала движение рукой.) Фьюить!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да вы закусывайте, закусывайте…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (сидя). Хорошо было пить поздним вечером… Когда я был студентом и гостил в одном доме, около Твери… В окно бьется метель, мокрый снег.

М а р и н а. Папа, да вы, оказывается, поэт алкоголя.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Я учился на землемера. Я не знаю… А сейчас меряют землю? Раньше это была популярная профессия.

С т р у ж к и н (подходя к окну). Какой буран, сплошная белая стена. Бр-р-р…

М а р и н а. А бр-р-р где говорят?

С т р у ж к и н. Бр-р говорят в Брянске.

Н и н а. Выпила рюмку, а кажется, целый бочонок. (Берет гитару, медленно перебирает струны, потом поет мягким, чуть дребезжащим голосом.) «Однозвучно гремит колокольчик, и дорога клубится слегка…»

С т р у ж к и н. Помните, «Живой труп». Поют цыгане, и Протасов говорит: «Это степь, это десятый век… Это не свобода, а воля…»

В и к а. А без доспехов вы худенький.

В а л е р и й. Да какой там худенький! И так все сгонять приходится.

Ф е д о р (уже засунул в уши наушники, вдруг вскакивает). Послушайте… Вальс… Какое прекрасное исполнение… (Пауза. Догадался, что кроме него никто не слышит, включает транзистор на полную громкость.)

Ч е р н о м о р д и к (восприняв музыку, как приказ). Марина Дмитриевна, разрешите пригласить на тур вальса…

М а р и н а (чуть кокетливо). Что может быть приятнее, как танцевать с морячком.

Марина и Черномордик танцуют. Капитан танцует довольно красиво, даже чопорно, по-офицерски.

Н и н а. Ничего я себе кавалера отхватила.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (тихо). Элегант…

Ф е д о р. Вот ради такого вальса стоит просыпаться каждое утро…

В и к а. А как вы вес сгоняете?

В а л е р и й. «Как, как»… В бане…

В и к а. Ой, мне тоже надо… Джинсы не сходятся.

З и н а и д а  И в а н о в н а (стоя за спиной мужа). Ничего, Антон Евлампиевич, ведь перезимовали.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (внучке). Ты просто выросла, девочка, из тех джинсов. Их купили, когда тебе исполнилось пятнадцать лет.

Н и н а. Как это красиво звучит — пятнадцать лет.

С т р у ж к и н. «И как вдовец жену меняет, меняли всадники коней…»

М а р и н а (в танце). Валентин, это неприлично.

С т р у ж к и н. Это не я, это Некрасов…

Кажется, что не только Марина и Черномордик танцуют, но танцуют все, ведь у смотрящих на вальс тоже немного кружится голова и становится легче, и откровеннее мысли, и печальнее слова. Поэтому не сразу слышен звонок в дверь. Сначала робкий, а потом все настойчивее.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Звонят, кажется… Может, соседи снизу.

Ф е д о р. Не может быть, чтобы Феликс Феодосьевич…

Зинаида Ивановна идет в прихожую, открывает дверь и почти в испуге отступает. В прихожую, а оттуда в столовую входит высокий худой  П а р е н ь, в огромном, до пят, тулупе, в заячьей шапке. Он весь буквально облеплен снегом. Под мышкой у него завернутый в рогожку какой-то плоский большой предмет. В руке старинная корзинка типа чемодана с ручкой. Музыка смолкает.

П а р е н ь. Простите, что я… вот так неожиданно. Но дело в том, что я только сегодня приехал из Торжка.

Пауза.

Занавес медленно закрывается.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Почти ничего не изменилось, лишь в столовой появился большой холст. На нем углем набросок портрета девушки в костюме конца девятнадцатого века, сидящей в кресле.

Между первой и второй картиной прошло пять дней. Воскресенье. Утро.

В кабинете  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч,  С т р у ж к и н,  Ф е д о р. В столовой  З и н а и д а  И в а н о в н а,  М а р и н а  и  Н и н а.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Я, когда дверь открыла, обмерла. Думаю — видение, что ли… Тоже в тулупе, шапка лохматая. И говорит, мол, я из Торжка…

Н и н а. Удивительно все это… Парень находит на дне бабушкиного сундука письмо самого Кадмина. Бросает дела, берет отпуск и едет в Москву, чтобы отдать письмо нам…

М а р и н а. А как тебе нравится этот портрет? Эта Прекрасная Дама? Кирилл ведь серьезно считает, что его бабушка и есть та неизвестная…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (в кабинете, откладывает прочитанную газету, чуть ли не со слезами). Какая великолепная концовка…

Ф е д о р. Главное — как современно звучит. Разве можно закрыть музей человека, слова которого о звездах напечатаны сегодня в крупнейшей молодежной газете.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. И какие, какие слова: нет, это спасение! Спасение! (Стружкину.) Как мне благодарить вас за эту публикацию?

С т р у ж к и н (почему-то недовольно). При чем тут я? Благодарите молодого человека из Торжка.

Ф е д о р (заглядывает в столовую). Марина, а где этот Кирилл Таратута?

М а р и н а. Утащил Вику смотреть Донской монастырь.

Зинаида Ивановна вносит в кабинет поднос с кофе и устанавливает его на столике около старинного дивана. Марина и Нина остались вдвоем в столовой.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (в кабинете). Нет, есть что-то в этом парнишке этакое.

С т р у ж к и н. Работает почтальоном, а, как известно, вы питаете к ним слабость. Они же доставляют ваши любимые газеты.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Работящий парнишка. С Антоном Евлампиевичем вызвался стол починить.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (критически осматривает стол). Да-с… стол-то у нас на грани…

Ф е д о р. Только что кресло оставил в покое, теперь к столу подбирается…

М а р и н а (в столовой). А что? Этот почтальон решил навсегда у нас поселиться? Сегодня пятый день.

Н и н а. На добро, душенька, надо отвечать добром. Квартира у нас, как иной человек, без царя в голове. Пусть живут кому не лень.

В прихожую с улицы входят  Ч е р н о м о р д и к  и  В а л е р и й. В руках сына небольшой чемодан.

Ч е р н о м о р д и к (заглядывает в столовую). Взяли такси, и аллюр два креста.

В а л е р и й (показывает чемодан). Все его коврижки — остальное на сберкнижке. Вика не приходила?

Н и н а. Несите в мою комнату.

Черномордик и Валерий ушли.

Почему ты не ответила мальчику?

М а р и н а. Ты, наверно, никогда не поймешь, что такое взрослая дочь.

Н и н а. Боишься продешевить? Когда-то ты горько и искренне сказала: не на того поставила.

М а р и н а. Замолчи… (Уходит.)

Раздается стук вбиваемого гвоздя, и сразу же из кабинета через столовую проносится  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. В прихожей он сталкивается с вошедшими  В и к о й  и  К и р и л л о м. Нина поднялась за ним.

В и к а. Дедушка, что с тобой?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (на ходу). Я же просил Георгия Петровича без меня ничего не прибивать… (Исчезает.)

Исчезает, за ним спешит  Н и н а. В столовую входят  В и к а  и  К и р и л л.

В и к а. Ну!

К и р и л л (растерянно-счастливый). Что я должен сделать?

В и к а. Сама гадаю. Я все время жду от тебя чего-то необыкновенного. Вдруг ты признаешься мне в любви. А что?

К и р и л л. Не надо…

В и к а. А я знаю, зачем ты пошел в почтальоны. Из-за шикарного модернового тулупчика. Надо нашим ребятам подсказать.

К и р и л л. Нет, я просто в прошлом году в институт не попал. Там, у нас в Калинине.

В и к а. Почтарь ты, почтарь обыкновенный, а я первокурсница.

К и р и л л. Ты почему меня дразнишь?

В и к а. Нравится. Более высоких причин нет.

К и р и л л. А ты знаешь, Вика, это очень волнующе — раннее утро, рассвет, еще пустой город, а ты тащишь на себе тяжелую сумку. Полную любви, проклятий, нежности… И даже горе чье-то попадается.

В и к а. Значит, ты переносчик горя? Может, ты «горемыка»?

К и р и л л (серьезно). Нет, у слова «горемыка» другое значение.

В и к а (прерывает его). Ты серьезно читал моего прадеда… Ну, того самого, знаменитого.

К и р и л л. Для меня с детства это святая книга.

В и к а. Какие-то старые слова у тебя. «Святая».

К и р и л л. Слова не бывают старыми и новыми. Мысли бывают.

В и к а. Да брось ты… Тебя бы в наш иняз показать… Хотя у нас на первом курсе тоже подобные раритеты попадаются… А потом оттачиваются. Со мной тоже было что-то подобное. Давно, правда… года три назад. Тогда я этим гордилась. Я могла заплакать, глядя на картину… Серьезно… искренне… Пристрастилась к музеям, как мой отец… Однажды даже в консерваторию одна пошла.

К и р и л л. Почему ты замолчала?

В и к а (неожиданно серьезно). Пел хор каких-то немецких мальчишек… Маленькие такие, блондинчики. Пели что-то классическое… Торжественное… И у меня вдруг возникло такое чувство… Захотелось протянуть руку… защитить всех… понять… Шла… как дура… вверх по улице Герцена, потом бульварами… И только голоса, голоса их… Чужие слова. И вдруг я поняла, что живая… что я живу… Только прошло все это, через годик. Отточилась я. Словно карандашик.

К и р и л л (мечтательно). А ведь ты поедешь в Африку.

В и к а. Ты что, обалдел? Какая Африка?

К и р и л л. У тебя же французский. А в Экваториальной Африке этот язык очень распространен.

В и к а. Ты все-таки ненормальный.

К и р и л л (по-французски). Больше я не могу молчать. Я люблю тебя всем сердцем, всей душой, всей нежностью, на которую способна моя душа. Еще в первый вечер я понял, что моя судьба отдать всю Свою жизнь тебе. Навсегда, до последнего дыхания. (По-русски.) Мы завтра уедем с тобой в Торжок…

В и к а (вскрикнула от радости). Вот. Я так и знала… Ты что-нибудь выкинешь. Это стихи? Кто автор?

К и р и л л (удивлен). Я.

В и к а. А откуда у тебя такое парижское произношение?

К и р и л л. От бабушки.

В и к а. Потрясно! И главное, что ты все это серьезно. Какая прелесть! Ты что, серьезно приглашаешь меня в Торжок?

К и р и л л. Я предлагаю тебе руку и сердце.

В и к а. А может быть, мне тоже поступить в почтальоны?

К и р и л л. Не знаю… Хотя, кажется, в посыльном отделе есть место.

В и к а (захлопала в ладоши). В посыльном отделе… мое место. И главное, я буду практиковаться в настоящем французском. Это же перст судьбы, как говорит Валентюшечка.

К и р и л л. Ну да… ты перейдешь на заочный…

В и к а. Нет, нет… Я должна сейчас же рассказать всем нашим.

К и р и л л (растерянный). Значит… ты… А я так боялся. Вообще я отучал себя от страха, но эти дни я просто трясся, вдруг ты скажешь — нет…

В и к а (хохочет). Я всю жизнь мечтала о Торжке. Хочешь, я тебя поцелую…

Идет к Кириллу, он отступает, потом, как-то неожиданно, бесшабашно и счастливо махнув рукой, вылетает из квартиры. Это возможно сделать режиссеру и таким образом, будто бы он взлетает под колосники, а не убегает в прозаическую дверь, Вика беззвучно хохочет, потом, усталая, пожимает плечами и, вздохнув, медленно уходит в свою комнату.

В кабинете появляется  З и н а и д а  И в а н о в н а. Она аккуратно начинает вытирать пыль с письменного стола. Потом берет в руки одну из фотокарточек и долго смотрит на нее. В кабинет входит крайне взволнованный  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч, сжимая в руках молоток.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зинаида Ивановна, куда исчезли все гвозди? Георгий Петрович привез настоящий морской барометр, а повесить его не на что. Может быть, кто-нибудь мне объяснит, в чем дело?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да будет вам, Антон Евлампиевич. Из-за гвоздей такие волнения.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Гвозди — это предмет первой необходимости. Как мыло, например. В любую минуту может возникнуть необходимость что-нибудь повесить. Да отложи ты наконец эту фотографию!

З и н а и д а  И в а н о в н а. У папаши на коленях сидите. Смешной… на девочку похожи.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. В нашем возрасте надо стараться не вспоминать о времени.

З и н а и д а  И в а н о в н а (словно очнувшись). А гвозди ваши три дня как кончились. Я купить хотела, а вы сказали: «Ты, Зина, не таких купишь, лучше я сам…»

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Боже мой… Какой же я, право… (Идет к двери, останавливается.) Прости меня.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Антошенька…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да, да, через два года наша золотая свадьба. Зина, ты думаешь, я проживу еще два года?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да господь с тобой! Ты еще десять лет проживешь. И двадцать.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (стараясь улыбнуться). Это ты, матушка, хватила.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Ты не гляди, что я старая. Во мне еще силы много. Живи, ни о чем не беспокойся. Живи только. И гвозди будут, и все будет…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (стараясь скрыть волнение). Все же очень просто. В ванной торчит совершенно ненужный крюк. Я его сию минуту вырву.

В кабинет входит  В а л е р и й, кружит по комнате, затем через столовую туда проходит  В и к а. Они словно искали все это время друг друга в квартире, и наконец, встретились.

В и к а. Черномордик!

В а л е р и й (вздрогнул и обернулся). А…

В и к а. Я-то думала, у хоккеистов железные нервы.

В а л е р и й. Будут тут железные! Плохо вчера катались…

В и к а. Слышал, как я тебе кричала?

В а л е р и й. Да разве разберешь? Ребята психовали.

Напряженное молчание.

Значит, пропуск вам передали.

В и к а. А почему на «вы». Или… «мы с вами на брудершафт не пили».

В а л е р и й. Я не пью. У меня режим…

В и к а. Тогда просто без выпивки.

В а л е р и й (смотрит на Вику). Вот так всегда. Сами же напрашиваются…

В и к а. На что?

В а л е р и й. А на то самое… (Подходит к Вике, неожиданно обнимает ее, валит на стол Кадмина.)

В и к а. Валера… Ой… Я же…

В а л е р и й. Тихо ты… Не кричи.

В и к а. А если дедушка?..

В а л е р и й. Я говорю — не кричи…

Громкий звонок в дверь. Валерий поднимается, Вика оправляет платье, все для нее неожиданно, но все равно она как будто ждала этого.

Сама лезешь, а потом девочку играешь…

В и к а. Валерочка, не сердись… Только не сердись. Я обещаю.

Звонок в дверь повторяется. Из ванной в прихожую входит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. В руках у него огромные плоскогубцы. Он открывает дверь, и его чуть не сбивает с ног ворвавшийся в квартиру  К и р и л л. У него в руках развернутая газета. Кирилл буквально потрясает ею.

К и р и л л. Это невозможно. Это нехорошо…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Что с вами?..

К и р и л л. Вы… читали эту газету…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну… войдемте хотя бы в столовую. Снимите свою шубу и спокойно все объясните…

Антон Евлампиевич и Кирилл входят в столовую.

К и р и л л. Почему вы до сих пор не позвонили в редакцию?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. А вы считаете, нужно позвонить? Наверно, вы правы. Это все-таки большая любезность, что они так быстро опубликовали неизвестное письмо отца… Кстати, найденное вами.

К и р и л л. Это совершенно неважно, кем оно найдено. Важно другое — почему письмо опубликовано не полностью.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Надо же их понять, Кирилл. Это все-таки газета.

К и р и л л. Да вы… Да вы… Ведь самое важное заключено в последнем абзаце, который как раз и опущен.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Постойте, постойте… По-моему, этот абзац касался сугубо личных отношений моего отца с вашей бабушкой.

К и р и л л. Какая разница, моя это бабушка, Инна Васильевна Таратута, или кого-то другого. Боже мой… Загадка, над которой бились столько лет — разрешена. Имя Прекрасной Дамы известно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Инна Васильевна Таратута?

К и р и л л. Конечно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. То есть, вы хотите сказать, что все свои эпохальные письма Евлампий Кадмин писал (кивает на портрет) вот этой самой певице. Она и есть таинственная Прекрасная Дама.

К и р и л л. А для чего же я принес портрет? Зачем я хотел подарить его вашему музею?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Милый, дорогой Кирилл. …Вы меня поймите правильно. Отношения Кадмина с вашей бабушкой были обыкновенным юношеским увлечением. Очевидно, она была очаровательна, эта Инна Таратута. Но, появившись на заре туманной юности моего отца, она промелькнула и уже никогда более не появлялась в его жизни.

К и р и л л (как важный аргумент). Но она-то боготворила Кадмина всю жизнь. И потом, все сходится. Ее раннее замужество, супруг много старше ее. Евлампий Кадмин оставался всю жизнь верен своей первой и единственной любви. Потому что только юношеская любовь может породить прекрасное произведение искусства.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (не сразу). Иногда мне кажется, Кирилл, что мы никогда не узнаем настоящего имени Прекрасной Дамы. Ее… скорее всего… вообще не было. Был, очевидно, какой-то импульс, а все остальное плод воображения, как раньше говорили. Незадачливый человек, заурядный репортер, он гениально придумал свою Прекрасную Даму.

К и р и л л (с болью). Значит, по-вашему, они не жили на этом свете, ни Прекрасная Дама, ни Лаура, ни Беатриче, ни Джиоконда?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (молча качает головой, ему жаль и Кирилла и себя). Были гении… Можно прожить с человеком сорок восемь лет, и любить, и уважать его, но сделаться от любви гением? Нет, к сожалению, нет…

К и р и л л. А если вы все-таки ошибаетесь? И… любовь к Прекрасной Даме — это не удел избранных. Прекрасная Дама — это что-то живое… внутри нас.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Сколько вам лет?

К и р и л л. Девятнадцать.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Как вы сказали? Прекрасная Дама… это что-то внутри нас?

К и р и л л. Меня воспитывала бабушка, мать всегда была занята. Я читать научился не по букварю, а по письмам Кадмина. Если так, как вы говорите, тогда зачем же моя бабка прожила долгую и прекрасную жизнь? Зачем же я тогда?..

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Она любила его всю жизнь?

К и р и л л (кивает головой). Ведь только живое, обращенное к живому… Зачем же она тогда говорила: знай, что другому человеку всегда больнее, чем тебе, знай это, и ты никогда не будешь одинок…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Мальчик… мальчик мой! Как это не фантастично, может, ты и прав…

Входят  Ф е д о р  и  С т р у ж к и н.

С т р у ж к и н. В чем прав этот юноша?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (все так же задумчиво, указывает на портрет). В том, что она — Прекрасная Дама.

Ф е д о р. Отец, ты серьезно?..

С т р у ж к и н. О Антон Евлампиевич, сколько раз в жизни вас подводила доброта и интеллигентность.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. При чем тут моя доброта?

К и р и л л. Отчего вы так настроены против меня, Валентин Валентинович?

С т р у ж к и н. Я — против вас? А кто же, как не я, возился столько часов над грудой бумаг, которую вы привезли в этой вашей корзине? Кто, как не я, помог обнаружить в ней настоящее письмо Кадмина и добился его скорейшего опубликования?

К и р и л л. Не полностью.

С т р у ж к и н. Вот что… дорогой мой Кирилл, мы очень благодарны вам за вашу пылкую, как говорят в Конго, любовь к Кадмину. Но все дело в том, что Инна Таратута давно нам известна. Не только я, но все уважающие себя кадминоведы много раз проверяли эту версию. Господи, Антон Евлампиевич, вспомните материалы Пушкинского дома за тридцать седьмой год…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (растерянно). Да, да…

С т р у ж к и н. Молодой человек, из вас со временем может выйти интересный исследователь. Но запомните, что доброта в науке губит человека.

К и р и л л. Покажите мне эти материалы. Кстати, и там может быть ошибка. Я даже уверен в этом.

Антон Евлампиевич и Кирилл идут в кабинет.

Ф е д о р. Говорят, в Непале собак едят. У меня такое впечатление, что мы тоже съели собаку.

С т р у ж к и н. Вопрос в чем… в чем съели собаку?

Ф е д о р. Ты о чем?

Стружкин смотрит на портрет.

Нравится Инна Таратута?

С т р у ж к и н. В каком-то смысле. Ведь это картина не какого-то провинциального художника, как заявил ты вчера со свойственным тебе апломбом, а подлинник известнейшего русского художника Валентина Александровича Серова. Вот так, мой злой мальчик. Полторы тысячи… не меньше.

Федор уходит в кабинет. Стружкин хочет идти за ним, но его окликает вошедшая в столовую  Н и н а.

Н и н а. Ты что так громко говорил?

С т р у ж к и н. А мне нельзя говорить громко?

Н и н а. Можно, когда ты восторженный.

С т р у ж к и н. А сейчас я злой.

Н и н а. В нашем доме злиться не на кого.

С т р у ж к и н. Авось кто и подвернется.

Н и н а. Валентюшечка, не намекай на моего Черномордика.

С т р у ж к и н. Уехать мне хочется. Например, в район Нагатино. Только на какие… пенёндзы…

Н и н а. Скажи лучше, переехать.

С т р у ж к и н. Ну, понимаю, еще в детстве: «Ах, бедный, ах, сирота…» А сейчас кто я для вас? Приживал вроде…

Н и н а. Мы тебя любим.

С т р у ж к и н. Так кошек любят. Ладно, пойду помогу… А то Антон Евлампиевич ничего без меня не найдет… (Идет к двери, останавливается, берет газету, принесенную Кириллом, оборачивается к Нине.) Хочешь увидеть фокус? Я разрываю газету и делаю ее снова целой. Следи на руками. (Рвет газету на мелкие кусочки, мнет их в руках, потом бросает обрывки в воздух.)

Н и н а. А где же целая?

С т р у ж к и н (не сразу). Факир был пьян, и фокус не удался. (Уходит в кабинет.)

В столовую входят  В и к а  и  В а л е р и й.

В и к а. Нинка!.. (Бросается на Нину, начинает ее бурно целовать.)

Н и н а. Что за нежности?

В и к а. Ты самая прекрасная тетя на свете.

Н и н а. Валерий, объясните, что с ней?

В и к а. Он тоже очень рад, что ты вышла замуж за его папахена. (Валерию.) Молчишь!

В а л е р и й. Нет… Я рад.

В и к а. Он теперь будет называть тебя «мама».

Н и н а. А вот этого не надо. Я и так, говоря мягко, не первой юности, а еще взрослый сын. У него в любой момент может родиться ребенок. Тогда что же, я буду бабушкой называться?

В а л е р и й (испуганно). Какой ребенок?

В и к а (тоже в ужасе). А если он… не родится… То есть…

Н и н а (хохочет). Дети, дети… Послушай, Валера, а ты свою маму совсем не помнишь?

В а л е р и й. Нет… Я салажонком совсем был, когда она умерла. Батя ее боевой подругой звал. Он с ней еще на фронтах Великой Отечественной познакомился.

Н и н а. Как же вы одни жили?

В а л е р и й. Во Владике еще ничего. А когда в Москву переехали и стали на этом теплоходе… Потом там же в ресторане питались… по талонам. Только зимой он не работает. Отец сам обеды готовил.

Н и н а. Да, да… он что-то говорил про стряпню.

В а л е р и й. Консервы купит. Все меня салат из морской капусты есть заставлял. Я, наверно, из-за него в хоккей подался. Все-таки сборы.

Н и н а (сосредоточенно). Ничего, мы тебя откормим. Мама мастерица по этой части.

В и к а (уже пришла в себя). Валера на днях в Швецию едет. И мне новые джинсики привезет.

В а л е р и й. Там есть. В прошлом сезоне ребятишки оттуда клёвые водолазки привезли. Красные даже…

В и к а. Представь, я вся в импортном — все же сдохнут. И жую.

В а л е р и й. Жвачку я могу хоть завтра достать.

Н и н а. И мне, если не трудно. Почему-то с детства мечтала о жвачке. (Наигрывает на гитаре.) Черномордик что-то к стенке приколачивает, потом грозится сделать какие-то особенные пельмени…

В а л е р и й. Ну да… Представляю…

Н и н а (напевает). «В саду горит костер рябины кра-ас-ной, но никого не может он согре-еть…»

Вика и Валерий как завороженные смотрят друг на друга. Из кабинета почти выбегает взволнованный Кирилл, за ним Антон Евлампиевич, Стружкин и Федор.

К и р и л л. Нет, не убеждает… Как хорошо, что ты здесь, Вика. (Неожиданно весело засмеялся.) А я ведь сначала здорово струхнул. Думаю, такие серьезные источники. Словно звезда закатилась.

Н и н а. Я смотрю, и вы славу любите, Кирюша?

К и р и л л (по-прежнему улыбаясь). «Сочтемся славой, ведь мы свои же люди». Конечно, у меня мало доказательств, но их будет достаточно. Я сегодня уезжаю в Торжок и… В общем, Вика, собирай вещи…

Пауза. Входит  М а р и н а.

М а р и н а. Что происходит?

Ф е д о р. Честно, мы и сами не понимаем.

К и р и л л. Вика уезжает вместе со мной (как маленький)… в Торжок.

М а р и н а. Ах, ну да. (Опешив.) Что?

К и р и л л. Просто она сегодня…

С т р у ж к и н. Дала вам слово помочь собирать доказательства?

К и р и л л. Час назад Вика дала согласие стать моей женой.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Поразительно!

К и р и л л. Конечно, Антон Евлампиевич, это просто любовь.

Пауза.

В и к а (испуганно). Да ты что? Ты что? Шуток не понимаешь, Валера! Я же просто пошутила!

Ф е д о р. При чем тут Валерий?

В и к а. Мамочка… Папочка… (Кириллу.) Ой, какой ты дурачок! Ну почему ты такой дурачок?..

С т р у ж к и н. Это скверная шутка… Виктория.

М а р и н а (к ней вернулось самообладание). Видимо, каждого нового человека в этом доме надо предупреждать о поразительном легкомыслии Вики. Кирилл, я прошу прощения за нашу дочь.

В и к а (бросается со слезами к Антону Евлампиевичу). Дедушка, они ничего не поняли! Никто!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (обнимая ее). Что ты… право…

Вика неожиданно падает со стоном в кресло.

Ф е д о р. Воды… Где вода?

М а р и н а. Набедокурила — и в кусты… (Подходит и хлопает дочь ладонью по щеке, приводя ее в чувство, но этот хлопок что-то слишком силен.) Где же этот мальчик?

Никто не заметил, что Кирилл, как только Вика упала в кресло, исчез из комнаты. Он возвращается со стаканом воды, подходит к креслу, становится на колени и протягивает воду Вике.

В и к а. Зачем? Зачем? (Отталкивает руку Кирилла, вода выплескивается ему в лицо.)

Ф е д о р. Вика… Как тебе не стыдно!

Кирилл поднимается с колен. Лицо его мокро. Он ставит стакан на стол, вынимает платок, медленно вытирает лицо. Вид у него довольно жалкий. Все смущены.

Она, конечно, сама попросит у вас прощения.

К и р и л л. Ну… я пойду.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (с наигранной веселостью). Атанде-с… Никуда мы вас, голубчик, не отпустим.

К и р и л л. У меня скоро поезд.

Идет, чтобы взять свою корзину, Стружкин пытается остановить его, но Кирилл отводит его руку. Поднимает корзину, она с грохотом открывается, и ее содержимое вываливается на пол.

Опять этот замок!..

Начинает собирать вещи. Стружкин и Федор пытаются помочь ему.

К и р и л л. Спасибо, я сам… я сейчас…

Ф е д о р (держа в руках небольшую серебряную табакерку). Поразительно! Взгляните, точь-в-точь как табакерка деда.

К и р и л л. Табакерка?

Ф е д о р. Отец, взгляни…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (рассматривая табакерку). Как две капли воды. (Кириллу.) Разрешите, я должен сравнить… (Скрывается в кабинете.)

Ф е д о р. Послушайте, Кирилл, а вдруг это одно из возможных доказательств. Кадмин всю жизнь хранил точно такую же табакерку, как реликвию. Ну, а если есть вторая… Откуда она у вас?

К и р и л л. Не знаю.

Из кабинета выходит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Табакерка отца… исчезла.

С т р у ж к и н. Невероятно.

К и р и л л (задыхаясь). Я клянусь… Я клянусь вам…

Н и н а. Выходит, это та же самая табакерка?

М а р и н а. Кирилл, это ваша вещь?

К и р и л л. Нет…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Боже мой… (Опускается в кресло.)

Н и н а (встала с дивана). Простите меня, но это просто некрасиво… Непорядочно, что ли… Поили-кормили целую неделю… У меня в голове не укладывается…

Ф е д о р (укоризненно). Нина!

М а р и н а. Действительно, ты уж слишком. Я, кажется, понимаю, в чем тут дело. Кирилл влюблен в образ Кадмина, почти обожествляет его. Ему захотелось иметь что-нибудь кадминское на память. Он не думал, насколько ценна эта табакерка, и взял ее как сувенир, что ли… Конечно, этот поступок… сам по себе как-то, но ведь в основе его лежит любовь к великому русскому гуманисту… Так ведь, Кирилл?

К и р и л л. Я не брал этой табакерки. (Кричит.) Вы слышите, я не дотрагивался до нее!

В и к а. Табакерка взяла и сама прыгнула в его корзину…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (Вике). Замолчи сейчас же. И запомните все! Ничего не случилось! Ничего не было! И вы, Кирилл, должны остаться, успокоиться. Сейчас будем обедать. Я понимаю, я все понимаю. Марина Дмитриевна абсолютно права. Если в основе проступка лежит любовь… Да нет, что я говорю… Какого проступка? Это была мгновенная мальчишеская вспышка…

В а л е р и й. Вспышка… Это бывает. Точно.

К и р и л л (очень тихо). Вы… вы могли подумать, что я украл?.. Вы позволите мне уйти или пошлете за милицией?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зачем же так… нас?

К и р и л л (неожиданно). Не ругайте Вику, она еще поймет… (Берет корзинку, застегивает замок, идет к выходу.) А что касается кормежки, возьмите портрет. Это подлинник Серова. Загоните в комиссионку. Это будет плата за мое пребывание в этом доме. (Берется за ручку двери, оборачивается.) А я докажу… когда-нибудь, но докажу…

Выходит из столовой, проходит прихожую и покидает музей, не захлопнув за собой дверь.

Пауза.

Потом одна из боковых дверей распахивается, и в столовую торжественно вплывает  Ч е р н о м о р д и к, держа в руках блюдо с дымящимися пельменями. За ним с полотенцем идет  З и н а и д а  И в а н о в н а.

Ч е р н о м о р д и к (почти залихватски). «У нас нынче субботея! Эх, субботея!» Решил блеснуть своими скромными кулинарными способностями. Фирменное блюдо. Пельмени по-тихоокеански. Не скрою, Зинаида Ивановна помогла по женской части.

Пауза.

Зинаида Ивановна берет блюдо и ставит на стол. Черномордик вилкой подцепляет пельмень и подходит к Антону Евлампиевичу.

Антон Евлампиевич, вы у нас вроде капитана. Так что прошу снять пробу.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да… Но…

Ч е р н о м о р д и к (тянется к нему с пельменем). А-ам… И готово.

Антон Евлампиевич, беспомощно оглядываясь, снимает губами с вилки пельмень и с видимым отвращением проглатывает.

Вкусный?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (хрипло). Очень…

Ч е р н о м о р д и к. Заметили, какая начиночка?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Какая?

Ч е р н о м о р д и к. Мясо трепанга.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. А это еще что такое?

Ч е р н о м о р д и к. Как говорится, дар океана. Глубоководный червь! Китайский деликатес.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (свирепея). Знаете… батенька.

Н и н а (кричит). Сейчас же прекрати!

Ч е р н о м о р д и к (испуганно). Я что-нибудь не так? Ради бога простите. Хотел отметить. Что умею, посильно… Я смотрю, все в сборе. Может, я все-таки скажу, Нина?

Н и н а (махнула рукой). Валяй.

Ч е р н о м о р д и к (приободрился). Я получаю сто пятьдесят рублей. Плюс пенсия. Так что всю получку в общий котел. Другое. Зимой, как вы знаете, навигация закрыта. Антон Евлампиевич, осмелюсь предложить в чем-то свою помощь… Так сказать, осветю… то есть освищу… что такое… Освещу революционную деятельность на флоте в период жизни и творчества вашего отца. К примеру, история легендарного крейсера «Очаков».

М а р и н а (неожиданно, почти кричит). Паршивая девчонка! Да как ты смела оскорбить его!

Ч е р н о м о р д и к (пораженный). Марина Дмитриевна…

В и к а (тоже кричит). Я знаю, знаю… Ты хочешь избавиться от меня. Избавиться.

Ф е д о р. Вика, ты с ума сошла!

Ч е р н о м о р д и к. Ниночка, в чем дело?

В и к а. А что — нет? Нет? Была бы счастлива, если бы я уехала с этим парнем. А в мою комнату ты бы поселила свою мамочку.

Н и н а. Жора, ты здесь ни при чем.

М а р и н а. Откуда в тебе все это?

В и к а. От тебя, мамуля. Я тоже умею расставить локти и захватить жизненное пространство. Как в автобусе.

Ф е д о р. Вика, тормоза.

В и к а. Хочешь казаться молодой, а рядом уже взрослая дочь.

Ф е д о р. Я запрещаю тебе так разговаривать с матерью!

В и к а. Это моя комната!

М а р и н а. При чем здесь комната?

В и к а. Я буду жить в ней… и может, действительно выйду замуж. И буду жить в своей комнате с мужем.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Господи, с каким еще мужем?

В а л е р и й. Ну ладно, я пойду… у меня тренировка…

М а р и н а. Валерий, гоните вы ее прочь! Почему ты всем морочишь голову?

В и к а. А я назло, назло… никуда не уеду…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Зачем же назло, внученька… Да и куда тебе ехать.

В а л е р и й. Мне на тренировку. (Выбегает.)

Вика с плачем уходит в свою комнату.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Можно, Федя, я за Викой…

Ф е д о р. При чем тут я? (Берет транзистор, надевает наушники.)

Зинаида Ивановна уходит за Викой.

Ч е р н о м о р д и к. Значит, мой паршивец…

Н и н а. Кирилл украл табакерку…

Ч е р н о м о р д и к. Поймали?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Мы никого не ловили.

С т р у ж к и н. Он уехал. Вернул табакерку и уехал.

Ч е р н о м о р д и к. Зря отпустили. Он теперь возьмет и в поездке у кого-нибудь шубу украдет.

М а р и н а. Да не верю, не верю я!..

Ф е д о р (из транзистора вырываются обрывки каких-то мелодий, он не может успокоиться и невольно возвращается к разговору). Тогда, выходит, это сделал кто-то из нас.

М а р и н а (неожиданно). Я пришла в этот дом в розовом пальто с зеленым жуком на лацкане. Украшение… Теперь этого жука носит Вика. Ей не страшно, у нее интеллигентность наследственная, а у меня сертификатная. Но почему же вы так легко от нее отступаетесь? Ведь я прожила в этом доме почти двадцать лет. Они же не могли пройти даром… Я не Прекрасная Дама, к сожалению… но вы-то… вы… должны быть где-то ближе всех к ней. Неужели вы не поняли, что сегодня из нашего дома ушел не только этот мальчик?

С т р у ж к и н. Кто же еще?

М а р и н а. Впрочем, наверно, это произошло гораздо раньше.

В передней Антон Евлампиевич сталкивается в дверях с входящей  З и н а и д о й  И в а н о в н о й.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Куда ты, Антоша…

Разговор идет в прихожей. Его еле слышно в столовой, поэтому все насторожены и прислушиваются.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Неразумно…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Что с тобой?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Я прожил большую жизнь, — может быть, она кому-нибудь покажется нелепой. Я всю жизнь хранил не только семейные реликвии. Это нечто гораздо большее. Как он сказал: «что-то внутри нас…» Неужели я действительно просто прожил свою жизнь при старинных вещах старинным человеком? Из футляра скрипку вынесли и унесли. И кругом пустые футляры. Нет, это было бы неразумно, нелогично, нечеловечно… Так оттолкнуть мальчика. Он же не умеет защищаться.

З и н а и д а  И в а н о в н а (подхватывает его чуть обмякшее тело с неожиданной силой, но он пытается освободиться, тихо). Метель же на дворе, скользко.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (так же тихо). А я с палочкой.

Звонок телефона. Стружкин снимает трубку.

С т р у ж к и н. Алло… Да, да… Добрый день, Николай Павлович. Что? (Кричит.) Браво, брависсимо… Простите меня, но это такая новость! Огромное спасибо. Я сейчас же передам. Вы вернули нас к жизни. До завтра, до завтра… (Вешает трубку, кричит.) Свистать всех наверх. Парад-алле, как говорят на Цветном бульваре.

Все, взволнованные, переходят в кабинет, последним из прихожей входит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч, за ним З и н а и д а  И в а н о в н а.

Ф е д о р. Валя, ну!

С т р у ж к и н. Волнуемся, чего-то суетимся, наслаждаемся самобичеванием. А наш музей…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (как эхо). Наш музей?

С т р у ж к и н. Решение о закрытии музея Евлампия Кадмина… отменено! Окончательно и бесповоротно!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Я знал… знал… Валечка, Валечка, позвольте вас поцеловать. (Обнимает Стружкина.)

С т р у ж к и н. И хватит трепать нервы!

З и н а и д а  И в а н о в н а (подносит мужу рюмочку). Ландышево-валерьяновые. Твои любимые.

Н и н а. Папа от них засыпает. А спать сегодня нельзя. Федя, включи свою музыку.

Опять возникает пауза.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (почти машинально берет одну из газет, читает). «В защиту крокодилов. Пятнадцать видов крокодилов из двадцати одного, доживших до наших дней, находятся на грани исчезновения». Ерунда какая-то… (Почти выбегает из кабинета.)

Пауза.

Наконец Марина делает несколько шагов в сторону двери, потом опускает голову и вдруг постаревшая тяжело опускается в кресло Кадмина. Кресло с треском разваливается, и Марина оказывается на полу.

М а р и н а (вскакивает, задыхаясь). Не сметь!

С т р у ж к и н. Что?

М а р и н а. Не сметь смеяться!

Антон Евлампиевич в прихожей надевает шубу, берет палочку и нелегкой стариковской походкой медленно идет к двери. Зинаида Ивановна молча, бессильно протягивает руки, пытаясь и не надеясь его остановить.

З а н а в е с

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

Между первым и вторым актом прошло шесть лет.

Мало что изменилось в квартире-музее Евлампия Кадмина. Та же идеальная чистота в его кабинете, так же аккуратно разложены вещи на письменном столе, только одна из ножек, очевидно, вывернута, и, чтобы стол не завалился, на ее место поставлен деревянный ящичек, задрапированный тканью под цвет самого стола. В столовой тоже почти нет изменений. Портрет, принадлежащий кисти Серова, уже давно висит на стене. К разбросанным то здесь, то там газетам прибавились журналы в ярких обложках, очевидно заграничные.

Те же фотографии висят в прихожей, и даже погода, кажется, не изменилась — за окнами падают пухлые хлопья снега. На дворе январь месяц.

Еще до открытия занавеса зритель слышит лекцию о жизни и творчестве Евлампия Кадмина, которую, как обычно, читает посетителям  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Может быть, оттого, что он произносит эти слова каждый день, из года в год, они звучат несколько монотонно, даже чуть механически…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (при закрытом занавесе). …и он скончался. Гроб с его телом сопровождало на кладбище немного народу. Товарищи по газетному поприщу да жена Варвара Николаевна, окруженная многочисленными детишками. После кончины Евлампия Кадмина дети его стали умирать один за другим, в живых остался только ваш покорный слуга… И вот все живу, живу… живу… Я сказал про отца «скончался». Я не употребил слово «умер». Спустя три года после его кончины была найдена драгоценная тетрадь с письмами отца к Прекрасной Даме… И в них он остается навсегда живым. Вот, собственно, и все, что я хотел поведать вам о моем отце. Ну, а дальше, как говорится, читайте его письма… читайте подлинники…

Г о л о с а. Спасибо… Большое спасибо…

Медленно открывается занавес. А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  закрывает за ушедшими посетителями дверь и не замечает, что один из них не ушел, а остался стоять в полутьме коридора, в углу, рядом с вешалкой. «Антон Евлампиевич», — негромко произносит посетитель и выходит на свет. Антон Евлампиевич вздрагивает, оборачивается, и вместе с ним мы узнаем  К и р и л л а  Т а р а т у т у. Узнаем не сразу — прошедшие годы превратили Кирилла из порывистого, восторженного юноши в неторопливого, даже чуть усталого мужчину. А впечатление это еще и оттого, что на нем парадный черный костюм, белая рубашка и галстук. Правда, придирчивый глаз сразу определит в нем провинциала — и костюмчик такой в столице уже года три как не носят, и узел галстука слишком тонок, и ботинки уж слишком остроносы.

К и р и л л. Антон Евлампиевич…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (не сразу). Ой-ой-ой…

К и р и л л. Вчера я был здесь со своими ребятами, и вы меня не узнали. Расстроился даже.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Кирилл… Кирилл…

К и р и л л (словно оправдываясь). Со мной были мои дети.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. У вас уже дети!

К и р и л л. Беда у вас?.. С кем?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Беда?

К и р и л л. Значит, показалось.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (с удовольствием произнося каждую букву). Кирилл… Как вы выросли!

К и р и л л. В самом деле.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Я нечеловечески рад вас видеть. Ну те-с… прошу в кабинет. Прихожая не подходящее для вас место.

Проходят в кабинет. Кирилл пытается что-то сказать, но Антон Евлампиевич перебивает его.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Так вот, уважаемый Кирилл Сергеевич, шесть лет назад в этом доме вам было нанесено оскорбление… В пушкинские времена за такое…

К и р и л л. Я забыл об этом.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (опустившись в кресло). Тогда хоть простите нас. Мистика… проделка Мефистофеля. Но никто, никто из нашего…

К и р и л л. А почему же вы так уверены, что я не брал эту табакерку? Явился восторженный мальчик, с корзиной старых писем и неуравновешенной нервной системой. Что вы, по правде говоря, знаете обо мне?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Вы были так молоды, так чисты…

К и р и л л. Я был молод, и я был чист. Как белый лист бумаги. Лист, на котором можно было написать и строки пронзительных стихов и грязный донос… Я забыл об этом…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да, да, конечно… Но ради бога… скажите, что вы прощаете.

К и р и л л. Вчера я слушал вас, и мне действительно показалось, что в этом доме…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (перебивает). Письма отца по-прежнему ваша настольная книга?

Кирилл не отвечает.

Так что же теперь начертано на бывшем белом листе? Стихи или…

К и р и л л. А вы не допускаете, что он по-прежнему чист.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Вы пришли на помощь, Кирилл Сергеевич?

К и р и л л. Договаривайте, Антон Евлампиевич.

Тот молчит.

Или… чтобы отомстить — вы это хотели сказать?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Можно проще… доконать.

В кабинет решительно входит  З и н а и д а  И в а н о в н а.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Освободились, Антон Евлампиевич?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зина, посмотри, кто навестил нас.

Зинаида Ивановна видит Кирилла.

Не узнаешь?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Почему же… Тот самый… В тулупе Кирилл. Кирюшечка. Теперь-то не убежите? Антон Евлампиевич тогда все вокзалы обошел. Простудился, месяц целый грипповал.

К и р и л л. Зачем же вы искали меня, Антон Евлампиевич?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Да все за тем же, все за тем же…

З и н а и д а  И в а н о в н а. Вот и славно… (Заметно волнуясь.) Вы только меня выслушайте, Антон Евлампиевич, и не противьтесь. Вот и Кирилл вернулся.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. О чем вы?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Я уже угощенье все сотворила. Решила сегодня и сказать.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зинаида Ивановна, я никогда не понимаю, о чем вы говорите.

З и н а и д а  И в а н о в н а. И чтобы все, все собрались сегодня, как раньше, за общим столом. Меня, может, не послушают, а вас…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Ну! Что меня?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да семьдесят лет мне сегодня стукнуло! (Засмеялась, застеснялась, даже попыталась закрыться фартуком.)

К и р и л л. Мои поздравления, Зинаида Ивановна!

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Мне нет прощения!

З и н а и д а  И в а н о в н а. Что ты, Антоша. Да я сама только на прошлой неделе вспомнила. И ты оставайся, Кирюшечка.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (долго целует руки Зинаиде Ивановне). Это же юбилей! Мы такой пир закатим! Кирилл, не думайте ни о чем. Все прелестно. Зине семьдесят! Все замечательно! Что же я стою здесь! Именно сегодня мой клей должен достигнуть подлинной кондиции. Кирилл Сергеевич, вы обратили внимание — вместо одной ножки ящик. Стол расшатался. Но недавно я прочитал в «Строительной газете» замечательный рецепт клея. Клеит все — дерево или железо. Сейчас с его помощью я водворю ножку на ее законное место. Сегодня все должно быть на месте! (Почти убегает из кабинета.)

З и н а и д а  И в а н о в н а. А ты, Кирилл, в столовую проходи. Отдохни.

Идут в столовую.

Вот газетки, журнальчики почитай.

Кирилл с жадностью набрасывается на журналы.

(Улыбнулась.) Странные вы все… Феденька вот в музыку в свою уткнется, ему хоть весь мир сгори, Валерка в хоккей, Антоша в газеты, Марина в словари, и ты, смотрю, тоже…

К и р и л л (быстро листает журнал). Откуда они у вас?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Марина Дмитриевна со всего света навезла.

К и р и л л. Путешествует?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Должность у нее такая. Все Нью-Йорк, да Женева, да Париж. Люди-то сдуру завидуют, а я смотрю, как она мается. Приезжает худющая, маетная… Ей еще на этих коктейлях пить приходится. По работе нужно, что поделаешь… Ну я… (Видя, что Кирилл не слышит ее, углубившись в чтение, уходит на кухню.)

К и р и л л (перечитывает одну и ту же французскую фразу, потом откладывает журнал). Забыл… почти все забыл. Какая ерундистика… Ай-ай… ай… (Ударил со злости себя по колену, встал, подошел к портрету своей бабушки и долго смотрел на него.)

В комнату входит  В и к а  с тетрадкой в руке. Из стильной девочки с улицы Горького Вика превратилась в довольно замкнутую, редко улыбающуюся женщину в очках. Аккуратно, но неярко одевается нынче Вика: только модные очки. Пауза. Кирилл и Вика смотрят друг на друга, узнавая.

В и к а. Снова тута Таратута?

К и р и л л (засмеялся). А меня никто с той поры в рифму не называл.

В и к а. Трудно с юмором в Торжке?

К и р и л л. Под Торжком.

В и к а. Сослали из Торжка?

К и р и л л. На сорок пять километров. Совхоз «Красногвардейский». Рядом могила Анны Керн.

В и к а. Что за сенсацию вы привезли на этот раз?

К и р и л л. Может, сначала поздороваемся?

В и к а. На «вы» или на «ты»?

К и р и л л. А как… правильнее?

В и к а. На «вы»…

К и р и л л. Значит, здравствуйте… те… Вика.

В и к а. Бонжур, мсье Таратута, французский забросили?

К и р и л л (смутился). Почти.

В и к а. Дед очень переживал за вас. Считал, что вам нанесено смертельное оскорбление.

К и р и л л. А вы как считаете?

В и к а. Сейчас я, честно говоря, уже смутно помню ту историю. (Кладет тетрадку на стол.) Думала, хоть в столовой пусто, позанимаюсь. А в своей комнате заниматься невозможно — там муж переживает.

К и р и л л. Чего же это он переживает?

В и к а. Трудно жить на свете ветеранам, если они, конечно, не ветераны гражданской войны.

К и р и л л. А из каких же он?

В и к а. Из хоккейных. Знаменитый нападающий, заслуженный мастер спорта, но ветеран. Вот он сейчас сидит и переживает — включат его на этот раз в сборную или нет. Шумно переживает, так что работать невозможно.

К и р и л л. Значит, все-таки он.

В и к а. Да, да, Валерий… Не смотрите на меня с сожалением. Его слава давно уже затмила славу моего прапрапра… А вы по-прежнему в Министерстве связи?

К и р и л л. Мы трудимся, как говорится, на одной ниве. Вы же учительница?

В и к а. Преподаю французский. Восьмые, девятые, десятые классы. Школа номер сто семьдесят. Кличка — «Ворона».

К и р и л л. А меня они называют «Штирлиц».

В и к а. Совсем не похоже.

К и р и л л. Я спросил как-то одну умненькую девочку из девятого класса — почему «Штирлиц»? Она ответила с легким презрением: «Потому что вы, как Штирлиц, хорошо относитесь к малым мира сего». А как же иначе — у меня русский язык и литература.

В и к а. Раньше это называлось «учитель словесности». (После паузы.) Странно… Почему же вы не лесничий и не полярный летчик?

К и р и л л (чуть раздраженно). Потому что окончил в Калинине педагогический институт.

В и к а. Двенадцать парней на курс среди ста не очень красивых девочек.

К и р и л л. Девятнадцать — парней. Девятнадцать… А девочки были разные. Были и красивые, были и глупые.

В и к а. Женаты?

К и р и л л. Угадали.

В и к а. На старшей пионервожатой?

К и р и л л. Откуда вы все знаете?

В и к а. Преподаватели литературы в сельской местности, как правило, женятся на старших пионервожатых. Сколько детей?

К и р и л л. Двойня: Маша и Николай.

В и к а. Все правильно. Ни на йоту от стандарта.

К и р и л л. Что-нибудь не так, Вика?

В и к а. Мне когда-то пророчили Экваториальную Африку, а вместо нее школа на Петровке. Зато моя мама бурно колесит по земному шару.

К и р и л л. Я слышал.

В и к а. Молодец! Плюнула, как говорится, на карьеру мужа, защитила докторскую. И пошла, пошла. Как гоголевская тройка: «и кто ее остановит». Теперь она уже «ди-два».

К и р и л л. А что это такое?

В и к а. Высший ранг ООНовского чиновника.

К и р и л л. А Федор Антонович?.. Он?..

В и к а. Папа служит в одной скучнейшей конторе и отличается от прочих чиновников тем, что мать ему привозит горы моднейшего барахла. Вот он и поражает сослуживцев своими туалетами. Понятно теперь, почему меня «Вороной» кличут?

Кирилл не отвечает.

Так зачем же вы все-таки приехали?

К и р и л л (задумчиво). Каникулы. Учеников на экскурсию привез. Они сейчас в детском театре с Таней.

В и к а. Таня — это и есть старшая пионервожатая?

Кирилл кивает головой.

Эх, Кирилл, Кирилл, я-то думала, что ты за мной приехал. Короткое объяснение, я бросаю все, даже своего ветерана, ну и… «увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам»… Вообще все в нашей жизни как-то удивительно не по-французски. (Неожиданно.) Да, не верила я тогда, что вы взяли табакерку Кадмина. Не верила! Я даже кое-что подозревала. Но, слава богу…

К и р и л л. Почему?

В и к а. Слава богу, что вы не помешали моему семейному счастью. (Не сразу.) Двойня, конечно, осталась на попечении тещи?

К и р и л л. А с кем же еще?

В и к а. Приусадебный участок большой?

К и р и л л. Восемь соток.

В и к а. О-о… Как будет с огурцами в этом году? Не побьет?

К и р и л л. Что не побьет?

В и к а. Ну, что-нибудь. Град, например. Или курицы?.. Что там еще бывает. Засухи, тля, землетрясение?

К и р и л л. Землетрясений в Торжке не бывает. (Засвистел.)

В и к а. Ты закричал тогда, помнишь: «Я докажу»…

Кирилл смущенно улыбается.

А вы все больше становитесь похожим на свою бабушку. (Показывает на портрет.) Но, увы, это точно доказано — она не Прекрасная Дама. (Вскочила.) Боже мой, как же я сразу не догадалась. Вы же пришли сюда за этим портретом.

Входит  С т р у ж к и н.

С т р у ж к и н. «Ни сна, ни отдыха измученной душе», как любят говорить на Даунинг-стрит. Где Антон Евлампиевич?

В и к а. У нас гость, Валентин Валентинович.

С т р у ж к и н. Позвольте… да это же тот самый.

К и р и л л. А вы меня не забыли, Валентин Валентинович.

С т р у ж к и н. Молодчина! Приехал, и все тут. Что было — то быльем поросло. Так где же наш уважаемый?..

В и к а. Заканчивает очередной опыт. Сами знаете, в такой момент…

С т р у ж к и н. Но ведь мы сегодня должны быть у академика Кузнецова. Я же предупреждал.

К и р и л л. Вряд ли это получится…

С т р у ж к и н. А вы снова в курсе всех событий. А может быть, снова что-нибудь отыскали?

В и к а. Кирилл — мой коллега. В сельском варианте.

К и р и л л. Да, русский язык и литература.

В и к а. Так вот… наш учитель словесности прибыл за своим портретом.

С т р у ж к и н. Но позвольте, Кирилл. Мне почему-то казалось, что вы эту работу Серова подарили нашему музею.

К и р и л л (то ли серьезно, то ли шутит). …Я… мы… конечно, понимаем, что это Серов…

С т р у ж к и н (подходит к портрету, неожиданно). Вам завернуть?

В и к а. Хоть бы с дедом сначала поговорили.

С т р у ж к и н. Все к лучшему, к лучшему, как говорят в Афганистане. Известим старика де-факто.

К и р и л л. Но я не собираюсь уходить.

В и к а. Опять на неделю останетесь?

К и р и л л. Просто Зинаида Ивановна пригласила меня на день рождения.

С т р у ж к и н. Ничего не понимаю.

К и р и л л. Сегодня Зинаиде Ивановне исполняется семьдесят лет.

В и к а. То-то из кухни так вкусно пахнет.

К и р и л л. А я действительно должен отлучиться. Но я вернусь.

В и к а. За портретом.

К и р и л л. Опять угадали, Виктория. (Уходит.)

С т р у ж к и н. То есть как это… не пойдем. От Кузнецова сейчас зависит все. Когда я пробиваю дополнительные фонды…

В и к а. Стружкин, вам не идет быть директором.

С т р у ж к и н (улыбнулся). «Не попрекай… не попрекай меня без нужды», как любят говорить в Белом доме. (Неожиданно зло.) Думаешь, это так привлекательно — тащить весь этот воз? Антон Евлампиевич, к несчастью, стар. А кто мог бы стать директором, твой папа или, может, ты?

В и к а. Аллах, спасибо тебе, что избавил меня от этой судьбы.

С т р у ж к и н. Ты стала циничной, Вика.

В и к а. Циничные больше ценятся. (Исчезает в столовой.)

Стружкин один. Потом входит  Н и н а. Если Стружкин мало изменился внешне за эти годы, разве стал солиднее, неторопливее, то Нина изменилась круто и решительно. Куда девалась прежняя вялость, меланхоличность. Сейчас она вся дышит какой-то отчаянной веселостью, энергией, бесшабашностью. На ней нарядный брючный костюм, весьма смело облегающий ее пышную фигуру.

Н и н а. Ты уже здесь…

С т р у ж к и н (разглядывая костюм Нины). Смелый туалет.

Н и н а (захохотала). Все бабы ахнут.

С т р у ж к и н. Марина привезла?

Н и н а. Она меня не забывает.

С т р у ж к и н. Некоторым носить брюки противопоказано.

Н и н а (простодушно). Да? А почему?

С т р у ж к и н. Одежда должна скрывать недостатки фигуры, а не подчеркивать их.

Н и н а. А морякам, между прочим, нравятся плотненькие. Вот так, и никаких диет! Сегодня и шашлычок по-карски, и цыпленочка табака усижу. И вообще загуляем со своим Черномордиком по-черному…

С т р у ж к и н. Какие шашлыки? Откуда они в этом доме? Здесь не пьют и не едят слишком острого.

Н и н а. При чем тут наш дом? Сегодня Жора получает пенсию, и мы…

С т р у ж к и н. Сегодня вы… ты и твой морской вол будете смирно сидеть за этим столом и пить чай с пирожками, начинка — яблочный джем. У вашей мамы, видите ли, юбилей.

Уходит в кабинет. Нина в растерянности. Потом снимает со стены гитару и тихо наигрывает. Одновременно со  С т р у ж к и н ы м  в кабинет входит  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч.

Ну вот и вы наконец. Только что от Александра Павловича. Я был вынужден согласиться с его требованиями. Действительно, мы требуем дополнительных фондов, а пропускная способность музея чрезвычайно мала.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Когда я слышу эти слова: «пропускная способность», в лучшем случае в моем мозгу возникает образ мясорубки.

С т р у ж к и н. Одна-две экскурсии. Пятнадцать — двадцать человек.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Но больше музей не вмещает.

С т р у ж к и н. Это сейчас. Но как только мы снесем вот эту стену — между кабинетом и столовой, — в один раз мы можем принять человек пятьдесят…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (не сразу). Именно небольшая прихожая. Все эти фотографии, репродукции висели еще при отце. Скромный, совсем не обширный кабинет.

С т р у ж к и н (почти строго). Упрямство в этом вопросе пойдет вам не на пользу.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (опуская голову). Я понимаю. Может быть, вы правы…

С т р у ж к и н. Знаю, знаю, что вы хотите сказать. И это мы учли особо, как говорят народные заседатели. Один-два раза в месяц экскурсии будете проводить вы. Но это в особых, торжественных случаях. Надо брать курс на крупные коллективы, на массовость. Но это уже мои заботы.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Но иногда ведь бывает больше пользы, когда зайдет молодой человек или девушка, вдвоем или каждый по себе. И поверьте, мне кажется, больше пользы, когда они прикасаются…

С т р у ж к и н. Вы становитесь сентиментальны, Антон Евлампиевич. А жизнь ушла далеко вперед. Вы можете вспомнить, когда мы последний раз собирались за этим столом? Чтобы только все… всей семьей…

Антон Евлампиевич молчит.

В столовую входит  М а р и н а.

М а р и н а. Боже мой, действительно скоро вечер.

Н и н а. В нашем возрасте лучше говорить — «еще не вечер».

М а р и н а. Никак не могу привыкнуть к разнице во времени. А еще этот чертов ужин часов до трех затянулся. Федор проспал и не пошел на работу. Боюсь, как бы не было у него неприятностей.

Н и н а. Не будет. Все-таки он твой муж.

М а р и н а. Если бы я была его начальством, он бы точно имел неприятности.

Н и н а. Бедные жертвы светского образа жизни. А меня он всегда так привлекал. Как ставриду электрический свет.

М а р и н а. Так иногда хочется за столом расслабиться, забыть, что за каждое слово нужно отвечать…

Н и н а. А ты как-нибудь расслабься…

М а р и н а (усмехнулась). Расслаблюсь я уже на пенсии. Кстати, тебе очень идет.

Н и н а. Мечтала в нем сегодня пропить Жорину пенсию. А тут нежданно-негаданно маме исполнилось семьдесят.

В столовую входит  Ф е д о р.

Ф е д о р. Видимо, я впал в детство. Зачитываюсь детскими сказками.

М а р и н а. Твоей матери семьдесят.

Ф е д о р. Спокойно! Я ее уже поздравил. И тоже благодаря сказкам, в них мать появляется довольно часто. Вы только послушайте, какая прелестная старая английская сказка. Представьте себе. Одному простому дровосеку фея пообещала исполнить три его любых желания. Пришел он из лесу домой усталый, а на уме только одно — посидеть у горящего камина. Тут же огонь и загорелся. Сидит он, отдыхает, захотелось ему есть, а до обеда еще часа два. «Хорошо бы сейчас жареную колбасу, да потолще». Бац! И перед ним колбаса. Естественно, прибегает жена, откуда да почему! Дровосек ей все рассказал, она рассердилась: «Дурак ты набитый, чтоб колбаса к носу твоему пристала!» Она действительно — хлоп и приросла к носу. (Смеется.)

М а р и н а. Какой-то идиотизм, честное слово!

Н и н а. А мне смешно.

Ф е д о р. Послушайте, что дальше было. «Ничего, — думает дровосек, — у меня же есть в запасе еще одно желание». И тут же он пожелал, чтобы колбаса отскочила от носа.

М а р и н а. Все?

Ф е д о р. Все. А мораль здесь такова. Пусть дровосеку с женой не пришлось ходить в золоте и бархате, зато к ужину у них была вкусная кровяная колбаса.

Н и н а. Федя, но ты же не дровосек. (Смеется.)

М а р и н а. Здесь нет никакой логики. Во-первых, исполнилось четыре желания. Три его и одно жены, когда колбаса приросла к носу…

Ф е д о р. Просто злые желания выполняются сверх плана.

М а р и н а. Пошел бы ты переодеться.

Ф е д о р. Не надо злиться — сказка-то добрая. (Садится в кресло. Надевает наушники.)

Марина внимательно смотрит на него.

Входит  В и к а.

В и к а. Товарищи, я прошу вас запретить моей бабушке хулиганить. У человека юбилей, а она второй день не выходит из кухни. Нас три женщины…

М а р и н а. Вот и помогите…

В столовой появляются  С т р у ж к и н  и  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Я должен сообщить… что Валентин Валентинович считает, что наше торжество имеет смысл перенести на субботу.

М а р и н а (решительно). Нина, помоги Вике на кухне… Давайте, давайте, девочки. (Выпроваживает женщин в кухню.)

Антон Евлампиевич и Стружкин насторожились. Федор вынул наушники.

Валентин Валентинович, я прошу вас запомнить: если в музее Кадмина вы пока директор, то для его семьи вы просто сосед.

С т р у ж к и н. Мне казалось, что я могу рассчитывать на большее.

М а р и н а. И еще… Соседом вы можете оставаться долго. Но что касается директорства…

С т р у ж к и н. Вы меня пугаете, Марина Дмитриевна?

М а р и н а. Просто с женой академика Кузнецова я каждую субботу играю в теннис. На закрытом корте.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Друзья мои, что вы, право, в такой день…

Звонок в прихожей. Зинаида Ивановна открывает дверь. На пороге  К и р и л л  Т а р а т у т а  с большим букетом цветов.

К и р и л л. Разрешите, многоуважаемая Зинаида Ивановна, в день вашего славного праздника, с самыми искренними словами уважения и душевной благодарности..

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да что ж ты на живую сирень-то разоряешься. Она небось дороже телятины…

К и р и л л. Что вы! Она расцвела на Цветном бульваре…

С т р у ж к и н. В руках закавказских товарищей.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Кирюшечка, ты же, наверно, тоже голодный, пойдем, я тебе перекусить дам… (Уходит в кухню.)

Ф е д о р. Почему я не слышу знакомого приказа — переодеваться!

М а р и н а. Мне казалось, что ты хотел поговорить ее мной.

Ф е д о р (не сразу). Меня вчера назвали «мсье Тесемкин». Я думаю, что за глаза меня так называют и на работе.

М а р и н а (сухо). Ну и что?

Ф е д о р. Они совершенно точно определили мое социальное положение. И семейное тоже…

М а р и н а. А кто виноват?

Ф е д о р. Только не ты… Ты старалась сделать меня кем-то другим. Может быть, даже самой собой. Но я действительно только Кадмин, а Тесемкиным я стать не могу. И не хочу.

М а р и н а. Что ты привязался к моей фамилии?

Ф е д о р. Иногда у меня такое впечатление, что мы поменялись ролями. Не только фамилиями. У меня прекрасный гардероб заграничных одеяний. Коллекция галстуков. И на службе я просто законодатель и знаток современной моды. Но иногда так хочется снять все эти произведения искусства… Как ярмо.

М а р и н а. И все-таки ты внук Кадмина.

Ф е д о р. Видимо, я только испортил породу.

М а р и н а (не сразу, задумчиво). Твой дед… всю жизнь писал письма Прекрасной Даме… А ты знаешь, почему я сделала такую стремительную карьеру?

Ф е д о р. Ты умная женщина.

М а р и н а. Лучше бы ты сказал — любимая женщина. (Неожиданно.) Да, да, да… Когда я первый раз выступила в Комитете по правам человека. Это было о положении в Биафре… я чувствовала какой-то особый подъем. Не только потому, что это было ответственное выступление. Когда я защищала права обездоленных, я думала вот об этом доме… О нашем доме. Гнев к несправедливости. Сострадание к малым мира сего, оно, видимо, заложено в самой сути русского человека. Сам униженный может в сто раз больше, во всех прошедших поколениях, он-то уж может понять, как это тяжко. Вот ты не знаешь, что я до сих пор перечитываю письма Кадмина там… за океаном. Реву по ночам, а утром выступаю… По вопросу дискриминации прав человека в Родезии, в Ольстере… Теперь в Чили…

Ф е д о р. Вот никогда не думал, что дедовские письма дойдут до ООНовской трибуны.

М а р и н а (садится на ручку кресла, обнимает Федора). Ты знаешь, кем бы я хотела быть?

Ф е д о р (не сразу). Любимой женщиной.

М а р и н а. И это тоже… Но я хотела бы стать не только любимой. Я бы хотела быть Прекрасной Дамой.

Ф е д о р. И что же для этого не хватает?

М а р и н а. Пока я стала только прекрасно одетой дамой. Ты думай… думай… и смотри на эти фотографии. Но думай обо мне… Если сможешь…

Ф е д о р (не сразу). А я не знал, что так приятно объясняться в любви с собственной женой… (С улыбкой.) Значит, тот самый английский темно-бежевый костюм. И французский галстук из набора. Да, одним талантом я обладаю — умением носить вещи… (Уходит.)

Марина продолжает накрывать на стол. В столовую входит  В и к а.

М а р и н а. У тебя неприятности?

В и к а. Со мной неприятности не случаются. (Пауза.) Зато они просто обрушились на моего мужа. Раньше у него были неприятности с тренерами, потом с партнерами, потом с судьями. Теперь со всеми вместе. (Ждет ответа матери, но та молчит.) А человек, у которого сплошные неприятности, сам становится неприятностью.

Входит  Ч е р н о м о р д и к. Он хочет что-то сказать, но, услышав разговор, смущенно уходит, не закрыв за собой дверь.

М а р и н а. Когда в Канаде узнали, что я прихожусь тещей самому Валерию Черномордику, я стала для них привлекательней английской королевы.

В и к а (раздражаясь). Пойми, мама, у них свой, совершенно обособленный мир. Какие-то совершенно чуждые для меня интриги, вечные разговоры о неправильных удалениях, своя этика, своя промышленность, даже свои писатели…

М а р и н а. Ты знаешь, что не в моих правилах вмешиваться в твои дела.

В и к а (после короткой паузы). Конечно, я должна была на него клюнуть… Вечно — поздний Чехов, ранний Бунин, сложившийся Гайдн… И вдруг — шайбу, шайбу… Рев, свист… Почему вы с отцом тогда только интеллигентно промолчали? Может быть, лучше, чтобы ты избила меня… По законам послевоенной Малаховки.

М а р и н а. Что ты знаешь… о послевоенной Малаховке?

В и к а. Не люблю.

М а р и н а. Уходи.

В и к а. К кому?

М а р и н а. А разве обязательно к кому-то?

В и к а. Одной? Нет, это не для меня.

М а р и н а (неуверенно). Кирилл вернулся.

В и к а. Мамочка, мамочка… Ты нашла гениальный выход. (Тихо смеется.) Только он женат. У него двойня. Но даже если на секунду представить, что Таратута по-прежнему… Я-то его не люблю. Я никого не люблю. Так что лучше оставаться мне с моим Черномордиком. Это только в газетах про него пишут «гроза защитников». А он беспомощный.

М а р и н а (смотрит на дочь). Слава богу, что у вас нет ребенка.

В и к а (кричит). Зачем ты так говоришь? Зачем все так говорят! Как можно радоваться, что на свете не родился новый человек?! Какая уж тут слава и кому? Даже если он родился в семье, где нет любви, ведь он бы все-таки родился.

За сценой крик Федора: «Марина… Марина… Ну, где ты…»

М а р и н а. Вика…

В и к а. Иди… иди, мамочка.

М а р и н а (идет, останавливается около двери). Я очень хорошо умею объяснить, почему так плохо живут люди в Намибии. Но почему так плохо живет моя дочь… Почему? (Уходит.)

Вика берет вазу, в которой стоит принесенная Кириллом сирень, и ставит се в центр стола. Входит  Ч е р н о м о р д и к.

Ч е р н о м о р д и к. А я ведь все слышал. Вроде бы и неприлично это, но… Пробелы, пробелы у Валерки в культурном развитии. Когда он этим хоккеем увлекся, я не протестовал. Все же коллектив. А ребенок без коллектива… Я же ему коллектива обеспечить не мог. Вот вы в творческом коллективе воспитывались…

В и к а. Вы что же, семью считаете коллективом?

Ч е р н о м о р д и к. А почему же нет… Если здоровая… конечно…

В и к а. А разве вы с Валерием были не семья?

Ч е р н о м о р д и к (простодушно). Какая же семья без женщины? (Встал с тахты.) Я свою жену, первую, Любу, можно сказать, и после кончины любить продолжал. Только когда с Ниной Антоновной познакомился, все как отрезано. Мертвым вечная память, живым жить на земле. У меня установка твердая.

В и к а (повторяет). Установка… да, да… Не трудно вам у нас?

Ч е р н о м о р д и к (не сразу). Сам-то я… сложившийся, так сказать, человек. А за Валерку иногда боязно… Есть в вашей семье…

В и к а. В коллективе?

Ч е р н о м о р д и к. В семье… что-то… Индивидуализм не индивидуализм… А так, вроде все вам мало. Все чем-то недовольны. Дальше самих себя прыгнуть хотите, а подготовка, честно говоря, не та…

В и к а. Так что же вас здесь держит?

Ч е р н о м о р д и к (не отвечая на вопрос). Я за Валерку… может быть… остатки жизни отдать готов… (Пошел к двери, остановился.) А дети… вы еще люди молодые. Правда, и затягивать с этим вопросом тоже особенно не надо. (Уходит.)

Вика стоит у стола с тарелкой в руках, задумавшись.

В кабинете  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч  с  К и р и л л о м  закончили реставрацию ножки стола.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (любовно оглядывая свою работу). Гениально! Элегант! Клея хватило. А как держится намертво!

К и р и л л. И откуда у вас, Антон Евлампиевич, все эти столярные таланты?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. А помните у Пушкина: «И мореплаватель, и плотник». Просто в настоящем русском интеллигенте культура всегда сочеталась с умением грудиться физически. Вот я и тружусь по силе возможности и пользы. Стараюсь сохранить. (Не сразу.) Правда скоро здесь все так изменится…

К и р и л л. Почему?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Видите ли, мы все почти фатально зависим от некоей пропускной способности… А вот этот ящик здесь совершенно не нужен.

К и р и л л. Давайте лучше я.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Во мне еще есть силенка. (Поднимает ящик, охает и почти роняет его на пол. Смущенно и как-то потерянно смотрит на Кирилла.) Сглазил… Сказал и сглазил. (Медленно опускается в кресло.)

К и р и л л. Что с вами? Вам плохо?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (негромко). Очень. (После паузы.) Что вы наделали, Кирилл… Боже мой… Ведь тогда, шесть лет назад, она ушла из нашего дома…

К и р и л л. Кто она?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Прекрасная Дама. Вы еще сказали тогда, я запомнил… «Прекрасная Дама — это что-то внутри нас…» Вы посмотрите, как мы живем, Кирилл. Вика несчастлива в замужестве… И кажется, вовсе разуверилась в любви и мире. Федор? Чиновник сорока пяти лет… Только и умеет, что носить одежды. И сознает это. Ужасно… Нина? А что Нина?.. Так, существует от пенсии до пенсии мужа. Наверно, только одна Марина смогла вступить в борьбу с этим проклятым прозябанием. Ну, а Стружкин, к примеру… Из прекрасного фантазера сделался скучнейшим администратором. (После паузы.) Вы знаете, Кирилл, это я открою только вам… Пока вам одному… Мне все чаще приходит в голову страшная мысль. Если все так… если мы стали вот такими, то имеем ли мы вообще право… и нужен ли людям наш музей. Музей, в котором механически, так сказать, по инерции я твержу слова о великой любви и доброте. Уже не веря ни в то, ни в другое… Когда я увидел вас сегодня, я чуть не умер от радости… А вдруг вы вернете нам Прекрасную Даму, Кирилл, сделайте что-нибудь!

Пауза. Кирилл не отвечает.

Молчите? Видимо, и с вами случилось нечто подобное. Так неужто ее вообще не было и не будет… (Не сразу.) Где же ты? Откликнись… Вернись!.. (Плачет.)

Кирилл протягивает было к старику руку, но потом убирает ее.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Почти Ничего Не Изменилось. Только стол в столовой уже накрыт. Ранний январский вечер. За столом  А н т о н  Е в л а м п и е в и ч, К и р и л л, С т р у ж к и н,  В и к а  и  В а л е р и й.

Из кухни с тортом в руках появляется  З и н а и д а  И в а н о в н а.

Все аплодируют ей.

З и н а и д а  И в а н о в н а (смущенно). Кушать, пожалуйста.

Входят нарядно одетые  М а р и н а  и  Ф е д о р. Федор ставит на стол две бутылки шампанского.

М а р и н а. Такую дату надо отмечать шампанским.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Элегант. И правильно, и верно.

С т р у ж к и н. Летят, летят…

Входит  Ч е р н о м о р д и к. Он в парадной форме, при орденах.

К и р и л л. Валентин Валентинович, о чем это вы сказали «летят, летят»?

С т р у ж к и н. О традициях кадминского дома. А летят они, кстати, к чертовой бабушке.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Боже мой… Ты это про кого?

С т р у ж к и н. Меньше всего про вас…

И тут с гитарой входит  Н и н а. На ней, мягко говоря, смелое платье. И к тому же парик.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Боже мой…

Н и н а. Марина, объясни, что это модно.

С т р у ж к и н (тихо). Она сошла с ума.

Н и н а. Мама, я дарю тебе песню. (Перебор струн гитары.)

Ч е р н о м о р д и к (восхищенно). Цыганочка.

С т р у ж к и н (громко). Не надо!

К и р и л л. Это что, тоже входит в обязанности директора музея?

С т р у ж к и н. Что вы ко мне цепляетесь?

Н и н а (села, сняла парик). Ладно, мама, я тебе завтра куплю чашку. С надписью.

Ф е д о р (прерывая паузу). Пора тост!

В а л е р и й. Разрешите, я.

В и к а. Ни в коем случае.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Говорите, говорите, Валерик.

В а л е р и й. Да нет, я просто шампанское хотел открыть.

В и к а. Он всю посуду перебьет.

В а л е р и й. Думаешь, силенок не хватит? Не ты одна так думаешь. (Неожиданно горячо.) Нет, скажите, почему от и до так считают? И Всеволод Михайлович, и Чебурашка?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Это что за Чебурашка?

В и к а. Кличка одного из тренеров.

В а л е р и й. Раньше мог, и все нормально. Да? Я еще запросто! У меня бросок что, слабее Буратино? И скорость у меня еще на уровне. Только его включают, а обо мне думают…

С т р у ж к и н. Ну вот, молчал, молчал…

В а л е р и й. Я знаю, неинтересно. А шампанское, я его нормально… От и до…

Ловко откупоривает шампанское и ставит бутылку на стол.

Ф е д о р. Прекрасно справился. А игра — она и есть игра. А все эти Чебурашки и Буратино должны завидовать, что у тебя такая красивая жена…

Валерий как-то уныло посмотрел на Федора и сел, а за это время Черномордик разлил шампанское по чашкам.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да у нас же бокалы где-то…

Ч е р н о м о р д и к. А мы из чашек… Газ чтобы не вышел. (Торжественно.) Зинаида Ивановна, разрешите поднять эту чашечку за ваш юбилейный возраст. Короче, живите лет до ста, а силенок хватит и больше. Ну и, как говорится, гип-гип — ура… в вашу честь.

Все нестройно кричат «ура», пьют шампанское.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Спасибо вам, дорогие мои…

В и к а. За что же, мама, спасибо?

З и н а и д а  И в а н о в н а. Люди все занятые, а нашли время, пришли… Ведь как давно не собирались, а тут меня послушались.

К и р и л л (наклоняется к Федору). Федор Антонович, вы сможете включить транзистор в двадцать часов тридцать минут. Первая программа. Только никому, хорошо?

Ф е д о р. Сюрприз для мамы?

К и р и л л. Вот именно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (заметив удрученный вид Валерия). А знаете, Валерик, вы меня заинтересовали. И я решил пойти взглянуть на ваш хоккей… Все эти ваши Буратино… и остальное…

Ч е р н о м о р д и к (неожиданно возмущенно). Думают о нем! Ветеран, видите ли… А ты им докажи… (Почему-то делает жест в сторону сидящих за столом.) Докажи! Думаешь, мне легко было? Только моя беда, может быть, двойная.

Н и н а. Боже мой, Черномордик, неужели ты тоже играл в хоккей?

Ч е р н о м о р д и к (осел). Не в хоккее дело.

Ф е д о р. Так в чем же? Вы же хотели что-то рассказать.

Ч е р н о м о р д и к (обводит всех тяжелым взглядом, опустил голову). Может быть, вам это тоже не интересно…

М а р и н а. Что-то новое, Георгий Петрович. Вы же не прима-балерина, чтобы вас упрашивать.

Ч е р н о м о р д и к. Я не балерина! Не балерина! И прошу это запомнить. Я в штрафном батальоне был. Бои на Черном море тяжеленькие были, ой тяжеленькие… Обеспечиваем мы с моей ротой отход части, через залив. Прижал нас фриц к морю, да так, что ничего от роты не осталось… человек шесть. Сумели мы, так сказать, ценой собственных жизней… А немец прет и прет… Куда деваться? Морячки в плен не сдаются… Погибать тоже вроде ни к чему. Один выход — вплавь до берега добираться. Бушлаты скинули. Стоим в одних тельниках… Автоматы в руках у каждого… А с ними долго не проплывешь. Врагу оставлять — да ни за что! Отплыли мы метров пятьдесят от берега и утопили их в море. С ними бы нам ни в каком разе не доплыть — октябрь да и залив километра полтора… А без них почти все до своих добрались.

Н и н а. Ну и при чем тут хоккей?

Ч е р н о м о р д и к (спокойно). Хоккей ни при чем.

М а р и н а (увидев, что Черномордик наливает себе шампанского). Стоит ли, Георгий Петрович?

Ч е р н о м о р д и к (не отвечая). «Эх вы, военные моряки, свое оружие бросили. И откуда это, мол, известно, что оно утоплено, а может, вы его врагу оставили…» Разжаловали меня честь по чести и в штрафбат.

В а л е р и й (восхищенно). Ну, ты даешь, батя!

Ч е р н о м о р д и к. Обидно, скажете? Аж до слез. Только зажми… ни слова никому. Никто не знал, что на сердце.

С т р у ж к и н (попытался улыбнуться). Так вы у нас, оказывается…

Ч е р н о м о р д и к (в задумчивости). На кого обижаться-то было? На Родину?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (осторожно). А в каком качестве вы войну закончили?

Ч е р н о м о р д и к. Капитан второго ранга. Остальное, так сказать, на кителе. (Встал, поднял чашку.) Тост за память хочу предложить. Память — она мне никогда сломаться не даст. И в вашей семье тоже замечательная память сохраняется. Не забывайте об этом.

Поднимает чашку с шампанским и пьет, за ним так же молча остальные. Стружкин отставляет вино.

С т р у ж к и н. Значит, Кирилл, портрет все-таки забираете.

К и р и л л (смущенно). В обстоятельствах стеснен.

С т р у ж к и н. Да не смущайтесь, не смущайтесь… Есть всем надо. (После паузы.) Давно письма Кадмина перечитывали?

К и р и л л. Честно говоря, очень… Совершенно замотался. (После паузы.) А портрет этот все равно музею ни к чему. Я ведь его тогда в связи с табакеркой.

С т р у ж к и н. Дело прошлое, Кирилл. Ну-ка, признайтесь, хотели все-таки табакерочку на память?

К и р и л л (махнул рукой). Просто не помню. Может, и действительно в корзинку сунул. Случайно.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (глядя на Кирилла). Бедный, бедный вы, Кирилл Сергеевич.

В и к а. Он не бедный. У него огород.

К и р и л л (покорно). Огород.

С т р у ж к и н (встал). А ведь табакерку вам в корзину я подложил.

Пауза.

К и р и л л. Вы?

Ф е д о р. Ничего не понимаю. А для чего?

С т р у ж к и н. Это так легко понять. Кем я всегда был для вас. Восторженный соседский мальчик, влюбленный в творчество Кадмина. И вдруг появляется второй такой же мальчик. Только моложе и, как мне тогда показалось, сильнее меня. Я тогда отчетливо понял, что если Кирилл останется здесь в доме, то мне тут просто не будет места. А я… я не мог без этого музея, без этих стен, стола…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. И вы решились…

С т р у ж к и н (улыбнулся). Решился. Что поделать — решился.

М а р и н а. Но это же подло!

Н и н а. И я еще любила его. Понимаешь, Валька, я же тебя с семи лет любила. Помнишь, в «Эрмитаж» «Подвиг разведчика» смотреть ходили. Ты-то на экран, а я все на тебя. Ждала, всю жизнь ждала — может, он догадается. На последнее решилась. Вот за Жору замуж вышла. Думала, может, тут ты спохватишься…

Ф е д о р. Нина, что с тобой?

Н и н а (засмеялась). Я просто… (И тут она вспомнила о Черномордике, но было уже поздно.)

По-военному вытянувшись, Георгий Петрович стоял рядом ее своим стулом, потом, четко повернувшись, ушел в свою комнату Выбежал и Валерик. Настороженная пауза. Почти тотчас же капитан вернулся, прижимая к груди сделанный из спичек макет корабля.

Ч е р н о м о р д и к (неожиданно подходит к Зинаиде Ивановне). От чистого сердца, в день юбилея примите… Почти три года из спичек мастерил. Макет нефтеналивного танкера.

З и н а и д а  И в а н о в н а. Да зачем же это вы… Спасибо… А Нина… Она просто шутила.

Ч е р н о м о р д и к (твердо). Конечно, с шуткой да прибауткой солдату всегда легче. (Усаживается за стол.)

В и к а. А ты, Валерий, куда удалялся?

В а л е р и й. Позвонить хотел.

В и к а. Позвонил?

В а л е р и й. Нет.

В и к а. Почему?

В а л е р и й. Потому…

Посмотрели друг на друга.

За столом возникает пауза. Все чувствуют себя очень неудобно.

Кирилл сидит, опустив голову.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Вот так и живем.

С т р у ж к и н. А теперь мне не страшно вам признаться, Кирилл. Потому что вы… вы тоже… (Пожал плечами.) Честно говоря, я бы на вашем месте хотя бы возмутился. Или ушел, хлопнув дверью. А вы вон сидите и только улыбаетесь мне…

В и к а. А это, увы, еще не доказательство.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Боже мой… И все-таки не надо… Не надо закрывать музей. Пусть снесут эту стену. Пускай не будет большой нашей столовой. Пускай мы все переедем куда-нибудь на Юго-Запад или вообще разъедемся. Но музей должен существовать. Должен! (Горько и тихо.) Хотя Прекрасная Дама и покинула его. Ушла.

С т р у ж к и н. Да бросьте, Антон Евлампиевич, эти красивые слова! Не было никакой Прекрасной Дамы. Выдумал ее ваш папаша. И любви так называемой великой тоже не было. Существование было. Плоское, скучное, нелепое. И говорящая балка в конце — бац по голове. Еще глупее, чем наше.

К и р и л л (негромко). Нет, она была.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (встрепенулся). Что вы сказали?

К и р и л л (встал, как бы сбросил с себя маску, маску маленького, стесняющегося провинциала. Сейчас это тот же Кирилл из первого акта, только, может быть, он стал мудрее и мужественнее. Решительно.) Хватит! Кажется, мне пора рассказать о действительной цели моего приезда. (Пауза.) Все-таки собираетесь сохранить свой музей, несмотря ни на что? Даже если доброта, любовь, память, как вы решили, ложь? И Прекрасной Дамы не было вовсе? Зачем же тогда вам этот дом?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Как надежда…

К и р и л л (повторяя). Как надежда… (Вдруг резко.) А может, вы так привыкли кормиться плодами великой идеи, что вам просто боязно ее потерять?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Пожалейте нас, Кирилл Сергеевич.

К и р и л л. Не буду я вас жалеть.

Ф е д о р. Это, простите, уже слишком.

К и р и л л. Да и не нуждаетесь вы в жалости.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (почти по-детски). Почему?

К и р и л л. Тогда, шесть лет назад, я ушел из вашего дома со словами: я докажу. Я словно чувствовал необходимость этого. Доказать, что все-таки они существуют в нас — и вера в память и чистота. Доказать сам феномен Кадмина. Я не буду сейчас рассказывать долгую историю моих поисков. Главное, я добился того, что так желал. Я нашел не только последнее письмо Кадмина к Прекрасной Даме, но и раскрыл тайну ее имени.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Молодой человек, такими вещами не шутят…

К и р и л л. А я и не собираюсь шутить. Так вот… Как известно, умирал Кадмин в Лефортовской больнице. Последний, кто общался с ним, был тамошний фельдшер. Человек не слишком образованный, но сердечный. Ему-то Кадмин и передал свое последнее письмо. Так получилось, что после кончины писателя фельдшер, как положено было тогда по старому дикому обычаю, запил. Проштрафился и был переведен в заштатный уезд. И письмо Кадмина уехало вместе с ним. Фельдшер вскоре умер, но в Калинине мне удалось разыскать его сестру… которая каким-то чудом сохранила до наших дней сундук с документами брата. Вот там-то я и нашел последнее письмо Кадмина.

Ф е д о р. Чертовщина какая-то…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Если бы в это можно было поверить.

М а р и н а. Кирилл, прочтите письмо…

Кирилл достает конверт, вынимает оттуда лист бумаги, приготовился было читать.

К и р и л л. Нет… Будет лучше, если каждый прочтет это письмо сам… Антон Евлампиевич… (Протягивает листки Антону Евлампиевичу.)

И тут должно снова произойти одно из тех прекрасных театральных чудес — из тех, например, когда в первом акте Кирилл во время объяснения в любви взлетел под колосники. От Антона Евлампиевича листки письма проходят через руки каждого сидящего за столом.

И… с каждым происходят чудесные и немного странные перемены. Антон Евлампиевич неожиданно молодеет на глазах. А вместе с ним и Зинаида Ивановна. Федор вдруг становится мечтательным и юным, почти тем самым Кадминым, что изображен на портрете в молодости. Марина немного застенчивой, даже робкой девушкой из предместья. А Нина, наоборот, серьезной, простой и задумчивой. На какой-то миг Черномордик делается тем самым молодцеватым лейтенантом из сорок третьего… А Стружкин мечтателем и фантазером… Вика и Валерий снова влюбляются друг в друга.

Конечно, все эти превращения отнюдь не требуют нового грима или смены костюма. Нет… жест, поклон или поворот головы. Улыбка… а может быть, и слезы. И все это на короткое, почти мгновенное время чтения письма.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (приходя в себя от потрясения). Да, это писал он… отец. Но кому? Ради бога, Кирилл Сергеевич…

К и р и л л (берет в руки конверт). На конверте Кадмин успел написать: «Варваре Сергеевне Кадминой…» А ниже: «Моей жене, моей единственной любимой женщине».

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (пораженный). Мама… Моя мама…

К и р и л л. Да, вашей матери. Не очень красивой, рано постаревшей женщине, окруженной кучей хныкающих ребятишек, измученной постоянной бедностью, долгами, не имеющей лишнего рубля, чтобы сшить себе приличное платье.. С руками, потрескавшимися от стирки, стряпни, с пальцами, исколотыми шитьем… Вечно ждущей, спешащей, тревожащейся.

Н и н а. И это была Прекрасная Дама?

С т р у ж к и н (усмехнулся, задумавшись). А где же великолепные графини, светские львицы… модные актрисы?..

М а р и н а. Вот вам и феномен Кадмина.

К и р и л л. Неужели кто-нибудь из вас… может усомниться, что именно она была Прекрасная Дама?

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Значит, когда она варила суп, или стирала, или одевала ребенка, рядом, за стеной, писались разрывавшие душу строчки, которые пережили и ее, и их автора… и переживут всех нас… нетленными.

Ч е р н о м о р д и к (серьезно). А это, наверно, было единственное, чем он мог ее отблагодарить. Это же просто…

В а л е р и й. Вот именно… От и до.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (тихо). А я ведь смутно помню лицо матери. Ночью, когда я просыпался, отца уже не было… Она сидела одна над его книгой и плакала. Плакала какими-то просветленными, утешающими душу слезами. Но, наверно, она не могла поверить, что это ее богатство, что ей посвящена такая мирская и великая любовь. Поэтому и молчала… растерянная и осчастливленная. А я только через шестьдесят лет вспомнил ее лицо в те ночи. Что же было важно в моей жизни, что я мог забыть, забыть, что я видел само лицо счастья! Вроде бы ничего более важного не было. А ведь забыл.

В наступившей долгой паузе, когда перекрещивающиеся взгляды и тишина равнозначны переоценке всех отношений, известных нам по пьесе, неожиданно тихо, даже монотонно звучит голос Кирилла… Его монолог то ли навеян письмами Кадмина, то ли это черновик его собственного будущего труда, то ли итог, то ли просто вырвавшиеся слова, давно прочувствованные, даже потайные, но прорвавшиеся из души только сейчас… в этом доме… среди этих людей…

К и р и л л. Иногда мне хочется кричать… Забудьте, что вы сможете прожить без любви. Это вам только кажется, улыбайтесь, острите, разыгрывайте фарсы и комедии, приближайте абстрактно прекрасное в жизни, и все равно вы никуда от этого не уйдете. Человек ждет любви, ждет каждую минуту, в любое время, в любую погоду. Сначала он верит, что она придет завтра, потом бросается на первое попавшееся, хватается за любую иллюзию, выдумывает, уверяется, бормочет себе, что «вот это и есть», предает, борется, выискивает любые способы, чтобы сохранить ее, опускается в самые глубины низости и поднимается до самых вершин доброты и прощения. Эта необходимость любви всегда-всегда с человеком. По ней, как по документу, можно судить, кто он такой, сколько он прошел, что можно от него ждать, на что он способен. Эта жажда любви раньше или позже пробивается у всех — у молодых и старых, у врачей и директоров столовых, у гениев, у министров и водителей трамваев. Из-за нее начинаются войны и сотни людей сходят с ума, из-за нее пишутся великие симфонии и становятся неудачниками. Она поднимает вверх посредственность и опускает самые великие умы в низины отчаяния и равнодушия… Человек хочет, требует, жаждет, молчит, кричит, чтобы его любили, какой бы он ни был — красавец или изуродованный полиомиелитом, толстый, кривой, глупый или одаренный способностями к жульничеству, одетым по последней моде или не имеющий копейки…

Неожиданно голос Кирилла перекрывает чей-то другой, идущий из пустоты мужской голос, словно подхватывая, сопереживания или развивая мысли Кирилла.

Г о л о с. Человечество стоит на пороге и кричит: поймите, пожалейте, полюбите меня… Отгадайте все это и не пугайтесь с самого начала… Я буду терпелив и стоек, я буду верен и иезуитски хитер, если понадобится для твоего спасения. Я буду ходить за тобой, если у тебя заразная болезнь, я буду согревать тебя телом, если тебя будет бить озноб, я готов выслушивать любые твои проклятья, я брошусь в любой шторм, чтобы спасти тебя. Я буду умнее, красивее, я буду самым талантливым и удачливым. Я буду понимать твои сны, и не дай бог тебе умереть раньше меня. Возьми мои руки в свои… Я буду… Я буду… Только дай мне почувствовать, что такое быть любимым…

В тишине все сидят замершие, пораженные — как в конце первой картины.

В и к а. Что это значит? Что это было?..

К и р и л л (словно оправдываясь). Но вы же видели — я молчал…

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч Это было…

Ч е р н о м о р д и к. Мы все… Что же все-таки это было?

М а р и н а (спокойно). Главное — это было.

Ф е д о р (неожиданно вскакивает). Нет! Нет, я не забыл. (Включает один из транзисторов, и в комнату врываются звуки пронзительного ясного детского старинного хора.)

В и к а. Тот хор… Кирилл? Из моего детства. Ты запомнил…

Кажется, мелодия звучит со всех сторон — из всех транзисторов.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч (смотрит на жену, испуганно кричит). Зина!.. Что с тобой? Почему ты закрыла глаза? Что с тобой, единственная, милая моя?..

З и н а и д а  И в а н о в н а (открывает глаза). Немного устала, а тут музыка и так хорошо, светло на душе… Вот глаза сами и закрылись.

А н т о н  Е в л а м п и е в и ч. Зина… (Неожиданно опускается перед ней на одно колено.) Зина?.. Ты все понимаешь?.. Ты простишь меня… (Берет руку жены и целует ее.)

Хор достигает своей высшей, эмоциональной ноты, и кажется, что не где-то далеко, а здесь, в самом музее, звучат эти детские голоса, наполняя его всей бесконечностью и свежестью мира.

З а н а в е с

ДЕНЬ-ДЕНЬСКОЙ

Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

И г о р ь  П е т р о в и ч  Д р у я н о в, директор завода «Теплоэнергетик».

Г е о р г и й  Я н о в и ч  Б у т у р л а к и н, главный инженер завода.

А н д р е й  П а в л о в и ч  Б е р е з о в с к и й, главный конструктор.

А ш о т  Г у р г е н о в и ч  М е л и к я н, начальник производства.

Г р и г о р и й  Т а р а с о в и ч  Г р и н ь к о, секретарь парткома завода.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч  К а з а ч к и н, заместитель директора завода по экспорту.

Т р е г у б о в и ч, начальник заводской железнодорожной станции.

А л е к с е й  Я к о в л е в и ч  Т е м е р и н, инженер-технолог завода.

С т е п а н  Г а в р и л о в и ч  С и в о л о б о в, старый рабочий завода.

А л л а  Ю р ь е в н а, секретарь Друянова.

О л е ч к а, секретарь Казачкина.

Д м и т р и й  О с т а п о в и ч  С е м е н я к а, директор Левашовского завода.

З о я  Д е м ь я н о в н а  Р о м а н е н к о, заместитель председателя Камышинского облисполкома.

С е р г е й  Г е р а с и м о в и ч  Л о б а н о в, ректор Технологического института, бывший главный конструктор завода «Теплоэнергетик».

М а р с е л ь  С и м о н с о н, бельгийский промышленник.

Время действия — наши дни.

Один из южных городов России.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Декорация представляет собой как бы в разрезе два кабинета. Слева — просторный, обшитый полированным деревом, увешанный схемами и диаграммами, заранее вызывающими уважение к его хозяину, — кабинет директора завода «Теплоэнергетик» Игоря Петровича Друянова. Очень длинный, массивный стол для заседаний упирается в директорский стол, который тоже абсолютно пуст. Слева от директорского кресла на отдельном столике — несколько разноцветных телефонов, справа — большой стационарный пульт селекторной связи.

Справа — кабинет заместителя директора по экспорту Николая Николаевича Казачкина. Хотя он значительно меньше по размерам, выглядит он не менее празднично. Мебель самой современной конструкции, светло-зеленая кожаная обивка, хромированная медь. Все это немного напоминает современный интерьер на зарубежных выставках. На открытых полках техническая литература в ярких обложках. Причудливые рельефы подставок для цветов, но сами цветы в горшках выглядят довольно уныло — наверное, их просто редко поливают.

Пространство между кабинетами делится на два, как обычно называют, «предбанника». Их убранство, размеры, сами секретари так же различны, как и два основных кабинета.

Вся эта обстановка создает впечатление, что работают здесь, очевидно, энергичные, деловые, имеющие вкус к своей работе люди. Утро. Почти одновременно к своим столикам подходят секретари директора и заместителя директора по экспорту. А л л а  Ю р ь е в н а, секретарь Друянова, невысокая подтянутая женщина лет пятидесяти, берет со столика несколько бумаг, писем, быстро просматривает их, большую часть оставляет у себя на столе, взяв только две или три бумаги, входит в кабинет.

Алла Юрьевна кладет бумаги на стол Друянова, потом ставит в вазочку цветы, после чего внимательно в последний раз оглядывает кабинет.

О л е ч к а, секретарю-машинистке заместителя директора Казачкина, 19 лет.

Звонит телефон. Алла Юрьевна подходит к своему столику, берет трубку.

А л л а  Ю р ь е в н а. Приемная товарища Друянова… Да… Я не заказывала Борск. Ах, меня вызывают… Хорошо, жду… Здравствуйте, Юрий Анатольевич… Жарко… Тоже жарко… Ну что вы, спасибо… Вас, наверно, не только погода интересует… Провентилировать я, конечно, смогу. Но, честно, никаких шансов… Ну как же, переходим на новую конструкцию. Завод практически разобран… Реконструкция реконструкцией, но план по производству с нас никто не снимал. Сами понимаете, содом и гоморра… Нет, нет… Нереально сейчас, не до ваших заявок. Вы уж извините… До свидания.

О л е ч к а (набирает номер телефона. В трубку). Лариса, ты? Слушай, вы куда вчера с Валеркой делись?.. Мы?.. Ты что? Мы все около выхода ждали. Вас нет и нет. Потом пошли в кафе… Около яхт-клуба. А вы?.. Ну что?.. Он сказал?.. А ты?.. Ну и дурочка… Да брось ты… Мы? До пяти, представляешь? Не знаю, как высижу. Ну ладно, я тебе еще позвоню.

Входит  И г о р ь  П е т р о в и ч  Д р у я н о в.

Д р у я н о в (проходя в кабинет). Гамарджоба, Алла Юрьевна.

А л л а  Ю р ь е в н а. Игорь Петрович, только что звонили из Борска. У них две заявки на пятисоттонные агрегаты.

Д р у я н о в. Никаких.

А л л а  Ю р ь е в н а. Я так и сказала.

Д р у я н о в. Сводки уже…

А л л а  Ю р ь е в н а. На столе.

Друянов входит в кабинет. Берет вазочку с цветами. Нажимает кнопку селектора.

Д р у я н о в (в селектор). Алла Юрьевна, зайдите-ка ко мне.

Алла Юрьевна входит в кабинет.

У меня голова болит от цветов.

Алла Юрьевна берет вазочку с цветами, уходит в приемную и ставит ее к себе на столик. Входит  Д м и т р и й  О с т а п о в и ч  С е м е н я к а.

С е м е н я к а. Доброе утро, Алла Петровна. Товарищ Друянов у себя?

А л л а  Ю р ь е в н а. Юрьевна… Простите, вы?..

С е м е н я к а. Я директор Левашовского завода Семеняка Дмитрий Остапович.

А л л а  Ю р ь е в н а. Дмитрий Остапович…

С е м е н я к а. Не узнали меня, Алла Юрьевна?

А л л а  Ю р ь е в н а. Теперь, кажется, узнала. С приездом.

С е м е н я к а. К Игорю Петровичу можно?

А л л а  Ю р ь е в н а. Он у себя.

С е м е н я к а. Прекрасно. (Направляется в кабинет.)

А л л а  Ю р ь е в н а. Одну минуточку. (В микрофон.) Игорь Петрович, к вам директор Левашовского завода Семеняка Дмитрий Петрович. Вы его примете?

Д р у я н о в (в селектор). Кто? Семеняка? Ах, Семеняка… Пусть войдет.

А л л а  Ю р ь е в н а. Хорошо. (Семеняке.) Пожалуйста, Дмитрий Остапович.

С е м е н я к а  входит в кабинет Друянова.

Д р у я н о в. Заходи, заходи, товарищ Семеняка.

С е м е н я к а. Здравствуйте, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. Когда прибыл?

С е м е н я к а. Вчера вечером.

Д р у я н о в. Как городок наш, изменился? Всё маленький, маленький, привыкли считать, а уже почти четыреста тысяч. Скоро областную столицу перегоним.

С е м е н я к а. Хорошо, что центр оставили, как раньше. Все-таки историческая ценность.

Д р у я н о в. Ты сколько у нас не был?

С е м е н я к а. Больше десяти лет.

Д р у я н о в. О-о… Время-то как летит. Садись. Большой срок, большой. Куксов при тебе работал?

С е м е н я к а. Не помню. Кажется.

Д р у я н о в. Напился вчера, подлец. (В селектор.) Куксов!

Г о л о с. Куксов слушает.

Д р у я н о в. Поздравляю тебя, Куксов. Завтра встретимся на завкоме.

Г о л о с. Да я всего один стаканчик.

Д р у я н о в. У меня сейчас нет времени разбираться в твоих дозах. До завтра… Кстати, что пил-то?

Г о л о с. Да вермут наш, местный.

Д р у я н о в. Сколько раз я предупреждал: не пейте вы этот местный вермут!

Г о л о с. О-о…

Д р у я н о в. Вот тебе и «о»… До завтра. (Семеняке.) Вот так и живем. Все еще сердишься? Да ты же меня благодарить должен. Ты у нас десять лет назад кем работал?

С е м е н я к а. Начальником третьего КБ.

Д р у я н о в. Господи, начальником третьего КБ, а теперь директор, рядом с Москвой обитаешь.

С е м е н я к а. И все благодаря вам.

Д р у я н о в. Конечно. Это же я тебе предложил по собственному желанию с завода. А на новом месте ты вон как пророс.

С е м е н я к а. Вашими молитвами, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. На меня сердиться нечего. Принимал я тогда этот завод. Махина. Дел невпроворот, производство, как после полиомиелита, на обе ноги заваливается. У меня просто времени не было на зажим критики. Я бы зажал, но времени не было. Вот и приходилось расставаться с маловерами «по собственному желанию». Ну, поставь себя на мое место.

С е м е н я к а. Поставил.

Д р у я н о в. Ты чего приехал? Опыта набираться? Что так, своего не хватает?

С е м е н я к а. Ваш завод первый в стране. А мы только недавно обстроились.

Д р у я н о в. Ну, не прибедняйся. Слыхал, ты все пенки с НИИ и министерства снял. Как на ВДНХ работаешь — супермодерн.

С е м е н я к а. Надо же кому-то и НИИ раздевать. Благо, мы рядом.

Д р у я н о в. У тебя план-то сколько котлов — шесть?

С е м е н я к а. Теперь уже семь.

Д р у я н о в. Хорошо-то как. Просто завидую. А у меня пятьдесят. Вернее, сорок девять. Да из них десятка три — гиганты. А сам знаешь — один такой котел на сорока эшелонах возим. Шестнадцать этажей росту. Мы ведь теперь в фаворе.

С е м е н я к а. Кто спорит — флагман отрасли.

Д р у я н о в. Давай так. У меня сейчас селекторное совещание. В одиннадцать тридцать мне надо пройтись по основным цехам. Если хочешь, присоединяйся. А пока садись в кабинет замдиректора по экспорту. Кабинет у него пустует. Документацию себе попроси. Знакомься. Моя секретарша тебе все наши тайны откроет. Нам ведь теперь дружить надо. Ведь так?..

Семеняка отходит в глубину.

Что-нибудь не ясно?

С е м е н я к а. Мне надо было сразу сказать. Я не сказал вам всей правды.

Д р у я н о в. Какой правды?

С е м е н я к а. Правды о действительной цели моего приезда.

Д р у я н о в. Детектив?

С е м е н я к а. Ну, на детектив не похоже, а вот позвольте, я вам сказочку расскажу… Вернее, некую историю.

Д р у я н о в. Ну давай, если не очень длинная.

С е м е н я к а. Постараюсь покороче.

Садятся.

Итак, в некотором царстве, в некотором государстве, как говорится, в один прекрасный день одного инженера, примерно моего возраста, неплохого производственника, имеющего, кстати, опыт руководящей работы, вызывает к себе замминистра и предлагает взять под свое начало крупный, головной завод отрасли. И вот в кабинете замминистра при полном дневном свете инженеру нашему кажется, что наступил его звездный час. Но все-таки он интересуется: «А что же старый директор?» — «Зарвался, — отвечают, — старый самодур». Учитываем давнюю неприязнь замминистра к вышеупомянутому… самодуру. Да и нашему инженеру тоже нет повода обожать старика. Как-никак десять лет назад тот фактически выгнал молодца с завода. Итак, через полчаса встреча на ковре у министра.

Д р у я н о в. У Константина Степановича?

С е м е н я к а. У него. А вопрос-то уже, оказывается, подготовлен. «Причина, — спрашивает инженер, — освобождения самодура от занимаемой должности?» Отвечают: в свое время на этом самом заводе появился проект нового теплоагрегата молодого конструктора Березовского. Восемьсот тысяч киловатт вместо прежних ста пятидесяти — трехсот тысяч. Фантастика! И вот наш директор всей своей мощью навалился на техсовет министерства и добился включения нового котла в план этого года по освоению новой техники. Но самое загадочное произошло потом. Не так давно в министерство приходит телеграмма с требованием перенести выпуск котла Березовского с четвертого квартала этого года в план следующего. Самодурство, говорят, да и только. Мало того, обвел старик министерство вокруг пальца. Больше того, если каждый директор будет, мягко выражаясь, корректировать план, что получится?

Д р у я н о в. А что получится?

С е м е н я к а. Основной принцип соцпланирования станет под угрозу. Вот что получится, отвечают. А этого никто не потерпит. За это наказывать надо. Ясно теперь, почему снимают?

Д р у я н о в. Ясно, ясно. Мне вот только неясно, что инженер-то наш, согласился заводом командовать?

С е м е н я к а. Инженер-то? В принципе — да, но только в принципе.

Д р у я н о в. Не понял.

С е м е н я к а. Неделю отсрочки попросил. А сам, никого не спросись, на тот завод махнул. Ведь не сумасшедший же старый директор. И пока наш инженер не выяснит, почему котел Березовского, согласно плану, не может быть освоен в этом году, боязно ему принимать предложение министра. Да и неразумно.

Д р у я н о в. Трусоват ваш товарищ, но… сообразителен.

С е м е н я к а. Просто честолюбия в нем хоть отбавляй. Не хочет он, чтобы и ему к четвертому кварталу замену подыскивали. Понятно теперь, Игорь Петрович?

Д р у я н о в. Понятно… В чем, в чем, а в сказочках я научился разбираться.

С е м е н я к а. Только пусть этот разговор пока между нами останется. Одно дело, когда со мной будут разговаривать как с директором Левашовского завода, и совсем другое — как с будущим непосредственным начальством. Большая разница.

Д р у я н о в. Храбрый ты, Дмитрий Остапович. И не боишься? Вот возьму телефонную трубку да и ахну ею по башке. А что?

С е м е н я к а. Шутить изволите?

Д р у я н о в. А ты? Объяснений моих ждешь?.. Хочешь, чтобы я тебе на блюдечке все выложил?.. Ты же приехал все сам выяснять. Вот и выясняй. Вот так по коридору, вторая дверь направо. На двери табличка: «Казачкин Н. Н.».

Семеняка уходит. Друянов один. Пауза.

(В селектор.) Алла Юрьевна, зайдите ко мне.

А л л а  Ю р ь е в н а  входит в кабинет.

Соедините-ка меня с обкомом.

Алла Юрьевна выходит из кабинета и набирает номер.

Хотя нет, не надо, не надо… (Большая пауза. В селектор.) Диспетчерская? Валя, доброе утро. Начнем-ка селекторное совещание. Подсоедини мне всех начальников цехов, всех-всех, начальника железнодорожной станции. Меликяна и помощника по кадрам.

Сразу же раздаются голоса.

Г о л о с а:

— Первый трубный, начальник цеха Ивантьев.

— Третий механический, начальник цеха Ломидзе. Здравствуйте, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. Здравствуй, здравствуй, Ломидзе. Вернулся из отпуска? Как отдохнул?

Г о л о с а:

— Хорошо. У себя в Цхинквали был.

— Чугунолитейный, старший мастер Коковкин Василий Васильевич.

Д р у я н о в. Коковкин? А где Рыжакин?

Г о л о с. Отлучился.

Д р у я н о в. Что значит — отлучился?

Г о л о с а:

— Да у него жена рожает.

— Третий механосборочный, начальник цеха Сосин.

Д р у я н о в. Коковкин, передай Рыжакину, что предупреждать надо, даже если жена рожает. И поздравление тоже передай. Почему пауза? Энергичней, энергичней, товарищи…

В кабинете Друянова затемнение.

Освещается кабинет Казачкина. О л е ч к а  подходит к  С е м е н я к е.

О л е ч к а. Товарищ Семеняка, я вам уже кое-что из документации подготовила. Сейчас еще принесу.

С е м е н я к а. Благодарю вас.

О л е ч к а. Меня просто Олей зовите.

С е м е н я к а. Быстро у вас распоряжения директора исполняются.

О л е ч к а. А как же! Мне Алла Юрьевна позвонила, сказала: вы пока в кабинете Никника будете… Ой, извините, у Николая Николаевича будете работать.

С е м е н я к а. А почему вы решили, что я — это я?

О л е ч к а. У вас на лице деталь одна отличительная. Мне Алла Юрьевна…

С е м е н я к а. Усы?

О л е ч к а. Не понимаю, что тут плохого. Вот вы, директор завода, а усы носите. А у нас в институте, Технологическом, какие-то допотопные нравы. Ректор, видите ли, терпеть не может, когда ребята волосы отращивают, бороды или усы. Дошел до того, пока парень не побреется — до экзаменов не допускают. Во-первых, это дикость, а во-вторых, ректор не имеет права.

С е м е н я к а. А вы что, в Технологическом учитесь?

О л е ч к а. Не я, знакомый один.

С е м е н я к а. Он что, лысый?

О л е ч к а. Кто?

С е м е н я к а. Ну, ректор этот ваш.

О л е ч к а. Лобанов? Да, действительно лысый.

С е м е н я к а. Лобанов? Сергей Герасимович?

О л е ч к а. Да. Он еще у нас на заводе раньше главным конструктором работал.

С е м е н я к а. Да-да, я знаю. Все это зависть людская, Олечка, зависть.

В приемную входит  К а з а ч к и н. Садится в кресло. Олечка поливает цветы, выходит из кабинета, подходит к своему столу.

К а з а ч к и н (зловещим шепотом). Что вы наделали, Ольга?

О л е ч к а. Николай Николаевич… Вы уже вернулись?

К а з а ч к и н. Вернулся, но я стал бездомен. Хуже… бескабинетен. Там же посторонний человек.

О л е ч к а. Николай Николаевич, но мне…

К а з а ч к и н. У меня в кабинете секретные документы.

О л е ч к а. Николай Николаевич, зачем вы меня пугаете? (Подходит к Казачкину.)

К а з а ч к и н (идет ей навстречу. Улыбается). Олечка, я знаю, что это нелегко сделать. Это вам за смелость. Сувенирчик. (Протягивает Олечке целлофановый пакет.)

О л е ч к а. Солнечные очки? Самые модные…

К а з а ч к и н. Важнее, что ни у кого в городе таких иет.

О л е ч к а. Большое спасибо… Значит, интересно в Англии?

К а з а ч к и н. Как ни странно, в Англии интересно. Цветы вы поливали? Или сначала с подругой разговаривали?

О л е ч к а. Сегодня сначала разговаривала.

К а з а ч к и н. Это вам за правдивость. (Протягивает Олечке коробочку.)

О л е ч к а. Помада! Ой! (Садится за свой стол.)

К а з а ч к и н (входит в кабинет, подходит к Семеняке). Добрый день, Казачкин Николай Николаевич, замдиректора по экспорту. Хозяин этой обители.

С е м е н я к а. Я, выходит, непрошеный гость.

К а з а ч к и н. Ну что вы такое говорите, Дмитрий Остапович. «Гостеприимство, гостеприимство и еще раз гостеприимство» — вот девиз моей должности и, кстати, мой личный тоже.

С е м е н я к а. Друянов мне порекомендовал ваш кабинет. Сказал, что я могу пока здесь заниматься.

К а з а ч к и н. Я два месяца в Англии был. Прилетел в Москву, забрал одного миллионера — и домой. Его забросил в гостиницу, а сам сюда. Но я на минутку. Мне еще четыре выходных полагается. Вам четырех дней хватит?

С е м е н я к а. Надеюсь.

К а з а ч к и н. Я позавчера мог вас видеть в приемной Василия Семеновича?

С е м е н я к а. Да, я был у замминистра.

К а з а ч к и н. Потом у Константина Степановича и сразу к нам?

С е м е н я к а. Вы в Англии случайно не в Скотланд-Ярде стажировались?

К а з а ч к и н. Старые министерские друзья. Старые связи. Я ведь здесь только пять лет. Поездом к нам добирались?

С е м е н я к а. Поездом.

К а з а ч к и н. А я все самолетиками. Старею, наверное, стараюсь остановить мгновение.

С е м е н я к а. Нелегко узнавать новости одним из первых?

К а з а ч к и н. Я, Дмитрий Остапович, вот эти цветы из Бирмы привез. В кадке, вместе с землей. Думал, погибнут. А вот видите — прижились… (После паузы.) Может быть, со своей стороны могу быть полезен?

С е м е н я к а. Ну, с вашей стороны все прекрасно. Экспорт в тридцать шесть стран. Сроки соблюдаются, претензий, рекламаций — ни одной. С вашей стороны все прекрасно.

К а з а ч к и н. Существует мнение, что приехали к нам перенимать опыт. Так сказать, учиться на нашем примере. Очевидно, изменили свою позицию?

С е м е н я к а. В чем?

К а з а ч к и н. Если не ошибаюсь, вас не стало на заводе в феврале — марте шестьдесят второго года? Вы, если выражаться парламентским языком, являлись одним из лидеров оппозиции по отношению к новому директору. Суть разногласий — противоположность взглядов на перспективу развития завода. Друянов брал курс на создание гиганта, ведущего в стране, и, как ни странно, это ему удалось. Ваша тогдашняя позиция — создание сбалансированного производства без увеличения масштаба завода. А теперь вы приезжаете перенимать опыт Друянова. Интересный парадокс?

С е м е н я к а. На ошибках учатся. Правда, только в школе. Производству такое обучение слишком дорого обходится.

К а з а ч к и н. Кстати, разрешите сувенирчик. (Протягивает Семеняке коробочку.)

С е м е н я к а. Что это?

К а з а ч к и н. Берите, не бойтесь, это не наркотики.

С е м е н я к а (рассматривая сувенир). Интересная медаль. По-моему, барельеф Шекспира.

К а з а ч к и н. Совершенно верно. Такие медали англичане к каждому дню рождения писателя выпускают. На обороте — какая-нибудь сцена из его пьес. Вот здесь, разрешите, «Макбет». Заглавный герой убивает короля Дункана. Смотрели, наверное, или читали.

С е м е н я к а. Смотрел, давно, правда, в Малом театре.

К а з а ч к и н. Что ж, не буду мешать. За цветочками присмотрите, Дмитрий Остапович, в свободную минутку. Все-таки импортные. (Быстро проходит через приемную и входит в кабинет Друянова.) Добрый день, Игорь Петрович. Сбили, сбили мы американцев. Как говорится, обошли на повороте. В Эссексе заказ практически у нас в кармане. Ширпотреб, конечно, но и пятьсот тысяч фунтов на дороге не валяются. Хоть некоторые и утверждают, что фунт снова будет качаться.

Д р у я н о в. Но мы же об этом еще в прошлом году с Форниваллом договорились…

К а з а ч к и н. За кого вы меня принимаете, Игорь Петрович? Первое мое условие — оплата по прошлогоднему курсу фунта.

Д р у я н о в. Съели?

К а з а ч к и н. Мы же фирма. Мы же не кот в мешке, как какой-нибудь Левашовский завод.

Д р у я н о в (встает, подходит к Казачкину). Кстати, директор Левашовского завода сидит у тебя в кабинете.

К а з а ч к и н. Я не против, пусть набирается опыта.

С е м е н я к а (один). Заглавный герой убивает короля Дункана.

Г о л о с  М е л и к я н а (по селектору). Товарищ директор, товарищ Друянов…

Д р у я н о в. Спокойно, спокойно, Меликян…

Г о л о с  М е л и к я н а. Спокойным я, наверное, только в могиле буду… Если бы вторая металлообработка не задержала нас на два дня, мы бы еще вчера отгрузили сорок два вагона. И теперь у нас была бы не жизнь, а лафа…

Г о л о с  п о  с е л е к т о р у. Ашот Гургенович, ты же сам нам дал два дня сверх срока.

Г о л о с  М е л и к я н а. Ну, так два, а не три, а считать сегодня — уже четыре.

Д р у я н о в. А что железнодорожники? Ты не молчи, Трегубович.

Г о л о с  Т р е г у б о в и ч а. Так а что я… Я же не начальник дороги. Сейчас у меня семь вагонов. Так это же никого не устраивает.

Г о л о с  С о с и н а. Если завтра не вывезут сданные нам блоки, третий сборочный можно останавливать.

Д р у я н о в. Сосин, Сосин, не пугай Казачкина, он только что из-за границы, не привык еще. (Казачкину.) Садись.

Г о л о с  С о с и н а. Не смейтесь, не смейтесь — у меня весь цех забит.

Г о л о с  Б о н д а р е в а. А мы, первый сборочный, уже полдня стоим.

Д р у я н о в. Ниже тон, Бондарев. Побереги сердце. Решать будем так. Освободить подъездные пути к третьему сборочному. Четыре вагона туда. Три вагона Сосину…

Г о л о с  Б о н д а р е в а. Игорь Петрович, мы же стоим, третий сборочный.

Д р у я н о в. Бондарев без обмана. Начальство можно обманывать раз, два, а не восемь лет подряд. Откуда у тебя эти кулацкие замашки? Ты же коммунист с тридцатилетним стажем, Бондарев! Трегубович, атакуйте железную дорогу и подготовьте мне почву для разговора с начальником дороги.

Г о л о с  Т р е г у б о в и ч а. Понял.

Д р у я н о в. Меликян, полностью переходите на вторую металлообработку. Вторая металлообработка, если к шестнадцати часам не успеете, будем ругаться. А чтобы успеть, вызовите во вторую смену Сиволобова…

Г о л о с  Б о н д а р е в а. Мы сегодня его провожаем на пенсию.

Д р у я н о в. Сиволобов не откажет.

А л л а  Ю р ь е в н а (в селекторе). Игорь Петрович, одиннадцать тридцать, вы просили напомнить.

Д р у я н о в. Я помню, помню. Склероза у меня еще пока нет. На пенсию меня еще не провожают.

Г о л о с  Т р е г у б о в и ч а. А что железнодорожники?..

Д р у я н о в. Ты еще здесь? Иди и подготовь мне почву для разговора с начальником дороги.

Г о л о с  Т р е г у б о в и ч а. Понял.

Д р у я н о в. Меликян, ты пока не отключайся. Вот что, я понимаю, ты человек южный, возбудимый. Но умей, как говорится, властвовать собой. Три цеха встали, а не все тридцать семь. Незачем трагедии выдумывать. Ты же не литератор…

Г о л о с  М е л и к я н а. Я не литератор, но я столько речей произношу, что если их…

Д р у я н о в (отключает селектор. Казачкину). Южный человек, возбудимый… (Включает селектор.)

Г о л о с  М е л и к я н а. …Не хватает лошадей, чтобы…

Д р у я н о в (отключает селектор. Прохаживается по кабинету. Казачкину). Тебя в Англии случайно в лорды не произвели?

К а з а ч к и н. Родословная подкачала. К тому же — член партии.

Д р у я н о в. Жаль. А то нам на заводе только лорда не хватает.

К а з а ч к и н. Лорд не лорд, а потомственный миллионер к нам пожаловал.

Д р у я н о в. Кто таков?

К а з а ч к и н. В Лондоне меня настиг его коммерческий директор. (Вынимает из портфеля бумагу, протягивает Друянову.)

Д р у я н о в. О… бывшие хозяева. Симонсон и компания… Чего хотят? Обратно завод не отдадим.

К а з а ч к и н. Обратите внимание на гриф фирмы: «Симонсон техникал лимитед компани». Лимитед — фирма с ограниченной ответственностью. Прошлой осенью этой приставки еще не было.

Д р у я н о в. А ты откуда знаешь? Мы же с ними дела не имели.

К а з а ч к и н. Это вы не имели, а я имел. Одна из главных конкурирующих фирм. Заводы в Льеже и Херенвене. Правда, шесть лет работают в убыток, на конструкторское бюро. Значит, есть что-то у конструкторов в портфеле, если решились объявить себя полубанкротами.

Д р у я н о в. Думаешь, обошли нашего Березовского?

К а з а ч к и н. Вряд ли? Уж больно лихой котел у нас складывается. Но если они через полтора, максимум — два года выбросят свой товар на рынок, а мы будем выпускать сегодняшнюю продукцию, считайте, меня можно увольнять — экспорт практически отомрет.

Д р у я н о в (задумчиво). Отомрет, говоришь?

К а з а ч к и н. Простите, Игорь Петрович, я не хотел так мрачно.

Д р у я н о в. Ну, а что в министерстве слышно? Кого куда, кого прочат, под кем шатается?

К а з а ч к и н. Просто не знаю.

Д р у я н о в. Ты же вперед министра все знаешь. Друзья на пенсию ушли, что ли?

К а з а ч к и н. Вроде все по-старому…

Д р у я н о в. Посмотри-ка мне в глаза, Николай Николаевич. Ты что, специально этого Симонсона с собой привез? С этой стороны решили произвести давление? Кто это тебе подсказал? Василий Семенович?..

К а з а ч к и н. Так-так… Значит, все-таки годы дают себя знать…

Д р у я н о в. Это ты обо мне, что ли?

К а з а ч к и н. О себе. Действительно, о другой работе подумать надо. (Резко.) Что произошло? Почему Василий Семенович должен был подсказать мне привезти Симонсона?

Д р у я н о в. Рассказать? (Садится рядом с Казачкиным.) Три недели назад мы послали в министерство телеграмму, что снимаем котел Березовского с плана этого года. Тебе это известно?

К а з а ч к и н. Да. И я считаю это самоубийством. Это нарушение государственного плана.

Д р у я н о в. Ты что, маленький? Конечно, мы просим разрешения перенести выпуск котла Березовского на следующий год. Но ведь эту тайнопись каждый канцелярист понимает. Не разрешите — план этого года завалим. Три недели молчания, потом приезжаешь ты, привозишь этого Симонсона и вдалбливаешь мне, что если мы не освоим своевременно котел Березовского, то экспорт, как ты выразился, практически отомрет. Что я должен думать? Логически? Обвели тебя, Николай Николаевич, вокруг пальца. Игрушкой в руках замминистра оказался.

К а з а ч к и н. Может быть, и игрушка, только не в его руках. Это было бы проще… Настоящие руки — уровень мирового производства. Сегодня мы в нашей отрасли наверху, а завтра можем оказаться внизу.

Д р у я н о в. Другой бы спорил. Но в телеграмме речь идет о плане этого года, а к концу следующего котел Березовского освоим. Здесь ты, Николай Николаевич, зря волнуешься. Просто сейчас нам надо решить промежуточные задачи — перевести завод на технологию котла Березовского.

К а з а ч к и н. Если все рассчитано заранее, зачем было добиваться включения котла Березовского в план сего года? Все было бы логично, без эксцессов.

Д р у я н о в. Э нет… Такими игрушками я не играю. Если бы я сейчас начал пробивать котел Березовского, мне бы его включили только в план следующей пятилетки. А теперь мы хозяева положения. У нас и капиталовложения, и два дополнительных КБ, и полная документация. И само начальство нам же за нашу идею готово голову снять. А это очень даже приятно. Очень.

К а з а ч к и н. Кому что нравится.

Д р у я н о в. А мне нравится — не выгорит ничего у твоего Симонсона. Не ждали его атаки, а врасплох он нас не застал. Вот так. (Пауза.) Ну а где сувенир? Огорошил я тебя, даже про сувенир забыл.

К а з а ч к и н. Пожалуйста. (Протягивает Друянову коробочку.)

Д р у я н о в (рассматривая сувенир). Опять медаль?

К а з а ч к и н. Медаль. Англичане ко дню рождения Шекспира выпускают. На одной стороне он сам, а на другой — сцена из его произведений. Вот здесь, разрешите-ка, «Макбет». Заглавный герой убивает короля Дункана.

Д р у я н о в. Да, раньше с нами легче было.

К а з а ч к и н. С вами?

Д р у я н о в. С начальством. Кинжал в бок — и место вакантное.

К а з а ч к и н. Игорь Петрович, я вас очень уважаю… Хочу, чтобы вы знали, что…

В кабинет вбегает  Т р е г у б о в и ч.

Т р е г у б о в и ч. Игорь Петрович… Здравствуйте, Николай Николаевич. С приездом. Игорь Петрович, Зеликин будет после часа. Я начальника вагонного хозяйства Мазепу Ивана Григорьевича спрашивал, он категорически отказал. Что теперь делать?

Д р у я н о в. А ты что думал, Мазепа тебе с утра состав в шестьдесят вагонов приготовил? На то он и начальник вагонного хозяйства, чтобы отказать. А ты кто?

Т р е г у б о в и ч. Я? Трегубович. Начальник заводской железнодорожной станции.

Д р у я н о в. Отвечаешь бодро, а не задумываешься, что у этого Мазепы уже два строгих выговора. Снимут его через месяц-другой. А работник он золотой. Так я его на твое место возьму. Осознал? Действуй.

Трегубович уходит.

К а з а ч к и н. На что вы рассчитываете, Игорь Петрович? Ну, хорошо, замминистра на крутые меры не решается. Но ведь есть еще и Константин Степанович.

Д р у я н о в (не сразу). Ни на что я не рассчитываю. Просто у меня, у завода нет другого выхода. Я не семь раз отмерил, а тридцать семь. И ты это хорошо знаешь.

К а з а ч к и н. Здесь, на заводе, я это знаю.

Д р у я н о в. А в министерстве забываешь?

К а з а ч к и н. Если бы только в министерстве… Заграницей я это забывал. Наверное, всей жизнью воспитанная привычка — мы можем все.

Д р у я н о в. А мы не все можем, не все. И это давно пора понять. Это «все можем» обходится нам потом слишком дорого. (Переходит и садится в свое кресло.) А знаешь, кем мне иногда хочется стать? Не угадаешь. Директором.

К а з а ч к и н (улыбаясь). Вам сколько лет, Игорь Петрович?

Д р у я н о в. Пятьдесят шесть. Уже созрел. Интересно, вот у американцев есть какие-то странные должности. Например, помощник специального секретаря, заместителя советника государственного уполномоченного по таким-то делам. Вот и я иногда чувствую себя на такой же должности. И на дверях надо писать не «Директор завода «Теплоэнергетик», а «Помощник специального секретаря, заместителя советника государственного уполномоченного по выпуску котлов».

К а з а ч к и н. Что с вами, Игорь Петрович? Уж не влюбились ли вы?

Д р у я н о в. Пошел бы ты домой. А к пятнадцати часам вези своего Симонсона.

Казачкин выходит из кабинета в приемную. Протягивает Алле Юрьевне коробочку.

К а з а ч к и н. Сувенирчик. (Уходит.)

А л л а  Ю р ь е в н а  входит в кабинет Друянова. Она несет на подносе стакан крепкого чая.

Д р у я н о в. Спасибо. Только почему без лимона?

А л л а  Ю р ь е в н а. В буфете лимоны кончились. Во второй половине подвезут.

Д р у я н о в. Знаем мы эти подвозки. Позовите ко мне через полчаса главного инженера, секретаря парткома, ну и… Березовского… И вот еще — разыщите инженера-технолога из четвертого трубного Темерина. Скажите: приехал товарищ из центра, интересуется состоянием завода. И направьте его, этого Темерина, к этому Семеняке…

А л л а  Ю р ь е в н а. Хорошо.

Д р у я н о в. А я во вторую металлообработку.

А л л а  Ю р ь е в н а. Вы хотели Дмитрия Остаповича с собой взять. Я позвоню?

Д р у я н о в (резко). Не надо. И вот еще что. Всех этих товарищей (протягивает Алле Юрьевне листок бумаги) тоже постепенно направляйте к этому Семеняке.

А л л а  Ю р ь е в н а. Хорошо.

Д р у я н о в (передает ей медаль). А это положите в шкаф для подарков. (Направляется к выходу. Останавливается.) Алла Юрьевна, как по-французски «здравствуйте»?

А л л а  Ю р ь е в н а. Бонжур. Когда вы из Парижа возвращаетесь, то целый месяц так со мной здороваетесь.

Д р у я н о в. А оревуар — до свидания. (Целует руку Аллы Юрьевны и уходит.)

К столу Олечки подходит  С е м е н я к а.

С е м е н я к а. От Друянова не звонили?

О л е ч к а. Нет.

С е м е н я к а. А что, если я сам позвоню? Как вы считаете, Олечка?

О л е ч к а. Игорь Петрович, как правило, ничего не забывает.

С е м е н я к а. Да-да, конечно. У меня к вам просьба, да боюсь, она вам может не понравиться.

О л е ч к а. В каком смысле?

С е м е н я к а. Найдите, пожалуйста, домашний и служебный телефоны ректора Технологического института Лобанова.

О л е ч к а. Лысого? Не боитесь? Он как ваши усы увидит…

С е м е н я к а. Придется рискнуть. (Входит в кабинет, садится за стол.)

О л е ч к а (набрав номер телефона, в селектор). Дмитрий Остапович, соединяю вас с квартирой Лобанова.

В приемную входит  Т е м е р и н.

С е м е н я к а (в трубку). Алло! Можно попросить Сергея Герасимовича?.. А когда он будет?..

Т е м е р и н (Олечке). Темерин — я.

С е м е н я к а. Спасибо. (Кладет трубку.)

О л е ч к а. Алексей Яковлевич. А я вас искать собираюсь.

Т е м е р и н. А чего меня искать? Я не гриб. Товарищ из Москвы на месте?

О л е ч к а (поднимает трубку, чтобы проверить, кончил ли разговор Семеняка с Лобановым). Сейчас… освободится.

Т е м е р и н. Нехорошо, девушка, подслушивать.

О л е ч к а. Кто подслушивает? Я, что ли? Больно мне это интересно! Для вас же хотела узнать. (В селектор.) Товарищ Семеняка, к вам Темерин.

С е м е н я к а. Какой Темерин?

О л е ч к а. Алексей Яковлевич…

С е м е н я к а. Подождите… Подождите… Темерин… Инженер-технолог из четвертого трубного?

О л е ч к а. Верно. Его попросили с вами встретиться. Звонила секретарь Друянова.

С е м е н я к а. Вот как… Что же, все к лучшему.

О л е ч к а (Темерину). Идите.

Т е м е р и н  входит в кабинет.

С е м е н я к а. Здравствуйте, Алексей Яковлевич. Садитесь. (Достает из папки какие-то бумаги.) Как у вас со временем?

Т е м е р и н. Вполне располагаю. (Садится.) Между прочим, я ни от кого не скрывал, что посылал заявление в обком и копию в министерство. И еще две копии в разные инстанции. Никакой тайны я из этого не делаю. На партийных активах, конференциях я неоднократно высказывался о недостатках, которые существуют на нашем заводе. Приводил множество фактов. А когда понял, что мои речи и заявления остаются без внимания, написал письмо. Не поможет одно, напишу другое, третье…

С е м е н я к а (смотрит в бумагу). Итак, главным виновником вы считаете директора завода Друянова.

Т е м е р и н. Да. Именно Друянова. Как вам, наверное, известно, Друянова назначили к нам из-за того, что на протяжении нескольких лет «Теплоэнергетик» не выполнял государственный план.

С е м е н я к а. До этого он работал директором военного авиационного завода. Верно.

Т е м е р и н. Вот именно, военного. В нем очень много от генерала-солдафона времен аракчеевщины. Жажда власти, грубость и произвол — вот главные черты Друянова. Я говорил ему это в лицо.

С е м е н я к а. Простите, а он?

Т е м е р и н. Конечно, оставил мои обвинения без ответа.

С е м е н я к а. Один вопрос, Алексей Яковлевич. Вот здесь такая фраза. Я буду придерживаться вашего заявления. «Завод наш интенсивно начал реконструкцию». От себя добавлю — коренную реконструкцию. Скажите, а почему вы сейчас об этом не упоминаете?

Т е м е р и н (не сразу). Наверно, это не моего ума дело. Я же только инженер-технолог. Но на заводе многие говорят, что не нужна нам была эта реконструкция.

С е м е н я к а. Вообще не нужна?

Т е м е р и н. Может быть, надо было перестроить — с точки зрения санитарных условий — литейный цех, котельный первый, второй, четвертый, еще цех металлоконструкций. А Друянов вместо этого замахнулся гигант строить. Ему масштабы нужны — чтобы на всю страну гремел.

С е м е н я к а. Знакомая позиция.

Т е м е р и н. Какая, чья?

С е м е н я к а. Правда, это не наша с вами и даже не директора Друянова компетенция, какую делать реконструкцию.

Т е м е р и н. Вот и вы находитесь под гипнозом друяновского имени.

С е м е н я к а (изучая бумагу). Серьезные обвинения у вас, Алексей Яковлевич.

Т е м е р и н. Конечно, серьезные.

Семеняка, А как, по-вашему, они могут увязываться с тем, что завод досрочно выполнил пятилетку, получил орден, переходящие знамена? Дал сверх плана на два с половиной миллиона продукции? Выполнил план роста производительности труда? Надеюсь, эти цифры, контролируемые государственными приемными комиссиями и банком, соответствуют истине?

Т е м е р и н. Может быть, и соответствуют. Конечно, банк уж наверняка знает, сколько миллионов капиталовложений освоено… С банком шутки плохи…

С е м е н я к а. Я понимаю, что все-таки есть «но». Алексей Яковлевич, скажите, может быть, у вас были какие-нибудь трудности с определением, например, детей в детские учреждения? Или, может, с квартирой?

Темерин качает головой.

Все-таки скажите свою точку зрения. Что вас тревожит? (Пауза.) Ну а что говорят люди на заводе?

Т е м е р и н. Есть, понимаете, у нас на заводе один конструктор. Березовский его фамилия. Теперь-то он уже главный. Из окружения Друянова, конечно. Опыта мало. Таланта — на словах больше, чем на деле. Зато много так называемого форса и гонора. А главное, он беспрекословно выполняет все прихоти Друянова.

С е м е н я к а. Я, правда, слышал обратное… А какая связь между этим загадочным Березовским и реконструкцией завода?

Т е м е р и н. Очень простая. Мы должны были сделать реконструкцию на увеличение мощности «Теплоэнергетика». Не пятнадцать котлов, а пятьдесят. Кажется, ясно. А Березовский который год уже носится с проектом нового типа котла. А Друянов идет навстречу своему любимчику. И реконструкцию ведет уже не на тот агрегат, который мы выпускаем и по которому марку нашего завода знают во всем мире, а по требованиям, которые выдвигает этот молодой Распутин.

С е м е н я к а. Так кто же чьи прихоти исполняет: Друянов — Березовского или Березовский — Друянова?

Т е м е р и н. Это неважно. Главное, что завод лихорадит. Многие серьезные специалисты называют Березовского и его проект «хунвейбинством». Интересно, во что обойдется подобная авантюра заводу и стране? Государственный план под угрозой.

С е м е н я к а. Да, государственный план под угрозой. Здесь вы правы.

Т е м е р и н. В то время, когда завод остро нуждается в квалифицированных кадрах, Друянов буквально заставляет уйти с завода главного конструктора Сергея Герасимовича Лобанова. А ведь это крупный специалист, профессор, лауреат Государственной премии… Уж одно то, что сейчас он находится на посту ректора Технологического института, говорит само за себя.

На столе Олечки раздается телефонный звонок. Она поднимает трубку, слушает.

С е м е н я к а. Этот абзац есть в вашем заявлении.

О л е ч к а (по селектору). Дмитрий Остапович, Лобанов просит соединить с вами. Возьмите светлую трубочку.

С е м е н я к а (берет трубку). Сергей Герасимович? Добрый день. С вами говорит Семеняка, Дмитрий Остапович. У меня к вам просьба: если возможно, мне бы хотелось с вами встретиться. (Делает знак Темерину, чтобы тот не уходил.)

Освещается кабинет Друянова. За столом кроме  Д р у я н о в а  сидят главный инженер завода  Г е о р г и й  Я н о в и ч  Б у т у р л а к и н, главный конструктор завода  А н д р е й  П а в л о в и ч  Б е р е з о в с к и й, секретарь парткома завода  Г р и г о р и й  Т а р а с о в и ч  Г р и н ь к о.

Д р у я н о в (продолжая). Я думаю, вы уже поняли, что этого Семеняку прочат, так сказать, на освобождающееся место. Мне бы хотелось, чтобы вы говорили с ним откровенно, прямо, объективно. Без всяких скидок на ваше личное отношение ко мне.

Б у т у р л а к и н. А причина освобождения?

Д р у я н о в. Полагаю, отказ завода от выполнения планового задания. А точнее — наша просьба перенести выпуск котла Березовского — котла нового типа — для Камышевской ГРЭС на следующий год.

Г р и н ь к о. А где сейчас этот человек?

Д р у я н о в. Семеняка Дмитрий Остапович пока расположился в кабинете Казачкина.

Б е р е з о в с к и й. Я отказываюсь что-либо понимать. Когда мы затеяли такое гигантское, такое прогрессивное дело… Это же бессмысленно — становиться поперек технического прогресса.

Г р и н ь к о. Прогресс прогрессом, а план планом. Одно без другого не бывает.

Б е р е з о в с к и й. Но вы тоже подписали телеграмму в министерство. Где ваша партийная совесть? На чьей стороне?

Б у т у р л а к и н. Зря вы нам рассказали. Меня теперь черт знает в чем обвинят. В подхалимстве к новому начальству, например.

Б е р е з о в с к и й. Я этого ожидал.

Б у т у р л а к и н. Закономерный результат. Все так и должно было быть. Вы, Игорь Петрович, свои интересы, а главным образом, интересы товарища Березовского поставили выше государственных.

Б е р е з о в с к и й (неожиданно). Что? Да как вы смеете?

Д р у я н о в. Андрей Павлович… Не кричите, а то я не расслышал. (Бутурлакину.) Выше чего?

Б у т у р л а к и н. Выше государственных интересов.

Б е р е з о в с к и й (Гринько). А вы почему молчите? Вы секретарь парткома завода. Я бы желал слышать ваше мнение, Григорий Тарасович.

Г р и н ь к о. Но ведь это мое мнение…

Б е р е з о в с к и й. И все-таки — на чьей вы стороне?

Г р и н ь к о. Я на нашей стороне. (Уходит.)

Б е р е з о в с к и й. Гениально.

Б у т у р л а к и н. Я тоже могу идти, Игорь Петрович?

Д р у я н о в. Идите.

Б у т у р л а к и н (встал). Предупреждал. Ругались, ругались — не послушались. (Пошел к выходу, остановился.) Я ведь мечтал до пенсии с вами доработать.

Д р у я н о в. В чем, в чем, а в подхалимстве тебя, Георгий Янович, никто не может обвинить. Ни я, никто другой.

Бутурлакин уходит.

Б е р е з о в с к и й. Вот и все. Финита ля комедия. (Пауза.) Нет, а там-то, наверху, неужели не понимают? Объясните мне, Игорь Петрович. Не понимают, да?

Д р у я н о в. Да что там наверху… Я сам себя не понимаю. Железный директор был. О, вы меня еще не знаете, Андрей Павлович. А посмотрели бы вы на меня лет пятнадцать — двадцать назад. Красавец, от одного взгляда люди шарахались. Надо стране сто десять процентов — «будет». Одно слово Друянова, и министр спокоен. Сто двадцать — «будет». Завод по швам трещит, а я бодро рапортую: «Задание выполнено». Счастливые времена были… Молодость.

Б е р е з о в с к и й. Бы так спокойно рассуждаете, как будто перед вами вечность.

Д р у я н о в. А насчет начальства вы должны понять. У них свое дело, у нас — свое. Ведь если нам, директорам, потакать да но головке гладить, мы все министерство растащим. Кто попроворнее, тот больше себе и урвет.

Б е р е з о в с к и й. Я понимаю, вы не хотите говорить со мной откровенно. Но, ради бога, о чем вы сейчас думаете?

Д р у я н о в (другим тоном). Вы Семеняку этого помните? Он лет десять назад работал у нас начальником третьего КБ.

Б е р е з о в с к и й. Смутно. Раза два цеплялись по мелочам. Ничем особенным не выделялся.

Д р у я н о в. Не выделялся, не выделялся, а директором стал. И хозяйство у него отменное, я знаю. А вот из вас, Андрей Павлович, директор никогда не выйдет.

Б е р е з о в с к и й (самолюбиво). Богу — богово, а кесарю — кесарево. Меня уже который раз в Москву, в институт, зовут.

Д р у я н о в. Ну и что же вы?..

Б е р е з о в с к и й. Не знаю, если все здесь завалится, махну в Москву, надо докторскую защищать. И вообще пора, наверное, жить по-человечески…

Д р у я н о в (мрачновато). Вы никогда не задумывались, почему я с вами на «вы», хотя с большинством руководителей завода всегда был на «ты»?

Б е р е з о в с к и й (резко). Потому что вы мне не доверяете.

Д р у я н о в (жестко). Не из-за ваших прекрасных глаз, а из-за вашей идеи, Андрей Павлович, из-за доверия к ней я поставил завод в тяжелейшее положение. Я уже не говорю о себе. Двадцать с лишним тысяч человек берут на себя труд больший, чем им полагается, чтобы ваше детище поставить на ноги. Если вам здесь живется не по-человечески, кладите заявление. Сейчас же. Я подпишу сразу, потому что приказа о моем увольнении еще нет.

Б е р е з о в с к и й (тихо). Извините… Я, конечно, по-прежнему осёл, мальчишка, неудавшийся гений… Всё комплексы, комплексы…

Д р у я н о в. Не забудьте, что кроме этого вы еще главный конструктор завода «Теплоэнергетик».

Б е р е з о в с к и й (мечется по кабинету). Игорь Петрович, ведь не понимают, не поймут нас! И никаких наших доводов не примут в расчет.

Д р у я н о в. Кто вам дал право так судить о людях? Если я понял, почему они не поймут? Это ведь всё бывшие директора заводов, специалисты, что они — враги наши, что ли? Хотя вы должны осознать, что любой руководитель, хороший или плохой, гений или посредственность, — он в первую очередь руководитель, то есть он за руку водит. А значит, защищает свое место с не меньшей страстью, чем вы свое детище. Так что вы напрасно по-барски относитесь к другим людям и другим профессиям.

Б е р е з о в с к и й. Так уж сложилась моя жизнь, что от вас я все стерплю…

Д р у я н о в. Думать надо, думать, а не терпеть. И не только о своей профессии думать.

Б е р е з о в с к и й. Хорошо, хорошо… Допустим, что поймут… через год-другой. А сейчас?.. Я в Москву поеду, а вы куда?

Д р у я н о в. Я — куда? Сюда, в это кресло. Вы думаете, я за так отдам завод? Плохо вы меня знаете, Андрей Павлович. Мой прадед у турецкого паши янычаром служил. Думаете, меня первый раз снимать собираются? Все было. А потом вместо отставки — орден на грудь. Вы знаете, что у меня три ордена Ленина и двенадцать выговоров разного калибра?

Б е р е з о в с к и й (вскочил). Ну а почему вы сидите сложа руки? Почему вы не пойдете к этому… к Семеняке и не прижмете его к стенке так, чтобы кости затрещали? Вы это умеете, я-то уж знаю.

Д р у я н о в. Да что я, медведь, что ли?

Б е р е з о в с к и й. И все-таки хладнокровие у вас чудовищное.

Д р у я н о в. Просто повезло мне. Застал я еще учеником в тридцатые годы в Питере путиловских стариков. Вот у кого было хладнокровие. Нет, что там хладнокровие… Степенность — вот что. Все, черти, знали, все понимали и степенные были.

Б е р е з о в с к и й. Воспоминания — это, конечно, хорошо… Но если откровенно, что делать-то будем?

Д р у я н о в. Лучше всего сходить в заводской бассейн…

Б е р е з о в с к и й (перебивает). Утопиться?

Д р у я н о в. Выкупаться. Благо, уже почти обеденный перерыв. И надо думать, думать не только о своей профессии.

В кабинете Казачкина  Г р и н ь к о  и  С е м е н я к а. Беседа явно накалилась.

Г р и н ь к о. Зачем вы приехали, Дмитрий Остапович? Вы что — считаете, ваш приезд поможет нам в работе? Быстрее новый котел освоим? Все проблемы решим? Черта лысого! Ко всем нашим трудностям теперь прибавились еще лишние разговоры. Ненужные слухи. Почему вы никому не сообщили об истинной цели вашего приезда? Кто вас уполномочил?

С е м е н я к а. Никто. Я сам. Именно потому, что не хотел, как вы выразились, лишних разговоров и ненужных слухов…

Г р и н ь к о. Не хотели? Поэтому даже меня, секретаря партийного комитета, не удосужились проинформировать.

С е м е н я к а. Теперь-то вы знаете.

Г р и н ь к о. Знаю. И решительно не понимаю ваших действий.

С е м е н я к а. Каких действий?

Г р и н ь к о. Порочно начинать свою работу на заводе, действуя исподтишка.

С е м е н я к а. Я попрошу вас выбирать выражения.

Г р и н ь к о. Мы с вами не на званом обеде.

С е м е н я к а. Простите, кто вы по профессии, Григорий Тарасович?

Г р и н ь к о. Представьте, инженер-теплотехник.

С е м е н я к а. Хорошая профессия. Большую пользу могли бы приносить заводу.

Г р и н ь к о (усмехнулся). Ах, вот оно что… Так должен вас огорчить. Перевыборная партийная конференция у нас в следующем году в конце четвертого квартала.

С е м е н я к а (тихо). Григорий Тарасович, представьте, что я ваш близкий друг… Постарайтесь, прошу вас…

Гринько молчит.

Что бы вы мне посоветовали? Почему Друянов кладет голову под нож?

Г р и н ь к о. Если бы я был вашим близким другом, я бы сказал: «Уезжайте отсюда. (Уходя.) Здесь делают котлы, а не карьеру». (Уходит.)

Семеняка расхаживает по кабинету. В приемную входит  Б у т у р л а к и н. Звонит но телефону.

С е м е н я к а (снимает трубку). Семеняка слушает.

Б у т у р л а к и н (в трубку). Здравствуй, Дима.

С е м е н я к а. Кто это?

Б у т у р л а к и н. А может, теперь тебя по имени-отчеству?..

С е м е н я к а. Георгий Янович? Наконец-то! Ты откуда?

Б у т у р л а к и н. Да я здесь, в приемной.

С е м е н я к а. Ну так заходи.

Б у т у р л а к и н  входит в кабинет.

Б у т у р л а к и н. Вот ты какой… усатый…

Обнялись.

С е м е н я к а. А я тебе вчера звонил. Никто не подходил.

Б у т у р л а к и н. Я у дочки гостил. Я теперь у нее всегда по выходным. После смерти жены.

С е м е н я к а. Да-да, я слышал. Я сразу к делу. Скажи, пожалуйста, Георгий Янович, этот Гринько давно парторгом на заводе? Что-то я его не помню.

Б у т у р л а к и н. Он долго за границей проработал. В Индии котлы монтировал. Потом в Африке.

С е м е н я к а. За границей? А дипломат из него неважный.

Б у т у р л а к и н. Зато из тебя — просто Талейран. Директором к нам собираешься?

С е м е н я к а. К вам соберешься! Мне вон за вашего Друянова Гринько чуть глотку не порвал.

Б у т у р л а к и н. А ты все на Друянова зло держишь? Тогда это плохо… Трудно тебе будет. Его люди ценят.

С е м е н я к а. Не скажите. Я сегодня разговаривал с инженером-технологом Темериным.

Б у т у р л а к и н. Ну, это крайняя точка зрения.

С е м е н я к а. А ты?

Б у т у р л а к и н. Я уважаю.

С е м е н я к а. Что замолчал?

Б у т у р л а к и н. Про Друянова мы с тобой дома за чаем поговорим.

С е м е н я к а. Вопросов много.

Б у т у р л а к и н. Их всегда много.

С е м е н я к а. Вот вы, Георгий Янович, как главный инженер, тоже считаете, что завод не может выпустить пятидесятый котел?

Б у т у р л а к и н. Да в том-то и дело, что может.

С е м е н я к а. Ну… только суть…

Б у т у р л а к и н. А суть — это характер Друянова. Если он решит, ему хоть кол на голове теши. Кто предупреждал Друянова? Сам Лобанов — рано осваивать в производстве котел Березовского. Нет такой возможности у завода. Так Друянов заставил Лобанова уйти, Березовского главным сделал. Ну а результат налицо — ты.

С е м е н я к а. Значит, все-таки нельзя выпустить новый котел?

Б у т у р л а к и н. Березовского нельзя…

С е м е н я к а. А старый можно?

Бутурлакин кивает.

А в обязательстве черным по белому написано: «Производственно освоить котел новой конструкции». И ваша подпись тоже стоит, Георгий Янович.

Б у т у р л а к и н. Стоит.

С е м е н я к а. Так что же вы думаете, и я позволю вам это обязательство не выполнить? Нет, дорогой дядя Жора, при всей моей любви, вам в первую очередь отвечать придется. А я спрашивать буду.

Б у т у р л а к и н. Но если не может завод?

С е м е н я к а. Как это — не может? Почему? Завод провел реконструкцию. Обладает огромными мощностями, и что же в результате — выпускает котлы только старой конструкции?

Б у т у р л а к и н. Шестьдесят третий год…

С е м е н я к а. Ну и что?

Б у т у р л а к и н. Тебя тогда на заводе уже не было.

С е м е н я к а. При чем тут шестьдесят третий год?.. Слава богу, сколько лет уже прошло. Можно было двадцать реконструкций провести. Что молчите? Хорошо, я поставлю вопрос по-другому… Правильно, что Друянова снимают?

Б у т у р л а к и н. Да.

С е м е н я к а. Ну и все-таки, что произошло в шестьдесят третьем?

Б у т у р л а к и н. Главная ошибка Друянова. С нее все и пошло.

С е м е н я к а. Но вы же тогда на заводе были? Почему промолчали?

Б у т у р л а к и н. Разве все сразу понимаешь…

С е м е н я к а. Дядя Жора, дорогой, ну что же все-таки произошло в шестьдесят третьем?

Б у т у р л а к и н (вдруг). А ты чего это расселся и вопросы задаешь? Поди-ка пройдись по коридору и сам спроси у Друянова про шестьдесят третий год. Он объяснит. А если чего не поймешь, я добавлю. Иди к Друянову, Дима, иди…

Освещается кабинет Друянова. За столом сидят  Д р у я н о в,  Г р и н ь к о,  Б е р е з о в с к и й,  К а з а ч к и н,  М е л и к я н. Недалеко от стола сидит  С е м е н я к а. Разговор на высоких нотах.

М е л и к я н. Игорь Петрович… Уважаемый товарищ Друянов. Если к шести часам не будет вагонов, честное слово, я не отвечаю за производство.

Д р у я н о в. Ты не меня тряси, ты Трегубовича тряси. Он запасливый.

М е л и к я н. Ха! Как можно его трясти, если он сбежал! Объясните, как можно… Нигде нет.

Д р у я н о в (в селектор). Валя, диспетчерская, найдите-ка мне Трегубовича.

М е л и к я н. Он сбежал, а мне что делать?.. Хотите, я сойду с ума? Само собой выйдет. Ни один врач не подкопается.

Д р у я н о в. Давай-ка в другой раз.

М е л и к я н. Что за организация? Что за постановка вопроса? Готовую продукцию не можем вывезти. Что она, никому не нужна?

Д р у я н о в. Послушай, Ашот Гургенович, а три дня назад сорок два вагона порожняком ушли. Нечего грузить было. Кто виноват, что цеха опаздывают?

М е л и к я н. Я виноват. Меликян виноват. Во всем виноват. И гоните меня, гоните меня взашей.

Д р у я н о в. А если по-деловому?

М е л и к я н. А по-деловому, как не опаздывать второй металлосборке? Как не опаздывать второму металлообработочному? Им же, по крайней мере, капитальный ремонт сначала требуется. А у нас? Половина цеха продукцию выпускает, половина цеха ремонтируется…

Д р у я н о в (в селектор). Главного инженера мне. (Меликяну.) Объяснение нашел. Как все всё научились объяснять. Продукция у них не готова, а объяснение всегда готово.

М е л и к я н. И продукция готова, и объяснение готово, и выговор мне готов, только вагоны не готовы. Игорь Петрович, вы же бог, вы все можете… Десяток-полтора вагонов. Частично отгрузимся, два дня дышать сможем…

В кабинет вбегает  Т р е г у б о в и ч.

Т р е г у б о в и ч. Игорь Петрович, выбил, выбил я все-таки из Мазепы…

М е л и к я н. Сколько?

Т р е г у б о в и ч. Двадцать вагонов.

М е л и к я н. Всего?

Т р е г у б о в и ч. «Всего»! Ты знаешь, чего мне это стоило? Два года жизни.

М е л и к я н. Ты понимаешь, что нужно сорок два вагона. Понимаешь, сорок два!

Т р е г у б о в и ч. Где ты был вчера? У меня было шестьдесят. Я же не Анна Каренина. Даже если бы я лег на рельсы, они все равно переехали бы меня и ушли.

Д р у я н о в (Меликяну). Видишь, он не Анна Каренина.

М е л и к я н. Конечно, если он будет лежать на рельсах, как Анна Каренина, ничего не будет. (Трегубовичу.) Тебе же сказано: атакуй железнодорожников!

Т р е г у б о в и ч. Я что — Буденный? Ну, на сегодня и двадцать хорошо.

М е л и к я н. Пять минут назад было хорошо. А сейчас нужно сорок два вагона. Сорок два!

Д р у я н о в. Меликян, Меликян, потише, Трегубович нам еще понадобится.

В кабинет входит  Б у т у р л а к и н.

Ну вот, слава богу, и главный инженер пожаловал.

Б у т у р л а к и н. Какие-нибудь указания, Игорь Петрович?

Д р у я н о в. Указание будет одно — исполнять свои обязанности. Если мы сегодня не произведем отгрузку, завтра встанут не три, а восемь цехов.

Б у т у р л а к и н (переглянувшись с Семенякой). Мне что, идти и подгонять рабочих? Так прикажете вас понимать?

Д р у я н о в. Сидите.

За окном оркестр заиграл марш. Входит  А л л а  Ю р ь е в н а  с букетом цветов.

А л л а  Ю р ь е в н а. Игорь Петрович, митинг начинается. Вы просили напомнить.

Д р у я н о в. Спасибо, иду.

М е л и к я н. Товарищ Друянов, что делать?

Д р у я н о в. Как — что делать? Работать!

М е л и к я н. А вы?

Д р у я н о в. А я Сиволобова на пенсию должен проводить. Мастер из второго трубного. Речь обещал сказать. Ну что вы все на меня смотрите? Вы — начальник производства, вы — главный инженер, вы — заводской министр сообщения, вы — министр сношений внешних… вы… (Смотрит на Семеняку.) Все руководство на местах. Осталось только кнопки нажимать. Давайте сами решайте вопрос. Кстати, я вот как считаю: если при директоре завод хорошо работает, а без директора плохо — долой такого директора. Так что ошибаешься ты, Ашот Гургенович, — к сожалению, не бог я. А грешный и смертный человек. Не будет меня завтра, так неужели вы сами не справитесь? И все развалится? Зачем же я тогда столько лет трубил на этом заводе? (Пошел к выходу, обернулся.) Кстати, у железнодорожников решающий матч с «Трактором». А табло электрическое у железнодорожников второй месяц не работает… Советую делать выводы… Ибо футбол нынче — движущая сила современности. (Уходит.)

Пауза. Все расходятся, кроме Семеняки и Меликяна. Гремит марш.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Декорация та же. О л е ч к а  и  А л л а  Ю р ь е в н а  на своих местах.

О л е ч к а (продолжая телефонный разговор). Лариска, ты даже не представляешь… Типичный супер… Да, да… Старого? Старого снимают… Ну, все говорят… Мало сказать — жалко. В общем, пока ничего не известно… Хорошо, в семь около памятника Чехову.

На столе Аллы Юрьевны звонит телефон.

А л л а  Ю р ь е в н а (снимает трубку). Приемная товарища Друянова… Игоря Петровича нет. Он на митинге. Провожает на пенсию ветерана завода… Записываю, так, так… Пожалуйста. (Вешает трубку.)

Кабинет Друянова. С е м е н я к а  и  М е л и к я н  сидят в тех же позах, как и в конце первого действия.

М е л и к я н (кричит в селектор). Нет, нет пока вагонов… Ты русский язык понимаешь или тебе на армянском надо повторять? Принимаем меры. (Снимает телефонную трубку.) Соедините меня с начальником управления дороги. Алло, девушка… Вера? Люба?.. Маша?.. Зина?.. Я сразу хотел сказать, постеснялся почему-то… Виктор Петрович… Вышел? Как, весь вышел? А куда вышел?.. Как — не знаете, почему? (Вешает трубку.) Что такое? Вышел, говорят, будет минут через семь — десять. А куда вышел — не знает…

С е м е н я к а. А ты все такой же, Ашот Гургенович. Даже помолодел.

М е л и к я н. Что ты говоришь? Как можно помолодеть на такой должности?! Все люди что сейчас делают? Обедают. Выходят куда-то минут на семь — десять… Я лишен этого, дорогой товарищ Семеняка. Я, как ошпаренный петух, ношусь по цехам, кричу, требую, угрожаю… и, наконец, прошу. Я жажду не хорошего армянского вина, даже не пива. Я жажду вагонов. Какая тут молодость, ара?

С е м е н я к а. И часто у вас такая катавасия?

М е л и к я н. Часто не часто, а случается. А как не случиться? Как? Когда ряд цехов находится на доисторическом уровне.

С е м е н я к а. Вы же реконструкцию провели?

М е л и к я н. Ты видел этого красавца? Этого горного орла? Этого волка в овечьей шкуре? Нашего дорого директора товарища Друянова. Голову даю на отсечение, у нас все сейчас было бы в полном ажуре… если бы этот тип не взялся в шестьдесят третьем за выполнение трех экспортных заказов. Конечно, реконструкцию побоку — на экспорт работаем! Три гиганта за валюту! Какая уж тут реконструкция! До сих пор расплачиваемся… А кто расплачивается? Меликян расплачивается. А он ходит — живот вперед, руки назад. «Сами разбирайтесь». Гала́влев!

С е м е н я к а. Кто-кто?

М е л и к я н. Иудушка Гала́влев.

С е м е н я к а (смеясь). Не любишь ты его, Ашот Гургенович.

М е л и к я н. Нет, я его обожаю! (Снимает трубку.) Управление железной дороги? Начальника… Виктор Петрович, дорогой… Правильно, Меликян говорит. С тобой приятно разговаривать… Сразу узнаешь… Как — нет? Не поверю, чтобы у такого человека… Всего тридцать вагонов… Хорошо, двадцать пять… Двадцать… Не можете? А сколько можете? Нисколько? В горкоме будем разговаривать… Я пугаю? Это вашу бабушку напугать только можно было… А что вы смеетесь?.. Да. Да. Хорошо, буду звонить через полчаса. (Вешает трубку.) Поискать обещал. Как будто вагоны — это ягоды.

С е м е н я к а. Послушай, Ашот Гургенович, объясни мне, ведь все эти годы вы план по реконструкции выполняли. Как вы сумели?

М е л и к я н. Сами удивляемся. План по реконструкции выполняем. План по производительности труда выполняем. Производственный план выполняем. А как это происходит, для меня это загадка. Честное слово, просто загадка. (Смотрит на Семеняку, неожиданно.) Слушай, Семеняка, я же с тобой даже не поздоровался. Здравствуй, дорогой.

С е м е н я к а (улыбнулся). Здравствуй, здравствуй…

М е л и к я н. Значит, опять к нам?

С е м е н я к а. К вам.

М е л и к я н. Если не секрет, конечно… Чем обязаны, как говорится?

С е м е н я к а. Я работать сюда приехал, Ашот Гургенович.

М е л и к я н. На старое место потянуло. Слушай, что с тобой, ара? Может, ты заболел? Или тебе жить надоело? Это же не завод — это сумасшедший дом.

С е м е н я к а. Вот я и хочу, чтобы он стал заводом.

М е л и к я н. Фантазер! Ты кем сюда приехал работать?

С е м е н я к а. Директором, например…

М е л и к я н. То есть… каким директором?

С е м е н я к а. Обыкновенным. Директором завода.

М е л и к я н. Позволь, а Друянов?

С е м е н я к а. Не будет больше Друянова на заводе.

М е л и к я н. Как — не будет, на заводе не будет Друянова?

С е м е н я к а. А что ты удивляешься?

Пауза.

М е л и к я н. Да ты знаешь, что такое Друянов?!

С е м е н я к а. Ты сам сказал — Иудушка Гала́влев.

М е л и к я н. Друянов — директор. По призванию — директор.

С е м е н я к а. Постой-постой, ты же сам его только что крыл почем зря…

М е л и к я н. Да что ты, южных людей не знаешь?! Мы кого больше любим, того и ругаем больше. Неполадки у нас, да? Так я тебе их в сто раз больше назову. А у кого их нет? Здесь люди работают. Завод — он, как человек, без недостатков не бывает. Только в главном надо смотреть. Что был завод до Друянова и чем он стал сейчас!

С е м е н я к а. Ты сам сказал — сумасшедший дом.

М е л и к я н. Тоже нашел оракула! Я ему сказал! А ты не думал, почему я не бегу из этого сумасшедшего дома? Меня что, здесь держит что-нибудь? Или тысячи мне платят? Да когда я к себе в деревню приезжаю, смеются надо мной. Бабушка моя в колхозе в три раза больше меня зарабатывает, а ей восемьдесят три года. Бабушка, ара!

С е м е н я к а. Это что — приступ заводского патриотизма?

М е л и к я н. Ты не обижайся на меня, но ты откажись. Пока не поздно, откажись. Не выдержишь, Семеняка.

С е м е н я к а. Чего?

М е л и к я н. Сравнения. Это все равно как если бы Арарат заменили… Ты не обижайся, я тебе правду говорю. Что мне Друянов — сват, брат? Дядя, наконец? Мы с ним в голос ругаемся. Но я давно работаю на этом заводе, разных директоров видел. Никто с Друяновым сравниться не может. Он может сделать не так. Может хвост распустить, как павлин. Может овечкой прикинуться, но в одном ему отказать нельзя. В обыкновенном. Он умный. Свое дело понимает. И завод он любит, как девушку…

С е м е н я к а. К сожалению, это все лирика, а я располагаю фактами.

М е л и к я н. Хорошо. Фактами! Давай факты. Каждый факт давай.

С е м е н я к а. Начнем с шестьдесят третьего…

М е л и к я н. Согласен, ара.

А л л а  Ю р ь е в н а (входя). Товарищ Меликян, вас срочно требуют во второй механосборочный. Очень срочно. (Уходит в приемную.)

М е л и к я н. Нет, это просто… Должен идти.

С е м е н я к а. А я с тобой, Ашот Гургенович. Не отстану. Ты мне по каждому факту объяснение дашь…

Идут. Семеняка впереди, Меликян за ним. В приемной сталкиваются с вошедшим  Д р у я н о в ы м.

Д р у я н о в (Меликяну). Ну, что с вагонами?

М е л и к я н. Я сам с Виктором Петровичем разговаривал… Обещал поискать…

Д р у я н о в. А где главный инженер?

М е л и к я н. Во второй механосборке. Вот и я (на Семеняку), то есть и мы… тоже туда идем.

Д р у я н о в (Семеняке, иронически). Вовсю с нашим опытом решили познакомиться?

С е м е н я к а. Опыт-то немалый.

Друянов идет в кабинет.

М е л и к я н (неожиданно вслед ему). Я разобью в кровь свой лоб, потеряю родной дом, умру, наконец, но вагоны будут! (Уходит с Семенякой.)

А л л а  Ю р ь е в н а. Игорь Петрович, вам звонили из Москвы, из министерства, Просили быть на месте часов в одиннадцать-двенадцать вечера. С вами будет говорить министр.

Друянов молча кивает, входит в кабинет, снимает пиджак и начинает делать физические упражнения. В это время в приемной появляются  К а з а ч к и н  и  С и м о н с о н. Казачкин подходит к столу Олечки, звонит по телефону Друянова.

Д р у я н о в (снимает трубку). Друянов слушает.

К а з а ч к и н. Игорь Петрович, привез.

Д р у я н о в. Ну, привез, так и входите минутки через полторы. (Кладет трубку, нажимает селектор; надевает пиджак.) Алла Юрьевна, нас посетил миллионер. И не просто миллионер, а бывший владелец нашего завода, господин Симонсон. Приготовьте кофе. Кстати, с лимоном — уже вторая половина дня, и лимоны, как вы утверждали, должны подвезти. И боржоми…

А л л а  Ю р ь е в н а. Я все приготовлю. (Казачкину и Симонсону.) Николай Николаевич, господин Симонсон, прошу вас.

Они входят в кабинет.

К а з а ч к и н. Господин Симонсон, разрешите представить вам директора завода Игоря Петровича Друянова.

С и м о н с о н. Здравствуйте, господин Друянов. Я с большим интересом обошел обширные цеха вашего завода.

Д р у я н о в. Вы прекрасно говорите по-русски.

С и м о н с о н. Я родился в этом городе. Нашу семью многое связывает с Россией.

Д р у я н о в (чуть иронично). До сих пор?

С и м о н с о н. Теперь только воспоминания — самое надежное в наше время. Особенно для нас, уже не очень-то молодых людей.

Д р у я н о в. Прошу.

Все садятся.

К а з а ч к и н. Я показал мсье Симонсону завод, посетили столовую…

С и м о н с о н. Все… кроме конструкторского бюро… (Улыбнулся.) Понимаю, чего вы ждете от меня.

Д р у я н о в. Чего же?

С и м о н с о н. Восхищения. Вы его получите. О, я действительно восхищен. Те несколько цехов полвека назад и… гигант сегодня. Но (усмехнулся) это вовсе не значит, что, вернувшись в Бельгию, я вступлю в профсоюз и начну призывать национализировать мои предприятия. Прогресс — везде и всегда прогресс. И время… время — вещь серьезная.

Д р у я н о в. Да. Все дело в прогрессе.

С и м о н с о н. Знаете, какой день я не могу забыть? В мой кабинет постучали… И вошел такой высокий, худой мальчик. Он предъявил мне мандат. И в этот день, как поется в вашей песне, «я стал ничем». (Неожиданно громко и искренне расхохотался.)

Д р у я н о в. Это когда было?

С и м о н с о н. Это было тринадцатого июня тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Д р у я н о в. Запомнили.

С и м о н с о н. Эту дату трудно забыть — она вошла в мою биографию. Я сочувствую вам, господин Друянов.

Д р у я н о в. Почему?

С и м о н с о н. Быть директором такого гиганта… Это… это труд в преисподней…

Д р у я н о в. Хотите сказать — адский труд. (Улыбнулся, потом с участием.) Я тоже слегка обеспокоен: как я слышал, ваша фирма терпит убытки.

С и м о н с о н. Я тронут вашим сочувствием. Могу успокоить — это были неполадки организации. Я уволил шеф-директора и все взял на себя.

Входит  А л л а  Ю р ь е в н а  с подносом.

К а з а ч к и н. Кофе, мсье Симонсон?

С и м о н с о н (похлопал себя по груди). Мотор… барахло.

Д р у я н о в. Тогда боржоми.

С и м о н с о н. О, боржоми… (Пьет.)

Г о л о с  Б е р е з о в с к о г о  (по селектору). Игорь Петрович, Игорь Петрович! Мне нужно вас срочно увидеть.

Д р у я н о в (в селектор). Не порите горячку. Зайдите минут через двадцать.

С и м о н с о н. Я буду откровенен. Цель моего приезда — ознакомиться с одним из лучших мировых производителей нашей продукции. Теперь я шеф-директор и сам должен смотреть, где что… плохо лежит. (Снова и так же мощно захохотал, и действительно это выходит у него очень симпатично.) Поверьте, это только гиганты, миллиардеры, акулы могут позволить себе безделье. Я котельщик, мой сын и внук отдают свою жизнь нашей профессии. Поверьте, деньги нигде легко не достаются.

К а з а ч к и н. У вас очень мощное конструкторское бюро. И скоро вы ждете результатов?

С и м о н с о н. Ну, я так понял, что вы тоже их ждете. (Друянову.) Я желал бы встретиться с господином Березовским, вашим главным конструктором.

Д р у я н о в (не моргнув глазом). Он в отпуске.

С и м о н с о н. Если быть честным, я встревожен.

Д р у я н о в. Чем же?

С и м о н с о н. Вот этим его отпуском. Если вы вновь нас опередите, для нашей фирмы это — крах.

К а з а ч к и н. Зачем же так пессимистично, мсье! Несколько миллионов, я думаю, у вас все-таки останется.

С и м о н с о н (почти огрызнулся). Вы думаете, миллион — это много? Такие расходы… (Взял себя в руки.) Вот поэтому так трудно иметь дело с вашими торговыми представителями.

Д р у я н о в. Почему?

С и м о н с о н. У них никогда не было собственного миллиона. Другая психология.

Друянов и Симонсон смеются.

Я еще побуду у вас на заводе, если разрешите. Может быть, дождусь мсье Березовского.

Все встали.

Д р у я н о в. Гостеприимство, гостеприимство и еще раз гостеприимство — наш девиз. Господин Казачкин в вашем распоряжении.

С и м о н с о н. А если на этот раз первыми будем мы?

Д р у я н о в. Поживем — увидим.

С и м о н с о н. Нет… Мне это не подходит. Мне надо сначала увидеть, а потом еще немного пожить.

В кабинет стремительно входит  Б е р е з о в с к и й.

Б е р е з о в с к и й. Николай Николаевич!

К а з а ч к и н. Позже, позже… товарищ.

Б е р е з о в с к и й. Игорь Петрович!

Д р у я н о в. Но вам же сказали, товарищ Канунников, позже.

С и м о н с о н. До свидания, господа. (Уходит вместе с Казачкиным.)

Д р у я н о в. Этот старикашка — не кто иной, как господин Симонсон, бывший владелец нашего завода. Могу поздравить — на прицеле у них новый котел. И очень этот старикан волнуется: вдруг мы его опять опередим?

Б е р е з о в с к и й. А если на этот раз он?..

Д р у я н о в. Не понял?

Б е р е з о в с к и й. Если на этот раз он опередит?

Д р у я н о в. Вас почему на митинге не было? Я же объявил список, кто обязан быть.

Б е р е з о в с к и й (не отвечая). Игорь Петрович, сядьте и спокойно меня выслушайте, без экспрессии. Семеняка сегодня встречается с Лобановым. Они уже договорились по телефону.

Д р у я н о в. Откуда столь ценные сведения?

Б е р е з о в с к и й. Какая разница… Ну, у Казачкина очень милая секретарша…

В кабинете Казачкина Семеняка поднимает трубку.

Д р у я н о в. Неисправим, Андрей Павлович.

Б е р е з о в с к и й. Лобанов — злейший враг моей конструкции, и если он договорится с новым директором… Простите, я хочу сказать, с этим Семенякой…

Д р у я н о в. Опять хотите выбросить белый флаг, Андрей Павлович? У вас же есть решение, ну так говорите. Договаривайте.

Б е р е з о в с к и й (изумленно). Почему вы решили, что у меня есть решение?

Д р у я н о в (жестко). Ваше решение — согласиться с планом освоения вашего котла, не дожидаясь модернизации завода. Друянов выигрывает, ибо отпадет причина его снятия, а вы готовы хоть на соплях строить свое детище. Так?

Б е р е з о в с к и й. Не сметь кричать на меня!

Д р у я н о в. Я спрашиваю — так?!

Б е р е з о в с к и й (тихо). Да, именно так. И нечего тут выдумывать. Не из таких ям вылезали.

Д р у я н о в. Вы-то, Андрей Павлович, вообще в яму не попадали. Потому так храбро в нее и лезете. А я не хочу. Не хочу. (Быстро выходит в приемную. Алле Юрьевне.) Освободите мой кабинет. (Уходит.)

Березовский поспешно уходит в другую сторону. К столу Олечки медленно подходит  С е м е н я к а.

О л е ч к а. Устали, Дмитрий Остапович?

С е м е н я к а. Вроде… нет.

О л е ч к а. Вы хоть обедали сегодня?

С е м е н я к а. Жарко. (Не сразу.) Меня никто не спрашивал?

О л е ч к а. Звонил Лобанов. Скоро будет. Как условились.

С е м е н я к а. Лобанов, Лобанов… взлети выше солнца… Ну что ж, подождем. (Идет в кабинет. Садится за стол. Перекладывает бумаги, лежащие на столе.)

К столу Олечки подходит пожилой человек в черном праздничном костюме. Весь в орденах и медалях. В руках множество свертков и цветы.

С и в о л о б о в. Извиняюсь, девушка. К товарищу из Москвы можно пройти?

О л е ч к а. Вы — товарищ Сиволапов?

С и в о л о б о в. Не-ет… Сиволобов моя фамилия.

О л е ч к а. Простите, пожалуйста. Проходите.

Сиволобов входит в кабинет.

С и в о л о б о в. Разрешите войти?

Семеняка не слышит.

Разрешите войти?

С е м е н я к а. Да-да, пожалуйста.

С и в о л о б о в. Сиволобов Степан Гаврилович, мастер из второго трубного. То есть теперь бывший, конечно…

С е м е н я к а. Рад познакомиться… Поздравляю…

С и в о л о б о в. С чем же?

С е м е н я к а. Как говорится, с уходом на заслуженный отдых.

С и в о л о б о в. А… спасибо, конечно. (Пауза.) Извиняюсь, ваше имя-отчество?

С е м е н я к а. Дмитрий Остапович.

С и в о л о б о в. А я ведь жаловаться к вам пришел.

С е м е н я к а. Жаловаться?

С и в о л о б о в. Ага.

С е м е н я к а. На кого же?

С и в о л о б о в. На директора нашего, на Друянова Игоря Петровича.

С е м е н я к а. Проходите, пожалуйста. Садитесь.

Сиволобов садится.

А собственно говоря, почему с жалобой на директора вы обратились ко мне?

С и в о л о б о в. А куда же еще? Да вы не переживайте… Я вам по порядочку все объясню. Вот вы говорите — отдых заслуженный. Поздравляете меня. А он мне — вот где, этот отдых. Я у директора на приеме был. Так и так, объясняю, не могу я из цеха уходить. Дело же понятное, человеческое. Только ведь Друянову хоть кол на голове теши. Смеется.

С е м е н я к а. Смеется?

С и в о л о б о в. Ага. «Тебе, говорит, шестьдесят пять лет. У тебя инфаркт один уже имеется. Потом, двое сыновей на заводе работают. И не совсем ты, мол, с завода уходишь. С молодежью заниматься будешь». Демагогия!

С е м е н я к а. А почему все-таки ко мне?

С и в о л о б о в. А куда же еще? В цеховой комитет? В завком? Да для них слово Друянова — закон. А ежели по совести — как же ему не верить! Он людей никогда не обманывал. Я вот лично не помню. Так что поди пожалуйся на него. Да они, мужики, работяги наши, за Друянова кому угодно хвоста накрутят.

С е м е н я к а. Неприступный, выходит, у вас директор.

С и в о л о б о в. Ну-у… Артист. До слез иной раз доведет. Прямо хоть последнюю рубашку с себя скидавай и на общее дело отдавай. А потом подумаешь: чего он такого особенного сказал, сам ты об этом тоже думал. Но зато артист. Помню, пришел он только к нам на завод. Утром у проходной встал сам. «Кто небритый — в парикмахерскую». Так полсмены бриться отправил. Целую неделю стоял. Пока не приучились, что небритым на завод не проскочишь. Его, бывало, в горкоме спрашивают: «Чего они, бритые, лучше работать будут?» — «Лучше», — отвечает. Ну, а теперь сами, наверное, видели, — парикмахерская около проходной. Кто дома забыл — пожалуйста. Артист… Вот потому и не жалуемся.

С е м е н я к а. Но вы-то как раз жалуетесь.

С и в о л о б о в. Я? Это точно… жалуюсь…

С е м е н я к а. Только я в толк никак не возьму, на что жалуетесь.

С и в о л о б о в. Вы же, Дмитрий Остапович, как я слышал, директором Левашовского завода работаете.

С е м е н я к а. Да. Пока.

С и в о л о б о в. Ну, так вот. Я вот что придумал. Я еще с войны маневры уважаю. В лоб, может, и красивей, а маневром умнее.

С е м е н я к а. И что же за маневр?

С и в о л о б о в. Вы, значит, как уезжать отсюда будете к себе обратно, так вроде Друянову и намекните: хочу, мол, к себе на завод вашего пенсионера Сиволобова пригласить. Тут, может, Игорь Петрович и спохватится. Жалко все-таки старого мастера на сторону терять: вот тогда, может, директор и удовлетворит мою просьбу. Ясен теперь Дмитрий Остапович, маневр мой?

С е м е н я к а. Ясен. А что, если Друянов отпустит вас? Что тогда?

С и в о л о б о в. Тогда что же… С вами поеду. Не возражаете?

С е м е н я к а. Не возражаю.

С и в о л о б о в. Ну вот и спасибо. До свидания, уважаемый Дмитрий Остапович. Счастливого возвращения вам обратно, домой. (Направляется к двери.)

С е м е н я к а. Степан Гаврилович, вы во время войны в разведке служили?

С и в о л о б о в. Не-ет… В артиллерии. В дальнобойной. (Выходит из кабинета, подходит к столу Олечки.) Слушай, дочка, а он как, понятливый?

О л е ч к а. Кто?.. Товарищ Семеняка?

С и в о л о б о в (решив про себя). Понятливый… (Неожиданно запел.) «Эх ты, моя дорогая, эх ты, моя золотая…» (Уходит.)

Г р и н ь к о  и  Д р у я н о в  направляются в кабинет директора.

Д р у я н о в. Это что же получается, Григорий Тарасович? Старого коммуниста провожаем на пенсию, а секретаря парткома на митинге нет? Это как понимать?

Г р и н ь к о. Я ездил в обком.

Д р у я н о в. Если не секрет, то по какому вопросу?

Г р и н ь к о. По вопросу о коммунисте Друянове. В правоте которого я убежден.

Д р у я н о в. Ладно, ладно… Митинг окончен.

Г р и н ь к о. Ты напрасно веселишься. В обком прилетела Романенко.

Д р у я н о в. Романенко?

Г р и н ь к о. Да, Романенко, зампред Камышенского облисполкома. Ведь на Камышенскую ГРЭС мы должны были поставить этот злополучный котел.

Д р у я н о в. Ну почему котел-то злополучный? Котел как раз вполне благополучный.

Г р и н ь к о. Вот она по нашу душу и прилетела.

Д р у я н о в. Вышибать котел.

Г р и н ь к о. Очень кстати.

Д р у я н о в. Говоришь, увидел ее в обкоме? Она с первым не успела встретиться?

Г р и н ь к о. К счастью, нет. Помогло одно грустное обстоятельство. Она когда-то воевала здесь, в наших местах. Друзья на городском кладбище похоронены. «Так и быть, встречусь с вашим Друяновым, говорит, но прежде ребятам своим поклонюсь». Я ее около памятника оставил.

Д р у я н о в. Она женщина красивая?

Г р и н ь к о. Ты пойми, ты должен ее убедить. Я пойду спущусь, встречу ее.

Д р у я н о в. Вот я и спрашиваю: баба-то она красивая?

Г р и н ь к о. Вот придет и увидишь. (Уходит.)

Д р у я н о в (выходя в приемную). Алла Юрьевна, соедините меня с кабинетом Казачкина.

В кабинете Казачкина Семеняка поднимает трубку.

А л л а  Ю р ь е в н а (по телефону). Дмитрий Остапович, минуточку, сейчас с вами будут говорить. (Передает трубку Друянову.)

Д р у я н о в (в трубку). Дмитрий Остапович? Друянов. Вот что, Дмитрий Остапович, зайдите-ка ко мне в кабинет.

С е м е н я к а. Сейчас?

Д р у я н о в. Именно сейчас. Интереснейший разговор предстоит.

С е м е н я к а. Хорошо, иду.

Д р у я н о в (Алле Юрьевне). Алла Юрьевна, приготовьте кофе. Лимонов нет? И дайте мне мою папочку. (Проходит в кабинет.)

С е м е н я к а (Олечке). Если без меня появится Лобанов, я у Друянова. Попросите подождать. (Входит в кабинет Друянова.) Ну?

Д р у я н о в. Заходи, заходи, Дмитрий Остапович. (Садится.) Немного обождать придется. (Пауза.) Ты на море у нас еще не был?

С е м е н я к а. Нет, не успел.

Д р у я н о в. А то съездил бы, позагорал, покупался.

С е м е н я к а. Надеетесь, утону?

Д р у я н о в. Ты — нет. У нас спасательные команды работают по-ударному.

С е м е н я к а. А собственно говоря, почему вы обращаетесь ко мне на «ты»? Да и не только ко мне. Откуда у вас такое неуважение к людям? Говорят, у вас в кабинете личная ванная комната имеется?

Д р у я н о в. Вон та дверь.

С е м е н я к а. Значит, правда.

Д р у я н о в. Климат у нас южный, жаркий. По цехам лазаю. Потею. Что же, прикажешь душ вместе с рабочими принимать? У меня времени нет в очереди стоять. А потом, какое, к хрену, уважение к директору, если подчиненные будут его каждый день видеть в чем мать родила.

С е м е н я к а. Ну а личный бар не пытались у себя завести?

Д р у я н о в. Я уже не пью.

С е м е н я к а. Прохладительные напитки можно готовить — жарко ведь.

Д р у я н о в. Ну, не вели казнить — вели миловать.

В кабинет директора входит  Г р и н ь к о  и  З о я  Д е м ь я н о в н а  Р о м а н е н к о.

Г р и н ь к о. Вот, Зоя Демьяновна, знакомьтесь. Наш знаменитый директор.

Д р у я н о в. Наконец-то вы к нам пожаловали.

Р о м а н е н к о. Не по своей воле, правда. (Протягивает руку.) Романенко.

Д р у я н о в. Д р у я н о в. Ну, по своей не по своей, а вы у меня в гостях. Проходите, садитесь.

Алла Юрьевна вносит кофе. Друянов всех угощает. Алла Юрьевна уходит.

Извините, забыл представить. Мой коллега, директор Левашовского завода Дмитрий Остапович Семеняка. Прошу любить и жаловать.

Семеняка кланяется.

Я слышал, Зоя Демьяновна, вас многое связывает с нашим городом?

Р о м а н е н к о. Партизанила я здесь. Осенью сорок третьего под Красным логом погиб почти весь наш отряд. Последний раз в пятидесятом сюда приезжала. И с тех пор ни разу не смогла. Молодцы ваши горожане — какой памятник ребятам поставили!

Г р и н ь к о. Да, памятник великолепный.

Р о м а н е н к о. Эх, нет… нет у меня настроения ругаться с вами, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. И верно, а зачем ругаться?.. Ругаться-то зачем?

Р о м а н е н к о. А я другого выхода не вижу. Нам нужен котел в этом году. Ведь от пуска нашей ГРЭС зависит строительство и реконструкция сорока двух предприятий нашей области. Огромный химический комбинат, наконец. И к тому же наша ГРЭС будет обслуживать еще пять областей. Вы хотя бы отдаете себе в этом отчет?

Д р у я н о в. Отдаю, Зоя Демьяновна, честное слово, отдаю.

Р о м а н е н к о. Кроме того, существуют сроки поставки. Утвержденные правительством. Ведь вы не один строите нашу ГРЭС. И ленинградцы, и москвичи, и уральцы — все обязуются выполнить в срок свои обязательства… А вы срываете сроки поставки своего котла. Когда мы его получим?

Д р у я н о в. Посмотрите на меня, Зоя Демьяновна. Разве я похож на злодея, вредителя, шпиона, наконец? И если я принимаю решение о переносе срока, то, вероятно, я беспокоюсь об интересах завода…

Р о м а н е н к о (перебивает его). Охотно верю. Да и не злодей вы действительно. Но интересы завода, даже такого ведущего, как ваш, и интересы области… Две вещи несоизмеримые.

Д р у я н о в. Совершенно с вами согласен. Как, впрочем, интересы области и интересы государства.

Р о м а н е н к о. А кто вам дал право решать, на чьей стороне интересы государства? Вы что — Госплан, правительство? Центральный Комитет, наконец?!

Д р у я н о в (спокойно). Нет, я только директор завода «Теплоэнергетик». Кстати, назначенный правительством, согласованный с Госпланом и утвержденный Центральным Комитетом.

Р о м а н е н к о. Ну, тогда надо перенести разговор в другое место, которое будет компетентно принять решение.

Д р у я н о в. А у меня была мечта, чтобы мы с вами, дорогая Зоя Демьяновна, пришли к общему решению и единым фронтом, фронтом монолитным, окрыленные и убежденные, с тихой радостью пришли бы в вышестоящие инстанции и сказали: «У нас нет претензий друг к другу, мы работаем рука об руку», — и товарищи нас поймут…

Р о м а н е н к о. И дадут нам по ордену. Маниловщина какая-то.

Д р у я н о в. А вы вообще в курсе наших трудностей?

Р о м а н е н к о. Ну, постольку поскольку…

Д р у я н о в. Так тогда вам должно быть понятно, что наш котел — это техника завтрашнего дня. Наш котел будет заменять энергию целой реки. Восемьсот тысяч киловатт. Но мы завалим этот котел, и ваша же ГРЭС не будет пущена еще минимум пять лет, если мы согласимся с планом… и с вами тоже…

Р о м а н е н к о. Все это можно было бы понять, Игорь Петрович. Но ведь план утверждался не вчера и даже не неделю назад. Можно было ведь предупредить заранее, что ли… Гляди, и мы постарались бы перестроиться.

Д р у я н о в. Ну а зачем же вы польстились на новую-то конструкцию? Зачем? Строили бы по-старому, а то все в передовые рветесь. А жить надо тихо, Зоя Демьяновна, с оглядкой, не торопясь.

Р о м а н е н к о. Но ваш завод из передовых не выходит. На всю страну гремит уже сколько лет.

Д р у я н о в. Вот теперь и расплата за этот гром.

Р о м а н е н к о. Мы, в конце концов, не купцы на Нижегородской ярмарке. Я — тебе, ты — мне, а на остальных наплевать.

Д р у я н о в (еще старается сдержаться). Зоя Демьяновна, я еще раз хочу объяснить, что котел Березовского современен, но, к сожалению, многие наши цеха еще далеки от его требований. Поэтому лучше перенести срок и создать произведение искусства, чем по плану в лужу, извините, сесть.

Р о м а н е н к о. А ведь на вашем заводе проведена реконструкция. И если она не доведена до конца, то это ваша вина, товарищ директор. И тут уж никакими интересами государства вы не прикроетесь. Я вообще давно замечала, что местнические интересы — это всегда прикрытие местных недостатков. Нет, я первый раз сталкиваюсь с таким положением. Вы что, считаете, управы на вас не найдется?

Д р у я н о в. Зоя Демьяновна, вы работаете в области, которая зерном богата. Урожаи у вас высокие. Правда, не всегда. Вы, простите, в шестьдесят третьем какой пост занимали?

Р о м а н е н к о. Я? Работала председателем райисполкома.

Д р у я н о в. Что же вы нас тогда хлебушком-то не обеспечили? Всё советов и директив слушались. Указаний ждали.

Г р и н ь к о. Тише, тише.

Д р у я н о в. А задумывались вы тогда, почему не голодал народ? Откуда пшеничка-то появилась? На какие шиши куплена была? Да если бы не тот проклятый шестьдесят третий год, когда мы плюнули на реконструкцию и стали гнать котлы для продажи на валюту, мы, может быть, сейчас не один, а три новых котлоагрегата могли освоить. Ничего, Зоя Демьяновна, даром не проходит. Сегодня мы за ваши ошибки расплачиваемся, а вот я не хочу, чтобы вы завтра за мои расплачивались. Вот так в жизни, в жизни так.

Г р и н ь к о. Зоя Демьяновна, мы в шестьдесят третьем году начали реконструкцию завода. Даже перестали выпускать продукцию. А тут неурожай. Хлебушек пришлось закупать за границей, на валюту. Собрали общее собрание завода. Друянов часа три говорил, и народ понял. «Теплоэнергетик» принял заказ на три котлоагрегата от заграничных фирм. Работали день и ночь. Так вот, на ту валюту областей пять прокормить можно было. Ну а с реконструкцией повременить пришлось. Вот оно как, дело-то, было.

Д р у я н о в. Зоя Демьяновна, вы давно были на месте стройки вашей ГРЭС? Знаете, в каком она состоянии?

Р о м а н е н к о. Лично я — нет… Но были наши товарищи. И перед отъездом сюда я беседовала с начальником строительства.

Д р у я н о в. Вы беседовали, а я, извините, в прошлом месяце был на месте стройки вашей ГРЭС. И могу сказать вам — кстати, без всякой радости, — что дела там идут из рук вон плохо. Техника простаивает, народу не хватает. Инженерная мысль на самом низком уровне.

Р о м а н е н к о. Что касается народа, то мы приняли решение — объявить стройку ударной. Комсомол поможет.

Д р у я н о в. Комсомол-то поможет. Комсомол всегда поможет. Только и комсомолу когда-то надо помогать. А почему вы не обратились в специализированные организации, а строите кустарными, доморощенными методами?

Р о м а н е н к о. Предполагалось, что основные монтажные работы будут проведены всесоюзными трестами. Но это уже второй этап строительства. А на первом мы можем управиться своими областными строительными организациями.

Д р у я н о в. Так это же в корне неверно. То, как сейчас поставлено дело, приведет строительство к авралу. Московские и наши монтажники на втором этапе будут переделывать до тридцати процентов уже сделанных работ. Ибо они сделаны некачественно. Я же в этих делах собаку съел. И не одну. И вот вам мой совет — обратите вашу страсть не на выбивание котла с нашего завода, а на строительство во вверенной вам области.

Р о м а н е н к о. И как, товарищ Друянов, вас только терпит руководство? Или это вы передо мной такой храбрый?

Д р у я н о в (улыбается). Любит меня руководство. Знаете, бывает такой в семье — баловень судьбы, всеобщий любимец. Так это я.

Пауза.

Р о м а н е н к о. Вы мне много наговорили неприятного. А ведь мы, женщины, мстительны. Не боитесь, что в такой набат приударю, аж жарко вам станет. Вот прямо сейчас. Начну с вашего первого секретаря. Не так уж вы чисты, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. Ссориться с основным поставщиком? Да еще с таким солидным, как я. Умно ли это, Зоя Демьяновна? (Лукаво.) Я же знаю истинную цель вашего приезда.

Р о м а н е н к о. По-моему, нетрудно догадаться.

Д р у я н о в. Ах вы, женщины вы, женщины! Вы не только мстительны, вы еще и дьявольски хитры.

Р о м а н е н к о. О чем вы?..

Д р у я н о в. Я же знаю, что вы хотите у меня попросить. И это мудро. Это по-настоящему дальновидно. Конечно, к чему эта кустарщина? Для чего лишние трудности? И в этом вопросе мы пойдем вам навстречу. (Достает бумагу.) Вы знаете, что это за список? Это сорок восемь лучших работников нашего завода. Квалифицированные инженеры, техники, строители. Все они готовы хоть завтра отправиться в вашу благословенную богом область и засучив рукава приступить к строительству ГРЭС. Выигрыш колоссальный. Те месяцы, которые мы просим — мы просим на доведение котла Березовского, — компенсируются бесперебойностью в установке, монтаже и пуске котла. А чтобы это действительно было так, вот вам наши люди. (Передает ей список.) Угадал я вашу просьбу?

Р о м а н е н к о. Теперь я, кажется, понимаю, почему вас так обожает начальство. (Семеняке.) Вы, как я поняла, здесь человек новый. Как вы оцениваете позицию Игоря Петровича?

С е м е н я к а. Простите, но я подожду с оценкой.

Д р у я н о в. Ну спасибо, очень ты мне помог.

С е м е н я к а. Думаю, что вы на мою помощь и не рассчитывали.

В приемную быстро входит  Л о б а н о в.

Л о б а н о в (Олечке). Девушка, я хотел бы видеть Дмитрия Остаповича.

О л е ч к а. А вы…

Л о б а н о в. Вы, видимо, недавно здесь служите. Моя фамилия Лобанов.

О л е ч к а. Я здесь не служу, а работаю.

Л о б а н о в. Еще Грибоедов сказал: «Служить бы рад…» Ну, а дальше, надеюсь, знаете.

О л е ч к а. Товарищ Семеняка у директора. Просил вас подождать, если у вас, конечно, есть время.

Л о б а н о в. Время, время… Нет у меня времени. (Направляется к кабинету Друянова и сталкивается с входящим Березовским.)

Б е р е з о в с к и й (возбужден, взвинчен). Явились, Сергей Герасимович…

Л о б а н о в. Я не Христос, чтобы являться.

Б е р е з о в с к и й. «…И стая коршунов слеталась…»

Л о б а н о в. Вы легкомысленный первокурсник, Березовский… Будьте добры, уступите мне дорогу.

Б е р е з о в с к и й. Звучит довольно двусмысленно. Хорошо. Идите. Только имейте в виду, что ни я, ни Друянов с вашего пути не ушли.

Л о б а н о в. К Друянову я как раз и направляюсь. (Подходит к столу Аллы Юрьевны.)

А л л а  Ю р ь е в н а. Здравствуйте, Сергей Герасимович. У Игоря Петровича сейчас совещание.

Л о б а н о в. Семеняка там?

А л л а  Ю р ь е в н а. Да, но…

Л о б а н о в. Тогда я разрешу себе пройти в кабинет… (Входит.)

В кабинет Друянова входят  Б е р е з о в с к и й,  Б у т у р л а к и н,  М е л и к я н,  К а з а ч к и н.

Приветствую.

Д р у я н о в. Милости прошу, Сергей Герасимович.

С е м е н я к а. Здравствуйте, Сергей Герасимович. Очень рад.

Р о м а н е н к о. Романенко.

Л о б а н о в. Лобанов Сергей Герасимович, который не так давно занимал на этом заводе пост главного конструктора. Да, тот самый Лобанов, который вынужден был уйти с завода, потому что не одобрял, не принимал той бурной деятельности, которую развил директор Друянов и этот буйный молодой человек. (Кивает на Березовского.) Я прекрасно сознаю, что мой случай, мое имя в создавшейся ситуации может явиться именно той гирей, которая и будет решающей на чаше весов в вашу сторону, Дмитрий Остапович.

Б е р е з о в с к и й. Не надо переоценивать себя, Сергей Герасимович.

Д р у я н о в. Товарищ Березовский!

Л о б а н о в. Прошу меня не перебивать. Садитесь!

Все садятся.

(Семеняке.) Я понимал, что вы хотели встретиться со мной, чтобы удостовериться в неправоте Друянова. Так вот, Дмитрий Остапович, можно быть недовольным некоторыми аспектами деятельности Игоря Петровича, можно не соглашаться с ним в чем-то, можно, наконец, даже ругаться в пух и прах… Но я никогда, понимаете, никогда не сомневался в правоте Друянова занимать вот это кресло. Как профессионал, как котельщик, как, наконец, старый человек утверждаю, что это его и только его кресло.

Р о м а н е н к о. Вы в этом убеждены?

Л о б а н о в (Романенко). Вы, очевидно, из министерства. Так должен вам заявить, что мой уход был неизбежен. Если вы что-нибудь понимаете в котлах, в чем, кстати, сомневаюсь. Я сторонник двухкорпусных агрегатов. Все мои премии, ученые степени дали мне именно двухкорпусные конструкции. Но это же ясно как белый день, что сегодня двухкорпусные агрегаты устарели. И морально и технологически устарели. (Семеняке.) Уезжайте отсюда! Если Игорь Петрович сумел пробить через технический совет министерства тогда еще утопическую однокорпусную конструкцию, то сейчас, как вы знаете, это пятьдесят миллионов рублей экономии в год!

Р о м а н е н к о. Я не совсем понимаю…

Л о б а н о в. А вам совершенно не обязательно понимать. Ваше дело бумаги, бумаги, бумаги… А здесь наука, прогресс, страсти, а выводы я предлагаю сделать вам самим… Приветствую. (Так же стремительно выходит.)

Гаснет свет.

Когда зажигается свет, в кабинете Друянова стоит один  С е м е н я к а. Входит  А л л а  Ю р ь е в н а.

А л л а  Ю р ь е в н а. Простите, вы будете дожидаться Игоря Петровича?

С е м е н я к а. Да, вероятно. Надеюсь, он еще вернется сегодня.

А л л а  Ю р ь е в н а. Конечно. Ему должны звонить из Москвы, из министерства, после заседания коллегии.

С е м е н я к а. Да-да, я знаю… Я задерживаю вас, Алла Юрьевна. Вам пора домой.

А л л а  Ю р ь е в н а. Да. Когда Игорь Петрович не предупреждает, я ухожу вовремя.

С е м е н я к а. Я могу подождать в приемной.

А л л а  Ю р ь е в н а. Если вам не трудно. Игорь Петрович не любит, когда остаются одни в его кабинете. А мне действительно пора домой.

Выходят в приемную. Алла Юрьевна собирается.

С е м е н я к а. Вы давно работаете с Друяновым?

А л л а  Ю р ь е в н а. С сорок шестого года.

С е м е н я к а. Это срок. К новому начальству привыкнуть не смогли бы?

А л л а  Ю р ь е в н а (просто). Не смогла бы, Дмитрий Остапович.

С е м е н я к а. Значит, вы работали с Друяновым, когда он был еще директором авиационного завода?

А л л а  Ю р ь е в н а. Сначала он был там главным инженером.

С е м е н я к а. Прошли вы с ним огонь, воду и медные трубы.

А л л а  Ю р ь е в н а. Это верно.

С е м е н я к а. Откровенно, Алла Юрьевна, никогда не хотелось от него убежать?

А л л а  Ю р ь е в н а. Всегда мечтала. (Пауза.) Только вот, сами видите… характера не хватило. До свидания, Дмитрий Остапович. (Уходит.)

На столе Олечки звонит телефон.

О л е ч к а. Алло… Да нет, не освободилась. Не могу же я уйти, не дождавшись… При чем тут закон о труде? Мне самой это важно… А мне не наплевать. У нас так не принято. А ты где?.. Внизу? Вот сумасшедший… Нет, пока не могу. Ну позвони еще минут через пятнадцать. (Вешает трубку.)

В приемную входит  Д р у я н о в.

Д р у я н о в (проходит мимо. Олечке). Пигалица, тебя на улице двухметровый парень ждет. Иди. (Семеняке.) Ты чего в приемной?

С е м е н я к а. Да так…

Д р у я н о в (улыбнулся). Алла Юрьевна — бдительная женщина. Ну, проходи, проходи.

Входят в кабинет. Садятся.

А ты, Дмитрий Остапович, вижу, твердо решил дождаться звонка министра?

С е м е н я к а. Если я мешаю…

Д р у я н о в. Что ты, что ты… Я даже для тебя наш разговор на селектор переведу. Слушай на здоровье. Только что-то не звонит министр. А поздно уж. А я завтра сына в армию провожаю. Дома молодежь собралась. Сын серчает. Ну ладно. Так как, Дмитрий Остапович, не раздумал становиться директором завода?

С е м е н я к а. Да вот все думаю.

Д р у я н о в. А знаешь, какой пост я бы мог сейчас тебе предложить? Думаю, на главного инженера потянешь.

С е м е н я к а. А как же Бутурлакин?

Д р у я н о в. Уставать стал. А у нас как в цирке: возраст — и на пенсию.

С е м е н я к а. А на директора, значит, не тяну.

Д р у я н о в. Дмитрий Остапович, может, ты мне скажешь, в чем моя вина? За что меня снимать собираются?

С е м е н я к а. Я?

Д р у я н о в. Ты же целый день на заводе торчишь. Поди-ка, разобрался.

С е м е н я к а. Ну, ежели желаете… Положение ведь действительно серьезное. Со временем, может быть, и станут на вашу точку зрения, а пока… Ведь вы же прекрасно понимаете, что любой директор, даже такой, как вы, обязан считаться с обстоятельствами. Вы же прекрасно понимаете, что электроэнергия — это всегда дефицит. И если где-нибудь, хоть на микрон, появится возможность ввести в строй раньше крупную ГРЭС, никто этой возможности не упустит. И никто никакой анархии в этом вопросе не потерпит. Хотите знать, что, по-моему, главное, в профессии современного директора: ясность, рациональность и рационализм. Тогда, я убежден, все вопросы можно решить. Если я вхожу с предложением, оно, как правило, принимается. И довольно спокойно.

Д р у я н о в. Значит, ясность, рациональность и рационализм… Да, на директора такого завода, как «Теплоэнергетик», ты и впрямь не тянешь. Для того чтобы быть директором такого завода, как наш, надо даром предвидения обладать. Предвидения! То есть вперед видеть. Давай-ка вернемся на десять лет назад. Сейчас ни для кого не секрет, что теплоэлектростанции на первое место выходят. А что такое ГРЭС без наших котлов? Так вот, если бы мы десять лет назад не превратили наш завод в гигант отрасли, против чего, кстати, ты хвост поднимал и из-за чего мы с тобой расстались, не было бы сейчас нашего гиганта… Пусть такого-сякого. Хватило бы стране котлов? Нет. Глядишь, у того же Симонсона втридорога покупать бы пришлось. Ты думаешь, я анархии требую. Я осознанной ответственности хочу. Мне надоело за чужие решения голову подставлять. А я хочу нести ответственность за свое собственное решение. Хотя ты этого, по-моему, не поймешь. Насколько я понял, у тебя несколько иные цели.

С е м е н я к а. А на директора, по-вашему, не тяну?

Д р у я н о в. Не тянешь.

Звонок телефона. Друянов снимает трубку.

Разговор слышен через селектор.

Г о л о с  м и н и с т р а. Приветствую, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. Добрый вечер, Константин Степанович.

Г о л о с  м и н и с т р а. Заставил вас ждать, извините. Коллегия, понимаете, только закончилась. Как у вас лично настроение?

Д р у я н о в. Настроение нормальное.

Г о л о с  м и н и с т р а. Ну и прекрасно. Тут, Игорь Петрович, такое мнение… Хотим вам трест предложить. Пора в Москву перебираться. Как вы на это смотрите?

С е м е н я к а (неожиданно снимает трубку селектора). Константин Степанович, простите, что врываюсь в разговор…

Г о л о с  м и н и с т р а. Кто это?

С е м е н я к а. Директор Левашовского завода.

Г о л о с  м и н и с т р а. А вы-то как здесь оказались?

С е м е н я к а. После нашего разговора я взял да и приехал сюда, по собственной инициативе.

Пауза.

Г о л о с  м и н и с т р а. Разобрался, выходит?

С е м е н я к а. Разобрался. И прошу завтра же принять меня по этому вопросу.

Пауза.

Г о л о с  м и н и с т р а. Хорошо. В пятнадцать часов устраивает?

С е м е н я к а. Вполне. (Кладет трубку.)

Г о л о с  м и н и с т р а. Игорь Петрович, а о тресте советую подумать.

Д р у я н о в. Хорошо, подумаю.

Г о л о с  м и н и с т р а. Вы двадцатого на коллегии будете, вот и обсудим. Будьте здоровы.

Друянов кладет трубку.

Пауза.

С е м е н я к а. Ну что ж, счастливо оставаться, Игорь Петрович.

Д р у я н о в. А тебе, Дмитрий Остапович, счастливого пути.

Семеняка уходит. На столе Друянова звонит телефон.

(Снимает трубку.) Коля, сынок… Сейчас иду… Да нет… Ждал звонка из Москвы… Да, ждал. Ну, не сердись, иду, иду. (Кладет трубку. Медленно направляется к выходу. Останавливается. Быстро возвращается. Снимает трубку, набирает номер.) Девушка, вы почему прервали мой разговор с Москвой?.. Как это — положил трубку? А ну-ка, соедини обратно, быстренько, быстренько… (Пауза.) Константин Степанович?.. Это опять Друянов. Вы извините я не договорил. Может быть, я буду часто употреблять слово «я», но это для того, чтобы вам было понятно, с кого спрашивать… Так вот, идея превратить завод в гигант отрасли принадлежит мне. Расширение экспорта одновременно с модернизацией принято мной. Перехода на новую конструкцию Березовского добивался я. В том, что мы сейчас держим передовые позиции в мире по теплоэлектростанциям, — в этом есть и моя заслуга. Госплан, вы — министерство, правительство, в конце концов, всегда прислушивались к нашим предложениям и по ним строили свои планы. Так дайте же нам возможность работать самостоятельно. Мы же тащим воз, который сами себе нагрузили, никто нас об этом не просил. И если мы берем на себя неимоверно большие обязательства, так мы уж лучше знаем, как их выполнить. (Пауза.) Нет, Константин Степанович, в каждом деле должен быть мастер. Кстати, если бы я не ценил их у себя на заводе, мы бы сейчас котлы на валюту покупали… Нет, от треста я отказываюсь. Меня вполне устраивает нынешняя работа… Будете думать?.. До коллегии… (Кладет трубку.) Будете думать…

ОПАСНАЯ ТИШИНА

Драматическая повесть в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

Д м и т р и й  К р ы м о в.

А л е к с е й  У р а л о в.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Т е т я  В е р а.

В л а д и м и р.

И р и н а.

В и к т о р.

Ж е н я.

К р а в ч е н к о.

М е д с е с т р а.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

…начинается с того, что на сцену поднимается  Д м и т р и й  К р ы м о в.

Д м и т р и й. Вам когда-нибудь приходилось въезжать в детство на старом маленьком пароходе? Обычно такие пароходы называются «Сокол» или «Антон Рубинштейн». Тот пароход так и назывался — «Сокол»… Я стоял на верхней палубе и ждал, когда из-за поворота покажется городок, в котором прошло мое детство. До чего медленно ползла эта посудина! В наш век скорости растут молниеносно. Еще совсем недавно этот пароходик казался мне быстроходным… Мне всегда казалось, что я знаю жизнь. Меня целовали красивые девушки, я летал на самолете «ТУ-104», я видел северное сияние. В конце концов, в институте я толкал ядро дальше других, и многие называли это чудом. Но вот в маленьком городке, где не слышно шума реактивных самолетов и где нет северного сияния, я столкнулся с человеческими сердцами. А главное — со своим собственным сердцем… И… все произошло внезапно. Несколько лет назад я плыл на стареньком пароходе в город своего детства…

Подходит  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Извиняюсь, к нам в город направляетесь?

Д м и т р и й. Да.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Наверно, думаете — маленький городок, провинция. А ведь нашему городу тысяча лет. Историческая редкость.

Д м и т р и й. Я это знаю.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот как… Значит, не впервой к нам?

Д м и т р и й. Я родился в этом городе.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Постойте, постойте, а как ваша фамилия будет?

Д м и т р и й. Крымов.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Крымов… Крымов… А имя-отчество?

Д м и т р и й. Дмитрий Алексеевич.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Дмитрий Алексеевич Крымов… Так… так… Нет, что-то не припомню… Вот Крыменко у нас есть, ветеринар… Он вам случайно не родственник?

Д м и т р и й. Я десять лет назад отсюда уехал… пятнадцатилетним мальчишкой. С теткой здесь жил… Тетка умерла.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Значит, трудное детство выпало? От этого только ядренее становятся. Я ведь раньше в сберкассе работал… кассиром. А тетки вашей что-то не припомню.

Д м и т р и й. Просто не успели мы с ней ничего накопить.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Это верно, накопить трудно.

Д м и т р и й. А вы из Серпухова?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да… Так, клубничку на базар возил. Со своего приусадебного… Так, малость… Вообще большой неурожай на клубничку. Как бы войны не было… Да, разрешите представиться… Николай Николаевич Афонин, пенсионер, так сказать, районного значения…

Д м и т р и й. Вот мы и знакомы. А как, Николай Николаевич, город наш сильно изменился?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Это вы в смысле строительства? А как же, строим, строим… Вот свои Новые Черемушки возводим… Хотя… вы церковь над обрывом помните?

Д м и т р и й. Это что, как по улице Розы Люксембург идти?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Во! Во! Во! Так ее года два назад снесли. Пивзавод хотели отгрохать. С этим делом что-то ничего не получилось. А тут недавно ученые приезжали. Сокрушались очень. Оказывается, ценная церковь-то была.

Д м и т р и й. Алексей Уралов в городе еще живет?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А, главврач наш? Чокнутый? Жив, жив… Простите, может, он вам друг-приятель?

Д м и т р и й. Мальчишками бегали… А почему чокнутый?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Во-первых, пьет… А потом, все город перестроить хочет. Тысячу лет стоял, а он — перестроить. Простите, что это у вас за книжечка? «Голубая планета»… научно-фантастический роман. Что, тоже фантастикой увлекаетесь?

Д м и т р и й. Увлекаюсь. Роман о будущем.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Фантазировать легко. Каждый дурак может написать роман о будущем… Будущее… Это то, что после смерти.

Д м и т р и й. Завтра — тоже будущее.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Тогда, Дмитрий Алексеевич, ответьте мне, почему же люди смерти боятся?

Д м и т р и й. А вы знаете — почему?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Предполагаю. Вот живешь ты, живешь, дело делаешь… И умираешь. А жизнь дальше идет, вроде тебя и не было… Зависть, что ли?

Д м и т р и й. Зависть двух сортов бывает. От одной люди косеют, а от другой… может быть, кто знает?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вы случайно не поэт?

Д м и т р и й. Я?.. Ну что вы… Я на Севере работал.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ого, куда занесло! А теперь?

Д м и т р и й. Хочу снова года на три на Север поехать…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Большие перспективы Север открывает. А зачем же к нам в город?

Д м и т р и й. Несколько дней от отпуска осталось. Хочу город посмотреть, друзей встретить…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А где остановиться думаете?

Д м и т р и й. Там видно будет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А то ко мне милости просим. Дом у нас большой, народу немного. Дочка, сына два… Один уже самостоятельный… И сестра моя младшая.

Д м и т р и й. Спасибо, вот вопрос и решился. Только я бесплатно жить не хочу.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Живите, живите, там разберемся. Вон, смотрите, и пристань показалась. Наверно, дочка меня встречает. Два года назад десятилетку кончила. Помощница… Хотя и слабого здоровья. В мать, в покойницу… И жених уже есть. Учитель физкультуры. Очень интеллигентный человек. Так что скучать вам не придется. У нас молодежи в доме достаточно.

Взрыв.

Д м и т р и й. Что это?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. На Крюковском карьере камень рвут.

Д м и т р и й  и  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч  отходят в сторону. На площадку, обозначающую пристань, поднимаются  И р и н а  и  Ж е н я.

И р и н а. Что это?

Ж е н я. На Крюковском карьере камень рвут. А здесь, на пристани, просто слышно лучше.

И р и н а. Я с детства слышу эти взрывы и никак не могу привыкнуть. Почему это?

Ж е н я. Впечатлительная ты очень, Иринка!

И р и н а. Ты сегодня купался? Вода холодная.

Ж е н я. А я не заметил. Мне по должности купаться положено. Так что мне все равно какая вода.

И р и н а. Женька, ты бы хотел, чтобы сейчас налетел ураган и нас с тобой унесло на необитаемый остров?

Ж е н я. Мы и так на необитаемом острове живем.

И р и н а. Вот новый Дом культуры открывают.

Ж е н я. Ну и что? Культуры, что ли, прибавится?

И р и н а. А ну-ка, согни руку. Ого, какие мускулы.

Ж е н я. Обычная вещь — гантели. Встаю в шесть часов… Водные процедуры…

И р и н а. И ты меня очень-очень любишь?

Ж е н я. Не будем говорить об этом.

И р и н а. И ты хочешь на мне жениться?

Ж е н я. Иринка…

И р и н а. А что мы будем с тобой делать?

Ж е н я. Там видно будет. Может, в Серпухов переедем.

И р и н а. Женя, давай лучше уедем на край света.

Ж е н я. Края света нет.

И р и н а. Есть, есть… Там ходят белые слоны и смотрят на самолеты.

Ж е н я. А вон и «Сокол» движется.

И р и н а. Как быстро идет…

Ж е н я. Новый двигатель поставили.

И р и н а. Жалко все-таки, что паруса отменили…

Ж е н я. «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом…» Эх, не бывал я на море… Вот где поплавать.

И р и н а. И там, наверно, есть еще необитаемые острова и ходят лодки под парусами.

Ж е н я. У нас директорша вчера из Крыма приехала… По путевке ездила. Загорела. А зачем ей? Все равно старая.

И р и н а. А вон на палубе отец стоит. И рядом с ним кто-то.

Ж е н я. Парень какой-то…

И р и н а. Кто это?

Ж е н я. Попутчик, наверно.

И р и н а. А может, знакомый какой-нибудь. Нет, что-то не похоже.

Ж е н я. Может, на стройку, практикант.

И р и н а. А может, отца племянник. Он в Конаково живет.

Ж е н я. Смотри, смотри, Николай Николаевич нам машет, помаши ему. Николай Николаевич!

И р и н а. А этот-то, смотри, какой загорелый.

Ж е н я. Может, с моря.

И р и н а. Неужели?

Г о л о с  и з  р е п р о д у к т о р а. «Не толпитесь, не толпитесь, граждане. Все успеете выйти. Сойдите с трапа. Молодой человек, не прыгайте через перила…»

Ж е н я (кричит). Николай Николаевич!.. (Машет рукой.)

Ирина тоже машет. На площадку поднимаются  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч  и  Д м и т р и й.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот и прибыли. А, Евгений Сергеевич, привет. Привет атлетам. А ну-ка, примени силу, возьми корзиночку. Вот, Дмитрий Алексеевич, познакомьтесь. Это и есть Евгений Сергеевич, я вам давеча о нем рассказывал. А это моя дочь. Что ты молчишь? Подойди, подойди, познакомься с товарищем.

И р и н а. Ирина.

Д м и т р и й. Крымов, Дмитрий Алексеевич.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вернулся из дальних странствий на родину. Правда, ненадолго. У нас остановится. Как, хозяйка, не возражаешь?

И р и н а. Конечно, нет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот и порядок.

Ж е н я. Вы что, в отпуск к нам?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (тихо, Ирине). Босоножки тебе чехословацкие, те, достал… без задника. Только не знаю, как с размером. Дома примеришь.

Д м и т р и й. Нет, отпуск мой почти кончился. Так, несколько дней…

Ж е н я. Понятно. Наверно, на юге отпуск проводили?

Д м и т р и й. В Крыму.

И р и н а. У моря?

Д м и т р и й. Конечно.

И р и н а. А там ходят корабли под парусами?

Д м и т р и й. А зачем? У нас корабли на атомную энергию переходят. Так что паруса ни к чему. Так, иногда, ради спортивного интереса.

И р и н а. Да, я читала. Как на плоту «Кон-Тики».

Д м и т р и й. Да, примерно так.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А вы знаете, где Дмитрий Алексеевич работает? На Дальнем Севере. Так что вы к нему прислушайтесь.

И р и н а. На Севере? Как интересно! Вы нам, конечно обо всем расскажете?

Д м и т р и й. Конечно.

Ж е н я. Что ты, Ирина, пристала с расспросами? Человек с дороги, устал. Давайте я и ваш чемоданчик понесу.

Д м и т р и й. Спасибо, я сам.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Пошли, пошли. Ужин простынет — тетка ругаться будет. А Витька дома?

Д м и т р и й. Никто не курит?

Ж е н я. Ого, «Столичные», с фильтром. Хотя я не курю. Сами понимаете, учитель физкультуры…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. И я… не употребляю. Пошли, пошли.

Д м и т р и й (отворачивается в сторону, чтобы закурить. Говорит в зал). Черт, попал я. Приехал в детство — и уже хочется обратно. Я привык к двадцатому веку, а им тут по-прежнему и не пахнет… (Идет за Николаем Николаевичем.)

И р и н а. Ну как?

Ж е н я. Ничего парень.

И р и н а. Я сразу подумала, что он с моря.

Ж е н я. Во-первых, это я первый сказал. Между прочим, мне после окончания тоже в бухту Тикси предлагали ехать.

И р и н а. Что же ты не поехал?

Ж е н я. А ты бы поехала в Тикси?

И р и н а. А вдруг бы!

Ж е н я. Брось, что я тебя, не знаю…

И р и н а. Но почему ты все знаешь?

Ж е н я. Обычная вещь — психоанализ.

И р и н а (засмеялась). Женька, до чего я тебя люблю! Очень-очень. Конечно, зачем нам с тобой ехать в эту бухту Тикси-микси… Там скучно и холодно. Нет, мы с тобой поедем в Серпухов. Будем ходить на танцы, и у нас все-таки будет…

Ж е н я. Обязательно.

И р и н а. Я еще могу в больницу поступить работать. Меня главврач наш сколько раз звал…

Ж е н я. Ладно, там видно будет. Дома дело всегда найдется. Лучше, чем гроши зарабатывать. Что ты виснешь на мне? Тяжело все-таки…

И р и н а. Ты иди, иди. Я догоню.

Хочет уйти, но ее останавливает вышедший на сцену  А л е к с е й  У р а л о в.

А л е к с е й. Ирочка… одну секунду…

И р и н а (улыбнувшись). Ну что?

А л е к с е й. Во-первых, здравствуйте…

И р и н а. Здравствуйте, Алексей Иванович…

А л е к с е й. А во-вторых, Ирочка, поехали со мной в Серпухов?.. Я туда как раз собираюсь…

И р и н а. Да нет, мне некогда…

А л е к с е й. Почему же некогда?

И р и н а. Я очень по хозяйству занята.

А л е к с е й. Ах, уж это мне хозяйство. Смотрите, белы руки о крапиву не обожгите.

Ирина смеется.

А то ко мне бы в больницу шли. Работа аккуратная.

И р и н а. Я же говорю — некогда мне.

А л е к с е й. Все-таки неудобно. Курсы медсестер кончили? Кончили. Государство на вас деньги тратило? Тратило. Правда, государство у нас богатое. Верно? Верно.

И р и н а. А я замуж выхожу…

А л е к с е й. Вот тебе и на… А по вас, Ирочка, один мой друг все тоскует. И живет этот друг, кажется, на севере. А может быть, на юге… или на западе… или на востоке. Живет и тоскует…

И р и н а. А я недавно тоже с одним с Севера, с самого крайнего, познакомилась. Только с Севера все ребята стильные приезжают.

А л е к с е й. Где же это вы с ним встречались?

И р и н а. Отца знакомый.

Далекий гудок парохода.

Ну, мне пора… (После паузы.) А вы опять в Серпухов, опять по делам?

Алексей кивнул.

Вот так всю жизнь и проездите. Никакой личной жизни нет, сплошная общественная. Это я вам как другу говорю…

А л е к с е й. Один анекдот знаю…

И р и н а. Опять про армянское радио?

А л е к с е й. Ага… Армянскому радио вопрос задают: что такое любовь?

И р и н а. Ну?

А л е к с е й. А они отвечают: «Не знаем…»

Ирина смеется.

Смешно?

И р и н а. А вы верно чокнутый, Алексей Иванович. До свиданья…

А л е к с е й. Я знаю, кто ваш жених. Физкультурник.

И р и н а. Правильно. Физкультурник… Пока.

А л е к с е й. Будьте здоровы…

Ирина хочет уйти.

Подождите…

И р и н а. Что?

А л е к с е й. Я сейчас мимо вашего дома шел. Хороший сад у вас. Очень хороший… Даже жалко.

И р и н а. А почему жалко?

А л е к с е й. Так просто.

Ирина хочет уйти.

Ирина… А вдруг я сделаю так, что никакой свадьбы у вас не будет?

И р и н а. Опять шутите…

А л е к с е й. Не знаю, не знаю…

И р и н а. А мне отец босоножки привез. Чехословацкие.

А л е к с е й. Поздравляю.

И р и н а. Я к вам зайду, посмотрите?

А л е к с е й. Ко мне?

И р и н а. Вы же меня только что звали.

А л е к с е й (смутился). Да, нам в больнице нужны кадры, то есть… вот скоро детское отделение открываем…

И р и н а (махнула рукой). При чем тут детское отделение? Я вам просто босоножки хотела показать.

А л е к с е й. Пора мне…

Гудок парохода. Алексей уходит.

И р и н а. Я читала книгу «Алые паруса» такого писателя Александра Грина… Кажется, он умер. Я раньше все думала, зачем он написал такую грустную сказку? Ведь капитанов Греев не существует. Нет, нет, нет…

Наступает вечер. Появляется  т е т я  В е р а. Она расставляет чашки, развязывает банку с вареньем. Залаяла собака.

Т е т я  В е р а. Свои, Шарик, свои. Успокойся. Добрый вечер, Мария Петровна. Вы нашего Виктора не видели? Куда-то убежал. С самого утра. А вы что, в гости собрались? Ах, в кино. Да, посмотреть стоит… Да, да, комедия… Смотрится легко и красиво. Любовь? Конечно, есть. В конце фильма выводится мораль. Да, Николай Николаевич уже приехал. Огурцы? Восемьдесят копеек кило. Мария Петровна, мой вам совет: чем выкидывать, лучше покупать меньше. Пока. Ей-богу, даешь людям советы, а они обижаются. Исполнилось сегодня ровно двадцать лет, как умер мой муж. Этого уже никто не помнит. Мы жили тогда в Москве. После его смерти я переехала сюда к брату. Нет, меня совсем не тянет в Москву. Здесь другой воздух и тихо. Кажется, это последняя банка вишневого варенья.

Входит  Ж е н я, несет самовар.

Ж е н я. Вон, приезжий с Николаем Николаевичем уже поллитра раздавили. (Садится за стол.) Эх, люблю вишневое варенье…

Входит  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Виктор не приходил?

Т е т я  В е р а. Нет.

Ж е н я. В волейбол, наверное, играет.

Т е т я  В е р а. Кто страдает?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (кричит). Играет! Играет в волейбол.

Т е т я  В е р а. Что ты кричишь? Я не глухая… Что, с самого утра?

Входит  Д м и т р и й.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Присаживайтесь, Дмитрий Алексеевич, угощайтесь… Вареньице собственного производства… Правда, после сорокаградусной чай и не так пойдет.

Д м и т р и й. Ничего. На свежем воздухе все пройдет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А Владимир явился?

Т е т я  В е р а. Уже пришел.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А что же он не обедал с нами?

Т е т я  В е р а. Не знаю. Может, аппетита нет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Надо бы его позвать.

Т е т я  В е р а (кричит). Володя!.. Володя!..

Ж е н я. Может быть, сбегать?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не надо, не надо его трогать… Хочу вас, Дмитрий Алексеевич, со старшим своим познакомить. Архитектор, между прочим… Городского масштаба.

Т е т я  В е р а. А вы знаете, что наш Володя главный архитектор-специалист! Женя, помоги, самовар!

Д м и т р и й. Интересно… Ого, какой у вас самовар!

Ж е н я. Вот я и говорю — несовременная это вещь.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Больно ты современный у нас. Только брюки у тебя широковатые. Вон какие у Дмитрия Алексеевича.

Ж е н я. Очень узкие мне не идут. А потом, мне все-таки как педагогу не очень-то удобно в совсем узких ходить.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что ни говори, а все на свете повторяется. Помнишь, Вера, в двадцатые годы дудочки носили, и сейчас то же самое. Все повторяется. Видно, не выпрыгнешь из этого…

Ж е н я. Обычная вещь — диалектика.

Т е т я  В е р а. Только раньше женщины брюки не носили. Уж я брюк никогда не надену.

Входит  И р и н а.

И р и н а. О чем вы разговариваете?

Д м и т р и й. О брюках и современности.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот что значит отцовский глаз. Самый раз — впору. Дмитрий Алексеевич, Вера, Женя, посмотрите… Хороши босоножечки… Как вы думаете, сколько стоит?

Д м и т р и й. Десять рублей.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Шесть пятьдесят. (Смеется.) А посмотрите, какая работа. Чехословацкие. Ведь умеют же делать! Нет, скажите, а почему мы так не можем? Надеваешь нашу босоножку — через неделю полная разруха. Вот тебе и на.

Д м и т р и й. Река наша очень обмелела. Сколько песчаных кос.

И р и н а. Песчаная коса… А почему называется именно — коса?

Т е т я  В е р а. Да, у меня тоже была коса. Вот такая, примерно до щиколотки. Вам еще налить, Дмитрий Алексеевич?

Ж е н я. Почему? Очень просто. Потому что похожа на косу. (Засмеялся.)

Гудок парохода.

«Сокол» возвращается.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Нет, это «Рубинштейн» сверху идет.

И р и н а. Нет, «Рубинштейн» уже прошел.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ничего не прошел, он всегда опаздывает.

Т е т я  В е р а. А по-моему, это все-таки «Сокол».

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А я говорю, что «Рубинштейн».

Входит  В и к т о р.

Где ты был?

В и к т о р. На берегу.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Это кто сейчас гудел?

В и к т о р. «Рубинштейн».

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Я же говорил. Вот видите, я же говорил. (Смеется.) Вот, Дмитрий Алексеевич, познакомьтесь — мой сын Виктор. В этом году десятилетку будет заканчивать.

Д м и т р и й. А школа что — все та же старая?

В и к т о р. Старая.

Д м и т р и й. А директор у вас кто?

В и к т о р. Шашкова.

Д м и т р и й. Варвара Сергеевна? Она у нас литературу преподавала. Необыкновенная женщина, мы ее вороной звали. А Евгений Никандрович, физик?

В и к т о р. Такого у нас нет.

Ж е н я. Он на пенсию вышел и умер.

Т е т я  В е р а. Почему так получается: как человек на пенсию выйдет, очень быстро умирает?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Смотри, сестра, не накличь. Я ведь тоже пенсионер. Только, в общем, какая тут пенсия. Сами видите, Дмитрий Алексеевич… Дом, сад, дети… Некогда умирать.

Шум опрокинутого ведра. Входит высокий человек с бородой Хемингуэя — В л а д и м и р.

В л а д и м и р. Это кому здесь некогда умирать? Черт побери! Наставили под ногами различные амфоры. (Увидел Дмитрия. После паузы.) А что еще за рожа?

Д м и т р и й (смотрит на Владимира, потом медленно поднимается). Что вы сказали?

В л а д и м и р (кричит). Стиляга!

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Володя, неудобно…

Д м и т р и й (угрожающе). Что вы сказали?

В л а д и м и р. Пижон!

Т е т я  В е р а. Володя, какие это ты носки надел?

Дмитрий молча подходит к Владимиру и сильно толкает в грудь.

В л а д и м и р. Я вас сейчас убью. (Бросается на Дмитрия, остальные бегают вокруг, пытаясь им помешать.)

Т е т я  В е р а. Володя, Володя, пожалей меня… Володя…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Прекрати безобразие!.. (Шепотом.) Вера, да не ори, не ори так, а то все соседи услышат.

Владимир поднимается с земли, Дмитрий остается лежать.

В л а д и м и р. Кажется, я убил его.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. В нашем доме…

Т е т я  В е р а. Кто бы мог подумать… такой приличный молодой человек.

Ж е н я (слушает сердце). Готов!

В и к т о р (бросается к калитке). Я за врачом!

Внезапно раздается хохот, и Дмитрий поднимается, отряхивается.

Пауза.

И р и н а. Дмитрий Алексеевич, значит, вы знакомы?

Д м и т р и й. С детства.

В л а д и м и р. Старые друзья… Здравствуй, Дима!

Д м и т р и й. Здравствуй, Вова.

Все хохочут.

Т е т я  В е р а. Володенька, тебе чайку налить?

В л а д и м и р. Ну что же, плесните мне этой жидкости.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Какое совпадение… А я, как нарочно, Дмитрия Алексеевича на пароходе встретил и к нам пригласил.

В л а д и м и р. Ах, пригласил… Интересно, за сколько же он вас пригласил?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Неудобно.

И р и н а. А когда же вы нам о Севере расскажете?

Д м и т р и й. Я работаю на метеостанции, на ней нас немного. А метели у нас длятся неделями и очень мешают работать. Поэтому нам они не нравятся.

И р и н а. Вы видели белого медведя?

Д м и т р и й. Да. Он подошел близко к нашему дому, и мы его застрелили.

В л а д и м и р. Конечно, в упор застрелили.

Ж е н я. Поохотиться у вас действительно можно. Только вот в культурном отношении…

Д м и т р и й. Газеты, журналы, как и все, доставляются по воздуху… Потом, радио…

В л а д и м и р. Кстати, я сегодня «Правду» что-то не видел. Опять куда-нибудь задевали? На эти, на фунтики, наверно, пошла? Поди-ка, Витька, найди.

Виктор неохотно убегает.

Т е т я  В е р а. Значит, без кино живете? А для меня кино имеет огромное значение. Замечательное развлечение! Вы помните, Дмитрий Алексеевич, кинокартину, только я название забыла… Там еще один любит девушку, потом война… Он уходит на фронт, а она выходит замуж за шурина.

Ж е н я. «Летят журавли», что ли?

Т е т я  В е р а. Нет, нет, тот назывался, по-моему… «Летят журавли»! Очень трогательный фильм.

Ж е н я. Премированный.

И р и н а. А вы французский фильм «Разбитые мечты» смотрели?

В л а д и м и р. Дурацкий фильм!

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Конечно. Я никогда не поверю, чтобы она деньги сожгла.

Ж е н я. Нет, это в «Идиоте» женщина деньги жжет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. «Идиота» я не смотрел, а во французском — жжет.

Ж е н я. Да нет, это же в «Идиоте»…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А я помню точно, что во французском…

Т е т я  В е р а. По-моему, Коля, в «Идиоте»…

Ж е н я. Конечно, в «Идиоте».

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А я говорю, что во французском… Во французском жгла… во французском…

Ж е н я. И в «Идиоте».

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Нет.

В л а д и м и р (очень спокойно). А ты «Идиота» видел?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не смотрел.

В л а д и м и р. Так откуда ты знаешь?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Я говорю, что во французском жгла… во французском.

Ж е н я. Ну, может, во французском и жгла…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А если «может», тогда и не спорь.

Вбегает  В и к т о р.

В и к т о р. Наконец-то… Наконец!

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что такое?

В и к т о р. Сейчас Бычковых дом сносить будут. Бульдозер приехал.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ну вот, дождались… Пойти взглянуть надо.

Т е т я  В е р а. Ой, яблоньки тоже сломают…

Виктор, тетя Вера и Николай Николаевич уходят.

И р и н а. Это все по твоему плану?

В л а д и м и р. По моему, по моему… А ты все бездельничаешь?.. Коммерцией занимаешься?

И р и н а. Не твое дело… (Взглянув на Дмитрия, покраснела и убежала.)

В л а д и м и р. Не мое? Посмотрим. (Пауза.) Ну что же, давайте знакомиться. Я вас не очень помял?

Д м и т р и й. По-моему, не очень… А я вас?

В л а д и м и р. Нормально. Люблю детей, которые сразу шутки понимают.

Д м и т р и й. Вы мне тоже понравились.

В л а д и м и р. Неужели?

Д м и т р и й. Пока вы единственный современный человек, которого я встретил в этом городе. Вы архитектурный в Москве кончали?

В л а д и м и р. Да, и аспирантуру там же.

Д м и т р и й. А зачем же в эту дыру приехали?

В л а д и м и р. В Москве стало довольно тесно, а потому трудно с жилплощадью. А здесь пока много свободного места, и я надеюсь, что в ближайшее время здесь будет достаточно малолюдно.

Д м и т р и й. А серьезно?

В л а д и м и р. Если серьезно, то для самоанализа. Есть такое научное слово. Его очень любят писатели и работники милиции. Слыхали?

Д м и т р и й. Почему вы все-таки не хотите говорить со мной серьезно?

В л а д и м и р. Мне кажется, это вам будет неинтересно.

Д м и т р и й. Почему?

В л а д и м и р. Потому что потому все кончается на «у».

Д м и т р и й. Вы любите парадоксы и грустные истории?

В л а д и м и р. Я? Я люблю истории человеческих приключений. А они всегда полны парадоксов и грусти… Но не думайте, я по своей природе скорее оптимист, чем меланхолик. А вот вы действительно похожи на стилягу…

Д м и т р и й (рассмеялся). А что делать?

В л а д и м и р. Сюда надолго?

Д м и т р и й. Черт его знает. Стремился… Приехал — скучно. Обратно тянет. Представляю, как вам тут живется.

В л а д и м и р. Это вы зря… Я живу грандиозно. Не смотрите на меня со скептической улыбкой. В этом городе сейчас происходит столько интересного, и сколько еще произойдет!..

Д м и т р и й. Трудно поверить.

В л а д и м и р. Да что в городе — даже в этом доме, я чувствую, скоро произойдет столько потрясающих событий…

Д м и т р и й. У вас очень современная борода.

В л а д и м и р. Выращиваю на страх врагам.

Входят  И р и н а,  Ж е н я,  В и к т о р,  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Грандиозно! Какая техника!

Ж е н я. Обычная вещь — трактор.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не в этом дело. Дом, он, может быть, сотню лет стоял, а тут трах, и ничего — пустое место…

Т е т я  В е р а. Что теперь с Бычковыми будет?

В л а д и м и р. А что будет? Получили прекрасную квартиру, в новом доме. Пусть радуются… и танцуют канкан.

Т е т я  В е р а. Все не свой угол. А потом… сада такого уж не будет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что делать, общественная необходимость… А сад-то жалко.

Т е т я  В е р а. Благодари бога, что Володя твой сын…

Владимир встал.

В л а д и м и р. Спасибо. Мы с тобой еще увидимся, Дима. (Ушел.)

И р и н а (неожиданно). Дмитрий Алексеевич, значит, вы живете на необитаемом острове?

Д м и т р и й. Робинзон Крузо с бритвой «Спутник».

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да, что и говорить, работа хоть почетная, но не легчая… И долго вам еще?

Д м и т р и й. Что?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Пребывать в одиночестве, вдали от жизни городов?

Д м и т р и й. Долго.

Т е т я  В е р а. Ай-ай-ай!..

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ты о чем?

Т е т я  В е р а. Да я все о Бычковых.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да что уж, дело сделано, против исполкома не попрешь.

Ж е н я. На Севере, там начальство тоже строгое, просто так не выпустят.

Д м и т р и й (улыбнулся). Я сам хочу надолго, а не начальство.

Т е т я  В е р а. Сами? Какая-нибудь несчастная любовь?

Д м и т р и й. Просто денег много платят.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Конечно, деньги большие, наверно.

Д м и т р и й. Тысяча в месяц.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не может быть…

Д м и т р и й. И каждую неделю по три килограмма шоколада на брата… Да еще по три литра коньяку. Одежда бесплатно. Поработаешь так годик — глядишь: полмиллиона оттяпал. Здорово?

Ж е н я. Шутите вы…

Д м и т р и й. Шучу. Если б серьезно, наверно, не поверили бы…

И р и н а (резко). Просто в другом месте нельзя устроиться.

Д м и т р и й. Можно. Я уже три года отработал. И сейчас, если бы захотел, мог в другом месте устроиться…

Т е т я  В е р а. Вы, кажется, сирота, Дмитрий Алексеевич?

Д м и т р и й. Правильно, Вера Николаевна. Кроме тетки, никого и не было.

Т е т я  В е р а. Жалеть, значит, некого?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А я нашу среднюю полосу ни на что не променяю. Река тихая. Березки. Русь-то — вот она. Разве плохо, а? Дмитрий Алексеевич?

Д м и т р и й. Хорошо. Только у нас на Севере тоже березы растут.

Ж е н я. Карликовые березы.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот именно, карликовые. А вы знаете, чего вашему молодому поколению не хватает? Человеческого спокойствия. Эх, Дмитрий Алексеевич, совсем вы еще молодой, а сигаретки с этим, с фильтром, курите.

Д м и т р и й. Меньше никотина — вот и курю.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. По-моему, каждый человек, где поставлен, должен быть… Где указано. А вы — нет, не хочу. В дикое место поеду.

Д м и т р и й (усмехнулся). А если я могу больше?

Ж е н я. Тут уж закон тяготения не позволяет. Выше себя не прыгнешь. Физика — обычная вещь.

Д м и т р и й. Неужели вы не знаете, что мировой рекорд по прыжкам в высоту — два метра двадцать шесть сантиметров?

Ж е н я. И четыре десятых.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Может, я в двадцать лет тоже больше мог, чем кассиром в сберкассе. Стерпел.

Д м и т р и й. Как это вам удалось, Николай Николаевич?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Просто глупости не сделал. Главное — это силы верно рассчитать. Я вам давеча сказал, что будущее — это то, что после смерти. Значит, надо так жить, чтоб обогнать смерть-то…

И р и н а. Как жить?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не торопиться. Жизнь — она вроде стакана чая. Выпьешь ее залпом — обожжешься, и все. Никакой пользы.

Д м и т р и й. Понимаю. Танцы на месте. Скорость — два метра в столетие.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А у нас на реке плотин не возводят. В каждом деле, Дмитрий Алексеевич, две стороны — передовая и тыл. Вот вы, скажем, передовой. А мы где? Тыл мы.

Д м и т р и й. Значит, тыл?

Т е т я  В е р а. Да что вы все слова какие-то военные употребляете? Сказали бы проще — провинция. Живем мы здесь тихо. Что верно, то верно. Может, вам у нас скучно покажется, неинтересно. А нам интересно. Мне вот в Москве не нравится. Пожила я там. А тут покой. Вот плодоягодные культуры возделываем. Что на рыночек, что на вареньице…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да, вареньице у нас хорошее. А, Дмитрий Алексеевич?

Д м и т р и й. Очень хорошее.

Ж е н я. Сегодня утром наш завуч стерлядь поймал. Представляете: в нашей реке — и стерлядь. Большая редкость. Хотел я это дело заснять и в райгазету направить. Прихожу — пожалуйста: всю рыбу распотрошили, обед готовят. Все-таки в этом некультурность какая-то есть.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да какая это стерлядь была? Откуда она здесь?

Т е т я  В е р а. Тишина-то какая! Нам даже в дом отдыха ездить не надо. Тишина.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Только взрывы на карьерах мешают. Но мы ничего, привыкли. Живем — не тужим.

Д м и т р и й. И ждете?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Чего?

Д м и т р и й. Будущего.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А чего ж его не ждать? Вот дочь замуж выдаю. Гляди, скоро появится на свет будущее.

И р и н а. Папа, я сказать забыла, клубнику не успела на базар собрать.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ничего, Вера с утра соберет. (Тихо, тете Вере.) Только постарайся, чтоб Владимир не видел. Нет, до нас, до провинции, доберутся, наверно, только после освоения космоса.

Ж е н я. Это верно, Николай Николаевич. «Советский спорт» на весь город, наверно, экземпляров пять.

Д м и т р и й. А вы бы подписались.

Ж е н я. Надо будет. Со следующего года.

Где-то бьют в железо.

Мне пора. Я в это время всегда водные процедуры совершаю.

Прощается и уходит.

В и к т о р. Женя, я с тобой… окунусь. (Убегает.)

Тетя Вера убирает со стола и тоже уходит.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Я тут по хозяйству ненадолго, а вы уж с дочкой моей поскучайте. Музыку послушайте с танцплощадки.

И р и н а. Скучаете?

Д м и т р и й. Привыкаю. (Закуривает.)

И р и н а. Почему вы трубку не курите?

Д м и т р и й. Курил.

И р и н а. Не понравилось?

Д м и т р и й. Просто трубку потерял. Босоножки сняли? Жмут?

И р и н а. Жмут.

Д м и т р и й. Плохо. Теперь на балу не потанцевать.

И р и н а. Я никогда не была на балу. А вы?

Д м и т р и й. Мы один раз устроили бал по поводу дня рождения моей хорошей знакомой. Почему-то соседи были недовольны, а нам понравилось.

И р и н а. Вы танцевать любите?

Д м и т р и й. Не то слово — обожаю.

И р и н а. Наверно, фокстрот?

Д м и т р и й. Нет, мамбу-бабочку. Слыхали?

И р и н а. А у нас в клубе все больше падеграс или есть такой танец «Конькобежцы». Слыхали?

Д м и т р и й. Представляю. Танцы начального периода. (Смотрит вдаль.) Закат — как будто пожар. А вдруг это действительно пожар? Боитесь?

И р и н а. Не знаю… нет.

Д м и т р и й. Как же? Вдруг этот сад сгорит? Этот дом? Все наследство сгорит?.. Что же вы делать будете?

И р и н а. Вы правда спать не хотите?

Д м и т р и й. На закате спать вредно.

И р и н а. Вам у нас не нравится?

Д м и т р и й. Почему же?

И р и н а. Я вижу, не нравится.

Д м и т р и й. Да нет, наоборот.

И р и н а. Я думала, вы всегда правду говорите. А если не нравится, мы вас не держим.

Д м и т р и й. А вы всегда правду говорите?

Ирина молчит.

Скажите, Ирина, вы тоже на базаре торгуете?

И р и н а. Да, тоже.

Д м и т р и й. Вот так стоите и торгуете?

И р и н а. Вот так стою и торгую. А что?

Д м и т р и й. Весело. Значит, не зря математику учили и эту… как ее?..

И р и н а. Фармакологию.

Д м и т р и й. Вот именно. А вы правда медицинскую школу кончили?

И р и н а. Правда.

Д м и т р и й. А чего же вы не работаете?

И р и н а. Зачем? Дома всегда дело найдется. Лучше, чем гроши-то зарабатывать.

Д м и т р и й. Ясно…

И р и н а. Что еще спросите?

Д м и т р и й. А зачем?

И р и н а. Потом расскажете обо мне своей хорошей знакомой. Посмеетесь вместе!

Д м и т р и й. Может, и расскажу!

И р и н а. И посмеетесь.

Д м и т р и й. Вот это вряд ли.

И р и н а. Посмеетесь, я знаю.

Д м и т р и й. А что вы вообще знаете, кроме этого забора? Простите, сколько вам лет?

И р и н а. Девятнадцать.

Д м и т р и й. А я подумал — тысячу.

И р и н а. Тысячу?..

Д м и т р и й. А сколько же?.. Пойду спать. (Пошел, обернулся.)

Ирина сидит, закрыв лицо руками.

Ирина… Этого не надо… Что с вами?

И р и н а (подняла голову). Да откуда вы знаете? Так сразу судите… Жизнь скучная… А как по-настоящему жить, вы тоже не знаете.

Д м и т р и й. Догадываюсь.

И р и н а. А сами скучно живете, еще скучнее, чем мы. Да, мы тихо живем, неинтересно. А что интересно?

Д м и т р и й. Ваша мать умерла?

И р и н а. Да.

Д м и т р и й. Кем она была?

И р и н а. Она работала заведующей городской библиотекой.

Д м и т р и й. Вы с детства любили книги?

И р и н а. Любила.

Д м и т р и й. Сказки?

И р и н а. Сказки.

Д м и т р и й. Сказки о волшебных странах, добрых принцах и быстроходных парусниках?

И р и н а. Да… да…

Д м и т р и й. А вокруг был маленький городок и по реке шли грузовые баржи?

И р и н а. Да. Откуда вы знаете?

Д м и т р и й. Я все знаю. Я могу даже управлять громом и молнией и предсказывать грозу. Честное слово!

И р и н а. И вы знаете, чего я хочу?

Д м и т р и й. Радости, счастья…

И р и н а. Надежду… надежду…

Д м и т р и й. Поэтому вы придумываете ее.

И р и н а. Да, я придумываю ее. Разве это плохо? А разве есть что-нибудь непридуманное? Вы хотите, чтобы я все разрушила… А что же будет дальше?

Д м и т р и й. Дальше будет начало.

И р и н а. Или конец…

Д м и т р и й. Многое изменится.

И р и н а. Ничего не изменится. Все ясно и просто.

Д м и т р и й. Я так думал минуту назад.

И р и н а. А теперь?

Д м и т р и й. Внезапно…

И р и н а. Что?

Д м и т р и й. Произошло…

И р и н а. Что?

Д м и т р и й. Как вы торгуете, Ирина? Покажите.

Ирина становится по другую сторону стола, как за прилавок. Дмитрий подходит.

Почем клубничка, девушка?

И р и н а. Рубль пятьдесят кило. Берите, свеженькая клубничка. Только что с грядки.

Д м и т р и й. Зеленовата.

И р и н а. Просто листком была прикрыта. Берите, берите, не пожалеете.

Д м и т р и й. Сколько, значит?

И р и н а. Рубль пятьдесят.

Д м и т р и й. Ав магазине рубль.

И р и н а. Вот в магазине в очереди и постойте и покупайте… (Вышла из-за стола.) Ну как?

Д м и т р и й. А что вы в это время думали?

И р и н а. Я мечтала.

Д м и т р и й. О чем?

И р и н а. О красивом белом городе, где живут загорелые люди, где никогда не заходит солнце. А вы?

Д м и т р и й. Я не помню…

И р и н а. Жалко…

Д м и т р и й. Вы, наверно, многих знаете в городе?

И р и н а. Многих.

Д м и т р и й. Завтра я хочу повидать некоторых моих друзей. А я многое забыл тут. Вы пойдете со мной? Вы поможете мне или… вы завтра заняты?

И р и н а. Хорошо. Помогу. Спокойной ночи…

Д м и т р и й. Спокойной ночи…

Ирина уходит.

О чем же я тогда думал? О чем?.. Наверно, все началось, началось внезапно, именно тогда. Во время заката, похожего на пожар.

Наступает ночь. Дмитрий бродит по саду.

Кто это?

Ж е н я (появляется из темноты). Я…

Д м и т р и й. Гуляете?

Ж е н я. Что-то не спится.

Д м и т р и й. А как же водные процедуры?

Ж е н я. Обычная вещь — бессонница.

Д м и т р и й. Вы, наверное, недавно в городе. Я вас не помню.

Ж е н я. Я раньше в Заокске работал. А потом в этом городе у нас товарищеская встреча по футболу была. Вот я и остался…

Д м и т р и й. Так местные футболисты вас поразили?

Ж е н я. Да нет… Я тогда Ирину встретил.

Д м и т р и й. А вот теперь жениться на ней собираетесь?

Ж е н я. Я понимаю. Вам это несколько комичным кажется. Ирина, конечно, странная немного…

Д м и т р и й. А в чем дело?

Ж е н я. Мать у нее, говорят, такая же была. Все мечтала и умерла сравнительно молодой. Вот и Ирина… Здоровье тоже слабое… Только и радости — одни мечты…

Д м и т р и й. А что плохого?

Ж е н я. Да все беспочвенно, нереально. Корабли какие-то, необитаемые острова. С ней, конечно, трудно будет…

Д м и т р и й. Но вы ее все-таки любите?

Ж е н я. Она слабая очень. Я ее отучаю постепенно. Думаю — успокоится. Потом дети пойдут.

Д м и т р и й. Скоро свадьба?

Ж е н я. Да так…

Д м и т р и й. А что?

Ж е н я. Сами понимаете. Я получаю семьдесят шесть рублей. Вот и Ирина… Может, в Серпухове устроюсь…

Д м и т р и й. А что, если не устроитесь?

Ж е н я. Что-нибудь придумаю.

Д м и т р и й. А время будет идти.

Ж е н я. А как же без денег?

Д м и т р и й. Вдруг уведут Ирину?

Ж е н я. Кто? Алексей Уралов?

Д м и т р и й. Уралов?

Ж е н я. Вы его знаете?

Дмитрий кивнул.

До сих пор в Ирину влюблен. Только таких женщины не любят. Даже дома своего не имеет… Вот и пьет поэтому. Ну, а больше претендентов нет.

Д м и т р и й. А я, например?

Ж е н я. Этого не может быть.

Д м и т р и й. Почему?

Ж е н я. Зачем вам такая? Вы ведь с ней стесняться друзей будете. Из провинции девушка.

Д м и т р и й. А вы не стесняетесь?

Ж е н я. Кого стесняться? И потом, любит она меня очень. Просто необычно любит.

Д м и т р и й. Зачем же вы с Ириной в Серпухов переехать хотите?

Ж е н я. Как — зачем? Город все-таки порядочный… И к Москве ближе…

Д м и т р и й. А как же этот сад? Этот дом?

Ж е н я. Ну, это мы все бросать не собираемся.

Д м и т р и й. Приданое приличное. Правда, Женя?

Ж е н я. Вы шутите все время.

Д м и т р и й. Это у меня от бессонницы. Пойду заснуть попробую.

Ж е н я. Желаю успеха.

Д м и т р и й. А вы?

Ж е н я. А я тут похожу. Я ведь насчет бессонницы так сказал. Я тут каждую ночь брожу. Обычная вещь — любовь… Спокойной ночи, Дмитрий Алексеевич.

Д м и т р и й. Вы меня просто Дмитрием зовите. Спокойной ночи. (Уходит.)

Женя некоторое время один. Потом уходит в сторону.

Наступает утро следующего дня. Дмитрий и Ирина идут по городу.

Д м и т р и й. На этой улице прошло мое детство… Базарная улица.

И р и н а. А теперь называется Колхозная.

Д м и т р и й. Название переменили, а что от этого изменилось?

И р и н а. А как же — вот продмаг построили.

Д м и т р и й. Что на этом месте было?

И р и н а. Что было?.. Здрасте… Соседка на базар пошла. На нас оглядывается.

Д м и т р и й. Ирина, а вы были в Москве?

И р и н а. Нет.

Д м и т р и й. Почему? Ведь это не так далеко.

И р и н а. Мы все собираемся съездить с Женей.

Д м и т р и й. Кстати, а где ваш Женя?

И р и н а. Он в Линево поехал, спартакиаду в пионерлагере проводить.

Д м и т р и й. Как без жениха, не скучаете?

И р и н а. Здрасте… Соседка на базар пошла.

Д м и т р и й. Лицо знакомое.

И р и н а. Алферова.

Д м и т р и й. Да, да, Алферова. Я ее совсем молодой помню… А может, я тоже уже старый?

И р и н а. Вы?

Смотрят друг на друга.

Не знаю.

Д м и т р и й. «Я не знаю, где встретиться нам придется с тобой…»

И р и н а. Что это за песня?

Д м и т р и й. На Севере поют… «Глобус крутится, вертится, словно шар голубой…» Те же дома, те же лица. Вроде никто здесь не умирал, никто никуда не уезжал. Как будто из всего города уехал только один я. Все то же самое…

И р и н а. И я?

Д м и т р и й. Вы? (Смотрит на Ирину.) Я помню, как эта Алферова замуж выходила. Ее жених первый с войны пришел… Приеду я так опять лет через двенадцать — пятнадцать…

И р и н а. Встретите меня, идущую на базар, и скажете: «Я знал ее совсем молодой…» (Пауза.) Жарко… До вас все время дожди шли…

Д м и т р и й. Везет мне.

И р и н а. А вон студенты идут… Практику здесь проходят.

Д м и т р и й. Где?

И р и н а. За городом. Нашли что-то и строят. А вечером к нам на танцы приходят.

Д м и т р и й. А что нашли?

И р и н а. Не знаю.

Д м и т р и й. Сейчас будет мой дом…

И р и н а. Где?

Д м и т р и й. Вот здесь, за этим углом.

И р и н а. За этим углом?

Д м и т р и й. Да.

И р и н а. Смотрите.

Д м и т р и й. А что это такое? Какое большое здание…

И р и н а. Наша больница. Недавно построили.

Д м и т р и й. Значит, снесли нашу халупу.

И р и н а. Жалко?

Д м и т р и й. Чего жалеть? (Закуривает, отходит в сторону. Говорит в зал.) А тогда мне было действительно жалко, что нет этого старого дома, где мы с теткой снимали комнату. (Ирине.) Ирина, а в этой больнице должен работать мой друг. Вы знаете доктора Уралова?

Появляется  М е д с е с т р а.

М е д с е с т р а. Нашего главврача? А кто его не знает?

Д м и т р и й. Его можно видеть?

М е д с е с т р а. Что у вас?

Д м и т р и й. У меня ничего.

М е д с е с т р а (Ирине). Значит, у вас?

Д м и т р и й. Тоже нет.

М е д с е с т р а. Прием с шести до восьми. Ариведерчи, Рома…

Д м и т р и й. Минуточку, синьора.

М е д с е с т р а. Занята я, занята.

Д м и т р и й. Как же мне все-таки найти вашего хирурга?

М е д с е с т р а. Разве его найти? Может, он на стройке. А может, и в райком подался. Я его так и зову — «летучий голландец», значит по-русски — «летун»…

Д м и т р и й. А что это за стройка?

М е д с е с т р а. Большая стройка, а что строят, непонятно. Я в этом деле мало разбираюсь. Это вот Алексей Иванович кумекает. А вы по какому делу? Как передать?

Д м и т р и й. Скажите, что приходил Дмитрий Крымов… Он знает…

М е д с е с т р а. Дмитрий Крымов. Дайте-ка лучше запишу. К нему столько приходят! А больница вам наша нравится? Помещение, помещение хотя бы?

Д м и т р и й. А что? Новое, хорошее помещение.

М е д с е с т р а. А кто, кто создатель?

Д м и т р и й (улыбается). Народ, народ. Трудящиеся города и деревни.

М е д с е с т р а. Фиг-то! Алексей Иванович! Алексей Иванович — вот кто создатель.

И р и н а. Что же, он сам взял и построил?

М е д с е с т р а. Я вас, девушка, между прочим, знаю. У вас для моего возраста никакой книжечки не найдется?

И р и н а. Вы путаете. Это не я. Это моя мать работала в библиотеке.

М е д с е с т р а. Прискорбно. Вот вы говорите — сам построил, построил. Это последнее дело. Вот кто добился, чтобы возвели наш храм? Алексей Иванович. Алексей Иванович. Ведь он с секретарем такие дебаты-совещания проводил. Целые деспоты.

И р и н а. Диспуты.

М е д с е с т р а. Вот именно деспоты. Крыл он его, секретаря! Мы думали, снимут Алексея Ивановича. И сняли… Секретаря сняли. Вот какой он деятель. Заслуженный деятель.

Д м и т р и й. Молодец Алешка!

М е д с е с т р а. Вы что думаете, успокоился? Теперь опять бегает: детское отделение хочет открыть. Уж с новым секретарем ругается. И добьется.

Д м и т р и й. Он сам-то женат? Дети есть?

М е д с е с т р а. Если бы женат был… Я даже удивляюсь по этому поводу. Ведь какой человек! Как мечта. А детское отделение — это он так. Из своего принципа. Вы знаете, что он мне говорит: «Восточная мудрость, Ниночка, гласит, что дети — самое дорогое сокровище на земле». Вот как — восточная! (Ирине.) Значит, нет у вас лирической книжечки. Ах, да… я забыла… Побегу. Передам, передам. Еще раз ариведерчи… (Уходит.)

Ирина и Дмитрий уходят. На площадку, обозначающую сад, поднимается  т е т я  В е р а  с гитарой. Садится, негромко поет: «Но ты живешь недалеко, на старой даче за рекой…» Входит  В л а д и м и р.

В л а д и м и р. Отец дома?

Т е т я  В е р а. В сарае заперся.

В л а д и м и р. А ты опять на рынке торговала?

Т е т я  В е р а. Когда? Что ты?

В л а д и м и р. Хватит мне голову морочить!.. Я все знаю. Сколько раз я вас предупреждал… Капиталисты… Ничего, теперь конец вашей лавочке.

Т е т я  В е р а. Вот, вот… все пишем кодексы моральные. В этот, в коммунизм, идем. А от вас все одна грубость. Невозможно просто разговаривать. «К тебе искать не надо путь…» (Повернулась.) Дурак…

Входит  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что ты так рано?

В л а д и м и р. Сейчас узнаешь. Садись.

Т е т я  В е р а. Опять, Коля, про рынок заладил твой кубинец. Не чужим торгуем.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Володя, я же говорил тебе. Какое сейчас положение… Наше и вообще — международное… Так что какая-то сумма нужна на черный день. Вот Ирочке босоножки купили.

В л а д и м и р. Значит, так… Пойдешь завтра свою новую квартиру осматривать. Дом новый над рекой стоит. Ванная, санузел нормальный… Цивилизованными людьми станете. Ясно?

Т е т я  В е р а. Да, да, Володенька, правильно. Хорошая квартира у Бычковых.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Постой, Вера, постой… А как же дом наш? Как же сад?

В л а д и м и р (не сразу). Хотя я уверен, что вы этого все равно не захотите понять, но все-таки скажу. На этом самом месте начинается строительство детского отделения больницы.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (пытаясь вскочить). Не позволю!

Т е т я  В е р а. Это как Бычковых, значит? Как Бычковых?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Опять разыгрываешь, что ли?

В л а д и м и р. Вполне серьезно.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ты что, с ума сошел? А кто, кто все это придумал?

В л а д и м и р. Я… и еще главврач местный Алексей Уралов.

Т е т я  В е р а. Ах, вот что… И это сын называется…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не может быть… Ты подумай, Володя, значит, не будет больше этого сада… Ведь его твой дед сажал… А вон под тем деревом мать твоя любила сидеть… Понимаешь?

В л а д и м и р (двинулся к нему). Отец, ты пойми… (Неожиданно резко.) Хватит тут сантименты разводить… (Хочет уйти.)

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Стой… (Хочет встать и не может.) Батюшки, что со мной?

Т е т я  В е р а. Коля, Коля…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Встать, подняться не могу… сил нет…

Т е т я  В е р а (Владимиру). Довел. Довел отца… Паралич это… типичный…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (замахал на нее руками). Что ты!.. Типун тебе на язык… (Пытается подняться.) Не могу… Не могу…

В л а д и м и р (подходя к нему). Что с тобой? Тебе действительно плохо?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не знаю. Ничего уже не знаю.

В л а д и м и р (трогает его ноги). Чувствуешь?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Кажется, чувствую…

В л а д и м и р. Ты где сейчас был?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (лихорадочно). Где я был?.. Где я был?..

Т е т я  В е р а. Что?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (кричит). Вера, где я был?

Т е т я  В е р а. Не кричи на меня, я все слышу. В сарае вроде…

В л а д и м и р. А что делал в сарае?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Лодку эту… баркасик наш шпаклевал, а потом смолить начал…

В л а д и м и р. Ах, смолить… Вот что. (Берет Николая Николаевича за плечи и с силой отрывает от скамейки.)

Вбегает  В и к т о р.

В и к т о р. А у Бычковых уже печку сломали! Что это у вас происходит?

Т е т я  В е р а. Отец твой к скамейке приклеился.

В л а д и м и р. Аккуратней быть надо.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А я испугался… Володя, Володенька, неужели помочь нам нельзя?

В и к т о р. В чем дело?

Т е т я  В е р а. Вот дом сносить хотят, вроде как у Бычковых.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Володенька…

В л а д и м и р. Завтра заседание исполкома… Вынесут решение… А я вас предупредил, чтобы удар не случился. (Уходит.)

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ни за что… (Вслед.) Видал миндал…

Т е т я  В е р а. Правильно, Коленька, правильно…

В и к т о р. А может, папа… Дом-то старый…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Тебе-то конечно, ты все рад отдать. А я эту землю, может, собственным потом полил.

Т е т я  В е р а. А в саду как раз красная смородина растет. Любишь красную смородину? Любишь? Тогда и молчи.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Где Ирина? А ну-ка, Виктор, позови ее. Пусть тоже услышит, какой нам сюрприз подготовили.

Входят  И р и н а  и  Д м и т р и й.

Слыхали? Я это называю моральным хулиганством…

И р и н а. А что случилось?

Т е т я  В е р а. И кто? Брат твой и этот тип… Уралов.

Д м и т р и й. Как вы сказали? Уралов?

Т е т я  В е р а. Дом сносить собираются… Сад.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Детская больница им понадобилась. Бабским делом занялись. А Уралов, между прочим, хирург местный.

И р и н а. Папа…

Т е т я  В е р а. Я бы еще поняла, если бы дочь у него была или сын, или женщину он какую-нибудь любил. Была бы у него любовь…

И р и н а. Любовь?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Понимаю, конечно, дети — это будущее. Значит, на наших спинах хотят в будущее въехать. Я потомственный трудящийся. Я своих детей без всяких больниц вырастил. Они что думают — взять меня не так легко. Конечно, я понимаю — нужно. Но чтобы справедливо было. Для меня, может быть, здесь каждый метр принцип. Я биться буду. Я атаковать буду.

Т е т я  В е р а. Обжалуем, обжалуем…

В и к т о р. Ну, как хотите…

Т е т я  В е р а. Над старыми людьми издеваться?

В и к т о р. Я на реку пойду.

Входит  Ж е н я.

Ж е н я. Здрасте…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Слышал?

Ж е н я. Владимира встретил. Сообщил.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Только мы не позволим. Нам этот Уралов не указ.

Ж е н я. Грустно, конечно, все это. Только не связывайтесь вы с ним. Несовременные вы люди. Еще в фельетон попадете.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ирина, ты посмотри на него… Не соображает…

Ж е н я. Я же говорю — необитаемый остров… Кому все это надо?

Т е т я  В е р а. Тебе, тебе в первую очередь. Жених называется.

Ж е н я. Скучно. Вот люди спутник запустили — все равно скучно. Вот в пионерлагере — и там скучно.

Д м и т р и й. Действительно, скучно.

Ж е н я. А вы что же, Дмитрий Алексеевич, своего друга не защищаете?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Какого друга?

Д м и т р и й. Да, я Уралова с детства знаю…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ах, да, да… я совсем забыл… Да что вы думаете, я же понимаю, — что я маленький… Кто против больниц. Просто хочется, чтобы справедливость была, Дмитрий Алексеич.

Т е т я  В е р а. Может, он не знает. Вы бы, Дмитрий Алексеич, объяснили ему, походатайствовали, что ли…

Ж е н я. Из вас, Вера Николаевна, крупный дипломат бы вышел…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Он водку-то пьет… А то пусть к нам зайдет… детство вспомните…

Т е т я  В е р а. А ведь и патефон завести можно.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Так что поговорите, Дмитрий Алексеич, вы же сами понимаете.

Д м и т р и й. Нет, Николай Николаевич, я с Ураловым говорить не буду.

Ирина неожиданно убегает.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ирина, ты куда?

Ж е н я. Видали, Дмитрий Алексеич?..

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Куда она побежала?

В и к т о р. На пристань, наверно.

Д м и т р и й. Я догоню ее.

Дмитрий хочет уйти. Тетя Вера его останавливает.

Т е т я  В е р а. Я вас просто как женщина умоляю… поговорите с Ураловым…

Д м и т р и й (поспешно). Ну, хорошо, хорошо… Если успею встретиться с Ураловым, поговорю. Я ведь уезжаю завтра. Пора. (Уходит.)

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (долго смотрит ему вслед). Сопля интеллигентская…

Женя уходит.

Т е т я  В е р а (подходит к краю площадки, кричит). Ирина!..

На одну из площадок поднимается  И р и н а. Входит  Д м и т р и й.

Д м и т р и й. Ирина, я вас везде ищу…

И р и н а. А зачем?

Д м и т р и й. Ведь завтра я уезжаю…

И р и н а. Счастливого пути… Сколько сейчас времени?

Д м и т р и й. Наверно, часов десять.

И р и н а. Вы слышите?

Д м и т р и й. Что?

И р и н а. Как засыпает река… Правда, эта песчаная коса похожа на необитаемый остров.

Д м и т р и й. Вы пойдете домой?

И р и н а. Немного погодя.

Д м и т р и й. А я что-то совсем не помню этой косы.

И р и н а. Ее раньше не было.

Д м и т р и й. Сегодня ночью должна быть гроза.

И р и н а. Наконец-то грибы пойдут. Вы любите грибы собирать?

Д м и т р и й. Да нет. Я просто люблю ходить по лесу.

И р и н а. Тетя Вера очень хорошо опят маринует.

Д м и т р и й. А вы умеете мариновать?

И р и н а. Пока плохо, но я научусь.

Д м и т р и й. Кстати, Женя вас тоже ищет.

И р и н а. Не жалеете, что к нам приезжали?

Д м и т р и й. Не жалею.

Далекий голос: «Паром… паром…»

Сколько лет он так кричит, этот человек, зовущий паром?

И р и н а. Откуда он идет? Из Заокска или из какой-нибудь деревни?

Д м и т р и й. Кто ждет его на этом берегу? Зачем он так стремится на этот берег? Интересно, человек шел и шел… И вдруг перед ним река. И здесь человек уже не может быть один. Он зовет на помощь.

Крик: «Паром…»

И р и н а. А что, если не будет ни лодки, ни парома? Значит, человек так и останется на том берегу?

Д м и т р и й. Есть еще один выход — переплыть реку.

И р и н а. И грустно… и хорошо… Когда я сижу у вечерней реки, мне всегда бывает как-то печально и хорошо…

Д м и т р и й. Какая спокойная ваша река! Особенно после моря.

И р и н а. На море волны. А здесь волны бывают только, когда пароход пройдет.

Д м и т р и й. Что это, на том берегу костер зажгли?

И р и н а. Костер. Наверно, рыбаки…

Д м и т р и й. Нет, по-моему, туристы.

Слышится песня:

«Я не знаю, где встретиться

нам придется с тобой.

Глобус крутится, вертится,

словно шар голубой…»

Кажется, моя песня… Ведь ее на Севере поют…

И р и н а. Бывает, иногда поют и здесь. А вон еще костер зажгли. Далеко, а как хорошо слышно.

Песня:

«Потому что мы народ бродячий

потому что нам нельзя иначе,

потому что нам нельзя без песни,

чтобы в сердце не закралась плесень…»

А кончится все это печально.

Д м и т р и й. Боитесь?

И р и н а. А может, это и будет счастьем?

Д м и т р и й. Ирина, завтра мы уедем. Ты и я…

И р и н а. Вы зовете меня? Зачем? Почему?

Д м и т р и й. Потому что я люблю тебя.

И р и н а. А как же?..

Д м и т р и й. Ничего не надо. Главное — любовь. Все остальное будет. Я зову тебя… У меня ничего нет. И есть все. Будет очень трудно и очень здорово. Будут метели по неделям. Будет мороз в сорок градусов. И будет наше счастье. Я зову тебя. Будь мужественной. Решай. Я даю тебе пять минут… Думай.

Ирина бежит по косе. Остановилась у самой воды. Вот ее мысли в эти главные пять минут ее жизни.

И р и н а. Вот они — несколько минут. Минуты, с которых может начаться моя жизнь. Или… Он прав, гроза действительно начинается. Какой сильный ветер. Мне кажется, что я чувствую, как дышит наша земля. Я слышу все звуки мира…

Гром. На сцене высвечивается еще одна площадка. На ней  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч, т е т я  В е р а,  Ж е н я  и  В и к т о р  играют в лото.

Т е т я  В е р а. Двадцать одно!..

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Значит, очко…

Т е т я  В е р а. Одиннадцать…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Значит, барабанные палочки…

В и к т о р. Вы погоду сегодня слушали?

Ж е н я. Обычная вещь — гроза. Квартира у меня.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Новая квартира… Везет тебе, Евгений…

Т е т я  В е р а. Двадцать три…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А Тюрин-то, говорят, восемнадцать кубометров дров сам переколол и перепилил.

Т е т я  В е р а. Двадцать пять… Вот тебе и шестьдесят один год.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. И хоть бы пилу настоящую купил. Правда, укладывали-то другие…

Т е т я  В е р а. А все себя… тридцать два… больным считал… Сорок восемь…

Гром.

На другой площадке.

И р и н а. Идет двадцатый век. На мир опустилась ночь. Проходят минуты, падают секунды. Сверкает прожектор, вонзаясь во тьму, и рушатся вековые карельские ели. Люблю я его или нет? На Атлантическом океане шторм, и шестеро человек на плоту познают всю силу человеческой воли и стремления. А что такое любовь? На другом конце земли умирает старый ученый, и в последнюю минуту он вспоминает всю свою жизнь и понимает, что сделал далеко не все, что мог и должен был сделать… Вот стоит Дмитрий. Он курит и ждет… Ждет…

Гром.

Какой оглушительный гром. Какая ослепительная молния! Что, что мне ему сказать?

На другой площадке.

Т е т я  В е р а. Тридцать три, двадцать девять, сорок три, семьдесят один, пятьдесят четыре…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не спеши. Дай в номерах разобраться…

Ж е н я. А видали, как Сапронкин-то отстроился?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Дом под шифером. И свату тоже дом, и тоже под шифером.

Т е т я  В е р а. Теперь с террасками больше строят… Двадцать четыре…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Все одно… На слом пойдет. Раньше или позже… Все равно на слом…

В и к т о р. Женя, а у тебя опять квартира…

Ж е н я. А я скоро уезжаю.

Т е т я  В е р а. Куда ехать-то… тридцать семь…

Ж е н я. Где повеселее. На целину хотя бы…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Скучно-то везде…

Т е т я  В е р а. Что верно… Девять… то верно… Семьдесят семь…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Это, значит, дамские ножки…

Т е т я  В е р а. Шестьдесят, сорок пять, пять, сорок…

На другой площадке.

И р и н а. А в это время в каком-нибудь Тихвинске или Рыбинске двое слушают по радио оперу Чайковского «Евгений Онегин» и понимают, что они любят друг друга… Любят!

Высвечивается другая площадка. Идет одновременно действие на двух площадках.

Т е т я  В е р а. А Сапронкин-то еще в сельпо подрабатывает.

И р и н а. Какой яростный дождь. А костры не гаснут. Тридцать семь…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. И еще мешочки домой таскает. Это у них свободно…

Ж е н я. Обычная вещь — кооперация…

Т е т я  В е р а. Тридцать восемь, сорок девять, семь и тринадцать…

Ирина подходит к Дмитрию и обнимает его. Свет на другой площадке гаснет.

Д м и т р и й. Как внезапно кончилась гроза…

И р и н а. А была гроза? Может быть, и не было… Ты действительно любишь меня? Это правда?

Д м и т р и й. Любимая моя, дорогая… Маленькая моя… Я люблю тебя. Очень люблю. Необыкновенно.

И р и н а. А когда ты понял, что любишь меня?

Д м и т р и й (после паузы). Наверно, это было всегда. Двенадцать лет назад я встретил на пристани у этой реки девчонку с огромными глазами. И где бы я ни был потом, я всегда мечтал снова увидеть эти глаза. Снова встретить ее. И, наверно, поэтому я приехал опять в этот город. Ведь эта девушка — ты.

И р и н а. Нет. Двенадцать лет назад я была совсем маленькой. Ты бы просто не обратил на меня внимания. Нет, это была не я, но все равно я всегда ждала тебя, всегда. Обними меня крепче. Я хочу быть с тобой.

Д м и т р и й. Мы никогда, никогда не расстанемся… Мы всегда будем вместе… Твои губы пахнут ветром, рекой…

И р и н а. Я чувствую, как бьется твое сердце…

Д м и т р и й. Почему у тебя такие безбрежные глаза? Откуда? Откуда они у тебя?

И р и н а. Ты не знаешь, как я люблю тебя! И я сама, наверно, тоже не знаю этого до конца.

Д м и т р и й. Что может быть прекраснее! Я с тобой. Я целую тебя… А вокруг ночь… Тебе сейчас кажется, что мы остались только вдвоем на всем земном шаре… Я хочу запомнить твои глаза… твое лицо… Твое тело… губы…

И р и н а. Но мы всегда будем вместе…

Д м и т р и й. Я хочу запомнить эту ночь. Эту тишину. Эту звездную россыпь в твоих глазах. Это никогда не кончится. Пройдут века… Но когда будет наступать такая ночь со своими огромными звездами, я знаю — далекий потомок наших внуков вдруг почувствует это щемящее чувство любви, печали, нежности…

И р и н а. А ведь есть край света. И мы дойдем до него.

Д м и т р и й. Может, мы уже дошли.

И р и н а. Что же дальше?

Д м и т р и й. Дальше Новый Свет…

И р и н а. Новый край?

Д м и т р и й. Откуда ты пришла? Может быть, ты родилась не здесь, а на какой-нибудь другой планете?

И р и н а. Мы родились в одном городе… В этом городе прошло твое детство, и мое детство шло за тобой, чтобы успели встретиться наши юности.

Д м и т р и й. А если бы я не приехал в этот город?

И р и н а. Да… Если бы ты не приехал?..

Д м и т р и й. Тебе холодно.

И р и н а. Нет, мне на секунду стало страшно.

Д м и т р и й. Все равно… Все равно я бы встретил тебя. Я нашел бы тебя.

И р и н а (тихо). Я не могу без тебя.

Д м и т р и й. И я не могу без тебя… Как быстро проходит ночь.

И р и н а. Как быстро проходит жизнь.

Д м и т р и й. Начинается рассвет.

И р и н а. Ты слышишь, утренний пароход гудит.

Д м и т р и й. Ты чувствуешь запах потухшего костра.

И р и н а. Ты видишь, как сверкает роса.

Д м и т р и й. Поет горн в пионерском лагере…

И р и н а. Люди пришли на наш необитаемый остров.

Д м и т р и й. Их надо встретить… Пойдем… Дай мне руку.

И р и н а. До свиданья…

Д м и т р и й. С чем ты прощаешься?

И р и н а. С дождем… С ночью… С песней… Только все это будет снова, Дмитрий, будет…

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

На сцену поднимается  А л е к с е й  У р а л о в.

А л е к с е й. Граждане-товарищи, дорогие мои современники… Я понимаю — духовой оркестр пока не играет. Джаз-оркестра тоже пока нет. Так сыграем себе марш на губах или, в крайнем случае, на расческах…

Итак, вот этот город, которого еще нет… Но он замечателен тем, что обязательно будет. Что вас беспокоит? Небольшие размеры реки, а главное — пристани. Но все мы немного фантазеры, и нам не стоит большого труда представить другую картину. Тем более, что все это скоро будет…

Представьте себе сверкающие на солнце причалы, белоснежные лайнеры и чайки… как над морем. А что вы удивляетесь?

И это только начало города. Вы поднимаетесь по проспекту Героев космоса. Минуете площадь Циолковского… идете по бесконечным улицам мимо огромных домов из белого местного камня и из цветного стекла.

Красное… Голубое… Огненное…

Итак, все это скоро будет, а пока нужно идти разгружать ящики. Вы слышите — машины уже подходят…

Минуточку… По-моему, сюда идет мой дружище, которого я не видел десять лет… И вдруг он здесь. Но я совсем забыл, что в этом городе все возможно.

Входит  Д м и т р и й.

А л е к с е й. Дима, это ты или не ты?

Д м и т р и й. Алешка! Где ты пропадал?

А л е к с е й. Это тебя надо спросить — где ты пропадал?

Д м и т р и й. А я тебя всюду ищу.

А л е к с е й. Наконец ты вернулся! Здорово, ассенизатор и водовоз!

Д м и т р и й. Здорово, Склифосовский.

А л е к с е й. Уже прослышал. Все никак не привыкнут.

Д м и т р и й. Главный врач. Это ты дал!

А л е к с е й. Ты даже не знаешь, как я рад, что ты приехал!

Д м и т р и й. А что ты такой веселый?

А л е к с е й. Повышенное настроение.

Д м и т р и й. Что, пьешь?

А л е к с е й (засмеялся). Пил.

Д м и т р и й. А сейчас?

А л е к с е й. Бросил.

Д м и т р и й. Почему?

А л е к с е й. Влюбился.

Д м и т р и й. Ну и как?

А л е к с е й. Как видишь.

Д м и т р и й. Я знаю. Эту девушку зовут Ирина…

А л е к с е й. Ирина… (Удивился.)

Д м и т р и й. Она сегодня уедет из этого города.

А л е к с е й. Как — уедет?

Д м и т р и й. Она уедет со мной.

А л е к с е й. А куда вы собрались? Ведь ты же вернулся.

Д м и т р и й. Как — куда… Обратно на Север.

А л е к с е й. На какой Север? Ничего не понимаю…

Д м и т р и й. А я уже года три работаю на Севере синоптиком.

А л е к с е й. А институт? Ты же учился в Москве, в Институте коммунального хозяйства.

Д м и т р и й. Это же смешно в наше время — кончать Институт коммунального хозяйства. Ты что, сам не понимаешь?

А л е к с е й. Нет, я не понимаю.

Д м и т р и й. А я вот понял. Бросил институт… Курсы там кончил. Три года уже работал на Севере. Думаю снова податься туда.

А л е к с е й. Вот как… А я не в девушку — я в город влюбился, который будет вот на этом самом месте. Понял? А я-то думал, что ты к нам, в наш новый город…

Д м и т р и й. Понимаю, почему тебя чокнутым зовут. А что за город?

А л е к с е й. В общем, этот же город, но совсем другой.

Д м и т р и й. А как же?

А л е к с е й. Ты был на стройке здесь, в двух километрах?

Д м и т р и й. Слышал, но не был. А что это за стройка?

А л е к с е й. Не знаешь? А что же ты тут делал? Чем же тогда ты тут занимался?

Д м и т р и й. Я…

А л е к с е й. Что «я»? Ты знаешь, что здесь нашли месторождение таких редких металлов, аж дух захватывает… Комбинат строят. Ты представляешь, какой здесь должен быть новый город…

Д м и т р и й. Но если ты настроился на лирический лад, то, кстати, здесь по твоему приказу дом один сносят… Сад.

А л е к с е й. Это какой дом?

Д м и т р и й. Афониных…

А л е к с е й. Ах, Афониных… Ясно… Но ведь это не только по моему приказу…

Д м и т р и й. С Владимиром они договорятся по-семейному.

А л е к с е й. Думаешь, договорятся?

Д м и т р и й. И потом, какая тебе разница, где строить твой детский сад?

А л е к с е й. Во-первых, не сад, а больницу… И вообще постарайся понять — мы здесь строим новый город. И делать мы будем так, как удобно нам, а не разным… торговцам зеленью…

Д м и т р и й. Значит, больше не будет города, в котором прошло наше с тобой детство…

А л е к с е й. Так что же, теперь ради воспоминаний о детстве все оставлять по-старому?.. Детство было у всех. Ты извини меня, спешу… Новое оборудование для больницы привез. Так что у меня сегодня праздник. Добился. Вырвал. Правда, не успели мы как следует поговорить. Может быть, все-таки останешься?

Д м и т р и й. Не могу и не хочу.

А л е к с е й. Это кто там стоит на берегу? Ирина?

Д м и т р и й. Да…

А л е к с е й. Она ждет тебя?

Дмитрий кивает головой.

Ну что ж… (Пауза.) Тогда счастливого пути. Кстати, ты с какого курса ушел?

Д м и т р и й. С четвертого…

А л е к с е й. Жалко. Не надо было уходить.

Д м и т р и й. Знаешь, Алешка, дай мне уже самому разбираться со своей жизнью.

А л е к с е й. Ну что же, давай разбирайся… Счастливого пути…

Д м и т р и й. Желаю успеха, Алешка…

А л е к с е й. Будь уверен. До свидания…

Дмитрий ушел.

Вы знаете, почему Коломна, Калуга и Кашира имеют такие названия? Мне вчера рассказал об этом один старый рыбак. Города эти стоят на Оке. Ока извилиста, ломанна, и там город называется Коломна. Ока широкая — Кашира. Ока луговая — Калуга… Вы были на Оке? Вы видели ее берега? Самое красивое, что я видел в жизни, — это Ока с ее песчаными берегами. Наверно, поэтому я не могу уйти от этих берегов. Я пробовал уезжать отсюда, но меня снова тянуло обратно… И вот теперь на этих старых берегах строится город. Кстати, у меня когда-то родилась мысль подарить этот город девушке, которую я люблю. Я хотел, чтобы ветры этого города разрушили высокий забор вокруг ее дома. А вместо рынка зашумел стадион. Конечно, стадион будет, только теперь эта девушка уезжает отсюда. Наверно, она больше не вернется сюда. И никогда не увидит нашего города. Вот какие веселые дела, граждане-товарищи… Дорогие мои современники… (Уходит.)

На одну из площадок поднимается т е т я  В е р а.

Т е т я  В е р а. Вчера у Маруси были пироги с картошкой и с капустой… С картошкой пироги я не очень люблю…

Входит  Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Нет еще?

Т е т я  В е р а. Нет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Виктор встал?

Т е т я  В е р а. Что?.. А?.. В саду по хозяйству.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Владимир ушел?

Т е т я  В е р а. Ушел.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. В исполком?

Т е т я  В е р а. В исполком…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что же это такое происходит?.. Ай-ай-ай…

Т е т я  В е р а. Подожди ты, Коля, не расстраивайся… Может быть, все еще обернется со своей положительной стороны.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ничего себе — положительная сторона… И девчонки целую ночь дома нет.

Т е т я  В е р а. А может быть, Женя все-таки нашел ее. Может, с ним она.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Если бы Женя… Ты была на рынке? Почем помидоры?

Т е т я  В е р а. Ты представить себе не можешь — рубль кило.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот тебе и на. Так я и знал. Ведь хотел поехать в Серпухов, а теперь застрял…

Т е т я  В е р а. Да, да… Вчера у Маруси еще были пироги с картошкой и с капустой…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да брось ты — пироги, пироги… Вот тебе и пироги… Виктор!

Входит  В и к т о р.

Ты куда собрался?

В и к т о р. На реку. Окунуться.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не ходи никуда. Сейчас завтракать будем.

В и к т о р. Ладно.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что ни говори, а на бедного Макара все шишки валятся… Виктор, когда ты в парикмахерскую сходишь? Как дикий человек обросший шатаешься…

Т е т я  В е р а. Я, конечно, не знаю, но, по моему мнению, Женя человек видный, знатный.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да что и говорить. И в хозяйстве нужный…

Т е т я  В е р а. Хотя на Севере оклады слышал какие.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Разве в деньгах счастье? Чем мне Женя дорог? У него жизнепонимание человеческое.

Т е т я  В е р а. И с юмором.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Эх, Иринка, Иринка… а мать всегда была тихая…

Т е т я  В е р а. Ты меня, конечно, прости, Коля… Грех это, конечно, про покойницу плохо говорить, но…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот ты и не говори…

В и к т о р. А вон Женя идет…

Входит  Ж е н я.

Ж е н я. Доброе утро.

В и к т о р. Физкультпривет!

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Заходи, заходи…

Ж е н я. Какая гроза ночью была. А? У соседей стекло вышибло.

Т е т я  В е р а. Это у Вальки Тюрина?

Ж е н я. Да нет, у старухи Любимовой.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да, давно такой грозы не было.

Т е т я  В е р а. Теперь грибы пойдут.

В и к т о р. Вот все вместе по грибы и пойдем.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Я места грибные знаю.

Т е т я  В е р а. Что ты знаешь! Вот я действительно знаю… В этом году побольше надо намариновать. Припасти грибков-то к свадебке…

Пауза. Слышна музыка марш.

В и к т о р. Пароход идет.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. «Антон Рубинштейн» сверху идет… Это уж точно.

Ж е н я. А что, Ирина еще спит?

Т е т я  В е р а. Спит… спит.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Скоро встанет.

В и к т о р. А разве?..

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А что еще нового?

Ж е н я. Я вчера Ирину так и не нашел. Она, наверно, поздно пришла.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Поздно… Не очень.

Ж е н я. А Дмитрий Алексеич где?

Т е т я  В е р а. Он ведь сегодня уезжает.

Ж е н я. Обычная вещь — тоска по работе. Если я не увижу его — привет передайте.

Т е т я  В е р а. Вроде и завтракать пора.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Да, пожалуй… Через полчасика. Пойдем, Женя… до рынка пройдемся. Аппетит нагуляем.

Ж е н я. С удовольствием. Это перед едой полезно.

Идут. Навстречу поднимаются  И р и н а  и  Д м и т р и й.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (после паузы). Ага… Наконец-то. Как раз к завтраку.

Т е т я  В е р а. Помидорчики свеженькие, с грядочки… Молочко…

В и к т о р. Вы купались, Дмитрий Алексеич? Хорошая вода?

Д м и т р и й. Хорошая.

Ж е н я. А я вчера из лагеря приехал.

И р и н а. А я тебя уже видела.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Завтракать так завтракать — прошу к столу.

И р и н а. Папа, я уезжаю.

Ж е н я. Куда?

И р и н а (усмехнулась). На край света.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. С кем?

Д м и т р и й. Со мной.

Пауза.

Т е т я  В е р а. Батюшки, батюшки мои, а у меня ведь молоко убежало…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Пойди огонь погаси…

Тетя Вера не двигается с места.

Ж е н я. Так я и знал.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что ты знал? Дурак! Вон какую мускулатуру вынянчил. Я бы на твоем месте подошел и в харю двинул.

В и к т о р. Что ты кричишь, папа?

Ж е н я. Мы же культурные люди.

Д м и т р и й. Что же… будем собираться, Ирина… Скоро ехать.

И р и н а. Пойдем.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Подожди. Ты куда собираешься ехать? Соображаешь?

И р и н а. Соображаю.

Т е т я  В е р а. А с кем ехать? Я не понимаю…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вот что, Дмитрий Алексеич, приехали вы сюда на два дня и уезжайте, а нашу жизнь вы, пожалуйста, не трогайте…

Т е т я  В е р а. А молоко-то…

Д м и т р и й. Я уезжаю, и Ирина уезжает вместе со мной.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Так… понятно… Так вот вам мой родительский ответ. Собирайте свои вещи, и чтобы через десять минут ноги вашей здесь не было.

И р и н а. Папа…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. А с ней мы сами, без вас разберемся…

И р и н а. Папа… я…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что — папа? Два дня человека знаешь и ради него можешь отца бросить, брата, семью, жениха… такого парня… Он же любит тебя. Ты что молчишь, Женя?

Ж е н я. Ирина, я обязуюсь… Пусть и Николай Николаевич и родные — все слушают. Я тебя на руках всю свою жизнь, Ирина, я же… пойми меня…

И р и н а. Зачем, Женя, зачем так?.. Не надо, Женя…

Т е т я  В е р а. Подумай, Ирина, ведь счастье свое теряешь.

И р и н а. Счастье? Какое счастье?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ох, дочка, уж кто-кто как не мы тебе добра желаем.

И р и н а. Папа, папа, я не могу здесь больше, ты пойми.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Не спеши, Иринка… Разве можно торопиться в таком деле?

Т е т я  В е р а. Ты подумай, на какую жизнь ты себя обрекаешь?

Д м и т р и й. А вы считаете все это настоящей жизнью?

Ж е н я. А что же — мы все трудимся. И чем наша жизнь хуже?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что ты с ним разговариваешь? Что он понимает в настоящей жизни?

Д м и т р и й. Как сказал один поэт; «Встретимся через тысячу лет, поговорим…»

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Философия! Это легко прятаться за будущее, когда знаешь, что его никто не увидит. Ты со мной сейчас поговори, а не через тысячу лет.

Д м и т р и й. А что мне с вами говорить, Николай Николаевич? Все равно вы меня не поймете, и никогда мы с вами не договоримся.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Все это точно. Я сорок лет честно трудился — не за деньгами гнался. И в двадцать пять лет за длинным рублем к черту на кулички не ездил.

Т е т я  В е р а. Вот именно — рвачи растут.

Д м и т р и й. Я же сказал, что мы никогда не поймем друг друга. Вот видите, Николай Николаевич, то ли потому, что вы сорок лет кассиром работали, то ли потому, что сейчас на базаре торгуете, вы все рублями меряете. Ведь вы привыкли только брать и ничего не давать другим.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч (махнул рукой). А… Ты говоришь, что берем мы… Верно. Берем. А потому что заслужили. Потому что все я уже отдал. А теперь я просто хочу счастья — обыкновенного, без громких слов… Я хочу, чтобы дочь была счастлива… Чтоб никто ни в чем не нуждался. Я столько горя перенес, что имею право быть спокойным.

Ж е н я. Да что говорить — громкие слова. Как жили, так и будем жить. Смешно слушать. Вы там живете, мы здесь. Какая разница? На самом деле все очень просто. Вы двести рублей в месяц получаете, а я — семьдесят шесть. Обыкновенная вещь — достаток. Думаешь, не понимаю я тебя, Иринка?

И р и н а. Идиот ты, Женька.

Ж е н я. Обзывай, обзывай… Какое это теперь имеет значение?

Т е т я  В е р а. А молоко-то у меня…

Пауза.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что же вы молчите, Дмитрий Алексеич? А ведь где-то и Женя прав.

Д м и т р и й. Любая трусость находит себе оправдание.

Ж е н я. Трусость? Я ведь действительно двинуть могу.

Д м и т р и й. Комедия дель арте.

Т е т я  В е р а. Что?

Ж е н я. Что? (Двинулся на Дмитрия.)

И р и н а. Женька…

Ж е н я. Благодари дам… А, ладно, что это изменит?

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Все ясно. Уходите, Дмитрий Алексеич, подобру-поздорову.

Д м и т р и й. Действительно, пора. Пойдем, Ирина.

Т е т я  В е р а. Никуда она не пойдет! А вы свое слышали. Давайте освобождайте… А мы завтракать будем… Пойдем, племянница.

И р и н а. До свидания, папа.

Ж е н я. Обыкновенная вещь — финиш…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Что? Финиш? Никуда не поедешь.

Т е т я  В е р а. Тихо, тихо… Тебе же вредно.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ничего мне не вредно! Слушай, ты… Тебя же просят по-человечески. Уйди. Можешь ты это понять? Ведь я за таких, как ты, за тебя на фронте дрался. Я же жизни своей не жалел, а ты сейчас убить меня хочешь. Я же прошу тебя…

Д м и т р и й. Николай Николаевич, а вы меня поймите. Тоже по-человечески.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Одна дочь у меня, одна…

Д м и т р и й. Я знаю, вы ее любите. Но сейчас, здесь, вы сами ее губите… Я спасти ее хочу.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Какая же здесь опасность?

В и к т о р. Опасность! А вы что, струсили и бежите от этой опасности?

Д м и т р и й. Простите, Николай Николаевич, но вы и есть эта главная опасность.

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Врешь! Ведь правда же, врет он, Иринка… Что же ты молчишь? Уезжаешь, да? Уезжай. Мать умерла, ты уезжаешь, сын уйдет… Один я.

И р и н а. Папа, замолчи, не надо…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Вырастил я тебя, все тебе отдал. А теперь не нужен… Бросай… Может быть, мне и жить-то осталось всего…

И р и н а. Папа, я люблю Дмитрия…

Н и к о л а й  Н и к о л а е в и ч. Ладно, уезжай… Делай что хочешь. Только уж не возвращайся. Ни за что! Никогда! Прощай! (Встал и твердым шагом ушел.)

Т е т я  В е р а (бросилась за ним. Пауза). Коля! Что, что с тобой?! (Вбегает.) Убила. Отца убила… сердце у него.

Женя и Виктор бросаются в дом. Тетя Вера за ними. Ирина тоже бросается в дом.

Д м и т р и й. Ирина…

И р и н а. Уходи!

Д м и т р и й. Я буду ждать тебя на пристани.

Из дома выбегает  Ж е н я  и  В и к т о р.

И р и н а. Ты куда?

Ж е н я. За врачом. (Убежал.)

В и к т о р. Я в больницу, а он домой к нему… (Убегает.)

И р и н а. К кому? К какому врачу?..

В и к т о р (кричит). К Уралову.

Д м и т р и й. Ирина…

И р и н а. Уходи… (Убегает в дом.)

Дмитрий ходит один по саду. Подходит к дому. Выбегает  И р и н а. Неожиданно она прячет лицо на груди Дмитрия.

Д м и т р и й. Ты что? Что с тобой? Ирина… Ирина…

И р и н а. Ты понимаешь, я ничего не могу сделать. Может быть, мы это не проходили… или я уже забыла!

Д м и т р и й. Что, что ты забыла?

И р и н а. Человек умирает, а я ничего не могу сделать.

Д м и т р и й. Ирина…

И р и н а. Дмитрий, ты скажи мне, скажи… Что мне делать?

Дмитрий молчит.

Ну, говори. Говори что-нибудь…

Д м и т р и й. Я…

Вбегает  А л е к с е й  У р а л о в, и за ним В и к т о р.

А л е к с е й. Где он?

Д м и т р и й. Алексей…

А л е к с е й. Мне уже все рассказали… по дороге.

Алексей уходит вслед за Ириной. Выходит  В и к т о р.

В и к т о р. Вы еще здесь?

Д м и т р и й. Что с Николаем Николаевичем?

В и к т о р. Вы еще спрашиваете!

Д м и т р и й. Что с ним?

В и к т о р. Я уважал вас, мне нравилось, как вы говорили, а оказывается, просто так — пустые слова. Теперь я понимаю. Говорили вы о хорошем, а сами что сделали? Уходите отсюда.

Д м и т р и й. Подожди. Ты сначала скажи, что с Николаем Николаевичем?

В и к т о р. Сердце. Как вы не могли понять его сердца? Я друзьям своим о вас рассказывал… Я гордился, что вы у нас живете. Я не думал, что вы это сделаете. Вы же знали, что она невеста Жени.

Д м и т р и й. Знал.

В и к т о р. Так зачем же вы это сделали? Почему?

Д м и т р и й. Ты поймешь это, потому что ты тоже уйдешь из этого дома. И это тоже произойдет внезапно.

В и к т о р. Нет, я никуда не уйду. Почему я должен уйти?

Д м и т р и й. Потому что тебе семнадцать лет.

В и к т о р. В этом доме прошло мое детство. И почему вы думаете, что я пойду отсюда? Почему вы так уверены?

Д м и т р и й. Потому что я знаю жизнь, Виктор… (Осекся.)

В и к т о р. А сейчас вам надо уйти.

Д м и т р и й. До свиданья, Виктор. (Медленно уходит. Останавливается.) Передай Ирине, что я жду ее на пристани. (Уходит.)

В и к т о р. Куда я отсюда могу уйти? Вот кончу десятилетку. Кем я буду? Мое любимое занятие? Плавание и волейбол. Стать спортсменом, как Женя? Сыграем в волейбол — расходимся кто куда… Кто в поселок, на стройку, на карьер. А я, как всегда, домой… А что там, на стройке, и что там интересного? В конце концов, Циолковский тоже всю жизнь в Калуге прожил. (Уходит.)

Входит  И р и н а, за ней  А л е к с е й.

А л е к с е й. Сейчас непосредственной опасности уже нет. Но, конечно, новое сердце не вставишь…

И р и н а. Спасибо, Алексей Иванович…

А л е к с е й. А вы мне здорово помогли. Значит, еще не совсем забыли… медицину. (Хотел уйти, повернулся.) Слушайте, Ирина, не надоела вам вся эта ваша жизнь?

И р и н а. Вы о чем?

А л е к с е й. Неужели вам не надоело сидеть в этих четырех стенах.

И р и н а. Я… вот уезжаю.

А л е к с е й. Уезжаете? Слышал.

И р и н а. Раз, два, три… вот и сказке конец…

А л е к с е й. А разве сказки — это самое интересное?

И р и н а. А что интересно?

А л е к с е й. Волшебные страны, добрые принцы и быстроходные корабли…

И р и н а. Разве все это есть на самом деле?

А л е к с е й. Есть…

И р и н а. Это очень далеко?

А л е к с е й. Это все рядом, вот за этим забором… Только это нужно уметь видеть… Мы научились делать операции на человеческом сердце. Мы можем брать сердце в руки, маленький вздрагивающий комочек. А ведь наше будущее начинается в человеческом сердце. В каждом — в сильном и слабом, в разбитом и мужественном. А мы часто забываем о нашем сердце. Конечно, трудно прислушаться к человеческому сердцу. Еще труднее понять сигналы, которые оно выстукивает. Но это самое главное… Самое главное… Ну и, в общем, до свидания… Или прощайте… Ведь мы можем никогда больше не встретиться.

И р и н а. Что ж вы так уходите?

А л е к с е й. А что?

И р и н а. До свидания…

Алексей уходит. Входит  т е т я  В е р а.

Т е т я  В е р а. Ну, слава богу, все обошлось. Заснул. (Вынула зеркальце.) Нос-то у меня красный? Красноватый. Ну да наплевать…

И р и н а. Врач сказал, что опасности нет…

Т е т я  В е р а. А… (Махнула рукой.) Что это за врач? Вот раньше были врачи… А сейчас все больше вовнутрь смотрят… Анализы. А раньше без всяких анализов лечили и хорошо… А ты лучше Женю найди, поговори. Ждет он, переживает.

И р и н а. Не нужно этого.

Т е т я  В е р а. Почему?

И р и н а. Потом.

Т е т я  В е р а. Ты что же, думаешь, Иринушка, тебя здесь никто не понимает? Ты знаешь, как я по Москве скучаю. Мне очень часто Патриаршие пруды снятся. Теперь они почему-то Пионерскими называются…

И р и н а. Но ведь люблю я его.

Т е т я  В е р а. Кажется, я тоже любила своего мужа. Ты знаешь, он был немного похож на этого Дмитрия. Особенно когда горячился. Ну и что же… Он поехал строить город. Это было очень далеко от Москвы. Это была обычная песчаная пустыня. Ну и что же… Он заболел и умер. А те люди, о которых он говорил, что они живут скучно, что они равнодушные, — эти люди живут до сих пор. Наверно, я и уехала из Москвы, чтобы не видеть их. Чтобы не видеть, как он был не прав… Мой муж обещал мне счастье на много-много лет… Ну и что же… Теперь я живу в этом маленьком городке. В общем, тоже далеко от Москвы…

И р и н а. Почему ты никогда не говорила об этом?

Т е т я  В е р а. Это никому не было интересно. А сейчас просто похожий случай. Со всеми этими волнениями мы так и не успели позавтракать. И молоко убежало…

И р и н а. Тетя Вера, посмотрите, какие тучи. Неужели снова гроза будет?

Т е т я  В е р а. Нет, не пройдет. Дождь пойдет… Как бы града не было. А то цветочки побьет.

В и к т о р (входит). В конце концов, завтракать мы сегодня будем? Да, Ирина, Дмитрий Алексеевич сказал, что ждет тебя на пристани…

Т е т я  В е р а. Тихо, тихо.

Голос Николая Николаевича: «Владимир не пришел?»

В и к т о р. Нет еще. (Идет в дом.)

Т е т я  В е р а (в зал). А может быть, все тогда было совсем наоборот? (Уходит в дом.)

На сцене одна Ирина. Входят  В л а д и м и р  и  Ж е н я. Владимир идет в дом.

И р и н а. Не вздумай отцу что-нибудь о доме говорить.

В л а д и м и р. Сам знаю… (Уходит в дом.)

Ж е н я. Ирина… ты знаешь, я тоже хочу уехать.

И р и н а. Куда ты уедешь?

Ж е н я. На целину… Я еще хочу поступить в Университет культуры.

И р и н а. Тебя никто не держит.

Ж е н я. Обычная вещь.

И р и н а. Какая обычная вещь?

Ж е н я. Вишневое варенье. (Уходит.)

Входит  В л а д и м и р.

В л а д и м и р. И был у Ноя сын Хам…

И р и н а. К чему это?

В л а д и м и р. Заварила ты бодягу… Самсон и Далила, Тахир и Зухра. Иван да Марья.

И р и н а. Женя тебе уже все описал?

В л а д и м и р. Я это предвидел.

И р и н а. Устал? Хочешь есть? Чай совсем горячий…

В л а д и м и р. Давай. А ты?

И р и н а. Я так посижу.

В л а д и м и р. А сколько отцу лет?

И р и н а. Ты что, забыл?

В л а д и м и р. Представляешь — забыл.

И р и н а. Шестьдесят три года.

В л а д и м и р. Дом-то сносить будут. Точно. Ты знаешь, если говорить честно, нам жалко этого дома. А может быть, и не дома…

И р и н а (задумавшись). Да, это, конечно, жалко.

В л а д и м и р. Жалко. (Вдруг.) А что «жалко, жалко»! Жалко у пчелки… Нет, надо как-то решать историю твоей жизни, Андромаха.

И р и н а. А почему так громко: «История моей жизни». Почему вы все решаете историю моей жизни? А я?

В л а д и м и р. Ну!

И р и н а. Что ну?

В л а д и м и р. Решай.

И р и н а. А может быть, я уже решила. Решила!

Они уходят в дом.

Пауза.

Затем на площадку, обозначающую пристань, поднимается  Д м и т р и й. Дмитрий один, затем поднимается на площадку  Ж е н я.

Ж е н я. Значит, снова в дорогу, Дмитрий.

Д м и т р и й. Женя?

Ж е н я. Отпуск кончился.

Д м и т р и й. Кончился.

Ж е н я. А я пришел вас проводить.

Д м и т р и й. Спасибо. Только чемоданы я могу сам донести.

Ж е н я. Я не в этом смысле. (Пауза.) Вот уже и пароход идет. Вниз по реке плыть быстрее, так что до Серпухова часа за два доберетесь. Даже за полтора.

Дмитрий молчит.

Вы не догадываетесь, зачем я пришел?

Д м и т р и й. Вы же сказали, меня проводить.

Ж е н я. Ирина не придет. Она никуда не поедет с вами.

Д м и т р и й. Нет.

Ж е н я. А что? Вы не верите? Пароход уже совсем близко, а ее нет.

Д м и т р и й. Не может быть.

Ж е н я. Чего не может быть?

Д м и т р и й. Я люблю Ирину. И что бы то ни было — Ирина будет со мной. Потому что она любит меня.

Ж е н я. А мне смешно. Я завтра с Ириной иду в загс. Распишемся. Обычная вещь — факт.

Д м и т р и й. А почему же завтра? Чтобы дом не успели снести?

Ж е н я. Неужели вы думаете, я из-за дома на Ирине жениться мечтаю?

Д м и т р и й. Честно говоря, мне даже жаль вас, Женя. Неужели вы не можете понять тоже обычную вещь…

Ж е н я. Любовь. Два дня назад на этой пристани Ирина говорила, что любит меня. Очень любит… Пройдет еще два дня, и она опять скажет то же самое. Уж кто из нас лучше знает Ирину — я или вы?

Д м и т р и й. Не знаю.

Ж е н я. А потом, разве вы ее любите? По-настоящему? Нет, этого просто не может быть. Я точно знаю, что за два дня любовь не возникает.

Д м и т р и й. Как вы много знаете, милый мой Женя…

Голос из репродуктора: «Не толпитесь, не толпитесь, граждане. Все успеете выйти. Сойдите с трапа. Молодой человек, не прыгайте через перила…»

Ж е н я. Вот и пароход. Так что — все.

Д м и т р и й. Так.

Ж е н я. Вы не смотрите, не смотрите… Уже поздно… Лучше давайте попрощаемся. Счастливого пути. Как говорят, не поминайте лихом…

Д м и т р и й. Да, прощайте, Женя. (Берет чемодан, идет к пароходу.)

На сцену стремительно выбегает  В л а д и м и р, за ним  И р и н а.

В л а д и м и р. Дмитрий, подожди.

Д м и т р и й. А я жду.

В л а д и м и р. Ну, решай… (Подтолкнул Ирину вперед.)

И р и н а. Дмитрий!.. (Бросилась к нему.)

Гудок парохода.

Д м и т р и й. Скорей…

Они вбегают по трапу.

Ж е н я. Подождите… Что же получается? Ирина!.. Подожди… Разве ты забыла? Я же люблю тебя.

Ирина молчит.

Дмитрий Алексеич, я же люблю ее… Подождите еще минуточку. Зачем вы это делаете? Зачем счастья меня лишаете? Это же маленький городок. Зимой мы остаемся совсем одни. Река замерзает… А до станции семнадцать километров. Становится так тихо, что кажется, что все мы умерли. И только Ирина… Она одна, как мечта… Как надежда…

Гудок парохода.

Женя хочет броситься, Владимир удерживает его.

В л а д и м и р. Подожди…

Ж е н я. Пароход ушел…

В л а д и м и р. Подожди. Говоришь, что ничего не осталось? А ты оглянись кругом. Оглянись, и тогда ты уже не будешь спрашивать, что тебе остается делать. Маленький город? Дурак! Нет маленьких городов. Есть люди маленькие. И большие люди. А ты поменьше бы гантелями занимался. Надо не только здесь развивать, но и здесь. (Бьет Женю по лбу.) Понял?

Взрыв на карьере.

Ты прислушайся! Разве вокруг так уж тихо? Подумай! Подумай! И Геркулесам думать надо…

Ж е н я. Ирина! Ирина…

На сцену выходит  Д м и т р и й.

Д м и т р и й. Итак, мы начали жить с Ириной на Севере, на нашей маленькой метеостанции… А вокруг на сотни километров тундра, тундра, тундра…

Прошла осень, наступила долгая полярная ночь. Жизнь моя на Севере изменилась — со мной была Ирина. Я был счастлив. Мне казалось, что Ирина тоже была счастлива. Она радостно встречала меня, когда я возвращался с нашей площадки с приборами или с автоматической станции на далеком Синем Мысу. Она поила меня горячим чаем, шутила, иногда вспоминала свой город. И мне казалось, что мы никогда не расстанемся. А что делала Ирина в долгие часы моего отсутствия? О чем мечтала? Что ее тревожило?

Я не буду рассказывать о всех днях нашей жизни на Севере, расскажу только об одном.

Это случилось, когда начинался сильный буран. Радист сообщил, что у нашего соседа Кравченко на перевалочной базе умирает человек. Срочно необходима медицинская помощь. А врача с Большой земли не будет ни сегодня, ни завтра — пока не кончится буран.

Когда Ирина узнала об этом, она решила идти на помощь сама. Она кончила медицинскую школу. Мне казалось это безумием. Она все забыла, она ничего не сможет сделать. Она не сможет помочь. Я пытался отговорить ее, но она как будто не слышала меня. И тогда мы пошли вдвоем. Через несколько часов мы добрались до Кравченко…

На сцену поднимается  К р а в ч е н к о.

К р а в ч е н к о. Жена моя очень хотела девочку. Все спорили, как назвать. Понимаешь?

Д м и т р и й. Понимаю.

К р а в ч е н к о. А потом, я прихожу, уже началось. Преждевременно, понимаешь?

Д м и т р и й. Понимаю.

К р а в ч е н к о. Как дошли?

Д м и т р и й. Да мне что? Не привыкать. Вот только она…

К р а в ч е н к о. Устала?

Д м и т р и й. Вроде.

К р а в ч е н к о. Жена?

Д м и т р и й. Жена.

К р а в ч е н к о. Она что, врач?

Д м и т р и й. Училась.

На площадку поднимается  И р и н а.

Ну и что?

И р и н а (Кравченко). Она вас зовет.

К р а в ч е н к о. Уже?

И р и н а. Нет… просто зовет.

К р а в ч е н к о. Понятно. (Уходит.)

Ирина неожиданно бросается к Дмитрию и прячет лицо у него на груди. Плачет.

Д м и т р и й. Ты что? Что с тобой, Ирина? Ирина…

И р и н а. Ты понимаешь… Я ничего не могу сделать… Я ничего не умею! Почему?

Д м и т р и й. Подожди…

И р и н а. А теперь ты скажи мне. Скажи, что мне делать? Скажи?

Дмитрий молчит.

Ну, говори, говори что-нибудь…

Д м и т р и й. Я же говорил тебе…

Ирина отпрянула от Дмитрия. Входит  К р а в ч е н к о.

К р а в ч е н к о. А вы есть не хотите? (Ирине.) Плачете?

Д м и т р и й. Понимаешь, Кравченко…

К р а в ч е н к о. Что?

Пауза.

Все? Да?

Пауза.

Да вы не плачьте, девочка… Успокойтесь. Устали, наверно…

Ирина убежала.

Д м и т р и й. И р и н а… Куда ты? Куда?

И р и н а. Замолчи… (Уходит.)

Д м и т р и й. Что это?..

К р а в ч е н к о. Волки воют…

Д м и т р и й. А…

К р а в ч е н к о. Совсем близко подошли…

Д м и т р и й. До чего тоскливая песня. Как сильно этот волчий вой на людей действует.

К р а в ч е н к о. Понимаешь, в одном из поселков дочь проводника рассказывала: «Отец моего отца выходит из чума в тундру, сидит и плачет, когда воют волки…» А я, понимаешь, спрашиваю: «Что же он жалеет их, они ведь зверюги вредные?..» — «Он знает, что они вредные, он их сам убивал, говорит, а теперь, когда стал совсем старый, он всегда, когда воют волки, уходит в тундру, там сидит и плачет…» Понимаешь?

Д м и т р и й. Понимаю.

Кравченко включает радио. Голос по рации: «Передаем концерт по заявкам работников шестого геологического управления. По просьбе старшего геолога А. Аборского передаем в исполнении народного артиста СССР Игоря Ильинского басню Сергея Михалкова «Заяц во хмелю»… Слушай, Саша…»

К р а в ч е н к о. Вот какие дела…

Д м и т р и й. А ты давно здесь живешь?

К р а в ч е н к о. Давно.

Д м и т р и й. Родился здесь?

К р а в ч е н к о. Нет.

Д м и т р и й. На Украине?

К р а в ч е н к о. Я в Калуге родился.

Д м и т р и й. Земляки, значит. Я тоже на Оке родился…

Пауза.

Замолчали волки.

К р а в ч е н к о. Что? А ты знаешь, почему Калуга такое название имеет?

Д м и т р и й. Нет.

К р а в ч е н к о. Там места луговые. Понимаешь? Ока луговая. Значит, Калуга.

Д м и т р и й. Скучаешь?

К р а в ч е н к о. Подожди-ка… (Прислушивается.)

Голос по рации: «По просьбе начальника перевалочной базы Петра Кравченко передаем «Рондо-каприччиозо» Сен-Санса.

Д м и т р и й. Это тебе, что ли?

Кравченко молчит. Музыка.

После паузы.

К р а в ч е н к о. А я ведь мог быть телеграфистом в штабе полка…

Д м и т р и й. Что?

К р а в ч е н к о. Да так… про себя. Хочешь спирту? (Наливает.) Ты очень свою жену любишь?

Д м и т р и й. Очень.

К р а в ч е н к о. А зачем же сюда привез?

Д м и т р и й. А ты… (Осекся.) Прости.

К р а в ч е н к о. А как тебя зовут? А то все Крымов, Крымов…

Д м и т р и й. Дмитрий.

К р а в ч е н к о. А меня Петр Иванович… Вот пьют за тех, кто в море. А почему не пьют за тех, кто на Севере?

Неожиданно плач ребенка.

Девочка…

Затемнение.

На площадку медленно поднимается  И р и н а.

И р и н а. Я могу! Могу! Вот минута, с которой началась моя жизнь. Я спасла человека, чью-то жизнь! Но ведь это случайность. Я по-прежнему ничего не умею. Идет двадцатый век. На мир опустилась ночь. Мир наполнен звуками борьбы, плачем, гимнами, криками о помощи… Как это странно, когда человек протягивает тебе руки, а ты ничем ему не можешь помочь! Нет! Я должна сама решать, сама действовать, сама бороться. Я должна всегда уметь! Ведь для чего-то я родилась!

На площадку поднимается  Д м и т р и й.

Д м и т р и й. Ты все-таки хочешь ехать?

И р и н а. Да.

Д м и т р и й. Ты помнишь?

И р и н а. Я все помню…

Д м и т р и й. Как быстро проходит жизнь…

И р и н а. Поэтому надо успеть, понимаешь, успеть, чтобы все тысячи секунд, которые мы проживем, можно было бы назвать жизнью.

Д м и т р и й. Ты больше не любишь меня?

И р и н а. Люблю…

Д м и т р и й. Не уезжай… Не уезжай от меня.

И р и н а. Я уезжаю не от тебя… Помнишь, ты сам сказал когда-то: «А если я могу больше…» Я уезжаю… Учиться у людей, у времени. Я знаю, мне будет очень трудно без тебя. Ты только жди меня. Ты только верь в меня, так же как ты поверил в меня в тот вечер, во время заката, похожего на пожар… Мы обязательно найдем друг друга… (Пауза.) До свидания…

Д м и т р и й. С чем ты прощаешься?

И р и н а. С грозой, с ночью, с песней… Только все это будет снова, Дмитрий, обязательно будет!

ГАМЛЕТ ИЗ КВАРТИРЫ № 13

Поиски, встречи и раздумья девятнадцатилетнего человека в двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

А л е к с е й.

О т е ц.

М а т ь.

М а р и я.

Ф е д о р.

В  э п и з о д а х:

Л и ф т е р ш а.

Ч е л о в е к  в  р а с с т е г н у т о м  п а л ь т о.

Д о м о у п р а в  в  п а п а х е.

П а р е н е к  в  к о р о т к о м  п а л ь т о.

Д е в у ш к а  и з  а д р е с н о г о  б ю р о.

С т а р и к  с  т р о с т ь ю.

Ж е н щ и н а  в  п л а т к е.

С е д а я  ж е н щ и н а.

В ы с о к и й  п а р е н ь  Н и к о л а й.

Т о т,  к о т о р о г о  и с к а л и.

ВСТУПЛЕНИЕ

На город падает снег. Луч света освещает человека. Это  П а р е н ь  лет девятнадцати. Он держит в руках распечатанное письмо.

П а р е н ь (читает адрес). «Город Москва, Арбат, тридцать, квартира три… Балашову В. А.» Распечатано… (Читает письмо.) Да… (Кладет письмо в карман.)

Сцена освещается.

Это подъезд большого московского дома. Появляется  Л и ф т е р ш а. Она долго смотрит на Парня.

Пауза.

У вас такой живет? (Показывает письмо.)

Л и ф т е р ш а. Ты что, сам не видишь? Вон список жильцов. Потом, там же «Арбат» написано, а у нас — Большой Афанасьевский переулок.

П а р е н ь. А почему оно у вас тут, в подъезде, валяется?

Л и ф т е р ш а. Мало ли что у нас валяется… (Пауза.) Ты что тут второй час околачиваешься?

П а р е н ь. Жду.

Л и ф т е р ш а. Больно долго ты ждешь. Вот на прошлой неделе в четырнадцатом доме квартиру обворовали. И разговоры у тебя странные… Кого ждешь-то?

П а р е н ь. Ее.

Л и ф т е р ш а. Это кого — ее? Из какой квартиры?

П а р е н ь. Не знаю. Нездешняя она.

Л и ф т е р ш а. Что? Нездешняя? То есть как это нездешняя? А ты кто такой? Кто ты?

П а р е н ь. Я… Гамлет…

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

СЦЕНА ПЕРВАЯ

ДОМА

Комната в одной из обычных московских коммунальных квартир. В комнате много вещей, потому что она является для своих жильцов и спальней, и гостиной, и столовой. Здесь живут трое: отец, мать и сын. Сегодня вечером дома только  О т е ц  и  М а т ь. Мать ставит в вазу букет свежих подснежников. Она выглядит молодо, и к тому же она красива. На диване сидит Отец. Это крупный человек лет пятидесяти. Он читает вечернюю газету.

М а т ь. Жаль, что ты сегодня не смог поехать со мной на дачу к Наташе. Целый день мы с ней гуляли, и я ни капельки не устала. Такой воздух — просто чудо. И эти подснежники… Ты поставил чайник?

О т е ц. Во-первых, я недолюбливаю твою Наташу, а во-вторых, я не очень люблю гулять по грязи. У меня после этого целую неделю ноги ломит.

М а т ь. Ты чайник поставил?

О т е ц. Поставил.

М а т ь. Смотри, убежит.

О т е ц. Я по часам заметил.

М а т ь. Никакой грязи не было. Вот странно — тепло и не тает. А подруг моих ты всех недолюбливаешь.

О т е ц. Почему всех? Я просто не люблю, когда ты так долго задерживаешься, как сегодня. Прихожу с работы — тебя нет.

М а т ь. Мы с Наташей заболтались, и уже темно стало. А ты же знаешь, что я с детства боюсь темноты.

О т е ц. В прошлый раз, когда ты пришла в три часа ночи с именин, ты темноты не боялась?

М а т ь. Не говори глупости: в городе — это совсем другое дело. А там мы боялись одни идти на станцию. Пришлось ждать Наташиного соседа. Он очень приятный человек, кстати, в детстве он занимался боксом. Вот почему я и задержалась.

О т е ц. Вскипел. (Уходит.)

М а т ь (одна). Вечно он ворчит.

Возвращается  О т е ц. Начинают пить чай.

О т е ц. Дача у Наташи большая?

М а т ь. Комнаты три, терраса и сад приличный. Вообще там места довольно красивые. Река, лес, летом много грибов. Говорят, там была дача Керенского, а он бы в плохом месте жить не стал.

О т е ц. Послушай, комнату там нигде нельзя снять? А то мне наше Востряково до чертиков надоело. Надо, надо уже думать о лете. А то опять просвистим, как в прошлом году. Снова какой-нибудь мальчишка, вроде как у Егоровых. Он, по-моему, с пяти часов утра начинал вопить. Сахарницу дай мне, пожалуйста. И вообще мне надоели эти перенаселенные дачные поселки. За керосином всегда очередь, леса нет, кинофильмы вечно старые. Нет, надо, надо уже думать о лете.

М а т ь. Как вы тут без меня управились? Ты Алексея сегодня видел?

О т е ц. Нет, целыми днями где-то шляется. Вот погоди, я крепко за него возьмусь, не то что ты.

М а т ь. А он все-таки на курсы поступил. Говорят, с этих курсов легче в институт попасть.

О т е ц (рассмеялся). Не с курсов, а с производства.

М а т ь. Знаю, только понять этого не могу. Почему все обязательно должны идти на завод. Ведь везде пишут — потомственный сталевар, потомственный плотник. А у нас на заводе никто не работал. Один мой дядя был даже гобоистом.

О т е ц. Двенадцать часов, а Алексея еще нет. Неужели их так долго на этих курсах задерживают? Мог бы позвонить, предупредить.

М а т ь. А ты поволнуйся, поволнуйся. У тебя, может быть, сердце от этого лучше станет. Наташа мне сегодня рассказывала, что у нее знакомый, мужчина твоих лет, умер от инфаркта.

О т е ц. Как мы живем? Ложимся черт знает когда, не высыпаемся.

Хлопает входная дверь.

Он… явился.

М а т ь (выглядывает за дверь). Нет, это Семеновы из кино вернулись. Странные люди — любят ходить на последний сеанс.

О т е ц. Просто билеты легче достать.

М а т ь. А потом они ждут, когда заснет их Юрка.

О т е ц. Между прочим, из этого Юрки растет форменный бандит. Нет, надо, надо срочно меняться. Невозможно жить в такой квартире.

М а т ь. А где же все-таки Алексей? Может, он целую ночь прошляется? А может, его?..

О т е ц. Что его?

М а т ь. Ничего.

О т е ц. Вечно ты преувеличиваешь. Ничего с Алексеем не случится. Хотя в прошлом году, когда он в гостях задержался, он позвонил, предупредил.

Хлопает входная дверь. В комнату входит  А л е к с е й. Это тот парень, которого мы видели в подъезде.

Где ты был так долго?

А л е к с е й (раздеваясь, хмуро). На курсах задержался. Пять раз капитель рисовать начинал, так и не кончил.

О т е ц. А-а…

М а т ь. Так можно было хотя бы позвонить, предупредить, а то мы ждем, волнуемся.

А л е к с е й. До чего надоело! Не мог, значит, не мог. А подснежники откуда?

О т е ц. Это с дачи, с Наташиной.

А л е к с е й. С дачи? Хорошо, наверно, на даче?

М а т ь. Ты так грубо со мной разговариваешь, что мне не хочется тебе ничего рассказывать.

А л е к с е й. Ладно, давай есть.

М а т ь. Сам возьми. Не маленький.

А л е к с е й. Пришел с курсов. Устал. Трудно поесть дать.

Мать дает еду Алексею.

О т е ц. Зря ты ему потакаешь. Сам бы взял.

М а т ь (не слушая отца). Целый день где-то ходишь. Даже этот… капитель нарисовать не можешь. Попробуй только в этом году не поступить в институт.

А л е к с е й. Слушай, дай поесть человеку!

М а т ь. Отец в твои годы работал. Деньги зарабатывал. А ты что делаешь? Ничего! Не умеешь ничего делать и не хочешь.

А л е к с е й. Да, да, ладно.

М а т ь. Не знаю, что из тебя получится.

А л е к с е й. К черту. (Бросает ложку.) Не буду есть! Пришел, так хотел есть, а теперь не буду.

О т е ц. Тихо, тихо…

М а т ь. Ну и не ешь.

А л е к с е й. И не буду. (Берет хлеб, жует.) Жужжит, жужжит все время! Надоело до Чего.

М а т ь (отцу). А ты что молчишь? Ну да тебе все равно, он скоро нас с тобой из квартиры выгонит.

А л е к с е й. Брось ты глупости говорить!

М а т ь. Это ты глупости говоришь, а не я. На тебя смотреть противно. Видишь ли, забастовку объявил — есть не буду. Ну и не ешь.

А л е к с е й (принялся было за еду, опять бросает ложку). Ах, так! Я вообще тут есть не буду!

О т е ц. Испугал.

А л е к с е й. «И жизнь хороша, и жить хорошо…»

М а т ь (отцу). Слыхал?

А л е к с е й (срывает пальто с вешалки). Ладно. Ухожу. (Уходит.)

М а т ь (после паузы). Что ты сделал? Зачем так грубо? Не поел. Ушел куда-то…

О т е ц. Ничего. Явится. Куда ему идти?..

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

Представьте себе Москву в час ночи.

Скоро перестанут ходить троллейбусы, закроется метро.

Все меньше людей на улице. И по этому ночному городу, от памятника Пушкину до памятника Тимирязеву и дальше, к памятнику Гоголю, идет  А л е к с е й.

Здесь у него происходят встречи, ночные встречи.

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

А л е к с е й. Федор? Здорово.

Ф е д о р. Здравствуй.

А л е к с е й. Постой, ты куда?

Ф е д о р. В аптеку. Мать у меня болеет. Сегодня хуже стало.

А л е к с е й. Что с ней?

Ф е д о р. Сердце. Хочу ее какому-нибудь профессору показать. Как ты думаешь? Только у меня знакомств никаких нет. Может, ты поможешь?

А л е к с е й. А чем я могу помочь?

Ф е д о р. У нее всегда сердце болело. Ей совсем волноваться нельзя. Вот… Я побегу. Ты звони.

А л е к с е й. Понятно. Беги. Не буду задерживать.

Ф е д о р. Просьба у меня к тебе…

А л е к с е й. Какая просьба?

Ф е д о р. Ты сейчас занят?

А л е к с е й. Час ночи. Делать нечего. А что?

Ф е д о р. Понимаешь, я тут с одной девчонкой познакомился. Она со мной на одном заводе.

А л е к с е й. А ты по-прежнему на заводе? А как же с институтом?

Ф е д о р. У нас при заводе вечерний открыли.

А л е к с е й. Значит, учишься и работаешь?

Ф е д о р. Значит.

А л е к с е й. А дальше что?

Ф е д о р. Там посмотрим.

А л е к с е й (после паузы). Какая просьба?

Ф е д о р. Она в вечернюю смену работает. Я ее всегда здесь встречаю. Сегодня никак не могу. Сам понимаешь. Ты ей только скажи, чтобы она завтра мне позвонила. Можешь?

А л е к с е й. Могу. Только как я ее узнаю?

Ф е д о р. Сейчас на бульваре никого нет. Увидишь девушку в голубом берете. И глаза у нее красивые.

А л е к с е й. Ясно. Смотри не влюбись.

Ф е д о р. А что?

А л е к с е й. Ничего хорошего все равно не получится.

Ф е д о р. Ты это брось. Я серьезно. Она одна такая. Я иногда ночами под ее окнами хожу.

А л е к с е й. Ладно, беги.

Федор хочет уйти.

Ф е д о р. Забыл. У тебя как дела? Я слышал, ты по конкурсу не прошел.

А л е к с е й. Верно. Не прошел. Прощай.

Ф е д о р. Ты звони.

Федор уходит.

А л е к с е й. Постой, а как ее зовут?

Но Федор уже ушел. Алексей остался один.

Одно… Второе… Третье… Гаснут окна. А за тем окном живет Коперник. У него есть лунные часы, и он уже знает, что луна — это совсем не то, что мы о ней думаем. Сколько нужно ждать? День?.. Неделю?.. Год? А может быть, я вообще не имею права говорить о том, что я узнал сегодня? Как могло случиться, что в огромном городе, до отказа набитом людьми, я чувствую себя одиноким? Кто мне даст совет? Я кончил школу. Я вышел в жизнь… Жизнь… Она оказалась совсем не такой, какой мы знали ее по учебникам… Разве так легко прожить эту жизнь! Нам много говорили о счастье. А что такое счастье? Почему десять лет нам на все давали готовые ответы, и все казалось очень ясно? А теперь мы вышли в жизнь, беззащитные перед ней… Почему нам боялись говорить о горе, лжи, предательстве и трагедиях?

Разве девятнадцать лет — это так мало?

А может быть, не только я? Может быть, все люди по-своему одиноки… Я, те двое на углу и те далекие люди, историю которых я узнал случайно. И тысячи, тысячи других людей… одиночество… Зря говорят, что звезды одиноки. У каждой звезды есть свой Коперник. И она живет в предчувствии того, что ее откроют. Она ждет, она еще знает, что она будет, потому что каждая звезда — это целый мир.

Но ведь есть звезды, которые погасли!..

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

Около скамейки стоит  Д е в у ш к а. Подходит  А л е к с е й. Тронул ее за плечо.

Д е в у ш к а (оборачивается). Что?

Говорят одновременно.

А л е к с е й. Ты?

Д е в у ш к а. Ты?

А л е к с е й. Встретились…

Д е в у ш к а. Встретились…

А л е к с е й. Востряково…

Д е в у ш к а. Волейбольная площадка…

А л е к с е й. Мария!

М а р и я. Алексей!

Пауза.

А л е к с е й. Но я узнал, что ты меня разлюбишь.

М а р и я. Потому ты и уехал тогда?

А л е к с е й. Да, поэтому. И еще экзамены в институт.

Пауза.

Девушка в голубом берете… красивые глаза. Ты кого ждешь?

М а р и я. Одного парня.

А л е к с е й. Федора?

М а р и я. Ты откуда знаешь?

А л е к с е й. Учились в одной школе. Он раньше на два года кончил. Он сегодня не придет.

М а р и я. Почему?

А л е к с е й. Он просил, чтобы я передал девушке в голубом берете, с красивыми глазами, что у него заболела мать и чтобы она позвонила ему завтра утром.

М а р и я. Благодарю.

А л е к с е й. И давно ты на заводе?

М а р и я. С лета.

А л е к с е й. Это, конечно, самое легкое. Институт тютю, и сразу на завод. Оригинального здесь мало.

М а р и я. Ну, а ты как?

А л е к с е й. Да! В архитектурный.

М а р и я. Что же ты, архитектор, делаешь здесь так поздно?

А л е к с е й. Я влюблен.

М а р и я. Тогда понятно.

А л е к с е й. Ты не смейся. Девушка с красивыми глазами. Она одна такая. Вон видишь окно? Я иногда по ночам под ее окнами хожу. И для нее я решил построить город. Дома там будут без стен. Одно стекло. Вся жизнь будет как на ладони. Жители будут знать друг о друге все, и там исчезнет многое.

М а р и я. Что именно?

А л е к с е й. Например, измены… неправда…

М а р и я. А… троллейбусы уже не ходят…

А л е к с е й. Ты живешь на какой-то набережной.

М а р и я. Помнишь? На Фрунзенской.

А л е к с е й. Далековато. Хочешь, провожу?

М а р и я. Но ты ведь занят.

А л е к с е й. Видишь, свет в окне погас. Делать нечего. Куда мне идти? Ладно, если не хочешь, тогда прощай. Может быть, когда-нибудь и встретимся.

М а р и я. Может быть. Прощай.

А л е к с е й. Федор — хороший парень… У вас все будет очень мило.

М а р и я. Остришь?

А л е к с е й. Предсказываю будущее. Ты, наверно, счастлива: весна, любовь, Федор…

М а р и я. А ты?

А л е к с е й. Я?.. Конечно, я тоже должен быть счастлив. Да, я счастлив. Очень счастлив. Особенно когда в твои руки попадаются вот такие письма. Например, нашел сегодня. Прочти. (Протягивает Марии письмо.)

М а р и я (читает). «Здравствуй, отец… В первых строках моего письма я сообщаю тебе, что у нас случилось горе — умерла мама. Она болела только три дня, но доктор сказал, что она была больна уже давно. Почему ты так давно не писал и не присылал денег? Я хожу в школу, а Петя еще нет. Ты сам воспитывался в детском доме, а деньги ты нам прислал только в августе, а теперь не присылаешь. Сейчас я в семье за старшую и пишу за Петю. До свидания, папа. Как твое здоровье? Пришли деньги».

А л е к с е й. А сейчас уже март. Вот видишь.

М а р и я. Что ты хочешь делать с этим письмом?

А л е к с е й. Я должен найти этого человека. Мне нужно взглянуть ему в глаза. Я должен поговорить с ним!

М а р и я. С такими не стоит разговаривать. Здесь надо действовать.

А л е к с е й. Тебе этого не понять. Прощай.

М а р и я. А может быть, мы найдем этого человека вместе?

А л е к с е й. Мы? А при чем тут мы?

М а р и я (пауза). Алексей, дай мне это письмо.

Пауза.

А л е к с е й. На… (Протягивает письмо, потом убирает его.)

М а р и я. Значит, завтра?

А л е к с е й. Хорошо. Завтра.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ПОИСКОВ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

Посредине комнаты стоит  Ч е л о в е к  в  р а с с т е г н у т о м  п а л ь т о. В руках у него яркая косынка. Стук в дверь.

Ч е л о в е к. Кто?

Входит  М а р и я.

Нина… Нинка… (Падает на колени перед ней.)

М а р и я. Что с вами?

Ч е л о в е к. Я знал… Я знал, что неправда… Нина…

М а р и я. Что вы…

А л е к с е й (входит). Мария…

Ч е л о в е к (долго смотрит на Марию и Алексея, опускает руку). У тебя закурить нет?

А л е к с е й. Нет, не курю.

Ч е л о в е к. Ау меня все папиросы кончились. Все из-за папирос… Не пошел бы я за ними, может быть, не случилось ничего. Прихожу… Три года как один день… Любили…

М а р и я. Три года… Бросить детей…

Ч е л о в е к. Каких детей?.. Нет никаких детей…

А л е к с е й. Простите, вы Балашов В. А.?

Ч е л о в е к. Какой Балашов?

А л е к с е й. Это квартира три?

Ч е л о в е к. Три… три…

А л е к с е й. Что же, Балашов здесь не живет?

Ч е л о в е к. Нет.

А л е к с е й. Простите. (Хочет уйти.)

М а р и я. Подождите. Вы вспомните. Может быть, он здесь когда-нибудь жил? Может, уехал куда-нибудь? Вы вспомните…

Ч е л о в е к. Что ты ко мне пристала, девушка? Ничего я не помню. Не хочу я ничего помнить. Ну, не живет здесь ваш знакомый, он не живет. Уходите…

Мария и Алексей идут к двери.

Подождите, как вы сказали — Виктор?

М а р и я. Да. В. А.

Ч е л о в е к. Виктор Анатольевич… Он тут до нас… до меня жил. Потом переехал, а мы сюда въехали.

А л е к с е й. Куда он переехал?

Ч е л о в е к. Не помню, а, может быть, вообще не знал.

М а р и я. Что же нам делать?

А л е к с е й. А работал он где?

Ч е л о в е к. Шофер он был… Профессия бродячая.

А л е к с е й. Ну что ж, спасибо. (Идет к двери.)

Ч е л о в е к. Вы в домоуправление зайдите. Во дворе направо… там спросите…

М а р и я. Ясно…

Пауза.

А вы что ж пальто не снимаете?

Ч е л о в е к. А-а… Пальто…

М а р и я. Жарко…

Пауза.

Сегодня воскресенье. Народу на улице, и девчонки маленькие, из деревни, наверно, приехали, ходят целой оравой и продают вербу… Правда, Алексей? Я, когда смотрю на вербу, почему-то зайцев вспоминаю…

Ч е л о в е к. Ребята… что ж о мне делать?

М а р и я. Вы только успокойтесь…

Ч е л о в е к. «Успокойтесь»!.. У меня жена умерла…

А л е к с е й. Умерла?

Ч е л о в е к. Не могу понять. Мне все время кажется, что Нина сейчас придет. Три года… Тоже геолог… Мы с ней полсвета прошли. А потом я нес ее через тайгу на руках… Она умерла на берегу Чулыма… Есть такая река… Сегодня я вернулся домой… Это ее… (Показывает на косынку.)

М а р и я (после паузы, подходит к Человеку). Вы ее очень любили. Я понимаю, вам сейчас трудно помочь… Но вы ее очень любили… Поэтому все на свете будет хорошо… Обязательно… Смотрите — солнце…

Ч е л о в е к. Эх, девушка… Спасибо…

М а р и я. До свидания…

Человек один.

В комнате так тихо, что слышно, как за стеной говорит радио: «Московское время двенадцать часов пять минут… Передаем краткий обзор центральных газет…»

Человек подходит к зеркалу, долго смотрит на себя.

Ч е л о в е к. Побриться надо…

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

Темнота. Звонок. Он звонит долго.

Сцена освещается. Это домоуправление. Перед пустым столом, на котором звонит телефон, сидят  М а р и я  и  А л е к с е й.

М а р и я. Может быть, снять трубку?

А л е к с е й. Как хочешь.

Мария снимает трубку. Входит  Д о м о у п р а в. Это полная женщина средних лет, с ярко накрашенными губами. На голове у нее лихо надвинутая цигейковая папаха.

Д о м о у п р а в. Положите трубку, гражданка.

Мария положила.

Вам кто давал разрешение для переговоров через служебный телефон?

М а р и я. Никто. Это вам звонили.

Д о м о у п р а в. Мне? Зачем вы тогда трубку положили? А может, мне кто сейчас по важным делам звонит.

М а р и я. Я думала…

Д о м о у п р а в. Меньше думать надо. (Села за стол, набирает номер.) Так какие просьбы?

А л е к с е й. В вашем доме…

Д о м о у п р а в. Минуточку. (В трубку.) Макарыч, что сейчас в природе начинается… Да не квартал, не квартал…

М а р и я. Алексей, в твоем лунном городе будут домоуправления?

А л е к с е й. Ты не видела даже чертежей этого города…

Д о м о у п р а в (в трубку). Весна начинается? Это значит, предвидится таяние снегов в переулке.

М а р и я. Наверно, ты их никому не показываешь, кроме той девушки?

А л е к с е й. Почему? Могу показать и тебе. Заходи в гости. Например, сегодня.

Д о м о у п р а в. У тебя там что, затор с лопатами? Ты давай действуй. Через десять минут буду. Жди! Кончаю беседу. (Положила трубку.) Так. Какие просьбы?

А л е к с е й. В вашем доме…

Д о м о у п р а в. У меня домов много… Номер какой, фамилия какая?

А л е к с е й. Тридцать.

Д о м о у п р а в. Это кто — тридцать?

А л е к с е й. Дом тридцать, квартира три…

Д о м о у п р а в. Так и говорите.

А л е к с е й. Балашов Виктор Анатольевич…

Д о м о у п р а в (протягивает руку). Очень приятно, вот и познакомились.

А л е к с е й. Да нет, я не Балашов. Балашов Виктор Анатольевич жил в этом доме. Можно узнать, куда он выехал?

Д о м о у п р а в. Какой номер?

А л е к с е й. Тридцать, квартира три.

Д о м о у п р а в. Как фамилия?

А л е к с е й. Балашов.

Д о м о у п р а в. Возможно, и жил.

А л е к с е й. А куда он выехал?

Д о м о у п р а в. А вам зачем?

А л е к с е й. Надо, по личному делу.

Д о м о у п р а в. Кем вы ему приходитесь — родственники или снакомыс?

М а р и я. Ни то ни другое.

Д о м о у п р а в. Посторонним справки выдавать не имеем права.

А л е к с е й. Послушайте, это очень важно.

Д о м о у п р а в. У меня, молодой человек, справок много, и все важные.

М а р и я. Но поймите, это необходимо.

Д о м о у п р а в (встала, тихо и внушительно). Я прошу, гражданка, на меня не кричать — я женщина в служебном положении.

А л е к с е й. Мы вам можем паспорт показать, если хотите.

Д о м о у п р а в. Зачем мне ваш паспорт? Сами признались, что к этому гражданину Балашову отношения не имеете. И вообще у меня делов много. Так что, пока, граждане.

А л е к с е й. Значит, не скажете?

Д о м о у п р а в. Пока, пока… (Набирает номер.)

М а р и я. Нам для дела нужно, для дела.

Д о м о у п р а в. Для какого именно дела?

Мария кладет перед ней письмо. Домоуправ берет письмо, читает.

Ну и что?

А л е к с е й. Как — что?

Д о м о у п р а в. Что вы от меня хотите?

А л е к с е й. Разве вы теперь не понимаете, для чего нам нужен Балашов?

Д о м о у п р а в. Будет он вас слушать! Мало ли таких детей…

А л е к с е й. Видала, Мария? Вот, пожалуйста…

М а р и я. Как вам не стыдно? У вас, наверно, тоже дети есть…

Д о м о у п р а в. Ты, гражданка, моих детей не трогай. Я мужа в сорок первом похоронила. Я троих ребят на своих плечах через войну вынесла.

М а р и я. Да как же вы не можете понять?

Д о м о у п р а в. Почему не понимаю? Да понимаю я вас… только нет у меня таких справок. Вы в адресное бюро сходите… А они нам не докладывают, куда выезжают…

СЦЕНА ВТОРАЯ

ДОМА

День. Начинается весна.

В комнате  А л е к с е й.

Напротив, на углу улицы, под часами, — М а р и я.

Вот их мысли.

М а р и я. Ну вот, на пять минут пришла раньше. Неудобно. Подожду здесь. Интересно, где его окно? Ждет или не ждет?..

А л е к с е й (читает книгу, бросил. Пауза). Любовь, верность, ожидание. Люди строят каналы, гидростанции, запускают спутники. Но пройдут десятки лет, над стальными конструкциями города будущего, как и сейчас, будет идти мокрый снег, будет начало весны. Как сейчас, будут разгуливать пары, прикрывая словом «любовь» пошлость и измены. Любви не существует! Любовь — это самый трагический обман человечества…

М а р и я (ждет). Любовь… Это всегда неожиданно. Сначала в нее трудно поверить. А потом уйдет человек, пройдут дни и ночи, и ты поймешь, что любовь — это правда.

А л е к с е й. Но я действительно любил Марию… Почему же я тогда уехал из Вострякова? Все было хорошо. В Марию были влюблены все ребята из дачного поселка. А она выбрала меня. Но мне казалось, что это ненадолго. Каждый день я боялся прочесть в ее глазах «не люблю». Потом этот четверокурсник, она каталась с ним на лодке, один раз он даже пригласил ее в кафе «Лето»… Я решил уехать, тогда у меня оставалась хотя бы надежда. Полгода во мне жила эта надежда. Но теперь я встретил Марию и прочел «не люблю» в ее глазах. Я врал ей про любовь, про какую-то девушку. Никто не хочет быть жалким. Как это удобно — врать друг другу. Прошло всего полгода…

М а р и я. Прошло всего полгода. Еще вчера мне казалось, что я никогда больше не увижу его. Я ехала в метро, я шла по бульвару. И вдруг неожиданно я встретила Алексея…

А л е к с е й. А Федор? Зачем я позвал ее сюда? Зачем? Ведь она не любит меня.

М а р и я. Письмо. Теперь у нас есть общая цель. Вот начало наших поисков. Мы будем искать. Мы должны найти.

А л е к с е й. Зачем я связался с этим письмом? Все равно когда-нибудь найдут и без нас. Хватит, я скажу ей, и все кончится. Мы прекратим наши поиски.

Во входную дверь стучат.

Мария!

Голос из-за двери: «Алеша, это вы насорили в коридоре?»

А л е к с е й (зло). Я!

Голос из-за двери: «Подметите, пожалуйста».

Алексей берет веник, идет к двери. Открывается дверь, входит  М а р и я.

М а р и я. Вот я и добралась! Не опоздала? Я так торопилась.

А л е к с е й (растерянно). Ты здесь раздевайся, а не в коридоре.

М а р и я (смеется). Соседи?

А л е к с е й. Это наша Анфиса — старая дева.

М а р и я (после паузы). Я звонила Федору и все рассказала.

А л е к с е й. О чем?

М а р и я. О письме.

А л е к с е й. Ты давно его знаешь?

М а р и я. Федора? Давно, месяца три.

А л е к с е й. Он хороший парень.

М а р и я. Хороший.

А л е к с е й. Он тебя любит?

М а р и я. А что?

А л е к с е й. Нет, ничего.

М а р и я (после паузы). Как же нам все-таки найти этого Балашова?

А л е к с е й. Наверно, он давно уехал из Москвы.

М а р и я. Все равно надо искать. Обязательно. Во-первых, надо сходить в адресное бюро. Может быть, там узнаем.

А л е к с е й. Ерунда! Ничего у нас не получится, и никого мы с тобой не найдем.

М а р и я. Я не понимаю, почему ты так уверен, что мы не найдем Балашова?

А л е к с е й. Думаешь, я тебе сказал все. Наверное, люди вынуждены быть одинокими!

М а р и я. Чепуха! И вообще мне сегодня не хочется мрачных мыслей.

А л е к с е й. Почему ты думаешь, что на свете все так весело?

М а р и я. А ты думаешь, что на свете все грустно?

А л е к с е й. Все люди несчастны.

М а р и я. Не говори за всех людей. Посмотри в окно — весна, солнце, идут люди, с ними их дети. Кто-то ест мороженое… Почему они должны быть несчастные? А вон там…

А л е к с е й. Откуда ты знаешь? Идет человек, ест мороженое, а ты уже говоришь, что он счастлив. И вообще, когда люди слишком много говорят о счастье, то это уже неправда.

М а р и я. Нет, ты не прав. Ты это выдумал. Счастье… подумай, Алексей, огромное государство, масса народу, и у всего этого огромного государства одна мечта. Ну, какая мечта, например, у Бельгии?.. А у нас есть мечта. Разве это не счастье?

Стук и голос из-за двери: «Алеша, может быть, вы все-таки подметете в коридоре?»

А л е к с е й. Хорошо, сейчас. (Выглянул в дверь.) Ведь ничего и нет.

Голос, удаляясь: «Тихо вокруг, голубые туманы…»

М а р и я (смотрит на портрет). Это твоя мама?

А л е к с е й. Да, в молодости.

М а р и я. Ты кого больше любишь, отца или мать?

А л е к с е й. Это детский вопрос.

М а р и я. А у меня отец чудной. Вышел на пенсию, сразу заболел. Потом выздоровел, снова пошел работать. «Надо работать, говорит, а то умру».

А л е к с е й. А мать?

М а р и я. Обыкновенная. (Подходит к окну.) Какое солнце! Нет, Алешка, что бы ты ни говорил, а я все-таки люблю эту жизнь. Хватит, показывай свои чертежи, лунатик.

А л е к с е й. У меня чертежей нет.

М а р и я. Как нет?

А л е к с е й. Нет.

М а р и я. Что ж ты наврал?

А л е к с е й. Вообще у меня чертежи есть. Только они не на бумаге, а в голове. (Садится рядом с Марией, кладет ей руку на плечо.) Почему ты сегодня такая грустная?

М а р и я. Я не грустная. Убери руку…

А л е к с е й. Пожалуйста. Нет, грустная. Посмотри, какие у тебя глаза.

М а р и я. Ты будешь рассказывать?

А л е к с е й. А зачем, зачем города на Луне? Вот и у нас в классе училась такая Танька Васильева. Поступила в инженерно-технический, я ее недавно встретил. Говорит, кончу институт, буду строить космические ракеты, полечу одной из первых на Марс или на Луну. А я точно знаю, что она Достоевского совсем не читала и вряд ли прочтет…

М а р и я. А может, не она полетит, а ты…

А л е к с е й. Я? Ты так думаешь…

М а р и я. Я думала, ты серьезно про город, а ты…

Алексей молчит.

Чертежей, значит, нет? Тогда я пойду.

А л е к с е й. Уже уходишь?

М а р и я. Да, мне надо идти.

А л е к с е й. Иди. Я очень ждал тебя. Сегодня мне показалось, что я не так одинок…

М а р и я. Что с тобой?

А л е к с е й. Целый день мы с тобой снова знакомы.

М а р и я. Снова знакомы? А помнишь, как мы познакомились с тобой на танцах в Вострякове?

А л е к с е й. Ты думаешь, между Востряковом и Москвой тридцать километров? Нет, между ними гораздо большее расстояние, и дело здесь не только в километрах.

М а р и я. Верно. Мы тогда были еще никто. Только что кончили десятилетку… Ты гонял целыми днями на велосипеде…

А л е к с е й. А он уже был студент. Человек с большими планами на будущее. Четверокурсник. Он тебе нравился поэтому.

М а р и я. Почему нравился, ты это сам выдумал.

А л е к с е й. Ладно. Теперь это уже неважно.

М а р и я. А сейчас ты уже студент, и скоро опять лето.

А л е к с е й. Скоро опять лето.

М а р и я. До завтра.

А л е к с е й. Мария!..

М а р и я. Что?

А л е к с е й. Давай… бросим дело с письмом.

М а р и я. Как — бросим?

А л е к с е й. Зачем мы встречаемся?

М а р и я. Мы должны найти этого человека.

А л е к с е й. Если так — ищи его сама… Вместе с Федором.

М а р и я. Ты стал другим, Алексей… Другим…

А л е к с е й. Сейчас для тебя это все равно.

М а р и я. Неужели? (Подходит и целует Алексея.)

Открывается дверь, входит  М а т ь.

(После паузы.) Здравствуйте.

М а т ь. Здравствуйте.

Пауза.

А у нас лифт опять не работает, пришлось пешком подниматься.

А л е к с е й. Мама, это Мария… Помнишь, в Вострякове…

М а т ь. Нет, что-то не помню. Очень приятно. Что же ты Марию чаем не угостишь?

А л е к с е й. Ты хочешь чаю?

М а р и я. Нет, спасибо.

Пауза.

М а т ь. А отец куда ушел?

А л е к с е й. Как — куда? Он у дяди Васи.

М а т ь. Мария, где вы учитесь?

М а р и я. Я работаю.

М а т ь. Работаете? Где?

А л е к с е й. Она работает на заводе.

М а т ь. Боже мой! Вот видишь, а ты сегодня опять не занимался!

А л е к с е й. Заниматься я вечером буду.

М а т ь. Сейчас нельзя ни минуты терять. Вечером убежишь куда-нибудь.

М а р и я. Разве у тебя, Алексей, уже начались зачеты?

М а т ь. Какие зачеты?

М а р и я. В институте.

М а т ь. В каком институте?

М а р и я. Как — в каком? В его, в архитектурном.

А л е к с е й. Мама…

М а т ь. Что? При чем тут архитектурный институт?

М а р и я. Но он же там учится.

М а т ь. Учится? Это он вам сказал? Зачем же ты говоришь неправду?

А л е к с е й. Мама, я прошу…

М а т ь. Ты просишь меня врать?! Я не хочу этого делать, и тебя я всегда учила говорить правду.

А л е к с е й. Правду?

М а р и я. Подожди, Алексей. Не все ли равно — учишься ты или нет.

М а т ь. Как это — не все ли равно? Вот вы не учитесь, вам, конечно, все равно. А мальчик должен учиться.

А л е к с е й. Мама, ты говоришь совсем о другом.

М а р и я. Я просто говорю, что мое отношение к Алексею не изменится.

М а т ь. Отношение? Я не знаю, конечно, Алексей уже считает себя взрослым. Кстати, сейчас все себя считают взрослыми. Кончают десятилетку — и сразу замуж.

М а р и я. Замуж? (Улыбнулась.)

М а т ь. Конечно, это может показаться смешным, но родители от этого страдают в первую очередь.

А л е к с е й. Хватит, не говори глупостей!

М а т ь. Вот, вот, слышите! Другого ничего не услышишь от него. Я устроила его на курсы с таким трудом. Просила, унижалась…

А л е к с е й. Ну и зря унижалась.

М а т ь. Ах, значит, эти курсы нужны мне? В институт, значит, должна поступать я?

А л е к с е й. Я! Я! Все я. Только знай, я уже месяц не хожу на эти твои курсы. Надоело!

М а т ь (после паузы, тихо). Ты что? Ты понимаешь, что ты сделал? Мария, вы слышали?

А л е к с е й. Мария здесь ни при чем.

М а т ь. Мария, я вас умоляю! Хоть вы повлияйте на него.

А л е к с е й. Мама…

М а т ь (кричит). Замолчи… Ты же опять не поступишь в институт. Я умру из-за этого болвана. Мария, вы посмотрите, в чем он ходит. Этот пиджак я купила ему в девятом классе. (Алексею.) Замолчи! И не проси у меня больше ничего. Так и будешь ходить оборванным и заросшим. (Марии.) Посмотрите, он так обленился, что три месяца даже в парикмахерской не был.

М а р и я. Простите, мне пора идти.

А л е к с е й. Я провожу тебя.

М а т ь. Никуда не пойдешь!

А л е к с е й. Нет, пойду!

М а т ь. Нет, не пойдешь!

М а р и я. Не надо. Я сама дойду. Извините. До свидания.

А л е к с е й (кричит вслед). Я тебе позвоню, в ресторан пойдем.

М а т ь. Прощайте.

Мария уходит, оставляя дверь полуоткрытой.

На какие деньги ты пойдешь в ресторан? Ты что, воруешь? Дожила. У меня сын — вор?

А л е к с е й. Ты думай, что ты говоришь? Хватит!

Голос из-за двери: «Вы ножички будете точить?»

М а т ь. Какие ножички?

Голос из-за двери: «Пришел точильщик».

М а т ь (подходит к двери). Нет, не буду. Да, Анфиса Степановна, я заходила на Петровку, там фарша нет. (Закрывает дверь, Алексею.) Отойди. Отойди от двери. Ты хочешь, чтобы все знали, что у меня растет сын — идиот?

А л е к с е й. Мне наплевать на твоих соседей!

М а т ь. Очень ты расплевался. Подожди, придет отец, будет крупный разговор. Врун паршивый! (Берет кастрюлю, хочет идти на кухню.)

А л е к с е й (после паузы). Подожди. А ты?

М а т ь. Что я?

А л е к с е й. Ты никогда не врешь?

М а т ь. Нет. (Хочет уйти.)

А л е к с е й. Поставь, поставь кастрюлю…

М а т ь. Ты не командуй!

Пауза.

Кому я врала? Тебе?

А л е к с е й. Это неважно — кому!

М а т ь. Да, я говорила неправду, когда ты был маленьким. Я покупала тебе подарки, а говорила, что их прислал Дед Мороз.

А л е к с е й. Стой! Это было давно. Я уже не, маленький. Я знаю, что ты скажешь. Мать — это святое. Но святые не лгут.

М а т ь. Замолчи! Когда я лгала? Когда?

А л е к с е й. Когда? Ты не ездила на дачу. Это было четыре часа дня. Я шел по Арбату, падал мокрый снег. Сначала мне показалось, что это не ты. Это не могла быть ты. Ведь ты уехала на дачу. Ты была не одна.

М а т ь. Замолчи!

А л е к с е й. Он не был нашим знакомым, этот высокий мужчина. Вы прошли по Афанасьевскому переулку. Вошли в дом, это был старый дом. Вы поднялись на лифте, а я стоял и ждал. И это он подарил тебе подснежники.

М а т ь. Это неправда! Нет!

А л е к с е й. Правда!

М а т ь. Алексей, ты что это выдумал? Да как ты подумать мог такое?

А л е к с е й. Что! Это неправда? Ты действительно была на даче и я ошибся?

М а т ь. Да, я не ездила на дачу. Да, я шла не одна по этому переулку, и я действительно заходила в этот дом. Ну и что?

А л е к с е й. Но ведь ты отцу и мне говорила неправду!

М а т ь. У меня и у отца есть свои дела. Мы совсем не обязаны отчитываться в них перед тобой.

А л е к с е й. Но ведь отец тоже думал, что ты на даче?

М а т ь. Откуда ты знаешь, что думал отец?

А л е к с е й. Значит, по-твоему, отец знал, что ты не поехала на дачу?

М а т ь. А почему это тебя так волнует?

А л е к с е й. Неужели ты все-таки не скажешь правды?

М а т ь. Какой, какой правды?

А л е к с е й. Тогда я мог бы тебя простить.

М а т ь. Простить? Ты? Меня? Ничтожество! Жалкое ничтожество, которое ничего не умеет делать! Ничего не может и не хочет делать. Еле десятилетку кончил, по всем предметам учителей нанимали, в институт попасть не смог. Связался с какой-то заводской девчонкой…

А л е к с е й. Замолчи!

М а т ь. У меня же берешь деньги, чтобы повести ее в кино.

А л е к с е й. У тебя — деньги! Это отец зарабатывает деньги, а не ты. И ты могла променять отца, такого человека, на какую-то дрянь…

М а т ь. Алексей…

А л е к с е й. Да, да, дрянь! Так как ты можешь учить меня правде? Ты, которая связалась с каким-то подонком и пошляком?

М а т ь. Замолчи! (Бьет Алексея по лицу. Неожиданно опускается на стул, закрывает лицо руками.) Прости, Алексей, я действительно сказала неправду. Прости, Алексей!

А л е к с е й. Мама… Я знаю, что ты теперь сама скажешь. Ведь иначе нам нельзя жить!

М а т ь (смотрит на Алексея). Хорошо. Я скажу, но только…

Слышно, как открывают ключом входную дверь.

Это отец. Скажу… но только…

Шаги Отца в коридоре.

(Другим тоном.) Опять ты купил черствый хлеб? Неужели так трудно…

Открывается дверь, входит  О т е ц.

О т е ц. Опять баталия. Бросьте вы это. Есть дела поважнее. Голоден я как собака.

М а т ь. Обед, наверно, уже готов. (Пошла на кухню.)

О т е ц (вслед). А за обедом я вам сообщу кое-какую новость. (Алексею.) Тебе привет от дяди Васи. Обижается, что не заходишь.

А л е к с е й. Да некогда. Вообще зайду как-нибудь.

О т е ц. Некогда. (Смотрит книгу на столе). Занимаешься?

А л е к с е й. Готовлюсь.

О т е ц. По программе?

А л е к с е й. По программе.

О т е ц. Как дела на твоих курсах?

А л е к с е й. Ничего…

О т е ц. Почему ты врешь нам?

А л е к с е й. Как — вру?..

О т е ц. Я был там. Ты уже месяц не ходишь на эти курсы.

А л е к с е й. Надоело… Снова чувствуешь себя десятиклассником.

О т е ц. Надоело! А для чего же врать? Я привык, что между нами тремя нет тайн. Ну хорошо, ты не сказал мне… Но матери… Сколько она пережила, чтобы устроить тебя… А ты…

А л е к с е й. Хорошо, я могу сказать…

О т е ц. Подожди. Сейчас не надо. Не надо ее волновать. Ты часто грубишь ей… Я понимаю, тебе трудно. А думаешь, матери легче? И вообще ты слишком долго готовишься… Пора заниматься делом. Пора…

Входит  М а т ь.

М а т ь. Давайте обедать.

О т е ц. Сейчас, сейчас. Только руки вымою. (Уходит.)

М а т ь. Отец что-нибудь рассказывал?

А л е к с е й. Нет.

М а т ь. Да, он ведь обещал рассказать за обедом.

Пауза.

А л е к с е й. Тянуть время и ждать — это хуже.

М а т ь. Хорошо, я скажу.

Входит  О т е ц.

О т е ц. Я готов.

Начинают обедать.

А л е к с е й. Какая же новость?

О т е ц. Что-то суп несоленый.

М а т ь. Я солила. Не знаю. Посоли еще. (Дает солонку.) Так что ты хотел рассказать?

О т е ц. Никогда ты хорошо не посолишь суп.

А л е к с е й. Какая же новость?

О т е ц. Это моя тайна.

А л е к с е й. Тайна?

О т е ц. Хорошо. Это касается нас троих… Да… Наташа с дачи еще не вернулась?

М а т ь (растерянно). По-моему, нет…

О т е ц. А разве, когда ты была у нее, она тебе ничего не сказала?

М а т ь. Она говорила, но я забыла…

А л е к с е й. А что?

О т е ц. Значит, ты говоришь, у нее дача большая?

М а т ь. Комнаты три, терраса…

А л е к с е й. А в чем дело?

О т е ц. Не мешай. Ну?

М а т ь. И сад большой… Вообще там места довольно красивые, речка, лес, летом много грибов…

О т е ц. Это правда?

А л е к с е й. Мы хотели сказать…

О т е ц. Нет, это я вам скажу. Представьте себе, какое произошло совпадение?

А л е к с е й. Отец!

М а т ь. Не надо. Я сама…

О т е ц. Почему это ты сама? Я все обдумал. Оказывается, Василию носит картошку человек как раз из того места, где Наташина дача. Вы можете себе представить?

М а т ь. Нет…

О т е ц. Как же вы не можете понять! (Смеется.) Это же счастье! Он, этот товарищ, сдает комнаты, недорого. И когда он снова приедет к Василию, тот с ним обо всем договорится и сразу же нам позвонит.

А л е к с е й. Отец…

О т е ц. Нет, я не понимаю, почему вы это как-то спокойно воспринимаете? Это же счастье — такое совпадение! Об этом проклятом Вострякове можно забыть. Не будет никаких Егоровых. Хорошо, легко. Очень вкусное второе сегодня.

М а т ь. Чай будем пить?

О т е ц. Попозже. Ого, уже пятый час! Как быстро летит время. Вот и воскресенье прошло. Я полежу. Почему по воскресеньям не приносят «Вечерку»? Непонятно.

Отец ложится на диван. Мать убирает со стола. Алексей сидит молча.

А л е к с е й. Мама, я пойду…

М а т ь. Иди…

А л е к с е й. Отец…

Отец не отвечает.

Спит.

З а н а в е с

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВСТРЕЧИ ВЕЧЕРОМ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

Вернее, ото уже не встреча. Это ее продолжение. А л е к с е й  рассказал  М а р и и  о матери. Они сидят на лавочке, таких много на Страстном бульваре.

М а р и я. Она и сейчас красивая.

А л е к с е й. Да.

М а р и я. Значит, отец ничего не знает?

А л е к с е й. Слушай, твоя мать любит твоего отца?

М а р и я. Они никогда не говорят об этом.

А л е к с е й. А почему ты думаешь, что это правда?

М а р и я. Тогда они бы не могли жить вместе.

А л е к с е й. Ага! А мои-то живут. И кто догадается? Мать скажет отцу, но это совсем не значит, что она снова будет любить отца. Так на кой черт они будут жить вместе?! Ради меня? Но я уже вырос. Понимаешь, я не могу их судить. Кто же все-таки виноват?.. Я бессилен что-либо сделать.

Пауза.

Мария, тебе иногда кажется, что ты одна? Что ты живешь на Луне?

М а р и я. Одна… Это бывает.

Пауза.

Когда я была маленькая, я любила сидеть у окна по вечерам, и когда было особенно тихо, мне казалось, что где-то далеко шумит море…

А л е к с е й (усмехается). Просто сосед принимал на ночь ванну.

М а р и я. Нет, это шумел город. И с тех пор мне все время кажется, что кроме каждой нашей жизни есть еще одна, огромная жизнь. Жизнь этого города, жизнь всех нас вместе… Я прожила в Москве всю жизнь, но знаешь, кто мне рассказывал об этом городе что-то новое… Это ты, Алексей…

А л е к с е й. Это было очень давно. Это было летом…

Начинает играть музыка. Наступает лето. На дороге при свете фонаря в красном платье стоит  М а р и я. Она только что пришла, она никого не знает. Она стоит чуть смущенная, растерянная. К ней подходит  А л е к с е й.

А л е к с е й. Девушка, почему вы такая грустная?

М а р и я (улыбнулась). Я не грустная…

А л е к с е й. Посмотрите, какие у вас глаза.

М а р и я. Обыкновенные…

А л е к с е й. Тогда почему вы не танцуете?

М а р и я. Я жду.

А л е к с е й. Меня?

М а р и я (улыбнулась). Может быть…

А л е к с е й. Разрешите вас пригласить…

М а р и я. Разрешаю.

Они танцуют.

А л е к с е й. Не обращайте внимания, что я танцую отвратительно.

Они танцуют, и музыка старой, заезженной пластинки кажется им звенящим оркестром. Постепенно свет раскачивающегося и мигающего на ветру фонаря превращается в свет бешено мчащихся электричек. Алексей и Мария стоят на насыпи. Им кажется, что они одни. Они не замечают, как их огромные тени от света электричек падают на темную, глубокую гладь озера.

(Кричит.) Я счастлив, Мария! Я счастлив! Посмотри — там, в тридцати ночных бешеных километрах, лежит огромный город. Он весь пересечен бульварами, насквозь пронизан ветрами путешествий и находок, ветрами разлук и встреч. В этом городе живут люди — строители и поэты. И я счастлив, что ты и я, что мы тоже живем в этом городе. Я счастлив. Я сча…

Алексей кричит, и еще долго слышен голос: «Я счастлив…» Но пронеслись электрички, исчезли огромные тени на ночном озере, исчезло и само озеро.

И снова начало весны в Москве. Снова бульвар. А л е к с е й  и  М а р и я  сидят на лавочке.

Я врал тебе про Москву и про счастливых людей на этом бульваре.

М а р и я. А если нет, если ты говорил правду?

А л е к с е й. Откуда ты знаешь?

М а р и я. Иначе я бы не говорила тебе. Да ты и не мог врать тогда. Ты был человеком того города.

А л е к с е й. А теперь? Что же изменилось?

М а р и я. Да, что же изменилось?

Пауза.

Изменился ты, Алексей. Ты уже не кричишь: «Я счастлив…»

А л е к с е й. А разве это обязательно? Разве люди станут счастливее, если на каждом шагу будут кричать: «Я счастлив», «Мы счастливы», «Все счастливы»?..

М а р и я. Не обязательно кричать. И даже, верно, не нужно кричать. Но главное — надо верить в него…

А л е к с е й. Мария, для каждого человека жизнь начинается со счастья, с любви к матери. А сейчас я сомневаюсь в том, что я любил.

М а р и я. А я верю в счастье. Мне всегда кажется, что счастье впереди. Только тебе это трудно понять.

А л е к с е й. Почему?

М а р и я. Тебя сейчас интересуешь только ты сам. Тебе неважно все остальное.

А л е к с е й. А что же мне делать? Забыть, что я не попал в институт, что моя мать изменила отцу. Это будет счастьем?

М а р и я. Это будет благополучием. Не надо путать благополучие и счастье.

А л е к с е й (не сразу). А что ты так волнуешься за меня? Тебе-то какое дело?..

М а р и я. Полгода назад я любила тебя, Алексей.

А л е к с е й. Любила. Неужели любила? Какое красивое слово — любовь. Только все это ложь. Это была обычная дачная трехнедельная любовь. Прошло всего полгода, и от нее ничего не осталось.

М а р и я. Ах, вот что… Теперь я понимаю… Да, да, это обычная дачная трехнедельная любовь…

А л е к с е й. Какой дурак выдумал слово «верность»?

М а р и я. Верность. Нет, я не завидую этой твоей девушке.

А л е к с е й. Девушке. (Рассмеялся.) Сейчас придет Федор. Послушай, Мария, выходи за него замуж. У вас будет крепкая семья, уютная квартира и много детей. Иногда ты будешь изменять ему, но, в общем, у вас будет здоровая и дружная семья. А когда твои дети вырастут, тебе уже будет все равно…

М а р и я. Замолчи! Ты что говоришь, Алексей?.. Все… С меня хватит…

А л е к с е й. Ладно, хватит… (Хочет уйти.)

М а р и я. Алексей…

Алексей оборачивается.

Неужели я действительно любила тебя? Тебя… Нет, я любила того человека, которого бы я провожала в дальнюю дорогу и встречала после трудных дел. Я бы слушала его рассказы. Я бы гордилась им. А сейчас? Что ты можешь рассказать мне сейчас?

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

Ф е д о р. Здрасте… Мария, тебе мама большой привет передавала.

М а р и я. Ей стало лучше?

Ф е д о р. Да. Сейчас собирался, а она даже телевизор стала смотреть. Только зря я ей про ваше письмо рассказал. Она вдруг разволновалась.

А л е к с е й. Незачем было рассказывать.

Ф е д о р. Вы завтра с Алексеем в адресное бюро идете? Эх, жаль, мне в дневную смену. Да, Алешка, ты знаешь Славку Виноградова из десятого «А»?.. Я его сейчас встретил.

А л е к с е й. Это такой высокий? Все на вечерах выступал.

Ф е д о р. Точно. Так он, оказывается, поступил в театральный институт и, конечно, сразу же вышел замуж.

М а р и я. Наверно, женился?

Ф е д о р. Да, я всегда это путаю. Она, говорят, где-то в кино снималась. Только я название картины забыл. Повезло. Да… А вечером мне надо еще к бригадиру зайти.

А л е к с е й. Ты слышишь, Мария? Федор уже по службе продвигается.

М а р и я. Бригадир — хороший парень. Зовут Николай Архипов.

Ф е д о р. Детей-то двое?

М а р и я. Двое. Бригадир Федора на год старше.

Ф е д о р. Мы с Николаем вместе в институте занимаемся. Боевой парень. Мечтать умеет. О больших делах. Только жалко, ты не поймешь.

А л е к с е й. Куда мне…

Ф е д о р. Ты не обижайся. Трудно тебе это понять. Как бы тебе объяснить? Ведь вот скоро заводы самыми красивыми зданиями в городе будут. Стекло сплошное. Солнце. Машины. А вместо грохота — музыка. На весь такой завод — всего пять человек. Рабочие в белых халатах, руки как у хирурга. И каждый — ученый. Понимаешь? Ты вот что, заходи к нам на завод. Там поймешь. Правда, Мария, пусть заходит.

А л е к с е й. А получаешь ты сколько?

Ф е д о р. Пока немного, Конечно.

А л е к с е й. Тогда понятно. Профессора больше зарабатывают. Только мне время по вашим заводам ходить…

Ф е д о р. А ты что все время — «завод, завод»… Ты хоть раз там был? Да завод — это… соображать надо.

А л е к с е й. Слушай, ты… Ты что, учить меня собрался? По какому праву?

Ф е д о р. Да по такому праву. Я восемь часов в день работаю, что-то делаю для людей, значит, и для тебя делаю. И ты пользуешься моим трудом. Поэтому я имею право спросить тебя, почему я должен работать на тебя, а ты, ничего не делая, ходить по скверам, вздыхать и считать себя выше людей, которые трудятся?

А л е к с е й. Почему выше?

М а р и я. А разве это неправда? Пойми, я скажу откровенно: ведь так жить, как живешь ты, — это хуже, чем равнодушие.

А л е к с е й. Что?

М а р и я. Алексей, это правда.

А л е к с е й. Значит, ты тоже? Ясно.

Ф е д о р. Вот сразу обиделся. Я же по-хорошему. Ладно, пойдем в кино…

А л е к с е й. Идите вдвоем в кино, в адресное бюро, а я… Я никуда не пойду…

М а р и я. Алексей!

А л е к с е й. Что Алексей?.. Я равнодушный, даже хуже, чем равнодушный. Спокойной ночи, прощайте…

Алексей уходит.

Ф е д о р. Что это с ним?

Мария молчит.

ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ

П а р е н е к  в  к о р о т к о м  п а л ь т о  стоит на бульваре и горестно рассматривает порванную яркую рубаху.

А л е к с е й  стоит в стороне и наблюдает за Пареньком. Паренек немного выпил и поэтому говорит вслух.

П а р е н е к. Судьба играет человеком, а человек играет на трубе. Один неверный шаг, и мечты по швам. Вот начало, и вот конец. Сегодня я пошел вдоль жизни. Даже для свободного человека бывают иногда тяжелые дни. И вот они пришли… (Смотрит на рубаху.) За это Бэбби Гинзбург кинул бы мне две бумаги. А теперь я буду три дня во тьме. Кому будет нужна эта штопка? На Христе теперь много не заработаешь. Им торгуют еще мальчики. Пронюхали, гады! О, как я одинок в этом мире!

А л е к с е й. Тебе помочь?

П а р е н е к. Теперь, мой юный друг, мне уже ничем нельзя помочь.

А л е к с е й. А что это?

П а р е н е к. Это африканский пейзаж с воротником и манжетами.

А л е к с е й. А кому он нужен?

П а р е н е к. Ты не знаешь Бэбби Гинзбурга. Он бы икал от удовольствия.

А л е к с е й. А кто такой Бэбби?

П а р е н е к. Бэбби? Это бог.

А л е к с е й. А ты кто?

П а р е н е к. Я — поэт-песенник.

А л е к с е й. Брось врать!

П а р е н е к. Вчера прилетел из Амстердама. Был там в творческой командировке.

А л е к с е й. Кончай свистеть.

П а р е н е к (вынимает бумаги). Пожалуйста. Билет Нидерландской авиакомпании.

А л е к с е й. Ладно. (Хочет уйти.)

П а р е н е к. Минуточку. Прошу прощения. Одолжите пять рублей.

А л е к с е й. Я слышал, поэты-песенники много зарабатывают.

П а р е н е к. Будем откровенны, я не поэт-песенник.

А л е к с е й. А кто ты?

П а р е н е к. Я христопродавец.

А л е к с е й. Что?

П а р е н е к. Я прихожу в гостиницу, ну, например, «Метрополь», и произвожу обмен сувенирами с иностранными туристами. Я даю им икону с изображением Христа или, в крайнем случае, Коли-угодника. А они мне дают кое-какие вещички не нашего производства. Да, кстати, могу продать чуть начатую пачку сигарет «Честерфильд».

А л е к с е й. Это, по-моему, пошло.

П а р е н е к. Что — пошло?

А л е к с е й. Заниматься этим.

П а р е н е к. Каждый хочет пожевать и запить свой кусок.

А л е к с е й. Скажи, ты счастлив?

П а р е н е к (с вызовом). Счастлив, а что?

А л е к с е й. Ничего.

П а р е н е к. Нет, ты скажи.

Алексей молчит.

Я знаю, что ты скажешь. Иди работай, вкалывай. Дураков мало. Ну что ты меня не агитируешь — агитируй. А мне плевать. Я свободный человек…

Пауза.

Купи «Честерфильд». Ну? Ах, ты так… (Замахивается на Алексея, тот отталкивает его.)

Паренек падает.

Так сразу и бить. (Отвернулся.)

А л е к с е й. Ты плачешь?

П а р е н е к. Да… Да… А что же мне делать? У тебя, наверно, есть друзья? У меня их нет. Ну, какой друг Бэбби Гинзбург? Ему нужны пейзажи. Я завидую тебе. У тебя есть дело, есть будущее. Что я могу? Будем откровенны — я ничего не умею. Мне нечего ждать хорошего.

Пауза.

А все-таки я счастлив. Я счастлив. Я сча…

А л е к с е й. Подожди. Как тебя зовут?

П а р е н е к. Алексей…

А л е к с е й  один. Это одна из первых по-настоящему теплых ночей. Тает снег. Набухают почки. В мокрых мостовых отражаются постепенно гаснущие рекламы. На углах прощаются люди. Алексей идет по ночной Москве, по ее улицам, скверам и переулкам. Звенят уходящие в парк трамваи, перекликаются дворники, гаснут окна. Алексей выходит на площадь. Алексей думает. Вот его мысли.

А л е к с е й. Небо. Как близко от нас звезды! Эй, звезды! Я любуюсь вами. Я горжусь землей. Я чувствую себя счастливым. Счастливым?.. Ложь. Ложь и правда. Какая между ними разница. А не одно ли это и то же. Я не могу пережить ложь своей матери. Но ведь я сам лгал ей. Стоишь, смотришь на звезды и обманываешь себя счастьем. А может быть, это тоже ложь? Тогда что же настоящая правда? Балашов, парень, торгующий иконами, ночные бульвары?.. Или это люди, идущие сквозь тайну, — Мария, Федор, их друзья, их завод, их дело?.. Я должен понять это. Нельзя больше так жить. Надо знать, кто мои друзья и кто мои враги. А кто же я сам? Человек? Или только жилец? Жилец квартиры номер тринадцать…

ВТОРОЙ ДЕНЬ ПОИСКОВ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

Адресное бюро. За столом сидит  Д е в у ш к а. Около нее стоит  в ы с о к и й  С т а р и к  с увесистой тростью и  Ж е н щ и н а  в теплом платке и валенках.

Д е в у ш к а. Все, граждане. Обеденный перерыв.

С т а р и к. Я вас умоляю, милочка. Я не могу ждать… У меня заседание художественного совета…

Ж е н щ и н а. Куда же мне еще час ждать? Я из-за города… приехавши… Скажи мне только, где проживает Шаберкин Петр Кузьмич…

Они произносят слова, не останавливаясь, перебивая друг друга: «Шаберкин… милочка… из-за города… художественный совет…» А Девушка уже думает совсем о другом. У нее уже обеденный перерыв. Вот ее мысли.

Д е в у ш к а. …Будет ли он там сегодня обедать? Закусочная «Спорт». Всегда напротив меня садится. Целую неделю. Не опоздать… не опоздать… А потом где его увидишь? Скорее, скорее… (Собирает бумаги.) Сказал, что уполномоченный уголовного розыска. А Зойка говорит, что он продавцом в Мосторге. Скорее, скорее… (Всем.) Обеденный перерыв. Никаких справок не даем.

Перед столом Девушки стоит  А л е к с е й. За его спиной бушуют двое.

А л е к с е й. Девушка, это очень важно.

Д е в у ш к а. Я же вам сказала.

А л е к с е й. Если это все-таки очень важно.

Д е в у ш к а. Мало ли что важно? У меня обеденный перерыв. Все. Все.

А л е к с е й. А если вы прочтете это письмо? (Вынимает письмо.)

Д е в у ш к а. Ничего я не буду читать.

А л е к с е й (кладет перед ней письмо). Прочтите.

Д е в у ш к а (читает). Ой, что же вы мне сразу не сказали? Простите меня. Сейчас, сейчас… все будет… Одну минутку… Минуточку… (Убегает.)

Ж е н щ и н а (вслед). И Шаберкина посмотри… Заодно посмотри… Петра Кузьмича…

Д е в у ш к а. Нет, нет, только этому товарищу.

С т а р и к. Молодой человек, здесь пожилые люди стоят, а вы без очереди.

Ж е н щ и н а. А еще городской. Письма какие-то подсовывает. А еще городской.

А л е к с е й. Извините, но это письмо я нашел.

С т а р и к. Нашел? Это занятно.

А л е к с е й. Дети в Сибири. У них умерла мать. А отец живет в Москве и ничего не посылает. Вот мы и хотим найти его.

С т а р и к. Вот оно что. Тогда прошу прощения за резкость. Похвально. Очень похвально.

Ж е н щ и н а. И как же он о детях своих не помнит? Несчастье-то какое.

А л е к с е й. Да разве он один?..

Ж е н щ и н а. Э-э… милый. Не скажи. Вот мне бог детей не дал. А дети-то ведь — это… счастье.

А л е к с е й. Счастье? А может, его вообще нет на свете?

С т а р и к. Странно! Странно! Дело вы делаете похвальное, а мысли у вас какие-то не те… Не те. Знаете что, вы очень на моего сына похожи. Очень. И знаете, такие же мысли были. Правда, сейчас он служит в армии. И пишет совсем другие письма. Совсем другие.

Ж е н щ и н а (сочувственно). У меня племянника тоже этой весной забрали…

С т а р и к. Позвольте узнать, вы учитесь или работаете?

А л е к с е й. Да я… только в этом году десятилетку кончил. Я пока… так. Готовлюсь.

С т а р и к. Мгм… Понимаю. Так сказать, не трудящийся элемент.

А л е к с е й. Почему?

Ж е н щ и н а. Значит, у мамаши с папашей на шее сидишь?

С т а р и к. Очень вы на моего сына похожи.

А л е к с е й. А в чем дело?

Входит  Д е в у ш к а.

Д е в у ш к а. Все готово. «Балашов Виктор Анатольевич… девятнадцатого года рождения… Проживает: город Москва, Стародедовский переулок, дом три, квартира одиннадцать…»

А л е к с е й. Спасибо.

С т а р и к. Благодарим вас, девушка. Большое спасибо.

Ж е н щ и н а. И как быстро ты это, милая…

С т а р и к. Значит, вы сейчас на Старедовский? Желаю успеха.

А л е к с е й. Вы верите?

С т а р и к. Верю! И в вас я верю. Делом вы человеческим занимаетесь. А мысли вы эти бросьте. Мне шестьдесят пять лет, а я влюблен в жизнь, как Ромео был влюблен в Джульетту!

Ж е н щ и н а. С богом, милый, с богом…

Уходят. Алексей тоже идет к двери и сталкивается с Марией.

М а р и я. Ты здесь?

А л е к с е й. Здесь.

М а р и я. Ты зачем пришел сюда?

А л е к с е й. Но письмо все-таки нашел я.

М а р и я. Ты же отказался.

А л е к с е й. Ты поверила?

Мария молчит.

Неужели ты поверила, что я равнодушный?

М а р и я. Узнал адрес?

А л е к с е й. Да, узнал. Пойдем вместе.

М а р и я. Пошли, Алексей. (Уходят.)

Д е в у ш к а (одна). Влюбленные… А я, дура, опоздала. Я вот знаю только, что зовут его Петя, и никакое адресное бюро мне не поможет. Эх, была не была! Если он продавец в Мосторге, то я его найду, а если он из уголовного розыска, то он сам меня найдет.

ВСТРЕЧА ВТОРАЯ

Комната в Стародедовском переулке. Комната, где много фотографий, где пахнет сухими листьями. Где каждое утро солнце приносит в эту старую комнату неожиданную молодость.

В комнате  С е д а я  ж е н щ и н а.

А л е к с е й. Простите.

С е д а я  ж е н щ и н а (выронила книгу). Как похож!

А л е к с е й поднял книгу.

М а р и я. Простите. Можно нам увидеть Балашова?

С е д а я  ж е н щ и н а. Ах, Балашова? Его сейчас нет.

А л е к с е й. Вы его мать?

С е д а я  ж е н щ и н а. Нет, он снимает у меня комнату.

А л е к с е й. А когда он будет?

С е д а я  ж е н щ и н а. Я не могу вас сказать. Он бывает редко и не говорит, когда вернется.

А л е к с е й. А вы не знаете, где он может находиться?

С е д а я  ж е н щ и н а. Я, право, не знаю.

М а р и я. Извините.

С е д а я  ж е н щ и н а. Вы не от Прохора?

А л е к с е й. Нет…

С е д а я  ж е н щ и н а. Вы знаете, вот что значит старость: он мне сказал, что если его будут спрашивать от Прохора, чтобы я посылала по одному адресу…

А л е к с е й. Вы помните этот адрес?

С е д а я  ж е н щ и н а. Кажется, он где-то у меня был записан. (Смотрит на Алексея.)

Очень тихо начинается мелодия славного и трагического времени. Взрыв. Зарево. Колонны рейхстага, к одной из колонн прислонился умирающий  Б о е ц. С другой стороны сцены смотрит на него  м а т ь.

Б о е ц. Мама… мама… Ты чувствуешь — победа. Я знал! Я верил. Не плачь, мама… Да, я не вернусь… Ты пойдешь на вокзал, будут приходить эшелоны. Ты будешь искать меня взглядом, но я не вернусь. Не плачь, мама, вернутся тысячи моих друзей… Мальчишки будущего!.. Когда вы пойдете весенними вечерами по московским скверам, когда вы будете стоять у Москвы-реки, разговаривать со звездами, смотреть в глаза любимой… Вы вспомните обо мне, обо всех нас, которым в сорок первом исполнилось девятнадцать…

С е д а я  ж е н щ и н а. Как похож.

А л е к с е й. На кого?

Б о е ц. Почему так тихо? Мама, ты слышишь, как поет воробей? Ведь это только мы с тобой знаем, что воробьи умеют петь. Помнишь, очень давно мы шли с тобой по Страстному бульвару. Помнишь?

С е д а я  ж е н щ и н а. Помню.

Б о е ц. Ив небе раздалась птичья трель…

С е д а я  ж е н щ и н а. Помню.

Б о е ц. И ты мне сказала, что это поют воробьи.

Взрыв. Музыка. Встал на ноги Боец.

Я счастлив! Я счастлив!

С е д а я  ж е н щ и н а. …На моего сына. В сорок первом году он кончил десятилетку. И вместо института они пошли воевать. Вы, наверное, тоже только что кончили десятилетку?

А л е к с е й. Да.

С е д а я  ж е н щ и н а. Мой сын погиб весной сорок пятого.

Пауза.

Я с вами заговорилась и совсем забыла про адрес. Вот он. (Протягивает бумагу.)

М а р и я. Спасибо.

С е д а я  ж е н щ и н а. Вы что, брат и сестра?

А л е к с е й. Нет.

С е д а я  ж е н щ и н а. Понимаю…

А л е к с е й. Как звали вашего сына?

С е д а я  ж е н щ и н а. Алексей.

Алексей и Мария уходят.

А мой сын так и не успел полюбить.

ВСТРЕЧА ТРЕТЬЯ

Бульвар. Ф е д о р.

Входят  А л е к с е й  и  М а р и я.

Ф е д о р. Ну как, нашли Балашова?

А л е к с е й. В общем, так. Через три дня он будет в Москве. Адрес я его узнал. Так что поговорим.

Ф е д о р. А может быть, с ним не стоит разговаривать?

М а р и я. Как — не стоит?

Ф е д о р. А вот так. Зачем нам Балашов?

А л е к с е й. Как — зачем? А его дети?

Ф е д о р. А мы детей решили усыновить.

М а р и я. Кто это мы?

А л е к с е й. Ты, что ли?

Ф е д о р. Не только я. Весь завод.

А л е к с е й. Какой завод?

Ф е д о р. Наш завод. Тот завод, над которым ты вчера острить пробовал. В перерыве рассказал я об этом только Иванову. Собрали ребят. Мы не стали вздыхать и распускать нюни. Мы пошли в комитет, пошли в партком. Шум на весь завод подняли. И все, как один, решили: детей усыновляем, деньги высылаем. В Москву перевозим. Понял, Алешка? Здорово?

М а р и я. Жалко.

Ф е д о р. Что жалко?

М а р и я. Жалко, что меня там не было. Все без меня решили. Вообще это просто здорово! Был же сын полка… А у нас будут дети завода.

А л е к с е й. А Балашов?

Ф е д о р. Что — Балашов?

А л е к с е й. Может, он не захочет, чтобы его детей усыновляли. А потом, может быть, он порядочный человек.

М а р и я. Порядочный человек двух детей не бросит.

А л е к с е й. Мало ли что бывает. Детям отец нужен… Я все-таки встречусь с Балашовым.

Ф е д о р. А наш завод — отец мировой. Дай бог, чтоб у каждого такой папаша был. Да, Мария, сейчас на завод надо зайти.

М а р и я. Пошли.

Ф е д о р. Звони, Алексей, а лучше заходи.

А л е к с е й (про себя). Ясно…

Ф е д о р. Так вот, Мария, какое дело.

М а р и я. Какое?

А л е к с е й. Все. (Незаметно уходит.)

Ф е д о р. Надо же кому-нибудь ехать за ними в Сибирь…

М а р и я. Подожди, а где Алексей?

Ф е д о р. Алексей? (Оглядывается.) Наверно, домой пошел.

М а р и я. Неудобно получилось.

Ф е д о р. Да нет. Он же понимает.

М а р и я. Что понимает?

Ф е д о р. Понимает… Ты… я… И вообще ребята говорят, чтобы мы вдвоем с тобой поехали.

М а р и я. А почему мы вдвоем?

Ф е д о р. Ну как же. Все-таки все знают, что мы с тобой… Всегда вдвоем…

М а р и я. Ну и что?

Ф е д о р (смущенно). Вроде… любовь у нас.

М а р и я. Любовь… Но почему, если двое ходят вместе в кино, в театр, разговаривают, провожают друг друга, почему считают, что это уже любовь?

Ф е д о р. А разве нет? Я ведь действительно…

М а р и я. А я?.. Разве я тебе когда-нибудь говорила?..

Ф е д о р. Нет.

М а р и я. Федор, ты очень хороший парень. Ты мой большой друг… Но любовь — это, наверно, что-то совсем другое. Я люблю, но не тебя.

Ф е д о р. Алексей?

М а р и я. Алексей.

Пауза.

Я должна была сказать тебе раньше…

Ф е д о р. Мария…

М а р и я. Но это все так неожиданно.

Ф е д о р. Не надо. Не надо меня успокаивать. Мы с тобой обойдемся без этого. Лучше, когда все ясно.

М а р и я. Все ясно? Какой-то ты спокойный…

Ф е д о р. «Спокойный»… как пульс покойника…

Пауза.

Нас никто не учил говорить о любви… Вот у тебя глаза серые… Курносый нос, волосы обыкновенные, даже не вьются… А уйти мне от тебя трудно… Трудно… Завтра утром я поеду в Спасск. Нельзя терять время.

М а р и я. А твоя мать? Останется одна?

Ф е д о р. Мне обязательно надо уехать.

М а р и я. Поезжай. И не беспокойся. Ведь я остаюсь в Москве. Ты скоро приедешь. И все будет хорошо.

Ф е д о р. До свидания, Мария.

М а р и я. До свидания…

НОЧНЫЕ ВСТРЕЧИ

ВСТРЕЧА ПЕРВАЯ

А л е к с е й  идет по городу.

В ы с о к и й  п а р е н ь. Сколько времени?

Алексей молча показывает на часы.

Сейчас он прилетит. Тихо, сейчас объявят. Прилетела.

По радио начинают передавать музыку.

(Хватает Алексея за руку.) Почему же не объявляют? Какую-то музыку передают…

А л е к с е й (освобождая руку). Это Чайковский.

В ы с о к и й  п а р е н ь. Что они там, в радио? Не соображают, что ли? Все ждут, а они музыку завели.

А л е к с е й. Ждут? Кого?

В ы с о к и й  п а р е н ь. Как — кого? Ты кого ждешь?

А л е к с е й. Я… Предположим, ее.

В ы с о к и й  п а р е н ь. Вот и я. И все ее ждут.

А л е к с е й. Не понимаю.

В ы с о к и й  п а р е н ь. И я не понимаю. А может, пока данные оттуда идут? Все-таки время нужно?

Алексей молчит.

(Доверительно.) Я, понимаешь, с работы иду. Думаю, до дома не дойду — объявят. Представляешь — объявят, а я в это время на лифте поднимаюсь.

А л е к с е й (неуверенно). Представляю.

В ы с о к и й  п а р е н ь. Я же об этом знаешь как мечтал! Меня влечет простор и расстояние. Честно! Мне даже космические сны снятся.

А л е к с е й. Ты что, астроном? Из планетария?

В ы с о к и й  п а р е н ь. Да нет. Я слесарь. Только я все равно туда полечу. Вот ракету на Луну запустили…

А л е к с е й. Что? Подожди, подожди… Ракету?

В ы с о к и й  п а р е н ь. А что же? Объявить должны… а они музыку завели.

А л е к с е й (ошеломленно). Верно. Сегодня. Ракета. Как же я мог забыть?

В ы с о к и й  п а р е н ь. Забыть. Ты понимаешь — на Луну.

Пауза.

Как тебя зовут?

А л е к с е й. Алексей.

В ы с о к и й  п а р е н ь. Меня — Николаем. Ты где работаешь?

А л е к с е й. Я?

Пауза.

Угадай.

Н и к о л а й. Подожди. Тихо.

В репродукторе пауза. И снова начинается музыка.

Опять сплошной Бетховен. Учишься, что ли?

А л е к с е й. Не угадал.

Появляется  П а р е н е к  в  к о р о т к о м  п а л ь т о.

П а р е н е к. Ждете… Музычку слушаете… Ну и что? Прилетит, не прилетит. Какая разница? (Алексею.) А, друг, привет.

Н и к о л а й. Вот оно что… Вот ты, оказывается, из каких…

П а р е н е к. Шум-то подняли. Смешно. Одни разговорчики. (Алексею.) Друг!

А л е к с е й. «Друг»! Ты мне не друг.

П а р е н е к. Размечтались! А мне наплевать, что там, на Луне, будет. Мне что от этого прибавится? Хоть бы на Земле жизнь пошикарнее сделали. А то… (Алексею.) Друг…

А л е к с е й. Иди отсюда! Уйди! Неужели я дошел до того, что эта мразь называет меня другом? Николай, пойми, он мне не друг. Я не такой. Пойми…

Н и к о л а й. Да что ты на него нервы тратишь? (Пареньку.) О жизни болтает! Конечно, тебе от этого ничего не прибавится. И не жди. Не веришь! Кому нужна твоя вера?

П а р е н е к. Брось вопить. Лучше бы делом занимались. Адью ваша ракеточка.

Музыка неожиданно кончается. Звучит голос диктора: «Сегодня в ноль часов две минуты двадцать четыре секунды советская космическая ракета доставила на поверхность Луны…»

Что… Что… Прилетела. Мальчики, вы что молчите, прилетела ведь!.. Жюль Верна к черту, значит?! Что вы молчите… Значит, правда…

Николай медленно надвигается на Паренька.

(Испуганный, пытается крикнуть.) Ура… а… а…

Н и к о л а й. А теперь беги. Беги отсюда, а то…

Паренек в ужасе скрывается. Николай протягивает Алексею руку.

Значит, не угадал, чем занимаешься. У нас завод огромный. Всех не упомнишь. Я сначала думал, ты у нас работаешь. Ну, я теперь прямо в планетарий побегу. Представляешь, на Луну!

А л е к с е й (один). Как я мог забыть?

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

ДОМА

Прошло несколько дней. Та же комната. В комнате ничего не изменилось. Тихо играет музыка.

В комнате  М а т ь  и А л е к с е й.

А л е к с е й. Мне сегодня никто не звонил?

М а т ь. Нет. Никто.

А л е к с е й (после паузы. Прислушивается). Ты слышишь?

М а т ь. Что?

А л е к с е й. Слышишь, как шумит море?

М а т ь. Нет. (Внимательно смотрит на Алексея.) Что это у тебя уши красные? Ты что, заболел?

А л е к с е й. Нет.

М а т ь. Поставь градусник.

А л е к с е й. Не буду я ставить градусник.

М а т ь. Поставь градусник!

А л е к с е й. Не буду я ставить градусник!

М а т ь. Поставь градусник!

А л е к с е й. Зачем? Я здоров.

М а т ь. А почему у тебя уши красные?

А л е к с е й. Откуда я знаю.

М а т ь. Вот, пожалуйста.

А л е к с е й. Хватит со мной нянчиться! «Градусник»! «Уши красные»!

М а т ь. Ты что, волнуешься?

А л е к с е й (пауза). Когда придет отец?

М а т ь (взорвавшись). Почему ты каждую минуту об этом спрашиваешь?

А л е к с е й. Как — почему?

М а т ь. Тебе очень хочется поссорить меня с отцом?

А л е к с е й. Поссорить?

М а т ь. Не знаю, поссорить, не поссорить… Не знаю. Пойми, я не могу сказать.

А л е к с е й. Ты же обещала.

М а т ь. Не знаю, не знаю. Но все это не так просто.

А л е к с е й. Ты больше не видела этого человека?

М а т ь. Видела.

А л е к с е й. Ты не скажешь отцу?

М а т ь. Алексей, ты не любишь меня. Я столько тебе отдала. Из-за тебя я не заметила, как постарела. Из-за тебя у меня не было, молодости…

А л е к с е й. Значит, во всем виноват я?..

М а т ь. Ты не хочешь меня понять. Хорошо, я расскажу. Понимаешь, я вышла замуж за отца совсем девчонкой. Тогда я только что приехала в Москву. Ты ведь знаешь, я родилась в Кимрах, на Волге. Это очень маленький городок. Мне казалось, что мне оттуда лучше уехать. Я думала, что все люди в Москве живут очень весело и интересно. Я хотела поступить в географический институт и стать путешественницей. В этом городке жил один парень, он любил меня. И мы вместе хотели стать путешественниками. Но я уехала в Москву, познакомилась с твоим отцом. В институт не поступила. Тогда было другое время. Мне было так интересно жить! Потом родился ты, а через год началась война. Не знаю, как для кого, но для меня, когда горе, время летит быстрее. Во время войны мне было очень трудно. Я беспокоилась за отца, заботилась о тебе. На это уходило все время. Потом война кончилась. Отец вернулся с войны совсем другим. Ты вырос. Пойми, я ничего не умею делать. И мне было уже поздно чему-нибудь учиться. Этот маленький круг из тебя и твоего отца, он замкнулся. И как-то вдруг, неожиданно, я поняла, что мне уже нечего ждать, что я уже прожила свою жизнь. А потом я снова встретила его, того парня из моей юности. А он все-таки стал капитаном дальнего плавания, путешественником. Да, и это он подарил мне подснежники, да, мы шли с ним по Арбату, и падал мокрый снег. Да, мы заходили в этот дом и вспоминали. И это совсем не то, о чем ты думаешь. Нет, нет, ты только не подумай, я не хочу себя оправдывать. Вот и все.

А л е к с е й. Мама, я прошу тебя, скажи…

М а т ь (после паузы). А ты думаешь, после этого что-нибудь изменится?

В коридоре слышны шаги Отца.

Отец…

О т е ц (входя). Что это у вас радио так орет?

А в это время по радио передают сообщение о постройке гидростанции на одной из великих сибирских рек.

А л е к с е й. Подожди. Дай послушать.

Мать выключает радио.

О т е ц (Матери). Что-нибудь поесть дашь?

М а т ь. Рыбу холодную будешь?

О т е ц. Ну что ж, давай холодную.

А л е к с е й. А в каком году Днепрогэс построили?

М а т ь. Я что-то не помню…

А л е к с е й. Как не помнишь? Мама, ведь вы же ее современники.

О т е ц. Днепрогэс построили десятого октября тысяча девятьсот тридцать второго года.

Отец берет полотенце, уходит.

М а т ь. Ты видишь, как отец устал? Он всю жизнь работает.

А л е к с е й. Отец работает на нас, а мы будем врать ему?

М а т ь. Замолчи!

А л е к с е й. Я скажу. Сейчас.

Входит  О т е ц.

Отец…

О т е ц (открывает тарелку с едой). Знают, что я не выношу запаха трески, так мне дают треску.

М а т ь. Хочешь, я поджарю яичницу?

А л е к с е й. Отец!

О т е ц. Что?

А л е к с е й. Мама не ездила тогда на дачу.

О т е ц. На какую дачу? (Матери.) Это верно, сделай лучше яичницу.

Мать уходит.

Да, тебя можно поздравить с первым днем?..

А л е к с е й. Мама не ездила тогда на дачу. В общем, она… встречается с одним человеком… Понимаешь?

Пауза. Отец медленно поднимается со стула.

Папа, что с тобой? Ты успокойся!..

Отец медленно подходит к Алексею.

Что с тобой? Тебе плохо?

О т е ц. Да как ты смеешь говорить такое о матери?

А л е к с е й. Что?

О т е ц. Молчать! Ты соображаешь, что ты сейчас мне сказал? Как ты мог подумать такое о матери?

А л е к с е й. Я же сам видел!

О т е ц. Что ты мог видеть?

А л е к с е й. Я…

О т е ц. Замолчи! Я не хочу тебя слушать…

А л е к с е й (открывает дверь). Мама… мама…

Входит  М а т ь.

Он мне не верит. Скажи ему сама…

О т е ц. Отойди от матери! Слушай, как ты допустила, чтобы он говорил тебе такие вещи? Чтобы я больше не слышал ничего подобного! Иначе я с тобой не так поговорю!

А л е к с е й. Мама, почему ты молчишь?

М а т ь. Я…

О т е ц. Я ничего не хочу слышать! Да как ты мог подумать такое о матери! Неужели ты не можешь понять, Алексей, что кроме любви есть еще дружба, что у каждого человека есть своя жизнь, свои друзья. И это надо понять и уважать. Мне стыдно тебя слушать. Мне стыдно за тебя, Алексей. Хватит. Да, сегодня на работу мне звонил Василий, насчет дачи. Он договорился, так что все в порядке. Все в порядке.

Пауза.

А л е к с е й (долго смотрит на Отца). Мама… Отец… Значит, вот в чем вопрос… (Уходит.)

Пауза.

Голос из-за двери: «Это ваша яичница подгорела? Я уже выключила».

М а т ь. Спасибо. Почему ты молчишь?

Отец молчит.

Почему ты все время молчал? Ты не хочешь говорить со мной… Если тебе больно, я больше не увижу этого человека… Никогда.

О т е ц. Я все понимаю, но все-таки иногда бывает грустно.

М а т ь. Я рассказывала тебе о нем. Помнишь?

О т е ц. Капитан дальнего плавания.

М а т ь. Помнишь…

О т е ц. Вот и все.

М а т ь. Ты будешь есть?

О т е ц. Нет, не хочется.

М а т ь. И с Алексеем что-то творится. Куда-то ушел. На ночь глядя…

О т е ц. Ничего. Все равно придет.

М а т ь. А ты уверен?

О т е ц. Он растет. Он собирается с мыслями. Вырастет, станет спокойнее… (Смотрит на Мать.) Что-то ты изменилась? Похудела, что ли?

Пауза.

Время летит быстро.

Голос за дверью: «Тихо вокруг, голубые туманы…»

Пауза.

(Неожиданно.) Действительно, почему так тихо?.. Включи радио. Быстрей…

Мать включает радио. Музыка.

Опять… пропустили.

М а т ь. А разве еще что-нибудь случилось?

О т е ц. Сегодня в Сибири построили огромную гидростанцию… Самую большую в мире… Впервые…

М а т ь. Мы вообще сейчас много строим…

О т е ц. Мы… Значит, сегодня мы с тобой построили эту гидростанцию. Подожди, не улыбайся… Мне сейчас стало так стыдно. Я представил себе, что пройдет время, и люди будут думать, что это все действительно сделали мы. Но ведь я помню, когда строили Днепрогэс. Я сам строил его. Это правда. Это — моя молодость. А теперь? Почему же так случилось? Как мы могли привыкнуть к тишине?..

З а т е м н е н и е

ВСТРЕЧА С ТЕМ, КОТОРОГО ИСКАЛИ

Вечер. Поздно.

Около неосвещенного подъезда стоит  А л е к с е й.

Слышно, как подъехала машина. Останавливается. Идет  Ч е л о в е к  в кожаной куртке.

А л е к с е й. Стой! Балашов?

Ч е л о в е к. Балашов.

А л е к с е й. Дай закурить.

Ч е л о в е к. Что, от Прохора?

А л е к с е й. Пожалуй.

Ч е л о в е к. Груз есть?

А л е к с е й. Как в прошлый раз.

Ч е л о в е к. Сколько?

А л е к с е й. Как всегда.

Ч е л о в е к. Мало, не поеду.

А л е к с е й. Ладно. Где твоя жена?

Ч е л о в е к. При чем тут жена? Я неженатый.

А л е к с е й. А в Спасске кто у тебя живет?

Ч е л о в е к. Живет одна. А что?

А л е к с е й. Твоя жена умерла.

Ч е л о в е к. Брось!

А л е к с е й. Точно.

Ч е л о в е к. Отмучилась, значит. Откуда ты знаешь?

А л е к с е й. Случайно.

Ч е л о в е к. Красивая была. Как же она? Вроде и нестарая. А я думал, еще встретимся.

Пауза.

С грузом-то как?

А л е к с е й. Все-таки сволочь ты, Балашов!

Ч е л о в е к. Ты что, парень?

А л е к с е й. Двое детей осталось.

Б а л а ш о в. Чьих детей?

А л е к с е й. Твоих.

Б а л а ш о в. Нет у меня детей!

А л е к с е й. Врешь! Я все знаю. Ну?

Б а л а ш о в. Я ведь им посылал…

А л е к с е й. В августе.

Б а л а ш о в. Да кто ты такой?

А л е к с е й. Ошибся. Не от Прохора я.

Б а л а ш о в. Так откуда ты?

А л е к с е й. Я от твоих детей. Письмо привез!

Б а л а ш о в. Дай.

А л е к с е й. У тебя больше нет детей.

Б а л а ш о в. Как это — нет? Я — отец…

А л е к с е й. Какой ты отец?

Б а л а ш о в. А кто? Ты, что ли? Ты? Какое право имеешь?

А л е к с е й. Значит, имею. И не один я имею такое право!

Б а л а ш о в. Слушай, к чему ты так? Я деньги вышлю. Не знал я. А мне дети нужны. Боюсь я. Давай по-хорошему.

А л е к с е й. По-хорошему? Не жди.

Б а л а ш о в. Ах, ты так! (Неожиданно бьет Алексея.)

Алексей падает.

И не лезь не в свое дело, щенок.

Балашов уходит.

А л е к с е й (один). «Оленя ранили стрелой…»

ВСТРЕЧА ПОСЛЕДНЯЯ

М а р и я. Алексей…

А л е к с е й. Ты.

М а р и я. Я искала тебя, Алексей…

А л е к с е й. Но ведь все уже сделано. Я встретился с Балашовым, наши поиски кончились. Прощай, Мария…

М а р и я. Подожди.

А л е к с е й. Что?

М а р и я. Я люблю тебя, Алексей…

А л е к с е й. Меня?

М а р и я. Я всегда любила тебя, Алексей.

А л е к с е й. Любила?

Пауза.

М а р и я. Вот я и сказала тебе. Молчишь? Что же. Прощай, Алексей… Неужели наши поиски действительно кончились?

А л е к с е й. Люблю… Значит, это тоже правда. Я люблю… Быть счастливым? Это, оказывается, очень трудно. А я выдумал из себя Гамлета, выдумал свое одиночество. И ведь так могла пройти вся моя жизнь… И как последняя электричка, умчаться, сверкая огнями, унося вперед мое поколение. Вот тогда действительно наступило бы одиночество. А сейчас… Неужели поздно? Нет. Мир открыт передо мной. Мир открыт перед нами. Нас ждут встречи и расставания, нас ждут горе и радость. Это — жизнь, которую можно прожить равнодушно, не заметив, за личными невзгодами. Это — жизнь, которую нужно понять, взять в сердце и пронести, как высшее счастье человечества.

Это было время года, когда зима еще не кончилась, а весна началась, но еще не наступила.

З а н а в е с

ЗИМНЯЯ БАЛЛАДА

В двух частях

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

С е в е р о в  А н д р е й  М и х а й л о в и ч.

Н а т а ш а.

О л ь г а.

С а к е е в — генерал.

С о с е д к а.

Д в о р н и ч и х а.

К о п ы т и н.

М и л и ц и о н е р.

Ш о ф е р  т а к с и.

О н.

О н а.

С л у ж а щ и й  т и р а.

П р о д а в щ и ц а.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

КАРТИНА ПЕРВАЯ

Одна из комнат новой, совсем новой московской квартиры. И хотя мебель в ней аккуратно расставлена, а в углу уютно поблескивает празднично украшенная новогодняя елка, чувствуется, что комната эта еще не обжита владельцем. За широким окном медленно падает снег, и от этого в комнате полутемно. Канун Нового года. Слышно, как кто-то открывает ключом входную дверь. Входит  А н д р е й  М и х а й л о в и ч  С е в е р о в. На нем темный цигейковый полушубок, меховая кепка. В руках чемодан. Северов опускает чемодан на пол. Оглядывается, медленно снимает перчатки, не торопясь расстегивает полушубок. Зажигает свет. Движения его осторожны, видно, что он впервые в этой квартире. На вид Северову лет пятьдесят, среднего роста, подтянутый. Он блондин, и поэтому, хотя голова его почти вся седая, волосы кажутся не седыми, а, скорее, пепельными.

Северов останавливается около елки, улыбается. Подходит к окну и долго смотрит на падающий снег. Звонок в дверь. Северов быстро уходит и возвращается в комнату вместе с  С о с е д к о й. Соседка — женщина средних лет.

С о с е д к а. Простите, ради бога, что я так вот… сразу ворвалась к вам… Но я, знаете ли, по-соседски…

С е в е р о в. Пожалуйста, пожалуйста… Да вы садитесь.

С о с е д к а. Ох, я и фартук забыла снять.

С е в е р о в. Ничего. Вы же сами говорите — по-соседски…

С о с е д к а. Я всего на минутку к вам. Я вас из окна приметила. Когда вы из машины выходили… Думала — неужто наш сосед все-таки приехал?..

С е в е р о в. А почему «все-таки»?

С о с е д к а. А как же! Дом-то уж месяц как заселили. А ваша квартира все пустовала. Мы с мужем все гадали: чего, мол, соседи не въезжают? Правда, племянники ваши заходили, мебель привезли. А вчера вот елку поставили. Заботятся о дяде. Такие симпатичные ребята. Вот молодежь все ругают, а есть… есть же…

С е в е р о в. Да, они — хорошие ребята.

С о с е д к а. Да что же это я… Ворвалась, наговорила всего и даже не представилась. Зовут меня Евдокия Михайловна, а мужа — Виктор Степанович. А фамилия наша — Звонаревы. Только вы не думайте, я на свою фамилию не похожа. А то действительно смешно получается: соседка — Звонарева.

С е в е р о в. А я Андрей Михайлович, фамилия моя — Северов. Человек я холостой (улыбнулся), но тихий, почти непьющий.

С о с е д к а (тоже засмеялась). Так вы, можно сказать, просто редкий экземпляр. Не женатый и не употребляющий. А мой вот в гастроном побежал, вроде водку какую-то польскую, особую выбросили… Так он к встрече Нового года и побежал ее покупать.

С е в е р о в. У поляков водка хорошая.

С о с е д к а. Вот вы сказали, что непьющий, а разбираетесь.

С е в е р о в. Я сказал: почти непьющий.

С о с е д к а. А вот теперь я поняла, почему вас так долго не было.

С е в е р о в. Почему?

С о с е д к а. Вы такой загорелый, по-видимому, в отпуске были, на юге где-нибудь.

С е в е р о в. Совершенно верно, в Батуми.

С о с е д к а. Ну, слава богу, что к Новому году вернулись. И нам легче, а то неизвестность какая-то. Мало ли какие соседи объявятся. Хотя, конечно, это не то что коммунальная квартира, но все-таки. Вы раньше в коммунальной жили?

С е в е р о в. Раньше? Да как вам сказать… В коммунальной.

С о с е д к а. Тогда вы меня понимаете. А вообще я могу вам сказать: дом наш хороший. Капитальный. И санузел раздельный. Заметили?

С е в е р о в. Да… еще нет.

С о с е д к а. Ручки крепкие, все на месте. Слышимости никакой. Просто редкий дом.

С е в е р о в. Значит, повезло нам с вами.

С о с е д к а. Исключительно! А особенно вам, просто счастливый человек. На одного — и двухкомнатная квартира… Господи, и чего это я все болтаю. Вы же с дороги. Вон и вещи еще не распаковали. Я ведь чего звонила-то вам… может, помочь вам нужно. Прибрать — я с удовольствием. Вы не стесняйтесь.

С е в е р о в. Только вроде пока у меня все в порядке.

С о с е д к а. А полы вам советую лаком покрыть — сначала надо циклевать, а потом лаком. И вам, мужчине, удобнее: подметешь — и все чисто, а то мыть-то полы не мужская работа.

С е в е р о в. Обязательно сделаю, как вы советуете.

С о с е д к а. А лак я вам дам. Вы, наверно, слышали, лак хороший, шведский, невозможно достать… а у меня есть. Достала, слава богу. И вот еще. (Вынимает лист бумаги.) Одного только вас и ждали. Вот тут распишитесь. Под номером вашей квартиры.

С е в е р о в. А что это за бумага?

С о с е д к а. Заявление. От всех жильцов нашего дома. Чтобы в следующем году нам телефон поставили. Все подписались, вот только вас…

С е в е р о в. Ясно. Ну, давайте и я распишусь. (Расписывается.)

С о с е д к а. Ручка у вас красивая. Не наша?

С е в е р о в. Американская.

С о с е д к а. Все. Больше надоедать не буду… Да, Андрей…

С е в е р о в. Михайлович.

С о с е д к а. Андрей Михайлович, ну, если вы один и планов никаких не имеете, может, к нам вечером заглянете? Все-таки Новый год. С мужем познакомитесь. Я пирогов столько напекла, по старой привычке. Мы сейчас одни с мужем. Дочка замуж вышла и на Печору уехала, а сын в армии служит. Так что заходите, по-простому, по-соседски. Квартира рядом с вами, номер тридцать восемь… Заходите, Андрей Михайлович.

С е в е р о в. Спасибо, я еще не знаю…

С о с е д к а. Все понимаю. А ждать мы вас все-таки будем. Отдыхайте, осваивайтесь. (Уходит.)

Северов остается один. Негромко повторяет: «Отдыхайте, осваивайтесь». Подходит к елке, рассматривает ее. Включает лампочки. Верхний свет гасит. Комнату теперь освещает только разноцветный зыбкий свет елочных фонариков. Снег за окном падает все гуще, отбрасывая быстрые тени на стены комнаты. Северов медленно опускается в кресло.

С е в е р о в. Когда я уезжал из Москвы, мне было двадцать три. А теперь я вернулся… или, как сказала соседка, «все-таки приехал». И вот я снова в Москве. И это, наверно, мой последний дом на земле. И скоро Новый год, как тогда, Новый год. (После паузы, тихо.) Наташа… Наташа…

В комнату входит  Н а т а ш а. Ей девятнадцать. У нее большие синие глаза и светлая пушистая челка. Она одета в легкий халатик, на ногах мягкие домашние туфли.

Н а т а ш а. Ты так тихо меня позвал, что я еле-еле услышала из кухни.

С е в е р о в. Вот я и вернулся, Наташа.

Н а т а ш а. Устал? (Садится на ручку кресла, около Северова.) Сейчас мы с тобой будем обедать. Я сварила замечательные щи. Ты, наверное, соскучился по щам.

С е в е р о в. Очень.

Н а т а ш а. Почему ты на меня так смотришь? Я плохо выгляжу, да?

С е в е р о в. А ты совсем такая же…

Н а т а ш а. Думаешь, не постарела? Это тебе только кажется. Просто такой ты меня помнишь. А вообще я очень и очень постарела. Столько времени прошло.

С е в е р о в. Как же ты жила, Наташа?.. Ведь потом была война, потом послевоенное… тоже нелегкое время. И ты…

Н а т а ш а. А что я? Все жили… А еще я ждала тебя.

С е в е р о в. Все эти годы ждала меня…

Н а т а ш а. И дождалась. А теперь ты — мой муж. У нас есть дом с кухней. И все, все позади.

С е в е р о в. А впереди?

Н а т а ш а (серьезно). Ты и я. И снова — я и ты.

С е в е р о в. А ты помнишь меня молодым?

Н а т а ш а. А каким же я тебя могу помнить?

С е в е р о в. Скажи что-нибудь хорошее.

Н а т а ш а. Мы вместе, и ты снова в Москве.

С е в е р о в. Я — снова в Москве.

Н а т а ш а. Ты, наверно, совсем забыл ее, и тебя нельзя отпускать из дома, потому что ты можешь потеряться.

С е в е р о в. А вот это неверно. Я ее не забыл.

Н а т а ш а. Но ведь изменились названия улиц. Появились новые. Построили новые дома, скверы, целые районы, новые кинотеатры.

С е в е р о в. А кинотеатр «Центральный» на Пушкинской снесли?

Н а т а ш а. Откуда ты знаешь?

С е в е р о в. Заметил, когда ехал с аэродрома.

Н а т а ш а. Ну и пусть снесли. Это, может, нам с тобой его жалко. А так он был уже старый и некрасивый. Теперь мы снова будем ходить с тобой по Москве, по новым улицам, и ты будешь смотреть, смотреть…

С е в е р о в. Да. Это прекрасно.

Н а т а ш а. Ой, у меня же еще столько дел.

С е в е р о в. Подожди, а где мы встретим Новый год?

Н а т а ш а. Мы пойдем туда… Ты понимаешь?

С е в е р о в. Понимаю.

Н а т а ш а. Ты не забыл это место, Павел?

С е в е р о в (приподнимается с кресла и почти кричит). Меня зовут не Павел! Я сказал тебе неправду… Меня зовут не Павел, Наташа!..

Но Наташи в комнате уже нет.

(Снова опускается в кресло.) Ну вот… чувствую, как начинает покалывать сердце… Сердце… А перед глазами мелькают и мелькают эти проклятые круги. Круги того автомобильного трека, по которому я мчался тогда на гоночной машине типа «ромео-омега» с огромной скоростью, стараясь прижать соперника к борту… Да, да, это было в Италии, в сорок втором. Рядом с треком была военная химическая лаборатория. А начальник этой лаборатории генерал фон Паашо очень увлекался профессиональными автогонками. И я сейчас чувствую, как деревенеют кисти рук, сжимающие руль.

Звонок в дверь. Северов встает с кресла. Включает верхний свет, уходит в прихожую и возвращается вместе с генералом  С а к е е в ы м. Генерал примерно одних лет с Северовым, но выглядит значительно старше.

С а к е е в. Ого, хороша у тебя берлога! Даже про елку не забыли. Молодцы!

С е в е р о в. Это уже, конечно, твоя инициатива.

С а к е е в. Почему только моя? Ты бы слышал, как ребята спорили между собой, какую мебель тебе поставить. Один кричит — финскую, другой — только нашу, советскую, латвийскую.

С е в е р о в. Да ты шинель снимай.

С а к е е в. Нет, Андрюша, это ты одевайся. Меня моя Анна чуть не убила. Человек, мол, вернулся. Новый год на носу. А ты его одного домой отпустил. Я попробовал оправдаться. Дай, говорю, ему хоть с жильем своим познакомиться. В общем, живо, ноги в руки — и к нам поехали.

С е в е р о в. Ладно, поехали. Только ты все-таки сними шинель. Посидим немного.

С а к е е в. В себя помаленьку приходишь. Давай посидим. Покурим. (Снимает шинель. Садится в кресло. Закуривает.) Мы ведь с тобой, Андрюша, и поговорить толком не успели. А вот это зря…

С е в е р о в. Ты о чем?

С а к е е в. Зря, говорю, скромничаешь. Сегодня тебе все ордена надеть полагается и звездочку тоже. По большому счету заслужил.

С е в е р о в. Да как-то не привык я…

С а к е е в. А ты привыкай. Главное — к жизни мирной привыкай. Конечно, понимаю, трудно вот так, сразу, после всего, что ты пережил. Но ведь выстоял.

С е в е р о в. Хватит, Саша.

С а к е е в. Что «Саша»? Мне иногда через все фронты, через границы крикнуть тебе хотелось: «Спасибо, спасибо тебе, Андрей…»

С е в е р о в (мягко). Хватит об этом, Саша. Я сегодня уже речей наслушался.

С а к е е в. И еще услышишь. Пойми же: ты у нас — легенда. Не зря ты столько лет не был на Родине. Такое не забывается. Ведь благодаря и твоей работе мы не узнали ужаса химической войны. А последние годы… Войны кончаются, а военные преступники остаются. Такого вот преступника ты сумел найти и разоблачить перед всем миром. Опасного преступника. Профессора. Мы-то с тобой знаем, что все эти годы этот «профессор» не только не раскаялся, а, наоборот, старался для новых хозяев с утроенной энергией… (Махнул рукой.) Действительно, хватит на тебя сегодня…

С е в е р о в. Ну, слава богу, догадался. (Кашляет.)

С а к е е в. Накурил я у тебя. Кашляешь. Видно, неважно тебя в санатории подлечили.

С е в е р о в. Подлечили, Саша, меня очень хорошо. А кашель от меня, кажется, до конца жизни не отвяжется. Что-то вроде силикоза. Это я еще в Дюссельдорфе на химических заводах заработал. Но сейчас я практически здоров и, как говорится, готов выполнить любое задание. (После паузы.) Хотя понимаю сам. Свое дело я сделал.

С а к е е в. Скажи, а я сильно изменился? Хотя что я… конечно, изменился.

С е в е р о в. Ага. Другая весовая категория.

Пауза.

Конечно, спасибо, что ты меня от печальных мыслей решил отвлечь.

С а к е е в. А вот пессимизм разводить — брось. Никто тебя в пенсионеры не зачислял. Отдохнешь еще с месячишко, и за работу. Сам знаешь, как твой опыт нужен.

С е в е р о в. Значит, учителем становлюсь.

С а к е е в. По-моему, лучшая профессия в мире.

С е в е р о в. Лучшая-то лучшая… только хорошо бы этой профессией не только на работе заниматься.

С а к е е в. Понимаю.

С е в е р о в. У тебя дети есть?

С а к е е в. Три девки. Все хотел сына, потом решил — пора бросить экспериментировать, а то так до взвода девчоночьего дойдешь.

С е в е р о в. А я бы сейчас и на десять девчонок согласился бы… На двадцать. (Пауза.) А меня, между прочим, уже на встречу Нового года пригласили.

С а к е е в. Это кто же успел?

С е в е р о в. Соседи.

С а к е е в. Познакомился?

С е в е р о в. Познакомился. (После паузы.) Ты знаешь, чего я больше всего боялся там? Влезешь в их шкуру и потеряешь самое главное — человечность. У них там все есть — и сервис настоящий, и техника высокая, только минус человечность. В нашей профессии, Саша, можно заставить себя забыть многое. Даже можно забыть родной язык. Только вот это главное — человечность — забывать нельзя. Тогда — пропал. Гибель. Я уже два месяца здесь, и вот то, что я прятал в себе, тщательно прятал, у нас — норма жизни. Ты знаешь, я первое время вздрагивал, когда мне говорили «товарищ». Вы здесь к этому слову привыкли, значения не придаете. А для меня сейчас это самое прекрасное, что я тебя, соседку, кондуктора могу называть этим словом. И меня тоже называют «товарищ». Ну вот, наслушался я речей и тоже высоким стилем заговорил.

С а к е е в. А меня очень злят все эти разговоры о высоком стиле. Как будто это что-то неприличное. Запрещенное. Ты же о самом главном сейчас говорил — о Родине. Так как же еще о ней можно говорить? Я понимаю, когда для выгоды, для карьеры высокие слова произносят, это действительно… Но ты, Андрюша, на свой высокий стиль имеешь право. (Встал, подошел к окну.) Отсюда университет виден. Покатаю-ка я тебя, Андрей, завтра по Москве. Честное слово, не узнаешь! А елка у тебя хорошая. И фонарики имеются. Ну-ка, мы сейчас иллюминацию устроим. (Включает елочные фонарики.) А ты электрические погаси.

Северов гасит верхний свет.

С е в е р о в (медленно). До Нового года времени еще много. Может, сейчас покатаемся?

С а к е е в. Куда? Куда ты хочешь?

С е в е р о в. Куда я хочу…

Северов медленно идет на авансцену. Лампочки за его спиной постепенно гаснут. И вот только луч прожектора высвечивает его лицо.

Да, да… Это было тоже тридцать первого декабря. Шел легкий снег, мне было двадцать три года, я сбежал по лестнице, вышел из огромного здания нашего наркомата и тогда понял, что у меня действительно осталось немного времени. Завтра первое января 1941 года. А затем начинается мое задание. Задание Родины. И это задание будет единственным и высшим делом моей жизни. Всей моей жизни. А пока… пока у меня было немного времени и молодость. И Новый год впереди.

Тихо вступает музыка. Это мелодия песни из кинофильма «Сердца четырех».

А по улицам так же, как и сейчас, шли люди. Они были празднично одеты, они улыбались. Только вместо «волг» и «москвичей» были «эмки», и их было совсем немного. Я решил, что самое лучшее — это пойти в кино. Посмотреть картину, потом пойти в другой кинотеатр и посмотреть другую. И так до вечера, почти до самого Нового года. Я пошел в кинотеатр «Центральный», на площади Пушкина. В кассе большая очередь. Очередь волновалась — билеты кончались. И когда я подошел к самому окошку, я услышал почти детский голос: «Дяденька, дяденька, возьмите и мне билет». В очереди закричали — пусть сами постоят, но я попросил два билета, кассирша дала их и захлопнула окошечко кассы.

Теперь Северов на фоне падающего снега. Рядом с ним  Н а т а ш а  в короткой меховой шубке.

С е в е р о в. Вот, девушка, два наших последних билета.

Н а т а ш а. Ой, как хорошо… Сейчас я вам отдам деньги. Сейчас, куда-то завалились. Вот платок, варежки, а где же деньги?

С е в е р о в. Не надо, не ищите… Лучше скажите, как вас зовут.

Н а т а ш а. Меня? Наташа. Наташа Кутейникова. Вы знаете, это какая-то священниковская фамилия. От слова кутья, наверно… А вас?

С е в е р о в. А меня… Меня зовут Павлом.

Н а т а ш а. Павел. Это красивое имя. Правда, был Павел Корчагин. Но тот, скорее, Павка. А вы не похожи на Павку. Вы действительно Павел. Серьезный.

С е в е р о в. А вы, Наташа, не боитесь вот так, просто, знакомиться на улице?

Н а т а ш а. Во-первых, мы с вами познакомились не на улице, а в помещении, в кино. А во-вторых, я же комсомолка, я должна быть выше предрассудков.

С е в е р о в. И вы действительно выше?

Н а т а ш а. Не знаю. Но я стараюсь. А мы не опоздаем? А то после третьего звонка не пускают.

С е в е р о в. Да, да, надо идти. Кстати, какая картина идет?

Н а т а ш а. Новая, совершенно новая картина — «Сердца четырех».

С е в е р о в. А кто играет?

Н а т а ш а. Валентина Серова. Которая «Девушка с характером». У нее муж — летчик знаменитый.

С е в е р о в. Счастливая, значит?..

Н а т а ш а. Конечно.

С е в е р о в. А картина-то хорошая?

Н а т а ш а. Говорят, смешная. (Засмеялась.)

С е в е р о в. А я люблю серьезные картины. И про любовь.

Н а т а ш а. Вы надо мной смеетесь, я же вижу, у вас глаза улыбаются, а смеяться нечего, я тоже взрослая. Мне скоро будет двадцать. И я тоже знаю, что такое любовь. Я даже любила…

С е в е р о в. Не может быть.

Н а т а ш а. Ну не смейтесь, не надо. Я даже могу рассказать вам, кого я любила. Потому что любовь уже прошла. Она покрылась паутиной времени.

С е в е р о в. Чем, чем?

Н а т а ш а. Паутиной времени. И про эту мою любовь теперь можно рассказывать. Правда, не всем. Ой, мы опоздаем. Побежали.

Музыка.

С е в е р о в. Потом кончился сеанс. И мы вышли с Наташей на улицу.

Наташа опять рядом с Северовым.

Наташа, вы что, плачете? Зачем? Почему?

Н а т а ш а. А когда люди плачут, это бывает не почему и не зачем. Плачут от счастья или от горя.

С е в е р о в. Кто же это сказал?

Н а т а ш а. Никто. Это я сказала. И вот я уже не плачу. А если по правде, я всегда думаю: почему бывает так красиво и страшно интересно в кино, а в жизни не всегда так. И даже иногда хуже?

С е в е р о в. Я тоже об этом думал.

Н а т а ш а. Ведь правда, это как-то несправедливо. Вот люди там, на экране, живут, как нам хотелось бы жить, а… Нет, да что это я… Все на свете возможно… как бы это сказать…

С е в е р о в. А мы будем жить долго и счастливо. Так ведь?

Н а т а ш а. Да, конечно… как и все. Спасибо. Я пойду.

С е в е р о в. А вы обещали рассказать мне о своей любви, которая этой… как ее… паутиной времени покрылась.

Н а т а ш а. Ничего я не обещала. А потом, вы, наверно, спешите, вас ждут. Вы идите, я вас не держу. Я ведь так просто, в благодарность, что вы мне билет взяли, с вами разговаривала.

С е в е р о в. Ну, это вы шутите. Да и я никуда не спешу. Никуда. И никто меня не ждет. Я даже вообще не знаю, где я буду встречать Новый год.

Н а т а ш а. Вы действительно не спешите? Знаете, это прекрасно. Вы не представляете, как это прекрасно! Вы не смотрите на меня так, я ведь уже взрослая… Я понимаю, что так нельзя разговаривать с первым встречным. Но вы ведь не первый встречный?

С е в е р о в. Конечно, нет.

Н а т а ш а. Вот и прекрасно. Тогда я вам все расскажу. Вы только не идите такими большими шагами, я за вами не поспеваю. Вот какие, Павел, оказывается, на свете бывают истории. Я полюбила одного мальчика, тоже комсомольца. Мне было шестнадцать лет, и мы учились с ним в одной школе. Он толстый, некрасивый и носил очки. А жил он за два квартала от нас. Его звали Митя Ромашкин. И фамилия какая-то для мужчины неподходящая. Ромашкин. Ромашка какая-то… Он увлекался химией, все время торчал в химическом кабинете. Мы считали, что он подлизывается к учительнице, а химичка у нас была жутко строгая…

С е в е р о в. Знаете, Наташа, давайте проведем остаток дня вместе. А этого Ромашкина вы вовсе не любили и сейчас выдумываете, а как закончить эту историю, не знаете. У нас будет прекрасный, счастливый, мирный день… Я ведь завтра уезжаю.

Н а т а ш а. Уезжаете? (Пауза.) Это очень знаменательно. Я завтра тоже уезжаю. В Ленинград. Я там теперь живу и учусь, а раньше жила в Москве, а теперь переехала в Ленинград. Так интересно. Ленинград.

С е в е р о в. А я там никогда не бывал…

Н а т а ш а. Ничего, еще успеете. Я вот в Тбилиси тоже не была, а очень хочется…

С е в е р о в. А в Киеве?

Н а т а ш а. Тоже нет. И в Астрахани не была. И в Алма-Ате. И в Свердловске… А вы знаете, куда мне почему-то очень хочется съездить? В Путивль. Помните: «Князь Игорь», Ярославна.

С е в е р о в. Да что мы все о других городах… А Москва… Только давайте условимся, вы сегодня покажете мне город. Потому что я Москвы совсем не знаю. Я ведь не здешний.

Н а т а ш а. Ну конечно… конечно… Но давайте условимся: ту Москву, ну, которую всем показывают, вы в другой раз увидите. А я вам покажу те места, где я люблю бывать, где я бывала. Где мне было хорошо. Пошли?

С е в е р о в. Пошли.

Музыка. Они идут на авансцену.

Н а т а ш а. А вот здесь я родилась, смотрите. Родильный дом имени Клары Цеткин. А вот здесь меня принимали в пионеры. Вот там, видите, окно на втором этаже, второе справа. В этой комнате все и происходило.

С е в е р о в. А здесь что, в этом парке?

Н а т а ш а. Не скажу. Давайте только посидим на этой скамейке. Хорошо? И молчите. Понимаете, молчите. Это особая скамейка. Я ее никогда, никогда не забуду… А теперь…

В темноте перед Северовым и Наташей возникает прилавок тира.

С л у ж а щ и й  т и р а. Граждане, граждане, молодые люди, тир закрывается. Видите, уже время позднее.

Н а т а ш а. Дядя Семен. Это же я, Наташа. Я же здесь норму у вас выполняла на значок «Ворошиловский стрелок».

С л у ж а щ и й  т и р а. Много, много вас тут сдавало.

Н а т а ш а. Ну хорошо, вот если я попаду в того осла, три минуты наших?

С л у ж а щ и й  т и р а. Да все равно не попадешь. Вот тебе пульки.

Наташа стреляет.

Н а т а ш а (смеется). Попала! Видите, попала, значит, наши три минуты.

С л у ж а щ и й  т и р а. Действительно. Ладно, пока я тут переодеваюсь. Если тебе радость доставляет — стреляй.

Н а т а ш а. А теперь ты, Павел, попробуй. Вот возьми пульки. А ружье вот так открывается. Вот так вот…

С е в е р о в (берет у Наташи ружье). Да, я знаю. Ну, кого хочешь, чтобы я подстрелил? Может быть, тигра?

Н а т а ш а. Нет, лучше вот империалиста с пушкой. В него трудно попасть. Видишь, их пять подряд стоят. Я редко попадаю. (Тихо.) Я ведь специально в самую легкую мишень стреляла, чтобы наверняка. (Смеется.)

С е в е р о в. А если я попаду во все пять? Что мне будет?

Н а т а ш а. Как — что? Ничего не будет, просто будешь молодец.

С е в е р о в. Ну, смотри! (Стреляет подряд пять раз.)

Н а т а ш а. Ой, все пять сбил… Ой…

С е в е р о в. Что ты?

Н а т а ш а. Я загадала. Я такое загадала…

С е в е р о в. Хорошее или плохое?

Н а т а ш а. Хорошее. Очень хорошее. Но этого не может быть.

Медленно зажигаются разноцветные фонарики в квартире Северова. С е в е р о в  и  С а к е е в  вдвоем в комнате.

С е в е р о в. Зачем я тогда назвал себя Павлом? Зачем? Мальчишество какое-то. Ну, что бы случилось, если бы она знала мое настоящее имя?

С а к е е в. Все думаешь о ней?

С е в е р о в. Думаю.

С а к е е в. В сорок втором и в сорок пятом по твоей просьбе мы искали ее. Наташу Кутейникову. Видишь, я даже фамилию ее не забыл. Нам сообщили, что она погибла во время бомбежки. Мы еще раз проверили после войны — сам понимаешь: блокада, Ленинград. И никаких следов… Ничего нового.

С е в е р о в. Спасибо.

С а к е е в. За что же спасибо? Вот если бы нашли, тогда действительно было бы спасибо.

С е в е р о в. Спасибо за то, что заговорил о ней, что… помнишь. Ты даже не представляешь, как мне хочется говорить о ней. Хотя бы просто говорить. Выговориться. А с кем? Вот с тобой можно, и на этом спасибо.

С а к е е в. А как же там было?

С е в е р о в. Там? Ты знаешь, у меня выработалась привычка говорить с самим собой. Такие длинные монологи. Контролируешь лучше себя… Да и, как известно, поговорить с умным человеком приятно. Но если не с умным, то, во всяком случае, со своим…

С а к е е в (повторил). Никаких следов…

С е в е р о в. Это, в общем, понятно. Она же уехала в Ленинград… А там блокада, голод… смерть…

С а к е е в. Думаешь, все-таки погибла?

С е в е р о в. Не знаю.

С а к е е в. Значит, не уверен? Тогда почему ты перестал запрашивать о ней? Почему?

С е в е р о в. Считал, что даже если она осталась жива… напоминать о себе уже ни к чему. Прошла война, началась мирная жизнь…

С а к е е в. А если все-таки она…

С е в е р о в. Знаешь что… поедем, Саша.

С а к е е в. Куда?

С е в е р о в. К родильному дому имени Клары Цеткин, к тому Дому пионеров, к тому парку. И к тому дому… ее дому.

С а к е е в. Но она не живет… не жила там больше… Если я не путаю, да, мы узнавали… там жил ее какой-то родственник. Но тогда он нам ничего не мог сообщить о ее судьбе.

С е в е р о в. И все-таки поехали, Саша.

С а к е е в. Договорились.

С е в е р о в. Договорились.

КАРТИНА ВТОРАЯ

Прошло несколько часов. Комната Северова. В комнате совсем темно. Потом электрический свет зажигается. С е в е р о в  и  С а к е е в. Они, видимо, только что вошли. В руках Северова несколько свертков.

С а к е е в. Что, Дед Мороз, узнал столицу?

С е в е р о в. Скорее все-таки узнал. Конечно, конечно, и улицы новые и проспект. Но вот дух, что ли, московский не изменился. Добрый город.

С а к е е в. Я смотрю, ты о городах словно о людях судишь.

С е в е р о в. А как же иначе — архитектура в городах все-таки не самое главное. Я их много, городов, перевидал. Разных. Бывает, вроде к городу придраться нельзя. Дворцы, музеи, бульвары шикарные. А холодно в нем. И все эти красоты подчеркивают эту гнетущую холодность. И люди в нем живут хмурые какие-то, недобрые. А Москва — добрый город.

С а к е е в (улыбаясь). Ну, это она нам такой кажется. Потому что родная.

С е в е р о в. Как странно, Саша. Столько зданий снесли, а родильный дом имени Клары Цеткин на месте стоит. И Дворец пионеров тоже.

С а к е е в. А почему ты все-таки не захотел поехать в Сокольники, к дому, в котором она жила? Хотя, в общем, я тебя понимаю.

С е в е р о в. Не все сразу… Не все сразу…

С а к е е в. Ты знаешь, у тебя даже легкий акцент остался. И ведешь ты себя не так, как москвичи…

С е в е р о в. Чем же?

С а к е е в. Это, конечно, смешно, но москвич, он напористее тебя… Он своего добьется. Если надо в автобус влезть, он влезет. Справедливость найти, хотя бы в магазине, он найдет. А ты какой-то чопорный, вежливый, осторожный.

С е в е р о в (улыбнулся). Я вот по Москве с тобой сейчас проехался, и появилось во мне ощущение, которое я давно не испытывал. Радостное предчувствие, что ли?

С а к е е в. А если короче — надежда. Так?

С е в е р о в. Так.

С а к е е в. Вот ты и подарков накупил. (Кивает на свертки.) Дедом Морозом решил стать.

Северов улыбается.

А я вот тебе доложу, дорогой волшебник. До Нового года часа четыре осталось. Анна моя, наверно, уже всеми словами нас проклинает. Так что шагом марш за мной. Придешь, коньячка выпьешь, и совсем тебе хорошо станет, Андрюша.

С е в е р о в. Ты, значит, не веришь.

С а к е е в. Если честно… не хотел я с тобой об этом разговаривать. Это твое личное дело. Как это говорят, святое… Только твое. А, видимо, придется. Ты меня, наверно, считаешь сейчас старым, черствым, равнодушным. Считай как хочешь. Только я-то в одном убежден. Достаточно с тебя. Ты такое перенес, что на десятерых спокойно хватит. И горя я твоего больше не хочу. И разочарования твоего видеть не желаю. Прошло двадцать восемь лет. Целая жизнь. Ты сам несколько часов назад об этом же говорил. И вдруг тянешь меня в магазин, покупаешь какие-то платья, сапожки. Для кого?

С е в е р о в. Ну просто захотелось купить. Тебе что, денег жалко?

С а к е е в. Мне сердце твое жалко. Не хочу, чтобы терзал ты себя зря. Я понимаю твою веру в Наташу, твою надежду, там… Это силы тебе придавало. Но теперь неужели опять будешь в несбывшееся верить? Пойми: я не из тех, кто не верит в любовь с первого взгляда. Верю я в такую любовь. Сам женился с ходу, можно сказать… И вот скоро свадьбу серебряную отмечать собираюсь. Но у тебя же особый случай, Андрей… Все-таки двадцать восемь лет. И ты на одном конце планеты, она на другом… И ни слуха ни духа друг о друге.

С е в е р о в (улыбнулся). А вдруг будет «и слух и дух».

С а к е е в. Не шути.

С е в е р о в. Может быть, у меня действительно особый случай.

С а к е е в. А собственно говоря, почему она обязана тебя ждать? Почему? И потом, неужели ты не понимаешь, что за столько лет характер человека меняется? И еще вот что: ну, есть в тебе она, та Наташа, юная, красивая. Ты же ее такую помнишь и любишь. Так пусть она и останется такой. Как часть твоей души. А предположим, все-таки она жива… Извини меня, Андрюша, но надо правде в глаза смотреть. Увы, уже пожилая женщина эта твоя Наташа. Вроде соседки, о которой ты мне рассказывал. Муж, дети, наверное, взрослые. Внуки. Ты извини меня, Андрей, я откровенно…

С е в е р о в. Да что ты, Саша, что ты… Может быть, ты в чем-то и прав.

С а к е е в. Я не хотел причинять тебе боли. Поверь.

С е в е р о в. Верю. (После паузы.) Ты, конечно, прав… прав…

С а к е е в. А может, и нет, черт возьми. Может, я действительно старый дурак, упустил что-то… Чего-то понять не могу. Главное, Андрей, чтобы тебе было хорошо.

С е в е р о в. А мне хорошо, Саша. Мне очень хорошо. Я вернулся на Родину. Я среди своих. И когда я думаю о ней, то, помнишь, как у Пушкина: «печаль моя светла».

С а к е е в (смотрит на часы). Андрей… Честное слово, мы на Новый год опоздаем. И жена мне такую далеко не светлую печаль выдаст! Поехали.

С е в е р о в. Саша, ты поезжай, а я приеду позже. Адрес у меня твой есть… Я приеду.

С а к е е в. Ты что, один Новый год собираешься встречать? Возил его, как извозчик, по всей Москве, думал, посидим, старое вспомним. Ты же с моей семьей даже не знаком.

С е в е р о в. Я приеду, Саша. Обязательно сегодня приеду к тебе.

С а к е е в. Хорошо, Андрюша, если ты так решил… Я понимаю. Но запомни: мы тебя будем ждать.

С е в е р о в. Да, я скоро приеду. С наступающим тебя.

С а к е е в. Тебя тоже. Все. Поехал. А тебя ждем. (Уходит.)

Северов смотрит на свертки, тихо произносит: «Дед Мороз»… Гасит свет. Идет на авансцену.

С е в е р о в. Дед Мороз… Тогда, в тот наступающий Новый год, примерно, в это время мы шли с Наташей пешком от центра к Сокольникам…

И снова чуть слышно возникает мелодия из кинофильма «Сердца четырех». Появляется  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. А ты знаешь, я в детстве действительно верила, что Дед Мороз существует на самом деле. Просто свято верила. Потому что когда я была совсем маленькой, отец переодевался Дедом Морозом и являлся ко мне, когда я уже засыпала. В первые минуты Нового года… Я после боя курантов открывала глаза и, хотя мне очень хотелось спать, боролась со сном до его прихода. Отец действительно был похож на Деда Мороза… И еще я помню — мама очень смеялась. Она вообще была смешливой. Буквально от всего смеялась.

С е в е р о в. У меня ничего такого не было. Я в деревне, в Поволжье, родился. Родители от голода умерли. Потом детский дом. В общем, ничего такого не было.

Н а т а ш а. Это печально. Ты знаешь, мне тебя жалко. Очень жалко. Я даже не представляю себе, что со мной было бы, если бы вот у меня не было такого детства. Такого напряженно счастливого детства. Я бы тогда не была такая доверчивая, что ли…

С е в е р о в. А это хорошо или плохо?

Н а т а ш а. И хорошо, и плохо. Одновременно. Когда человек сильный — это хорошо, если слабый — плохо.

С е в е р о в. Они живы, твои родители?

Н а т а ш а. Отец под Халхин-Голом погиб. Он был красный командир. Краском. Уехал и погиб. Помню, к нам приходили разные люди, которых я раньше не знала, — друзья. А через год умерла мама. Нет, нет, ты не беспокойся, это я уже пережила. И сейчас спокойно обо всем говорю. Мама очень любила отца и умерла. Это же так понятно.

С е в е р о в. Значит, она просто не могла без него.

Н а т а ш а. И ты знаешь, как мне было тогда жутко плохо! Но я поборола себя. Я много читала, занималась общественной работой. Записалась в «Ворошиловские стрелки». В общем, старалась жить полной жизнью. Поэтому я и в Ленинград уехала. Поступила в техникум, на первый курс. Комнату я нашу сдала. А сейчас в Москве я случайно. К дяде приехала. А его нет, он в Суздаль зачем-то уехал. Хорошо, ключи у соседей оставил. Я ему телеграмму не дала. Вот такие дела.

С е в е р о в. Давай я тебе подарю что-нибудь на Новый год. Что ты хочешь?

Н а т а ш а. Не надо. Я ведь не маленькая. Хотя… подари мне барабан. Ты не смейся, вот такой простой маленький барабан. С которым ходят пионеры. Барабан и палочки.

С е в е р о в. Ты что, хочешь учиться играть на барабане?

Н а т а ш а. Не знаю. Я как-то прочитала слова Гейне: «Поэт должен быть барабанщиком революции». И ты знаешь, я запомнила эти слова. Вот прямо, в буквальном смысле. И мне бы хотелось, чтобы у меня был барабан, чтобы он висел на стене. Чтобы можно было к нему подходить и вот так вот отстукивать марш. Вот так вот… по его сухой тугой коже…

С е в е р о в. Ты хочешь стать поэтом?

Н а т а ш а. Не знаю. Я никогда не писала стихов. (Вздохнула.) Не умею.

С е в е р о в. А говорят, есть такой учебник. Там рифм много, выбирай любую… и будут стихи…

Н а т а ш а. А ты видел этот учебник?

С е в е р о в. Нет.

Н а т а ш а. Жалко. А где же елка? Где праздничный стол? Где подарки? Где Дед Мороз?

С е в е р о в. Сразу так много вопросов. Подарок мы тебе сейчас купим — барабан. Елка будет. Вот с праздничным столом труднее. Может быть, пойдем куда-нибудь в столовую или даже в ресторан?

Н а т а ш а (серьезно). Я не хочу. Я уже решила. Мы пойдем с тобой в парк, подойдем к елке и выпьем бутылку шампанского, когда пробьет двенадцать. Потом ты проводишь меня домой, это отсюда совсем рядом. Хорошо?

С е в е р о в. Дай мне твою руку.

Н а т а ш а. Ты что, хочешь гадать по руке?

С е в е р о в. Нет, что ты… я и не умею.

Н а т а ш а. А то я боюсь, когда мне гадают. Я не люблю этого.

С е в е р о в. Тебе когда-нибудь плохое нагадали?

Н а т а ш а. Нет, просто не люблю. Я буду тогда думать, а вдруг на самом деле так и будет. А зачем? Это сбивает. В жизни надо идти всегда прямо. Так отец мой говорил.

С е в е р о в. Время. Надо спешить, Наташа, а то у нас не будет ни барабана, ни шампанского.

Н а т а ш а. Пошли?

С е в е р о в. Пошли.

Перед Северовым и Наташей прилавок магазина, за ним пожилая  П р о д а в щ и ц а.

П р о д а в щ и ц а. Вам повезло, молодые люди, вы последние в этом году наши покупатели.

Н а т а ш а. С наступающим вас Новым годом, товарищ продавец.

П р о д а в щ и ц а. Спасибо. И вас также. И вашего кавалера.

Н а т а ш а. «Кавалера»… Слышал, как тебя назвали, Павел? Это очень смешно. Оказывается, ты — мой кавалер.

П р о д а в щ и ц а. А что же смешного в том, что молодой человек ваш кавалер?

Н а т а ш а. Просто весело.

С е в е р о в. Как-то неправильно. Обычно говорят — знакомый, друг… Это раньше…

П р о д а в щ и ц а. Моя молодость как раз совпала с этим вашим «раньше». У меня не было знакомых, у меня были кавалеры. Потом эти кавалеры ушли на германскую войну, потом на гражданскую, некоторых я еще встречала во время нэпа, а сейчас уже никого не осталось. Умерли, наверно, мои кавалеры. Так вот. Что вам угодно, молодые люди?

С е в е р о в. Я хочу купить у вас барабан.

П р о д а в щ и ц а. Какой барабан?

С е в е р о в. Обыкновенный, пионерский. И две палочки к нему.

П р о д а в щ и ц а. Ах, такой маленький барабан. (Достает из-под прилавка барабан.) Такой?

С е в е р о в. Такой, Наташа?

Н а т а ш а (восхищенно). Именно такой!

С е в е р о в. Деньги можно вам?

П р о д а в щ и ц а. Можно мне. (Пока Северов достает деньги.) Вы, наверно, эти… пионервожатые?

С е в е р о в. Нет, что вы…

П р о д а в щ и ц а. Я теперь замечаю, что молодые люди знакомятся по профессии: геолог и геологиня, ударник и ударница.

С е в е р о в. А раньше как было?

П р о д а в щ и ц а. Ну что вы… раньше… А действительно, что было раньше? Что говорить, раньше многое было по-другому.

Н а т а ш а. Это мой кавалер сделал мне новогодний подарок.

П р о д а в щ и ц а. Странно… Дарить девушке на Новый год барабан. Я понимаю — духи, коробку конфет шоколадных…

С е в е р о в. Наташа, может быть, действительно…

Н а т а ш а. Нет! Нет. Это предел моих мечтаний, Павел. Духи кончатся, а конфеты я сразу съем. А барабан, он похож на сердце, которое все время стучит. И никогда не унывает. (Бьет в барабан.)

Музыка. Северов один в своей комнате.

С е в е р о в. Когда в декабре сорок четвертого меня вывели расстреливать, я не знал, что это будет лишь инсценировка, внутренне я уже был готов к смерти. Но вот, когда забили барабаны, я вдруг понял, что не умру. И хотя звуки этих больших армейских барабанов были мало похожи на звук того маленького… я вдруг вспомнил Новый год. Наташу и те ее слова, про сердце…

Звонок. Северов идет в переднюю и возвращается с  С о с е д к о й.

С о с е д к а. Андрей Михайлович, я за вами.

С е в е р о в. Зачем вы беспокоитесь?

С о с е д к а. Плохо, когда человек такой праздник, как Новый год, встречает один. А потом, у нас радость.

С е в е р о в. Радость…

С о с е д к а. Сын из армии на побывку приехал. Он спортсмен у нас. Ну, его команда кубок там какой-то выиграла, вот его и наградили поездкой домой. И надо же, телеграмму даже не прислал. Это я, говорит, вам как подарок. Действительно подарок. Пойдемте, Андрей Михайлович, я вас с ним познакомлю.

С е в е р о в. У меня и галстук не повязан.

С о с е д к а. Господи, да зачем он? Мы по-простому, без всякого парада. Простите, Андрей Михайлович, вы что, из военных будете?

С е в е р о в. Почему вы так решили?

С о с е д к а. Видела, как вы с генералом в машину садились!

С е в е р о в. Да, я был военным.

С о с е д к а. А теперь в отставке?

С е в е р о в. Нет, не в отставке. Я теперь преподавать буду.

С о с е д к а. Ясно. Опытом делиться. Жалею.

С е в е р о в. А чего же жалеете?

С о с е д к а. Да муж мой в этом году на пенсию идти должен. Как вспомнит, расстраивается. А тут вы бы как раз… Ну и вам веселее было бы… Пойдемте, Андрей Михайлович, я вас пирогом угощу. (Смотрит на свертки.) Хотя что же это я… может, вы собрались уже куда? Вон, видимо, и подарки купили.

С е в е р о в. Да, купил кое-что. (Разворачивает один из свертков.) Вот, взгляните, так сказать, с женской точки зрения.

С о с е д к а. Ох, Андрей Михайлович, видно, скоро у меня не только сосед, но и соседка появится… Вы, наверно, вдовый?

С е в е р о в. Вроде этого…

С о с е д к а. Не буду, не буду… У каждого человека своя жизнь, и это уважать надо…

С е в е р о в. Ну так нравятся?

С о с е д к а. Сапоги импортные. Красота-то какая! Где же это вы достали?

С е в е р о в. На Таганке, кажется, в универмаге.

С о с е д к а. У вас там знакомство или как, Андрей Михайлович?

С е в е р о в. Да нет, просто пошел и купил.

С о с е д к а. И очереди никакой?

С е в е р о в. Никакой.

С о с е д к а. Это надо же, что делается. За день, за два пойдешь — ничего. А перед самым Новым годом выбрасывают. Это они для плана все, для плана.

С е в е р о в. Значит, нравятся сапоги?

С о с е д к а. Замечательные!

С е в е р о в (разворачивает другой сверток). И еще вот…

С о с е д к а. Костюмчик джерси. Там же брали?

С е в е р о в. Там же.

С о с е д к а. План, опять же план.

С е в е р о в (разворачивает свертки). Ну, я рад, что вам мои подарки понравились.

С о с е д к а. Ох и завидую я вашей женщине! Хотя, если честно, для таких сапожков модных я уже старовата.

С е в е р о в. Староваты… А сколько вам? Хотя… простите меня.

С о с е д к а. Да чего там… В молодости и в старости годы не скрывают. Ни к чему это. Мое время, Андрей Михайлович, уже к пяти десяткам подбирается. Вот вроде и трудное время пережили, а все равно так незаметно годы пролетели. Все время молодая, молодая, и вдруг на тебе — уже возраст! Так что вроде теперь мне такие сапожки ни к чему. Скажут: что это ты вынарядилась, бабушка? Хотя вы знаете, что дело вкуса. Сейчас многие пожилые женщины одеваются, как молодые. Значит, уходите. Андрей Михайлович? А может, на минутку к нам зайдете? Старый год проводить.

С е в е р о в. Проводить…

И стремительно идет на авансцену. Свет за его спиной гаснет.

Проводить… (Быстро, взволнованно.) Это уже было после… После того, как мы встретили Новый год в парке, после ее комнаты. Ранним январским утром мы шли с ней по перрону. Наташа пришла меня проводить.

Далекие гудки паровоза. Рядом с Северовым  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Ты билет потерял?

С е в е р о в. Нет, что ты… Вот мой билет.

Н а т а ш а. Что это я тебе хотела сказать такое… Вот ты вернешься, и мы поедем с тобой в Путивль, ладно?

С е в е р о в (улыбнувшись). Это там, где князь Игорь и Ярославна…

Н а т а ш а. Да. Зимой поедем. В Новый год. Хорошо?

С е в е р о в. Обязательно.

Н а т а ш а. Сколько еще осталось времени?

С е в е р о в. Еще минут десять.

Н а т а ш а. Ох как много.

С е в е р о в. Разве это много? Всего десять минут.

Н а т а ш а. Ты знаешь, я понимаю, я должна сказать тебе что-то особенное.

С е в е р о в (не сразу). Почему ты не спрашиваешь, зачем я еду в этот город?

Н а т а ш а. Значит, тебе так надо. И если ты мне ничего не говоришь, значит, так тоже надо. А потом, какая разница — в тот или другой город ты уезжаешь. Ты уезжаешь…

С е в е р о в. Мы будем писать друг другу. Я тебе свой адрес напишу в Ленинград.

Н а т а ш а. А если не напишешь?

С е в е р о в. Напишу.

Н а т а ш а. Поклянись!

С е в е р о в. Я…

Н а т а ш а. Нет. Не надо никаких клятв. А если что-нибудь случится и ты все-таки не сможешь… и будешь страдать… А я хочу, чтобы ты был спокоен и счастлив.

С е в е р о в. Наташа.

Н а т а ш а. Повтори…

С е в е р о в. Наташа, Наташа, На-та-ша…

Н а т а ш а. Все. Я услышала. Я запомнила, как ты говоришь мое имя.

С е в е р о в. Открой глаза.

Н а т а ш а. И все-таки, я не буду говорить тебе «прощай». Я скажу: «прощай, елка», «прощай, Новый год»… А ты не прощай…

С е в е р о в. И ты не прощай. Ты береги себя.

Н а т а ш а. Не беспокойся. Не беспокойся за меня. Я буду жить. И ты приедешь ко мне в Ленинград. Я тебя дождусь. Ты даже не знаешь, какая я волевая и выносливая.

С е в е р о в. Дай мне твою руку. Видишь, ты совсем замерзла. И руки у тебя холодные-холодные… Я сейчас согрею их.

Н а т а ш а. А чего мы, собственно говоря, так волнуемся? Ведь пройдет немного времени, и мы снова будем вместе.

С е в е р о в. Да.

Н а т а ш а. А почему у тебя глаза грустные?

С е в е р о в. Наташа! Понимаешь…

Н а т а ш а. Подожди, подожди… Вот увидишь, я очень похорошею за это время. Ведь я живу в Ленинграде. Это такой красивый город. Я буду ходить по Невскому и смотреться в каждую витрину. Я хочу быть красивой… И я буду оборачиваться на каждое зеркало, на каждую витрину: красивая ли я?

С е в е р о в. Ты очень, очень красивая…

Н а т а ш а. А ты знаешь, я хочу быть бухгалтером. Бухгалтерши, они все такие страшные, и я тоже буду страшной. Но когда я буду кончать работу, все будут поражаться — неужели это она? Какой она вдруг стала прекрасной! Я говорю что-то не то… Ты прости меня… я тебя очень люблю. Так, так сильно, что мне хочется плакать. Давай поедем вместе. Куда угодно, только вместе. Я боюсь расставаться с тобой. Ты уедешь, и тебя не будет. Ты пойми, пойми… Тебя не будет, вот просто так — не будет. Будут все, а тебя не будет. Я буду стоять здесь одна. Те же дома, те же машины, будет так же светить солнце, а тебя не будет… За что? За что? Я не такая уж счастливая… Ты прости меня… сейчас все пройдет…

Гудок паровоза. Сначала медленно, а потом все громче, громче начинают стучать колеса, и Наташа медленно уходит от Северова.

Павел! Павел… не уезжай… я прошу тебя…

С е в е р о в. Наташа! Наташенька! Я люблю тебя. Я буду любить тебя всегда! Всегда!..

Н а т а ш а. Боже мой… Павел!

С е в е р о в. Жди! Жди… Я вернусь. Я обязательно, во что бы то ни стало — вернусь…

Н а т а ш а. Я дождусь… я дождусь…

С е в е р о в. Береги себя! Береги… На-та-ша…

Н а т а ш а. Я жду-у… те-бя…

Свет зажигается. В комнате  С е в е р о в  и  С о с е д к а.

С е в е р о в. Я пойду! Вы знаете, я все-таки пойду. (Быстро берет свертки. Уходит из комнаты. Слышно, как хлопает за ним дверь.)

С о с е д к а (удивленно). Андреи Михайлович, что с вами? Куда же вы?

С е в е р о в. Я ее найду.

З а н а в е с

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

КАРТИНА ТРЕТЬЯ

В Москве, в районе Сокольников, еще сохранились старые деревянные двухэтажные дома, которые стоят прямо на окраине парка. Дом и часть его двора, который переходит в парк. Скамейка под фонарем. Небольшая, установленная на улице новогодняя елка. Около нее  Д в о р н и ч и х а. Из дому выходит  К о п ы т и н. Высокий, пожилой, в длинном, почти до пят, пальто, в шапке-ушанке.

Д в о р н и ч и х а. Сергей Тимофеевич, с наступающим вас.

К о п ы т и н. Тебя, Тамара, также… Хотя не люблю я праздников.

Д в о р н и ч и х а. Не любите? Как же так? Гости на праздники, угощение на праздники. Все счастливые на праздники, а вы не любите…

К о п ы т и н. А ты заметила, как мало народу на улицах? Завтра с утра и вовсе как в пустыне будет. Я люблю, чтоб по магистралям народ шел. А то тихо, как тогда.

Д в о р н и ч и х а. Когда же тогда, Сергей Тимофеевич?

К о п ы т и н. Давно. (Махнул рукой.) Да и неинтересно тебе об этом знать. Папиросы кончились. Опять же — праздник. Мало того, что все магазины закрыты, стрельнуть не у кого. Пойду, может, кого хоть в парке встречу… Все-таки парк…

Д в о р н и ч и х а. Смотрите, Новый год пропустите.

К о п ы т и н. Успею. (Уходит.)

Выходят  С е в е р о в  и  Ш о ф е р  т а к с и.

Ш о ф е р  т а к с и. Может, этот дом? Узнаете, товарищ, или опять не туда мы заехали?

Северов не отвечает.

Вы меня, конечно, извините, но если это не то, поедем дальше. А то я к двенадцати хотел домой заскочить.

С е в е р о в. Да, это тот самый дом.

Ш о ф е р  т а к с и. Ну, слава аллаху. Думал, до утра вас придется возить. Сколько лет, вы сказали, прошло?

С е в е р о в. Почти тридцать.

Ш о ф е р  т а к с и. Смотри-ка… Хоть и деревянный, а стоит, и ничего ему не делается. Видать, еще купцы строили. Я читал, в этом районе до революции купцы больше жили…

С е в е р о в (протягивает Шоферу деньги). Вот, возьмите. И спасибо вам.

Ш о ф е р  т а к с и. Да чего там. Я понимаю. Смотрите-ка, мы с вами второй Огородников проезд искали, а это, оказывается, теперь улица Потейкина. Я же говорил — переименовали. У нас это очень любят — именами разными называть. А шоферам ищи. (Дворничихе.) Интересно узнать, товарищ дворник, что же это за личность такая, этот Потейкин, что его именем улицу назвали?

Д в о р н и ч и х а. Да я точно не знаю.

Ш о ф е р  т а к с и (Северову). Ну вот и пожалуйста. Никто толком ничего не знает. А, ладно… Побегу. Счастливого вам Нового года, товарищ…

С е в е р о в. И вам.

Ш о ф е р  т а к с и. Это надо же… У нас улицы Петра Первого нет, а Потейкина есть. (Уходит.)

С е в е р о в. Простите. А где березы? Здесь перед домом стояли три березы.

Д в о р н и ч и х а. Верно — были… Их срубили в прошлом году. Они свет в окнах загораживали. Зря, конечно. Могли бы и не рубить. Все равно этот дом скоро сносить будут.

С е в е р о в. Неужели будут сносить?

Д в о р н и ч и х а. Вы что, может, жалеете, гражданин? А вы попробуйте поживите в этом деревянном доме. Удобств никаких. Это он отсюда красивый. Люди наконец квартиры получат в хорошем каменном доме. А на этом месте будет станция метро.

С е в е р о в. У вас тут тихо. Как в деревне.

Д в о р н и ч и х а. Это потому, что все к Новому году готовятся. А вы, гражданин, случайно не к Уткиным? Так вас, наверно, заждались. Юрка Уткин все кричал: «А где же Вася?» Может быть, вы и есть как раз тот Вася?

С е в е р о в. Скажите… а Кутейниковы… Кутейниковы живут в вашем доме?

Д в о р н и ч и х а. Кутейниковы… Да нет, гражданин, не проживают у нас такие. Видно, вы ошиблись все-таки. Э, жалость, и такси отпустили. Как же вы теперь? Новый год все-таки…

С е в е р о в. Ничего… Я дойду до трамвая. Значит, не живут?

Д в о р н и ч и х а. Подождите, подождите… уж больно знакомая фамилия. Кутейниковы… Кутайнико… Это… вы знаете, у нас в доме действительно жил Кутейников. Только он примерно лет десять назад скончался.

С е в е р о в. Десять лет назад.

Д в о р н и ч и х а. Примерно.

С е в е р о в. Ясно… А кто теперь в его комнате живет? Не знаете?

Д в о р н и ч и х а. Почему это не знаю? Там теперь Илларионова живет. Вместе с сыном. Вам эта фамилия не знакома?

С е в е р о в. К сожалению, не знакома.

Д в о р н и ч и х а. А между прочим, эта Илларионова какая-то родственница покойному Кутейникову.

С е в е р о в. Родственница? Простите, а сколько ей лет?

Д в о р н и ч и х а. Да кто это знает? Она замкнутая какая-то. Не поймешь от этого и возраст. Может, тридцать ей, а может, сорок. А может, и больше. Неразговорчивая она…

С е в е р о в. А ее имя? Вы, может, имя ее знаете?

Д в о р н и ч и х а. Знала… а вот забыла…

С е в е р о в. Может быть, Наташа? Наташа?

Д в о р н и ч и х а. Вроде… Наташа. Хотя ручаться не могу. Какое-то простое имя.

С е в е р о в. Она сейчас дома?

Д в о р н и ч и х а. А мне откуда это знать? Я что, слежу за ней? Поднимитесь и узнайте сами. Хотя вон ее два окна, светятся, значит, дома…

Входит  М и л и ц и о н е р.

М и л и ц и о н е р. Тамарочка, с наступающим тебя.

Д в о р н и ч и х а. Вас также.

М и л и ц и о н е р. А чего же это вы, Тамарочка, елку не зажигаете?

Д в о р н и ч и х а. Домоуправ не позволил. Надо, говорит, электроэнергию беречь. Завтра днем детский утренник планируется, тогда, говорит, и зажжем…

М и л и ц и о н е р. Чего же ее днем-то зажигать? Никакого эффекта.

Д в о р н и ч и х а. Экономит все. Ему говорят — давай на детский утренник артистов пригласим, так он ни в какую. У нас, говорит, своя самодеятельность имеется. А какая самодеятельность — умора просто…

М и л и ц и о н е р. А чего?

Д в о р н и ч и х а. Общественница из пятой квартиры Снегурочку изображать будет. А она, эта общественница, уже второй год как на пенсии. Сантехника Егорова доктором Айболитом нарядят.

М и л и ц и о н е р. А кто же Деда Мороза изображать будет?

Д в о р н и ч и х а. Да из котельной дядю Васю заставили. Только он напьется к завтрему. Просто умора.

М и л и ц и о н е р. А что же это домоуправ вас, Тамарочка, в качестве артистки не использовал?

Д в о р н и ч и х а. И ко мне подбирался. Чтобы я эту, как ее, ну эту… Шехерезаду изображала. «Ты, говорит, все равно татарка». Только я наотрез. Лучше увольняйте, а позориться не буду…

М и л и ц и о н е р. Отстал?

Д в о р н и ч и х а. Отстал.

М и л и ц и о н е р. А между прочим, начальство твое к сыну в Химки укатило. Так что спокойно можешь елку зажечь.

Д в о р н и ч и х а. А вдруг еще явится…

М и л и ц и о н е р. Да что ты… До утра там будет. А то обидно — Новый год, а елка не горит.

Д в о р н и ч и х а. Да мне самой хочется. Наряжали, наряжали…

М и л и ц и о н е р. Ну и иди зажигай, Тамарочка…

Д в о р н и ч и х а. Вы хоть и старшина, а на преступление меня толкаете. Так уж и быть. Сейчас. (Уходит.)

М и л и ц и о н е р (Северову). А вы что же, гражданин…

С е в е р о в. Что я?

М и л и ц и о н е р. В такой день один на улице.

С е в е р о в. Да вот, жду…

М и л и ц и о н е р. Понятно. Я-то думал, один я такой. Хотя мне по долгу службы находиться на улице полагается. А домоуправ еще елку зажигать запретил. Просто безобразие. Мне ведь тоже под красивой елкой хотелось бы Новый год встретить…

И словно в ответ на слова Милиционера елка зажигает свои огни. Северов медленно идет на авансцену.

С е в е р о в. Без десяти двенадцать мы вошли тогда с Наташей в этот парк…

Стук барабанных палочек. Рядом с Северовым  Н а т а ш а. У нее на груди маленький барабан. В руках палочки.

Н а т а ш а. Последний раз. (Ударяет палочкой.) А теперь пускай будет тихо. Зайдем в эту аллею. Здесь, правда, совсем темно.

С е в е р о в. А вот скамейка. Мы можем посидеть пока. А потом пойдем вон к той елке.

Н а т а ш а. Какая огромная! Ты видишь, у нас елка выше той, которая в Колонном зале. Ой, чуть шапка не упала, я хотела на самую верхушку посмотреть.

С е в е р о в. А нас не прогонят отсюда?

Н а т а ш а. Кого нам бояться?

С е в е р о в. Но как мы дойдем до елки? Тебе же снег в ботинки набьется.

Н а т а ш а. Ну и пусть. У тебя есть часы?

С е в е р о в. Есть. Только стрелки плохо видно. Но мы спички будем зажигать. (Зажигает спичку.) Без семи двенадцать. Скоро Новый год.

Н а т а ш а. Новый год… новые дни… И что-то впереди. Может быть, это будет самый счастливый год в моей жизни. Дай-то бог. Я буду жить в Ленинграде, буду получать от тебя письма.

С е в е р о в. Наташа, можно, я тебя поцелую?

Н а т а ш а. Можно, можно. А знаешь, почему? Если хорошо встретишь Новый год, то и весь год хорошо пройдет. Я много болтаю, да?

С е в е р о в. Наташенька… (Целует ее.) Ты счастлива?

Н а т а ш а. Ага… (Вздохнула.) Я очень счастлива. Я и болтаю от счастья. А обычно я ведь молчаливая.

С е в е р о в. Ого, уже без пяти.

Н а т а ш а. Ой, как глубоко…

С е в е р о в. А я тебя донесу на руках.

Н а т а ш а. Не надо.

С е в е р о в. Ты пойми, Наташа, тогда я тебя целый год буду носить на руках!

Н а т а ш а. Ты?

Северов молчит.

Ты что нахмурился? Не надо, не надо… Я прошу тебя. Я знаю, наверное, все сложнее, чем нам сейчас кажется, но, ради бога, не надо хмуриться. Если ты, если…

С е в е р о в. Тронь ветку рукой. Какой снег…

Н а т а ш а. Нет. А сейчас я сыграю тебе на барабане свой любимый марш.

С е в е р о в (вынимает из-за пазухи шампанское). Подожди. Сначала мы дадим шампанского елке. Ведь у елки тоже Новый год! А потом будем пить сами из горлышка.

Н а т а ш а (чиркает спичкой). Без одной минуты. Ну вот, а теперь загадываем желание. Только… только про себя. Загадывай, загадывай быстрей. Быстрей…

С е в е р о в. Загадал. Все.

Н а т а ш а. Все! Новый год!

С е в е р о в (откупоривает шампанское). С Новым годом, Наташа! Пей…

Н а т а ш а. Теперь ты…

С е в е р о в. Я вижу твои глаза. (После паузы.) Вот удивительно — миллионы людей, таких разных, сейчас пьют и надеются на счастье. Загадывают желания. Удивительная минута.

Н а т а ш а. Паша, Пашенька, какое на свете может быть счастье! Как может быть прекрасно всем! Такое удивительное счастливое место — эта наша Земля. Это же надо, понимать!

С е в е р о в. И все будет хорошо… все. У тебя. Есть люди, которые просто обречены на счастье. И ты вот из них…

Н а т а ш а. Спасибо. (Оглядывается.) Ни души. И только наши следы на снегу. Вот и наступил тысяча девятьсот сорок первый год… Новый год… И мы вместе.

С е в е р о в. Я люблю тебя… Наташа.

Н а т а ш а. Не надо. (Пауза.) Повтори еще раз.

С е в е р о в. Я люблю, я люблю тебя, Наташа.

Н а т а ш а. Как это прекрасно звучит: «Люблю тебя». Странно, вот я и увидела того человека… тебя. А я думала, что ты будешь другим.

С е в е р о в. Каким?

Н а т а ш а. Не знаю… Мне казалось, что я полюблю… слабого, смешного человека. Как Чарли Чаплин.

С е в е р о в. А я не смешной?

Н а т а ш а. Нет, ты другой. И я даже боюсь тебя.

С е в е р о в. Конечно, я очень страшный. У меня один глаз и изо рта валит дым.

Н а т а ш а. Теперь я понимаю, почему я хотела поехать в Путивль. Там была Ярославна… Она ждала, ждала… И выходила на крепостную стену каждый день…

С е в е р о в. И дождалась.

Н а т а ш а. Конечно. Ты смотришь так, как будто хочешь запомнить меня навсегда.

С е в е р о в. Не знаю.

Н а т а ш а. Ты напугался, а ты не бойся… Тебя одного теперь нет. Есть — двое. Двое. Ты со мной в Ленинграде, а я с тобой там, где ты… Неужели ты не понимаешь? Это же так просто…

Затемнение. С е в е р о в  один во дворе под елкой. Издалека доносятся веселые возгласы, смех. Во двор вбегает молодая пара, совсем юные  О н  и  О н а.

О н а (Северову). Ох, как хорошо, что вы здесь стоите!

С е в е р о в. А в чем дело?

О н. Да нет, все в порядке. Вы не беспокойтесь.

О н а. Просто увидали, что вы стоите. Вот мы и решили…

С е в е р о в. Что же вы решили?

О н а. Простите, вы не скажете мне свое имя? Не имя-отчество, а имя.

С е в е р о в. Пожалуйста. Меня зовут… Павлом.

О н. Не может быть! Это ведь такое редкое имя! Нет, вы не шутите?

С е в е р о в. Не шучу.

О н. Это просто удивительно. Спасибо вам. Спасибо.

С е в е р о в. А за что же спасибо?

О н. Да так. (Девушке.) Видела? Ничего не поделаешь — судьба.

О н а. А я, может быть, во все это и не верю.

О н. Ты же сама придумала.

О н а. Ну и что?

О н (весело). Нет, надо уж быть до конца принципиальной. Сама же решила.

С е в е р о в. А мне нельзя узнать, о чем речь?

О н (ей). Сказать?

О н а. Как хочешь.

О н. Я скажу. Дело в том, что вот Катя сказала: «В канун Нового года поедем в Сокольники, подойдем к первому встречному и спросим его имя…»

С е в е р о в. А дальше?

О н. А дальше… Какое имя этот встречный скажет, значит, такое имя будет у человека, за которого Катька в новом году замуж выйдет. Понимаете?

С е в е р о в. Вот как. Выходит, будет у Кати муж по имени Павел? А что — имя неплохое.

О н. Но вы самого главного не знаете. Ведь меня зовут Павел.

С е в е р о в (смеется). Значит, Катюша, замуж выходите?

О н а. Это мы еще посмотрим. Новый год длинный.

С е в е р о в. Ребята, вы что, специально для этого сюда, в Сокольники, приехали?

О н а. Специально.

О н. Из Кунцева.

С е в е р о в. Так ведь вы на встречу новогоднюю опоздать можете.

О н а. Нет, мы не опоздаем.

О н (вынимает из кармана бутылку шампанского). Вот видите. Мы решили справить Новый год в парке вдвоем.

С е в е р о в. Сначала загадать желание, а когда пробьет двенадцать, распить бутылку шампанского?

О н а. Верно. Откуда вы знаете?

С е в е р о в. В один мирный и очень счастливый день я вот так же встречал Новый год.

О н а. Удивительно. Это было давно?

С е в е р о в. Давно.

О н. А желание загадывали?

С е в е р о в. Загадывали.

О н. И все сбылось. Правда?

С е в е р о в. Правда.

О н а. Удивительно!

О н. Вот видишь, Катька. Я же говорю — судьба.

С е в е р о в. А вдруг бы меня звали Николаем или Андреем, например, что тогда?

О н. У вас обязательно должно было быть имя, как у меня. Иначе просто не могло быть.

С е в е р о в. А вы что скажете, Катя?

О н а. Ничего. Мне теперь придется в новом году выйти за него замуж.

С е в е р о в. А вам не хочется?

О н а. Я не могу на этот вопрос ответить при Павле. Он станет задирать нос.

О н. Просто давайте в канун следующего года снова встретимся на этом самом месте. И вы все узнаете? Хорошо?

С е в е р о в. Хорошо.

О н. А теперь мы побежали.

О н а. С Новым годом вас!

С е в е р о в. Будьте счастливы, ребята.

Он и Она убегают. Некоторое время Северов один. Во двор входит  К о п ы т и н.

К о п ы т и н. Друг, закурить есть? Ты не смотри, что я выпивши. Я еще в норме.

С е в е р о в. Я некурящий.

К о п ы т и н. Ну что ты будешь делать! На весь парк один человек, и тот некурящий. А у меня, понимаешь… папиросы кончились.

С е в е р о в. Сам курил — понимаю.

К о п ы т и н. Значит, бросил, на мою беду. Представлюсь: Копытин Иван Иванович. Так что не подумай. Да ты иди, если нужно. Я тебя не задерживаю. Я ведь человек смирный, порядочный.

С е в е р о в. А ты что же домой не торопишься?

К о п ы т и н. Не люблю я, друг, праздников. Никаких праздников не люблю. Ну, выпьешь на праздники, ну, телевизор там посмотришь… А что дальше? И начинают мне тогда в голову мысли лезть. Я ведь пятьдесят лет отстукал на белом свете, поистрепался порядком.

С е в е р о в. Семья есть?

К о п ы т и н. Двое ребят. Один уже в институте. Математик — голова! А поговорить вроде и не с кем. Целый курс Подольского военного училища, понимаешь, целый курс! И в одном бою, в один раз, на одной такой поляночке под Малым Ярославцем — всех… И остался я один. Понимаешь, всех ребят сразу. Рыжие, блондины, брюнеты, русские, казахи… все остались там лежать. Снег был глубокий, белый…

С е в е р о в. В сорок первом?

К о п ы т и н. А когда же еще? В нем, в октябре… Так, в обычное время, еще ничего. А вот по праздникам… прямо жутко становится. Ты пойми, друг. Целый курс, одинаковые, в новеньком обмундировании, только что остриженные…

С е в е р о в. Ничего не поделаешь, Иван Иванович, война.

К о п ы т и н. Я это понимаю. Можно сказать, собственным телом фашисту в Москву дорогу закрывал. А все-таки ребят жалко. И еще чувство несправедливости какое-то во мне. Они погибли, а я жив остался. И главное — после войны не пришлось мне ничего необыкновенного совершить, чтобы вот то, что я остался жив, оправдать.

С е в е р о в. Не был фашист в Москве. И в этом твое оправдание. В том, что люди могут бродить в новогоднюю ночь по этому парку, любоваться елкой, сидеть около старинной, выложенной кафелем печи и смотреть на огонь. Люди должны жить долго и счастливо.

В луче прожектора  С е в е р о в  и  Н а т а ш а.

Н а т а ш а. Вот ты помнишь, как говорят в сказках. «Они жили долго, счастливо и умерли в один день». Как я завидую таким людям! Жить долго, вместе. Каждое утро просыпаться и быть вместе. Идти куда-нибудь, возвращаться и знать, что сегодня мы снова будем вместе. Слышать твои шаги, ждать, когда откроется дверь, и поражаться: как это прекрасно — снова видеть твое лицо.

С е в е р о в. А у нас получается по-другому. «Они были счастливы и уехали в один день».

Н а т а ш а. Но ведь это не одно и то же, что умерли в один и тот же день. Пройдет время, и мы снова увидимся. И чем больше будет разлук, тем сильнее мне захочется увидеть тебя… пусть даже неожиданно, вдруг.

С е в е р о в. А сейчас тебе, значит, не очень хочется меня видеть? Для этого нужна разлука.

Н а т а ш а. Что ты говоришь?! Как ты можешь так говорить? Я просто хочу, чтобы, уезжая, ты был счастлив и знал, что я переживаю меньше, что я крепкая и стойкая… потому что люблю тебя…

С е в е р о в (после паузы). Наташенька, а если это будет очень долго? Долго-долго мы не увидим друг друга?

Н а т а ш а. Но ведь все равно это же когда-нибудь будет. Ведь не может быть иначе. Просто я хочу, чтобы это было скорее. Это так понятно.

С е в е р о в. Я пойду в комнату, в эту комнату, а ты не будешь знать, что я вернулся. И почему-то я представляю, что тебя в это время не будет дома. Ты просто уйдешь куда-нибудь по делам или в магазин. А я встану за дверью так, чтобы ты меня не сразу увидела. Ты придешь, снимешь пальто, положишь сумку и будешь заниматься каким-нибудь делом, а я буду смотреть на тебя. Смотреть, потому что буду знать: вот сейчас я увижу, как она проводила все дни без меня. А потом я подойду к тебе, и ты посмотришь на меня, как бы не узнавая…

Н а т а ш а. Пашенька… (Засмеялась тихо.) Так все и будет. И чтобы дождаться этого дня, можно пережить все на свете… и вынести все.

С е в е р о в. А потом я тебя возьму на руки, и почему-то здесь я представляю, что ты сразу уснешь у меня на руках. Тихая-тихая, как будто все эти ночи, пока меня не было, ты не спала и только сейчас можешь спокойно заснуть.

Н а т а ш а (неожиданно). А ты не можешь не ехать по своим делам?

С е в е р о в. Нет. Я должен. Я даже не могу себе представить, что бы я делал, если бы не поехал.

Н а т а ш а. Значит, ты сам захотел поехать.

С е в е р о в. Сам.

Н а т а ш а. Значит, это дело тебе дороже меня?

С е в е р о в. Это дело моей жизни, Наташа. И в нем все… и ты… В общем, все.

Н а т а ш а. Если так… Ты очень серьезно мне сейчас ответил… А сколько ты должен быть там, куда ты едешь?

С е в е р о в. В августе — сентябре я приеду.

Н а т а ш а. Ты не уверенно это говоришь.

С е в е р о в. Я так думаю.

Н а т а ш а. Да ты не волнуйся, я могу и еще подождать. Я очень терпеливая.

С е в е р о в. Как огонь полыхает. Такое впечатление, что он куда-то стремится, хочет убежать.

Н а т а ш а. А что ты загадал сегодня, в Новый год? Хотя, наверно, нельзя говорить, а то не сбудется…

С е в е р о в. Можно. Я загадал два желания… хотя два, может, нельзя…

Н а т а ш а. А я только одно — увидеть тебя снова. Видишь, как просто. И даже обыденно как-то…

С е в е р о в. Мое первое желание: чтобы ты была счастлива.

Н а т а ш а. Не надо. Ты так говоришь, как будто прощаешься со мной.

С е в е р о в. Все может быть на свете, Наташенька… Все, и не надо закрывать на это глаза. Даже сейчас…

Н а т а ш а. Прости меня. Но, ты знаешь, я сейчас такая счастливая… мне так хочется, чтобы все на свете было просто и ясно.

С е в е р о в. А второе мое желание… Чтобы войны не было…

Н а т а ш а. Это будет ужасно… Я даже не представляю себе… Хотя, конечно, мы победим. Мы победим! Потому что наша страна — это ведь такие же, как ты и я… Но лучше бы ее не было…

С е в е р о в. Я закрою дверцу печи…

Н а т а ш а. Не надо. Не уходи, Павел. Не уходи… ни на секунду.

Сцена освещается. Северов стремительно направляется к дому.

КАРТИНА ЧЕТВЕРТАЯ

Комната в старом деревянном доме. Большая старинная, выложенная разноцветным кафелем, печь. Две двери. Одна входная, вторая — в другую комнату. В комнате чисто и уютно. Полутемно. Зажжены только лампочки на небольшой елке в углу. В комнате никого нет. Стук в дверь. Из соседней комнаты быстро выходит женщина, в полутьме ее черты едва различимы. Она открывает дверь. На пороге со свертком в руках  С е в е р о в.

Входит  С е в е р о в. Осматривает комнату. Садится у печки. Входит  О л ь г а.

О л ь г а. В чем дело, гражданин? Что вы тут делаете? Как вы попали сюда? Вам кого?

С е в е р о в. Простите, ради бога… Я стучал… Дверь оказалась незапертой… и я вошел… не бойтесь, пожалуйста… простите.

О л ь г а. Ничего… ничего… С чего вы взяли, что я боюсь? Пожалуйста. Под Новый год с кем не бывает… Вы просто ошиблись. Я понимаю.

С е в е р о в. Нет, я не ошибся.

О л ь г а. Не ошиблись? Ничего не понимаю. К кому вы? Что вам нужно?

С е в е р о в. Я даже не знаю… не могу сказать точно…

О л ь г а. То есть как это?

С е в е р о в. Я понимаю, что веду себя несколько странно, но прошу вас… не выгоняйте меня.

О л ь г а. В чем дело, гражданин?

С е в е р о в. Понимаете, я в этой комнате был однажды… я давний, в общем, очень давний друг. Нет, нет… я что-то не то…

О л ь г а. Может быть, вам плохо? Дать воды?

С е в е р о в. Нет… нет… хотя спасибо. Я просто… не могу сразу уйти отсюда…

О л ь г а. Вы и вправду странный. Вы, собственно, к кому? Так говорите, что вы бывали здесь? Когда? У кого?

С е в е р о в. Здесь жил когда-то Кутейников?

О л ь г а. Ах, вот оно что… Да, жил… но он давно…

С е в е р о в. Я знаю — он умер…

О л ь г а. Значит, бывали у него. Вы были с ним дружны?

С е в е р о в. Нет… Понимаете, у Кутейникова была племянница. Перед войной она жила в Ленинграде.

О л ь г а. Правильно. Она жила в Ленинграде.

С е в е р о в. Скажите, она никогда не приезжала сюда? Или, может быть, писала?

О л ь г а. Я ничего не знаю.

С е в е р о в. Ее звали Наташа.

О л ь г а (пристально смотрит на Северова). Я ничего не знаю…

С е в е р о в. Ни малейшей подробности?

О л ь г а. Нет.

С е в е р о в. И все-таки… я не могу сейчас уйти. Вы не сказали мне правды. Вы же знаете ее.

О л ь г а. Почему вы так решили?

С е в е р о в. Мне кажется, что вы похожи на Наташу.

О л ь г а. На Наталью Кирилловну?

С е в е р о в. Я не знаю ее отчества.

О л ь г а. Как же так? Вы же сказали, что вы старый друг. Хотя какое это имеет значение.

С е в е р о в. Вы не волнуйтесь…

О л ь г а. Откуда вы взяли, что я волнуюсь?

С е в е р о в. Наталья Кирилловна… Кутейникова…

О л ь г а. Значит, вы пришли к ней?

С е в е р о в. Да.

О л ь г а. Ее нет… нет…

С е в е р о в. Что? А где она?

О л ь г а. Она умерла.

После паузы.

С е в е р о в. Давно?

О л ь г а. Пять лет назад. Да, одиннадцатого января будет пять лет.

С е в е р о в. Пять лет… Всего пять лет. Простите, но вы, может быть, скажете мне… отчего это случилось… Она ведь была совсем не старая. Почему она умерла?

О л ь г а. Острая сердечная недостаточность.

С е в е р о в. Она долго болела?

О л ь г а. Нет, ее нашли в парке, на скамейке. Видимо, у нее просто не хватило сил дойти… Врачи потом говорили, что достаточно было просто укола…

С е в е р о в. И Наташа осталась бы жить.

О л ь г а. Вот вы все и узнали…

С е в е р о в. Понятно. Понятно. Вы знаете, что… (Пауза. Потом решительно.) Не посчитайте меня за наглеца, но я прошу у вас разрешения остаться в этой комнате еще на несколько минут. Вы не бойтесь меня…

О л ь г а. Я вообще ничего не боюсь.

С е в е р о в. Вы разрешите мне?

О л ь г а. Ну что же… Раздевайтесь вот здесь. Свертки положите на тумбочку.

С е в е р о в (снимая полушубок). Спасибо, спасибо… Да, извините, разрешите представиться: Северов Андрей Михайлович.

О л ь г а. Меня зовут Ольга Ивановна. Северов Андрей Михайлович… Нет, я о вас никогда не слышала. Садитесь.

С е в е р о в. Спасибо.

О л ь г а (улыбнулась). Вы очень вежливый.

С е в е р о в. До Нового года осталось мало времени. Может быть, я вам мешаю? Вы кого-нибудь ждете?

О л ь г а. Нет, я никого не жду.

С е в е р о в. Если так, то…

О л ь г а. То что? Что, мы с вами прекрасно проведем Новый год вместе?

С е в е р о в. Я вас чем-нибудь обидел?

О л ь г а. Извините.

С е в е р о в. Я бы не хотел быть навязчивым, если у вас…

О л ь г а. Вы удивлены, почему я встречаю одна Новый год? Просто я так хочу. Этот праздник я всегда встречаю вдвоем с сыном. Сейчас он спит. Я его сегодня из-за города привезла. Он нагулялся и заснул как убитый… Если я его не разбужу и он проспит Новый год, завтра будет на меня в обиде.

С е в е р о в. Сколько вашему сыну?

О л ь г а. В этом году он пойдет в школу.

С е в е р о в. Значит, вы знали Наташу. Наталью Кирилловну…

О л ь г а. Знала.

С е в е р о в. Она была…

О л ь г а. Она была моей… дальней родственницей.

С е в е р о в. Ах, вот что… Значит, последние годы она жила в Москве… В этом доме?

О л ь г а. Так получилось.

С е в е р о в (после паузы). Вот и не застал я Наташу… Расскажите мне о ней… что знаете. Если можно, подробнее…

О л ь г а. Я удивляюсь, почему я так долго разговариваю с вами?

С е в е р о в. Расскажите мне о ней. Как она жила? Какие у нее были радости? В общем, все… Расскажите.

О л ь г а. Все-таки кто вы? Кто вы для нее были?

С е в е р о в. Я? Я был ее другом. Нет, даже больше, или, может быть, мне казалось так…

О л ь г а. Наверно, это вам казалось… она никогда не вспоминала человека по имени Андрей Михайлович…

С е в е р о в. Я это знаю.

О л ь г а. Знаете? А когда вы виделись в последний раз?

С е в е р о в. Давно.

О л ь г а. Когда?

С е в е р о в. Еще до войны.

О л ь г а. А потом вы ни разу не встретились? Вы говорите, что были ее другом… Даже больше… И ни разу? Я понимаю, когда была война… вы воевали… но потом… может быть, ей было трудно… Может быть, она нуждалась в друзьях.

С е в е р о в. Я все понимаю… Так получилось… А разве у нее было мало друзей?

О л ь г а. Друзья у нее были. Потому что у нее… У Натальи Кирилловны был очень добрый, очень приветливый характер. Она была доверчивой, как… маленькая… В ней жили двое: взрослая женщина и девушка, почти женщина… Да, она была очень доверчивой…

С е в е р о в. Это плохо?

О л ь г а. Не знаю. Наверно, и плохо и хорошо одновременно.

С е в е р о в. Для сильного человека — хорошо, для слабого — плохо.

О л ь г а. Да, она так говорила…

С е в е р о в. Я знаю.

О л ь г а. Может быть, поэтому ее жизнь не сложилась…

С е в е р о в. Она была несчастлива?

О л ь г а. Нет… «Несчастлива» — нет, это слово к ней совсем не подходило. Хотя… если смотреть объективно. Она прожила нелегкую, какую-то несложившуюся жизнь. Работала она бухгалтером на кожевенном комбинате… Работы всегда было много, и она уставала… А зарплата у нее была не ахти какая… мать-одиночка…

С е в е р о в. У нее были дети?!

О л ь г а. Да. Один ребенок… Девочка.

С е в е р о в. Где она теперь?

О л ь г а. Живет где-то в Москве. Она уже взрослая.

С е в е р о в. Сколько ей?

О л ь г а. Кажется, столько же, сколько и мне…

С е в е р о в. Что? Даже день в день?

О л ь г а (смутилась). Нет, конечно… Я старше… значительно старше. В общем, мы вместе выросли…

С е в е р о в. А ее адреса вы, конечно, не знаете?

О л ь г а. Не знаю… потом скажу…

С е в е р о в. А ее муж?

О л ь г а. Видите ли… Наталья Кирилловна никогда не была… замужем. А отец ее девочки… Я о нем ничего сказать не могу… он пропал… пропал без вести… Наверное, просто погиб в первые дни войны… Ну вот. А девочка у нее была очень трудная… училась плохо… Наталья Кирилловна, чтобы подработать, часто брала работу на дом. А еще и в магазин надо было, и обед сварить. На развлечения, конечно, времени не хватало. Очень редко кино. Праздники тоже бывали нечасто. А потом ее дочь очень рано вышла замуж. Муж военный. Уехала с ним в Среднюю Азию. Вернулась с мальчиком на руках. Пошла на вечерний, а матери опять забота…

С е в е р о в. Она родилась в Ленинграде, эта ее дочь?

О л ь г а. А вы откуда знаете?

С е в е р о в. Как же они пережили блокаду?

О л ь г а. В блокаду их в Ленинграде уже не было… Родильный дом, где была Наталья Кирилловна, бомбили… ее дяде сообщили даже, что и она погибла. В общем, с документами напутали.

С е в е р о в. Понимаю…

О л ь г а. В этом смысле Наталье Кирилловне повезло… Она жила в Сибири, конечно, жила трудно. Одна с малышом на руках. Девочка родилась болезненная, но она ее все-таки выходила. Потом вернулась в Москву, тогда был еще жив ее дядя. Кутейников. В общем, прямо скажем, невеселая жизнь.

С е в е р о в. Понятно.

О л ь г а. И все-таки при всем этом про нее нельзя было сказать, что она была несчастна. Наоборот! Скорее, она была счастливая. Несмотря ни на что! Вот… если вы, как говорите, ее старый знакомый… Вы случайно не знали такого человека… Его звали Павлом? Ну, может быть, когда-нибудь встречали у Натальи Кирилловны? Не знали?

С е в е р о в (не сразу). Нет.

О л ь г а. Жаль. Вот этого человека я хотела бы увидеть. Очень… Ну хотя бы фотографию…

С е в е р о в. Почему? Почему вы хотели бы его увидеть?

О л ь г а. Вы знаете, почему она была счастлива? Она любила его… Этого Павла. Всю жизнь. Так сейчас редко любят. Хотя, наверное, я и ошибаюсь. Она, по-видимому, считала, что одной встречи с ним ей было уже достаточно, чтобы быть счастливой всю жизнь. Ей казалось, что она просто не имеет права быть… несчастной. Она ждала его. Понимаете? Ждала его всю жизнь. Она была уверена, что он вернется. Даже тогда, когда прошло много лет, когда все похоронные пришли по своим адресам, когда пришли вести обо всех пропавших без вести… она считала его ЖИВЫМ. А когда я говорила ей, что так не может быть, чтоб не напомнил о себе, если б хотел… она отвечала…

С е в е р о в. Значит, она была бабушкой?

О л ь г а (улыбнувшись). И еще какой бабушкой!

С е в е р о в. А что, если этот человек действительно жив?

О л ь г а. Жив? То есть как это? Жив? Тогда… тогда… мне просто… жаль Наталью Кирилловну! Тогда… тогда я думаю, что этот Павел был просто подлец!

С е в е р о в. Почему?

О л ь г а. И вы еще спрашиваете: почему? Да ведь он… он… Он даже повлиял и на жизнь ее дочери!

С е в е р о в. На жизнь дочери?

О л ь г а. Еще бы! Ее жизнь тоже… как-то не сложилась. Со своим мужем она разошлась. И в конце концов осталась на бобах, ну хотя бы во мнениях соседок. Не такая уж она красавица, да и ребенок. И не первой молодости. А что ее муж? Обыкновенный, неплохой, в общем, человек, и отношения у них были… самые обыкновенные… Но, понимаете, она с детства знала, что любовь открывает человеку всю красоту мира, дает человеку силы выстоять в самой тяжкой борьбе, перенести любое горе. Любовь приносит человеку счастье. И она, дочь Натальи Кирилловны, признавала именно такую любовь. Такую или никакую. Хотя теперь она понимает, что человек, который был причиной того культа любви в их семье, скорее всего, подлец… Бросить женщину, которая так его любила… Бросить перед самой войной и никогда… никогда не вспоминать о ней.

С е в е р о в (после паузы). А если… Если вы все-таки ошибаетесь? И если… этот человек… этот Павел… помнил ее тоже? Всегда помнил. И любил…

О л ь г а. Но почему же тогда…

С е в е р о в. Понимаете, Ольга, вокруг нас существует мир, в котором за счастье, за нашу с вами жизнь пока еще приходится бороться. И очень трудный, но прекрасный долг, долг каждого человека. А для Павла этот долг был превыше всего. Солдатский долг. А он был солдатом.

О л ь г а. Даже после войны?

С е в е р о в. Так получилось… что для него в сорок пятом война не кончилась. Он не мог вернуться.

О л ь г а. Или не захотел?

С е в е р о в (почти сурово). Ему не позволил долг. Долг перед Наташей, перед своей любовью, перед Родиной.

О л ь г а. Вам нехорошо? Может быть, воды?

С е в е р о в. Нет, нет. Мне хорошо.

О л ь г а. Вы побледнели.

С е в е р о в. Вы даже сами не знаете, как мне хорошо.

О л ь г а. Мне почему-то кажется, что Наташа понимала, догадывалась что ли… Поэтому, наверное, он и был для нее самым лучшим.

С е в е р о в. Правда? Вот это и есть самое большое счастье.

О л ь г а. Чье? Его?

С е в е р о в. Человека, которого звали Павлом.

О л ь г а. Вы так говорите, как будто хорошо его знаете.

С е в е р о в. Да.

О л ь г а. Да. Значит, раньше вы мне сказали неправду?

С е в е р о в. Да.

О л ь г а. Почему?

С е в е р о в. Потому что…

О л ь г а (перебивает). Нет… Не надо. Не надо мне ничего говорить. Хорошо?..

С е в е р о в. Хорошо.

О л ь г а. Вы знаете, у меня есть бутылка шампанского. А до Нового года осталось лишь несколько минут. Я сейчас… (Вынимает из шкафа бутылку шампанского и бокалы.) Откройте, пожалуйста, Андрей Михайлович.

С е в е р о в. Но еще не Новый год.

О л ь г а. А мы выпьем сейчас не за Новый год. Открывайте.

Северов открывает бутылку.

С е в е р о в. За что же мы выпьем?

О л ь г а (поднимает бокал). За нее. И за вас. Как на свадьбе.

С е в е р о в. Наташа!

О л ь г а (тихо). Нет… Я — Ольга…

С е в е р о в. О л ь г а… Вы были когда-нибудь в Путивле? Зимой?

О л ь г а. Была, с мамой. Еще девочкой…

С е в е р о в. Князь Игорь и Ярославна…

Неожиданно за стеной раздается барабанный бой.

Что это?

О л ь г а. Это проснулся мой сын…

С е в е р о в. А откуда у него барабан?

О л ь г а. Это не его. Это мамин. Такой маленький пионерский барабан. Она очень берегла его.

С е в е р о в. Значит, я не ошибся.

О л ь г а. В чем?

С е в е р о в. Вы… вы ее дочь. Дочь Наташи.

О л ь г а. Да… (Не сразу.) Я ведь сразу все поняла. Почему-то сразу…

Барабанный бой все громче.

(Кричит.) Я иду, иду, Павел…

С е в е р о в. Вашего сына зовут Павлом?

Пауза.

О л ь г а. Да. Мама очень хотела… Почему вы молчите? Я сейчас познакомлю его с вами. Только вы не уйдете?

С е в е р о в. Нет.

О л ь г а. И мы встретим этот Новый год… все вместе… Хорошо?

Северов улыбается и кивает головой. Ольга уходит в соседнюю комнату. Северов стоит неподвижно, потом медленно проходит по комнате. Снимает с книжной полки маленькую фотографию в рамке.

С е в е р о в. Наташа… Я смотрю на тебя, на эту небольшую фотокарточку. Твои глаза строги. Белая кофточка, слегка напряженное лицо, и — может быть, мне это только кажется — ты как будто хочешь разглядеть что-то там, вдали. Ты не дождалась меня, а я вот сижу снова в нашей комнате, и за моей спиной шумит огонь в печи. И так же, как тогда, вокруг дома царствует смена времени, так же люди желают друг другу счастья. Но прошли годы, и жизнь-то, в общем, тоже прошла. Прошла боль: боль сердца, боль ударов, осталась только разлука с тобой… Может быть, я держался всю жизнь только ради вот этой минуты. Минуты, когда я сяду около огня в этой комнате и войдешь ты… И я бы не прятался… И ты бы посмотрела на меня, и я бы увидел, что ты уже немолодая женщина и твои руки потрескались от стирки, от нелегкой жизни. Я бы встал перед тобой на колени. Все, все, что может сделать человек, я сделал для Родины… для тебя. А ты ждала, ждала меня… несмотря ни на что. И верила. Я знал, я чувствовал… Может быть, я бы не выжил, но ты незримо спасла меня тогда. Да, да, ты помнишь, ты, может быть, проснулась в четыре часа ночи. Это было двенадцатого августа тысяча девятьсот сорок четвертого года, когда я, отчаявшись, начал биться головой о стену мюнхенской тюрьмы, чтобы убить себя. Но в последнем, уже отхлынувшем от меня желании жить я начал повторять твое имя — Наташа… И мне вдруг стало видно оттуда, издалека, как ты вскочила с постели и бросилась к окну, дрожащей рукой распахнула ставни, а над миром была только августовская ночь, только наша общая разлука, наше единое одиночество… А сейчас за окном январь, и наша с тобой земля лежит, огромная, под снегом… Да, мы больше никогда не увидимся. И я уже знаю наверняка, что впереди у меня больше нет встречи с тобой…

Раздается дробь маленького барабана.

И все-таки я счастлив. Ты слышишь? Это бьет в тот пионерский маленький барабан твой внук. Наш внук. Он приветствует Новый год. И если мне снова будет трудно, если, прижатый к стене, я буду вновь отбиваться от врагов, я все равно увижу тебя, смеющуюся… И снова ударят куранты. И никогда не умолкнет барабан, похожий на сердце, которое все время стучит. И то же слово будет биться у меня в голове: Наташа! Наташа! Ната-ша!

Все громче бой барабана.

З а н а в е с

Content

Пьесы

ПРЕКРАСНАЯ ДАМА Комедия в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ДЕНЬ-ДЕНЬСКОЙ Пьеса в двух действиях

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

ОПАСНАЯ ТИШИНА Драматическая повесть в двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГАМЛЕТ ИЗ КВАРТИРЫ № 13 Поиски, встречи и раздумья девятнадцатилетнего человека в двух частях

ВСТУПЛЕНИЕ

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗИМНЯЯ БАЛЛАДА В двух частях

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ